Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
ИСТПАРТ
ОТДЕЛ КРЫМСКОГО ОБЛАСТНОГО КОМИТЕТА ВКП(б) ПО ИЗУЧЕНИЮ ИСТОРИИ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ И ВКП(б)
РЕВОЛЮЦИЯ В КРЫМУ
СБОРНИК МАТЕРИАЛОВ К ДЕСЯТОЙ ГОДОВЩИНЕ СОВЕТИЗАЦИИ КРЫМА
№ 9
КРЫМСКОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
1930


Напечатано в 1-й Гостиполитографии „Крымполиграфтреста*' в Симферополе в количестве 2000 экз. Заказ № 554 Лит Крымнаркомпроса № 2223.


ПРЕДИСЛОВИЕ
В связи с исполняющимся в текущем году десятилетием советизации Крыма Истпарт ОК ВКП(б) считает необходимым дать широким массам читателей материал, рисующий борьбу большевистского подполья за Советский Крым. Помещаемый в сборнике ряд статей написан или рассказан живыми участниками Крымского подполья, работающими сейчас в различных учреждениях СССР. К сожалению, задача Истпарта по изданию данного сборника и план его несколько сужены. Предполагалось дать возможно широкое освещение экономических и политических условий, сопровождавших работу подполья, в периоды 1918—1919 и 1919—20 гг. Справиться с этой задачей Истпарт не смог. Целый ряд статей, предполагавшихся к печати, не помещены, ввиду их позднего получения от авторов, а также ввиду необходимости проверки сообщаемых отдельных фактов.
Помещаемый в сборнике материал страдает недочетами. Так, например, почти во всех помещенных в сборнике статьях не видно фона, на котором развертывались исторические события. Делая упор на политическую оценку, авторы в большинстве дали слишком слабые экономические предпосылки революционной борьбы рабочего класса и трудового крестьянства Крыма. Специфические особенности многонационального Крыма, а в связи с этим и влияние подполья на национальнобытовое положение отражены недостаточно. Авторы не подходят к материалу критически, не дают беспристрастного анализа, не договаривают об отдельных ошибках, совершенных руководством подполья, в частности в вопросе отношения к партии милли-фирка. Соглашения с этой партией расцениваются авторами не как историческая ошибка, а как историческая необходимость.
3


За редким исключением материал односторонен. В сообщаемых событиях подчас ярко вырисовывается сам автор в ущерб действительного освещения условий всей подпольной работы.
Весь материал предполагалось разбить на два периода (18—19, 19—20 гг.), но для этого потребовалась бы коренная переработка всех статей, где этого подразделения нет, время же не позволяло задерживать издание сборника. Учитывая все эти недочеты, Истпарт ОК ВКП(б) все же считает, что выпуск данного сборника, в значительной части наполненного „сырым“ материалом, полезен, т. к. даст ряд ценных указаний для дальнейших историческо-исследовательских работ, а читателю рабочему и трудовому крестьянству покажет отдельные яркие штрихи героической борьбы коммунистической партии за Советский Крым.
Истпарт КрымОК ВКП(б).


Ю. П. Гавеи
Борьба большевистского подполья за Советский Крым
1
1918—1919 годы
В апреле 1918 г. немецко-гайдамакские войска, быстрым маршем прошедшие Советскую Украину, подошли к Крыму и через Перекопский перешеек вторглись на территорию полуострова. Слабые красно-гвардейские части не в состоянии были задержать этот быстрый натиск немецких войск.
В результате такого решительного наступления германских войск крымские революционные работники, эвакуируясь крайне спешно, а местами панически, не успели почти ничего сделать для подготовки подполья. Особенно это надо сказать в отношении работников крымского административного центра Симферополя и городов  —  Джанкоя, Евпатории, Карасубазара и др. Исключение составили Севастополь, Феодосия и Ялта, где провели эвакуацию более организованно.
19-го апреля 1918 г. был занят Перекоп, 20 вечером Крымский Совнарком оставил Симферополь, а 21 немцы уже заняли город. Совнарком эвакуировался панически, не оставив никаких директив и указаний местным исполкомам и военно-морскому комиссариату, которому были подчинены все красные войска на территории Крыма и к которому перешло общее руководство эвакуацией войск и совучреждений. Партийные работники, не успевшие эвакуироваться, также не получили от руководящего коллектива никаких указаний относительно организации подпольной работы.
Севастополь немцами был занят только 1 мая.
5


Десятидневный период от занятия Симферополя до занятия Севастополя был заполнен боями. Красный фронт, опираясь главным образом на Севастополь, Феодосию и Ялту, растянулся по всей пригорной полосе Крыма. Для того чтобы поднять боевой дух красных частей, на которых лежала задача задержать германцев хотя бы на несколько дней, были брошены на фронт все лучшие партийные работники. Несмотря на то, что почти все большевики были заняты на фронте, Севастопольскому партийному комитету, руководившему обороной и эвакуацией Крыма, все же удалось сорганизовать небольшую группу товарищей, которая осталась в Севастополе для подпольной работы.
Эта группа состояла из т.т. Кутнера, Саши Вапельника, Назукина, Ржаникова и Кривохижа. Были оставлены денежные средства, зарыт шрифт для подпольной типографии и прочие принадлежности подпольной техники. Зарыто было также небольшое количество оружия и взрывчатых веществ.
Накануне эвакуации красных приехал с Севера и остался в Севастопольском подпольи тов. Голубев, образовавший самостоятельную группу подпольщиков, которая впоследствии связалась с Севастопольской организацией большевиков. Группа Голубева имела также тесную связь с небольшой группой, оставшейся в подпольи, левых эсеров, которые скоро вошли в нашу партию (т.т. Семенов, Козлов и др.).
Необходимо подчеркнуть, что в это время (январь  —  апрель 1918 года) Крым не особенно страдал от тяжелого продовольственного кризиса, охватившего в этот период другие районы России. Но все же и тогда в Крыму имели место (раза два) довольно серьезные перебои в снабжении продовольствием. Происходили они не столько из-за нехватки продовольствия, сколько из-за аппаратных неполадок и, главным образом, из-за того, что хлеб из Крыма перебрасывался в голодающие промышленные районы России. Согласно заданию центра нужно было возможно большее количество хлеба перебросить в Москву, Ленинград и другие промышленные центры. Если не ошибаюсь, тогда было вывезено из Крыма около 5 1/2 млн пудов хлеба. На этой почве в феврале и марте месяцах в Севастополе и особенно в Симферополе было несколько случаев
6


массового протеста и возмущения со стороны населения (Симфероп. продкомиссар тов. Глазов был убит толпой). В подобных случаях предательскую роль играла контрреволюционная агитация, гнусная антисоветская демагогия правых социалистов среди несознательных слоев населения.
Более серьезные перебои происходили в снабжении рабочих заработной платой. Центр присылал очень мало денег. На заработную плату рабочим и служащим соваппарата, на организацию Красной армии и вообще на все нужды края необходимо было сколачивать средства, главным образом, из местных источников. Контрибуции, налагаемые на буржуазию, давали довольно солидные суммы денег, но они почти целиком расходовались на военные надобности.
Почти все промышленные предприятия края остановились. Остановился и Севастопольский морской завод, рабочим которого продолжалась выплата заработной платы. Но так как средств нехватало и зарплата выдавалась с перебоями, то на этой почве создавались конфликты, недовольства.
Меньшевики и эсеры широко использовывали продовольственные и финансовые затруднения в целях натравливания масс против большевиков и соввласти.
Резко изменилось к худшему хозяйственное положение в Крыму с приходом немцев. Они выкачивали буквально все, что только могли, и пересылали в Германию, которая в то время голодала. Продовольственное положение края вследствие этого резко обострилось. Усилилось недовольство рабочих, участились столкновения, появились забастовки.
Большевики в Крыму впервые взяли власть только в январе 1918 г., и советская власть продержалась здесь только в течение 4 месяцев, причем главной ее опорой явились не столько крымский пролетариат, который постоянно колебался, сколько моряки Черноморского флота, вынесшие на своих плечах всю тяжесть вооруженной борьбы с контрреволюцией. В течение кратковременного существования соввласти в Крыму она не успела полностью завоевать симпатии рабочей массы.
До весны 1917 года в Крыму большевистских организаций не было. Революционное воспитание пролетариата здесь протекало под влиянием меньшевиков и социалистов-революци-
7


онеров. Это влияние особенно усилилось в 1917 году после февральской революции.
Рост и влияние мелкобуржуазных партий, эсеров и меньшевиков, а также их значительный удельный вес в общественно-политической жизни Крыма объясняется сравнительно слабо развитой промышленностью и социальным составом крымского населения, воспитавшегося на подачках аристократического курорта.
Когда германские войска и гайдамаки начали пробиваться через Перекоп, революционно нестойкая часть крымского пролетариата зашаталась, подпала под влияние агитации меньшевиков и эсеров, обещавших „мир, порядок и все блага демократии“, которые придут в Крым вместе с победными украинско-германскими знаменами.
Провокационные шкурнические выступления меньшевистски настроенных рабочих (Севастопольский Морзавод, феодосийские грузчики и др.) сильно дезорганизовали наш тыл, чем содействовали быстрому поражению Красных частей и гибели массы работников.
Данную оценку ни в коем случае нельзя применить ко всему рабочему классу Крыма. Имелась передовая, довольно значительная часть пролетариата, как, напр., рабочие Симферопольского завода „Анатра“ и рабочие Симферопольского жел.-дор. депо, которые высоко держали знамя большевизма и стойко бились с германско-гайдамакскими войсками и внутренними контрреволюционерами.
Каково отношение к соввласти было со стороны крестьянства? Крымское крестьянство не однородно, поэтому и его отношение к соввласти было весьма различно. Крымские крестьяне степных районов сильно отличаются от горных и южнобережных. Крымская степь заселена русскими, украинцами, немецкими колонистами с небольшим процентом татар.
Степное крестьянство характеризовалось резким расслоением: на одном полюсе крупные немецкие колонисты и русско-украинские и татарские кулаки, мурзаки, на другом татарская и украинская беднота и батрачество.
Значительную часть батрачества и бедноты нам удалось сагитировать и перетянуть на сторону советской власти. Бед-
8


нота поняла, что пролетарская власть является ее защитницей от помещичье-кулацкой эксплоатации. Широкая популяризация декрета о земле, организация рабоче-крестьянских советов, начало конфискации помещичьих земель  —  все эти мероприятия явились могучим орудием для превращения сельскохозяйственных рабочих и крестьянской бедноты в опору советской власти. Несмотря на кратковременное существование первой соввласти в Крыму, несмотря на слабость большевистских организаций, крестьянская беднота крымской степи уже тогда довольно решительно встала на сторону советов.
Совершенно другое положение было в горах, населенных преимущественно татарами. Надо прямо сказать, что в период советской власти в Крыму в 1917 году мы не сумели правильно поставить и разрешить национальный вопрос.
Наши организации до захвата власти в городах были очень слабы; революционная деятельность и их влияние ограничивалось почти исключительно узкой сферой городского пролетариата и, главным образом, флота. Горную, т. е. татарскую деревню мы тогда почти совсем не знали. Работников, более или менее видных большевиков, выросших в крымских условиях, у нас не было, за исключением Островской, выросшей в Крыму. Руководителями революционного движения были товарищи, приехавшие из других районов России, как, напр., латыши: Миллер, Гавен, Зедин, Озолин; поляки Булевский, Тарвацкий и др. Руководители крымской большевистской организации серьезно обратили внимание на национальный вопрос только тогда, когда татарский Курултай уже двинул против советов вооруженные эскадроны.
В то время как большевики завоевали довольно значительную часть пролетариата, основную массу моряков флота и бедняцкие слои степного крестьянства, татарская национальная партия милли-фирка захватила под свое влияние татарское население: городскую мелкую и среднюю буржуазию и большинство татарского крестьянства.
В декабре 1917 года татарская национальная буржуазия созвала свое национальное собрание  —  Курултай. В момент захвата власти крымским пролетариатом Курултай образовал свое правительство, которое, сорганизовав национальное войско,
9


противопоставило себя советам. Поэтому вопрос о власти большевикам пришлось решать с оружием в руках, причем направлялось это оружие не только против офицерских отрядов,1 влившихся в войска так называемого Крымского правительства (курултайцев), но и против татарского эскадронного полка.
Наши военные части организовались тогда очень быстро и почти стихийно. В главной своей массе они состояли из моряков Черноморского флота. В результате происшедших боев Крымское татарское правительство было ликвидировано. Советская власть, разбив контрреволюционеров, пыталась рядом мероприятий привлечь на свою сторону русское и татарское крестьянство. Созывались съезды, конференции, на которых крестьянам объяснялись программа коммунистической партии и постановления соввласти. Но, несмотря на усилия вырвать татарское крестьянство и даже бедноту из-под идеологического влияния партии татарских националистов милли- фирка, не удалось. Когда, потерпев поражение от германцев, наши части, отступая, проходили через татарские деревни, они столкнулись с явно враждебными настроениями татарских масс.
В горах появились небольшие банды эскадронцев, которые под руководством офицеров нападали на наши части и истребляли наших работников.
Крымский Совнарком, или вернее часть его, в лице т.т. Слуцкого, Тарвацкого, Новосельского, Коляденко и много других работников погибли от рук татарских эскадронцев, действующих по указанию буржуазных националистов лидеров милли-фирка.
Немцы, заняв Крым и столкнувшись с татарскими националистами (милли-фирка), боровшимися за политическое „само-
1 В 1917 году в Крым стекалось громадное количество офицеров, которые или уклонялись от фронта под видом болезни, или же бежали с фронта в период его разложения.
В декабре  —  январе это офицерство, руководимое полковником Макухиным, образовало несколько отрядов, влившихся в войска Крымского татарского правительства, захватив их штаб (полк. Макухин был начальником „Штаба Крымских войск“).
10


определение“ Крыма, тоже стали „играть в самоопределение“. Не останавливаясь на всех „дипломатических“ комбинациях и борьбе, которая велась буржуазными и мелкобуржуазными партиями, подавшимися на приманку германских империалистических политиков,  —  необходимо отметить, что главную роль в этой игре в „самоопределение“, продолжавшейся в течение мая и июня месяцев, играли группа миллифирка, представлявшая „татарскую нацию и исторические традиции Крыма“, и кадеты, претендовавшие на право представительства „всей крымской демократии“. Конечно, это самоопределение как та, так и другая сторона понимали—как образование Крымской „демократической“ республики под протекторатом „освободительницы маленьких народов“—Германии, а правое крыло милли-фирка договорилось даже до восстановления ханства.
Вскоре после занятия германцами Симферополя, 8 мая 1918 г. милли-фирка созывает Курултай. На этом заседании Курултая особенно отличаются пресмыкательством перед бронированным кулаком правые миллифирковцы в лице обоих председателей Курултая Хильми и Айвазова. Хильми выступает с высокопарной речью, в которой хвалит германский империализм и особенно германского императора, как величайшего гения, который будто бы никогда не выступал против „принципа национального самоопределения и принципа справедливости“. Другой председатель, А. С. Айвазов, информируя о переговорах „Парламентского бюро“ с командованием германских войск о конструкции краевой власти, так подытожил результаты этих переговоров: „Об этих сношениях между германским командованием и Бюро 1 вкратце можем сообщить, что великий германский народ не имеет никакого намерения препятствовать возрождению татарского народа“. Далее Айвазов выдвигает принцип, который должен быть положен в основу при образовании власти: „историческое и этнографическое бытие крымско-татарского народа... дают ему право брать на себя инициативу организации власти в Крыму“.
1  Так наз. „Парламентское бюро“, образовавшееся из правых членов Курултая для переговоров с германским командованием.
11


Исходя из этого принципа, Курултай выдвигает перед собою следующие задачи, подлежащие разрешению татарского парламента: „1) созыв Крымского учредительного собрания на основах всеобщего, прямого, тайного и равного голосования; 2) создание временной краевой власти с участием представителей от других народностей и общественных организаций; 3)до созыва Крымского учредительного собрания временная краевая власть ответственна перед татарским парламентом (Курултаем)“. С этими постановлениями ни в коем случае не хотел согласиться кадетско-эсеро-меньшевистский блок. В ответ на постановление Курултая Симферопольская городская дума, состоявшая в большинстве из эсеров и меньшевиков, 11 мая принимает резолюцию о создании власти в Крыму, в которой подчеркивается, что „до созыва Крымского учредительного собрания только земские, городские самоуправления... могут выражать волю населения Крыма, и никакие национальные организации... не должны считать себя вправе говорить от имени всего населения. Ввиду сего является необходимым созыв съезда представителей земского и городского самоуправления Крыма для образования временного правительства“.
Татарские националисты не уступают. 18 мая Курултай принимает законопроект об организации власти, первый параграф которого гласит: „Крымско-татарский парламент объявляет себя временно крымским государственным парламентом и берет на себя инициативу организации краевой власти и краевого правительства“.
Вслед за принятием этого законопроекта Курултай единогласно избирает вернувшегося из Константинополя бывш. премьера и директора по военным делам Крымско-татарского правительства Джафер Сейдамета премьер-министром и поручает ему образовать кабинет. В ярлыке, врученном Курултаем Джаферу Сейдамету, Курултай выражает уверенность, что Джафер „благодаря своему политическому опыту сумеет вывести страну из политического, экономического и административного кризиса“.
12


Но умудренный „политическим опытом“ Джафер оказался бессилен распутать узел.
Представители „демократии“ категорически отказались признать правительство, ответственное перед Курултаем.
Джафер Сейдамет провозился две недели, но кабинета не составил.
Наконец, генералу Кошу (командующему немецкими войсками) это демократическое кривляние крымских политических фокусников надоело и он напомнил, кто в данный момент является настоящим „источником власти“ в Крыму. И нужно было этому германскому солдафону только повысить тон, как все татарские национал-демократы, кадетствующие демократы и социал-соглашатели осели.
5 июня генерал Кош назначил премьер-министром находящегося на службе германского империализма генерала Сулькевича, предложив ему в кратчайший срок сформировать Крымское правительство. Сулькевич не заставил себя ждать и образовал кабинет из „действительных представителей общественности“. В правительство вошли: князь Горчаков, граф Татищев, б. царский посланник Чарыков, помещик Налбан- дов и др. представители старой дворянской аристократии.
Это „правительство“ первым делом распускает земские собрания и городскую думу. В своей декларации от 25 июня оно заявляет, что „правительство признает пока возможным сохранить в силе все законоположения Государства Российского“.
Изданием указа о возврате „членам царской фамилии“ их бывших имений новое правительство раскрыло до конца свою дворянскую сущность. Таким образом, под крылом германского империализма образуется махровое дворянское правительство.
Какую позицию заняли кадеты, эсеры и другие члены „демократического блока“ в отношении этого реакционного правительства? Обиженные, они начали играть в „оппозицию“.
Необходимо отметить „поведение“ татарских националистов из милли-фирка.
Над ними германские империалисты в сущности поиздевались так же, как над украинской радой, образовав правительство
13


сатрапа Скоропадского. Несмотря на такой удар, миллифирковцы продолжали пресмыкаться перед германским солдафоном, генералом Кошем, и им назначенным правительством Сулькевича. Чтобы несколько утешить татарских националистов, государственным флагом был оставлен голубой (флаг курултайцев), а Джаферу Сейдамету было предложено вступить в кабинет министров в качестве министра иностранных дел. Этот обанкротившийся политикан, претендовавший на право представительства интересов татарского народа, не постыдился на роль кукольного „министра иностранных дел“ в правительстве крымских дворян,  —  этих вековых поработителей татарских трудящихся.1
Миллифирковцы продолжали политику обмана татарских трудящихся. Потерпев поражение, Курултай 5 июня, т. е. в день назначения генералом Кошем  —  Сулькевича премьером, распустил себя на летние каникулы и, таким образом, совершил акт самоустранения от дел. Игру в самоопределение продолжал национальный совет парламента, который за подписью председателя Курултая Хильми послал ярлык Вильгельму, в котором, изложив „исторические традиции“ и „исторические идеи“ крымского татарского народа, просил о восстановлении в Крыму татарского ханства. Это был в высшей степени реакционный и грязный акт, который совершили правые курултайцы в лице национального совета.
Необходимо отметить, что милли-фирка в своих официальных выступлениях везде и всюду подчеркивала, что она является организацией самой демократической из всех организаций, которые когда-либо были созданы мусульманским Востоком. Милли-фирка гордилась тем. что Курултай, в котором она имела подавляющее большинство, является первым
1  Авантюристическая физиономия Джафера Сейдамета, не раз утверждавшего. что он „последовательный демократ“ и „даже социалист“, ярко выражена в его выступлении 16-го мая в Курултае, где он разразился дифирамбами по адресу Вильгельма: „Есть одна великая личность, олицетворяющая собой Германию, великий гений германского народа... этот гений, охвативший всю высокую германскую культуру, возвысивший его в необычайную высь, есть не кто иной, как глава великой Германии, император Вильгельм, борец величайшей силы и мощи. Этот гений в то же время никогда не был врагом права и справедливости“.
14


тюркским парламентом, в который избрана депутатом женщина.1 Лидеры милли-фирка подчеркивали, что они недовольны политикой генерала Коша и его ставленника Сулькевича, однако, в то же время не сочли нужным возражать против посылки своего представителя Джафера Сейдамета в правительство Сулькевича.
Что касается крымского татарского крестьянства, то надо сказать, что оно в то время еще находилось под влиянием партии милли-фирка. Несмотря на то, что беднейшее крымское крестьянство особенно сильно страдало от практиковавшейся германской властью выкачки хлеба и продуктов из Крыма и от помещичье-буржуазной политики существующего правительства, бедняцко-середняцкие слои не осознали предательской политики партии милли-фирка, руководившей ими.
Совершенно другие настроения господствовали в среде крымского пролетариата. Захват Крыма немцами и совершенно открыто проводившаяся ими политика империализма открыли глаза широким рабочим массам. Самые малосознательные рабочие теперь не только раскусили, что из себя представляет германский империализм, но поняли, что и меньшевики и эсеры их обманули. Когда немцы вторглись в Крым, вся агитация меньшевиков и эсеров была направлена к тому, чтобы доказать, что германское правительство, заключившее союз с Украинской Радой, посылает свои войска для освобождения Крыма от большевистского ига и создания в Крыму такого же демократического строя, какой уже образовался на Украине. Когда немцы подошли к самому Севастополю и немецкие лазутчики уже проникали в город, меньшевики и эсеры в целях дезорганизации тыла красных войск всюду и везде перед рабочими массами воспевали блага демократии и порядка, которые придут вместе с украинско-германскими знаменами.
Когда же крымские пролетарии увидели, что их обманули, что немецкие войска являются явными носителями капиталистической эксплоатации и империалистического рабства, они начали быстро высвобождаться из-под меньшевистского и эсеровского влияния.
1 Боданинская.
15


С самого начала захвата Крыма у германских оккупационных властей начинаются конфликты и столкновения с рабочими.
Перед самой эвакуацией советская власть получила из центра около 10 млн руб. денег для уплаты зарплаты рабочим Севморзавода. Несмотря на то, что было очень мало средств, Советское правительство, эвакуируясь из Крыма, считало нужным оставить эти деньги. Немцы по приходе сразу наложили на них свою лапу, и хотя рабочие выдвигали требование об отпуске этих денег для выплаты им зарплаты, немцы категорически заявили, что они не имеют на это права, что этот вопрос будто бы нужно выяснить в переговорах с Советским правительством. Переговоры были очень длительные, а отношения с рабочими обострялись. Наладить вопрос с зарплатой на месте не удалось. Тогда рабочие, узнав, что в Киеве находится представитель Советского правительства в лице Раковского, который ведет переговоры с ген. Скоропадским о том, чтобы урегулировать отношения между Украиной и РСФСР, направили в Киев свою делегацию. Раковский направил эту делегацию в Москву, где им было заявлено, что, конечно, Советское правительство признает право рабочих на означенную сумму.
За весь период оккупации Крыма германцами происходили конфликты между правительством Сулькевича и рабочими Севастопольского порта. Так, напр., рабочие Морзавода категорически отказались ремонтировать германские военные суда.
В такой, довольно благоприятной с точки зрения осуществления революционных задач обстановке началась работа большевистских подпольных организаций.
Первая подпольная организация образовалась в Севастополе. Здесь были оставлены для подполья т.т. Назукин, Кутнер, Вапельник, Кривохижа, Ржаников и др., а несколько позже приехал из Ялты т. Поляков. Эти товарищи организовали комитет, установили связь с Морзаводом и профсоюзами и начали энергичную работу. Немного позже начала налаживаться подпольная работа и в Симферополе. Здесь работали т.т. Шустер, Роза Гринберг, Макс Каплан, Шульман; позднее Киров, Матус, Виноградов и др. В Евпатории под руководством ста-
16


рого большевика Абрамовича образовалась живая, хорошо дисциплинированная организация, в которой работали Гриша Гидалевич, комсомолец Вихман, Гинзбург, Олонецкий и др. Уже в период власти Сулькевича, т. е. летом и осенью 1918 г., в Крыму почти во всех городах были созданы небольшие организации, которые вели большевистскую агитацию, главным образом, среди профсоюзов. Сначала эта работа велась кустарно, без общей увязки и плана и только с ноября месяца, когда образовался Областной комитет в Симферополе, в состав которого вошли т.т. Шульман, Шустер, Киров и др., она приняла широкий, всекрымский, более или менее увязанный между отдельными городами характер.
Если раньше профсоюзы в большинстве своем были в руках меньшевиков, то с этого периода большевистское влияние стало внедряться в профсоюзы все глубже и глубже. Ограниченные силы не давали возможности развернуть работу в деревне, хотя и здесь, особенно в степной части, обстоятельства создались благоприятные. Большевистская агитация велась также и среди германских войск.
Ноябрьский переворот 1918 г. в Германии произвел большой революционный сдвиг в трудящихся массах Крыма. Правительство Сулькевича сразу же полетело в пропасть, потому что оно, кроме германских штыков и небольшой группы крымских помещиков и старых чиновников, никакой другой опоры не имело.
Переворот в Германии сделал большой сдвиг и в так называемом демократическом обществе. Все эти либеральные земцы, члены демократической городской думы, все эти „общественные деятели“ заговорили в повышенном тоне. Они потребовали удаления правительства Сулькевича, которое вскоре и капитулировало без попыток к сопротивлению.
Оккупация Крыма германскими войсками дала чиновничье- дворянское правительство генерала Сулькевича, теперь же на смену этому правительству явилось кадетско-эсеро-меньшевистское правительство „демократического“ блока. К этому моменту к крымским берегам подъехал Антантовский флот. Руководитель десантных войск полковник Труссон явился акушером при родах этого правительства.
2 17


Как дворянско-чиновничье правительство Сулькевича явилось продуктом германского империализма, так „демократическое“ правительство явилось продуктом стряпни дипломатической кухни англо-французского империализма.
Во главе этого кадетско-социал-соглашательского правительства был выдвинут богатейший крымский капиталист Соломон Крым. В правительство входили от кадетов такие тузы, как Набоков и Винавер, первый в качестве министра внутренних дел и второй  —  внешних сношений. Эсеры выдвинули свою знаменитость, Никонова, в качестве министра народного просвещения, плехановцы—Бобровского министром труда.
Меньшевистская организация своего представителя в правительство не послала, а согласилась его поддерживать „постольку, поскольку оно будет осуществлять Демократическую программу“.
Это правительство установило самые тесные отношения с командованием Антантовского флота, который стоял в Севастопольской бухте. Винавер был постоянным гостем у полковника Труссона. Правительство Соломона Крыма начало работу с демократическими лозунгами, но кончило позорной капитуляцией перед пьяными ордами Деникина.
В этот период, окрыленные победой „демократической Антанты над империалистической Германией“, демократы всех мастей праздновали свой медовый месяц; они прямо истекали от демократического словоблудия. Хищники англо-французского империализма туманными гибкими фразами намекали на то, что в случае разгрома большевизма со стороны Антанты можно рассчитывать на поддержку в осуществлении „чаяний русской демократии“. Это еще больше окрылило демократических болтунов. Потерпев поражение в Сибири, где пинком адмиральского сапога они были выброшены в мусорный ящик истории, они все свои надежды и планы связывали с „благодатным Крымом“, который попал под непосредственную опеку „демократической Антанты“. Здесь под охраной Антантовского флота они чувствовали себя на время в безопасности от неожиданных „сюрпризов“ монархической офицерщины, с которой они шли вместе в борьбе с „большевистским вандализмом“.
18


В ноябре 1918 г. в Симферополе был созван земско-городской съезд юга России, которым руководили эсеры и меньшевики.1
Перед представителями военщины и дипломатии Антанты съезд должен был продемонстрировать всю „несокрушимую моральную мощь“ русской демократии и внушить представителям Антанты, что после разгрома большевизма право на организацию власти в бывшей России имеет „демократический блок“ учредиловцев. На этой конференции видный представитель блока учредиловцев эсер Бунаков-Фундаминский докладывал о совещании в Яссе, где дипломаты Антанты обещали вооруженную помощь для свержения „большевистской деспотии“.
На Севастопольском рейде стоял мощный флот Антанты (дредноуты „Жан Барт“, „Мирабо“ и др.), который обещал Крымскому правительству поддержку вооруженными силами. В Одессе выгружались антантовские войска, Севастополь приготавливался к приему союзных войск, и все же власть учредиловцев чувствовала себя как на вулкане.
Под влиянием начавшейся революции в Средней Европе и победы Красной армии, которая быстро катилась через Украину к берегам Черного моря, в трудящихся массах Крыма начался решительный революционный подъем. Быстро революционизировались не только крымский пролетариат, но и широкие бедняцкие и середняцкие массы крестьянства, не исключая самой отсталой его части  —  горных татар.
1  Прим. автора. Чрезвычайно интересна резолюция, в которой съезд учредиловцев выразил свое отношение к деникинской и добровольческой армии. В ней говорилось буквально следующее:
„Земско-городской съезд считает своим долгом засвидетельствовать заслуги добровольческой армии в деле борьбы за воссоздание государственного единства и независимости России  —  лозунги дорогие и земско-городской демократии.
В мрачную эпоху конечного распада России, когда в стране торжествовала большевистская тирания, когда отдельные окраины страдали под гнетом австро-германской оккупации, добровольческая армия с беззаветным мужеством, принося неисчислимые жертвы, боролась против тирании за воссоздание России, отказываясь итти на соглашение или признать господство императорской Германии“.
19


Лозунг советизации Крыма стал популярным среди трудящихся масс города и деревни, которые еще недавно были под сильным влиянием эсеров и меньшевиков. Особенно сильный сдвиг наблюдался среди профессиональных союзов, которые в большинстве переходили в этот период от меньшевистской на большевистскую платформу. Переворот в Германии знаменовал для них победу большевистских лозунгов. Превращение империалистической войны в войну гражданскую осуществлялось уже не только в пределах России, но и в Европе,—а это вызвало большой сдвиг в умах до сих пор меньшевистски настроенных рабочих. Многие из них стали быстро леветь, переходить на советскую платформу и впоследствии вступать в коммунистическую партию.
Создавалась весьма благоприятная обстановка для работы подпольных большевистских организаций. В январе-феврале на собраниях профессиональных союзов подпольные работники почти открыто вели большевистскую пропаганду. В этот период подпольные организации сильно выросли, окрепли; их работа приобрела более широкий размах.
Видя, что трудящиеся массы не на шутку зашевелились, коалиционное правительство Соломона Крыма почувствовало себя как на вулкане, что его легко можно сбросить, так как своего войска это правительство почти не имело и в существующей обстановке не могло его создать. По совету дипломатов Антанты правительство Соломона Крыма обратилось к Деникину с просьбой перебросить белогвардейские войска на крымскую территорию, который не заставил себя ждать.
Деникинские офицерские и казачьи отряды принесли с собой на крымскую территорию бесшабашный пьяный разгул и необузданный террор, неизбежно сопровождающий армию умирающего класса. Во всех городах начались кровавые оргии, вакханалии и зверские издевательства над трудящимися.
Сначала демократические министры, в частности министр труда Бобровский (плехановец), под давлением масс пытались протестовать против отдельных кровавых расправ, совершаемых деникинскими молодцами, но на эти протесты никто не обращал внимания. „Моральная мощь демократических принципов“ не имела никакого влияния на „освободителей великой, неде-
20


лимой“. „Демократическое“ правительство стало игрушкой в руках деникинского черносотенного офицерства.
В обстановке разнузданного белого террора положение для подпольной организации в Крыму стало очень тяжелое: контрразведчики стали шнырять по квартирам, повальные обыски производились без разрешения какой бы то ни было власти. Пьяные банды офицеров часто ловили рабочих, подозреваемых в симпатии к большевикам, и убивали их без суда. Несмотря на зверские репрессии, революционная работа подпольных организаций во всех городах не только не сократилась, но наоборот углубилась и расширилась. Чем сильнее проявлялись репрессии, тем решительнее крымские рабочие начали выступать против существовавшей власти, тем сильнее росла их ненависть к поработителям.
В январе месяце Севастопольский комитет большевиков выпустил воззвание, в котором трудящиеся массы призывались к борьбе за советскую власть. Это воззвание сильно подняло боевой дух рабочих и вызвало большую тревогу среди антантовского командования и его лакея—Крымского краевого правительства. Еще 31 декабря феодосийские печатники и железнодорожники решительно протестовали против разгула и террора „чинов армии“. В Симферополе на конференции рабочих и служащих была принята резолюция, требовавшая от Краевого правительства освобождения арестованных за политические преступления и удаления с территории Крыма добровольческой армии. В своем ответе это правительство заявило, что „арестованные являются врагами единой России“ и что „угроза забастовкой ни в какой мере не может побудить правительство отказаться от того образа действия, который оно считает правильным“ („Таврический голос“, № 4).
После такого ответа для всех рабочих стало ясно, что кадетско-социал-соглашательское правительство Соломона Крыма является лакеем добровольческого командования.
Когда попытка правительства отвлечь внимание рабочих от революционных вопросов путем опубликования закона о больничных кассах не дала желанного результата, тогда правительство взялось за успокоение путем сурового применения исключительных законов, т. е. репрессий. В Симферополе был
21


совершен налет на рабочий клуб. Налет сопровождался массовыми арестами и убийствами рабочих в клубе и на улицах. „Демократическое“ правительство начало разгром рабочих организаций; был издан приказ, запрещающий „вмешательство профессиональных организаций в дело управления дорогами“.
Коммунистическая организация, учитывая рост недовольства в трудящихся массах, решила организовать всеобщую политическую забастовку под лозунгом  —  „За советскую власть“. Для этой цели в первых числах марта была созвана конференция, которая решила приступить к подготовке всеобщей забастовки, и этим одновременно облегчить продвижение наступавшей на Крым Красной армии. Вопрос об организации генеральной забастовки был перенесен большевиками на обсуждение в профсоюзах, где встретил сочувствие со стороны широких масс рабочих. Наиболее революционно вели себя металлисты; союз металлистов первый принял резолюцию о забастовке. 11 марта в цирке Труцци вопрос о забастовке обсуждался на громадном митинге, организованном рабочими севастопольской ж.-д. станции. Несмотря на то, что против политической забастовки бешено агитировали меньшевики, резолюция, призывавшая к забастовке в целях восстановления советской власти, была принята абсолютным большинством голосов.
В это время Севастопольской подпольной организацией большевиков был создан Революционный комитет, который должен был объединить и руководить работой по организации масс к вооруженному восстанию в целях захвата власти.
Ревком, возглавляемый старым революционером эмигрантом Городецким, повел широкую работу по организации забастовки.
13 марта, после ожесточенной борьбы с меньшевиками, на конференции профсоюзов Севастополя была принята следующая резолюция: „Конференция профсоюзов, обсудив всесторонне вопрос о власти, признает, что при создавшемся положении как внутри области, так и на крымском фронте, на пролетариате и беднейшем крестьянстве Крыма лежит священный долг притти на помощь героической Красной армии и свергнуть ненавистное Краевое правительство. Исходя из этого, конференция постановляет немедленно объявить всеобщую политическую забастовку в Севастополе с требованием: 1) уда-
22


ления добровольческой армии; 2) ухода Крымского краевого правительства; 3) установления советской власти; 4) освобождения всех политических заключенных.
Для руководства всеобщей забастовкой и всей развивающейся борьбой за советскую власть конференция постановляет избрать стачечный комитет из 7 лиц, в который могут войти с правом совещательного голоса представители социалистических партий, стоящих на платформе признания советской власти“.
Впервые большинство севастопольских профсоюзов стало на большевистскую платформу. Это вызвало большой переполох в лагере защитников буржуазного строя. Французское командование издало приказ, в котором предупреждало население, что оно не признает „никакой власти, исходящей от большевиков“. Лакеи империалистических хищников—меньшевики грозно заявили, что они не допустят организации сов- власти на территории Крыма. Но, несмотря на истеричные крики и противодействия меньшевиков и угрозы командования войск Антанты, 15 марта всеобщая забастовка в Севастополе была объявлена.
Забастовка началась дружно и организованно. В первый же день забастовали железнодорожники, остановилась электрическая станция, стал трамвай и прекратил подачу воды водопровод. К забастовке присоединились служащие магазинов, гостиниц, ресторанов. Забастовка перекинулась и в другие города, где бастовали рабочие многих предприятий.
Собрание военных моряков в Севастополе высказалось за поддержку забастовки и требовало ухода из Крыма добровольческой армии.
Однако, в некоторых городах повышенное революционное настроение рабочих было парализовано сильными репрессиями со стороны командования и оно не могло вылиться во всеобщую забастовку: в Феодосии французское командование накануне забастовки разгромило рабочие организации, причем 24 арестованных были взяты из тюрьмы и расстреляны.
Забастовка продолжалась недолго, дружно она протекала всего 3 дня. Усиленные репрессии, массовые аресты рабочих- руководителей забастовки, угрозы французского командования
23


(Севастополь в период забастовки был наводнен патрулями французских войск) и дезорганизаторская работа меньшевиков  —  заставило забастовочный комитет созвать конференцию, на которой было решено забастовку прекратить, но требовать освобождения заключенных.
Когда под давлением немецких войск крымская большевистская организация и советская власть вынуждены были эвакуироваться в Новороссийск, тогда оттуда  —  с Кавказского берега  —  делались попытки установить связь с оставленными в крымском подпольи товарищами. Из Новороссийска был послан в Севастополь т. Клепиков, но он исчез без вести. Следующим был послан моряк Парсаданов, который добрался до Севастополя и остался там работать. В начале июля я переехал в Москву, где получил полномочия от ЦК партии по налаживанию связи с крымским подпольем. Это задание скоро было выполнено через тов. Каплана (Макса), который к тому времени приехал из крымского подполья. Получив директивы, литературу и деньги, он удачно вернулся обратно (если не ошибаюсь, тов. Каплан тогда 2 раза удачно пробрался из Симферополя в Москву и обратно).
Затем от группы севастопольских левых эсеров, которая работала в тесном контакте с большевиками, приехал в Москву т. Семенов. Ему также удалось 2 раза пробраться через белогвардейские кордоны и заставы гетмана Скоропадского. В Москве тов. Семенов, получив деньги, директивы и большое количество русской и иностранной агитационной литературы, удачно вернулся в Севастополь. Если в период германской оккупации Крыма обращалось особенное внимание на снабжение германских войск революционной литературой на немецком языке, то в период нахождения Антантовских войск на территории Крыма внимание подпольной организации обращалось на агитационную работу среди моряков французского флота и десантных войск. Как потом показали события, революционная агитация среди моряков французского флота имела значительный успех.
До конца 1918 года на национальный вопрос крымские большевики-подпольщики не обращали серьезного внимания, не осмыслив всей важности его правильной Ленинской поста-
24


