ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

О скара УАЙЛЬДА
СЪ КРИТИКО - БІОГРАФИЧЕСКИМЪ
ОЧЕРКОМЪ И ПОРТРЕТОМЪ АВТОРА
П О Д Ъ Р Е Д А К Ц ІЕ Й

К. И. Ч У К О В С К А Г О

ТОМЪ ВТОРОЙ

Приложеніе къ журналу „Нива“ на 1912 г.

ИЗДАНІЕ Т-са А. Ф. М А Р К С Ъ , С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

ф
Артистическое заведеніе Т-ва А. Ф. Марксъ, Измайл. просп, № 29.

ПРЕДИСЛОВІЕ.
Художникъ— это тотъ, кто создаетъ красивыя вещи.
Раскрыть художество и скрыть художника— такова у ху­
дожества цѣль.
Критикъ— это тотъ, кто въ новой манерѣ, или пользуясь
новымъ матеріаломъ, выразитъ свое впечатлѣніе отъ этихъ
красивыхъ вещей.
Критика, плохая и хорошая, всегда есть автобіографія.
Такъ что тѣ, кто видятъ развратное въ прекрасномъ,
сами развратны и при томъ не прекрасны. Это большой
недостатокъ.
Находить въ прекрасныхъ вещахъ также и прекрасныя
идеи умѣютъ люди культурные. Для нихъ еще есть на­
дежда.
И только для избранныхъ прекрасныя вещи исключи­
тельно означаютъ красоту.
Нѣтъ ни нравственныхъ ни безнравственныхъ книгъ.
Есть книги, хорошо написанныя, и есть книги, плохо на­
писанныя. Только.
Непріязнь девятнадцатаго вѣка къ реализму— это ярость
Калибана, видящаго въ Зеркалѣ свое лицо.
Непріязнь девятнадцатаго вѣка къ романтизму — это
ярость Калибана, не видящаго въ зеркалѣ своего лица.
Чья-нибудь нравственная жизнь можетъ порой оказаться сю­
жетомъ художника; однако вся нравственность художества—
въ совершенномъ примѣненіи несовершенныхъ средствъ.
Ни единый художникъ не желаетъ что-либо доказывать.
Вѣдь доказаны могутъ быть даже достовѣрныя истины.
Ни у какого художника не бываетъ этическихъ пристра­
стій. Этическія пристрастія въ художникѣ есть непрости­
тельная манерность стиля.
Болѣзненныхъ художниковъ нѣтъ. Художникъ можетъ
изображать все.

1*

—

4

—

Мысль и языкъ для художника— орудія его Художества..
Порокъ и безпорочность для художника— матеріалы его
художества.
Въ отношеніи формы, музыка есть первообразъ всякаго
искусства. Въ отношеніи чувства, первообразомъ является
лицедѣйство актера.
Всякое искусство одновременно есть й поверхность и
символъ.
Тѣ, кто проникаютъ глубже поверхности, сами отвѣт­
ственны за это.
Тѣ, кто разгадываютъ символъ, сами отвѣтственны
за это.
Ибо врителя, а не жизнь, поистинѣ отражаетъ искусство.
Несогласіе мнѣній о какомъ-нибудь созданіи искусства
свидѣтельствуетъ, что это созданіе ново, сложно и жизненно.
Если критики между собой несогласны,— художникъ въ
согласіи съ собою.
Мы дожемъ простить Человѣка, создающаго полезную
вещь, ебяи самъ онъ не восхищается ею. Единственное
оправданіе для создающаго безполезную вещь— это то, что
каждый восхищается ею безмѣрно,
Все искусство совершенно безполезно.

Оскаръ Уайльдъ.
Ш 1 г.

ПОРТРЕТЪ ДОРІАНА ГРЕЯ.
Переводъ М. Ричардса.