повки и разрешения. В декабре 1918 года я поставил в ЦК партии вопрос о том, что в Крыму точно так же, как на Украине, в Латвии и Эстонии, которые после Бреста были заняты германскими войсками, необходимо выдвинуть лозунг об образовании Советской республики.
Вопрос этот ЦК был решен в положительном смысле. Директива о необходимости образования Крымской советской республики была передана мною крымским подпольщикам для популяризации ее в трудящихся массах. Это сыграло крупную роль в завоевании симпатий и революционизировании широких масс трудящихся, в особенности татар.
Ноябрьский переворот в Германии произвел перелом в настроении и политической ориентации и в национальных группировках крымских татар. Милли-фирка, единственная буржуазно-националистическая партия, за которой тогда шли широкие массы татарской мелкой городской буржуазии и крестьянства, до сих пор ориентировалась на Германию и Турцию, на союз серединных держав. Теперь, когда Германия и Турция оказались побежденными, милли-фирка пыталась сговориться с Антантой. Лидеры милли-фирка обратились к Труссону, который направил их к лидерам „демократического блока“, т. е. к кадетам Набокову и Винаверу.
Кадеты, разумеется, не хотели крымским татарским националистам пойти навстречу и сделать им какие-либо уступки по вопросу об „источнике“ и составе власти в Крыму. Милли-фирковцы выдвинули требование  —  половина крымского кабинета должна состоять из представителей Курултая, председатель кабинета министров должен быть татарин. Конечно, это предложение было отвергнуто. Вообще кадетские и антантовские дипломаты не сочли нужным считаться с буржуазнонационалистическими стремлениями маленького народца. Милли-фирка осталась при разбитом корыте. Необходимо отметить, что уже с осени 1918 г. после того, как лидеры татарского национального движения потерпели крах в переговорах о власти с германским командованием, в Курултае начались перегруппировка и расслаивание.
В сентябре на заседании Курултая левая группа депутатов в лице Меметова, Али и Хусейна Боданинских и Идрисова,
25


резко разоблачив лидеров Курултая в проведении ими явно реакционной политики, заявила о своем выходе из Курултая. После этого группа установила связь с крымскими коммунистами-подпольщиками, которые взяли ее под свое идейное руководство. Эта группа начала не без успеха вести агитацию в большевистском духе среди татарского населения. К весне 1919 г. симферопольский „татарский рабочий союз“, состоящий в большинстве из чернорабочих и мелких ремесленников, почти целиком подпал под идейное и организационное руководство большевиков в лице Меметова, Боданинского и Идрисова.
В массах татарского трудового крестьянства также произошли крупные сдвиги в сторону роста симпатий к лозунгам соввласти и большевистской партии. Этому способствовала политика милли-фирка, за последние месяцы ярко разоблачившая свою буржуазную сущность. Опираясь на германо-турецкий империализм и буржуазную Украинскую раду, милли-фирка обещала создать демократическую Крымскую республику, которая вернет татарским крестьянам их нивы, сады и огороды, отобранные русскими помещиками.
На деле же эта партия пресмыкалась перед германскими оккупантами, которые выкачивали из крестьянских амбаров последние крохи. Милли-фирка вступила в соглашение с чиновничье-дворянским правительством ген. Сулькевича, которое обрушилось сильнейшими репрессиями против крестьян, захвативших в период господства в Крыму соввласти помещичьи земли, сады и виноградники.
Татарский бедняк и середняк начал постепенно осознавать, что политика милли-фирка является обманом трудящихся, что милли-фирка является защитницей интересов кулаков и капиталистов, а не трудящихся. Появление в татарской деревне листовок на татарском языке (изданных ОК через группу Меметова  —  Боданинского), разоблачавших буржуазно-эксплоататорскую сущность милли-фирка и популяризировавших лозунги большевистской партии и соввласти, ускорило начавшийся процесс социального расслоения татарского крестьянства. Лозунг образования Крымской советской социалистической республики, противопоставленный компартией миллифирковскому лозунгу образования Крымской демократической, буржуазной
26


республики, проникал в горы и делался все более и более популярным среди татарских бедняцко-середняцких масс.
Лидеры милли-фирка, чувствуя полное банкротство политики, ориентирующейся на германско-турецкий империализм, под давлением „советских настроений“ татарских трудящихся масс, решили сменить „вехи“, т. е. перейти на советскую ориентацию. 1
Учитывая перспективу постепенного изжития татарскими трудящимися массами миллифирковских иллюзий по мере роста их классового сознания, советская власть тогда предоставила миллифирковцам возможность участия в хозяйственном и культурном строительстве Советской республики. Но заверения миллифирковцев об их лойяльном отношении к советской власти и искреннем желании участвовать в социалистическом строительстве оказались лицемерными. Факты свидетельствуют, что вся их работа в советском аппарате и вне его в течение ряда лет (вплоть до раскрытия дела велиибраимовщины) носила двурушнический, антисоветский контрреволюционный характер.
Они решили воспользоваться популярным в массах лозунгом советов для выполнения своих шовинистических целей, рассчитывая, что им удастся обмануть массы и под внешне советским покровом приподнести буржуазное антисоветское содержание.
Красные войска заняли Харьков и приближались к Крыму. Для подполья создалось очень напряженное состояние. С одной стороны страшно усилился белогвардейский террор, с другой  —  рвался в бой революционный пролетариат. Уже в январе месяце в евпаторийских каменоломнях выступил красный партизанский отряд „Красная каска“, около 250 человек, который
1 Когда красные войска заняли Крым, тогда уже на другой день ко мне,  —  как председателю Бюро Обкома ВКП(б) и представителю центра явились лидер милли-фирка Озенбашлы, Чапчакчи, Хататов) и заявили, что они пришли: 1) выразить от имени „татарской национальной демократии“ приветствие постановлению центральной соввласти об образовании Крымской советской республики; 2) заявить о своем решении активно участвовать в хозяйственном и культурном строительстве Крымской республики и 3) договориться о формах участия в этом строительстве. Ю. Г.
27


пытался поднять восстание в Евпатории и уезде. Руководил отрядом „Красная каска“ каменоломщик большевик Иван Петриченко, впоследствии во время боев убитый бомбой.
Для подавления рабочего восстания в евпаторийских каменоломнях были отправлены сотня кубанских казаков и офицерский отряд с батареей, под командой капитана Орлова. На помощь отряду Орлова полковник Труссон послал греческий миноносец „Пантера“, который обстрелял каменоломни морской артиллерией.
Партизанский отряд был разгромлен, более ста партизан было уничтожено. Тем временем накапливались партизанские силы в исторических керченских каменоломнях. В Севастополе также образовался отряд (Севастопольский рабочий баталион), который впоследствии сыграл крупную роль в боях Красной армии за овладение Севастополем.
События назревали очень быстро, белогвардейские части терпели поражение за поражением. Разочаровавшись в боевой мощи белой армии, крымское буржуазное правительство рассчитывало на силы, обещанные ей Антантой. Но скоро и эта надежда разрушилась. Союзные войска, высаженные в Одессе, в марте месяце потерпели поражение от одной из наших партизанских бригад, руководимой атаманом Григорьевым. После этого стало ясно, что дни крымской „демократии“ сочтены. Правда, Труссон обещал ей поддержку и даже выполнил обещание, перебросив часть антантовских войск в Севастополь. Это несколько подняло настроение среди белогвардейцев, но этого уже было недостаточно, чтобы задержать натиск Красной армии. К тому же энергичная работа большевистской подпольной организации настолько подняла революционное настроение рабочих и крестьян, что они стали представлять серьезную угрозу белогвардейскому тылу.
В результате этого боеспособность белой армии сильно упала. Нашим красным частям удалось сравнительно легко прорваться через Перекопский перешеек, захватить основной массив крымской территории и подойти к Севастополю.
Необходимо остановиться на тех событиях, которые произошли в Севастополе. Когда шли бои под Перекопом, там находились почти исключительно деникинские офицерские и
28


казачьи части. Когда Перекоп был уже взят и красные выходили из перешейка, командование антантовских войск успело перебросить навстречу греческую бригаду, которая заняла выходы между озерами, но так как в отступающих белогвардейских частях царила паника, частично передавшаяся и греческой бригаде, наши войска стремительным ударом легко опрокинули греческую бригаду. У Антанты остались удобные позиции под Севастополем. Силы ее были значительно больше тех, которыми располагало наше командование. С нашей стороны можно было двинуть к Севастополю только 4 маленьких полка, насчитывающих около 5 тысяч штыков, тогда как Антанта имела сенегальскую дивизию, греческую бригаду, десантный баталион английских моряков, большой флот (28 вымпелов) и белогвардейские части, которые обслуживали крепостные батареи. Несмотря на такое неравенство сил, бой под Севастополем продолжался всего каких-нибудь 4—5 часов, после чего Труссон был вынужден начать с нами мирные переговоры. Какое же обстоятельство решило такой быстрый поворот дела? Неожиданное для антантовского командования выступление севастопольских рабочих и революционное брожение во французском флоте и войсках. В момент атаки позиции красных сенегальской дивизией рабочий баталион, руководимый подпольной организацией, выставив в одной балке пулемет, открыл огонь в тыл антантовским войскам. Это вызвало сильную панику среди антантовского командования. Труссон растерялся, приостановил атаки, поднял белый флаг и начал переговоры о перемирии. В качестве посредника в этих переговарах участвовал севастопольский городской голова меньшевик Могилевский. Он помогал командованию войск „демократической“ Антанты выпутываться из крайне неприятного для нее положения. В результате переговоров полковник Труссон оттянул свои войска к Севастопольской бухте, отдал нам город и временно до окончания эвакуации оставил под охрану своих войск только узкую зону около рейда. В то же время он обещал начать переговоры с главным командованием Союзных войск об эвакуации своей армии из Севастополя.
Среди французских моряков и армии началось революционное брожение. На другой же день после заключенного
29


перемирия в Севастополе группа французских моряков, около 800 чел., высадилась на Графской пристани и оттуда под красным знаменем с пением Интернационала начала демонстрацию. Слившись с севастопольскими рабочими, моряки французского флота шествовали по улицам города, провозглашая лозунги пролетарской революции, выражая свою солидарность и готовность поддержать российский пролетариат в его борьбе за мировую коммуну. Демонстрация была рассеяна огнем греческой бригады и французского офицерства, открытым по демонстрантам по приказу Труссона. 15 человек было убито, в том числе 2 французских моряка, и много ранено. В то же время французские солдаты 175 полка обратились с письмом к Красной армии, в котором выразили сожаление по поводу того, что они обманным путем присланы в Россию душить революцию. В этом письме высказывалась уверенность, что французское правительство будет наказано за интервенцию в России: „мы потребуем еще объяснений по этому поводу, и вместе с тем оповестим весь мир, что наш, как и ваш, русские товарищи, самый большой враг  —  это тигр Клемансо“. Революционное брожение во флоте и войсках усилило панику в штабе Союзных войск, заставив их капитулировать перед пролетарской революцией.
В результате колоссальнейшего совместного напора нашей Красной армии и трудящихся масс, — территория Крымского полуострова, за исключением Керченского района, была очищена от Союзных войск российского и международного империализма. Еще 7 апреля, в день занятия Перекопа, в Симферополе из состава Областного и Городского комитетов большевиков организовался Революционный комитет. 8 апреля правительство Соломона Крыма бежало из Симферополя в Севастополь  —  под крылышко антантовских войск.1
9 апреля советские войска находились еще далеко за Симферополем, но власть уже перешла в руки Симферопольского
1 Это крылышко оказалось не теплым. Полковник Труссон первым делом наложил свою лапу на кассу эксправительства, в которой находилось около 10 миллионов руб. золота и ценных бумаг. Только после того, как бежавшее правительство согласилось передать французскому командованию кассу, оно было посажено на транспорт „Трапезунд“ и 15 апреля отправлено в Константинополь.
30


революционного комитета. 10 апреля накануне образовавшийся Евпаторийский революционный комитет объявил себя властью. Вслед за ними стали советские Ялта и Алушта.
12 апреля передовой отряд Красной кавалерии вступил в Симферополь (главные силы Красной армии двинулись в феодосийском и севастопольском направлении).
19 апреля французское командование на основании соглашения о перемирии—очистило Чесменский дворец, предоставив его Севастопольскому революционному комитету, образовавшемуся в подпольи еще в середине марта во время генеральной забастовки. В этот же день Революционный комитет объявил себя властью. 29 апреля истек срок перемирия и антантовские войска эвакуировались в Константинополь, предварительно взорвав батареи крепости. 21 апреля Красная армия, оттеснив белых на Керченский полуостров, заняла г. Феодосию.
Таким образом к 1 мая Крым, за исключением Керченского полуострова, был очищен от белогвардейских и антантовских войск.
Началась горячая административно-организационная и хозяйственная деятельность. На всей территории Крыма, занятой Красной армией, образовались органы советской власти в лице революционных комитетов. Кадетско-социал-соглашательские земские управы и городские думы были распущены.
6 мая Крым был объявлен Советской Социалистической Республикой; сконструировалось временно Рабоче-крестьянское правительство в составе: Дмитрий Ильич Ульянов— НКЗдр. и председатель Совнаркома, П. Е. Дыбенко  —  Нар- комвоенмор, Ю. П. Гавен  —  наркомвнудел, С. Вульфсон (Давыдов)  —  продовольствия и торговли, Я. Ф. Городецкий —  народного хозяйства, С. X. Полонский  —  Наркомтруд, И. Назу- кин  —  Наркомпрос, Селим Меметов  —  наркоминдел, Сулейман Идрисов  —  Наркомзем, Ибрагим Арабский  —  Наркомюст, Али Боданинский  —  управдел с правом решающего голоса на заседаниях Совнаркома. Президиум Совнаркома состоял из т.т. Ульянова, Ю. П. Гавена, Дыбенко и Али Боданинского.1
1  Необходимо отметить, что правительство первой Крымской Советской Республики было образовано еще 1 мая. После грандиозных митингов
31


В декларации, опубликованной 6 мая, правительство Крымской социалистической советской республики призывало всех трудящихся к защите советской власти и решительному участию в проведении мероприятий, обеспечивающих окончательное освобождение трудящихся из-под экономического и политического гнета буржуазии.
Вкратце формулировав эти основные мероприятия, Крым- совнарком далее заявляет: „Мы боремся не с нацией, а с классом буржуазии всех наций за рабочий класс и бедноту всех национальностей... КрымССР является братской всем советским республикам. Правительство призывает всех трудящихся к сплочению и организации сил для отпора врагу, к упорному труду в промышленности и в сельском хозяйстве“.
С громадным энтузиазмом и энергией трудящиеся Крыма взялись за перестройку жизни на социалистических началах. Наступила новая полоса в истории борьбы пролетариата за Советский Крым,  — краткая полоса самоотверженной героической борьбы и напряженного строительства под непосредственной угрозой орудий международного империализма.
II
1919-1920 годы
Советская власть в Крыму второй раз продержалась всего только 75 дней, с середины апреля до 23-25-го июня 1919 г. Работа большевистских партийных и советских организаций в этот период протекала в весьма тяжелых условиях. Наши войска освободили только часть Крыма, весь Керченский полу-
в особняке Крыжановского по Пироговской ул. вечером собрался актив крымских работников: Гавен, Назукин. Шульман. Хайкевич, Степа Полонский. Алексакис, Журавлев, Городецкий, Ульянов, Али Боданинский, Меметов, Идрисов, Кайсерлы Досмамбет, Арабский, Мустафа Субхи (турецкий коммунист) и др. На заседании присутствовали также 3 члена ЦК РКП(б)  —  Л. Каменев. Муранов и Ворошилов. На этом заседании был образован Крымсовнарком. Декларация Крым. сов. правительства была опубликована только 6 мая.
Если не ошибаюсь, на этом же заседании переконструировался Областной комитет партии в составе: Ю. Гавен (председатель), Хайкевич (секретарь), Шульман, Назукин, С. X. Полонский, Алексакис, Мустафа Субхи. При Областкоме было организовано Татарское бюро в составе: Мустафа Субхи (председатель). Али Боданинский (секретарь) и Меметов.
32


остров вплоть до самой Феодосии оставался в руках белых войск. Советские работники работали как в осажденной крепости, все время находясь под угрозой наступления белых войск и десантных операций Антантовского флота. Естественно, что в такой тяжелой обстановке весьма трудно было провести огромные задачи, которые стояли перед советской властью. Но несмотря на эти трудности, советская власть все же сумела завоевать симпатии широких трудящихся масс Крыма,  — не только рабочих, но и крестьянской бедноты и середняков.
Надо подчеркнуть, что особенно огромный перелом в сторону роста революционного настроения в этот период произошел в слоях татарского крестьянства. Если в конце апреля 1918 г., в период первой эвакуации советской власти из Крыма, почти во всей горной полосе значительная часть татарского крестьянства встречала разбитые германскими войсками красные части с враждебностью, а местами  —  с оружием в руках, то теперь наблюдалась совершенно другая картина: татарские деревни провожали отступавшую Красную армию с глубокой тревогой, оказывая ей возможную помощь.
После поражения Красной армии в Донбассе натиск превосходящих сил Деникинской армии был весьма стремителен и угрожал нам тем, что мы могли оказаться отрезанными, поэтому эвакуация происходила весьма спешно и довольно неорганизованно. В результате этой спешности мы не могли подготовить как следует все необходимое для Крымского подполья.
Вопрос об организации подполья был поставлен в Областной комитет лишь за несколько дней до эвакуации и сводился к поручениям оставшемуся руководящему коллективу (Бабахан, Ольнер, Шульман и Хайкевич) немедленно приступить к созданию явок, к организации подпольной техники и вообще к созданию тех организационных мероприятий, которые необходимы были для начала систематической, планомерной подпольной работы.
Эвакуировавшиеся члены бюро Крымского областного комитета тт. Гавен, Шульман и Назукин1 на своем заседании
1  Крымский областной комитет тогда состоял из Гавена (председатель), Хайкевича (секретарь), Назукина, Алексакиса, Шульмана, Мустафы Субхи и Степы Полонского.
3
33


в Одессере шили образовать небольшую ячейку крымских работников в Одессе, которой было поручено создать материально-техническую базу для Крымского подполья, установить связь с Турцией (Крымобком в то время держал непосредстоенную связь с группой турецких коммунистов в Константинополе) и после взятия Одессы белыми перенести всю свою работу на крымскую территорию. К сожалению, оставленная в Одессе группа крымских работников (Шульман, Горев, Хайкевич и другие) это задание не выполнила. Она занималась созданием чего-то в роде международной агентуры Коминтерна и в конечном счете для Крымского подполья ничего не сделала. Она также считала нужным установить связи с крымско-татарской национально-буржуазной организацией милли- фирка на предмет привлечения ее на сторону революционной борьбы против белогвардейской власти. Но переговоры с их лидерами ни к чему не привели.
Переходя к непосредственной работе Крымских подпольных организаций, необходимо отметить три периода.
Первый период работы Крымской подпольной организации охватывает июнь-декабрь 1919 года. Это период организационный, период образования подпольных организаций в разных городах Крыма, период, когда эти организации еще не успели создать всекрымского руководящего центра, когда почти вся работа велась кустарно и ограничивалась почти исключительно городской сферой.
Второй период  —  декабрь 1919 г.  —  май 1920 г. В этот период образовался руководящий центр партийной организации— Крымский областной комитет и Областной революционный комитет в Симферополе. В это время подпольная работа не ограничивалась только городской сферой, но переносилась и в деревню. Центральной задачей организация ставила подготовку масс к вооруженному восстанию.
Третий период  —  июнь-ноябрь 1920 года. В этот период руководящий центр был перенесен в лес и все силы организации были сосредоточены по преимуществу на партизанской борьбе.
Ввиду спешности эвакуации, ввиду создавшейся в Крыму в июне 1919 г. весьма сложной и опасной обстановки, подполье не было достаточно подготовлено. Началось с провала
34


довольно крупных средств, которые были оставлены для крымского подполья (в Симферополе  —  1 1/2 мил. руб.). Правда, большая часть этой суммы состояла из крымских денежных знаков, которые имели хождение при деникинской власти только первый месяц, но часть денег была оставлена в керенках и николаевских денежных знаках1.
Товарищи Шульман и Ольнер, которым было поручено организовать подполье в Севастополе и в Евпатории, получили тоже большую сумму, если не ошибаюсь, около четырехсот тысяч рублей, из них приблизительно одна треть в керенках. И эта сумма была почти вся провалена.
Таким образом, оставшиеся в Крыму подпольные работники должны были начать работу, не имея почти никаких средств. Эго обстоятельство поставило их в весьма затруднительное положение.
Наряду с этим сейчас же после захвата Крыма белогвардейскими войсками распался Областной центр организации, и она осталась на время без общего руководства. На одном из первых совещаний оставленного бюро Областного комитета было решено временно откомандировать т. Бабахана на Северный Кавказ. В Крыму остались: член бывш. легального Крымского областного комитета  —  т. Хайкевич; бывш. член Реввоенсовета Крымской Красной армии—Ахтырский и Ольнер, которые были кооптированы в руководящий коллектив
1 Накануне моего отъезда из Симферополя деньги были мною переданы тов. Бабахану, который должен был их перенести на конспиративную квартиру и спрятать, но ввиду начавшейся паники в городе они второпях были припрятаны в подвале того особняка (Крыжановского), в котором я жил и в котором происходили в этот период все заседания Крымобхома и Совнаркома, причем помогала их прятать беспартийная служанка особняка. Сейчас же после занятия Симферополя белыми в особняке был сделан обыск, но, как впоследствии сообщил хозяин особняка и упомянутая служанка, деньги при первом обыске не были найдены. Приблизительно через месяц контрразведчики пришли вторично, тщательно обыскали подвал, нашли и забрали деньги. Бабахан уехал из Симферополя до занятия его белыми и отправился в Евпаторию, где он сообщил т. Ольнеру и др. о спрятанных деньгах. Сам же согласно решения собравшихся в Евпатории нескольких подпольщиков, в том числе другого оставшегося в Крыму члена Бюро ОК тов. Ольнера. уехал на Кавказ. Когда через месяца полтора товарищи из Евпатории поехали за деньгами, их в подполье уже не оказалось.
35


накануне самой эвакуации. Но Ахтырский временно исчез, или вернее потерял связь с группой подпольщиков, а тов. Хайкевич и Ольнер скоро уехали в Одессу. Таким образом, Крымское подполье осталось без руководящего центра. Несмотря на это в Севастополе образовалась группа подпольщиков, возглавляемая т.т. В. Макаровым, Дражинским, Рытвинским (Бунаковым) и Севастьяновым.
В Симферополе образовалась группа, возглавляемая т. Просмушкиным-Спером. Образовались более или менее активные группы большевиков и в др. городах Крыма.
Нужно отметить весьма активную феодосийскую группу, руководимую бывш. членом Крымского областного комитета тов. Назукиным, который вернулся в Крым с Украины для подпольной работы.
К концу 1919 г. отдельные группы подпольщиков окрепли, установили между собой связь, поставили вопрос об организации Областного центра. К тому времени (октябрь) вернулся с Кавказа тов. Бабахан, который сыграл в этом деле крупную роль.
Из работников Севастополя и Симферополя было устроено совещание, которое уполномочило т.т. Бабахана и Фридмана поехать в Одессу и там совместно с т.т. Шульманом, Хайкевичем и Ольнером выяснить вопрос о дальнейшем руководстве Крымской организацией. В ноябре т.т. Бабахан и Фридман поехали в Одессу и после довольно длительных споров добились того, что Одесское совещание уполномочило тов. Бабахана приступить к организации съезда из представителей крымских организаций, который должен будет избрать Крымский областной комитет для руководства всей подпольной революционной работой.
В декабре было созвано совещание из представителей Севастопольской и Евпаторийской организаций, которое сконструктировало временный Областной комитет из т.т. Бабахана (секретарь), Просмушкина-Спера и Гарелика и кандидатами т.т. Рытвинский-Бунаков и Тоня Федорова. Совещание решило не спешить с созывом съезда до укрепления местных организаций.
С момента образования временного Областного комитета
36


работа крымских организаций пошла более планомерно и скоро из городских центров перенеслась на деревню. Подпольные большевистские организации установили связь и образовали ячейки почти на всех крупных заводах, в профорганизациях и во многих частях белогвардейской армии. В районах,  —  особенно в Феодосийском, Евпаторийском и Симферопольском,— была установлена связь с деревнями; в некоторых деревнях были созданы ячейки, оказавшие большую помощь красным партизанам. Во многих общественных организациях и учреждениях врангельского правительства большевистские организации имели „своих людей“. За этот период было выпущено довольно большое количество прокламаций и воззваний, которые широко распространялись как в массах трудящихся Крыма, так и в белогвардейских частях. Очень часто подпольные листки печатались в легальных типографиях.
Недурно была поставлена подпольная техника, особенно хорошо работал паспортный стол („прачечная“). Работу паспортного стола вел член Облкома Исаак Просмушкин (Спер). Хороший конспиратор и техник печатник, Просмушкин развернул чрезвычайно широко работу своей „прачечной“, которая за короткий период своего существования выбросила до 5.000 экземпляров разных документов: паспортов, разного рода свидетельств, копий с документов, постановлений органов власти и пр. Факт освобождения из тюрьмы анархиста Сафьяна, которому грозила смертная казнь, путем предъявления тюремному начальству фальшивых документов, изготовленных в „прачечной“, свидетельствует о прекрасной технике паспортного стола. Необходимо отметить, что большую помощь Просмушкину в работе его по созданию подпольной техники и руководству паспортным столол оказала его помощница т. Эмма Кубанцева, чрезвычайно самоотверженная и энергичная комсомолка.
Для сбора сведений о состоянии и движении белой армии и решениях органов власти, при Областном комитете была организована своя контрразведка. Через контрразведку организация установила связь почти со всеми белогвардейскими воинскими частями и со многими правительственными учреждениями и общественными организациями белых. Из работников
37


контрразведки необходимо отметить ее организатора Юрия Дражинского, Моисея Гарелика, Катю Григорович, Максимова и Контаровича.
Усилиями старых революционеров Галкиной и Волкинда-Гринблата, при помощи комсомольцев (Буни Рейзнер и др.) была хорошо поставлена работа Красного Креста. Красный Крест занимался не только сбором средств и организацией помощи заключенным, но и выполнением функций, тесно связанных с боевой работой организации: подготовкой красных сестер, содействием в организации побегов заключенных и т. п.
Постановка работы, особенно военной, требовала средств (закупка оружия, взрывчатых веществ, подкуп агентов и т. п.). Сначала средства добывались путем „принудительного прогрессивного обложения буржуазии“. Не веря в продолжительность существования своего господства, буржуазия довольно аккуратно вносила наложенные на нее „контрибуции“. Позднее средства получались через Таврическую контору Центросоюза и отделение Московского народного банка. С момента установления регулярной связи с Закордотом (третий период) организация обеспечивалась средствами из центра.
Комсомольская организация в своем развитии пережила те же этапы, что и партийная организация, вся ее деятельность находилась в неразрывной органической связи с последней.
В первый, кустарный, период развития Крымского подполья самой деятельной и сильной была Симферопольская организация комсомола. В октябре-ноябре ее комитет состоял из т.т. Оскара Тарханова, Гриши Шацкого (Белкина) и Гриши Клещельского.
Образовавшийся Областной комитет партии поручил Симферопольскому комитету комсомола расширить масштаб работы, связаться с комсомольскими организациями других городов и образовать областной центр комсомола. В декабре на совещании актива комсомола был образован Областной комитет в составе: Оскара Тарханова, Мойсея Москалева и Гриши Шацкого (Белкина). Секретарем комсомольского Обкома был выдвинут т. Тарханов  —  весьма талантливый, смелый, энергичный, с большой инициативой юноша. Областной комитет скоро объединил работу отдельных комсомольских организаций и
38


широко развернул агитационную и боевую работу. При всех комсомольских организациях образовались боевые пятерки, которые входили в боевые дружины при партийных организациях. Был образован штаб комсомольских боевых пятерок в составе: Тарханова, Васильева-Васьковского и Клещельского. Начальником боевых пятерок был выдвинут Васильев-Васьковский.
В феврале 1920 г. Симферопольская организация комсомола насчитывала в своих рядах около 140 чел., причем из них 120 состояли членами боевых пятерок. Во всех без исключения крупных боевых предприятиях, совершенных боевыми дружинами Крымского подполья: в нападении (в феврале) на типографию „Рекорд“, с целью напечатания там листовки; в нападении на 1 полицейский участок и освобождении арестованных товарищей  —  Литвина-Гуревича, Леву Просмушкина и др.; в организации взрыва врангелевского поезда; в организации плана освобождения члена Облкома Просмушкина-Спера; в организации взрыва артиллерийского склада в Сарыголе и освобождении заключенных из феодосийской тюрьмы и во многих других боевых предприятиях комсомольские боевые пятерки играли значительную, а иногда и решающую роль.
В третий период деятельности Крымского подполья уцелевшие от разгрома (в результате провокации) кадры комсомола отправились в горы и влились в партизанские отряды, где оин выявили себя как дисциплинированные и стойкие бойцы.
В героической борьбе за освобождение Крыма Крымский комсомол понес чрезвычайно тяжелые жертвы. Десятки комсомольцев пали героями на боевом посту. Контрразведка при помощи провокатора Акима Ахтырского вырвала из рядов Крымского комсомола много лучших бойцов: Гришу Зиновьева (Воловича)—нач. боевой дружины, Лию Шулькину, Лозинского, Гришу Старосельского, Зусманович, Цепенюк, Бронштейна, Фаню Шполянскую, и многих других.
При Областном комитете была образована татарская секция, во главе которой стояли: Метхет Рефатов, секретарь секции, Урманер, Аббас-Эфенди и Женя Жигалина (представитель ОК в татсекции). Татарская секция развернула довольно широкую работу среди трудящихся татар.
39


Но руководители секции не сумели отмежеваться от буржуазно-авантюристских элементов. Их связь с некоторыми лицами из „Союза молодых офицеров“ дала возможность провокаторам проникнуть в секцию и погубить ее руководителей.
В конце марта в татарском клубе, в результате провокации поручика Вишневского  —  была арестована вся головка татсекции: Рефатов, Урманер, Аббас-Эфенди и Жигалина. Все они после зверских издевательств в кутеповском застенке были казнены.
Не останавливаясь на перечне и описании отдельных боевых предприятий, совершенных боевыми группами, необходимо, однако, подчеркнуть, что на развитие боевых организаций Областным комитетом и большинством местных организаций обращалось самое серьезное внимание. Подпольная организация поставила перед собой центральной задачей военно-политическую помощь Красной армии, чтобы, таким образом, ускорить разгром сил контрреволюции и приблизить момент окончательного освобождения трудящихся от буржуазного ига. Это была совершенно правильная установка, исходя из которой Областной комитет должен был объединить и подчинить своему руководству все те политические группировки, которые стояли на платформе необходимости свержения белогвардейской власти. В целях объединения этих группировок под лозунгом подготовки вооруженного восстания и помощи Красной армии путем дезорганизации тыла белой армии Областной комитет должен был приступить к организации революционных комитетов с оперативными штабами при них для руководства деятельностью всех боевых групп.
После образования городских Революционных комитетов был создан объединяющий всю революционно-боевую работу Областной революционный комитет. Председателем Областного революционного комитета был выдвинут секретарь Областного комитета тов. Бабахан. Как в городские, так и в Областной революционный комитет, кроме большевиков, были введены представители и других политических групп и партий. Областной революционный комитет имел в своем составе кроме представителей большевистской организации: двух представителей южной группы анархистов (Лука Луговик и Сафьян,
40


позднее Булановский), одного  —  от анархо-синдикалистов (Литвин) и одного от группы левых меньшевиков-интернационалистов (Павел Новицкий). Необходимо отметить, что меньшевики-интернационалисты почти никакой поддержки Революционному комитету не оказывали и в боевой работе участия не принимали.
Для объединения действия боевых групп был организован оперативный главный штаб. Во главе штаба Областным революционным комитетом был назначен Бабахан; один из членов оперативного штаба, Лука Луговик, был назначен начальником боевых групп.
Основная задача революционных комитетов (второй период) заключалась в организации восстания.
Уже в конце 1919 года Феодосийская организация образовала Ревком, возглавляемый руководителем организации, тов. Назукиным, который приступил к организации вооруженного восстания. Образовав небольшую ударную группу и пользуясь тем, что на Акмонайских позициях стоит сравнительно небольшая часть белогвардейцев (300—400 чел.), Ревком решил ударить по Акмонайской позиции белых, прорваться на Арабатскую стрелку и открыть путь красным войскам через Арабатскую стрелку в Крым. Нужно отметить, что уже к этому времени (декабрь 1919 года) Красная армия подошла к Геническу и Перекопу.
Этот весьма простой план, казалось, был довольно легко выполним, тем более, что Феодосийскому ревкому удалось привлечь на свою сторону довольно большую группу офицеров из белой армии. Но накануне осуществления этого плана (в декабре месяце 1919 года) председатель Феодосийского ревкома тов. Назукин был арестован и расстрелян, поэтому план восстания не был осуществлен.
В январе — феврале 1920 года создались довольно благоприятные условия для работы подпольных организаций. Красные войска стояли под Перекопом и Сивашем, угрожая белому Крыму.
Полный разгром белогвардейских армий на территории Украины, Дона и Кубани и жесточайший белый террор, творимый слащевскими головорезами, создавали повышенное
41


революционное настроение у трудящихся масс. В ряде городов, особенно в Севастополе, рабочие резко демонстрировали свое возмущение и протест против разгула белогвардейщины, организуя митинги, демонстрации и забастовки.
Это повышенное настроение пролетарских и крестьянских масс произвело сильное влияние и на настроение белогвардейских частей. Среди войск, подчиненных Слащеву, началось сильное брожение, причем этим брожением были захвачены и некоторые офицеры. В Симферополе стоял Крымский добровольческий полк под командой капитана Орлова. Оппозиционные настроения против белогвардейского командования особенно сильно выявились в этом добровольческом полку.
В феврале месяце брожение в нем вылилось в открытое восстание, которое получило название „Орловщины“. В такой обстановке создалась довольно благоприятная ситуация для организации восстания.
При наличии полного административного расстройства и величайшей сумятицы, вызванных орловским бунтом, при повышенном революционном настроении рабочих бить можно было наверняка  —  тем более, что сравнительно небольшие силы, находившиеся в распоряжении ген. Слащева, были прикованы к Перекопу, откуда напирала Красная армия. Но Областной комитет и Крымский областной ревком, вместо того чтобы, сорганизовав ударный кулак, смело выступить на решительную атаку, предпочли начать дипломатические переговоры о совместном действии с орловским штабом. В результате затянувшихся переговоров, которые кончились ничем, благоприятная ситуация была пропущена.
Это была одна из крупнейших ошибок, совершенных Областным комитетом.
Вскоре после ликвидации „Орловщины“ Крымским областным комитетом все же было решено организовать восстание, причем основным пунктом в плане восстания было поставлено условие одновременного совместного выступления Симферопольской, Севастопольской, Феодосийской и Евпаторийской организаций. Местные и Областной комитеты уже приступили к организации этого восстания, но накануне дня выступления оно было отменено ввиду провала руководящих работников
42


Севастопольской организации (группа тов. Крылова). После этого политическая обстановка в Крыму резко изменилась.
Разгромленные на Кубани белогвардейские части были эвакуированы в Крым. Во главе командования выдвинулся генерал Врангель, который в сравнительно короткий срок сумел дезорганизованные белогвардейские части переформировать и образовать довольно мощную стотысячную армию, боевой дух которой благодаря выступлению против Советской России Польши опять сильно поднялся. Маленькая Крымская большевистская организация, успевшая к тому времени образовать только небольшие боевые дружины, насчитывающие в общей сложности несколько сот человек, должна была задачу непосредственной организации вооруженного восстания заменить другой задачей, заключавшейся в дезорганизации белогвардейского тыла.
В целях подытоживания пройденных этапов работы и выработки программы дальнейших действий Крымская организация решила созвать партийный съезд, который и состоялся 5 мая по новому стилю.
Организация этого съезда протекала в неимоверно трудных условиях и требовала больших усилий от актива Крымского подполья.
На съезде участвовали: от Симферопольской организации Катя Григорович и Фоля Курган; от Севастопольской  —  Серов-Зильбершмидт и Маркус-Акодис; от Ялтинской  —  Антон Ословский и Катя-Лиза; от Евпатории—Магазинник (Косой); от Феодосийской  —  Хмилька-Хмелевский, Матус-Левковский, член Феодосийского комитета  —  Петр Жеребин; от Областного комитета  —  Бабахан (Николай) и Тоня Федорова; от Облкома комсомола  —  Оскар Тарханов. Керченская организация ввиду провала не смогла прислать своих делегатов.
Президиум съезда состоял из председателя т. Ословского и двух секретарей: т.т. Серова и Тарханова.
На съезде были проработаны: отчетный доклад Областного комитета (докл. Бабахан), доклады местных организаций, доклад Облкома комсомола (докл. Тарханов), тактические и организационные вопросы, связанные с работой в деревне и военной работой. По всем этим вопросам съезд вынес конкретные решения.
43


Основная линия, намеченная съездом, заключалась в пере несении центра работы на организацию партизанской борьбы в целях дезорганизации тыла белых и усиления работы на селе.
Съезд уже кончил свою основную работу и приступил к перевыборам Областного комитета, когда на него напал отряд контрразведчиков. Большинство делегатов съезда успело, отстреливаясь, скрыться, один из центральных работников  — руководитель Севастопольской организации  —  Илья Серов  —  был убит, один из руководителей Феодосийской организации— Хмилька-Хмелевский—был арестован и впоследствии расстрелян, Катя Григорович—делегатка Симферопольской организации была ранена. Таким образом, подпольная организация понесла тяжелую потерю,1 но к этой потере присоединился ряд еще более тяжелых потерь и поражений, понесенных по причине того, что один из работников, игравший весьма видную роль в организации подпольного Областного комитета и Ревкома—Аким Ахтырский—оказался провокатором. В результате его гнусной провокации около полсотни активных крымских подпольных работников погибло.
В начале апреля Аким Ахтырский провалил собрание в Собачьей балке в Симферополе, в связи с чем погибли: Ольнер (Азовский) — секретарь Симф. парткома, боевик-комсомолец Ваня Ананьев, отважная комсомолка Фаня Шполянская, боевик-комсомолец  —  Зиновьев (Волович) и секретарь Керченской организации Ибрагим (Грановский). Аким предал и отправил на виселицу члена Областкома Просмушкина-Спера, который уже раньше был случайно арестован на облаве. Кроме того, Аким выдал тюремного надзирателя Ливаненко, делопроизводителя тюрьмы Тимофеева и ряд др., которые помогали подпольной организации.
Говоря об Акиме Ахтырском, необходимо отметить, что на членах подпольного ОК лежит большая доля ответственности за тяжелые жертвы, понесенные Крымским подпольем благодаря большому доверию, каким пользовался в их глазах Аким Ахтырский.
1 В связи со съездом, кроме Хмильки, были арестованы и расстреляны „хозяева“ феодосийских явок: старик Гейман и два брата Беляевы, арестован комсомолец Абрам Хайкевич.
44


После этого разгрома перед Областным комитетом встала задача реорганизации Крымского подполья. В атмосфере упадочного настроения и огромного недоверия, порожденных провокацией, осуществить эту задачу было чрезвычайно трудно. Но Областной комитет справился с нею, сделав коренную ломку в направлении всей работы. Исходя из постановления Коктебельского съезда, Областной комитет перенес областной центр организации в лес, где сконцентрировались все вооруженные силы революционного подполья.
С этого момента наступает третий период работы Крымской организации.
Прежде всего необходимо коротко остановиться на характеристике общего положения в Крыму накануне освобождения его от белогвардейской деникинской армии и очищения всей территории Украины, Дона и Северного Кавказа от белогвардейщины. В Крым, как последнее убежище белых, стекалось огромное количество паразитических элементов, начиная от чистокровных экземпляров бывшей придворной аристократии, самых толстых тузов промышленной и торговой буржуазии и кончая вереницами салонных и уличных проституток и продажной литературной богемы. Вся эта орава саранчи, выплеснутая волнами пролетарской революции на черноморское побережье, в окружении наступающей Красной армии, чувствовала себя как на вулкане. Их единственным стремлением было во что бы то ни стало побольше захватить, забрать, нахапать, чтобы еще весело пожить. И хапали все, хапали с азартом, остервенением. „Блестящие“ сановники из „родовитой аристократии“, недавно „солидные“ фабриканты и представители старых купеческих фирм, чины государственной охраны и доблестные защитники „великой неделимой“, черносотенные борзописцы и газетные сутенеры занимались самыми гнусными спекуляциями и грабежом, все старались оторвать побольше кусок от крымского „пирога“. Живое участие в этом грабеже принимали и мировые хищники. Образовывались „экспортные акционерные общества“ с участием французского и английского капитала, которые выводили и распродавали на заграничном рынке морской транспорт, портовое имущество, награбленную у крестьян с.-х. продукцию и вообще все, что
45


имело какую-либо ценность. Министры врангельского правительства (премьер Кривошеин, министр финансов Бернацкий и др.) являлись акционерами и покровителями этих грабительских обществ.
Большинство фабрик и заводов не работало, кроме предприятий, работавших для армии.
Товарно-денежный оборот был совершенно дезорганизован. „Колокольчики“ (деникинские денежные знаки) падали в пропасть.
Громадная безработица и быстрый рост цен создали чрезвычайно тяжелые условия существования для широких трудящихся масс. Рабочие пухли от голода, а рядом „защитники цивилизации и культуры“ устраивали чудовищные оргии, проматывая наворованное и награбленное.
Ажиотаж, грабительство, разгул и разврат достигли в Крыму таких чудовищных размеров, что даже бешеный генерал Слащев, кокаинист и палач, возмущался поведением своего тыла н в ряде приказов угрожал „расправой“.
Однако, „освободители великой неделимой“ продолжали свою „пляску“, пока шквал пролетарской революции не выбросил их за борт.
В чем заключается основная сущность политики Врангеля?
Сменив Деникина, Врангель взялся за проведение обещанных „здоровых либеральных реформ“. Прежде всего он привлек в состав своего правительства „действительных представителей либеральной общественности“  —  Петра Струве в качестве министра иностранных дел и проф. Бернацкого в качестве министра финансов, а во главе правительства поставил прежнего царского министра „с либеральной окраской“—Кривошеина,—спеца по вопросам земледелия. Эти тузы „либерализма“ должны были „здоровыми реформами“ прежде всего отвлечь от „большевистской демагогии“ крестьянство и таким образом создать опору для „русской армии“ (так Врангель переименовал добровольческую армию) в борьбе ее с большевизмом. И действительно, правительством Врангеля было опубликовано ряд законоположений, широко расхваленных контрреволюционной печатью под громкой вывеской „реформы“: закон о земле и закон о реорганизации земства. В сущности же врангелевская
46


политика либеральных реформ явилась продолжением хорошо нам известной „земельной реформы“, проводимой обер-палачем первой революции Столыпиным. Столыпинская земельная реформа должна была сломать общину и создать крепкие кулацкие хозяйства, которые должны были спасти помещичье-капиталистический строй от надвигавшейся революции. Но как столыпинские реформы не спасли царизма, так и врангелевские реформы, проводимые „либеральными профессорами“, не могли создать опоры для белой армии. Все реформы Врангеля потерпели позорный крах. Недовольство в широких массах городского и деревенского пролетариата и в массах бедняцкого и середняцкого крестьянства с каждым днем росло и усиливалось.
Такая обстановка создавала благоприятную почву для осуществления боевой задачи, намеченной Коктебельским съездом по организации широкого повстанческого движения. Коротко остановлюсь на развитии этого движения.
Период партизанской борьбы в Крыму нужно разделить на три этапа.
На первом этапе, который начинается с конца 1919 г. и охватывает первую половину 1920 года, партизанское движение носит по преимуществу стихийный и раздробленный характер, хотя уже тогда партийные организации пытались придать большую или меньшую организованность и планомерность действиям отдельных отрядов.
Второй этап характеризуется работой Областкома по реорганизации этих отрядов, чистке их от бандитских элементов, созданию в них красноармейской боевой дисциплины и организации центрального руководства в лице главного штаба Повстанческой армии при Крымском областном революционном комитете.
Второй этап начинается с перехода Областного комитета в лес и охватывает два месяца (июнь и июль). В это время отдельные отряды были переформированы, переконструированы по типу частей Красной армии и подчинены Главному штабу при Крымском ревкоме. Командующим Крымской армией был выдвинут Областным комитетом председатель Крым. обл. ревкома и секретарь Областного комитета т. Бабахан (Николай Б.).
В конце июля приехал из Советской России в Крым
47


т. Мокроусов с мандатом от Реввоенсовета Южного фронта, который назначил его командующим Крымской повстанческой армией.
Если до приезда тов. Мокроусова Повстанческая армия переживала организационный период, то с его приездом начинается ее боевой период. Этим я не хочу сказать, что до приезда тов. Мокроусова Повстанческая армия не вела боевую работу. Она и до приезда нового командующего проделала целый ряд боевых операций: ряд нападений на белогвардейские отряды, „изъятие“ агентов контрразведки и белогвардейских чиновников, взрыв альминского моста, освобождение заключенных и т. п.
Но более серьезные планомерные боевые действия начались с августа-сентября месяца и продолжались вплоть до занятия Крыма красными войсками.
Необходимо еще подчеркнуть одно обстоятельство, которое имело крупное значение в работе Крымского подполья в первый и второй его период,—это плохая связь, а некоторое время даже отсутствие всякой связи с советским центром. Естественно, что отсутствие связи с центром должно было сказаться отрицательно на всей работе Крымского подполья.
По моему мнению, одной из причин, почему благоприятная политическая ситуация в феврале-марте месяцах 1920 года не была использована для решительного выступления на вооруженное восстание, явилось отсутствие связи с командованием Красной армии и с советским центром вообще.
После эвакуации из Крыма Крымский облком на своем ликвидационном заседании в Одессе поручил мне, Назукину и Шульману установить связь с Крымским подпольем. Оставаясь на некоторое время в Одессе, я и Назукин (Шульман уехал в Москву за директивами) стремились наладить эту связь и вообще помочь крымским подпольщикам средствами, техникой и проч. Нам удалось тогда организовать посылку в Крым нескольких товарищей, из которых почти все оказались хорошими подпольными работниками (некоторые из них легли героями на этом посту). Я помню, что из Одессы мы послали т.т. Рытвинского-Бунакова, Севастьянова и Лию Шулькину, которые работали в Севастополе и там погибли от руки белогвардейцев. Тогда же из Одессы были посланы Катя
48


Григорович и Тоня Федорова. Вслед за ними поехал Назукин (дядя Ваня), который провел большую работу в Феодосии и там был растерзан палачами.
В Одессе была оставлена небольшая группа крымских работников (Шульман, Горев и друг.), которым было поручено создать подпольную технику. После захвата Одессы белыми (мы ожидали, что она будет взята белыми) эти товарищи должны были эту технику перенести на крымскую территорию и оттуда информировать центр о положении в Крыму и нуждах подпольной организации. Подбор этой группы был неудачен, и она не принесла почти никакой пользы Крымской организации.1
Общее руководство Крымской организацией в это время постановлением Центрального комитета РКП(б) перешло к Центральному комитету Украинской коммунистической партии. Согласно постановления ЦК РКП(б) Центральный комитет КП(б)У обязан был руководить всей подпольной работой на территории Украины и Крыма.
В феврале 1920 года Центральным комитетом РКП(б) был образован Крымский Ревком в составе: т.т. Дмитрия Ильича Ульянова, Гавена, Ветошкина, Меметова и Идрисова и бюро Крымского областного комитета в составе: Гавена (секретарь) Ульянова и Ветошкина, которые после освобождения Крыма должны были пополнить состав местными работниками. Новый Облком и Ревком в марте месяце переехали в Мелитополь, поближе к штабу 13-й армии, которая стояла у подходов Крыма, и там приступили к организации основного кадра крымских работников. В то время ожидалось, что в самом ближайшем времени Крым будет занят 13-й армией.
Бюро Крымского областного комитета приступило к налаживанию связи с Крымским подпольем, которое в то время было совершенно изолировано ст советской территории. В январе 1920 года подпольная организация послала в Москву тов. Каплана, который привез информацию о положении
1 В результате неосторожной рекомендации коминтерновского работника Полуяна Шульман получил мандат от ИККИ. Этот мандат так вскружил голову молодому Шульману, что он больше не хотел считаться ни с крымскими, ни одесскими подпольными работниками.
49


подполья и должен был вернуться с директивами от центра. Он получил директивы и некоторые средства, но обратно в Крым не вернулся, ибо перейти фронт, который к тому времени замыкался в узких перешейках, он не сумел. Затем это же задание было поручено тов. Макару Дерябину. Тов. Макару так же, как и тов. Каплану, не удалось перейти узкий плацдарм между Геническом и Перекопом. Связь через море мы тогда еще не могли наладить, не имея на это необходимых средств. Тогда в марте 1920 года моряк Борисов для установления связи с Крымской организацией взялся перейти через Сиваш, который в эту зиму местами замерз. Получив небольшую сумму денег, немного драгоценностей и директивы, он отправился в путь и не вернулся. Наверное он или провалился или погиб от рук белогвардейцев. Вслед за этой попыткой выразила желание перейти белогвардейский фронт Клава Даниленко, благодаря хладнокровию и опыту (работала раньше в Украинском подполье) она сумела пробраться через фронт (в районе Хорлы) и отыскать связь с подпольной Евпаторийской организацией. Узнав в Евпатории, что Областной комитет и все центральные работники перешли в лес, предприимчивая и смелая Клава  —  при помощи Серовой  —  пробралась в лес и сумела найти Областной комитет. Клава была первая ласточка, которая пробралась в Крымское подполье, в течение нескольких месяцев изолированное от Советской России. Она информировала о состоянии Красной армии, о намерениях командования Красной армии и ознакомила подполье с задачами, которые ставили перед собой назначенные Центральным комитетом Революционный комитет и бюро Областного комитета, находящиеся в Мелитополе. Скоро Клава вернулась вместе с представителем подпольного Обкома обратно. Таким образом, связь между Крымской подпольной организацией и советской территорией была установлена.
В период чрезвычайно успешного наступления Красной армии на юг партийное и военное руководство мало думало о помощи революционному подполью, ибо у всех была полная уверенность, что вот-вот весь юг будет освобожден от белогвардейского ига, и тогда вопрос о помощи подполью с повестки дня будет снят. Но поражения Красной армии
50


в июне месяце в Северной Таврии и наше отступление за Запорожьем принудило как военное, так и партийное руководство опять обратить серьезнейшее внимание на ослабление врага путем систематической и упорной революционной работы в его тылу.
После отступления 13-й армии с перекопских позиций к Запорожью назначенный ЦК Крымский ревком и Областком были ликвидированы. На ликвидационном заседании бюро Облкома решило возложить на меня полномочия по организации связи с Крымским подпольем. Моим помощником был назначен т. Немченко. Сначала крайне ограничил размах работы недостаток средств, но дело решительно изменилось, когда в августе месяце ЦК КПБУ решил образовать при себе Закордотный отдел, которому поручил вести подпольную работу в Бессарабии и Галиции. Скоро Закордот по соглашению с уполномоченным Крымского областного комитета образовал отдел врангелевского тыла. Заведующим этого отдела был назначен уполномоченный Крымоблкома тов. Немченко, а потом этой работой руководил я. Начальником Закордота был назначен тов. Маркус; он же являлся начальником регистрота Южного фронта. Регистрот собирал сведения о состоянии ближайшего тыла врангелевской армии, а Закордот д ержал связь с глубоким тылом, т. е. с Крымом, и информировал штаб южфронта о положении в глубоком тылу врага. Закордот был обеспечен значительными людскими, денежными и техническими средствами, поэтому работе придавался широкий размах. Необходимо отметить, что две трети всей работы и всех средств Закордота в описываемый период (август-ноябрь 1920 года) сосредоточивались в отделе врангелевского тыла, ибо тогда врангелевская ариия считалась главным врагом пролетарской революции.
С Крымским подпольем была установлена регулярная связь. В июне месяце из Крыма перебралась через Черное море группа подпольных работников  —  т.т. Лука, Волкинд-Гринблат, Тима и Женя Добровольские, которые ввиду их расконспирированности не могли больше оставаться в Крыму. Тов. Луке Луговику было поручено тогда отправиться в Очаков с группой в 9 человек и оттуда попытаться наладить связь с фронтом. Таким образом, образовался Очаковский пункт, который
51


в августе был передан в ведение Закордота. Тогда же Закор- дотом в Одессу был отправлен т. Волкинд-Гринблат в качестве уполномоченного по Черноморскому побережью, которому был подчинен Очаковский пункт. Через Одессу и Очаков при помощи рыбацких лодок скоро была налажена регулярная связь. Через эти пункты в Крым в течение августа, сентября и октября месяцев был отправлен ряд работников, довольно большие денежные средства, предметы подпольной техники, довольно большое количество оружия, взрывчатых веществ, радио-аппараты и пр. Позднее были организованы и другие пункты переправы на Крымский берег и обратно. В Анапу и Новороссийск Закордотом были командированы т.т. Панченко и Лев Магазинник, которые из этих пунктов держали связь с Крымом. Необходимо отметить, что на первом месте стоял Очаковский пункт, который благодаря энергии и организаторским способностям Луки Луговика с июля месяца вплоть до освобождения Крыма функционировал регулярно— почти без перебоев.
Отдел врангелевского тыла при Закордоте имел в своей работе самый тесный контакт с Реввоенсоветом Южного фронта. Со стороны Реввоенсовета и со стороны командующего Южным фронтом тов. Фрунзе Закордот встречал самое внимательное отношение и самую большую поддержку денежными средствами, советами, оружием, транспортом и организационными силами.
В июле месяце Закордот поднял в Реввоенсовете вопрос о посылке в Крым группы партизан во главе с тов. Мокроусовым для организации и руководства партизанской борьбой в Крымских горах. Реввоенсовет это предложение принял и в скором времени, благодаря энергии тов. Мокроусова и некоторых подобранных им работников, этот весьма рискованный план переброски группы работников был проведен. В августе месяце тов. Мокроусову, преодолевшему целый ряд весьма больших затруднений, которые описаны в его воспоминаниях о партизанской борьбе в Крыму, удалось перебраться в Крым вместе с 8-ю военными работниками, пулеметом, ручными гранатами, пулеметными лентами и довольно большой суммой денег (1.360 т.).
В сентябре месяце Закордот поставил в Реввоенсовете Юж- фронта вопрос о переброске более крупного десанта в Крым. Инициатива этого плана исходила от штаба Крымской повстан-
52


ческой армии, возглавляемого в этот период тов. Мокроусовым. К сожалению, этот план не удалось осуществить в результате недоверчивого отношения со стороны штаба 9-й Армии к этому весьма рискованному плану организации десанта. Только к самому моменту вторжения Красной армии в Крым часть предполагаемой десантной операции была проведена, но она уже не могла осуществить той задачи, которая была перед ней поставлена прежде. В момент занятия Крыма Красной армией на Крымском побережьи высадился отряд в пятьдесят человек, возглавляемый тов. Папаниным, который успел занять Алушту. А большая часть этого десантного отряда, ввиду шторма на Черном море, не доехала до Крымского берега и вернулась обратно в Новороссийск.
Нельзя также не отметить весьма крупную роль, сыгранную Повстанческой армией в момент эвакуации белогвардейских частей из Крыма. Сравнительно небольшие части Крымской повстанческой армии, насчитывавшие всего 400—500 человек, вышли из гор и смело ударили по дезорганизованным отступающим белогвардейским частям. Весьма смелыми и энергичными операциями повстанческих частей белогвардейские части разоруживались, причем Повстанческая армия в течение двух дней выросла до 3 тысяч человек и захватила огромное количество разного рода оружия.
В заключение надо слазать, что Крым был последним плацдармом контрреволюционных сил.
Естественно, что на него были обращены взоры не только всего международного пролетариата, но и всей международной буржуазии, которая надеялась, что этот весьма укрепленный участок в период наступления польской армии на Советский Союз может превратиться в базу, откуда белая армия начнет новый успешный набег на рабоче-крестьянскую страну.
У Перекопа и Сиваша происходила последняя самая кровавая драма, которой завершился первый период пролетарской революции, период ожесточенной гражданской войны.
10-го ноября Красная армия в героическом порыве прорвалась через перекопские твердыни, а 14-го ноября славная буденовская конница вступила в Симферополь.
Трудящиеся Крыма были освобождены от капиталистического порабощения. Началась новая эпоха в истории трудящихся Крыма  —  эпоха грандиозной перестройки всей жизни на новых социалистических началах.
53


Антон Ословский
Провал Коктебельского съезда1
28 августа 1919 г. я прибыл в Ялту на пароходе. На пристани шныряла контрразведка, выискивая среди приезжих— подозрительных, обыскивала их, часть арестовывала и отправляла их в контрразведку, других отпускала, отбирая багаж.
Вечером я встретил одного из социал-демократов-меньшевиков, фамилии не помню, но приблизительно знаю, что он был старостой дрогалей, член управы. Я не поздоровался с ним, прошел мимо, сел на извозчика и поехал домой к семье в д. Аутку. Приехав домой, часов в 5 вечера, не застал никого дома, открыл дверь и лег отдыхать. При мне ничего не было, кроме револьвера, который я положил в кухне для того, чтобы на завтра смазать его маслом.
Ровно в 6  1/2 час. вечера того же дня (я лежал в кровати, ничего не подозревая) ко мне явились 3 человека—два офицера и один татарин—контрразведчики. Они обыскали меня и, ничего не найдя (фамилию мою знали по старой моей работе с 1917 по 1918 год), арестовав, забрали в контрразведку. В этот период как раз происходил самый отчаянный террор. Без суда и следствия расстреливали красноармейцев, коммунистов и всех сочувствующих советской власти.
К счастью, в тот же вечер был арестован, по приказанию Деникина, начальник контрразведки, и только благодаря этим случайным обстоятельствам я остался жив, так как начальник
1 Прим. редакции. Статья представляет сокращенную стенограмму речи тов. Ословского на вечере воспоминаний крымского землячества, устроенного в Москве при МК ВКП(б) 6-VII 30 г.
Тов. Ословский в настоящее время жив и работает в Москве в отделении Госбанка.
54


контрразведки сказал мне до его ареста, что сегодня же меня расстреляют. На третий день ареста меня перевели в общую тюрьму. Вызвал меня следователь, опросил, предъявил ряд обвинений за 1917—1918 гг. в период советской власти.
Дело обо мне передали для рассмотрения в военно-полевой суд. Вел дело генерал Зыков, в то время начальник гарнизона г. Ялты.
В ожидании суда мне пришлось познакомиться с товарищами, которые сидели в тюрьме. Здесь были люди, ничего общего не имеющие с политическими преступлениями. Частью это были офицеры, сидевшие за грабеж, пьянство и разврат, частью—уголовный элемент и затем уже большевики.
В это время тюрьма охранялась в Ялте одним из татарских отрядов. Мне удалось наладить связь с татарами и, кроме того, с Ольгой Череватенко, которая находилась на свободе и была оставлена для работы в подпольи. Позже я узнал, что здесь же находится тов. Ясинский и другие работники, которые также были оставлены для работы в подпольи.
Наладив эту связь, я намеревался сделать побег, так как тюрьма не представляла собой большой крепости, и в это время можно было бежать. Здесь же сидело ряд работников, приговоренных к смертной казни военно-полевым судом. Это были  —  семья Омельченко, тов. Давыдов и другие партийцы- большевики, которых впоследствии расстреляли. Позже мне удалось передать Омельченко несколько ножей безопасных бритв для того, чтобы они покончили самоубийством, что они и сделали, перерезав вены на шее и руках. Их белогвардейцы повесили почти мертвыми.
Просидев несколько месяцев вместе с другими сидевшими в тюрьме большевиками, мы составили план побега. В тюрьме сидели тогда тов. Кубаев, ныне председатель Крымского ЦИК, до полусмерти избитый белогвардейцами, и ряд других товарищей. Обсудив вопрос о побеге, мы в вечерний час, когда можно было итти за кипятком, с 3-4 товарищами вышли, связали прежде всего нашего караульного, затем сняли с поста одного белогвардейца, выпустили несколько товарищей из камер и отправились в караульное помещение, где без выстрела и шума обезоружили стражу. После этого предложили
55


товарищам, находящимся в тюрьме, желающим бежать  —  итти с нами. Для того чтобы публика не знала о побеге, мы выставили в несколько рядов человек 30. Несколько человек переоделись в караульную форму, вывели якобы арестованных на улицу и направились не вдоль ее по направлению к пристани, а в обратную сторону  —  к базару Пушкина.
На вопросы прохожих  —  куда ведут заключенных, мы не отвечали. Так дошли до парка Мессаксурдии, где и заявили всем, что кто хочет итти с нами в лес  —  милости просим, кто хочет по домам, тот может итти. 23 человека со мной отправились в лес, остальные разбрелись неизвестно в каком направлении и о судьбе их я не знаю.
Придя в лес, мы наметили план работы в подпольи, выбрали военный штаб, выделили несколько товарищей для вербовки в свои ряды, т. е. в красно-зеленые. Эта маленькая кучка товарищей в течение двух месяцев, при ужасном положении, зимой, плохо одетая, без куска хлеба, начала свою работу. К марту месяца мы имели уже в своем отряде до 80 человек.
Нужно было во что бы то ни стало наладить связь с городом, что и было мною с громаднейшими трудностями в ближайшее время сделано. Собрали ряд подпольных работников и произвели выборы партийного комитета.
Первой нашей задачей было восстановить связь и провести свое влияние в профессиональных организациях, а также организовать работу среди белых врангелевских войск, что нам частично и удалось.
Затем, образовали Военно-революционный комитет, свою контрразведку, паспортный стол и комиссию по снабжению нас продовольствием, оружием и патронами.
В профсовете, объединяющем все союзы, главную роль играли меньшевики и эсеры, которые все время вели соглашательскую политику сначала с Деникиным, в затем с Врангелем.
Мы, к нашему стыду, не смогли охватить своим влиянием незначительное количество пролетариата, который находился в Ялте. Многие товарищи, правда, сочувствовали советской власти и коммунистам. Это выражалось в том, что нам иногда
56


давали квартиры, собирали по нашему заданию сведения, снабжали нас продовольствием и оказывали ряд других услуг, которые не были связаны с большим риском для их жизни. Буржуазия Ялты и штаб белогвардейцев почувствовали, что в городе имеется большевистская организация, которая ведет революционную работу. Нам приходилось в лесу задерживать транспорт, не пропускать белую армию, если она передвигалась; останавливать средства передвижения, подвозившие продовольствие в Ялту.
В одном из постановлений партийного комитета был выработан план работ среди татарского и греческого крестьянства, живущего в окружающей нас местности. Нужно было повести агитацию против вступления в добровольческую армию. Проводя эту работу, нам удалось завоевать некоторую симпатию, а нередко и помощь со стороны крестьянства. Если к ним обращались белые войска с вопросом,  где находится штаб краснозеленых партизан, то они упорно молчали, а если и знали, то отправляли в противоположную от нашего места стоянки сторону. Крестьяне помогали нам продовольствием, в котором мы очень нуждались.
На горизонте появились комсомольцы, которые были оставлены комсомольской организацией в подпольи для работы. Их было, правда, небольшое количество. Они несколько месяцев добивались связи с партийной организацией, но последняя, не доверяя слишком молодежи, не спешила с ними связаться. Впоследствии после долгих переговоров к нам явились представители от комсомола, и с этого времени мы завязали с ними связь и взяли руководство над ними. Комсомольцы были слишком горячи, активно проявляли себя, не щадя своей жизни, и все поручения, которые давал им партийный комитет, выполняли с честью. Прежде всего мы направили их для работы в профсоюзы, правда, им по их молодости некоторые рабочие и члены союза не доверяли, боясь открыть свои симпатии к большевикам. Но, во всяком случае, та работа, которая была поручена комсомольцам, все-таки некоторые результаты имела. Многие члены профсоюза знали о том, что парторганизация работает, и согласились оказывать ей всякое содействие.
Пролетариата в Ялте было слишком мало, город был
57


насыщен контрразведкой (сухопутной и морской), уголовным розыском, стражей, разными карательными экспедициями, буржуазией, бежавшей с территории советов, ранеными н больными офицерами и казаками. Ялта представляла собой самый развратный город, где происходило пьянство, разгул, взятки. Среди этой массы и была маленькая часть пролетариата, которая стояла за советскую власть.
Эсеры и меньшевики были членами управы, городской думы и занимали ответственные посты городского самоуправления. То, что предписывало военное командование Деникина и Врангеля, выполняли на 100 процентов, а та работа, которая проводилась большевистскими партийными и революционными комитетами, ими тормозилась. Бывали даже случаи, когда меньшевики и эсеры рассказывали военному командованию о том, что имеется здесь организация, которой они не сочувствуют, совершенно отмежевываются от нее и присоединяются всецело к тем задачам и целям, которые ведет добровольческая армия.
Через Ольгу Череватенко нами была поставлена работа среди раненых солдат, а также и гарнизона, который стоял в Ялте. Ольга Череватенко добывала патроны и винтовки, доставляла нам сведения о том, где есть слабые места у противника, где можно обезоружить отряд и где мы сможем воспользоваться пулеметами и продовольствием.
Через тов. Катю-Лизу, которая прибыла к нам в помощь для работы, и тов. Полякова, который был командирован тов. Бабаханом, была налажена связь с Крымским областным комитетом. С этого момента мы начали получать директивы, приказы и распоряжения, и нам стало легче работать.
В конце марта 1920 года к нам приехал тов. Бабахан. Он собрал всех подпольщиков коммунистов, заслушал мой доклад о нашей подпольной работе и сделал сам доклад о работе в Крымском масштабе. На собрании т. Бабахан сказал, что он приехал для того, чтобы выбрать товарищей на Крымский съезд ВКП(б) для обсуждения работы во всекрымском масштабе и для перевыборов Областного комитета. На этом же собрании были избраны делегатами  —  я и тов. Катя-Лиза.
Оставив товарищам указания о работе в лесу, и в городе,
58


мы отправились в Севастополь для проведения там организационного собрания и выборов делегатов на съезд.
Пробыв же в Севастополе два дня, выбрали 2-х товарищей  —  Илью Серова и Аккодиса и уже 5 чел. отправились на мажаре в город Симферополь.
Дорогой мы были настолько плохо законспирированы, что татарин, который нас вез, узнал уже на пол-пути, кто с ним едет, и очень сочувственно к нам отнесся. Во всех местях, где мы останавливались, он ждал нас и никому не говорил, кто с ним едет. Это, конечно, делалось не из-за денег, а из сочувствия к советской власти и коммунистам.
Приехав в Симферополь, мы разошлись по городу, оставив возницу на постоялом дворе. Тов. Бабахан пошел разыскивать остальных членов Областного комитета, т. е. т.т. Акима Ахтырского, Тоню Федорову, Катю Григорович и забрать делегатов, которые были избраны Симферопольской организацией на съезд. Делегаты совершенно не подозревали о том, что среди ответственных работников Областного комитета был провокатор, речь о котором будет ниже.
Фоля Курган явился на постоялый двор, где мы были в полном сборе, и сообщил, что надо выезжать по феодосийской дороге. Выехав за город, мы увидели высокого блондина и с ним т.т. Бабахана и Тоню, которые о чем-то горячо разговаривали. Проехав, как бы не замечая их, мимо, мы тем самым смогли сохранить конспирацию от провокатора, который принес много беды нашей подпольной организации.
Через некоторое время тов. Бабахан догнал мажару с несколькими симферопольскими товарищами, и мы двинулись к Старому Крыму. Настроение делегатов было веселое, мы не стеснялись нашего возчика, болтали на разные темы, а также и о том, как мы будем крыть Областной комитет за допущенные недостатки в работе. Многие делегаты пели песни, чтобы не привлечь внимание прохожих и проезжающих, попадающихся нам навстречу.
Не доезжая одного села до Старого Крыма, мы остановились закусить. Тов. Серов спросил тов. Бабахана, куда мы едем и где будет еъезд. Тов. Бабахан только здесь открыл секрет о том, где мы будем проводить наш съезд. Это был
59


г. Феодосия. Несколько делегатов начали обсуждать этот вопрос и предложили тов. Бабахану не ехать в Феодосию, так как там полнейший разгул черной сотни и контрразведки, а остановиться для безопасности здесь в лесу, между Старым Крымом и Феодосией, с тем, чтобы мы смогли провести съезд спокойно без ожидания нападения. Тов. Бабахан не согласился с нашим предложением, хотя и колебался. Его доводы были таковы, что многие делегаты приедут на съезд в Феодосию и не смогут найти нас С этим мы согласились и продолжали путь.
В Феодосии нас встретили товарищи, разместили по квартирам до утра, а утром Феодосийская организация, которой была поручена Областным комитетом организация съезда, группами и одиночками отправила нас в Коктебель. Это расстояние от Феодосии  —  примерно, верст 18. Первая приехавшая группа пошла сразу вся, как будто на экскурсию, не подавая вида постороннему глазу, что мы идем на съезд. Среди нас были женщины и мужчины, многие пели, плясали, кидали друг в друга цветами. Мужчины шли об руку с женщинами. В Коктебель пришли благополучно. Нас встретил татарин (фамилию его я не помню), провел нас в одну из конспиративных квартир, где мы отдыхали до приезда следующих делегатов. На следующее утро прибыли остальные делегаты. Разбившись кучками, мы начали намечать президиум съезда и повестку дня. К вечеру на даче Вересаева открылся съезд. Был выбран президиум, принята повестка дня и заслушан отчетный доклад тов. Бабахана о работе Крымского областного комитета с осени 1919 г., т. е. с момента ухода советской власти, и по апрель мес. 1920 г. Съезд проходил под знаком полного единодушия и самокритики работы Областного комитета. Особенно критиковал работу Областного комитета феодосийский делегат тов. Хмилька.
Уже тогда чувствовалось, что среди членов Областного комитета имеется провокатор. Намекали на Акима Ахтырского, но об этом говорили шопотом, так как считали, что Аким Ахтырский был одним из активнейших работников того времени.
Съезд проходил весело, настроение у делегатов было бодрое, верили в свое дело и в то направление, которое дал Центральный комитет партии.
60


О постановлениях и решениях съезда я говорить не буду, так как еще многие товарищи об этом скажут, хотя я и был председателем съезда. Ни одного материала, ни одного протокола не осталось от этого съезда. Дальше я сообщу причину их исчезновения.
Были обсуждены вопросы о работе среди профсоюзов и крестьянства, о вербовке новых кадров в красно-зеленую армию, о налаживания связи с Закордотом, о требовании новых работников для усиления наших крымских подпольных организаций. Также были заслушаны доклады по ряду городов. По  всем вопросам съездом были приняты определенные решения и дана твердая остановка всем имеющимся в Крыму организациям.
Обсудив основные вопросы, съезд постановил перенести всю работу из города в лес, так как в каждом городе были колоссальные провалы, в результате провокации.
На следующий день вечером, приблизительно, часа в 4 одним из товарищей было замечено, что из Феодосии по направлению к Коктебелю движется несколько тачанок и целый отряд белогвардейцев во главе с офицерами. Все делегаты забеспокоились, но по расспросам жителей оказалось, что это здесь явление частое, что белогвардейцы приезжают сюда пьянствовать и развратничать, так как здесь имеется хорошее вино. Съезд успокоился, но все же решил перенести свою дальнейшую работу  —  в горы. Остались только выборы Областного комитета. Делегаты об руку с женщинами отправились по тропинке в горы.
Предложение о том, чтобы сейчас не проводить выборы и не выносить последних резолюций по некоторым докладам, а переменить место нашего съезда, было внесено мною. Фоля Курган стал мне возражать и назвал меня трусом. Когда мы поставили вопрос на голосование, в это время отсутствовали т.т. Илья Серов, Тоня Федорова, Катя Григорович и Хмилька, который, главным образом, критиковал работу Областного комитета, большинство приняло мое предложение, но решили дождаться остальных товарищей, чтобы окончательно решить этот вопрос. Когда собрались все, кроме Хмильки, который остался в Коктебеле, мы выставили дозор, так как было замечено, что движутся фигуры по направлению к горе, где мы расположились
61


под камнем. Некоторые товарищи говорили, что это пастухи, лошади и коровы, которые не вызывали никаких подозрений. Решили ждать т. Хмильку.
По настоянию некоторых товарищей я открыл заседание съезда. Многие делегаты уже наметили кандидатов в Областной комитет, и когда тов. Серов, в то время избранный секретарем съезда, прочел список намечаемых кандидатур и там не было упомянуто имя Акима Ахтырского, тов. Бабахан начал горячо возражать против этого, так как он считал необходимым ввести Ахтырского членом в Областной комитет. Возник маленький спор. Тов. Бабахан внес предложение не обсуждать кандидатуры до прихода тов. Хмильки. В это время в разных сторонах появились фигуры с ружьями-автоматами в руках и один из них в кожаной тужурке и кожаных брюках сказал: „Господа офицеры, большевики здесь“.  —  Мы все как один вскочили на ноги. Тов. Серов и еще один товарищ начали обстреливать их, тогда контрразведчики также начали стрелять, а мы все бросились врассыпную. Пробежав несколько шагов, мы увидели следующую картину  —  тов. Серов, отстреливаясь, был убит наповал на месте. Кто-то из товарищей подбежал к нему и, шарахнувшись в сторону, убежал. Мы, наученные опытом по работе в подпольи, бросились врассыпную в нескольких шагах друг от друга, для того чтобы нас не смогли снять пулями. Выстрелы все учащались и все больше появлялось контрразведчиков. Пробежав несколько времени, мы увидели, что нас окружают конные, тогда мы открыли по ним стрельбу, и таким образом разбивали конницу. Группы начали разделяться по 4 и отходить все дальше и дальше друг от друга.
Время было уже вечернее, солнце начало садиться, и каждый из нас думал о том, как бы скорее попасть в лес и скрыться от контрразведки, а также о тех, кто убит и кто арестован. Для каждого была дорога жизнь каждого из товарищей, т. к. на этом съезде присутствовал весь актив работников Крыма.
Наша группа в количестве 6-ти человек скрылась в лесу.1
1  Я читал книгу тов. Кургана, где также описан Коктебельский съезд, и считаю, что там много преувеличено и много приписано самому Кургану, но доля правды там все-таки имеется.
62


Здесь наша группа разбилась на 3. Тов. тов. Магазинник и Аккодис были мною отправлены в Симферополь, тов. Оскар, одетый бойскаутом, послан одиночкой в Феодосию, а я с Катей Григорович и Курганом отправились в Феодосию.
По приезде в Феодосию больше всего тревожило всех нас и Катю Григорович, которая переживала отчаянные боли, так как была ранена в ногу выше колена, это то, кто из наших был убит, кто захвачен контрразведкой, кто спасся. На другой день мы узнали о том, что т. Хмилька и т. Хайкевич, который сопровождал съезд делегатов в Коктебель, были арестованы. Итак, на этом съезде выбрать центральный орган Крымского подполья нам не удалось, в результате налета контрразведки и гнусной провокации провокатора Ахтырского.
Примечание редакции. Съезд был провален провокатором Акимом Ахтырским. Зная, что съезд состоится в Феодосии. Аким на второй день работы съезда приехал в Феодосию, явился на явку к тов. Гейману и настаивал, чтобы его отправили на съезд, так как он будто бы должен получить крайне срочные и важные директивы лично от т. Бабахана. Тов. Гейман категорически отказался отправить его на съезд, так как все делегаты, кроме керченских, были уже на съезде. Тогда Аким написал записку и просил ее срочно передать Николаю (Бабахану).
В записке Аким сообщал о том, что в Симферополе произошли провалы, много товарищей арестовано и что необходимо принять срочные меры к их освобождению, ибо им грозит смерть. Далее Аким сообщал, что им разработан план освобождения и что ему необходимо получить санкцию Облкома. С этой запиской был направлен на съезд комсомолец Абраша Хайкевич, который по дороге в Коктебель был задержан поджидавшими его контрразведчиками. Они нашли у Абраши записку Акима и требовали, чтобы он показал, где находится съезд. Когда Абраша отказался указать место съезда, контрразведчики его сильно избили; потом отправились в Коктебель, захватив Абрашу с собой. Делегаты съезда, заметив приближение контрразведчиков, паренесли съезд в горы (Кара-Даг). Контрразведчики, не зная точно место съезда, сначала обыскивали Коктебельские дачи, а потом поднялись на гору. Часа через два после своего приезда в Коктебель контрразведка обнаружила съезд и напала на него в надежде захватить весь состав съезда.
Аким надеялся „прихлопнуть“ весь съезд и, таким образом, снять всю головку Крымской большевистской организации. Перенос съезда в Коктебель спас большинство делегатов, расстроив план провокатора. В результате провокации Акима, кроме делегатов съезда, тт. Серова, Зильбершмидта, убитого на месте съезда, и т. Хмильки-Хмелевского, арестованного и потом казненного, были арестованы и казнены еще т.т. Гейман и два брата Беляевых» „хозяева“ явок феодосийского подполья, арестованный Абраша Хайкевич просидел в тюрьме до занятия Крыма красными войсками.
63


Мне через Симферополь пришлось возвратиться обратно в Ялту, где, собрав всех подпольщиков, я доложил о случившемся и о принятых решениях. После разгона съезда т. Оскар Тарханов, как секретарь, все бумаги и документы оставил в лесу, и когда после прихода советской власти поехал на то место, где их спрятал, то их там не оказалось, так как прошедшие ливни и дожди все смыли.
То, что постановил съезд, наша маленькая Ялтинская организация начала претворять в жизнь. Вся работа была переведена в лес. Проработав еще некоторое время, мы получили известие о том, что в лесу, где стоял наш штаб, Революционный комитет и Областной комитет, назначается снова конференция для выборов Областного комитета. Я не мог на ней присутствовать ввиду того, что как раз в это время Ялтинская организация по причинам провокации, до того времени еще не выяснившейся, была провалена.
В одно из воскресений, в 7 час. утра, числа не помню, мы назначили в одной из дач Верхней Алупки собрание. Я накануне вечером в субботу выехал в горы и велел товарищам из лесу спуститься. У нас был условный сигнал,  —  если ничего не случилось, то одно из кресел в комнате стояло прямо спинкой к улице, а если это кресло было сдвинуто с места, это означало, что что-нибудь случилось и, следовательно, заходить сюда было нельзя.
Как выяснилось позже, в 4 часа утра под воскресенье контрразведка арестовала ночевавших в этой конспиративной квартире т.т. Ольгу Череватенко, Надю Максимову, Яшу Бронштейна и Зою Левченко, а затем тов. Александра Любич  — помощника начальника нашего штаба, который не заметил, что кресла почти не видно. Кроме того, произошел еще ряд арестов. Мне и другим товарищам удалось, благодаря наблюдательности, избегнуть ареста.
Так как члены Ялтинской организации были арестованы, оставшиеся товарищи ушли в лес и больше в город не появлялись.
В это время произошла смена. Деникин ушел и передал пост главнокомандующему генералу Врангелю, который и судил нашу организацию.
64


Перед уходом Деникин издал распоряжение забрать из винного подвала 281 тысяч ведер коллекционных вин для отправки в армию (чем впоследствии торговал). Узнав об этом, подпольный комитет партии послал письмо дрогалям и грузчикам о том, чтобы они не грузили вино из подвала, так как это является достоянием рабочих и крестьян, т. е. советской власти. Эти союзы, обсудив наше письмо, пробастовали 2  1/2 недели, но под давлением Профсовета, который возглавляли эсеры и меньшевики, и благодаря подкупу большой суммой денег  —  сдались.
Нами был послан один из товарищей передать адскую машину с тем, что когда пароход будет нагружен  —  взорвать его, но был захвачен на месте и тут же на палубе расстрелян.
В августе м-це нами было получено сообщение о том, что тов. Бабахан и другие работники уезжают в Советскую Россию. Я был назначен в тройку, куда входили т.т. Тоня и Оскар. Мне было предложено выехать в Алушту для принятия дел. Но в это время я не мог выехать, так как на другой день был объявлен суд над нашей организацией.
Я опускаю много мелких случаев, как бросание бомбы в одного из крупных торговцев, который отказался дать нам денег, нападение на тюрьму, которое было спровоцировано одним из подкупленных нами стражников, и мы не смогли освободить наших товарищей и они предстали перед судом.
Суд продолжался два дня. Малолетние Надя Максимова и Яша Бронштейн и на другой день т.т. Александр Любич, Ольга Череватенко были приговорены к смертной казни через повешение, а остальные товарищи получили от 20 до 15 лет каторги.
Под давлением членов профсоюзов Совпроф вынес постановление, являющееся просто насмешкой,  — просить барона Врангеля о смягчении участи приговоренным товарищам. Конечно, эта просьба была оставлена без всяких последствий. Троих товарищей, предварительно замученных, расстреляли, а Наде Максимовой смертную казнь заменили 15-летней каторгой.
После прихода советской власти, когда мы откопали трупы, врачебной экспертизой было обнаружено, что у Ольги Череватенко вырезаны и изуродованы руки, ноги, нос и половые
65