Ï.
Мастерская была пропитана прянымъ ароматомъ розъ, и,
когда легкое дуновеніе лѣтняго вѣтерка проносилось въ саду
межъ деревьями, въ открытую дверь вплывалъ удушливый
запахъ сирени или тонкое благоуханіе розоваго ши­
повника.
Лежа въ углу дивана, покрытаго персидскими чепра­
ками, и куря, по обыкновенію, одну за другою безчислен­
ныя папиросы, лордъ Генри У отгонъ могъ мелькомъ ула­
вливать сіяніе медвяно-сладкихъ и медово-цвѣтныхъ лепест­
ковъ альпійскаго ракитник*, трепетныя вѣтви котораго,
казалось, едва выдерживали тяжесть своей пламенно-яркой
красоты; изрѣдка по длиннымъ шелковымъ занавѣсямъ гро­
маднаго окна, создавая на мгновеніе эффектъ японской жи­
вописи, проносились фантастическія тѣни пролетавшихъ
мимо птицъ, заставляя лорда Уоттона думать о токійскихъ
желтолицыхъ художникахъ, стремящихся выразить порывъ
и движеніе въ неподвижномъ по своей природѣ искус­
ствѣ. Дремотное жужжаніе пчелъ, то пробивавшихъ себѣ до­
рогу Въ нескошенной высокой травѣ, то съ однообразной
настойчивостью кружившихся надъ пыльными, золочеными
усиками вьющейся лѣсной мальвы, какъ будто дѣлали ти-.
шину еще болѣе тягостной. Глухой гулъ Лондона доносился
сюда, какъ басовыя ноты далекаго органа.
Посреди комнаты на мольбертѣ стоялъ портретъ молодого
человѣка необыкновенной красоты во весь ростъ, а передъ
нимъ, немного поодаль, сидѣлъ и самъ художникъ, Бэзиль
Холлуордъ, внезапное исчезновеніе котораго нѣсколько лѣтъ
тому назадъ вызвало въ обществѣ такъ много шуму и воз­
будило немало странныхъ толковъ,

—a —
Когда художникъ взглянулъ на граціозную, красивую
фигуру, такъ искусно отраженную его кистью, улыбка удо­
вольствія появилась и какъ бы застыла у него на лидѣ.
Внезапно онъ вскочилъ и, закрывъ глаза, прижалъ овои
вѣки пальцами, будто стараясь удержать у себя въ мозгу
какой-то чудный сонъ, отъ котораго онъ боялся проснуться.
— Это ваше лучшее произведеніе, Бэзидь, лучшая изо
всѣхъ вами написанныхъ картинъ, — проговорилъ лордъ
Генри томно.— Вы непремѣнно должны выставить его въ бу­
дущемъ году въ Grosvenor Gallery. Академическая выставка
слишкомъ велика и вульгарна. Когда бы мнѣ ни случалось
тамъ бывать, тамъ всегда такое множество людей, что немы­
слимо разглядѣть картины, а это ужасно, или же такое мно­
жество картинъ, что нельзя разглядѣть людей, а это еще
ужаснѣе. Гросвеноръ, по-моему, единственное мѣсто для васъ.
— Вѣрнѣе всего, я не стану нигдѣ выставлять эту вещь,—
отвѣтилъ Бэзиль, закидывая голову назадъ по своей стран­
ной привычкѣ, заставлявшей, бывало, его товарищей въ
Оксфордѣ *) смѣяться надъ нимъ. — Нѣтъ, я нигдѣ не
выставлю ея.
Лордъ Генри поднялъ брови и въ изумленіи посмотрѣлъ
на него сквозь прозрачно-голубые завитки дыма, причудли­
выми кольцами поднимавшіеся отъ его крѣпкой папиросы,
пропитанной опіемъ.
— Вы ея не выставите? Да почему же, милѣйшій? По
какой причинѣ? Какіе вы, художники, странные люди! Вы
все на свѣтѣ готовы сдѣлать, чтобы добиться извѣстности;
а какъ только вы ея добьетесь, вы точно стараетесь отъ нея
отвязаться. Это, по-моему, глупо, ибо чтб можетъ быть иа
свѣтѣ хуже того, что о человѣкѣ всѣ говорятъ? Только
одно: когда о немъ молчатъ. А такой портретъ, какъ этотъ,
поставитъ васъ головою выше всѣхъ молодыхъ художниковъ
Англіи, а старыхъ преисполнитъ чувствомъ зависти, если
только старики вообще-то способны на какія-нибудь чувства.
— Я знаю, что вы будете надо мною смѣяться, — отвѣ­
тилъ художникъ: — но я, право, не могу выставить этотъ
портретъ. Я вложилъ въ него слишкомъ много себя самого.
Лордъ Генри растянулся на диванѣ и засмѣялся.
— Да, я зналъ, что вы будете смѣяться; но, тѣмъ не
менѣе, это такъ.
— Слишкомъ много себя самого! Честное слово, Бэзиль,
я не зналъ, что вы до того тщеславны; и я, право, не
*) Въ Оксфордѣ старинный англійскій университетъ.