органы, у Якова Бронштейна переломаны руки и ноги, у Александра Любича исковерканы все члены.
Так зверски расправилась белая банда с героями-большевиками, которые работали в подпольи.
После суда я срочно выехал в Алушту, где не застал уже тов. Бабахана (он уже уехал в Советскую Россию) и остальных товарищей. Получил печать, 10 млн рублей и инструкции и возвратился обратно.
Реорганизовав работу, я по распоряжению командарма Мокроусова отправил в его распоряжение красных партизан, оставив для связи с товарищами в г. Ялте несколько человек, и сам выехал в Симферополь.
Симферополь произвел на меня самое угнетающее впечатление. Организация в результате провокации Акима Ахтырского была окончательно разгромлена. Часть товарищей успела скрыться в лес, часть была арестована, а часть расстреляна. Поручив Софье Серовой наладить работу красного креста для помощи заключенным товарищам, я написал несколько писем в уцелевшие организации о том, чтобы проводили в жизнь постановление съезда и уходили все в лес.
Наладив связь с Симферополем, а также с тюрьмой, я уехал в Алушту, так как Мокроусовский штаб повстанческой армии стоял ближе к Алуште, чем к Симферополю.
Перед этим из Советской России приехали 2 курьера из Закордота и привезли деньги, предназначенные для повстанческой армии. Я вызвал тов. Васильева, который нес связь со штабом, для того, чтобы он направил прибывших товарищей в распоряжение т. Мокроусова.
В г. Симферополе в это время наблюдалось среди рабочих большое уныние. Во всех ячейках, на заводе Анатра и жел. дор. работа затихла. Эсеры и меньшевики торжествовали, так как коммунисты теперь им не мешали.
По возвращении в Алушту я нашел там т.т. Серову, Надю Максимову и Абрашу Любича. Мною тов. Серова была командирована в Батум (правда, она не доехала туда) и т. Любич в Симферополь для связи. Осталась одна только Надя, которую я командировал в Ялту для связи с нашей организацией.
66


От т.т. Тони и Мокроусова я получил сведения, что они переправляются в Феодосийский район, и связь у меня с ними прервалась.
Вскоре мы получили известие о том, что Красная армия прорвала фронт, а белая армия начала отступление. Из отступающих войск рядовые солдаты перешли на нашу сторону. Захватив много амуниции и оружия, мы забрали гор. Алушту в свои руки. Связавшись с Симферополем, который был уже занят красными, по приказанию Ревкома и Областного комитета, временно тогда образовавшегося, я с остальными товарищами приехал в Симферополь.
67


Максимова
В застенках контрразведки
В 1919 году комсомольская организация по согласованию с партийной решила в момент ухода красных из Крыма оставить меня и еще трех товарищей для работы в подпольной организации Ялты. Эти товарищи: Яша Бронштейн, Циммерман Сара и Володя Сно.
В первое время после ухода красных нам пришлось скрывать свое нахождение в городе, тем более, что в недалеком прошлом был арестован Яша Бронштейн. С помощью его брата, служившего тогда в белой армии, удалось устроить его побег из тюрьмы, где' он ждал смертной казни.
Яша поселился недалеко от Ялты в деревне Кореиз и был принужден совершенно прекратить работу. Вместе с ним должны были прекратить ее и мы.
По прошествии несколько месяцев, когда белый террор несколько сократился, нам удалось связаться с другими товарищами из комсомола, оставшимися в Ялте.
Надо сказать, что Сара Циммерман принуждена была уехать совсем из Ялты, так как иначе арест ее был неизбежен. Фактически работать могла одна я, так как Сно был болен туберкулезом и лежал в постели.
Сколотив небольшую группу ребят, мы первым делом выпустили воззвание к мобилизованным в белую армию. Нам удалось связаться с профсоюзом чернорабочих и печатников, где в особенности много было революционно настроенных рабочих. Бронштейн не выдержал засады и стал частенько бывать в Ялте, сначала оставаясь ночевать то здесь, то там и помогая нам в нашей работе, затем это стало уже невозможным, и было решено организовать конспиративную квар-
68


тиру. Квартира была снята в доме бывшего князя Волконского в конце Аутки.
Количество вовлеченных нами в работу товарищей достигало уже числа 30-40 человел. Они были организованы в боевые пятерки, причем каждый из них знал только своего начальника, а начальник, кроме пяти, не знал никого. Таким образом, достигалась необходимая конспирация. Не все в этой боевой пятерке были вооружены, но все-таки кое-какое оружие всяческими путями удалось достать.
В своей работе мы стали замечать, что, помимо нас, в городе работает еще другая коммунистическая организация. Круг революционно настроенных рабочих в Ялте был настолько невелик, что мы не могли не столкнуться. Наша работа в профсоюзе, в частности в рабочем клубе на Пушкинской площади, не могла остаться не замеченной.
Примерно в феврале месяце состоялась наша встреча с Катей-Лизой, которая наладила нашу связь с партийной организацией Ялты через Ясинского и Козлова. Нам было предложено выделить товарища в городской партийный комитет и от нашей группы. Выделенной в горком партии оказалась я. К этому времени руководитель партийной организации Ословский сам связался с нами и, побыв на нашей квартире, решил сделать ее общей конспиративной квартирой. На этой квартире стали происходить заседания горкома партии и Ревкома. Там жили возвратившиеся из города Оля Череватенко, Максим Любич и другие.
Мне и Бронштейну было поручено выделить из состава нашей группы и организовать комсомольскую организацию. Это нам вскоре и удалось сделать.
Комсомол по поручению партийной организации выполнял ряд отдельных поручений.
Во время ареста Миши Козлова нами был организован налет на тюрьму с целью его освобождения. В этом налете принимали участие ряд товарищей из каждой группы, в том числе Вася Киселев, Федя Трофимов, Быченок и др.
Налет этот, несмотря на его двукратное повторение, нам не удался, и Козлов освобожден не был. После этого начались аресты. Был арестован Ефим Задорожкин, а вскоре за ним и вся наша организация.
69


В ночь с 3 на 4 июня мы были арестованы. На квартире были захвачены я, Бронштейн, Оля Череватенко, а угром оставленная засада захватила пришедшего Максима Любич. Все остальные товарищи, работавшие до этого, принуждены были скрыться, т. к. было совершенно ясно, что провалена вся организация. Арестовано было всего 14 человек, в числе которых были и случайные люди.
Через 2 месяца был суд. Тянулся он в течение двух дней с утра и до поздней ночи. Вели нас туда закованными в кандалы, весь район был оцеплен, магазины закрыты, в учреждениях, находящихся на этих улицах, не работали. Нас вели под усиленным конвоем по всяким закоулкам, боясь, очевидно, что нас могут отбить.
Они, по-видимому, не знали, что организация была совсем разгромлена.
В зал суда не допускался никто, кроме близких родственников. Но громадная толпа в течение обоих дней с утра и до ночи стояла у здания суда. Отношение ее к нам характеризовалось тем, что во время перерыва мы забрасывались цветами, фруктами, конфектами, всем, что может выразить симпатии их к нам. Нам было не до того, чтобы дотрагиваться до всех этих явств. Все это на наших глазах пожирало подвыпившее офицерство, охранявшее нас.
Решение суда было заранее предрешено. Да об этом не скрывали и при допросах. Допрос, как водится, велся с пристрастием. В ход пускалось все, что имелось под рукой у следователя ввиде пресса, чернильниц, нагана, который приставлялся часто с угрозой пристрелить на месте. Применялись в ход кулаки, в особенности в отношении единственного среди нас еврея  —  Яши Бронштейна. На теле его не оставалось живого места. Через два месяца, когда я его увидела на суде, это был сгорбленный и постаревший человек, совершенно не напоминающий юношу 16 лет. Не в меньшей мере неузнаваем был и Федя Трофимов. Его поймали в горах, когда он собирался бежать из Ялты после нашего ареста. Из здоровяка, поднимающего невероятно большие для своего возраста гири, он превратился в человека, кашлящего кровью, издерганного, стал заикаться и абсолютно не был способен спокойно говорить.
70


Его окончательно убил тот факт, что несознательно он явился предателем.
Дело в том, что ему было дано подложное показание мое и Яши, в котором мы якобы признавались в нашей работе, и он подписал их, увидев и поверив нашим поддельным подписям. Известие, что ни я, ни Яша ничего подобного не говорили  —  совершенно его убило. Он плакал, прощаясь со мной уже после смертного приговора, не зная еще, что мне смертный приговор будет заменен, просил прощения и говорил, что жить теперь не хочет.
Тяжелее всех и острее, пожалуй, переносила суд Оля Череватенко. В тюрьме она мучилась тем, что сделала слишком мало и сейчас ей погибать не за что. Обидным и глупым казался ей ее арест. Она все время говорила: „за что сейчас, вот если бы я сделала больше, то был бы смысл сидеть и умереть“. На суде она сидела как невменяемая, абсолютно ни на что не реагировала, смотрела в одну точку, не отвечала на вопросы, только монотонно кивала головой впопад и невпопад. Во время перерыва, когда суд ушел для вынесения приговора, у всех нас ощущался большой нервный подъем. Мы самым беззаботным образом смеялись, шутили, рассказывали анекдоты и вели себя так, как будто бы мы не на суде, а на какой-либо домашней вечеринке. Редко, редко кто сорвется, отойдет в сторону и видно, что у человека большие и серьезные переживания. Оля же сидела все время одна, не вставая с места, и никто из нас не решался подойти к ней и что-нибудь сказать. Мы чувствовали, что если это кто-нибудь сделает, то что-то должно случиться. Уже тогда она казалась нам невменяемой. Когда стали читать приговор, она и тогда ничем не выразила ничего и ни один мускул на ее лице не дрогнул. Правда, спокойно держались и все. Один только товарищ, которому смертная казнь была заменена, а через месяц он был совсем освобожден (случайный), упал в обморок, и мне, приговоренной к расстрелу, пришлось возиться и ухаживать за ним.
Страха не было. Сознание неизбежности этого приговора было давно, с первого момента ареста и хотелось только, чтобы скорее кончалось.
71


8  товарищей были приговорены к расстрелу. Из них двое, я и еще один, были повинны только в оказании мелких услуг, и смертная казнь была заменена вечной каторгой, а остальные были повешены. Имена их: Яша Бронштейн, Оля Череватенко, Федя Трофимов, Вася Козлов, Максим Любич и Ефим Задорожкин, причем последний выдал все, что он знал, называя по имени товарищей, с которыми он имел связь.
Олю повесили сошедшей с ума. Когда они ее уводили, она только дико смеялась.
Мне приговор заменен вечной каторгой. Но об этом я узнала позже.
Всю ночь я провела в тюрьме в неизвестности, ожидая с минуты на минуту, что вот, вот придут и уведут. Я слушала выстрелы, знала, что расстреливают наших. Это был самый жуткий момент. Под утро пришел начальник и сказал, что я оставлена. Он, издеваясь, высчитывал, сколько мне будет лет, когда я выйду из тюрьмы, и какая я тогда буду.
Из Ялты перевели в Симферопольскую тюрьму. Везли вместе со скотом в пароходном трюме, затем в теплушке из Севастополя в Симферополь с каким-то сумасшедшим.
В Симферопольской тюрьме я познакомилась с политическими, коммунистами из Симферополя и Керчи, Катей Хуторянской и Настей Яковлевой, с которыми сидела вместе. Лежали мы на цементном полу без всяких подстилок. Со стен текло, по полу текли буквально ручьи, от которых мы отгораживались, скатывая в жгуты одеяла, устанавливая вещи так, чтебы вода протекала у стены, не попадая на нас. Мыши и крысы бегали целыми стаями. Пища была отвратительная: полусырая, недоваренная бурда из капусты и хамсы, непропеченный хлеб  —  вот и все.
Почему-то не давали как следует умываться. В коридоре можно было вымыть лицо, и ни за что нельзя было мыть уши и шею, за это полагался карцер. Сидели вместе с уголовными. Среди них были налетчицы, много проституток, мелких и крупных воров, были убийцы. Все они были настроены в отношении нас враждебно. Наш уголок, в котором сидели мы, организовавшие уже коммуну, называли не иначе как сучий куток, разговаривали с нами с издевкой, сторонились,
72


и мы рады были одному, что дело не доходило до рукопашной. Этому препятствовала боязнь карцера за шум и скандал. Впрочем, раз одну из политических евпаторийских коммунисток Дору Зай была попытка избить, причем в этом деле принимала активное участие впоследствии втершаяся и затем исключенная из партии Шура Долгова.
Сидя в тюрьме, мы все время ожидали освобождения, думали, что наши сделают налет, что-нибудь предпримут, так как уж слишком много сидело нас в это время в Симферопольской тюрьме. Тюрьма была битком набита, до того, что, лежа ночью, можно было повернуться на бок только в том случае, если поворачивался твой сосед.
Ожидая налета, мы устроили ночные дежурства. Я прекрасно помню эти ночи, когда сплошь напролет сидишь и смотришь на решетку и ждешь какого-либо сигнала, шума. Но организация была обескровлена, и нам не удалось дождаться освобождения.
Когда началась эвакуация белых, последние решили перед уходом ликвидировать оставшихся в живых большевиков, во всяком случае тех из них, которые были приговорены ранее к расстрелу. Мы знали это решение и решились сами пойти на ура и освободиться.
За 2 дня до прихода красных, однажды, в одну из мужских камер против правил вошел до обхода начальника тюрьмы надзиратель. Возбужденные ребята бросились на него, связали ему руки, заткнули рот и всей массой бросились в коридор, где схватили ожидавшего там начальника и ключника с ключами от других камер. Пооткрывали камеры и выпустили всех, кто был. Политические и уголовные лавиной бросились в кабинет начальника, который в это время ходил по другим корпусам, по пути смели жиденький караульчик, разбили шкафы с оружием, вооружились, ринулись к нам в женский коридор, разбили двери, освободили нас и выбежали во двор. Ворота были заперты. Кое-кто из низшего тюремного начальства, боясь, что он, может быть, не будет эвакуированным, не боролись с нами, другие просто струсили. Нам удалось открыть ворота и вырваться на тюремную площадь. Там мы столкнулись с вооруженным до зубов автомобилем эвакуировавшихся
73


офицеров. Завязалась перестрелка, двое из наших товарищей на месте были убиты, но были убитые и среди белых, и автомобиль был занят нами. Такая же участь постигла и другой проходивший автомобиль.
Под прикрытием двух автомобилей шли мы по городу, не зная еще, что творится в нем, и думая, что красные у самых ворот. На деле это было еще не так. Красные войска пришли только через два дня. Но паника среди белых была настолько велика, что почти всем нам удалось скрыться. Рабочие завода „Анатра“ приняли нас к себе, забаррикадировались, готовы были объявить бой за нас. У них мы и дождались прихода красных.
74


Г. Клещельский
Комсомол в подпольи
В моих воспоминаниях я остановлюсь на комсомольской работе в Крыму в период 1919/1920 гг., главным образом, в Симферополе.
После отступления Красной армии из Крыма для подпольной комсомольской работы в Симферополе почти никого не осталось, так как заранее комсомольское подполье никем подготовлено не было. Разрешение этой трудной и сложной задачи пришлось взять на себя оставшимся по различным причинам комсомольцам-активистам, которых насчитывалось в то время не более 6-8 человек. Не имея опыта подпольной работы и соответствующего руководства, этой группе очень трудно было налаживать работу, поэтому вначале она естественно носила кустарный характер. Однако, освоившись с условиями и обстановкой работы и объединив некоторое количество оставшихся комсомольцев, группа развернула агитационную работу среди рабочих и вскоре приступила к организации комсомольских ячеек по союзам.
С приездом в Симферополь т. Оскара Тарханова комсомольская работа значительно усилилась и приняла наиболее планомерный характер. Организация выросла до 40 человек, с городским партийным комитетом была установлена тесная связь.
Наряду с организационной и агитационной работой перед ячейками встал вопрос подготовки боевой работы, но эта задача упиралась в отсутствие общего руководства. В этих целях была созвана общегородская конференция, на которой был избран комсомольский комитет в составе: т.т. Оскара Тарханова, Шацкина-Белкина и меня. Под руководством
75


комитета и партийных организаций (к тому времени был создан Областной комитет партии) комсомольская организация окончательно окрепла, выросла и приобрела наиболее широкий размах во всей своей деятельности. Она начала распространять свое влияние не только в гор. Симферополе, но и на деревню и на другие города Крыма. Однако, охватить всю работу по Крыму городской комитет не мог, поэтому по предложению Областного комитета партии был создан Областной комитет комсомола, в который на собрании симферопольского актива были избраны: Оскар Тарханов, Шацкий-Белкин и Москалев. С организацией областного руководящего центра начала развертываться комсомольская работа по всему Крыму. Для руководства боевой работой наряду с Областным комитетом был создан штаб боевой комсомольской дружины, который по Симферополю объединял около 120 комсомольцев- боевиков, в любой момент готовых итти на самое ответственное боевое мероприятие. Боевая работа комсомола была тесно увязана с боевой работой партии, и в этом отношении комсомольская организация являлась достойной ее опорой.
Немало боевых заданий, требовавших героических усилий и самоотверженности, было выполнено при активном участии комсомола. Остановлюсь на некоторых эпизодах боевого участия комсомола по выполнению заданий партии, которые еще не выветрились из памяти.
*  * *
К 27 февраля 1920 года в ознаменование февральской революции Областной комитет должен был отпечатать прокламации. Типографии, которыми он пользовался, не имели возможности их отпечатать из-за частичных провалов, поэтому боевой дружине было предложено во что бы то ни стало отпечатать прокламации. Штаб выделил для этого дела одну из боевых пятерок, куда входили т.т. Васильев, Оскар Тарханов, Зиновьев, я и еще один товарищ, фамилии которого не помню. Пятерка избрала для этой цели типографию „Рекорд“, которая находилась на Екатерининской улице. 26 февраля в 4 часа дня т.т. Васильев и Оскар Тарханов зашли в типографию и попросили хозяина отпечатать прокламации. Когда же хозяин
76


отказался, т.т. Васильев и Тарханов предложили под угрозой оружия зайти в другую комнату. В это время мы вошли в типографию, закрыли двери и написали, что по случаю смерти хозяина типография закрыта, и попросили рабочих прокламации отпечатать. Рабочие отнеслись к этому доброжелательно и моментально начали набирать.
В этот же вечер в Рабочем клубе на Севастопольской удице происходило собрание Совпрофа по случаю  февральской революции, руководителями этого дела являлись меньшевики. Нам было предложено во что бы то ни стало собрание дезорганизовать. Выбор пал на меня и Патю Максимова. В наше распоряжение дано было еще 3 комсомольца. Захватив с собой прокламации, мы свободно прошли в зал. Во время выступлений нам удалось потушить свет, разбросать большое количество прокламаций и уйти незамеченными. В результате, прочитав прокламации, рабочие покинули зал клуба и с пением интернационала разошлись.
Примерно, через месяц, т. е. в марте, был арестован на базаре анархист Литвин. Его избили и заперли в камеру. В это же время был арестован т. Лева Просмушкин, который работал в паспортном столе. Освобождение этих товарищей Областной комитет также поручил провести комсомольцам города Симферополя, которые совместно с анархистами и несколькими большевиками совершили налет на первый участок и освободили товарищей.
Однажды Областной комитет вызвал меня, т.т. Лозинского, Зиновьева и Тарханова и предложил нам взяться за работу по взрыву поезда Врангеля. Для руководства нашей работой Областной комитет выделил Акима Ахтырского. Когда все было подготовлено и свезены все взрывчатые вещества на место и был подложен динамит под рельсы, мы остались в ожидании получения сведений, в каком часу пойдет поезд. Нам оставалось только нажать кнопки заряженных аккумуляторов и подорвать поезд. Но, прождав день, второй и не получив никаких сведений,  нами был отправлен в город товарищ (это было в 12 верстах от города Симферополя) узнать у Акима, почему мы не получаем никаких сведений. Товарищ вернулся и сообщил, что определенно неизвестно, когда
77


пойдет поезд, и что Аким предложил нам выехать обратно в город. Мероприятие было хорошо подготовлено и не удалось или было сорвано исключительно по вине провокатора Акима Ахтырского.
Ко времени начавшихся провалов в Симферополе был случайно арестован тов. Спер (Просмушкин), казначей Областного комитета партии и заведующий паспортным столом. Он попал во время облавы и, когда хотел бежать, поскользнулся и упал. У него нашли револьвер и арестовали. Подпольная организация поставила перед собой задачу во что бы то ни стало освободить из тюрьмы тов. Спера. Мы наладили связи с надзирателями тюрьмы, передали в тюрьму т. Сперу оружие и решили подготовить побег. План побега был таков: после проверки Спер должен был, как и все находившиеся в тюрьме, получить 2-часовую прогулку. Надзиратели должны были подставить лестницу к забору, выходящему в тюремную оранжерею, куда т. Спер и должен был перескочить; выйдя из ворот оранжереи, он должен был сесть в экипаж и, таким образом, быть освобожденным.
Для этого дела Областным комитетом партии были привлечены все организации как партийные, так и комсомольские. На комсомольскую организацию было возложено  —  достать 3 экипажа для побега и выделить извозчиков. Экипажи были найдены, а извозчиками выделены я, Зусманович и третьего не помню. Ко мне в экипаж сели т. Зиновьев, одетый офицером Ольвиопольского полка в бурке, и Катя Григорович, которых я отвез через город в тюремную оранжерею. Здесь они сошли как будто для покупки цветов. 2-й экипаж, которым руководил т. Зусманович, находился в одном квартале от тюрьмы, а 3-й экипаж находился в 3-х кварталах от тюрьмы. Когда т. т. Зиновьев и Катя пошли в оранжерею, я остался сидеть на козлах и дожидался выхода т. Спера, который должен был сесть в экипаж, и я должен был его довезти до 2-го экипажа. Дело это было в 2 часа дня, потому что от 2-х, примерно, до 4-х часов все в тюрьме имели прогулку. Сидя на козлах и ожидая выхода т. Спера, я увидел, что ко мне направляются два офицера. Один из них был как будто выпивши. Они подошли, встали в экипаж и начали кричать, чтобы я погнал лошадей. Я отка-
78


зался, мотивируя тем, что я жду полковника с его женой, которые пошли покупать цветы. Как доказательство того, что я говорю правду, я показал на бурку, которая лежала на экипаже. Они посмотрели на бурку, на меня и ушли. Прождав 5 часов, мы уехали.
На следующий день повторилось то же самое, но т. Сперу из тюрьмы уйти не удалось. Операция не была выполнена потому, что имевшие с нами связь надзиратели были арестованы, а потом казнены, вследствие выдачи их провокатором Акимом Ахтырским.
Впоследствии тов. Спер был вызван в контрразведку на очную ставку с Акимом Ахтырским и был повешен белыми.
В средине 1920 года Областной комитет партии предложил мне выехать для подкрепления Феодосийской организации, ибо там оставалось всего несколько человек. В Феодосийской организации были в это время возвратившиеся из леса т.т. Цвелев, Нукевич, Тарханов, Корсов и еще несколько товарищей. Самая большая и главная задача, которая стояла у нас в Феодосии в это время, — это было во что бы то ни стало подорвать артиллерийский склад на станции Сарыголь. Дело было в том, что Антанта, помогавшая белогвардейцам в борьбе против красных, доставляла снаряды на определенные пункты; один из таких пунктов был на станции Сарыголь, причем для того, чтобы население не видело, как английские, французские и др. пароходы приходят и разгружают оружие, снаряды, они всегда ставились на рейд, вечером подходили к пристани ст. Сарыголь и там выгружались. Этот склад имел несколько верст в окружности, и примерно 6 или 7 проволочных заграждений. В момент, когда у нас было уже почти что все готово, когда оставалось только поджечь фитиль, это дело было сорвано. Самый активный работник Феодосийской организации, который имел самые наиценнейшие связи в отношении подрыва склада — тов. Цвелев — был пойман контрразведкой и посажен в тюрьму.
Феодосийская организация поставила своей целью во что бы то ни стало освободить Цвелева из тюрьмы. Феодосийская организация начала готовить нападение на тюрьму. К начальнику тюрьмы был послан тов. Селезнев, который вел
79


с ним переговоры по поводу освобождения, но добиться чего- либо от начальника тюрьмы не удалось. Тогда Феодосийский уком, мобилизовав лучшие силы организации, решил захватить тюрьму.
Перед тем, как итти в тюрьму, мы устроили собрание всех бойцов и направили одну группу через Двуякорное шоссе, а другую через Сенную площадь с таким расчетом, чтобы у тюрьмы во время ее окружения они встретились. Освобождение было назначено на 8 час. вечера, причем мы выделили двух товарищей, одного матроса, фамилии их не помню, для подрыва артиллерийского склада. Первый разорвавшийся снаряд должен был служить сигналом для штурма на тюрьму. К 8 часам тюрьма нами была окружена. Ровно в 8 час. вечера разорвался первый снаряд на артиллерийском складе. Тогда мы прикладами начали усиленно бить по воротам и кинулись к стенам для того, чтобы взобраться через стены. В это время двери были открыты, и начальник тюрьмы вышел спросить, в чем дело. Нами было заявлено, что красно-зеленая армия требует освобождения тюрьмы, он ответил, что не возражает, но просил пощадить ему жизнь. Тут же дано было приказание надзирателям открыть все камеры, и товарищи начали выходить из тюрьмы. Мы все ждали выхода тов. Цвелева, но его не было. Тогда мы потребовали от начальника тюрьмы немедленной выдачи тов. Цвелева, сначала он заявил, что такого у него нет, а потом под угрозой расстрела сказал, что тов. Цвелев сильно избит, и он опасался открыть его одиночку Тов. Цвелев немедленно был выпущен на волю. Освободив тюрьму, наш отряд начал отступать к городу.
Через день после освобождения тюрьмы в Феодосии был образован Ревком. Белые спешным порядком отступали. На второй день после ухода белых из Феодосии власть полностью перешла в руки Ревкома.
80


Магазинник (Косой)
Из Евпаторийского подполья
Сообщение об отступлении из Крыма Красной армии Евпатория получила почти накануне оставления красными Симферополя. Таким образом, отступление явилось неожиданностью и началось в хаотическом беспорядке. Партийная организация по этом вопросу (организация отступления) заседала ночь и день, и, наконец, был разработан порядок эвакуации из Евпатории на Перекоп. Решением партийной организации я был оставлен в Евпатории для работы в подпольи.
В момент вступления карательного отряда белых в Евпаторию я с несколькими товарищами выехал в г. Севастополь, так как в Евпатории я оставаться не мог, рискуя быть опознанным. В Севастополе я связался с только что начавшей налаживаться организацией, в которой и начал свою работу. В этот период  —  июль и август месяцы  —  происходил 3-й или 4-й съезды профсоюзов в Севастополе в помещении на Приморском бульваре. Инициатива и руководство этими съездами была в руках меньшевиков: Могилевского, Конторовича, Либина и др. На съезде имелась достаточно большая группа большевиков, назвавших себя в конспиративных целях „левыми“, которая при разрешении отдельных вопросов, состоявшемся на съезде, имела свои фракционные совещания. В эту группу входили т. т. Морозов, Дош, я и много других. Эта группа большевиков противопоставляла свои решении всем решениям меньшевистского большинства на съезде.
От редакции: Статья т. Магазинника представляет сокращенную стенограмму его речи на вечере воспоминаний Крымского землячества в Москве.
6
81


В первых числах сентября по делам Севастопольской организация я выехал в Евпаторию, но по дороге был арестован по указанию одного рабочего  —  некоего Калинина.
Просидев 3 мес. в 1-й части государственной стражи, я впоследствии был выдан государственному розыску — контрразведке, которая продержала меня еще 1 мес. и 5 дней. В это время был арестован зесь подпольный комитет в составе: секретаря тов. Доры Зак и членов Бложина, Селицкого, Просмушкина Абрама и др. Одновременно с этим в результате провокации была арестована группа рабочих электрической станции во главе с тов. Дошем (Родион) и забрано большое количество винтовок и пулеметов, которые были оставлены в Евпатории во время отступления.
Мое дело было передано следователю по важнейшим политическим делам — Индутному. Это было в декабре 1919 г. Наступающий Махно был у самых ворот Перекопа, что создавало некоторую панику среди белогвардейцев. Воспользовавшись этим моментом, будучи на приеме у следователя у Индутного, я закрыл дверь на ключ, ключ отдал ему и поставил перед ним вопрос: „я являюсь представителем Евпаторийской большевистской организации и требую, во-первых, ликвидировать мое дело и, во-вторых, принять все зависящие от вас меры к тому, чтобы на военно-полевом суде, где назначено дело подпольного комитета, не было вынесено ни одного смертного приговора“. Одновременно я сказал ему, что он человек семейный и, видимо, эвакуироваться из России за границу желания не имеет. Я дал ему честное слово коммуниста, что с приходом советской власти ему будет гарантирована неприкосновенность личности и служба по специальности в советском учреждении. Прослушав меня (такого рода выступление для него явилось неожиданностью), он не дал мне никакого ответа. Я попросил позвать часового и отправить меня обратно в тюрьму, сказав на прощание: „я надеюсь, что завтра буду вызван к вам снова“. Впоследствии он мое предложение принял и выполнил его полностью. Мое дело было ликвидировано с мотивировкой „за отсутствием улик участия в большевизме“, дело же в военно-полевом суде в отношении подпольного комитета окончилось — наибольшей карой в 10 лет
82


каторги (секретарю подпольного комитета) и самой меньшей карой (Просмушкину) 6 месяцев тюремного заключения.
Освободившись из тюрьмы в конце декабря месяца, я получил предписание Областного комитета сорганизовать новый комитет и принять руководство. В это время из Областного комитета в Евпаторию были командированы т. т. Женя Жигалина и Моисей Горелик (расстрелянные впоследствии белыми в 1920 г.), которые приняли участие в организации подпольного комитета. С этого момента началось новое оживление в работе, главным образом, завоевание профессиональных союзов. Самые боевые ячейки образовались в союзах: „Игла“, металлистов и кожевников. Эти союзы дали большое число участников подполья,
К этому же периоду относится и время организации политического Красного Креста. Эта организация вначале была организована вне партийной организации тов. Мери Абрам, которая по своей инициативе, собрав некоторые средства, доставляла обеды сидевшим в то время в тюрьме членами подпольного комитета. По настоянию подпольного комитета Совет профсоюзов, в котором большевики имели довольно большой вес, постановили создать легальный политический Красный Крест. Отсутствие средств по политическому Красному Кресту вынуждало прибегать к разным способам их изыскания. Один из таких способов заключался в обложении буржуазии вначале взаимообразно, а потом в порядке обязательного обложения. В случае отказа мы угрожали принятием карательных мер.
Интересно отметить характерный случай поступления денег от члена городской управы Пахалова, который сделал следующее заявление: „я, член городской управы и противник большевизма, а вы заставляете меня выдать 500 т. руб. на усиление партийной организации“. На это он получил ответ, что несмотря на то, что он является противником большевизма, партийный комитет предлагает ему выдать эту сумму. Пахалов умолял нас, что он выдаст двойную сумму, но на работу кооперации, чтобы тем самым мы освободили его от выдачи сумм на работу партийного комитета. Все же эта история окончилась тем, что он выдал партийному комитету вместо 500 т. рублей—1 мил. рублей в „колокольчиках“. Все эти
83


средства в конечном итоге являлись ничтожными суммами в сравнении с тем, что фактически требовалось.
Подпольному политическому кресту нужно было во что бы то ни стало лично связаться с заключенными, поэтому этот вопрос был вынесен в порядке легализации на заседание Профсовета. Было решено приготовить к пасхальным дням куличи, крашеные яички, табак, спички и некоторые др. предметы для раздачи всем заключенным, не разграничивая, как политическим, так и уголовным. Это нужно было для того, чтобы иметь возможность передать поручения через т. Блохину, которая в то время заведывала тюремной библиотекой. Для того чтобы передать все лично, нужно было произвести через Профсовет соответствующее давление на городского голову Сарач, который содействовал нам в получении пропуска в тюрьму с правом передачи подарков заключенным. Таким образом, те подарки, которые мы считали необходимым передать товарищам, мы им лично передали. Им было указано, как держаться на суде, о котором было сказано выше, какие имеются решения следователя по важнейшим политическим делам и каковы будут результаты суда.
Приблизительно в мае месяце прибыла из Симферополя группа работников подполья, которая была там провалена. Дальнейшее продолжение ими подпольной работы было невозможно. Перед нами стоял вопрос каким-либо образом выехать за пределы Крыма на советскую территорию. Для этого необходимо было установить связь с рыбаками, через которых можно было бы морем пробраться в Очаков или Одессу. После долгих бесед и переговоров удалось отыскать рыбаков, которые согласились перевезти из Евпаторийского района 13 товарищей в Очаков.
С этих пор перед Евпаторийской организацией встал вопрос о принятии мер к организации постоянной переправы, т. е. связи с Советской страной.
В результате провокации со стороны одного из участников подполья накануне предполагаемого в Севастополе восстания, организуемого Севастопольским подпольным комитетом под руководством Областного комитета, было арестовано 10 товарищей.
84


По настоянию рабочих Севастополя, вначале эти товарищи были переданы военно-морскому суду. Из 10 чел.  —  4 были приговорены к смертной казни, а остальные к различным срокам заключения. Генерал Слащев, узнав об этом приговоре, сам прибыл в Севастополь, забрал всех приговоренных, отправил их в Джанкой и там их всех расстрелял. Рабочие в знак протеста объявили 3-хдневную забастовку, к которой присоединилась и Евпатория. В Евпатории забастовка закончилась к концу второго дня из-за предательской политики меньшевиков и, главным образом, их руководителя Штейнбаха.
В то время, когда происходила конференция профсоюзов, на которой участвовал начальник уездной государственной стражи, на рынке произошел так называемый „бабий бунт“. „Бунт“ этот начался стихийно ввиду отсутствия продуктов и страшной дороговизны. Наша организация, воспользовавшись этим моментом, взяла в свои руки руководство и направила этот „бунт“ к освобождению заключенных из тюрьмы. Толпа направилась к управлению воинского начальника (в это время происходил призыв) с криками: „долой войну“  —  „не дадим своих сыновей, отцов и мужей“  —  „требуем освобождения всех дезертиров и политических из тюрьмы“. К этому бунту присоединились „французы“ (так наз. русские солдаты, которые были во время империалистической войны направлены в экспедиционный корпус во Францию и после революции в России были направлены обратно). Но освобождение тюрьмы и ряд других мероприятий нам не удалось осуществить. Как раз в это время в Евпаторийском порту высаживался донской корпус генерала Сидорина  —  последние остатки белой армии, отступавшей от Новороссийска, который и не дал возможности выполнить операцию.
В этот же период в деревне Караджа (Евпатор. района) из-за неимоверно тяжелых условий, в которых находилось крестьянство, было организовано восстание с требованиями и лозунгами об организации советской власти и оставлении белыми крымской территории. Руководства этим восстанием со стороны партийной организации не было в силу того, что организация только, только начала налаживать связь с деревней. Восстание было подавлено на 3-й день карательными отрядами Ракова и Шлее.
85


Военнопленные красноармейцы из разбитого белыми конного корпуса тов. Жлобы были направлены в концентрационный лагерь, который находился в Евпатории. Евпаторийская организация поставила перед собой задачу во что бы то ни стало связаться с пленными красноармейцами. Мы начали устанавливать связь с красноармейцами под видом различных продавцев фруктов, табаку и других предметов. Связавшись с красноармейцами, перед организацией встал вопрос о необходимости отправления их в лес, в распоряжение штаба краснозеленых. Для этого нужно было организовать специальный пункт переправы, который и был организован в низах села Саки в районе огородов. Сюда из города направлялись красноармейцы и затем уже переправлялись в лес. Таким образом, нам удалось отправить довольно большое количество красноармейцев с винтовками и патронами. Одновременно с этим организация провела агитационную работу среди казаков, благодаря которой удалось также отправить в лес до 100 чел. с оружием и пулеметами. Таким образом, установилась тесная связь со штабом красно-зеленой повстанческой армии.
Как указывалось выше, из Евпатории в Советскую Россию выехала группа подполыциков. С этой группой выехал и т. Лука Луговик, который Закордотом ЦККПБУ был назначен уполномоченным в гор. Очаков для организации связи с крымской подпольной организацией. Таким образом, работа по организации переправы со стороны Крымского берега и Советского наладилась, причем переправа действовала регулярно. Каждую неделю из Очакова прибывала в Крым  —  в деревню Бакал  —  лодка, привозя оттуда оружие и работников, а из Крыма перевозила на Советский берег провалившихся товарищей. Так переправа действовала до занятия Крыма Красной армией.
В конце июня или в начале июля 1920 года из Очакова прибыл тов. Шихутский по образованию инженер, который имел задание связаться с организацией и принять соответствующую работу в белой армии. Шихутского устроили в белую армию, он работал в Джанкое в штабе инженерно-саперной части, и через него мы получили важные сведения военного порядка, о дислокации белых войск и копию плана укрепления Сиваша и Ишуня. Эти сведения своевременно через
86


Закордот были переданы штабу 13 армии, в то время стоящему по ту сторову Перекопа, а также были переданы сведения о готовящемся десанте генерала Слащева на Геническ.
Еще до отправки первой группы подпольщиков на Советскую территорию и до организации связи с Очаковым в Евпаторию через фронт прибыла тов. Клава Даниленко с донесением от тов. Гавена. Связавшись в Евпатории со мной, она была направлена в Симферополь с провожатой—тов. Симой Ратнер для отправки в штаб красно-зеленой повстанческой армии к тов. Бабахану. Окончив свою миссию, тов. Клава должна была вернуться обратно в Советскую Россию; за 400 т. рублей один из рыбаков отвез ее в Одессу.
В первых числах августа месяца из Одессы прибыло большое парусное судно с грузом, организованным Закордотом для Крымского подполья. На этом судне приехали т.т. Гриша Клейман (Столяров) и Гита Хромченко. Они привезли сахар, шоколад и др. товары, в которых в Евпатории ощущался большой недостаток. С тов. Клейманом были приняты меры к безболезненной выгрузке товаров, которые были свезены в магазин братьев Бейдер (магазин этот вообще служил явочной квартирой), и приступлено к их продаже. В целях конспирации партийный комитет предложил тов. Клейману немедленно покинуть Евпаторию, уехать в распоряжение Областного Комитета партии. Это распоряжение было сделано с целью избежания возможности провала, но Клейман этому постановлению не подчинился и продолжал оставаться в городе. Вечером он разъезжал на лихачах, показывая тем самым, что он якобы купец, так как по документам судно прибыло из Вилково (город на Дунае), находящегося в руках Румынии. Случилось так, что со шкипером этого судна Клейман завел ссору из-за какого-то брезента и нескольких фунтов подсолнечного масла. Повидимому, шкипер из мести выдал Клеймана контрразведке. На утро следующето дня тов. Клейман и Гита Хромченко были арестованы морской контрразведкой и впоследствии оба были расстреляны.1 Все меры, принятые организацией к их освобождению, не увенчались успехом.
1  Клейман — анархист южной группы. Гита Хромченко — старый член партии.
87


Когда произошел арест, мною немедленно было сообщена через Симферополь Областному комитету. Нарочным была тов. Сим Ратнер. С арестом т.т. Клеймана и Хромченко начинается крупный провал Евпаторийской организации. Вскоре арестовываются т.т. Сима Ратнер и Бейнусович, которые в результате сильных пыток в контрразведке выдали и меня. Контрразведке меня не удалось задержать, так как благодаря прибывшей переправе из Очакова и с разрешения Областного комитета я выехал из Крыма. В Очаков я прибыл к т. Луке Луговику, от которого получил удостоверение и деньги и был направлен в Одессу в распоряжение уполномоченного Закордота  —  тов. Гринблата-Водкинда. Из Одессы я уехал в Харьков в Закордот ЦК КПБУ.
В это время из Крымской повстанческой армии в Харьков прибыл тов. Папанин с поручением от тов. Мокроусова. Там стоял вопрос об организации десанта из Новороссийска в Крым. Этот вопрос Закордотом был поставлен на заседании Реввоенсовета Юго-западного фронта, где был разрешен в положительном смысле. Работа по организации и отправке отдельной части в Крым была поручена т. Папанину через штаб 9-й Кубанской армии. С Белого моря в Харьков была переброшена в Таганрог флотилия катеров, в том числе и два американских истребителя, которые были отданы Закордоту и немедленно направлены в Новороссийск. Закордот назначил меня уполномоченным Черноморского побережья и совместно с тов. Папаниным возложил на меня организацию десанта. Немедленно мы выехали в Краснодар, связавшись с Реввоенсоветом 9-й Кубанской армии, который дал распоряжение по всем военным частям и гражданским учреждениям, расположенным на территории 9-й Кубанской армии, об обязательном выполнении всех требований, имеющих отношение к выполнению возложенных на нас срочных заданий. Из Краснодара мы отправились в Новороссийск. Немедленно был мобилизован небольшой механический завод для ремонта прибывших истребителей. Во время ремонта этих истребителей я был вызван в Реввоенсовет 9-й Кубанской армии, и мне членом Реввоенсовета Эпштейном и врид командующего армией  —  тов. Чернышевым было предложено принять на себя проведение и организацию круп- 88


ного десанта, на что мною был дан ответ, что Крымский берег я хорошо не знаю, и поэтому посоветовал вызвать из Харькова тов. Бабахана. Шифрованной депешей тов. Бабахан был вызван из Харькова в Краснодар, и организация десанта началась.
В момент организации десанта в Новороссийск прибыл крупный транспорт под названием „Шахин“ и две канонерки. При обсуждении вопроса, какие суда из них использовать для десанта (в то время в Новороссийске другого подходящего транспорта не было), решили, что канонерки использовывать не следует, т. к. у них малая скорость, а нужно использовать транспорт „Шахин“, пустив дозором истребители.
Предполагалось, что десант выйдет из Новороссийска под утро, пробудет целый день в море и к вечеру следующего дня приблизится к Крымским берегам и в районе Капсихора произведет высадку.
В последних числах октября один из истребителей был отремонтирован и его решили испробовать. На эту пробу прибыли командарм Девять Чернышевский, член Реввоенсовета Эпштейн, нач. главного военного порта Новороссийска Гедаванов, Папанин, я и, кажется, тов. Бабахан. При выходе из Новороссийска дали знать по укрепленным берегам о том, что мы направляемся в Анапу, но, выйдя в море, изменили направление и пошлин а Геленджик. На обратном пути, в результате плохого ремонта и быстрого движения у истребителя тронулись с места кронштейны, и кубрик кормы начал набираться водой. Дело было в ночное время. По команде мы начали выбирать воду из кубрика насосом, ведрами. В этой работе участие принимали все, вплоть до командующего армией. Поступали предложения о том, чтобы выброситься на берег, но в конце-концов верх взяло разумное предложение, и мы после громадных усилий добрались до бухты. Прибыв в бухту, истребителя немедленно подняли блоками из воды н приступили к его исправлению.
9  ноября началась посадка, для чего в Новороссийск прибыли запломбированные вагоны, в которых оказались красноармейцы с командиром т. Маринцем.
К вечеру территория порта была объявлена на осадном положении. Все огни были потушены. Движение по террито-
89


рии порта разрешалось при условии знания пароля. 1.050 красноармейцев, большинство из них командный состав, были погружены на транспорт „Шахин“, а 50 человек, исключительно моряков, навербованных Папаниным, были погружены на истребители. Захватив оружие, в три часа ночи корабли отправились в море. Море было неспокойно, дул сильный норд-ост. К утру транспорт „Шахин“,1 не выдержав шторма, вернулся обратно в Новороссийск. Истребитель же, руководимый опытным моряком тов. Паниным, прибыл благополучно в Крым и поступил в распоряжение тов. Мокроусова, в момент занятия Крыма красными. Эта часть десантного отряда под руководством Папанина заняла Алушту как раз в то время, когда разгромленная белая армия сажалась на корабли.
Оставшись в Новороссийске, я продолжал организацию второй переправы, предполагая использовать второй истребитель. Но эта организация в дальнейшем была не нужна, т. к. Крым 14 ноября был занят Красной армией. Реввоенсоветом Кавказского фронта было разрешено нам на транспорте „Шахин“ выехать в Крым. Погрузив обмундирование и несколько бочек бензина, мы выехали в море и на другой день приехали в Феодосию, уже освобожденную от белогвардейского ига.
1 Примечание редакции: Транспорт „Шахин“  —  старое тихоходное турецкое судно (11 узлов в час). На нем строить крайне рискованную десантную операцию была ошибка, допущенная командованием 9-й армии. Предложение опытного и смелого моряка Папанина заключалось в том, чтобы десантную операцию провести на истребителях. Опыт показал, что план Папанина имел больше всего шансов на благополучный исход десантной операции.
90


О. Галкина
Аким „работает“
(1919—1920 г.)
Эвакуация весной 1919 г. явилась для многих товарищей полной неожиданностью.
Однако, события разворачивались быстро. На Бахчи-Эли, где я жила, гулко раздавались выстрелы, шальные пули попадали в нашу дверь.
Город был официально взят белыми. Я не имела почти никакого представления о том, как прошла эвакуация. До меня то  и  дело доходили вести о диком разгуле белых банд, о яростных убийствах всех причастных к большевизму и заподозренных в сочувствии к нему.
С оставшимся в подпольи Волкиндом долго обсуждали создавшееся положение и решили прежде всего наладить переправу или возможность спрятаться оставшимся, проваленным товарищам, во-вторых, постараться связаться с тюрьмой и, в-третьих, подобрать небольшую группу верных людей. С этой целью мы решили использовать случайно хранившийся у меня паспортный архив (П. С. Р). Для технической помощи пригласили имеющего опыт в паспортном деле, тоже каторжанина, знакомого Волкинда по ссылке, тов. Короб.
Мне нужно было переменить квартиру, так как если бы ко мне ходили на старую, было бы очень заметно. Среди революционно настроенной молодежи у меня был очень дельный и революционно настроенный гимназист Мося Лозинский (впоследствии активнейший боевой подпольщик, расстрелянный Врангелем), который предложил устроить меня на урок к его брату гимназисту с предоставлением комнаты у его родителей (там же жили два офицера).
Эта квартира впоследствии оказалась очень удобной и очень нам пригодилась в подпольи. Для меня было важно то, что
91


туда многие могли приходить, а вместе с тем квартира, в которой жили офицеры и фабриканты, не внушала подозрения.
Работа началась. Пользуясь тем, что у меня всегда были дела по оказанию помощи амнистированным и в других городах, а также, что мой сын учился в Севастопольской гимназии, я съездила в Севастополь и Евпаторию, чтобы привлечь более верных из амнистированных к работе. В Севастополе у меня были т.т. Лебедев и Рудская. В Евпатории Волкинд договорился с Мери (Абрагам).
Для большего удобства создали общество помощи амнистированным с привлечением в него разных общественных деятелей, которые не должны были знать истинную подоплеку создания его. Средств у нас почти не было. В профсоюзах и страхкассах ничего не добились, а между тем почти каждый день приходилось кого-нибудь выпроваживать, отправлять, прятать, переодевать и т. д.
Для успешности работы нужно было непременно установить связь с тюрьмой. Это было очень важно, но и очень трудно.
Как раз в это время (это было в июле) был арестован в Евпатории и препровожден в Симферополь Миша Крепс. Через него то и было налажено получение регулярных сведений о тюрьме. Кроме того, за это время мне удалось связаться с некоторыми группами рабочих; так через Ивана Миллера  — с железнодорожниками, потом через некоторое время и со строителями, табачниками, кожевниками и другими. Но не было денег, работников было мало, работу налаживать было трудно.
В это время приехали в Симферополь и заехали ко мне Рогожины. Он как каторжанин, она как моя старая приятельница. Когда я им рассказала о тяжелом положении, Рогожин сказал, что здесь в Симферополе имеется организация южной группы анархистов, которая уже ведет работу под руководством тов. Луки (Луговик) и с которым он нас после познакомил. Это было целое спасение. После первой же длительной и серьезной беседы я увидела, что теперь можно будет начать и развернуть работу. Прежде всего я получила деньги для спасения т. Пятницкого, который лежал в больнице. Под видом сестры лежащего там больного офицера пошла в больницу. Там я застала ужасную картину. В постели,
92


вместо цветущего красавца юноши, которого я когда-то знала, лежал изможденный, измученный пожилой человек, обросший, со страшно горящими глазами. Он меня узнал, но как видно, совершенно не соображал, где он и что с ним, заговаривался, звал тов. Смилгу и еще кого-то, требовал вызова Москвы по прямому проводу и т. д. Я и жена его в ужасе смотрели на дверь, боясь, чтобы кто-нибудь не зашел, и старались всячески отвлечь его и успокоить. Словом, я выяснила, что положение тяжелое, что его принадлежность к партии и роль в местной организации раскрыта. Взять его было невозможно по состоянию его здоровья.
Пришлось дать лично взятку заведующей больницей за молчание и ждать конца. Через несколько дней он умер. Похоронили его под фамилией Субботина.
Вскоре приехал товарищ Алеша Дановский, затем Рыжий (Софьян).1 Связь наша крепла, мы привлекли еще другие силы, и работа начала налаживаться. Появился тов. Спер. У меня с ним и Волкиндом было 2-3 беседы. Я видела, что этот человек обладает недюжинными организаторскими способностями и что работу он непременно продвинет. Он взялся поставить паспортное бюро, прекрасно справился с этой работой. Ему помогала, как мне рассказывал Волкинд, очень дельная девушка Эмма Кубанцева. Начала также оформляться и комсомольская организация, это было уже приблизительно в сентябре.
Вскоре начались аресты. Арестован был и Волкинд. Я узнала, что его обвиняют в том, что он был при советской власти комиссаром и организовывал отряды. Я пригласила адвоката Полканова, врача Иогансона; нашли врачей, которые его лечили, когда он действительно во время советской власти был тяжко больной, и врачебными и свидетельскими показаниями доказали, что обвинение неверно, и таким образом его удалось освободить.
Пребывание Волкинда в тюрьме принесло нам громадную пользу. Прежде всего он там завязал прекрасные связи с т.т. Богдановым, Леваненко, Карпом, Ксенией и др., наладил переписку и до того изучил там все условия, что, не зная,
1  Оба анархисты. Софьян каторжанин.
93


сколько он там просидит и выйдет ли оттуда, прислал нам точное описание расположения тюрьмы, всех камер, окон и дверей, подробнейшее описание всех условий, быта, отношений, характеристику персонала и т. д. Когда сел Рыжий (Софьян), то мы благодаря наладившимся через Волкинда связям очень удачно устроили ему побег.
События разворачивались. Против главного командования выступил Орлов. Помню, что у меня на квартире не было ни одного часа спокойного в это время. Каждый раз кто-нибудь приходил и приносил новые сведения, новые слухи. Один товарищ, работающий в типографии, приносил ко мне, передавая через окно заднего двора, приказы, издаваемые Орловым. Вместе с тем развертывалась и боевая работа, которой руководили близкие мне товарищи Лука (Луговик), Алеша, а также член Областного комитета Ахтырский Аким, оказавшийся впоследствии провокатором. С одной стороны, мои близкие друзья и соратники по работе Лука и Алеша относились к нему очень отрицательно, с другой стороны, многие ребята из боевой молодежи, как Лозинский, Зиновьев и др., отзывались о нем восторженно. Мне лично с ним пришлось встретиться гораздо позднее, т. е. уже в апреле. Но тогда я смотрела еще на все оптимистически и думала  —  чем больше крупных работников, даже если они друг другу не нравились, тем лучше.
Многие, верояно, помнят, как освобождали „школу“, из которой образовался первый отряд так называемый краснозеленых, т. е. наших партизан, но не многие знают, откуда взялась эта „школа“. Дело было так: имея постоянную связь с железнодорожными рабочими, я узнала, что из Харькова привезены два вагона сидевших в Харьковской тюрьме, которые так и живут там в вагонах в самых ужасных, тяжелых, прямо нечеловеческих условиях  —  без пищи, без воздуха, без уборных, тяжко больные и т. д. Через женщин, жен рабочих и работниц я организовала некоторую помощь им заключавшуюся в том, что им простые бабы приносили в узелках всякие передачи (простым женщинам это сходило без наказания, других туда не пускали). Иногда удавалось получить от них какую-нибудь весточку. Так, мне один раз принесли список имен, получала и другие сведения.
94


Это было 6-е января, день так называемого крещения У меня в рабочем клубе доктор Менчинский должен был читать санитарную лекцию (я в клубе официально вела по союзной линии культработу и под этим прикрытием я могла всегда быть в клубе и общаться со всеми рабочими). Как раз во время лекции пришли, будто на лекцию, два железнодорожных рабочих и сообщили, что по распоряжению Слащева все сидевшие в вагонах должны быть выброшены в канаву, причем живые должны быть прикончены, чтобы они не могли убежать. Причиной было то, что тюрьма за переполненностью отказалась их принять. Доктор Менчинский был одним из видных гласных думы. Я подошла к нему на середине лекции и с самым возбужденным видом начала об этом рассказывать, возмущаться и требовала от него, как от гласного думы принятия мер, говоря, что за это несет ответственность и город, что этого нельзя допустить. Я добилась того, что он сел со мной вместе на извозчика, и мы поехали на вокзал. Там мы увидели, что рассказанное рабочими совершенно верно. Нам подтвердил это начальник станции. Мы решили сейчас же обратиться к городскому голове Усову, но его нигде не было, ни дома, ни в управе. Наконец, с громадными усилиями мы его разыскали на вечере.
У Усова я добилась того, чтобы дать одно из свободных помещений какой-нибудь школы и поместить их туда. Правда, Усов и компания попробовали заикнуться о том, что как же их держать не в тюремном помещении. Однако, все уладилось. Как известно, через некоторое время все эти товарищи были освобождены налетом боевой дружины подпольщиков.
Влияние подполья усиливалось, связь с массами крепла. Подумывали даже о вооруженном восстании. Молодежь усиленно готовилась, велась также усиленная подрывная работа, правда, не всегда удачная, т. е., как теперь выяснено, неудачная в тех случаях, когда принимал участие Аким Ахтырский. У меня в квартире были приготовлены и аккумуляторы для взрыва поезда, всякое оружие и т. д. Между тем, аресты продолжались. Сидел Спер, и мы все были заняты тем, чтобы организовать побег такому нужному и любимому товарищу. Теперь я считаю, что в неудаче побега виноват был Аким Ахтырский.
95


Большую помощь в нашей работе оказывал Богданов, канцелярский служащий тюрьмы. Через него мы делали очень важные дела, связь с ним держали только я и Волкинд. Но когда Волкинд в мае должен был уехать, он передал эту связь Акиму, и Аким его арестовал и расстрелял, в чем он сам признался на очной ставке с нами в ГПУ, когда был арестован в 1926 г. Через Богданова мы получали не только корреспонденцию, но всегда сейчас же получали известия, если кто-нибудь был вызван на допрос, и знали сейчас же после допроса, о ком и о чем спорили, в чем обвиняют, что раскрыто и не раскрыто следствием и т. п. Он приносил нам всякие документы, бланки, которые мы тут же „прорабатывали“, приносил письма, на которые мы тут же отвечали.
Вся эта работа велась на квартире доктора Иогансона в так называемом богоугодном заведении, в психиатрической больнице. Таким образом, я или Волкинд, а также Богданов приходили как больные на прием. Он впускал прежде меня, я садилась у него в кабинете, писала и шифровала записки, потом через некоторое время он звал Богданова, который заставал там меня в кабинете. Мы уславливались и передавали друг другу все, что нужно. Кроме того, когда освободили Карпа, то я устроила его работником в саду у того же самого доктора Иогансона в больнице, и туда к нему приходили и Богданов и Ливаненко.
Работа развертывалась, но часто она заметно срывалась, а потом начались один за другим настоящие провалы в Симферополе и в других городах. Всем известен Севастопольский провал и гибель десяти товарищей в Джанкое.
Также известен очень удачный срыв „легального“ празднования февральской революции в рабочем клубе. На другой день был арестован мой сынишка Герман Галкин и тяжко избит. Вся остальная молодежь, принимавшая участие в этом деле, благополучно скрылась.
В марте была арестована Буня Рейснер, активнейшая работница Красного Креста. Так как у нее взяты были какие-то бумажки и записки, то мне и Волкинду, которые держали с ней всегда связь, надо было скрыться. Тут же на Севастопольской Волкинд нанял мажару, и мы поехали в Евпаторию  —  он под
96


видом торговца, который едет в деревню покупать товар, а я под видом больной. Там мы пробыли несколько дней, пока не получили известий из Симферополя, и осторожно вернулись.
В Симферополе же обстановка с каждым днем ухудшалась. Провал шел за провалом. Села так называемая „татарская организация“ вместе с Женей Жигалиной. Контрразведка свирепствовала. Арестованные содержались теперь в контрразведке, и многие, даже раньше сидевшие в тюрьме, тоже были переведены туда. С большими усилиями удалось наладить получение сведений о делах в контрразведке. Нашим товарищам молча приходилось смотреть, как уводили кого-нибудь из них на „допрос“ и приводили обратно избитого, искалеченного с безумными глазам. Особенно ужасными приводили женщин, над ними издевались особенно свирепо.
В связи с провалом приостановила работу и решила уехать из Симферополя целая группа товарищей, с которыми я раньше была близко связана по боевой работе (Волкинд, Алеша, Лука, Гриша, Павел и др ).
Одним из руководителей этого дела явился Аким. Пришел он ко мне в офицерской форме вместе с товарищем Александром Ольнером. До этого я Акима лично не видела, хотя была связана с ним в работе по нескольким делам. В комнате у меня тогда находились т. Хаевский (Муля) и Ирихимо- вич. Нужно сказать, что Аким тогда как раз произвел хорошее впечатление дельного и разумного работника и не внушил никаких подозрений. Потом, когда выяснилось, что он провокатор, мы часто вспоминали с товарищами наш разговор с ним, после которого Аким встал и, поправляя перед зеркалом свой мундир, сказал: „итак, за завтрашний день постарайтесь добыть остальные сведения, а я потом соберу ребят и сделаю дело.“  —  „Да, отвечала я ему в тон без всякого подозрения в его провокаторстве, соберете ребят вплоть до провокаторов и провалите дело“. Дело в том, что тогда эти многочисленные провалы я объясняла тем, что к работе привлекали невыдержанных ребят. Он усмехнулся и сказал: „я знаю, что вы к нам критически относитесь“.
Договорившись с Акимом, я ждала от него директив. На другой или третий день пришел раненый Зиновьев и уцелевший
7
97


Лозинский и рассказали о провале собрания в „Собачьей балке“, а также об аресте т. Ольнера, у которого взят данный мною Акиму план контрразведки. Ясно было, что дело срывается. Они мне говорили, что должны уехать из города и что собираются ехать на линейке с двумя девицами (будто на прогулку). Одна из этих девиц была моя дочь, а другая одна из работавших в библиотечке „К свету“, обе нескомпрометированные подпольной работой. У меня есть все основания быть уверенной, что эту поездку организовал сам Аким. Во- первых, потому, что линейка и кучер Зусманович (потом расстрелянный) были те же, которыми пользовался Аким, когда привезли аккумуляторы, во-вторых, я помню, что когда я попробовала сказать, что, пожалуй, лучше было бы как-нибудь хорошенько скрыться здесь на несколько дней, а потом выехать, то мне Зиновьев ответил такими словами: „распоряжения непосредственного начальства  —  нельзя“ (начальства другого, кроме Акима, тогда не было).
Когда Зиновьев и Лозинский при выезде из города были арестованы, я сейчас же попыталась узнать, где арестованные. Они сидели в контрразведке. Обе девушки были выпущены через пару дней без всяких хлопот с чьей-либо стороны. Через пару дней я получила записку, подписанную Зиновьевым и Лозинским, о том, что Аким провокатор, что он лично в костюме жандармского полковника их допрашивал, т. е. уличал во всем том, что они по его директивам делали. Трудно передать, что со мной было, когда я прочла эту записку. Что делать? Прежде всего и самое главное — это предупредить организацию. Помимо того, что все провалено, неизвестно было, кто уцелел, есть ли кто в городе. Я решила, что эта записка должна попасть в руки кому-нибудь из партийной организации, если нельзя здесь, то куда-нибудь ее послать. Ко мне зашел т. Ирихимович, я его просила занести эту записку т. Лауре и т. Новицкому, которых я хорошо знала и они меня. Но т. Лаура, хотя старая большевичка, не подумала о том, что это важный документ, который надо сохранить, а стала возмущаться, что ей присылают такие записки, и разорвала ее на мелкие кусочки. Содержание ее она помнит и теперь. Я была в отчаянии, что пропал такой документ.
98


Приближался суд. Аким готовил дружину, для того чтобы освободить товарищей, когда их поведут на суд, т. е. готовил новый провал.
Ко мне пришла Соня Разумова и рассказала об этом. Я стала ей доказывать, что абсолютно нельзя допустить это дело, что если есть в организации провокация и если даже неизвестно имя провокатора, то до выяснения и до изоляции его ничего нельзя предпринимать. Она мне на это ответила, что в городе, кроме ее и Ибрагима (Грановского), никого нет и что они обязаны его  —  Акима  —  слушаться как члена Областного комитета. Я тогда потребовала от нее, чтобы сведения о записке, а также дошедшие до нас из тюрьмы слухи о провокации Акима были доведены до сведения Николая (Бабахан). Я также сказала ей, чтобы без санкции Николая они ничего не делали, и предложила ей поехать к Бабахану в Феодосию. Нанимая автобус в Феодосию, они увидели Акима, который спросил, куда они едут, и заявил, что он тоже едет в Феодосию набирать дружину. Прибежавшей за советом Соне я порекомендовала ехать, тем более, что туда же едет Аким. Николай там это дело разберет и примет меры. Не прошло нескольких минут, как взволнованная, запыхавшаяся, прибежала ко мне Соня сообщить, что Ибрагим уже арестован и что она, повидимому, на очереди. Ясно, кто арестовал Ибрагима Грановского. Я сейчас же дала знать находившимся в Евпатории товарищам, намеревавшимся приехать отбивать товарищей во время суда, о том, чтобы они не приезжали.
Суд состоялся. Через пару часов мне сообщили, что все Осужденные повешены на столбах.
Вскоре была арестована Соня и Богданов, которого Волкинд познакомил с Акимом, причем Богданов имел неосторожность сказать Акиму о том, что в тюрьме последнего считают провокатором. Были арестованы и другие. Я все-таки никак не решалась оставить город, т. е. оставить сидевших товарищей без человека, которому они могли бы дать о себе весточку. Я меняла в сутки по несколько квартир и все же не уезжала. Действительно, через несколько дней я получила вторую записку о том, что Аким провокатор, что он всех выдаст и просят и умоляют меня довести это до сведения Николая и Тони.
99


„Передайте вы сами об этом Николаю и Тоне, вам они поверят“,  —  и такая была фраза: „мы умираем как честные революционеры, достаньте у Жоржа и спрячьте архив“ и т. д. „О том, что записка Вами получена, сообщите посредством передачи бубликов“. Подписана была записка — Соня Разумова, Ибрагим, Спер, Горелик, Мося, Зиновьев и еще двое. С большими усилиями я добилась того, чтобы на другой день была передача и чтобы им были переданы бублики. Итак, они знали, что записка мною была получена. Ни Николая, ни Тони и вообще никого я уже не нашла. Отчаянию моему не было границ. Всегда внешне выдержанная, я в эти дни готова была на всякое сумасбродство. Мне казалось, что нужно было бы взять бомбу и разорваться вместе  с ней у дверей контрразведки только для того, чтобы товарищи, услышавши взрыв, могли, по  крайней мере, думать, что кто-то о них помнит, хотя ничего не может сделать. Быстро готовился суд над ними. Никакими словами нельзя описать, что было пережито в то время, каково мне было смотреть, спрятавшись самой, как их вели на суд и слышать приговор о смертной казни. На другой день они были расстреляны, и тогда я, наконец, решила уехать из города.
Добыв через уездное земство лошадей и документ земской библиотекарши, едущей на работу в деревню, я уехала в далекую, глухую деревушку к одной учительнице. Двое ребят из молодежи  —  Риса Шульга и Сорокин вышли к заставе убедиться о моем благополучном выезде. Они остались в городе. Им я передала записку и записку от товарищей о провокации Акима.
100


Серова (Софья)
На боевом посту
В Крым на работу я попала после эвакуации красных частей с Днепра. Эвакуировалась я с остатками партизанских частей Тарана из городов Алешек и Херсона. Под Николаевом вместе с этими частями я участвовала в последнем бою с белыми, затем подпольная партийная организация распределила наши силы в подпольи Одессы и Крыма.
Мы с Серовым направились в Симферополь в начале сентября 1919 г.
В Симферополе нам не сразу удалось наладить связь с подпольными организациями, но все же меньше чем через месяц мы связались с теми товарищами, которым было поручено вести партийную работу.
Я поступила на фабрику сапожных колец на Севастопольской улице. На фабрике кадровых рабочих не было; большинство составляли рабочие из кустарей. Работу среди них начать было небезопасно. Но благодаря тому, что там была революционно настроенная молодежь, в первый же месяц, в ноябре 1919 г., мне удалось некоторые поручения партийной и комсомольской организации выполнить (я в то время была и членом партии и комсомолкой). Однако, долго на этой фабрике оставаться не пришлось: шпики узнали о пребывании там „подозрительных“ лиц и стали охотиться за мною. Пришлось уйти с фабрики.
В это время Серов уже вел активную работу в Симферополе. Была налажена связь непосредственно с Областным партийным комитетом.
После одного из крупных провалов в Севастополе меня и Илью Серова Областной комитет направил туда на работу.
101


Однако, я немного забежала вперед. Когда подпольная организация в Симферополе начала развивать свою деятельность, она совсем не имела средств. Но мы знали, что средства могут быть найдены, если оставшиеся там легально эсеры и меньшевики выдадут ту сумму денег, которая оставлена была через Центросоюз для снабжения нашей организации.
Несмотря на то, что меньшевики знали, для чего предназначены деньги, канитель была весьма длинная. Упорствовал в выдаче денег больше всех меньшевик Гаврилов; под тем или иным предлогом он откладывал выдачу денег для Областного комитета партии. Но так как я настойчиво требовала эти деньги для организации, в конце концов он вынужден был выдать некоторую сумму. Деньги эти были переданы т. Бабахану.
Средства добывались мною по порученю Областного комитета и у местной буржуазии, которая облагалась обязательным „налогом“ в пользу революции.
В Севастополе сразу же по приезде я связалась с рабочими организациями порта. Удалось познакомиться с т. Уваровым, который ввел меня в курс дела и настроений рабочих порта и военных частей, а затем я стала уже вербовать „наших“ из рабочих порта и из солдат.
Посильную помощь в то время нам оказывали Лекаренко и Просмушкины. Одним из боевых ребят в то время считался Гриша Столяров (анархист). Гриша работал уже после крупного провала в Севастополе; там было впутано его имя, и уцелел он совершенно случайно. Но боевую работу нам удалось наладить именно с ним.
Илья Серов в начале марта 1920 г. был председателем Севастопольского подпольного революционного комитета, и при подборе членов Ревкома одним из лучших мы считали Гришу Столярова. Через Гришу удалось получить чрезвычайно много интересных сведений.
Серову удалось тогда связаться непосредственно с военными организациями порта; Гриша был его помощником. Оба они узнавали о количестве вооруженных сил, о количестве пленных красноармейцев, прибывших с Перекопа, а в конце марта 1920 г. была налажена постоянная связь с радиостан-
102


цией и телеграфом. Радиостанция снабжала нас самыми свежими сводками с фронта, и эти сводки совершенно регулярно переправлялись в Симферополь, в Областной ревком и Областной комитет партии. В начале апреля 1920 г. эта связь, к сожалению, была прервана в результате провала в квартире зубного врача Гутина.
В конце апреля началась подготовка к 3-му съезду подпольных партийных организаций. Через Севастополь должны были поехать делегаты съезда. Мною и комсомольцем Гришей были приготовлены безопасные квартиры для них, и делегаты проехали благополучно.
Перед нами встало серьезное поручение: освободить трех красноармейцев-партийцев с севастопольской гауптвахты. Это были т.т. Зильберштейн, Михайлов; фамилию третьего не помню. На гауптвахту эти ребята попали как пленные. Их необходимо было освободить таким образом, чтобы они не просидели там больше недели, иначе об их партийности стало бы известно контрразведке. Гриша Столяров вместе с Серовым достали оружие, 3 английских браунинга. Ревком и партийная организация поручили мне передать во что бы то ни стало эти 3 браунинга на гауптвахту, пленникам.
Был какой-то церковный праздник; я оделась по-праздничному, на мне было широкое платье, в складках которого скрывалось оружие. Поверх платья было надето широкое пальто.
В 9  1/2 часов утра я направилась на гауптвахту и стала просить у начальника охраны свидания с Зильберштейном, назвавшись его невестой. Между прочим вся охрана, вплоть до начальника, была вдребезги пьяная. В свидании мне сначала отказали было, но когда я пустила слезу, начальник смилостивился и пустил меня прямо в камеру арестованного. Оружие было вручено Зильберштейну, и вечером, примерно в 10 ч. ребята бежали с гауптвахты.
Нелепый случай через несколько дней погубил Зильбер- штейна; однажды, когда он поехал к какой-то своей знакомой на Северную сторону, контрразведчикам удалось его проследить. Зильберштейн был арестован; по постановлению военно- полевого суда его казнили.
103


События эти совпали с провалом 3-го съезда, участником которого был и т. Серов. В течение 1 1/2 недель со дня созыва съезда никто из нас совершенно не знал, в какую сторону направились делегаты, где происходил съезд и как он кончился. Только приехавший в Севастополь один из делегатов съезда тов. Маркус Акодис рассказал нам о том, что съезд провален и что погиб тов. Серов.
После провала съезда работа во всех городах Крыма стала чрезвычайно тяжела, особенно в Симферополе и Севастополе, где сосредоточены были наиболее злые волки контрразведки. В Севастополе в то время находилась ставка Врангеля, и на одного подпольщика приходилось не меньше шести контрразведчиков.
По некоторым документам, оказавшимся в кармане Ильи Серова, контрразведка нашла следы к нашей организации, и в частности узнала о моем пребывании в Севастополе. Поэтому некоторых из нас Областной комитет партии отозвал в Симферополь. Примерно в начале июня 1920 года подпольный комитет оставил меня в Симферополе для связи организаций, находящихся в лесу, с Советской Россией.
В то время Областной комитет целиком перенес свою работу в лес; там же был штаб первой повстанческой армии.
В течение нескольких месяцев связи с Советской Россией почти не было, и только в половине июня 1920 года через фронт пришла Клавдия Даниленко с важными сообщениями от т. Гавена. Эти сведения необходимо было немедленно передать в лес. В те дни партизаны из леса приходили только в том случае, если нужно было кого-нибудь переправить в лес или передать те или иные сведения Областному комитету и Ревкому.
Мы направились в лес вместе с Клавдией и 2-мя проводниками. Ночью прошли к подножью Чатырдага, где в то время находился штаб повстанческой армии.
Дорога не обошлась без приключений, так как белые положительно обложили лес, чтобы вылавливать большевиков и партизан. Когда до цели оставалось дойти всего несколько километров, проводник пошел проверить, можно ли пройти одну опасную полянку и добраться до первого поста. Мы
104


с Клавдией и Жоржем (проводник) остались на опушке леса. Не прошло и 10 минут, как послышались выстрелы. Проводник к нам не вернулся; мы же втроем стали блуждать по лесу. Мимо нас пронесся белогвардейский отряд, и совершенно случайно мы не попали в лапы белых.
В лесу, плутая без дороги, мы пробыли целый день. Решили поискать объездчика, который в то время относился к нашей организации вполне лойяльно, и с его помощью добраться до первого поста. В конце-концов, несмотря на перестрелку наших партизан с белыми, мы все же пробрались в штаб.
В лесу кипела работа, все приказы исходили оттуда.
Тогда же мне было поручено восстановить работу красного креста в Симферополе. Денег было чрезвычайно мало, и некоторые передачи в тюрьму производились из средств, которые давала нам организация в лесу. Одному человеку невозможно было вести эту работу; поэтому к ней была привлечена Раиса Рейзнер, студентка-медичка.
Связь с тюрьмой прекратилась после одного из провалов; тогда попались Фолька Курган, Наумов, Маркус.
В Симферополе в то время я постоянной квартиры не имела, чаще всего мне удавалось скрываться в бывшей еврейской больнице, где жили сестры Аврутины, сочувствовавшие нам.
Маркус до ареста был у меня на квартире. Арестованный, может быть под влиянием пыток,  —  он эту квартиру выдал; и через пару дней после его ареста контрразведчики пришли на мою квартиру. К счастью, меня дома не оказалось. Но им удалось захватить пишущую машинку, которой пользовались товарищи из подпольной парторганизации, и некоторые документы, политического значения не имевшие. Арестовали младшую сестру Аврутину, полагая, что она знает, где находится Софья.
Работа в Симферополе стала невозможной, так как Маркус выдал не меня одну, но и некоторых других товарищей. Поэтому я скрывалась тщательно около 3-х недель; затем мне пришлось по распоряжению тов. Ословского, который был в то время секретарем Областного комитета, уехать в Алушту, где меня никто не знал.
105


В Алуште первое время я работала на виноградниках. Из местных подпольщиков в городе почти никого не было, за исключением 2-х комсомольцев; с ними я была связана, и через одного из иих, тов. Любича, удалось связаться с ялтинской подпольной организацией. Неизвестно, каким путем появился в Алуште Араб, одно из подозрительных лиц в нашей организации. Он усердно добивался свидания со мной. Об этом я дала знать Антону Ословскому; Ословский не допускал этого свидания, так как считал Араба провокатором.
Через  пару дней на улице мы встретились с Жоржем, который совершенно открыто, не соблюдая даже элементарных правил конспирации, стал рассказывать об Ословском и других товарищах. Об этой встрече мне также удалось дать знать Ословскому, который, не знаю почему, принял и Жоржа за провокатора и намерен был его снять. Больших трудов стоило уговорить Ословского не стрелять в Жоржа. Жорж—легкомысленный парень, но провокатором он не был.
После двух таких встреч я, оставив Алушту, поехала в Ялту; там я была соворшенно „чистым“ человеком.
Тов. Ословский, считая, что связь с Советской Россией должна быть налажена лучше, командировал меня в Батум, чтобы оттуда пробраться в центр России, рассказать о нашей работе, а также привести оттуда директивы, руководства и инструкции. Выехать я должна была по паспорту, какой получали граждане, желавшие выехать за границу. Я получила заграничный паспорт на имя Мавшович. Однако, когда все было готово к отъезду, я категорически отказалась выехать из Крыма, так как работа опять начала налаживаться в некоторых городах, особенно в Ялте. По настоянию т.т. Любича и Ословского я снова выехала в Алушту, квартиру в Ялте, где я жила с Катей Максимовой, надо было очистить. В Алуште мне удалось связаться с некоторыми партизанами, изредка приходившими из леса. Итти в лес мне самой никто из них не советовал; это было весьма рисковано; кроме того, они сами точно не знали, где стоят наши отряды.
В начале ноября 1920 года каким-то путем Антон Ословский узнал, что Бабахан в ближайшие дни вернется из Советской России и привезет директивы, по которым мы станем
106


работать. Настроение у меня и у некоторых комсомольцев, особенно у Любича, стало опять повышенное, и никто из нас не думал переправляться в Советскую Россию.
По газетам трудно было судить о продвижении красных на Крымском перешейке; но по настроению белогвардейцев чувствовалось, что они собираются в дорогу. Примерно 11 ноября 1920 года белые начали уже настоящую подготовку к эвакуации. Остававшиеся в Алуште товарищи во главе с т. Ословским стали искать связи прежде всего с пленными красноармейцами. Эту связь нам удалось наладить, мы получили много ценных сведений. Ячейка, оставшаяся в маленьком городке, чувствовала, что красные приближаются.
По распоряжению тов. Ословского я должна была присмотреться, как скорее захватить аппарат телеграфа и почты. Белых в Алуште было много, но они были растеряны и ие видели того, что делается у них под носом. Я, например, не прячась, говорила с начальником почты о том, что в такой-то час мы придем и займем почту и телеграф. Чиновники почты и телеграфа испуганно смотрели на меня, но и они считали этот исход неизбежным. Не успели белые удрать к морю, как тов. Ословский уже сколотил небольшой отряд. Сил у нас было мало, но мы уверенно установили советскую власть в Алуште. В первую же ночь по взятии этого города мы по телеграфу узнали, что красные подходят к Симферополю. На телеграфе я находилась безвыходно в течение 2-х суток, до тех пор, пока красные части не показались на Алуштинском шоссе.
107


Николай Ярко
Тюрьма, суд и казнь
В начале февраля 1920 г. я вступил в отряд капитана Орлова. Это был период, когда Орлов после захвата Симферополя двинулся через горы в Ялту и здесь опубликовал письма к командованию добровольческой армии. В письмах Орлов указывает на то, что тыл предается пьянству, что в тылу сидят шкурники, подрывающие дело, за которое сражаются и умирают офицеры-фронтовики.
Орлов требовал назначения нового командования крымской группой добрармии, и тон его воззваний был чрезвычайно „воинственным“.
В середине февраля (всюду старый стиль) отряд Орлова выступил из Ялты в Симферополь и после торжественной встречи, организованной ему командованием в Симферополе, отправился в немецкие колонии в районе станции Сарабуз. Тут отряду Орлова предстояло провести формирование, привести себя в боеспособное состояние, чтобы затем выступить на фронт.
За 10-12 дней пребывания отряда в районе Сарабуза он значительно возрос (с 200 до 600 чел.) за счет массового притока офицеров и солдат, стекающихся к Орлову по принципу, как и ранее в него поступавшие—недовольство начальством, неверие в победу, моральная и физическая усталость, желание мира.
Весь путь от Сарабуза до села Ишунь сопровождался также бурным притоком в отряд солдат и офицеров. Из стоявших на станциях по пути следования отряда эшелонов солдаты просто перебегали в эшелоны орловцев. И в Джанкое, когда отряд покинул эшелоны для отправки походным порядком на
108


фронт, он уже состоял из 1.000, приблизительно, человек, в том числе  —  100-150 сабель конницы, пулеметная команда при 32-х тяжелых и легких пулеметах и пехотные части, разделенные на три полка. Из Джанкоя отряд выступил в сопровождении 3-х танков, приданных отряду. Танки находились под командой штабс-капитана Мировича, который Орлову подчинен не был, но должен был опираться в своих действиях на пехоту орловского отряда.
Утром 1-го марта старого стиля отряд занял Ишунь и „Чирик“, а вечером того же числа Орловым был получен приказ Слащева, который гласил: „отряд влить в состав 33-й пехотной дивизии, Орлову немедленно явиться в Джанкой, в мое распоряжение“.
Этот приказ тогда же был подвергнут обсуждению в созванном Орловым собрании командного состава. Я на этом совещании не был и знаю о нем только из слов Баличиева. Обстановка была такова: красные войска стояли по линии Перекопских укреплений и не проявляли никакой активности, видимо, не располагая для этого достаточными силами. Со стороны белых  —  фронтовые укрепления держались деморализованными и изрядно потрепанными частями чеченской дивизии, бронепоездом „Волк“ (в районе Чонгара), немногочисленным артиллерийским дивизионом (Армянск-Перекоп) и отрядом Орлова—в резерве отряд Орлова по численности являлся в то время на фронте самой крупной боевой единицей.
Приказ Слащева был совершенно недвухсмысленным. Его исполнение означало конец всем возлагавшимся на отряд Орлова тайным и явным надеждам и ставил перед наиболее видными руководителями отряда (Орлов, Дубинин, Романовский, Мамутов и др.) угрозу расстрела—явиться с повинной к Слащеву означало попасть под военно-полевой суд его корпуса, который иной кары, кроме расстрела, не знал.
Поэтому совещание сразу же и единогласно высказалось против исполнения приказа о расформировании. На вопрос как быть,—победило предложение Орлова итти на Симферополь.
Отряд двинулся от Ишуни, пройдя 150-180 верст, в районе между станциями Биюк-Онлар и Сарабуз был встречен
109


слащевскими войсками под командой полковника Ильина и расстрелян артиллерийским огнем. Из уцелевшей части отряда человек 25-30 вместе с Орловым бежали в горы, часть вместе с Дубининым была повешена и расстреляна на станции Джанкой, 400-500 человек были взяты в плен и размещены по полкам добровольческой армии. Большинство скрывшихся в горы офицеров через небольшой промежуток времени вернулось в войска Слащева. Сам же Орлов до прихода красных скрывался в горах и затем красными уже в первые дни советской власти в Крыму был расстрелян Чрезвычайной Комиссией.
Таков финал эпопеи отряда капитана Орлова.
Горы и татарская секция ОК ВКП(б)
Абдулла Баличиев не досидел до конца совещания и вернулся, сообщив, что Орлов, вероятно, арестует его и выдаст Слащеву. Он предложил немедленно бежать из отряда Орлова в горы. Мы жили в одной из служебных построек экономии „Чирик“ втроем — Баличиев, я и поручик Клермович. У нас на руках были винтовки и два пулемета системы „Люис“, принадлежавшие пулеметному взводу. Через 15-20 минут после возвращения Баличиева мы втроем на мобилизованной подводе (на дворе экономии их стояло больше сотни) выехали из экономии, забрав с собой и пулеметы и винтовки. Ночь мы проблуждали по проселочным дорогам, благодаря тому, что возница и мы все заснули. Впоследствии оказалось, что только в силу этой оплошности нам удалось спастись, так как через час после нашего отъезда была выслана за нами погоня.
В Улу-Узени остановились у знакомых Баличиева и пробыли около недели. Мысль связаться с каким-нибудь из зеленоармейских отрядов пришлось оставить. Зато в ближайшие же дни удалось связаться с учителем — татарином Беляевым (фамилию помню неточно) из деревни Кучук-Узень. Этот Беляев был связан с товарищем Метхат Рефатовым  —  руководителем татарской секцией ОК ВКП(б). Через несколько дней Баличиев с запиской Беляева отправился в Симферополь к Рефатову. Я с Клермовичем остался в Улу-Узени.
Вернулся Баличиев через два дня. Он в Симферополе связался с татсекцией и получил от Рефатова предложение
110