I

вижу никакого сходства между вами,— у васъ такое суро­
вое, сильное лицо и черные, какъ уголь, волоса,— и этимъ
юнымъ Адонисомъ' который словно сотворенъ изъ слоно­
вой кости и лепестковъ розы. Вѣдь, дорогой мой Бэзиль,
онъ— Нарциссъ, а вы... гм... конечно, у васъ очень одухо­
творенное выраженіе лица и все такое; но красота, настоя­
щая красота кончается тамъ, гдѣ начинается одухотворен­
ность. Интеллектъ самъ по себѣ уже есть видъ преувели­
ченія, и онъ нарушаетъ гармонію всякаго лица. Какъ только
человѣкъ начинаетъ думать, у него лицо превращается въ
одинъ сплошной носъ, или лобъ, или что-нибудь такое же
ужасное. Посмотрите на выдающихся людей какой угодно
ученой профессіи. Какъ они всѣ безобразны! Исключая,
конечно, лицъ духовныхъ. Но тѣ вѣдь никогда и не думаютъ.
Епископъ и въ восемьдесятъ лѣтъ обыкновенно повторяетъ
то, чтб его учили говорить, когда онъ былъ мальчишкой
восемнадцати лѣтъ, и естественно поэтому, что наружность
его навсегда остается пріятной. Вашъ таинственный юный
пріятель, имени котораго вы не сказали мнѣ, но чей
портретъ меня прямо восхищаетъ, навѣрное, не мыслитъ
никогда. Я въ этомъ совершенно увѣренъ. Онъ — безмозг­
лое, прелестное созданіе, и его надлежало бы всегда имѣть
здѣсь зимой, когда нѣтъ цвѣтовъ, на которые можно смот­
рѣть, и лѣтомъ, когда чувствуешь потребность охладить
свои мысли. Пожалуйста, не льстите себѣ самому, милый
Бэзиль; вы ни капельки на него не похожи.
— Вы меня не понимаете, Гарри, — отвѣтилъ худож­
никъ. — Конечно, я не похожъ на него. Я это знаю пре­
красно. И, право, я бы очень жалѣлъ, если бы оказался
похожъ на него. Вы пожимаете плечами? Я говорю вамъ
правду. Надъ всякимъ физическимъ или умственнымъ пре­
восходствомъ тяготѣетъ какой-то рокъ, тотъ самый, который
на всемъ протяженіи исторіи преслѣдуетъ нетвердую поступь
царей. Лучше не отличаться отъ другихъ. Уроды и дураки
въ этомъ мірѣ всегда остаются въ барышахъ. Они могутъ
спокойно сидѣть и праздно взирать на то, какъ играютъ
другіе. Если они не знаютъ побѣдъ, зато не знаютъ и
пораженій. Они живугь такъ, какъ всѣ мы должны бы
жить: невозмутимо, равнодушно, не зная тревогъ. Они ни­
кому не приносятъ гибели и сами не гибнутъ отъ вражьихъ
рукъ. Ваше положеніе и богатство, Гарри; мой умъ, каковъ бы
онъ ни былъ, моо искусство, какова бы ни была ему цѣна;
красота Доріана Грея— за всѣ эти дары боговъ мы запла­
тимъ когда-нибудь страданіемъ, страшнымъ страданіемъ.