привести пулеметы в Симферополь, присоединившись к организации для участия в восстании. Везти оружие в город было очень рискованно и, казалось, бессмысленным  —  в горах пулеметы могли бы принести значительно больше пользы. Однако, мы решили этому предложению подчиниться. От Клермовича, бежавшего с нами в горы из-за боязни расправы за службу у Орлова, надо было как-то избавиться. После краткого совещания было решено его „снять“. Предложив пойти в горы на охоту за козами, мы отвели его на 5-6 верст от деревни в пещеру и там пристрелили.
19 марта отправились в Симферополь. Пулеметы в разобранном виде и диски с патронами погрузили на лошадь вьюком, винтовки оставили в деревне. Против всякого ожидания этот чрезвычайно рискованный переход прошел без всяких затруднений. Мы достигли деревни Кизил-Коба, затем ночевали в деревни Чукурчи и утром 20-го пришли в Симферополь на сообщенную нам явку извозчика Мурата (Кладбищенская улица). Там оставили пулеметы, зарыв их в конюшне в навоз. В тот же день вечером Баличиев познакомил меня с Метхат Рефатовым. Встреча произошла в татарском клубе на Дворянской улице. Там же и тогда же я познакомился с Женей Жигалиной  —  связью между ОК и татсекцией. Секция объединяла небольшое количество татар-коммунистов — человек 10-15. Это было ядро активных людей, возглавляемые товарищами Метхат Рефатовым и Урманером. Рефатов  —  высоко образованный человек, учитель, крупный литературный деятель, владевший рядом европейских и восточных языков. Он представлял собою недюжинно-интеллектуальную силу. Товарищ Урманер был менее заметным внешне, но являлся, пожалуй, еще большей величиной в смысле деловом. Рабочий, татарин, он фактически руководил всей практической работой татсекции. Из остальных активных работников я помню извозчика Мурата, учителя Абас-Эфенди и еще двух учителей татарских школ, фамилии которых я не помню. Главным вопросом, стоявшим в тот момент перед татсекцией, была необходимость раздобыть шрифт для развития печатной пропаганды среди татарского населения Крыма.
Выдвигавшийся до нашего приезда в город вопрос о воору-
111


женном восстании был отвергнут, так как к этому моменту в город прибыло большое количество войск белой армии, эвакуированных с Кавказского берега. Одновременно встал вопрос о необходимости усиления пропаганды за организацию зелено-армейских отрядов, за уход в горы. В этом вопросе на татсекцию возлагались большие задачи, ввиду необходимости популяризации зелено-армейского движения в широких слоях татарского крестьянства.
Из явочных квартир татсекции я помню три  —  в Татарском клубе (Дворянская улица), кафе „Миллет“ и парикмахерская рыжего Исляма Апаз-Оглы (Салгирная улица, против базара).
Первым решительным шагом, который решено было предпринять после нашего прибытия в Симферополь, был налет на типографию газеты „Миллет“. В ночь с 27 на 28 марта проектировалось этот налет совершить. В эту ночь выполнить решение не удалось, так как неожиданно в районе Кантарной улицы, где находилась типография, началась ловля дезертиров. Мы принуждены были скрыться. Операция была отложена на следующую ночь  —  с 28 на 29 (или с 29 на 30, точно не помню. Помню только, что в ночь на 1-й день пасхи). Вести нас на это дело должен был рабочий наборщик тов. Батталов (ныне член ВКП(б), рабочий симферопольской типографии), и вечером за час до предположенного времени выступления в помещение татарского клуба, когда почти все участники предполагавшегося выступления были в сборе, в клуб нагрянули чины контрразведки.
Провал татсекции, как это на другой день выяснилось, был следствием ошибки, допущенной Абдуллой Баличиевым, Баличиев встретил скрывающегося знакомого офицера Вишневского и предложил ему принять участие в работе секции. В глазах Баличиева Вишневский представлял большую ценность, так как у него и через него можно было доставать оружие, в котором мы очень нуждались.
Рефатов и Женя возражали против этого необдуманного шага, однако, было уже поздно. И Вишневский явился в клуб, принес оружие, а затем, через полчаса, нас арестовали. Во время ареста Вишневский был с нами, с нами же был арестован, а на утро был выпущен. В том, что организацию выдал он, не было и нет никаких сомнений.
112


В контрразведке
Арест членов татарской секции  —  первый дебют нашумевшей потом контрразведки корпуса генерала Кутепова. Нас привели в гостиницу Ялта (на Севастопольской улице), в которой помещалась эта контрразведка. Арестовано нас было, не считая Вишневского, 10 человек  —  Рефатов, Урманер, Баличиев, Ислям Умеров, Мурат, его брат извозчик, Батталов, Апас-Эфенди, еще один учитель, фамилию которого я не помню, и я. Всех нас поместили в одной комнате—напротив раскрытой двери разместился караул. Через некоторое время засадой. оставленной в клубе, были арестованы еще 2-3 человека, непричастных к организации и через день-два выпущенных.
Тут же был произведен первый формальный опрос  —  фамилия, имя и т. д. Под утро начался и настоящий допрос. Первым допрашивался Абдулла Баличиев. Под влиянием побоев (вернулся он с искровавленным лицом и спиной) Баличиев выдал явку у Апаз-Оглы и вообще дал „чистосердечное признание“. Он рассказал даже больше того, чем от него требовалось. Он сообщил (потом следователь читал мне его показания, и сам он не отрицал своей слабости) обо всей истории побега, о пулеметах, о месте, где они хранятся, и об убийстве Клермовича.
Допросы продолжались. На допросах били. Наиболее сильным истязаниям подвергся Мурат. Дело в том, что после нашего ухода он перепрятал пулеметы в другое место и отказался это место сообщить. Он так и не сообщил его до конца, и пулеметы были найдены только случайно. Не били только Рефатова, Умерова, Апазова и Батталова.
События продолжали нарастать. К вечеру 3-го дня нашего пребывания в контрразведке был арестован Моисей Кацман (Горелик). Он также был посажен в нашу камеру. С ним вместе был арестован портной Ривкин, хозяин его квартиры. Ривкин сначала сидел с нами, а затем был переведен во вторую комнату.
Об аресте Моисея я могу рассказать со слов самого Моисея и Жени, которая приходила в нашу комнату умываться и успевала кое-что урывками рассказать.
8 113


Дело представлялось мне с их слов так: Женю нещадно били. Это я могу подтвердить, так как видел, что у нее были выбиты зубы, в кровоподтеках лицо. Чтобы оградить себя от избиений, она назвала квартиру Моисея. Так говорила она сама. Свой поступок она объясняла тем, что знала о постановлении ОК, предлагавшем Моисею выехать в Советскую Россию, и полагала, что Моисея уже нет в Крыму. Кроме того, квартира у Ривкина в последнее время считалась ненадежной, туда никто не приходил и Моисей, если бы даже он был еще в Симферополе, не мог на этой квартире попасться.
Моисей подтверждал, что явился на квартиру Ривкина совершенно случайно, за какими-то оставленными там вещами.
Уже к этому времени всех арестованных поражала осведомленность членов контрразведки во всех деталях жизни подпольной парторганизации. Так, Рефатову следователь сразу же рассказал структуру татсекции и организационные взаимоотношения между секцией и ОК. При допросе Моисея ему сразу же следователь назвал всех членов ОК, всех членов Ревкома, правильно изложил распределение обязанностей между членами ОК и т. д. Было совершенно очевидно, что контрразведка осведомляется кем-то из членов руководящего центра подпольной партийной организации.
Наконец, на 5-й день после нашего ареста (может быть на 6-й, я могу ошибиться в одном дне) в контрразведку были доставлены Александр Ольнер (Азорский) и Ваня Ананьев. Они рассказали нам о провале на Собачьей балке. Из их рассказов я узнал, что во время собрания, когда все участники собрания были налицо, нагрянула контрразведка и после перестрелки захватила всех, кроме Зиновьева, Акима и кого-то еще третьего.
Ананьев и Ольнер были водворены в нашу камеру. Оба они были сильно избиты. В тот же или на другой день была приведена арестованная тогда же на Собачьей балке Фаня Ш'полянская и посажена в соседнем номере вместе с Женей Жигалиной и Ривкиной.
Сразу же после прибытия Фаня сообщила в нашу камеру, что виновник провала  —  Аким Ахтырский. Сообщение всполошило всех. Своих доводов н мотивов такого заявления Фаня
114


сообщить не могла по техническим причинам — она успела только произнести несколько слов, когда передавала в нашу камеру хлеб.
Это сообщение казалось мало вероятным, так как Ольнер и Ананьев определенно заявили, что Аким ушел с собрания Собачьей балки, отстреливаясь. Кроме того, казалось нелепым подозревать в провокаторстве Акима, старого члена партии, члена подпольного ОК.
Однако, на другой день, когда я мыл пол в соседнем номере, Фаня, спросив у Жени, кто я такой, просила меня передать в нашу камеру, что она не сомневается в провокаторстве Акима, так как он присутствовал при ее допросе у следователя. Она сказала, что послала на волю Кате (Григорович) записку об этом, но боится, что записка недойдет по назначению.
При этом сообщении Фани был портной Ривкин, который сейчас жив и, мне кажется, может подтвердить правильность рассказываемого мною.
Следующий арест обрушился на кружок комсомольцев-кожевников. Была арестована почти вся ячейка. В контрразведке сидели Давид Зак, Давид Далинер, Моисей Глизерин, Раиса Орлова и Тамара Юдлович. Причины провала этой группы точно я не знаю. Могу говорить только предположительно. Я забыл сказать, что в день провала в Собачьей балке арестованы засадой на квартире Зиновьева Семен Ципинюк и комсомолец-боевик Григорий Старосельский. Тогда же той же засадой был арестован комсомолец Давид Зак, который, под пыткой, выдал всех остальных членов ячейки.
Мнение Фани о провокаторстве Акима продолжало оспариваться участниками собрания на Собачьей балке и только Моисей Горелик с этим мнением соглашался, приводя какие-то свои соображения и сведения, подтверждающие версию о провокаторстве Акима Ахтырского.
Через несколько дней в контрразведку были доставлены комсомольцы Зиновьев, Лозинский и Зусманович. Зиновьев был с простреленной ногой. Арестовали их при выезде из города, уже на Ялтинском шоссе. Зусманович был извозчиком и вез их. Зиновьев с совершенно определенностью заявил, что арестованы они в результате предательства. Уже за городом их
115


задержал кордон стражников, который проверял документы всех проезжающих. При  этом, кроме их троих, никто из проезжавших по Ялтинскому шоссе арестован не был. Они же, несмотря на безусловную исправность документов, были задержаны и доставлены не в участок государственной стражи, как это делается обычно, а сразу же в контрразведку. При  этом не в Симферопольскую, а в Кутеповскую, корпусную. Несомненно, их ждали, о них были у стражников указания. Кроме того, в составе отрядов стражников был чин контрразведки, который покинул кордон вместе с арестованными. Видимо, он был в кордоне со специальным по задержке Зиновьева заданием.
Зиновьев сразу же заявил, что выдать его могли только или Аким или Тоня Федорова, так как только они знали об его отъезде в Ялту, а о моменте отъезда знал только Аким, с которым он накануне вечером совещался по поводу отъезда и о предстоящей работе в Ялтинской организации. Тогда же он посвятил Акима в план отъезда.
Тоня была вне подозрений. Относительно же Акима впечатление создавалось определенное. Стал подозрительным и случай, рассказанный Зиновьевым, об аресте и сверхсчастливом освобождении Акима. Больше уже не было оснований возражать доводам Фани, продолжавшей утверждать, что видала его на допросе в контрразведке.
Через 2—3 дня после ареста Зиновьева всю группу арестованных в Собачьей балке и в связи с этим провалом отправили из контрразведки в тюрьму.
В контрразведке остались только Фаня Шполянская, Женя Жигалина и татарская секция. Нас почему-то не переводили в тюрьму, хотя давно уже кончили следствие. Не знаю, насколько это верно, но тогда говорили, что не переводят нас, боясь выступления татарского населения Симферополя.
Через некоторое время в нашу камеру был доставлен Ибрагим (Грановский). Я его до ареста не знал, как остальные товарищи по камере. В первый день после ареста Ибрагима он даже перед нами, товарищами по камере, которых он, несомненно, знал, категорически отрицал свою причастность к подпольной организации, выдавая себя за коммерсанта. На
второй день утром (этот факт отчетливо запечатлелся в моей
116


памяти) Ибрагим вернулся после допроса особенно взволнованным и заявил всем сидевшим: „кой чорт запираться, когда Аким все выдал“. Это его подлинные слова. Тут он рассказал, что арестовали его при посадке в автомобиль, направлявшийся в Феодосию, что его у автомобиля ждали, что у него даже не спросили документов, а просто, когда он подошел, два офицера попросили его отойти и объявили, что он арестован, и предложили следовать за ними.
„Между тем,— говорил Ибрагим,  — я провален не был и о моем отъезде знал только Аким. А сейчас контрразведке известно, кто я, какую работу вел, откуда приехал, куда еду“.
Ни у кого из нас не было больше сомнений, что именно Аким провокатор. Потом уже, когда я был в тюрьме, были получены сведения о провале в Коктебеле, о провале в Керчи.
Через два-три дня после ареста Ибрагима нас под усиленным пешим и конным конвоем перевели в тюрьму. В контрразведке остались Ибрагим, Фаня и Женя.
Тюрьма, суд, казнь, освобождение тюрьмы
Прибыли мы в тюрьму в 20-х числах апреля и были помещены сначала в камеры тюремного карантина, а затем переведены в „церковный коридор“. Несмотря на зверский режим, тюрьма казалась домом отдыха после контрразведки. Тут по крайней мере не было опасности в любую минуту быть вызванным по встретившейся надобности к следователю и быть избитым.
28-29 апреля мы были вызваны на суд. Власти боялись выступления подпольной организации и особенно боялись выступления татарского населения. Поэтому конвоировали нас в тюрьму необычайно сильные отряды — кавалерия оцепила все улицы по пути следования нашего кортежа, войска конвойной команды окружали нас шеренгами.
Нас приведи к зданию Петроградской гостиницы на Пушкинской улице. Там заседал военно-полевой суд корпуса генерала Кутепова. В Петроградской гостинице мы застали уже Женю Жигалину, приведенную в суд непосредственно из контрразведки. Вид ее был ужасен. Она потеряла голос и говорила шопотом.
117


После недолгого ожидания мы предстали перед судом. Обвинялись мы по ряду статей Положения о наказаниях  —  нам инкриминировалось соучастие в преступной организации, попытка вооруженного свержения существующей власти и т. д. Кроме того, мне и Баличиеву, как военным, приписывалось обвинение в измене и политическом убийстве.
После прочтения обвинительного акта нас вывели из комнаты, где заседал суд, и потом уже вводили туда поодиночке. Каждому задавались два стереотипных вопроса  —  признаете ли себя виновным и что можете сказать в оправдание своих поступков. От смысла ответа на вопросы, конечно, ничего не зависело. Вся эта процедура заняла, максимум, полчаса. Затем началось совещание суда. И уже через полчаса после начала совещания был вынесен приговор. Весь суд тянулся едва ли больше часа.
В результате из 12 человек обвиняемых 7 человек были приговорены к смертной казни (расстрелу)  —  Рефатов, Урманер, Баличиев, Мурат, Джафар и Женя Жигалина. Я и Ислям Умеров были приговорены к бессрочной каторге, Ислям Апаз-Оглы (Апазов) и Батталов к 8-ми годам каторги. Извозчик  — брат Мурата — оправдан.
Баличиев еще в карантине заболел сыпным тифом и на суде не присутствовал. Его осудили к расстрелу заочно. При чтении приговора было разрешено присутствовать родственникам обвиняемых, не больше одного со стороны каждого.
Под еще более усиленным конвоем нас отвели обратно в тюрьму. Женю отправили в контрразведку.
В тюрьме „смертников“ отделили от нас и рассадили поодиночке. Приговоренных к каторге поместили снова в „церковном коридоре“ до утверждения приговора командующим. „Церковный коридор“  —  второй этаж тюрьмы  —  место, где содержались следственные заключенные.
На другой день на суд увели товарищей, проваленных в Собачьей балке. Их судил тот же военно-полевой суд. Вся активная часть этой группы была приговорена к повешению. Группа комсомольцев ячейки кожевников была приговорена к различным срокам каторги — от бессрочной до восьми лет.
Сначала „смертники“ этой группы были размещены по одиночкам. Затем они обратились к тюремной администрации с просьбой, чтобы последний день им разрешили провести вместе  —  в одной камере. Начальник тюрьмы эту просьбу удо-
118


влетворил и они были переведены в камеру № 4 „церковного коридора“. После приговора они просидели в тюрьме одни сутки. В ночь с 1-го на 2-е мая пришел конвой, каждому связал руки и вывел из тюрьмы. Никто из осужденных не сопротивлялся. Никто не плакал. Тишину нарушили два выстрела. И все смслко.
На утро прямо против наших окон на трамвайных столбах в белье висели повешенные. Их было 10-13 человек. Из них я знал и помню следующих товарищей: Моисея Горелика (Кацмана), Александра Ольнера (Азорский), Ваню Ананьева, Зиновьева, Старосельского, Лозинского и Ципинюка. Кроме того, помню военного, рээвакуированного в Крым из Франции, его фамилию не знаю. Фаня Шполянская, приговоренная к повешению, вместе со всеми повешена не была, она оставалась в контрразведке. Потом уже, через день, она была расстреляна вместе с приговоренными по делу татарской организации. Когда выводили приговоренных за ворота тюрьмы, Моисей пытался бежать. Его ранили, потом раненого повесили.
Между тем, приговоренные по нашему делу продолжали сидеть в одиночках. Мы не понимали, в чем дело. Впоследствии оказалось, что городская управа и ряд общественных организаций ходатайствовали перед главнокомандующим о помиловании всех приговоренных. Однако, в ночь с 3 на 4 мая ст. ст. все осужденные к смертной казни были выведены из камер, усажены в грузовой автомобиль, увезены на еврейское кладбище и там расстреляны. Баличиев был из больницы вынесен на руках, т. к. лежал без сознания в сыпном тифу. Боясь волнений, командование не решилось повесить группу татарских работников. Уже при советской власти, когда откапывали трупы казненных, мы убедились в том, что товарищей не расстреляли, а зарубили. Трупы представляли собой груду изрубленных костей.
Нас перевели в коридор для осужденных. Начались тюремные будни. В кошмарно-тяжелых условиях мы просидели в тюрьме до 29-го октября ст. ст. В этот день, когда были получены сведения о прорыве белогвардейского фронта, мы сами разоружили надзирателей, захватили ключи и освободили тюрьму. Только таким образом освободившись из тюрьмы до окончательной эвакуации белых, все мы спаслись от подготовлявшегося белыми массового расстрела.
2/XII-26 г.
119


Егерев
В лесу
(Партизанщина)
Прибытие из-за границы
Приближалась вторая годовщина нашего пребывания в Африке.
В конце августа месяца 1919 года в крепости Медиа на Атласных горах нам было объявлено, что отправляемся в Алжир для погрузки на пароход.
От французских и арабских солдат нам удалось узнать что нас повезут в Россию.
Через несколько дней мы были действительно отправлены в Алжир, погружены на зафрахтованный бразильский пароход, отправлены через Средиземное море на Константинополь, а там через Босфор  —  в Черное и Новороссийский порт. Антантовское и белогвардейское командование отказалось нас принять, и капитану парохода пришлось отправиться в Севастополь. Вместе с нами в Севастополь прибыли еще два парохода, на которых привезли наших товарищей из Франции. Всего нас высадилось до 6 тыс. человек.
По прибытии в Севастополь среди прибывших солдат развернулась усиленная политическая работа. Рабочая часть стремилась во что бы то ни стало проникнуть в наши ряды и пропитать нас большевистскими идеями для того, чтобы мы не пошли на фронт против красных. В то же время белые принимали все меры к тому, чтобы доказать нам, что большевики  —  озверелая банда, которая не считается ни с культурой, ни с религией, ни с частной собственностью и что мы должны птти спасать Россию от большевиков. После двухдневного пре-
120


бывания в Севастополе белые убедились, что прибывшие солдаты являются настроенными против них. Затем нас погрузили в вагоны и целыми эшелонами направили в г. Симферополь. Здесь нас под усиленной охраной разместили в Крымских и Литовских казармах и также старались вести работу по разложению наших рядов для того, чтобы если не всех, то хотя бы часть отправить на фронт. В тех случаях, когда юнкерам не удавалось достигнуть каких-нибудь положительных результатов от своей агитации, они приглашали к нам представителей религии и старались подействовать на более отсталую часть посредством религиозного дурмана. Но нужно заметить, что и эти меры ни к чему не приводили, а, наоборот, еще больше разжигали среди прибывших солдат ненависть к белогвардейцам.
Поскольку мы с первых шагов своего пребывания в России выступали против предложений, которые нам делались, и не шли ни на какую агитацию, белогвардейцы решили разбить нас на отдельные группы, отправить нас туда, куда для них было выгоднее. Так как в это время часть Украины и Кавказа находилась в руках белых, то белое командование предложило украинцам и кавказцам поехать по домам на родину. Как ни крепка была спайка между нами, все же 4-хлетнее пребывание за границей сказалось, и часть товарищей согласилась отправиться на родину, хотя по существу все они попали не на родину, а на фронт.
Большую часть начали готовить к отправке на Кубань в специальные лагери, так как в Крыму было опасно оставлять такую большую и неблагонадежную силу.
Остальные начали устраиваться в различных учреждениях и организациях Крыма, а часть, исключительно отдавшаяся борьбе с белыми, была направлена Областным комитетом большевиков в горы и леса Крыма для красно-зеленой повстанческой армии. В этом числе находился и я.
Переход в подполье
В начале декабря месяца 1919 г. мы вместе с тов. Валиковым направились по указанию Областного комитета в горные места Крыма по направлению села Саблы. При входе в деревню нас встретили двое крестьян с большими батогами
121


в руках. Они подошли к нам и спросили, „кто вы такие, куда идете“. Мы им заявили, что идем в лес работать. Недолго думая, они пригласили нас следовать за ними. Мы спросили, кто они такие и куда нас хотят вести. Они ответили, что у них среди населения есть обязательство перед белогвардейцами нести охрану всех дорог и всех проходящих направлять к сельскому старосте.
Привели нас в одну из хат, к крестьянину, который по своей хозяйственной мощности стоял не выше, чем середняк. Он вместе с прибывшими начал расспрашивать, кто мы такие, куда идем и т. д. Мы сказали, что прибыли из Африки, из неволи и ищем работы. Они уже слышали, что в Симферополе такие люди есть, заинтересовались жизнью за границей, и мы стали подробно об этом рассказывать. После этого разговора крестьяне предложили нам ночлег и заявили, что они обеспечат нам безопасность.
На следующий день рано утром мы отправились дальше вверх по реке Альме для того, чтобы получить возможность устроиться на работу, откуда можно было начать выполнение тех заданий, которые нами были получены от партии. В этот день все время шел большой дождь со снегом. К концу дня мы оказались совершенно измокшими и начали сильно мерзнуть. Перейдя Альму, мы увидели на горе шалаш, к которому и двинулись со всей скоростью, какую могли проявить при имевшихся силах. В это время невдалеке от нас мы услышали выстрел, а через некоторое время увидели людей,  которые подходили к нам. Подходившие были местными крестьянами-угольщиками, которые ввиду плохой погоды решили поохотиться на диких коз. Подойдя к нам, они спросили, откуда мы. Мы заявили, что пришли в лес работать и ищем товарищей, так как своих инструментов и средств для начала работы не имеем. Поговорив еще некоторое время, мы сблизились с ними и в результате получили предложение итти вместе с ними палить в лесу уголь.
Только такого предложения мы и издали  —  и сейчас же направились к месту их постоянной работы. После двухнедельной палки угля наступили праздники. Крестьяне собирались в деревню и настаивали на том, чтобы мы пошли вместе
122


с ними. Мы уже раньше ставили с Валиковым перед собой задачу проникнуть в деревенскую массу и, когда нам сделали предложение пойти в деревню, мы охотно согласились.
В деревне мы встретились с Гришей Борко, железнодорожником, и Мишей Базарчикским. После короткой беседы с ними они согласились начать с нами работу по организации партизанского отряда и уже с этого времени не теряли с нами связи. Учтя благоприятную обстановку для боевой работы, мы нашли подходящее место, недалеко от скалы Бакла, построили и развернули практическую работу по организации первого Альминского партизанского отряда. Это место явлется родиной красно-зеленой повстанческой армии, здесь она зародилась, получила свое начало и до прихода Красной армии вела работу, подрывающую белогвардейский тыл.
В первые же дни работы отряд пополнился до 8 человек, из которых большая часть занималась агитационно-пропагандистской работой среди крестьянства.
Необходимо было подготовлять крестьянство для того, чтобы оно хотя бы в первое время оказывало материальную помощь возникшей красно-зеленой повстанческой армии. В этом отношении удалось достигнуть очень многого, так в течение долгого времени крестьяне обслуживали Альминский отряд, а затем, позднее и отряды, возникшие в других районах.
Боевые действия отряда заключались в том, что мы мешали белогвардейцам делать нападения на крестьян, производить заготовки материалов в лесу, вывозить их в городские центры или на железные дороги, разоружали отдельные небольшие отряды, участвовали в подрыве железных дорог и в частности в поджоге Альминского моста. Оружием партизаны были снабжены в достаточном количестве.
Как только сложившаяся обстановка стала для нас совершенно ясной, мы немедленно решили связаться с Областным комитетом партии большевиков на предмет оказания нам соответствующей помощи. В конце декабря месяца 1919 года к нам начали прибывать из города ряд товарищей. Сначала прибыли в лес так называемые „французы“ Жорж, Гриша Демидов, Павлушка Байченко, Вася Попов и др. товарищи. Потом прибыли т. т. Яша Черный, Миша Савинов, Яша Квас
123


и ряд других. Позднее прибыл Петр Шкурин, который был назначен подпольной организацией командиром отряда. К этому времени у нас уже имелось до 20 человек хорошо сколоченных и политически подготовленных партизан, на которых можно было положиться в самые опасные моменты борьбы.
В феврале месяце 1920 года в Симферополе подпольной организацией освобождаются заключенные из рабочей школы на Шестериковке, которых белые привезли из Харькова. Те из товарищей, которые могли двигаться, были направлены к нам в горы. С их прибытием отряд значительно вырос и насчитывал свыше 50 человек, но из прибывших значительное количество товарищей было небоеспособно, так как за время пребывания в тюрьмах их силы были сильно подорваны.
С места, которое мы раньше занимали около Баклы, мы вынуждены были перейти на новое, более подходящее, которое нашли около Мангушанской балки, недалеко от горы Сараман. Здесь мы выкопали ряд землянок и в них находились сравнительно долгое время.
По мере того как росли наши силы, командование белых начало приходить в движение и высылать отряды против разрушительных действий партизан. Они заняли почти все подступы к горам и лесу. На некоторые белогвардейские отряды, как, напр., расположенные в деревнях Базарчик, Тавель и др., нами делались набеги, и, таким образом, удавалось доставать оружие и снаряжение, что способствовало нам делаться технически более сильными и развивать свою боевую работу в более широких размерах.
В это же время в горах появился капитан Орлов, который в результате недоговоренности со Слащевым откололся на некоторое время от белой армии. Среди крестьянства были пущены слухи, что капитан Орлов борется против добровольческой армии, что он стремится к освобождению Крыма от белых.
Через некоторое время из Симферополя к нам приехали товарищи и рассказали, что представляет собою Орлов. Они говорили, что он ничего общего с большевизмом не имеет и его движение вызвано личными соображениями.
В конце марта месяца или в начале апреля к нам прибыл в лес адъютант Май-Маевского, капитан Макаров, с группой
124


своих товарищей офицеров. Пробыв некоторое время у нас, юн направился в район Севастополя.
Придя в отряд красно-зеленых, он не остался в этом отряде и не помог своим боевым опытом более крепко организоваться, более правильно наладить боевую работу. Макаров искал приключений, но действовал обособленно, потому что не учитывал той обстановки, которая имелась в тылу белых. Несомненно, что если бы Макаров был не только большевиком, но хотя бы сочувствовал советской власти, он остался бы в красно-зеленой армии и помог бы двинуть боевую работу более быстро и уверенно, чем это было в первое время.
Исходя из этого положения, мы можем твердо сказать, что у Макарова не было того, о чем он рассказывает в своей книжке, а именно у него не было революционного настроения, которое помогало бы ему начать работу с большевиками вместе.
За все время своего существования Альминский отряд получал помощь со стороны крестьянского населения сел Мангуш и Тав-Батрак. Самое активное участие в этой помощи принимали Яков Томенко с женой и братьями—Максимом и Михаилом, а также Михаил Аксентьев с семьей и ряд других. Помощь эта выражалась в том, что они добывали на предоставляемые нами деньги всевозможные продукты, выпекали колоссальное количество хлеба для отряда, сообщали о всех передвижках белых отрядов и о всех событиях, которые происходили в окружающих деревнях и крестьянской среде вообще. Михаил Аксентьев, 60-тилетний старик, не только оказывал нам материальную помощь, но всегда старался вести с крестьянами самые резкие открытые беседы против добровольческой армии. Поэтому ему не удалось дождаться прихода Красной армии, так как летом 1920 года он был схвачен белогвардейцами и расстрелян. Труп его в течение нескольких дней валялся на улице деревни Бия-Салы, его не разрешали убирать потому, что этим белые хотели показать крестьянам, как расправляются они с теми, кто пытается выступать против них.
125


Горы  —  центр всей большевистской работы в Крыму
В то время когда все силы большевистского подполья в городе и в партизанском отряде были направлены к организации скорейшего выступления, мы получили известие о том, что наша городская подпольная организация провалена и потерпела большое поражение. Десятки товарищей подпольщиков расстреляны и повешены („работа“ — Акима Ахтырского). После этого оставшиеся руководящие товарищи подполья решили перенести весь центр работы в горы.
Для создания более широкой базы красно-зеленой повстанческой армии и революционного движения вообще в Тавельском районе был создан 2-й партизанский отряд под командой Гриши Фирсова, который находился вблизи горы Гайки Голого Шпиля и казармы Тавельчук. По прибытии из Областного комитета партии т.т. Бабахана, Тони Федоровой, Кати Григорович и других, а также Ревкома Крыма встал вопрос о подыскании более безопасного места для стоянки. Это место было определено в сторону от Голого Шпиля к Чатырдагу (Палат-гора), где временно находились все руководящие подпольные организации Крыма. Здесь же было решено объединить отряды Альминский и Тавельский для совместного действия. В  это время в Альминском отряде командиром был Сергей Захарченко, так как Петр Шкурин был убит в городе. Когда перед Захарченко был поставлен вопрос об объединении, он заявил, что не верит всем пришедшим из города, не желает подчиняться их приказаниям и будет действовать самостоятельно. Мы к этому времени уже хорошо знали Захарченко. Он не раз заводил отряд в такие условия, когда налеты делались не только с целью экспроприации продуктов и ценностей у буржуазии, но бывали также случаи нападения и на трудовое крестьянство. Надо сказать, что в этом отчасти вина лежала и на некоторых коммунистах, которые, увлекаясь боевой работой, не замечали антибольшевистских поступков в отряде.
По приходе Альминского отряда было устроено совместное собрание партизан, на котором т. Бабахан выступил с сообщением о положении на фронте, о провале в городе и затем
126


поставил решительно вопрос о необходимости объединения всех сил партизан для совместного действия под единым руководством. За небольшим исключением, т. е. за исключением отдельных партизан, все были согласны с тем, что совместное действие необходимо и что единым руководящим центром отныне должен быть штаб красно-зеленой повстанческой армии под руководством Областного комитета партии и Революционного комитета.
После объединения отрядов Революционный комитет совместно с Альминским отрядом перешел обратно в Мангушанский район. В это время мне вместе с Мишей Базарчикским было поручено отправиться на поиски капитана Макарова для установления совместных действий с ним. В течение трех дней мы лазали по горам около Севастополя с целью напасть на его следы и лишь на 4-й день нашли его с остатком разбитого отряда. Мы объяснили ему цель нашего прихода, но он заявил, что не пойдет к нам, так как не верит, что мы пришли действительно пригласить его для совместной борьбы против белых. С этим мы ушли обратно. Однако, через пару дней капитан Макаров все-таки к нам присоединился.
После прихода в Мангушанский район и нескольких боевых операций мы направились под Палат-ropy, где произошла реорганизация красно-зеленой повстанческой армии. Отряды были превращены в полки, мы вступили в полосу более организованного, повстанческого движения.
Арест, тюрьма, суд, побег
В средине лета 1920 года, работая все время по связи центра подпольной организации с красной повстанческой армией, с одной стороны, и с городскими подпольными организациями, с другой, не раз приходилось попадать в весьма тяжелые условия. В течение всего времени, которое приходилось бывать в Симферополе, мне пришлось 3 раза попадать в руки белых.
В первый раз я вместе с группой товарищей, направлявшейся в лес, был задержан облавой. Нас остановили и начали спрашивать документы, у меня их не оказалось. Из облавы у университетской балки, в которой мы скрылись, нам удалось уйти только благодаря ночной темноте.
127


Во второй раз, в конце июля месяца, мне нужно было пойти в лес на съезд. В Симферополе ко мне присоединились Лев Магазинник и турок (впоследствии турок оказался провокатором и был расстрелян красными, фамилии его я не помню). Вечером мы направились в горы. По выходе из города мы опять-таки попали в руки облавы, но на этот раз не сумели вырваться и были доставлены в участок. У Магазин- ника и Турка были документы, а у меня, хотя и был документ, но уже просроченный. Со мной было около 2 млн руб. денет, бинокль и ряд других вещей. Сидя вместе с турком, я постарался передать ему бинокль и большую часть денег. На допросе мы заявили, что турок коммерсант, турецкий подданный, Лев Магазинник торговец, а я их проводник. Но когда стали просматривать документы, то оказалось, что у моих спутников они есть и действительны, а мой уже давно просрочен, поэтому мне предъявили обвинение в дезертирстве. Всех нас решили задержать до следующего дня.
Целую ночь мы старались придумать, как выйти из положения. Наконец, решили действовать подкупом, один из стражников умел хорошо говорить по-турецки, с которым турок и договорился отпустить меня за 40 тыс. рублей.
В третий раз в начале августа месяца Областной комитет партии направил меня для организации Симферопольского подпольного комитета и работы в нем.
Однажды мы с Гришей Шацким сидели в буфете союза „Игла“ и беседовали. В это время в буфет вошла группа офицеров и начала осматривать документы у присутствующих, когда подошли к нам, то сразу скомандовали  —  „руки вверх“. Мы повиновались, один из офицеров приказал юнкерам нас обыскать, но у нас ничего не оказалось, и обыск ничего им не дал. После этого они посмотрели наши документы. Не говоря больше ни слова, они окружили нас конвоем и приказали итти к выходу. Сначала нас отправили в командное управление, а потом мы попали в контрразведку, где каждого отдельно допрашивали следователи.
Прежде всего следователь начал устанавливать мою личность. Затем, начался допрос о том, что я делаю в настоящее время в подпольной организации, зачем прибыл в Сим-
128


ферополь, где находится штаб повстанческой армии, кто имеется в Симферополе из подпольщиков и где они находятся. Я на все эти вопросы заявил, что абсолютно ничего не знаю.
В течение допроса следователь несколько раз поднимался и начинал меня бить, таким образом к концу допроса все мое лицо было в синяках.
Далее, следователь начал мне рассказывать о том, как я работал по организации красно-зеленых отрядов, по связи повстанческой армии с городом и о том, зачем я прибыл в Симферополь. Слушая это, я не верил своим ушам и не мог понять, откуда у них могли быть такие сведения. В то же время мне заявили, что мой товарищ, находящийся в соседней комнате, рассказал все, что я из себя представляю, какую работу нес, зачем пришел в Симферополь и т. д. Никакие попытки контрразведки не заставили меня дать им понять, что подобное сообщение меня взволновало, наоборот, я все время отрицал все обвинения, которые мне предъявлялись. После этого нас с Шацким свели в одну комнату и посадили вместе, с целью выяснить наши отношения с ним и установить, что мы действительно не случайно встретились, а имели связь раньше. Но этого им узнать не удалось, так как мы знали, где находимся, и держали себя, как нужно. Потом нас окружили конвоем и направили в тюрьму.
Просидев в тюрьме недели две или три, Шацкий был выпущен, а я оставался дальше, и мое дело объединили с делом Петра Карпова, Мигачева, Пантюшки и др.
После двухмесячного заключения нас вызвали в контору тюрьмы и там начали зачитывать обвинительный акт. Это было перед военно-полевым судом. В обвинительном акте говорилось, что мы, вся группа, являемся подпольными работниками, организаторами повстанческой армии, вербовщиками людей для повстанческой армии, доставляющими оружие для повстанческой армии и т. п. С таким обвинительным актом мы были направлены на следующий день в военно-полевой суд. На суд было вызвано до 40 свидетелей, которых мы в глаза не видали, но которые доказывали, что нас знают, что мы там-то и там-то работали и т. д. В конце концов поздно ночью был вынесен приговор: 3-х товарищей приговорили к смертной казни
9
129


через повешение  —  это были т.т. Петр Карпов, Мигачев и Пантюшка, а остальных к 15 годам каторги. Меня к отправке в Главную ставку в Джанкой или Ново-Алексеевку.
После приговора мы были отправлены в тюрьму. Через 2 часа наши товарищи были повешены, причем прежде чем повесить их избили до бессознательного состояния.
Через день я был направлен вместе с несколькими другими товарищами на станцию Симферополь для отправки в Главную ставку. На станции мы застали большое скопление мешочников. Сопровождаемым нас конвоирам пришлось расталкивать толпу, для того чтобы пробраться к вагонам, а так как толпа не поддавалась, то им пришлось работать прикладами, что не могло не отвлечь их внимания от нас. Не упуская этого удобного случая, я быстро замешался в толпе, бросился под один из вагонов, выскочил на другую сторону поезда и скрылся в темноте. Через некоторое время я услышал на станции выстрелы, но слышно было, что эти выстрелы направляются не в ту сторону, куда я побежал, а в сторону города. Так я вырвался из рук белых.
Когда я прибыл обратно в лес, то оказалось, что т.т. Баба- хан и Катя Григорович уехали в Советскую Россию, командующим повстанческой армией назначен т. Мокроусов. При большой поддержке, оказанной из Советской России, краснозеленая армия к этому времени значительно укрепилась. Я включился в подрывную команду. Но работать в ней мне пришлось недолго. Через несколько дней меня Областной комитет партии вместе с Тоней Федоровой направил в штаб красно-зеленой повстанческой армии для связи.
Наше прибытие в штаб повстанческой армии совпало с моментом наступления Красной армии на Перекоп. В целях дезорганизации тыла белых пред нами стояли задачи  —  разрушение путей отступления и преследование отступающих белых частей. В течение нескольких дней было подготовлено выступление всех отрядов красно-зеленой повстанческой армии. Движение главных сил белой армии было направлено через деревню Боксаны к г. Карасубазару и Феодосии. Не доходя Карасубазара, мы встретили огнем и рассеяли бегущую лавину остатков белой армии. В этой стычке было забрано боль-
130


шое количество снаряжения, пленных и другие трофеи. После этого началось усиленное движение за взятие г. Карасубазара. Больших трудов для взятия города не требовалось, так как белые отступали в панике и не могли стойко защищаться. Не задерживаясь в Карасубазаре, мы двинулись на Феодосию. Белые откатывались, не оказывая сколько-нибудь значительного сопротивления, лишь при подходе к самой Феодосии произошло столкновение.
В Феодосию красно-зеленая повстанческая армия вступила одновременно с Красной армией.
131