—

8

—

— Доріанъ Грей? Его такъ зовутъ? — спросилъ лордъ
Генри, медленно перёходя черезъ всю мастерскую къ Вэзилю
Холлуорду.
— Да, его такъ зовутъ. Вамъ я не хотѣлъ называть
его имя.
— Но почему же?
— О, этого я не могу объяснить. Видите ли, когда мнѣ
кто-нибудь очень нравится, я никогда никому не скажу
его имени. Это почти то же самое, что отдавать его часть
другимъ. Я научился любить таинственность. Вѣдь только
она и можетъ сдѣлать для насъ современную жизнь чудес­
ной и загадочной. Всякій пустякъ становится интереснымъ,
какъ только начинаешь его скрывать. Когда я теперь
уѣзжаю изъ города, я никогда не сообщаю своимъ близ­
кимъ, куда я ѣду. Если бы я это сдѣлалъ, все удовольствіе
поѣздки было бы для меня потеряно. Это глупая привычка,
быть-можетъ, но она вноситъ какимъ-то образомъ значи­
тельную долю романтизма въ жизнь. Конечно, вы все это
считаете ужасно глупымъ?
— Вовсе нѣтъ, — отвѣтилъ лордъ Генри: — вовсе нѣтъ,
дорогой Бэзиль. Вы, кажется, забиваете, что я женатъ, н
что единственная прелесть брака состоитъ въ томъ, что онъ
дѣлаетъ жизнь, полную обмановъ, неизбѣжной для обѣихъ
сторонъ. Я никогда не знаю, гдѣ моя жена, а жена моя
нігсогда не знаетъ, чтб я дѣлаю. При встрѣчѣ— а изрѣдка
мы встрѣчаемся, когда вмѣстѣ обѣдаемъ гдѣ-нибудь, или
бываемъ у герцога— мы разсказываемъ другъ другу самыя
невѣроятныя исторіи съ самыми серьезными лицами. Моя
жена хорошо это дѣлаетъ,, въ сущности, гораздо лучше,
чѣмъ я. Она никогда не сбивается въ числахъ, а я все
всегда перепутаю. Но, когда ей случается меня поймать,
она никогда не поднимаетъ исторіи. Иногда мнѣ даже хо­
тѣлось бы, чтобы она разсердилась, но она только смѣется
надо мной.
*— Терпѣть не могу эту вашу манеру говорить о своей су­
пружеской жизни, Гарри,— молвилъ Бэзиль, подходя къ две­
рямъ, ведущимъ въ садъ.— Я увѣренъ, что вы на самомъ
дѣлѣ примѣрный мужъ, но что вы, въ сущности, стыдитесь
собственныхъ своихъ добродѣтелей. Вы странный человѣкъ.
Никогда не. скажете ничего нравственнаго, но никогда не
совершите ничего безнравственнаго. Вашъ цинизмъ простонапросто— поза.
— Быть естественнымъ— поза, и самая раздражающая,
какую только я знаю, — смѣясь, возгласилъ лордъ Генрц.