И. Рыбальский, ф. Дражинская, Буня и Анна Рейзнер
Прачечная
(Работа паспортного стола)
Очень немногие из нас знали тогда, как работает паспортный стол и чьей руке принадлежат виртуозно, по всем правилам писарского искусства сделанные паспорта.
Паспортным столом ведал Исаак Спер, любимейший руководитель крымского подполья, чрезвычайно осторожный и умудренный опытом конспиратор.
„Прачечная“  —  центральный нерв подполья—должна была быть неуязвимой. Ее мы охраняли, как зеницу ока. Ее доверяли только Исааку.
Впоследствии он нашел себе достойную преемницу—Эмму Кубанцеву.
В истории крымского подполья „прачечная“ играла выдающуюся роль. Свидетельство Бабахана, что „прачечной“ было изготовлено не менее пяти тысяч документов  —  скорее преуменьшено.
Паспортный стол, созданный Спером, был одним из важнейших разветвлений штаба крымского подполья  —  Областного комитета.
Паспортный стол, красный крест и связь были тесно связаны между собой, и руководил ими Спер. Характер деятельности этих организаций обуславливал взаимосвязь между ними и их работниками.
Паспортный стол занимался чрезвычайно разнообразной деятельностью. В его задачи входило прежде всего снабжать фальшивыми документами товарищей по подполью. На Крымском полуострове, кишевшем сплошь контрразведчиками, приходилось быть особенно осторожным.
132


Документы издания „прачечной“ не должны были вызывать никакого сомнения, ибо, провались один только владелец „липы“  —  и тогда уже несдобровать десяткам товарищей с „прачечной“ вместе.
Паспортный стол изготовлял также документы для дезертиров белой армии. Получив документы, дезертиры часто уходили в лес к зеленым. Но цель достигалась и тогда, если дезертиры не уходили к нашим в лес и предпочитали свой домашний очаг, чем ослабляли белую армию.
Паспорта, выдававшиеся дезертирам, приносили доход в  виде денег и оружия, которое получалось от них.
Фабрикация фальшивых паспортов была поставлена на широкую ногу. Массовый спрос вызывал массовое производство. Приходилось изощряться в добывании старых документов. „Прачечная“ установила связь прежде всего с земской и городской управами, откуда бланки для паспортов выкачивались в большом количестве. Среди служащих управ были и такие, которые доставляли „прачечной“ бланки и печати не „за страх, а за совесть“.
Фальшивые документы паспортный стол получал также у симферопольского казенного раввина Видершайна, у священника Эндека и других. Документы удавалось получать даже из греческого и польского консульств. В греческом консульстве своим человеком был Спер, а польском  —  Кубанцева. Дипломатическая неприкосновенность, которою пользовались эти учреждения, была на руку подполью.
Бланки изготовлялись также и в Ялте в типографии некоего Зельгера. Совладельцем типографии с ведома подпольного областкома был Спер (Просмушкин), по профессии наборщик. Кстати сказать, до провала брата Спера  —  Миши Просмушкина (повешен в 1920 году), занимавшегося в этой типографии печатанием бланков и прокламаций, Зельгер не подозревал Спера в какой-либо неблагонадежности.
Другой брат Спера  —  Абрам Просмушкин  —  приспособил для той же цели „американку“ в евпаторийской типографии.
Паспортный стол настолько широко развил свою деятельность, что снабжал не только Симферополь, но и другие города Крыма, где техника „прачечных“ сильно отставала.
133


Не так важно было изготовлять паспорта, как важно было знать самое распространение документов. Нужно было следить за тем, чтобы в случае провала срочно заменить провалившуюся форму документа новой. Этим делом занимались товарищи, распространявшие документы на периферии: Гут-Шабес,1 Борис Эдельман, Моисей Гарелик, Абрам Кац и Лева Просмушкин.
Разумеется, получавшие фальшивые документы дезертиры никогда не догадывались, что в Симферополе существует массовое производство „лип“. Обычно обмен паспортов на оружие производился на „нейтральной зоне“. Различными способами доставлял оружие Абрам Кац.
Впоследствии Эмма Кубанцева отвозила документы в Севастополь и взамен привозила оружие. Ездила она туда же и в качестве курьера Областного комитета.
Въезд во врангелевскую резиденцию был очень строг, а пропуска на въезд и выезд приходилось фабриковать самим.
Методы работы паспортного стола заключались не только в мастерски подделанной подписи, или же в хорошо смытом бланке. Не зная, по каким статьям предоставляется освобождение от воинской повинности, паспортистам приходилось узнавать номера и формулировку той или иной статьи у лиц, действительно освобождавшихся от военной службы.
Сама техника была также очень сложна. Старые документы мылись, сушились и гладились и затем лишь подвергались крахмализации. Фамилия старого владельца документа тщательно вытравливалась особым составом и взамен ее прописывалась фамилия того или иного товарища.
Вначале паспортный стол изготовлял по 4-5 документов, но потом, как уже сказано, его деятельности был придан широкий размах. Комната Кубанцевой была превращена в подлинную фабрику фальшивых документов.
Однажды, далеко за полночь во дворе неожиданно поднялась возня, заставившая их насторожиться. В то время они
1  Неверно утверждение Ремпеля, будто Гут-Шабес одно время ведал паспортным столом. От паспортистов, помимо всего прочего, требовалась безукоризненная грамотность и знакомство с латинским шрифтом, а Гут-Шабес в то время был малограмотным рабочим. Одно время у него хранился архив паспортного стола.
134


крепко верили в иммунитет конспиративки на Луговой. Стол, кровать и пол были густо усеяны еще не высохшими документами.
Только в первую минуту они растерялись. Вооружившись „Стеерами“, Спер стал у окна, а Эмма  —  у забаррикадированной двери.
Оказалось, что это полковник Васильев в полной амуниции гнался за кошкой...
Между паспортным столом и красным крестом было много точек соприкосновения.
Подпольный красный крест вовсе не носил, как некоторые полагают, характера филантропического красного креста, типа эсеровского.
Красный крест был одним из боевых участков. Когда организация стала готовиться к восстанию, красный крест мобилизовал все свои силы и приступил к формированию санитарно-боевых пятерок. Организация была слишком бедна медицинскими силами. Единственный врач-подпольщик Фальк находился в лесу. Красный крест все же нашел выход из положения. К организации и руководству санитарно-боевыми пятерками были привлечены Антонина Федорова, Эмма Кубанцева и Анна Рейзнер  —  люди, хоть и не владевшие в совершенстве искусством медицины, но в той или иной мере соприкасавшиеся с ней.
Учебно-санитарно-боевые пятерки были созданы и вскоре после решения Областкома об их организации вся женская часть организации была привлечена к обучению военно-санитарному делу.
Уже один этот факт проливает свет на боевой характер работы красного креста.
Точно так же нельзя представлять себе связь красного креста только с заключенными, как заботу об их материальном и моральном состоянии. Дело обстояло гораздо сложнее. Работники красного креста обязаны были наблюдать за уведомлением из тюрьмы, своевременно замечать, откуда ветер дует, тем самым предупреждать возможные аресты, получать от политзаключенных почту, узнавать результаты допросов и т. п.
135


В разное время в подпольном красном кресте работали Спер, Буня Рейзнер, Феня Дражинская, Келя Мацова, Эмма Кубанцева и Софья Разумова.
Было время, когда даже среди тюремной стражи имелись свои люди. Заслуживает быть отмеченными надзиратель Ливаненко, помогавший подполью. Впоследствии он был арестован, как большевик. Не желая быть казненным, он в тюрьме сам покончил с собой.
Были случаи, когда паспортный стол, организовав побег политзаключенных (под видом ухода на допрос), передавал тотчас же об этом красному кресту и тот уже старался замести все следы. Таким путем Спер, Волкинд и Кубанцева организовали освобождение анархиста Спиро. Начальник тюрьмы спохватился лишь тогда, когда Спиро был действительно вызван следователем на допрос. И только после того, как улицы Симферополя запестрели объявлениями, сулившими крупные вознаграждения за голову „рыжего“ (Спиро), — только тогда начальник тюрьмы примирился с мыслью о побеге.
Помимо указанных функций, красный крест играл и роль лечебного центра для раненых и заболевших товарищей. Алеша Буланов, раненый в перестрелке на Почтовом переулке, был один из тех, за которым ухаживали работники красного креста.
В ведении красного креста находилась сеть конспиративных лазаретов. Чаще всего они импровизировали на квартирах самих же работников красного креста. Лазареты были у Анны Рейзнер, Фени Дражинской и даже в полуподвальном помещении рабочего клуба на Севастопольской.
Остается еще добавить о связи красного креста с учреждениями, находившимися под легальной вывеской. Софья Разумова, например, добилась помощи от международного красного креста. Кубанцева была вхожа в Александро-невское общество трезвости. Наконец, с еврейским благотворительным обществом „Эзрос-Хойлим“ установил дружественные отношения Кантарович.
Из всех этих учреждений подпольный красный крест старался выжать как можно больше пользы, не раскрывая, понятно, тайны, для кого и для какой цели нужна их помощь.
136


Аким Ахтырский усиленно старался напасть на след паспортного стола.
Время было тревожное. На столбах электрических фонарей все чаще появлялись трупы замученных товарищей. Контрразведка рыскала по всем углам и закоулкам. Провалился Спер. Со дня на день мы ждали его казни.
Через несколько дней после провала Спера к Кубанцевой прибежала Катя Григорович и предложила познакомиться с Акимом Ахтырским и сговориться с ним на счет паспортного стола. Кубанцева согласилась. Через несколько минут пришел Аким.
Квартира Кубанцевой на Луговой была провалена.
Паспортный стол решено было срочно перевести с Луговой в более безопасное место. „Прачечная“ на время прекратила свое существование. Кубанцеву Абрам Кац устроил в семье кладбищенского сторожа Рабкина.
Участившиеся провалы вызвали большой спрос на документы, а делать их было некому. Эмма Кубанцева снова принялась за старую „паспортную“ специальность.
Вскоре Кубанцева решилась навестить Веру Алексеевну Сериго. Нужно было кстати захватить оставленные у нее печати. К счастью, их не оказалось. Возвращаясь домой, она неожи данно попала в облаву и вместе с другими была отправлена в политический розыск.
Перед этим у Кубанцевой с Верой Сериго был уговор о том, что если ее арестуют, то Сериго должна состряпать для нее самое невероятное блюдо, чтобы можно было отравиться.
Узнав об аресте Кубанцевой, Сериго действительно поспешила доставить ей такое блюдо, после принятия которого у Эммы начались схватки. Тюремщики заволновались, предполагая, что у Кубанцевой холера (время было холерное).
Цель была достигнута. Дальнейший ход событий зависел от Веры Алексеевны. Пустив в ход все свое красноречие и находчивость, Вера Алексеевна добилась разрешения лично отправить Эмму в больницу.
Эмма Кубанцева была спасена.
Спустя короткое время после освобождения Эммы, Буня Рейзнер уже в тюрьме узнала от Миши Крепса об аресте Жени Жигалиной, Фани Шполянской и других.
137


— А что с Эммкой?  —  был ее первый вопрос.
Стараясь не смотреть в глаза Буни и сжав губы, Миша процедил:
— Она арестована, но ее к нам не привезут. Эмма... в... сумасшедшем доме.
Это было, помнится, в начале июля 1920 года, через две- три недели после второго ареста Кубанцевой. Мы были готовы ко всяким неожиданностям, но поверить в третий арест Кубанцевой трудно было.
Как-то не мирилась мысль с тем, что помутилось сознание Эммы. Впрочем, и это возможно. Сумасшествие, вероятно, результат нечеловеческих избиений.
Арестовали Кубанцеву на квартире Маляр, по Феодосийскому шоссе. К моменту ареста Кубанцева успела уже вновь наладить „прачечную“. При обыске у нее были найдены шрифт и паспорта.
На допросе Кубанцеву сильно били и истязали, добиваясь у нее сознания виновности и выдачи подпольных работников. Эмма стойко вынесла все издевательства контрразведчиков. Удачно симмулируя свое сумасшествие, она была переведена в психиатрическую больницу, где на правах умалишенной пробыла свыше трех месяцев. Освобождение Красной армией Крыма спасло ее от казни.
138


Умеров Ислям
Работа татсекции при ОК РКП(б)
(1919—1920 годы)
Красная армия отступила, деникинцы заняли город. Против тюрьмы повесили какого-то парня, на Екатерининской другого, причина  — еврей. Многих арестовали и посадили в контрразведку. Те, кого вызывали из камер, обратно не возвращались. Арестовали и меня, но через неделю-полторы выкрутился при помощи поручика Санджаки и уехал из Симферополя.
Долгое время скрывался вместе с другими оставшимися красноармейцами около Чатырдага. Приблизительно месяца через три решили итти к красным. Пробравшись в город, я первое время днем уходил из дому на „Собачью балку“.
Вскоре в горсаду встретил старика Аппаза Турка, который предложил пойти с ним завтра в горсад. На другой день с Аппазом пошли в клуб, где встретились с Рефатовым, который был председателем татбюро, а Мурат  —  секретарем и казначеем. Официально бюро не созывалось, все согласовывалось на-ходу. Достали документы и начали работать. Откуда-то приехал Асан Изет Оглу. Работа шла медленно, связи с ОК не было.
Умер Сераджиев, служивший фельдфебелем в конном резерве Государственной стражи, устроил меня через полковника Отрикова в конный резерв Госстражи. Получив документ и надев форму, мне стало легче добывать оружие.
При резерве была оружейная мастерская, заведующий которой, Михайлов, за деньги из винтовок делал короткие обрезы, удобные для носки. Государственная стража была организована из мобилизованных крестьян. Числилось в ней по
139


списку около 300 человек, а в наличии было 25-30. Командир Госстражи полковник Отриков, капитан Козенцов и фельдфебель Сераджиев, не стесняясь, широко брали взятки.
Рефатов познакомил меня с Женей Жигалиной, которая была представителем ОК. С ее появлением работа ожила, от разговоров перешли к делу. Со склада Госстражи я приносил по одной и по две винтовки и перерезал их на карабины. Однажды, Рефатов вызвал меня и сообщил, что сегодня принесут деньги, и я должен быть на „цинке“, где жил Мурат. Вечером Николай (Бабахан) принес деньги, стало легче, приобрели около 12 револьверов.
До знакомства с Женей из леса пришли т.т. Болиджиев и Ярко (Аптекман). Рефатов и Мурат связались с ними и узнали, что у них хранятся два пулемета системы „Льюис“. Последние предложили привезти их в город. Когда Болиджиев и Аптекман были в городе, около пулеметов в лесу оставался поручик Касперович, участник Орловского восстания. Когда ему сообщили, что пришли за пулеметами для передачи их в организацию большевиков, Касперович стал категорически возражать. В это время Болиджиев пошел в кошары, чтобы достать что-нибудь поесть. Касперович незаметно для Аптекмана написал письмо и передал чабану, чтобы отнести в Алушту, обещая ему приэтом хорошо заплатить. По дороге в деревню чабан встретил Болиджиева, возвращавшегося из кошар, и показал ему письмо, в котором Касперович писал в контрразведку, указывая точное место в Улу-узеньском лесу, что при нем находятся два пулемета, увезенные от белых, и просит притти скорее, ибо их хотят увезти в город и сдать большевикам. Болиджиев, предупредив чабана, чтобы он не показывался на глаза Касперовичу, оставил письмо у себя.
Решили убрать Касперовича. Для этого Болиджиев сел против него и начал чистить винтовку. Заложив патрон, он выстрелом в грудь убил Касперовича. Пулеметы перевезли в дер. Чокурча, близ Симферополя, оттуда перевезли в город и спрятали в д. № 21 по Курцовской ул. у Асана Сакаева.
Начали вести пропаганду среди населения, в особенности среди татар, а также разлагательную работу среди мобилизованных стражников и войск. Снабжали дезертиров подложными
140


воинскими документами, которые доставали через делопроизводителя воинского начальника  —  Чумака. Сильно разложило тыл белых выступление Орлова. Стражников резерва хотели послать против Орлова, но благодаря нашей пропаганде они разбежались.
Нам удалось завербовать около 20 человек казанских татар, которые находились в доме Чирахова по Кладбищенской улице. В их распоряжении было несколько орудий. После разговора с Женей Жигалиной татары предложили взорвать орудия и бежать, но нам это было невыгодно, так как мы думали использовать их при восстании белых.
Появился какой-то офицер, Рефатов мне пояснил, что он поручик Суринов, объявлен Слащевым вне закона, как орловский офицер, и ненавидит белых. Его привел Болиджиев, который рассказал ему, что у нас имеются пулеметы и другое оружие. Я предложил Рефатову и Жене убрать Суринова, так как он показался мне подозрительным, на что оба они возражали, решив его проверить.
Для охраны Чонгарского моста решили отправить резерв Госстражи в том числе и меня. Когда я обратился к фельдфебелю Сераджиеву с претензией, почему меня отправляют, он ответил: „ты лучше уезжай, а то мы знаем твои проделки“. Я вместе с другими уехал, но из Джанкоя повернул обратно и неделю не являлся в стражу.
Возвратившись из Джанкоя, Сераджиев узнал, что я нахожусь дома, пришел ко мне и за хорошую плату согласился замять мое дело. Не обошлось без полковника Отрикова, которому пришлось везти вино на квартиру. Воспользовавшись этим, я походайствовал об арестованных Белял Курт Сеит, Нафе Белял Асан и др., которых также освободили. Тут же Сераджиев начал откровенно говорить, что он знает о том, что я большевик и что, если я ему хорошо не заплачу, то он с нами разделается. Решили его убрать. Приблизительно в январе месяце 1920 г., когда он возвращался домой, около 11 час. утра, на Братской улице его убили.
25 марта (по ст. стилю) созвали Бюро. Женя настойчиво требовала, чтобы через неделю были напечатаны листовки, для чего во что бы то ни стало нужно было достать шрифт.
141


На 28 мая назначили налет на татарскую типографию. Вечером собрались почти все: т.т. Мурат, Решид Асанов, Рефатов, Баталов, А. Сакаев, Болиджиев, Аптекман, Асан Изетов, Урманов Хаим, X. Сакаев; Исляма Аппазова не пригласили, так как он недавно был освобожден из тюрьмы и за ним ходили шпики.
В этот вечер пришел и поручик Суринов.1
Меня выделили руководить операцией. Когда уже надо было итти, то выяснилось, что не все вооружены. Пришлось итти за спрятанным на татарском кладбище оружием. Я направился туда, где взял с собою три револьвера и одну бомбу. Когда, возвращаясь домой, приблизился к клубу, то увидел чужих вооруженных людей. Решил предупредить о случившемся. На углу Екатерининской улицы встретил Кацмана, сообщил ему о случившемся и пошел на Петропавловскую улицу, где иногда бывала Женя. Когда я подошел к воротам дома, то встретил человека, который, крадучись, за чем-то следил. Я возвратился обратно к клубу, но здесь уже никого не было, войти же в клуб я не решался. Вновь пошел на кладбище и оставил там оружие. Около 4-х часов утра пришел домой, где был окружен и схвачен стражниками.
Привели в контрразведку, сильно отколотили и, ничего не спросив, бросили в камеру. Здесь я узнал, что сидит вся организация.
Начали искать виновника провала.
Через несколько дней Аптекмана вызвали мыть полы; вернувшись он сообщил, что видел поручика Суринова в полной форме с маузером. Вскоре мы узнали, что Суринова сразу же освободили. Стало ясно, что он выдал организацию.
Через охраняющих нас стражников как-то к нам попала газета, из которой мы узнали, что провалилось партийное совещание, заседавшее в „Собачьей балке“. В тот же день привели т.т. Ананьева, Кацмана, Старосельского, Фаню Шполянскую, Женю Жигалину и др. От них мы узнали, что вся организация сидит.
Начали вызывать на допрос поодиночке, избивали, требовали признаний. Однажды, Сакаев пришел с допроса и сооб-
1  Поручик Суринов  —  он же Вишневский.
142


щил. что он признался и рассказал, где спрятаны пулеметы (до этого контрразведчики не знали, где они спрятаны). Привезли пулеметы и вызвали меня и Аптекмана их собирать. После того как собрали пулеметы, Аптекмана увели, а меня начали, допрашивать. Я заявил, что ничего не знаю о пулеметах и участия в работе организации не принимал. Рефатов, Женя и все остальные, кроме Болиджиева и Сакаева, также заявили, что хотя меня и встречали, но о моей работе в организации ничего не знают, Сакаев же подтверждал, что у меня есть скрытое оружие.
23 апреля всех нас судил военно-полевой суд. На суде никто не говорил, кроме Жени. Она называла судей пьяными рожами, кровопийцами и заявила, что никакой пощады она не просит и что на ее место встанет много таких же, как она, которые будут продолжать дело рабочего класса. Суд лишил ее слова, но она продолжала говорить. После короткого совещания суд пятерых приговорил к расстрелу, одного к бессрочной каторге, троих к 8 годам каторжных работ и двух оправдал.
Как во время суда, так и после все держали себя хорошо. Мне пришлось поговорить в волчок с Рефатовым. Он просил меня отомстить за них.
Ночью было слышно, как пьяные контрразведчики забрали „смертников“ и, избивая, повели на казнь. На утро от камер до больших ворот тюрьмы вели следы крови. В степи их порубили на куски и свалили в одну яму на „еврейском кладбище“. 1
13 ноября 1920 года началось отступление белого обоза и пехоты. На вопрос надзирателю Мазуре, куда идут солдаты, он ответил: „против красно-зеленых“. Вначале мы поверили, но отступление продолжалось, и все больше и больше прибавлялось белых войск. Вся тюрьма и в особенности политзаключенные не спали всю ночь. Об отступлении белых узнали на другой же день.
Начали готовиться к организации побега. Руководящее ядро тюрьмы, политзаключенные, сидело наверху. Мне поручили
1  Факт изрубления на куски татарской группы  —  верен. Это обнаружили, когда в 1920 г. по взятии Крыма выкопали тела товарищей для похорон на братском кладбище.
143


перевести туда Воронцова, который был присужден к расстрелу, как комиссар Мироновского полка. Фолю и Наума также перевели в верхнюю камеру, где организовали заседание. Часть ребят возражала против освобождения всей тюрьмы, но Воронцов, Наум, Канторович, Фолька и я настояли на освобождении всех.
Начали с того, что связали и обезоружили начальника тюрьмы Крюка, пришедшего проверить мастерские. У нас стало три револьвера, два были принесены нам раньше. Без шума пробрались за первые ворота, где дают свиданья. Скомандовали „руки вверх“. Соколов, Ахмет Сале, Тарасов, Шустер, Наум, Фолька и др. забежали в караульное помещение и обезоружили стражу. Я побежал в контору, где Ислям Аппазов брил какого-то надзирателя. Узнав, что обезоружили администрацию, он сорвал телефон и этим прекратил связь. Пока я выбежал из конторы, калитку вторых ворот закрыли на ключ. Во дворе стояли женщины с передачей. Так как засовы были высоко и достать их было нельзя, то ко мне на помощь пришла какая-то женщина, которую я приподнял, и она открыла ворота. Вся тюрьма хлынула на улицу. Ахмет Сале, Соколов и другие стали нападать на отступающих белых. Убив двух офицеров, они сами были убиты в перестрелке.
Я, Фолька, Наум, Келс пробрались ко мне домой на Училищную ул. № 6. Взяв из дому еще один наган, пошли доставать оружие, спрятанное на кладбище. Нашли только два револьвера и то заржавленные, негодные к употреблению. Фолька и Наум, после того как я им достал оружие у знакомых мне татар, пошли искать Ревком. Я остался на Цыганской слободке организовывать отряд из товарищей, освобожденных из  тюрьмы. Быстро собрав отряд, начали обезоруживать на окраине белых солдат и офицеров.
Утром в субботу около больницы Каблукова встретил несколько ребят, ехавших с двумя пулеметами на грузовике, захваченном у белых.
Доехали до угла Севастопольской и Кладбищенской улиц, где нас ждал организованный вчера отряд из 15-20 чел. Забрав их, двинулись к базарной площади, где расположилась белая кавалерия. Несмотря на то, что нас было мало, около 144


50 человек, открыли по ней стрельбу. Поднялась паника, кавалеристы бросились кто куда. В это время к нам присоединились рабочие, нас стало 150 верховых. Поехали по Севастопольской улице на толчок. На Сенной площади вступили в бой с казаками, которые, напившись пьяными, издевались над населением.
В субботу в 12 час. дня Симферополь был очищен от белых, и в воскресенье утром трудящиеся встретили Красную армию.
10
145


М. Кубаев
В лапах деникинцев
В конце 1918 г. среди трудящихся татар, в особенности бедноты, произошел резкий перелом в сторону сочувствия советской власти. Трудящиеся массы поняли, что партия милли-фирка не является партией, защищающей интересы татарской бедноты, а является партией кулаков и мурзаков.
В это время в деревне Корбек была организована ячейка, которая вела среди бедноты и батрачества агитацию против объявленной Деникиным мобилизации в белую армию.
Мне с тов. Аппазом Камиком пришлось разъезжать по горной части Симферопольского района для распространения листовок.
По приходе большевиков в Крым в Алуштинском районе были организованы комитеты бедноты. Против этого мероприятия кулаки организовали выступление. Когда в дер. Корбек было назначено общее собрание бедноты, кулаки организовали нападение, которое было нами отбито. На второй день нашим отрядом было вынесено постановление об обложении кулаков.
22 июня 1919 г. советской власти пришлось отступить из Крыма. Не желая попасть в руки белогвардейцев, мне пришлось сперва скрываться у своих знакомых, а потом в скалах на Янкойской яйле. Впоследствии я устроился сторожем на общественном огороде.
Зная безвыходное материальное положение семьи, я решил отправиться в деревню. Семья буквально голодала. Я дал жене свои брюки, которые были выменены на 10 ф. муки, которой нам хватило очень ненадолго. Так как я давно не
146


видел своей семьи, то решил остаться в деревне недели на две, вдобавок необходимо было связаться с нашей подпольной ячейкой. Оставаться дома я все-таки боялся и спрятался на чердаке табачного сарая, который находился неподалеку от нашего дома. Мы с женой выработали особый сигнал, по которому она должна была дать мне знать в случае прибытия агентов контрразведки.
Несмотря на все меры предосторожности, меня все-таки поймали и привели в контрразведку, где при допросах избивали, обвиняя меня в том, что я принадлежу к большевикам. Утром собрали крестьян и сход, на котором решили мою судьбу. Среди крестьян было много бедняков, которые мне сочувствовали, но, боясь белых, открыто выступать не посмели. Кулачество разными способами издевалось надо мной. Большинством голосов было решено уничтожить меня и мою семью. Для приведения в исполнение приговора схода меня отправили в Алушту в комендатуру. Как только я вошел в комендатуру, белогвардейский офицер, сидевший за столом, встал и начал меня избивать. На допросе он обвинял меня в том, что я восстанавливал против белогвардейцев крестьян-татар в 1918 году. Я отговаривался тем, что я человек неграмотный, ничего не знаю, но это не помогало. Мне приводили для опровержения факты моей работы против белогвардейцев.
Из Алушты под конвоем меня отправили в Ялту, предварительно заковав в кандалы. Посадили меня в Эскадронной бухте. Через несколько минут ко мне пришли 4 белогвардейских офицера, среди которых один был полковник лет 60. Последний задал мне вопрос о том, где я находился, кто такой и т. д. Когда я им ответил, что я крестьянин-бедняк и работаю там, где только можно достать работу, то казачий офицер схватил меня за горло, свалил на пол и начал бить по бокам шпорами. После побоев опять начал допрашивать: „сколько я знаю коммунистов и где находятся эти коммунисты“. Я ответил, что никаких коммунистов не знаю и не могу указать, где они находятся, тогда офицеры снова принялись избивать меня.
Я потерял сознание; не знаю, сколько времени они меня избивали в бессознательном состоянии, но когда я очнулся,
147


то не мог подняться на ноги. Это было утром на другой день. Через час после того как я очнулся, ко мне снова явился тот же казачий офицер и потребовал, чтобы я вышел во двор, но так как я встать на ноги не мог, то другие арестованные вытащили меня во двор. Офицер потребовал, чтобы я встал на ноги; когда я собрал последние силы и с трудом поднялся на ноги, он меня спросил: „какой ты желаешь смерти  —  расстрела, повешения или чтобы я бросил тебя в море“. Я ответил, что я человек без оружия, и он может поступить со мной, как ему угодно. Он может убить меня, но всех рабочих и бедняков не перебьешь. После этого ответа офицер ударил меня снова ручкой револьвера и приказал итти в камеру. В тот же день меня отправили в ялтинскую тюрьму, где я просидел 3 месяца, откуда был отправлен в севастопольскую тюрьму, где приблизительно просидел столько же. Из Севастополя этапным порядком меня отправили в Симферополь, где я ждал 7 суток пополнения этапа.
Время было зимнее, у меня же были единственные брюки и 1 одеяло. Босым и полуголым меня направили в Джанкой в штаб генерала Слащева. Везли в открытом скотном вагоне, руки и ноги были закованы в кандалы, пол вагона был покрыт льдом. В результате, когда привезли в Джанкой, я не мог выйти из вагона и упал на землю, ноги были отморожены. Конвоир, думая, что я собираюсь бежать, выстрелил из винтовки, но промахнулся, и я остался жив.
В комендатуре белых в Джанкое было большое количество арестованных, вместе с которыми меня отправили в тюрьму. Ночью пришли 3 офицера и 2 солдата и вызвали по имени 9 человек. В списке меня не было. Один из арестованных, который знал меня в лицо, сказал офицерам, что я являюсь татарским коммунистом, поэтому офицеры включили и меня в список. Это было в 4 часа ночи. Офицеры были пьяные. Выведя за город, около кладбища нас остановили. Офицер объявил: „Вы будете расстреляны“. Здесь же один из офицеров выстрелами из револьвера убил двоих. Мы ждали своей смерти. Стоявший около меня комсомолец сошел с ума. В это время с громким криком подбежал один человек и что-то сообщил офицеру. Расстрел приостановили. Нас отправили
148


обратно в Джанкой. Ввиду того, что я с замороженными ногами ходить не мог, меня направили в джанкойскую больницу. Положение изменилось. В больнице очень близкое участие в моей судьбе принял молодой доктор Бондаренко, который все время добивался узнать, что я такой и как я сюда попал. Сначала я боялся раскрыть ему свою тайну, но в конце концов, убедившись в том, что он хочет мне оказать помощь, я ему рассказал все, что было. После этого он действительно помог мне выбраться из больницы, дав пропуск, с которым я поехал в свою деревню. По дороге я встретил своего товарища, члена партии, тов. Веселкина, который ранее был председателем военно-революционного комитета в Алуште, а теперь руководил красно-зелеными в лесу. Я рассказал ему все, что пережил за это время. Он меня успокоил тем, что скоро придут большевики и мы будем спасены. После этой беседы я пошел в Корбек, где и жил под наблюдением шпиков, подосланных волостным старшиной Бекиром Али. В такой обстановке я прожил до прихода Красной армии.
149


Тархан
Татары и борьба за Советский Крым
В период с февраля 1917 г. по январь 1918 г: национальное движение среди татарского населения в основном находилось под влиянием милли-фирка.
Национальная партия милли-фирка, оформившаяся из интеллигенции, представителей кулачества и городской мелкой буржуазии, вела массу татарского населения к прямому столкновению с советами и тем самым к подрыву дела пролетарской революции. Эта миссия милли-фирка кончилась вооруженным выступлением против революционного центра Севастополя и разгромом татарского эскадрона, главной опоры националистов и русского офицерства. Установившаяся соввласть за короткий промежуток времени с января по апрель м-ц 1918 г. не успела еще установить связь с широкими массами татарского трудящегося населения. Наоборот, уцелевшие от грозы революции офицерство, националисты и кулачество деревни, скрываясь от преследования власти в горных деревнях всего Южного берега, вели злостную агитацию против большевиков и готовились к вооруженному выступлению, выжидая удобный момент. К концу апреля при оккупации Крыма немецкими войсками эти шайки офицерства и миллифирковцев выступают против соввласти и громят советские учреждения. В Алуште задерживают отступавший из Симферополя в Ялту состав членов правительства „Тавриды“ во главе с т. Слуцким и зверски расстреливают их. Муллы, кулаки и миллифирковцы натравливают несознательную массу татарского населения против остальных национальностей, составляющих ничтожное меньшинство
150


в горных районах. Начинается резня. В деревнях Кучук-Узень, Алушта, Корбек, Б.-Ламбат, Коуш, Улу-Сала и многих др. расстреливают и истязают десятки трудящихся русских, греков и т. д. В эти дни в алуштинской больнице была собрана целая коллекция отрезанных ушей, грудей, пальцев и пр. Резня приостанавливается только в результате контрнаступления красных отрядов.
В конечном итоге советы из Крыма эвакуируются, и в Крыму устанавливается немецкая военная диктатура.
Националисты опять выступают на арену. Под покровительством генерала Коша и ген. С. Сулькевича  —  формируется национальный парламент (Директория). Милли-фирка развивает иллюзию о создании татарского государства с благословения Германии и Турции. Татарскому крестьянству вместо земли обещают тень знамени „Великого Ислама и Турана“; молодежи обещают сотни стипендий в учебных заведениях Венгрии, Берлина и Стамбула. Немцы делают свое дело: увозят из Крыма все богатство, что только можно было увезти, и осенью 1918 года эвакуируются из Крыма вследствие начавшейся революции в Германии.
С уходом немцев национальный парламент распадается. Проводимая со времени февральской революции политическая линия милли-фирка начинает убеждать трудящихся и главным образом, бедноту, что милли-фирка им ничего не даст, так как в основе всей ее политики лежат интересы буржуазии.
Зимой 1918 г. в Крыму начинают оформляться добровольческие отряды для борьбы с советской властью, и опять воздвигается „Знамя единой неделимой России“, которое ничего не обещает, кроме восстановления старого режима.
Трудящиеся массы ищут своих подлинных защитников. Красная армия в это время победоносно наступает через Украину на Крым. В настроении трудящихся, особенно бедноты, наступает резкий перелом в сторону советов. В деревнях появляется ряд бедняков, открыто сочувствующих большевикам, а в отдельных местах делаются попытки создать комбеды. Например, в конце января 1919 г. в дер. Корбек организовывается комитет бедноты.
151


В конце марта (по ст. ст.) 1919 г. Крым был занят Красной армией, которая была встречена весьма сочувственно татарским трудовым населением.
За короткий промежуток времени (с апреля по 29 июня) своего существования в Крыму соввласть сумела в основном завоевать прочные позиции среди широких масс трудящихся, но благодаря слабой связи с национальной деревней парторганизации не удалось развернуть широкую политическую работу (отсутствие нац. кадров, литературы и т. д.), следствием чего тяга в партию из коренного населения была незначительна. Националов, особенно из деревенской бедноты, в рядах партии было очень мало (группы корбеклинских, симферопольских и евпаторийских коммунистов).
Занявшая Крым добровольческая армия с первого же дня своего прихода начала жестоко расправляться с мало-мальски подозреваемыми в какой бы то ни было связи с советами. Увидевшая подлинного освободителя трудящихся и угнетенных народов от ига царей, помещиков и кулаков в лице коммунистической партии и советской власти основная масса трудящегося населения татар ни в какой мере не поддерживала добровольцев. Неоднократные попытки мобилизации в добр- армию и крестьянских транспортных средств кончались обычно провалом.
Издававшаяся татарским духовенством газета „Крымские мусульмане“ агитировала за добровольческую армию, проклинала коммунистов, „посылало в ад“ расстреливаемых за коммунизм татар. Все это ни в какой степени не спасало положение. Во многих местах беднота организованно сопротивлялась белым, не впуская их в деревню (Капсихор, Ускут, Туак, Б. Озен-Баш и т. д.). Рубка леса и угле-изыскательные работы белых вызывали волнения среди крестьян некоторых деревень (д. Стиля). Красно-зеленые отряды встречали большую поддержку со стороны местного населения. Отдельные подпольные работники скрывались в деревнях и имели полную поддержку со стороны бедноты. Все это ослабляло и дезорганизовывало тыл белых и ускоряло установление диктатуры пролетариата в Крыму.
152


ПРИЛОЖЕНИЯ
Доклады и политические сводки начальника Осведомительного бюро при штабе командующего Добровольческой армией в Крыму 1
Политическая сводка 11 декабря 1918 г.
Отношение во всех кругах населения, за исключением чернорабочих, к Добровольческой армии значительно последние дни улучшилось. Большую роль в этом сыграли осведомление населения, а также благожелательный тон к Добрармии местной печати, педдерживающей со штабом армии непрерывную связь. Показателем улучшившегося отношения служат витрины в рабочих кварталах, которые еще неделю тому назад вызывали определенно враждебное отношение (были даже попытки их уничтожить), теперь же читаются с большим интересом, собирая большое количество публики. В разговорах около витрин не слышатся враждебные выпады против Добрармии.
В рабочих же кругах агитация большевиков принимает все большие размеры, особенно усиленно она ведется среди военнопленных, в большом количестве прибывших в течение последнего месяца и объединившихся дней десять тому назад в союз. Из состава этого союза большевиками неделю тому назад на случай выступления был избран Революционный комитет. В последние дни в Симферопольском уезде, в Подгородне-Петровской волости, крестьянином Русаневичем и еще 5-8 человеками ведется усиленная агитация к захвату помещичьих имений, а также против Добровольческой армии. Агитаторы внушают крестьянам, что власть Краевого правительства и Добрармии в Крыму скоро будет сброшена петлюровцами и махновцами, и потому не следует ни слушать существующей власти, ни платить податей. Мобилизация проходит крайне вяло. Подлежащие мобилизации делают все, чтобы ее избегнуть. Иллюстрацией результатов ее в городе Симферополе является то, что из 1.037. подлежащих мобилизации, мобилизованных всего 150 человек. За последнюю неделю проникло много слухов и сведений о Добровольческой армии в крестьянское население. Полученные о Добрармии сведения произвели на крестьян благоприятное впечатление. Крестьяне только удивляются и усиленно обсуждают обстоятельство, что Добрармия не
1 Материал перепечатан из исторического журнала „Красный архив“ т. 28 и 29 за 1928 г.
153


издает никаких приказов для населения. В деревнях ждут мобилизации молодых годов, а потому молодежь, подлежащая, как они думают, призыву, воздерживается от женитьбы. Мобилизация эта, по мнению земских деятелей, встречена будет благожелательно.
Вчера в рабочем клубе в Симферополе состоялся импровизированный митинг. Ораторами выступали бежавшие из города Смоленска рабочие, рассказавшие о происходящем в Совдепии, где, как выражались, жить стало совсем нельзя.
В своих речах они выражали удивление, что здешние рабочие хотят возвращения власти большевиков. Своими рассказами они произвели большое впечатление на слушателей.
В Севастополе спокойно, приняты меры на случай выступления.
В Феодосии и окрестностях положение напряженно-тревожное, ждут прихода частей Добровольческой армии.
В Евпатории настроение тревожное, ведется усиленная агитация.
В печати никаких руководящих статей за эти дни не было. Печать настроена к Добровольческой армии несколько более благожелательно.
За начальника Осведомительного бюро штабс-капитан Пацановский.
Политическая сводка 13 декабря 1918 г.
Деятельность большевиков принимает все большие размеры. В Симферополе большевистская типография, помещающаяся в доме Садовникова по Салгирной улице, и Комитет в Салгирской Слободке, по Обходному переулку, дом Иванова, № 14, работают все интенсивнее, готовясь к вооруженному выступлению.
В Севастополе выступления против отдельных чинов Добровольческой армии и союзников принимают все более определенные формы. Ежедневно обстреливаются патрули и здания военных учреждений Добровольческой армии. Население продолжает вооружаться, получая оружие через рабочую дружину, настроение их (sic!) крайне большевистское.
Такое же положение во всех остальных городах Крыма.
Вообще большевистская пропаганда, против которой не принимаются никакие меры, создает такие условия, при которых всякая агитационная работа в пользу Добровольческой армии становится невозможна.
Кроме того, в поездах, приходящих из Харькова, большевиками привозится беспрепятственно всякая литература, а они сами без помехи доставляются на полуостров.
За начальника Освед. бюро штабс-капитан Пацановский.
№ 20 г. Симферополь
154