—

9

—

Молодые люди вышли въ садъ и усѣлись на длинной бамбу­
ковой скамейкѣ, подъ тѣнью высокаго лавроваго куста.
Лучи солнца скользили по гладкой листвѣ деревьевъ. Въ
травѣ дрожали бѣлыя маргаритки.
Они помолчали. Лордъ Генри взглянулъ на часы,
— Къ сожалѣнію, мнѣ сейчасъ надо итти, Бээиль,—
сказалъ онъ: — но я не уйду, покуда вы не отвѣтите мнѣ
на тотъ мой вопросъ...
— Какой вопросъ?— спросилъ Вэзиль Холлуордъ, не под­
нимая глазъ отъ земли.
— Вы прекрасно знаете— какой.
— Нѣтъ, не знаю, Гарри.
— Въ такомъ случаѣ я вамъ скажу. Я хочу, чтобы вы
объяснили мнѣ, почему вы не желаете выставить портретъ
Доріана Грея. Я хочу знать настоящую причину.
— Я сказалъ вамъ настоящую причину.
— Нѣтъ. Вы сказали, что вложили въ этотъ портретъ
слишкомъ много себя самого. Но вѣдь это ребячество!
— Гарри!— сказалъ Бэзиль Холлуордъ, глядя ему прямо
въ глаза.— Каждый портретъ, написанный съ чувствомъ,есть,
въ сущности, портретъ художника, а отнюдь не его модели.
Модель— это просто случайность. Не ее раскрываетъ на по­
лотнѣ художникъ, а скорѣе самого себя. Потому-то я и не
выставляю этотъ портретъ, что боюсь, не раскрылъ ли я
въ немъ, тайну своей собственной души.
Лордъ Генри засмѣялся.
— Чтб же это за тайна?— спросилъ онъ.
— Я скажу вамъ, — отвѣтилъ Холлуордъ; но выраженіе
замѣшательства появилось у него на лицѣ.
— Я весь ожиданіе, Бэзиль, — продолжалъ его собесѣд­
никъ и посмотрѣлъ на него.
— О, говорить-то тутъ почти нечего, Гарри,— отвѣтилъ
художникъ. — Но врядъ ли вы это поймете. А пожалуй,
врядъ ли и повѣрите.
Лордъ Генри улыбнулся, наклонился и, сорвавши въ травѣ
блѣдно-розовую маргаритку, принялся ее разсматривать.
— Я совершенно увѣренъ, что пойму все, — возразилъ
онъ, пристально разглядывая маленькій, золотистый кру­
жокъ, опушенный бѣлыми лепестками: — чтб же касается
вѣры, то я повѣрю чему угодно, лишь бы оно было совсѣмъ
невѣроятно.
Порывъ вѣтра стряхнулъ съ деревьевъ нѣсколько ле­
пестковъ, а тяжелыя гроздья сирени, миріады крошеч­
ныхъ звѣздочекъ, заколыхались въ сонномъ воздухѣ. Кузне­

—

10

—

чикъ затрещалъ у стѣны; и, словно синяя нить, длинная,
тоненькая стрекоза пронеслась мимо на своихъ темныхъ
газовыхъ крылышкахъ. Лорду Генри показалось, что онъ
слышитъ біеніе сердца Вззиля Холлуорда, и онъ удивленно
ждалъ, чтб будетъ дальше.
— Дѣло попросту вотъ въ чемъ,— сказалъ черезъ нѣко­
торое время художникъ. — Два мѣсяца тому назадъ мнѣ
пришлось быть на раутѣ у лэди Брэндонъ. Вы знаете, мы,
бѣдные художники, должны время отъ времени появляться
въ обществѣ только для того, чтобы напомнить людямъ,
что мы не совсѣмъ дикари. Во фракѣ и бѣломъ галстукѣ,
по вашему собственному выраженію, всякій, даже биржевой
маклеръ, можетъ пріобрѣсти репутацію цивилизованнаго
человѣка. Ну, вотъ, войдя въ залу и поболтавъ минутъ
десять съ разными разодѣтыми титулованными вдовицами
и скучными академиками, я вдругъ почувствовалъ на себѣ
чей-то взглядъ. Я повернулся въ полъ-оборота и въ первый
разъ въ жизни увидѣлъ Доріана Грея. Когда наши глаза
встрѣтились, я почувствовалъ, что блѣднѣю. Странный ужасъ
охватилъ меня. Я понялъ, что столкнулся съ человѣкомъ,
самая личность котораго была такъ обаятельна, что, если бы
я только поддался, она могла бы поглотить все мое суще­
ство, всю душу, даже самое мое искусство. Я не хотѣлъ,,
чтобы на мою жизнь кто-нибудь вліялъ- со стороны. Вы вѣдь
сами знаете, Гарри, насколько я независимъ по природѣ.
Я всегда былъ самъ себѣ господинъ, по крайней мѣрѣ, до
встрѣчи . съ Доріаномъ Греемъ. А тутъ... но я не знаю,
какъ это вамъ объяснить... Что-то подсказало мнѣ, что въ
моей жизни сейчасъ совершится ужасный какой-то переломъ.
Я какъ бы почувствовалъ, что судьба заготовила для меня
изысканныя радости и какія-то изысканныя муки. Мнѣ стало
страшно, и я повернулся, чтобы покинуть комнату. Не совѣсть
побудила меня такъ поступить, а скорѣе какая-то трусость.
И я не могу поставить себѣ въ заслугу это желаніе убѣжать.
— Совѣсть и трусость, право, одно и то же. Совѣсть—
это лишь вывѣска фирмы. Вотъ и все.
— Я этому нс вѣрю, Гарри; я даже не вѣрю, что
этому вѣрите вы. Во всякомъ случаѣ, каково бы ни было
мое побужденіе,— можетъ-быть, это была гордость, такъ какъ
я всегда былъ очень гордъ, — я сталъ протискиваться къ
дверямъ. Но тамъ я, конечно, натолкнулся на лэди Брэн­
донъ.— «Вы не собираетесь ли убѣжать такъ рано, мистеръ
Холлуордъ?» — закричала она. Вѣдь вы знаете ея изуми­
тельно-рѣзкій голосъ?

—

11

—

— Да, она — павлинъ во всѣхъ отношеніяхъ, только не
въ отношеніи красоты,— сказалъ лордъ Генри, разрывая въ
клочки маргаритку своими тонкими, нервными пальцами.
— Я не могъ отъ нея отдѣлаться. Она стала подводить
меня къ высочайшимъ особамъ, разнымъ сановникамъ въ
звѣздахъ и орденахъ, къ старымъ дамамъ въ гигантскихъ
діадемахъ и съ такими носами, какъ у попугаевъ. Она гово­
рила обо мнѣ, какъ о своемъ лучшемъ другѣ. До тѣхъ поръ
я лишь однажды видѣлъ ее, но она во что бы то ни стало
желала, повидимому, раздуть меня въ знаменитость. Кажется,
какая-то изъ моихъ картинъ имѣла въ то время большой
успѣхъ; по крайней мѣрѣ, о ней кричали разныя газеты,
чтб въ X IX вѣкѣ должно служить мѣриломъ безсмер­
тія. Вдругъ я очутился лицомъ къ лицу съ тѣмъ моло­
дымъ человѣкомъ, внѣшность котораго такъ странно пора­
зила мена. Мы были близко, почти касались другъ друга.
Взоры наши встрѣтились опять. Это было безразсудствомъ
съ моей стороны, но я попросилъ лэди Брэндонъ познакомить
меня съ нимъ. Въ концѣ концовъ, можетъ-быть, это и не
было ужъ такимъ безразсудствомъ. Это было просто неиз­
бѣжно. Мы бы все равно заговорили другъ съ другомъ и
безо всякихъ представленій. Я въ этомъ увѣренъ. Доріанъ
мнѣ потомъ сказалъ то же самое. Онъ также почувствовалъ,
что намъ суждено было встрѣтиться.
— А чтб же говорила вамъ лэди Брэндонъ объ этомъ
чудесномъ юношѣ?— спросилъ лордъ Генри.— Я вѣдь знаю
ея привычку давать бѣглый précis каждаго изъ ея гостей.
Помню, какъ она разъ подвела меня къ какому-то суро­
вому, багрянолицому старцу, увѣшанному орденами и лен­
тами, и начала шептать мнѣ на ухо трагическимъ шопо­
томъ, слышнымъ для всѣхъ присутствовавшихъ, самыя чудо­
вищныя о немъ подробности. Я сбѣжалъ. Я люблю узна­
вать людей самъ. Но бѣдная лэди Брэндонъ обращается со
своими гостями, какъ аукціонеръ со своимъ товаромъ. Она
разсказываетъ вамъ о нихъ всякія ничтожныя подробности,
или же говоритъ вамъ все, кромѣ того, чтб бы вы хотѣли
знать.
— Бѣдная лэди Брэндонъ! Вы слишкомъ жестоки къ ней,
Гарри,— отвѣтилъ разсѣянно Холлуордъ.
— Мой милый, она пыталась основать салонъ, а ей уда­
лось просто открыть у себя ресторанъ. Какъ же мнѣ вос­
торгаться ею? Но, скажите мнѣ, чтб она вамъ сообщила
про Доріана Грея?
— О, что-то въ родѣ: «Прелестный юноша... мы были