Политическая сводка 20 декабря 1918 г.
... Много тревожных сообщений идет из Евпатории. Находящаяся там шайка в 60*80 человек, вооруженная револьверами и имеющая около 400 винтовок. заняв каменоломни, расположенные в районе 3-го городского участка, уже в течение месяца терроризирует грабежами и убийствами. В последние дни около шайки собралось еще около 200 человек преступного элемента, и сегодня утром она открыто выступила, предполагая занять город и захватить учреждения, главным образом, государственный банк и казначейство. Выступлением этим руководит местный большевистский комитет. На захваченные деньги большевики предполагают усилить пропаганду для подготовки к общему выступлению.
Получены проверенные сведения, что 4 января нового стиля состоится областной съезд партии большевиков, на котором будет обсуждаться вопрос о захвате власти Есть сведения, что и выступление будет приурочено к этому времени.
Вчера вечером на вокзал явилось 6 человек, вооруженных револьверами, в костюме рабочих. Взяв из чинов находящейся там железнодорожной охраны 2 человек и поставив их в зал 1 класса, эти неизвестные начали срывать погоны с находящихся там офицеров. Сорваны были погоны у 5 человек, двое были разоружены. Офицеры на это никак не реагировали, безмолвно подчинившись этому. Все это происходило в присутствии многочисленной публики и железнодорожных служащих, которые провожали эти действия смехом; на просьбу по телефону коменданта станции прислать для задержания этих неизвестных воинский отряд ответа получено не было. Проделав все это и реквизировав у публики продукты, вооруженные без помехи скрылись.
Начальник освед. бюро штаба ком. войсками Добрармии в Крыму.
Доклад об отношении населения к крымскому краевому правительству
Копия
1.  Краевое правительство, созданное губернским земско-городским съездом. является по своему составу коалиционным, имея членов партии к.-д., которых большинство, и социалистов меньшинство. Нужно отметить, что между членами социалистами нет ни одного сколько-нибудь талантливого и пользующегося достаточным авторитетом хотя бы в своих партийных кругах.
2.  По отношению к Добровольческой армии правительство заняло определенную позицию. Считает Добровольческую армию единственной прочной силой, могущей создать единую неделимую Россию и восстановить в стране порядок.
3.  Для успешной борьбы с большевиками и скорейшего воссоединения России правительство считает необходимым создание для всей южной России
155


временной власти в форме директории из членов, один из которых генера Деникин, он же и глава ее и верховный главнокомандующий.
4.  Авторитет правительства в глазах населения не велик:
1)  Татары настроены враждебно.
2)  В рабочих классах (sic!) правительство не пользуется доверием, так для них оно является слишком правым.
3)  В интеллигентных кругах отношение неважное: это правительство слишком бесцветно, и в нем нет творческих сил, которые так или иначе должны были бы урегулировать жизнь в крае.
4)  Крестьяне также к правительству относятся недоброжелательно. Часто слышатся разговоры, что это правительство, как и все остальные, никуда не годится и не может удовлетворить население в его нуждах (мануфактура и другое).
Вообще из наблюдений над различными кругами населения можно безошибочно сказать, что авторитетом правительство не пользуется, и нет ни одного более или менее значительного элемента, на который правительство могло бы опереться.
Отношение к правительству беспартийной и к.-д. печати сдержанное, социалистическая же печать неоднократно в своих статьях обрушивается на правительство, считая его подголоском „сильных мира сего“.
Так, например, с.-р. печать находит, что правительство имело все данные для того, чтобы произвести все необходимые демократические реформы. Оно имело доверие в населении и им не воспользовалось.
С.-р. печать также ведет политику против присутствия в правительстве к.-д., считая, что они мешают проведению в жизнь революционной реформы и что политика правительства усиливает стремление населения к большевизму. Также часто обсуждается вопрос о страшно медленной работе правительства в созыве краевого сейма.
Враждебный тон с.-д. печати по отношению к Краевому правительству базируется на отношениях к Добровольческой армии, которое не принимает но отношению к последней никаких мер за ее постоянное вмешательство во внутренние дела Крыма, требуя (требует, очевидно, соц.-дем. печать? А. Г.) предания суду краевой власти всех совершивших какие-либо проступки добровольцев.
Начальник Осведомительного бюро штаба командующего войсками Добрармии в Крыму Кирпичников.
Осведомительные телеграммы начальника штаба Добровольческой армии в Симферополе на имя представителя Добровольческой армии при союзном командовании в Крыму
Телеграмма 15 марта 1919 г.
Французским командованием опубликовано, что сведения о приеме им делегации рабочих лишены оснований и что французы никогда с большевиками в переговоры не войдут. Однако, по достоверным сведениям, делегация была принята командиром „Мирабо“, желавшим ускорить работы на броне-
156


носце. В Севастополе была объявлена забастовка на железной дороге, которая протекает частично и неорганизованно. Сегодня землевладельцами и промышленниками отправлена союзному командованию делегация для указания необходимости принятия твердых мер прекращения пассивной политики Краевого правительства по отношению к большевикам. В городах в связи с положением фронта и ожиданием выступления большевиков настроение тревожное. В начале будущей недели состоится земско-городской съезд, где будет поставлен вопрос о доверии правительству. Симферополь, 2 марта № 115.
Пархомов.
Телеграмма 16 марта 1919 г.
Общее положение в городах тревожное: население ожидает выступления большевиков. В Севастополе политическая забастовка. Нарушено движение на железной дороге. Правительством приняты законы о борьбе со спекуляцией, также об улучшении земельных отношений понижением арендной платы, заменой уплаты натурой деньгами. Вчера совет министров принял постановление об изъятии из гражданской подсудности и передаче в военноокружный суд для суждения по законам военного времени всех дел о нападениях на чинов Добрармии, умышленной порче путей сообщения и военного имущества, также убийствах, кроме убийства в запальчивости и раздражении, грабеже, разбое,—дел, предусмотренных статьями 100, 101, 102, 108, 108 первой, 126, 129, 131 Уголовного уложения. В случае, если виновный застигнут на месте преступления, дело передается военно-полевому суду. Министрам внутренних дел и юстиции предоставлено, с утверждения совета министров, в отдельных случаях давать этому закону обратное действие. Депутация немцев-колонистов и землевладельцев была принята французским командованием. Обещана всемерная поддержка в защите Крыма против большевиков. Сегодня греческая депутация приехала к греческому командованию и к командиру Севастополя. Поступают сведения, что благонадежное население Севастополя ожидает твердых мер для подавления забастовки. Симферополь, 3 марта № 19.
Чернавин.
Телеграмма 18 марта 1919 г.
В Севастополе забастовка захватила весь город, большевистская агитация ведется открыто, на улицах расклеены прокламации к офицерам и солдатам, требующие их разоружения. Благонадежная часть населения требует прекращения твердыми мерами, обвиняя власти в бездействии. В Симферополе положение тревожное, население ждет выступления большевиков. Союз строительных рабочих вынес постановление о признании советской власти. Поступило заявление греческого населения о согласии сформировать греческий батальон Добрармии при условии одобрения этого греческим командованием. Немцы-колонисты указывают на возможность привлечения в Добрармию немедленным призывом в Перекопском уезде, причем, по их мнению, призыв
157


должен быть произведен воинской силой. Общее отношение населения к Добрармии изменилось к худшему в связи с положением на фронте, открытой агитацией большевиков и неуверенностью в силе Добрармии. В последних переговорах с правительством сосредоточение... Симферополь, 5 марта 1919 г. № 121.
Пархомов.
Телеграмма 21 марта 1919 г.
Земско-городской съезд в Симферополе закрылся. Перед закрытием эсеры заявили, что отзовут из правительства своего представителя, если правительство не станет на демократический путь. Крымпроф объявил о своем роспуске. В Севастополе конференция профессиональных союзов постановила забастовку прекратить и требовать освобождения арестованных. Большевистская резолюция отклонена 68 против 4. Предполагавшаяся на сегодня забастовка в Симферополе не состоялась. В Ялте и Евпатории забастовки также отклонены. Опубликовано заявление министра Винавера о близкой помощи союзников. В связи с слухами о близком приходе греческих войск настроение в городах менее тревожное. № 135.
Пархомов.
Телеграмма 29 марта 1919 г.
Общее настроение в городах Крыма тревожное, что поддерживается распоряжениями правительства об эвакуации ценностей и других учреждений. Из уездов поступают сведения об активных действиях шаек, оживлении деятельности неблагонадежных элементов. Правительством утверждены законы боевых суточных всем воинским чинам, находящимся на фронте, в размере 10 рублей, также об обеспечении семейств всех призванных и добровольцев, с сохранением за состоящими на службе полного оклада содержания, выдачи несостоящим на службе пайка  —  50 рублей на каждого члена семьи. В Феодосии неизвестными лицами, обезоружившими караул, уведены из тюрьмы 23 арестанта, среди них — видные большевики. Арестанты найдены в двух верстах от города убитыми. 16 марта.
Пархомов.
Телеграмма 30 марта 1919 г.
Тревожное настроение в городах, в связи с положением на фронте, несколько уменьшилось. В Феодосии дума приняла резкую резолюцию с требованием расследования убийства арестантов в тюрьме. В связи с убийством усилилась большевистская агитация. Настроение тюрьмы тревожное. В Севастополе морским офицером в редакции „Вольного Юга“ нанесено оскорбление действием члену редакции за помещенную статью. Печать поместила по этому поводу протестующие статьи, обращенные к командованию флотом. Правительством принят законно передаче дел за нарушения правил хранения оружия в военный суд. 17 марта № 157.
Чернавин.
158


Телеграмма 31 марта 1919 г.
В Феодосии командиром французского миноносца приняты меры к успокоению города. Представителям профессиональных союзов им заявлено, что никакие выступления допущены не будут. В уездах замечаются действия шаек. В деревне Сергиевке жителями обстрелян разъезд нашего полка. Паническое настроение в городах уменьшилось. 13 марта № 164.
Чернавин.
Телеграмма 3 апреля 1919 г.
Около Севастополя произведена порча взрывом Инкерманского моста. Предполагается, что починка не вызовет остановки движения. В окрестностях Инкермана появились шайки бандитов. В Севастополе произведена совместно с греческим отрядом больше, причем задержано свыше ста лиц. В районе Керчи открыто действуют шайки, скрывающиеся в каменоломнях. Шайки берут заложников, требуя выкупа. В связи с действием шаек помещики уезжают из экономий в город, что грозит большими сокращениями посева. 21 марта № 168.
Чернавин.
Партизанское движение
Телеграммы на имя барона Нолькена из разных пунктов Крыма
Из Евпатории 1 января 1919 г.
Частным образом считаю долгом довести до вашего сведения, что просьба городского самоуправления о срочной присылке иностранного отряда или миноносца весьма обоснована, так как Евпатория окружена крепкими и хорошо вооруженными разбойничьими бандами Городская самоохрана совершенно недостаточна ни по вооружению, ни по количеству. Каждую ночь, особенно сегодняшнюю, ожидается организованный налет на город. Прошу извинить за беспокойство.
Старший лейтенант Остро градский.
Из Симферополя 2 января 1919 г.
Отправлен ли миноносец в Евпаторию. Если нет. просите о немедленной отправке: там положение критическое. Желательно высадить хоть небольшой десант. Я послал туда сотню казаков. Отвечайте срочно.
Пархомов.
Из Евпатории 3 января 1919 г.
В городе спокойно. В уезде отделение богайской шайки с главарями Казанцевым, Довгалевым, Лушининым продолжают большевистскую агитацию. Помещики не решаются обсеменять поля. № 63.
Полковник Демин.
159


Из Евпатории 6 января 1919 г.
В каменоломнях замечены в разных местах около тридцати человек. Одна из кучек махала белым флагом, пытаясь завязать переговоры. Казаки от переговоров отказались. Бандиты всеми способами пытаются увеличить состав шайки, ведут большевистскую пропаганду среди жителей деревни Богай, в большинстве сочувствующих восстанию. Перехвачено письмо с подписями, отправленное арестантами из тюрьмы в каменоломни на имя Май- бороды, руководившего расстрелами жителей Евпатории в дни большевизма, с просьбой освободить их. Подробно указано число стражи и способ нападения на тюрьму. № 7.
Полковник Демин.
Из Евпатории 8 января 1919 г.
Разъезды казаков обнаружили в каменоломнях около 50 бандитов, пытавшихся завязать с ними переговоры. Караул караульной каманды воинского начальника на аэродроме разбежался, распустив по городу слухи о начавшемся наступлении богаевцев, вызвав панику. Подобный случай оставления командой постов не единичный. № 11.
Полковник Демин.
Из Евпатории 11 января 1919 г.
Вчера в четыре часа дня ограблена экономия „Демерджи“*. взято четыре лошади, оружие, патроны, гранаты; сопровождали пятнадцать верховых, экипаж. назвались комиссарами. Задержаны грабителями вчера вечером посланные населением пятнадцать подвод Чернава с ячменем и овсом для Добрармии и 8 подвод зернового хлеба для Евпатории; караулили еще 8 подвод, судьба неизвестна, бандитов было тридцать человек. Вчера взяты в плен ехавшие мимо Богай евпаторийский врач ветеринарный Коноплянский и неизвестный помещик, оба находятся в каменоломнях. Шайка готовится напасть на Богай-деревню и на немецкий Майнак. Среди татар возбужденное настроение, вызванное убийством арестованного казаками татарина за попытку к бегству. В знак протеста закрыты татарские магазины. Союзом союзов организуется сегодня митинг протеста совместно с татарами против действий Добрармии, возможна помощь Богая. В городе много офицеров и солдат Добрармии, просрочивших отпуска, регистрация воинским начальником не ведется. Тревога в городе чрезвычайная. № 14.
Полковник Демин.
Из Евпатории 13 января 1919 г.
Весьма срочно
Крайне встревоженная выступлением богайской шайки по направлению к городу дума в экстренном заседании постановила ходатайствовать перед 160


вами о срочной посылке миноносца и десанта для защиты города. Покорнейше прошу срочно телеграфировать о последующем распоряжении. № 2.
Городской голова Джигит.
Из Евпатории 13 января 1919 г.
В уезде продолжается обычная реквизиция лошадей, фуража, продуктов. Шайкой захвачена экономия Шишмана в 4 верстах от города. Подвоз продуктов в город прекратился, цены повысились. Бандиты приступили к рытью окопов. Положение города таково, что в каждый данный момент он может очутиться во власти богаевских бандитов. Добровольцы, находящиеся в Евпатории, могут при создавшихся условиях не оправдать возлагавшихся на них надежд. Крайне необходимы безотлагательные решительные действия, тем более, что 15 января нов. стиля праздник Крымского интернационала, а городские большевики при содействии богаевцев намерены совершить долго подготовлявшееся выступление. В городе паника. № 18.
Полковник Демин.
Из Евпатории 17 января 1919 г.
Казаки в Саках рубят казенный лес, грозили убить начальника отдела, пытавшегося остановить порубку. Представитель богайской шайки Казанцев организует в Саках отряды, направляет в каменоломни. В деревне Агай бывший комиссар Лушинин также организует шайку. Совместное действие всех отрядов предполагается между 20-25 января. № 29.
Полковник Демин.
Из Симферополя 17 января 1919 г.
Действия разбойничьих шаек развиваются в Евпаторийском, Симферопольском уездах; по последним сведениям также в Перекопском уезде. Шайка произвела нападение на Ойбурский пост, близ Евпатории убит офицер пограничной стражи, команда его отошла к городу. В Евпаторийском уезде шайка производит набор под лозунгом захвата власти и истребления буржуазии. В Перекопском уезде шайкой ограблена экономия Кузьминых, попорчен телеграф вблизи станции Айбар. В Мелитопольском уезде селение Кизияр отказалось дать призывных, была наряжена карательная экспедиция, расстреляно 4 агитатора, после чего половина явилась на призыв, половина разбежалась. Неявившиеся в 3-хдневный срок будут преданы полевому суду. Из Севастополя полковник Нолькен сообщает: по частным сведениям... (Симферополь. 4 января. № 140).
Ген.-лейт. Пархомов.
Из Симферополя 23 января 1919 г.
Евпаторийская шайка ликвидирована, убито 117 человек, незначительная часть прорвавшихся преследуется. В Терпеньевской волости Мелитопольского уезда крестьяне, противясь призыву, хорошо вооруженные роют окопы. Их
11
161


разъезды Между Терпеньем й Мелитополем говорят о выступлении тимо- шевских и троицких крестьян на Мелитополь. Меры приняты. Вчера убиты три офицера и ранены два, ехавшие на дрезине до станции Терпенье. В Тер- пеньевской волости, нарушая связь, перерезают провода. В Симферополе не наблюдается увеличения большевистского движения, но отсюда исходит все директивы в. уезды. Главная деятельность большевиков перенесена в уезды, организуют и часть организовали уже банды для выступлений анархо-большевистского характера. Симферополь, 10 января. № 176.
П а р х о м о в.
Из. Симферополя 26 января 1919 г.
В Мелитопольском уезде села Терпенье, Спасское, Троицкое оказали вооруженное сопротивление набору новобранцев. В селе Спасском прибывший отряд был встречен пулеметным и оружейным огнем. Село было обстреляно артиллерией, после чего все эти села прислали делегацию для изъявления покорности. В села приезжают агитаторы, призывающие не давать новобранцев. В Терпеньевской волости несколько домов бежавших агитаторов сожжено. Захваченные агитаторы понесли наказание. Село дало обещание выполнить призыв полностью. 13 января. Симферополь № 191.
11 а р х о м о в.
Донесение Донскому атаману атамана Зимовой станицы всевеликого Войска Донского при Крымском правительстве полковника Власова
25 марта 1919 года
Донскому атаману
В начале марта большевики стали накоплять свои войска на Мелитопольском фронте, намереваясь перейти в решительное наступление на юге. Первые атаки их начались 10 марта и закончились занятием станции Пришиб, в 40 верстах к северу от Мелитополя, а затем 11 марта захватом узловой станции Федоровки, от которой добровольческие части отступили к Мелитополю.
Согласно своей обычной системы, большевики, задумав начать наступление, стали прилагать все усилия к тому, чтобы одновременно вызвать в тылу своих противников беспорядки, развал и деморализацию. Матросы, которых в Крыму еще не мало, севастопольские рабочие большевики и, главное, приезжие агитаторы, не скупясь, разбрасывавшие деньги направо и налево, открыли энергичную кампанию против Добровольческой армии, Краевого правительства, подчинившегося ей всецело и „изменившего демократии0, и против „союзных империалистов0. Севастопольские газеты: „Прибой0, официально именующий себя органом с.-д. меньшевиков, и „Вольный Юг°—орган социалистов-революционеров, помогами большевистской пропаганде нападками на правительство, а затем и на „мировой империализм0...
В конце концов одна из статей „Прибоя0, наполненная грубыми выпадами против союзников особенно румын, вывела из терпения командую- 162


щего сухопутными войсками французов в Севастополе полковника Рюлле который объявил „Прибой“ приостановленным на 8 дней и занял помещение типографии караулом. Краевое правительство осталось этим недовольно, хотя само оно решительно ничего не предпринимало для обуздания замаскированных большевиков. Министр внешних сношений Винавер поспешил в Севастополь и добился снятия караула в типографии „Прибоя“, а затем и выхода самой газеты, которая, таким образом, была приостановлена лишь на 3 дня. Вместе с тем от французов добились обещания, что впредь в подобных случаях они будут сначала обращаться к правительству, чтобы не ронять его престиж. В знак сочувствия „Прибою“ забастовали на один день все крымские газеты, но затем внешне все успокоилось
Тревожное настроение в Севастополе усилилось с приближением 12 марта — второй годовщины революции, которую правительство объявило праздничным днем. Определенно указывалось, что в этот день должны произойти демонстрации, которые затем перейдут в вооруженное выступление большевистски настроенных масс. Французское командование и находящиеся в незначительной количестве в Севастополе добровольцы приняли поэтому меры предосторожности: целый день по городу дефилировали сильные патрули, а на графской площади были выставлены пушки. В результате—годовщина революции прошла совершенно спокойно.
Зато 13 марта в Севастополе заволновались. Конференция профессиональных союзов, заседавшая це\ую ночь напролет, постановила, что при создавшемся как внутри Крыма, так и на фронте положении „на пролетариате Крыма лежит священный долг притти на помощь героической Красной армии и свергнуть ненавистное Краевое правительство“. Для этого решено было объявить в Севастополе всеобщую политическую забастовку с требованиями: удаления Добровольческой армии, ухода Краевого правительства, установления советской власти, освобождения политических заключенных; чинам Добровольческой армии предлагалось немедленно сложить оружие, взамен чего гарантировался свободный выезд из Крыма и личная безопасность. Затем постановили избрать стачечный комитет для руководства и в начинающейся борьбе и для установления дня забастовки. В некоторых предприятиях, особенно же в порту, рабочие не дождались назначения дня и забастовали уже 13-го.
Делегация рабочих отправилась на все еще сидящий на камнях при входе в рейд броненосец „Мирабо“ и была принята командиром. Хотя он. конечно ничего не обещал большевикам, но самый факт приема делегации дал возможность агитаторам уверять, что французское командование обязалось не противиться установлению советской власти и чуть ли даже ей не сочувствует- Это известие склонило на сторону большевиков много народа, и так уже раздраженного на Краевое правительство за отсутствие с его стороны каких бы то ни было реальных мер по борьбе с спекуляцией и дороговизной, неудержимо растущей в Крыму с каждым днем.
13  марта командующий армией ген. Боровский объявил железные дороги на военном положении с воспрещением в их полосе митингов, забастовок к т. д.; однако, на следующий день забастовка все-таки состоялась.
163


Тем временем большевики на фронте нанесли новый удар и заняли Me* литополь и Бердянск. Как по уговору, утром этого же дня стачечный комитет объявил в Севастополе всеобщую забастовку, к которой примкнули железнодорожные рабочие, порт, трамвай, служащие гостиниц, ресторанов и частных предприятий. Все магазины закрылись, на базаре под влиянием запугивания агитаторов тоже прекратилась торговля. Из Севастополя перестали отходить поезда, и только воинский поезд был отправлен, когда добровольческий отряд потребовал этого, угрожая оружием.
Стало известно, что большевики решили произвести нападение на одну из крупных севастопольских гостиниц, где живет много офицерства, и устроить там резню, чтобы посмотреть, как будут на это реагировать французы. Ввиду этого были приняты соответственные меры предосторожности: приготовлено оружие, учреждены дежурства, назначены коменданты в гостиницах, а здание Морского собрания превратилось в подобие маленького форта. Уви* дев, что им придется встретить жесткий отпор, большевики отказались от своего намерения. Таким образом, в самом городе Севастополе никаких эксцессов не было, и улицы с закрытыми магазинами и большим скоплением народа имели даже праздничный вид. Только на окраинах было несколько случаев обстрела патрулей из засад, да и то никто не был ранен.
16  марта большевистские части на фронте подступили уже к местечку Большой Утлюг, приблизительно в 35 верстах к югу от Мелитополя. В Севастополе забастовочное движение разрасталось; перестали работать водопровод хлебопекарни; цены на предметы первой необходимости повысились чуть не вдвое. Стачечный комитет выпустил воззвание к Добровольческой армии, убеждая офицеров и солдат сложить оружие и уезжать из Крыма, В другом воззвании сообщалось, что работы по снятию с камней французского броненосца „Мирабо“ прекращены в наказание за то. что французское командование отказалось от обещания о невмешательстве, которое, якобы, было дано сначала. Однако, в стачечном комитете обозначился уже раскол; часть его требовала немедленного вооруженного выступления, другие же находили, что это преждевременно. В тот же день была сделана попытка взорвать около Севастополя добровольческий поезд, к счастью, неудачная. Бомба, которую большевики бросили под вагоны, взорвалась сравнительно слабо, поезд остановился и благодаря этому не наскочил на приготовленное несколько дальше большое количество взрывчатых веществ, достаточное, чтобы разрушить поезд. Выскочившие на полотно офицеры открыли по убегавшим злоумышленникам стрельбу и убили двух. Таким обравом попытка большевиков потерпела неудачу только из-за несогласованности действий.
В Симферополе быстрое наступление красных войск с севера и пассивное непротивление правительства севастопольскому большевистскому движению вызвали паническое настроение. Быстро стали распространяться всевозможные слухи; настойчиво утверждалось, что министры бежали, причем с особой определенностью рассказывались о бегстве министра внешних сношений Винавера.
Только к вечеру было опубликовано обязательное постановление министра внутренних дел. запрещавшее собрания и демонстрации под страхом 164


ареста на 3 месяца в Симферополе и уезде. Затем совет министров постановил предоставить министру внутренних дел право приостанавливать периодические издания, возбуждающие население к неповиновению законной власти, и изъять на три месяца из гражданской подсудности с передачей военным судам дел о вооруженных нападениях на чинов Добровольческой армии, умышленном истреблении предметов воинского снаряжения и вооружения, об умышленной порче мостов, дорог, водопроводов, телефонов, телеграфа, железнодорожного пути и пр.
17 	марта в Севастополе магазины по нескольку раз открывались, затем снова закрывались, под влиянием противоположных приказаний представителей законной власти и агентов большевистского комитета. Получились известия о захвате красными войсками Херсона и Николаева, что вызвало на симферопольских улицах громкие возгласы восторга местных большевиков и еще больший страх и уныние интеллигенции и буржуазии.
18 	марта открылся в Симферополе земско-городской съезд, с которым связывалось много тревожных предположений. Говорили, что съезд вынесет правительству недоверие за измену демократии, и тогда правительство вынуждено будет уйти, отчего положение еще более осложнится и запутается. Однако, в первый день съезд спокойно выслушивал доклады министров, да и в последующие дни никакого „недоверия“ вынесено не было.
18 	марта было опубликовано правительственное сообщение следующего содержания: „Вопреки обязательного посгановления министра внутренних дел в помещении рабочего клуба состоялось собрание рабочих металлистов, причем имелись точные сведения, что на нем участвовали приезжие агитаторы- большевики. Отряд милиции вместе с нарядом Добровольческой армии закрыл собрание, а президиум, состоящий из 4 человек, в том числе 3 еврея— Вайль, студент Гитлин и Сандельман, был арестован. По дороге добровольцы удалили из конвоя милиционеров, а затем, когда была произведена попытка какой-то группы освободить арестованных, чины конвоя убили всех четверых. Командующий Крымско-Азовской добровольческой армией генерал Боровский отдал приказ произвести расследование обстоятельств дела“.
До сего времени, однако, результаты расследования неизвестны.
19 	марта в Севастополе общая забастовка еще продолжалась, но без особых волнений. Стачечный комитет объявил о необходимости забастовки электрической станции, но тогда, по приказу полковника Рюллэ, станция была занята французским отрядом, и работа на ней не прекратилась.
Последнее заседание земско-городского съезда в Симферополе состоялось 20 марта. Была вынесена резолюция с решительным осуждением „бессмысленного убийства“—самосуда чинами Добровольческой армии. В дальнейшем» выступил лидер соц.-дем. меньшевиков, недавно избранный Севастопольским городским головой--еврей Могилевский. Он сообщил о новом „трагическом событии“, которое в это время уже было известно в Симферополе. Дело в том что 20 арестантов-большевиков из Симферопольской тюрьмы были отправлены по железной дороге в Керчь. Среди них находится матрос Мурзак. который во время большевистского господства принимал активное участие
165


в зверских убийствах многих офицеров, еврейка Немич, лично руководившая истязаниями и убийствами офицеров в Евпатории, и другие. В пути арестанты сделали попытку взбунтоваться ранили трех офицеров и все были расстреляны конвоем и тут же зарыты у полотна железной дороги.
Могилевский разразился критикой изменившего демократии правительства, и в заключение, объявил, что должны быть приняты меры к избавлению Крыма от ужасов гражданской войны. На вопрос министра юстиции Набокова, какие это меры, оратор промолчал; вдрух раздался возлас: „Послать телеграмму Троцкому“, и лидер меньшевиков ответил: „Да. может быть, придется говорить с Троцким“. Перед закрытием съезда представитель с.-р. объявил, что если деятельность правительства не изменится, то его партии придется призадуматься, имеет ли смысл дальнейшее пребывание в составе правительства социал-революционеров.
В Севастополе 20 марта решились на более энергичные меры против забастовщиков, „Полковник Рюллэ объявил в приказе, что неявившиеся на работу на водокачку рабочие будут преданы полевому суду, а добровольцы начали арестовывать не желающих торговать владельцев магазинов“. Наконец. 21 марта получились сведения, что забастовка кончилась после ареста стачечного комитета. Но рабочие главари объявили главной причиной неудачи ошибочную надежду на невмешательство французов, что будто бы было им сперва обещано.
В широких кругах публики наступило успокоение, но сферы, близкие к правительству, считают, что не исключена возможность значительных изменений в его составе и даже, быть может, перемены самого образа правления.
Насколько основательны такие предположения, покажет будущее.
Полковник Власов.
Приказ № 1 Революционного комитета Крыма1
Гор. Симферополь.  Ноября 16 дня 1920 г.
§ I
Впредь до избрания Рабочими Крестьянами Крыма Советов вся власть на территории Крыма принадлежит Крымскому революционному Комитету, образованному в следующем составе:
Председатель тов. Бела-Кун Зам. Председат. тов. Гавен. Члены: Меметов, Идрисов, Лиде. Давыдов.
§ 2
Всем рабочим и служащим правительственных, общественных и частных учреждений и предприятиям предписывается оставаться на своих местах и подчиняться всем распоряжениям Революционной Власти. Уклонение от выполнения сего распоряжения будет рассматриваться, как саботаж, и будет преследоваться по законам военно-революционного времени.
Подлинный подписали: Предкрымревкома т. Бела-Кун.
Управделами А. Яковлев.
1 Настоящий приказ перепечатан с оригинала, хранящегося в фонде печатного отдела Центрального архивного управления КрымАССР.
166


Павшие в борьбе за Советский Крым
Крымистпарт ОК ВКП(б) предполагал в настоящем сборнике поместить, список жертв пролетарской революции, погибших в Крымском подпольи от рук белогвардейцев.
К сожалению, работа по выявлению громадного количества жертв далеко еще не закончена. Поэтому Истпарт принужден ограничиться перечнем крупнейших провалов подпольной организации и массовых убийств крымских революционеров, совершенных белогвардейцами при содействии германских оккупантов и англо-французских интервентов.
*
24-го апреля 1918 г., в момент оккупации Крыма германскими войсками белогвардейцами и восставшими татарскими эскадронцами, был расстрелян под Алуштой состав членов ЦИК и Совнаркома Крымской советской социалистической республики „Таврида“: т.т. Слуцкий, Антон, председатель Совнаркома, старый большевик, Коляденко, наркомфин, большевик, моряк, Новосельский, наркомвнудел, старый большевик. Акимочкин, наркомзем, моряк. Торвацкий, председатель Симферопольского совета, старый большевик, политкаторжанин, Вем. начальник охраны Совнаркома, Вагул Альфред, член Севастопольского ревкома, старый большевик, и другие.
В декабре 1918 г., под руководством Евпаторийского комитета большевиков был организован партизанский отряд под названием „Красная каска“, который избрал своей базой Мамайские каменоломни.
В течение месяца отряд вел упорную борьбу с белыми войсками. В конце января 1919 г. этот отряд был разгромлен во много раз его превосходящими силами белой армии при непосредственном участии англо-французского флота. Отряд повстанцев был истреблен. По сводкам белого командования погибло 117 повстанцев, в том числе командир отряда тов. Петриченко Иван, рабочий, большевик, его жена Мария и др. руководители движения.
29 марта 1919 г. бандой белых офицеров были взяты из Феодосийской тюрьмы 23 политзаключенных и расстреляны. В числе расстрелянных —  б. предРевкома г. Феодосии Бар зов М., рабочий-грузчик и другие.
* *
20 апреля 1919 г. по приказу начальника десантных войск Антанты полковника Труссона была расстреляна демонстрация севастопольских рабочих и
167


революционных моряков французского флота. Убито 16 человек, в том числе два французских моряка.
*
30 марта 1919 г. в рабочем клубе (Севастопольская № 2) на общем собрании союза металлистов были схвачены белогвардейцами члены правления союза металлистов т.т. Вайль. Сандельман, Гитин и еще один товарищ (фамилия неизвестна) и по дороге в тюрьму убиты.
*
3-го апреля 1919 г. у станции „Семь Колодезей“ были расстреляны 20 революционеров, взятые из Симферопольской тюрьмы. Среди них т т.: Мурзак, моряк, участник восстания на „Потемкине“, комендант гор. Симферополя при республике „Таврида“, большевик. Демишев, пред. Евпаторийского ревкома, старый революционер. Матвеев, начальник Евпаторийской красной гвардии, старый большевик. Немич. Семья (5 человек). Активные работники большевистской организации и др.
* *
В конце июня 1919 г. сворой деникинских офицеров в Ялте казнены без суда: т.т. Федорченко. Гаврилович, Михальчук, Артемов Гуськов и еще трое товарищей (фамилии неизвестны).
Начиная с марта 1919 г. под руководством большевистской организации в керченских каменоломнях начали организовываться партизанские отряды. Более двух месяцев вели они отчаянную борьбу с войсками белых, ставя себе целью захватить Керчь и прорвать с тыла фронт белых под Акмонаем, чтобы соединиться с Красной армией. 23 мая восставший керченский пролетариат и партизаны захватили Керчь. Восстание было жестоко подавлено крупными силами белых при ближайшем содействии англо-французского флота. Повстанцев оттеснили в каменоломни, где они после отчаянного сопротивления были разгромлены и уничтожены. По неточному подсчету погибло 500-600 повстанцев. В числе погибших тов. Горбульский — старый большевик, участник революции 1905 г.
В конце декабря 1919 г. при провале Феодосийской организации были казнены руководители этой организации т.т. Назукин (дядя Ваня) и Толмачев.
*
1 февраля 1920 г. накануне предполагавшегося восстания были схвачены и казнены члены Севастопольского комитета партии и Ревкома т,т.: Бунаков, Рытвинский Александр (Сашков) кандидат в члены ОК РКП(б) Дражинский Юрий (Ашевский) секретарь к-та, Макаров В. В,, член к-та и председатель Ревкома, Севастьянов, руководитель боевой группы, Шулькина Лия, член комитета. Киянченко и другие.
168


20 марта 1923 г. при провале Севастопольского ревкома было арестовано 10 товарищей. Военно-морским судом трое из них были приговорены к смертной казни, остальные к разным срокам каторжных работ. По приказу генерала Слащева все 10 человек были вывезены в Джанкой и, несмотря на многочисленные протесты рабочих, были расстреляны. Этот расстрел вызвал всеобщее возмущение. Была объявлена всеобщая забастовка, которая держалась 3 дня и была подавлена белыми.
* * *
28 марта 1920 г. в татарском клубе в Симферополе была арестована татсекция при Обкоме РКП б) в количестве 10 чел. После пыток и истязаний были изрублены: Рефатов Медхат — секретарь секции, Урманер. член секции, Абас Эфенди, член секции, Жигалина Женя, представитель ОК в татсекции. и ряд других товарищей.
В первых числах апреля контрразведка окружила собрание актива Симферопольской подпольной организации, происходившее в местности под названием „Собачья балка*. Из захваченных на этом собрании и связанных с ним были казнены: Кольнер Александр (Ольнер, Азорский)  —  секретарь Симферопольского комитета, Ананьев Ваня (Ованес), боевик, Шполянская Фаня, комсомолка. Зиновьев (Волович), начальник боевой пятерки КСМ, Грановский (Ибрагим), секретарь керченской организации, Разумова Соня.
Вслед за этим была арестована комсомольская группа и из них казнены: т.т. Цепенюк, Старосельский, Лозинский, Зусманович.
В начале мая провокатором Ахтырским был провален Всекрымский съезд подпольных парторганизаций. При налете контрразведчиков на съезд в перестрелке был убит тов. Серов (Зильбершмит), секретарь Севастопольского комитета и делегат съезда. В связи с провалом съезда были арестованы и казнены т.т. Хмилько-Хмелевский, секретарь Феодосийского комитета, делегат съезда. Г е й м а н, рабочий портной и два брата Беляевых. держатели явок.
По провокации того же Ахтырского были казнены: т.т. Исаак Спер (Просмушкин), член Областкома, Тимофеев Сергей, делопроизводитель тюрьмы, помогавший организации связаться с заключенными, Либоненко, надзиратель тюрьмы. Никатов, подпоручик. Шейкин, рабочий портной.
4-го июля в Ялте были арестованы 15 человек, из них 6 человек казнены: Череватенко Ольга, Любич Максим, Бронштейн Г., Киселев, Трофимов, Задорожкин.
Кроме указанных товарищей казнены: т.т. Новиков Федор, Головин, Гапон.
169


ПРИГОВОР1
1920 года апреля 12 дня. Военно-полевой суд при штабе Добровольческого корпуса, рассмотрев дело: Амета Мамутова Оглу, он же Рефатов, Асан Изет Оглу, Сеит Мемет Баталова, Мухамеджанова Урманова, Хамзы Сейма Сакаева, Асана Усеина Сакаева, Мурата Решида Асанова, Сеит Исляма Аппазова- Абдула Муста фа Болиджиева, вольнопределяющегося Николая Михайловича Ярко-Аптекмана, стражника Ислям Умерова и Евгении Лазаревны Жигалиной, преданных суду приказом по Добровольческому корпусу от 13 апреля 1920 года за № 40, признал: Асана Ивета Оглу, Амета Мамутова Оглу, он же Рефатов. Мурата Решида Асанова, Асана Усеина Сакаева, Евгению Лазаревну Жигалину, юнкера Абдула Мустафа Болиджиева, стражника Исляма Умерова. Сеит Амета Баталова, Сеит Ислямова Аппазова, вольноопределяющегося Николая Михайловича Ярко-Аптекмана виновными в том, что с начала 1920 года в Симферополе они составили между собою сообщничество, носившее название Мусульманского областного бюро при Крымском областном комитете Российской коммунистической партии (б), имевшее своей целью путем вооруженного восстания против властей и войск вооруженных сил Юга России изменение установленного на территории Крымского полуострова государственного строя и способствование советским войскам в их враждебных против вооруженных сил Юга России действиях, для чего имели в своем распоряжении пулеметы и др. оружие и вооруженные отряды. Юнкера Болиджиева. кроме того, в том, что в состоянии запальчивости и раздражения, однако же умышленно лишил жизни поручика Касперовича. Потому на основании ст. ст. 102, 108 Уголовного Уложения, 108 по редакции приказа Добрармии 1919 года за № 705, ст. 275 воинских уставов о наказании С. В. П. 1869 года, книга 21 изд. 4 стр. 279 того же устава — приговорил: Амета Мамета Оглу, он же Рефатов, Мурата Решида Асанова, Асана Изета Оглу, Асана Усеина Сакаева, Евгению Лазаревну Жигалину, юнкера Абдула Мустафа Болиджиева — к лишению всех прав состояния и к смертной казни через расстрел; стражника Исляма Умерова к лишению всех прав состояния и к ссылке на каторжные работы без срока: Сеит Амет
1 Архив Истпарта ОК ВКП(6).
170


Баталова, Сеит Ислям Аппазова, вольноопределяющегося Николая Михайловича Ярко-Аптекмана к лишению всех прав состояния и к ссылке на каторжные работы на 8 лет. Мухамеджана Урманова. Хамзи Усеина Сакаева признал не виновными, а потому на основании ст. 655 Уст. Военно-Судебного С. В. П. 1869 г. XXIV изд. постановил: считать Мухамеджана Урманова и Хамзи Усеина Сакаева по суду оправданными.
Подлинный подписали: Председатель военно-полевого суда полковник Литвиненко, члены: штабс-капитан Жданов, поручик Мольский, поручик Жданов, подпоручик Рейцер. Конфирмация. Утверждаю ген. Кутепов.
С подлинным верна; Зав. Военно-судной частью подпоручик (подпись).
171


ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр.
Предисловие 3
Ю. П. Гавен. Борьба большевистского подполья за Советский Крым
ч.  I 1918-19 г. 5
ч.  II 1919—20 г. 32
Антон Ословский. Провал коктебельского съезда 54
Максимова.  В  застенках  контрразведки 68
Г. Клещельский. Комсомол в подпольи 75
А. Магазинник (Косой). Из Евпаторийского подполья 81
О.  Галкина.  Аким „работает“ 91
Серова (Софья) На боевом посту 101
Н. Ярко. Тюрьма, суд и казнь 108
Егерев. В лесу 120
И. Рыбальский. Ф. Дражинская, Буня и Анна Рейзнер. „Прачечная“ 132
Умеров Ислам. Работа татсекции при ОК РКП(б) 139
М. Кубаев. В лапах деникинцев 146
Тархан. Татары и борьба за Советский Крым 150
Приложения 153


Склад издания: Торгсектор Крымгосиздата. Симферополь, Советская 8