—

12

—

неразлучны съ его бѣдной матерью... Я забыла, чѣмъ онъ
занимается... боюсь, что ничѣмъ... ахъ, да! играетъ на
роялѣ... или на скрипкѣ, яе такъ ли, дорогой мистеръ Грей?»
Мы оба не могли удержаться отъ смѣха и сразу стали
друзьями.
— Смѣхъ— недурное начало для дружбы и, пожалуй, луч­
шій конецъ для нея,— замѣтилъ лордъ Генри, срывая другую маргаритку.
Холлуордъ покачалъ головой.
— Вы, Гарри, не понимаете ни дружбы ни вражды. Вы
любите всѣхъ равно, то-есть вы ко всѣмъ равнодушны...
— Какъ ужасно вы несправедливы!— воскликнулъ лордъ
Генри, сдвигая на затылокъ шляпу и поглядывая вверхъ
на маленькія тучки, чтб, подобно спутаннымъ клубкамъ бле­
стящаго бѣлаго шелка, плыли мимо по бирюзовому куполу
лѣтняго неба.— Да, ужасно несправедливы! Я очень разли­
чаю людей. Я выбираю себѣ друзей за ихъ внѣшность,
знакомыхъ— за ихъ хорошую репутацію, и враговъ— за ихъ
умъ. Человѣкъ никогда не можетъ быть достаточно осторож­
нымъ въ выборѣ своихъ враговъ. У меня нѣтъ среди нихъ
ни одного дурака. Всѣ они— люди,, съ извѣстными умствен­
ными достоинствами, и потому всѣ они меня цѣнятъ. Раевѣ
это очень тщеславно съ моей стороны? Мнѣ кажется, это
немного тщеславно.
— Мнѣ это тоже кажется, Гарри. Но, согласно вашему
опредѣленію, я, должно-быть, у васъ оказываюсь только
простымъ знакомымъ.
— Любезнѣйшій Вэзиль, вы больше, чѣмъ просто зна­
комый.
— И меньше, чѣмъ другъ, Нѣчто въ родѣ брата, вѣ­
роятно?
— Ну, братья! Я не очень-то ихъ люблю! Мой старшій
братъ никакъ не желаетъ умереть, а младшіе только это и
дѣлаютъ.
— Гарри! — воскликнулъ, нахмурившись, Холлуордъ.
— Милый мой, я вѣдь говорю не совсѣмъ серьезно.
Но я не могу любить своихъ родственниковъ. Я думаю,
это происходитъ оттого, что мы не можемъ выносить лю­
дей съ тѣми же недостатками, чтб и у насъ самихъ, Я
вполнѣ сочувствую англійской демократіи въ ея озлобленіи
противъ того, чтб она называетъ пороками высшихъ клас­
совъ. Народныя массы чувствуютъ, что* пьянство, глупость
и безнравственность должны быть пхъ собственнымъ до­
стояніемъ, и что если кто-нибудь изъ насъ дѣлаетъ глу-

—

13

—

йость, то онъ посягаетъ на ихъ привилегіи. Когда противъ
бѣднаго Саутворка былъ начатъ бракоразводный процессъ,
то вѣдь ихъ негодованіе было просто безподобно. А между
тѣмъ а не думаю, чтобы хоть десять процентовъ изъ людей
низшаго класса жило вполнѣ нравственно.
— Я не согласенъ ни съ однимъ словомъ изъ всего того,
чтб вы сейчасъ говорили, Гарри; и даже болѣе того, — я
думаю, что и сами-то вы не согласны съ собою.
Лордъ Генри погладилъ острую темную бородку и посту­
чалъ по своимъ лакированнымъ башмакамъ кончикомъ эбе­
новой трости, украшенной кисточками.
— Какой вы типичный англичанинъ, Вэзиль. Вы вторично
дѣлаете одно и то же замѣчаніе. Если кто-нибудь развиваетъ
какую-нибудь мысль предъ англичаниномъ, — чтб всегда
неосторожно,
послѣдній никогда не задается вопросомъ,
правильна она или нѣтъ. Единственно, чтб ему важно, это
вѣритъ ли самъ человѣкъ въ то, чтб онъ говоритъ. А между
тѣмъ цѣнность какой-нибудь мысли никогда не зависитъ оть
искренности человѣка, который ее высказываетъ. Наобо­
ротъ, по всей вѣроятности, чѣмъ меньше у человѣка искрен­
ности, тѣмъ разумнѣе должна быть сама мысль, такъ какъ
въ такомъ случаѣ она не отражаетъ ни егѳ желаній, ни
его нуждъ, ни его предразсудковъ. Но я не собираюсь
обсуждать съ вами политическіе, соціологическіе или мета­
физическіе вопросы. Я больше люблю людей, чѣмъ принципы,
а людей безъ принциповъ больше всего на свѣтѣ. Разска­
жите мнѣ еще о Доріанѣ Греѣ. Часто вы съ нимъ видаетесь?
— Ежедневно. Я не чувствовалъ бы себя счастливымъ,
не встрѣчаясь съ нимъ каждый день. Онъ^ абсолютно мнѣ
необходимъ.
— Какъ странно! Я не думалъ, что когда-либо вы бу­
дете любить что-нибудь, кромѣ вашего искусства.
— Онъ теперь для меня — само искусство,— серьезно
сказалъ художникъ. — Порою я думаю, Гарри, что въ
исторіи человѣчества есть только двѣ мало-мальски значи­
тельныя эры. Первая — это открытіе новаго средства вы­
раженія въ искусствѣ, и вторая — появленіе новой индиви­
дуальности въ искусствѣ же. Со временемъ лицо Доріана
Грея будетъ для меня имѣть то же значеніе, какое для
венеціанцевъ имѣло открытіе масляныхъ красокъ, или‘для
позднѣйшей греческой скульптуры — лицо Антиноя. Я не
только рисую, пишу съ Доріана,— конечно, я все это уже про­
дѣлалъ. Нѣтъ, онъ для меня больше, чѣмъ простая модель.
Я не скажу, будто я недоволенъ тѣмъ, какъ я его напи­

—

14

—

салъ, или будто его красота такова, что она не поддается
искусству. Въ сущности, на свѣтѣ нѣть ничего, чтб не
можетъ быть выражено искусствомъ; и я знаю, что все,
написанное мною послѣ встрѣчи съ Доріаномъ Греемъ,—
хорошо, и даже лучше всего, чтО я сдѣлалъ за всю мою
жизнь. Но какимъ-то страннымъ образомъ — не знаю,
поймете ли вы меня — его индивидуальность внушила мнѣ
совершенно новую манеру въ искусствѣ, совершенно новый
стиль. Я вижу вещи иными, познаю ихъ иначе. Теперь я
могу возсоздать жизнь въ такихъ формахъ, которыя раньше
были скрыты отъ меня. «Греза о формѣ во дни размы­
шленій» — кто это сказалъ? Не помню; но вотъ чѣмъ для
меня сталъ Доріанъ Грей. Ужъ одно присутствіе этого маль­
чика— мнѣ онъ кажется почти мальчикомъ, хотя ему уже за
двадцать...— одно ужъ его присутствіе... ахъ! не знаю, мо­
жете ли вы себѣ представить все значеніе этого? Онъ без­
сознательно выясняетъ для меня контуры новой школы, въ
которой должны слиться вся страстность романтизма и все
совершенство кассицизма. Гармонія души и тѣла,— какъ это
много! Въ нашемъ безуміи мы разлучили этн двѣ сущности
и выдумали вульгарный реализмъ и пустой идеализмъ. Гарри!
Если бы вы только знали, чтб такое для меня Доріанъ Грей!
Помните мой пейзажъ, за который Анью предлагалъ мнѣ
такую высокую цѣну, а я не хотѣлъ съ нимъ разстаться? Это
одна изъ лучшихъ моихъ вещей. А почему? Потому что,
когда я писалъ ее, Доріанъ Грей сидѣлъ рядомъ со мной.
Какая-то неуловимая мнѣ сила передалась отъ него, и я
впервые въ жизни увидалъ въ обыкновеннѣйшихъ де­
ревьяхъ — чудо, котораго я постоянно и напрасно искалъ.
— Вэзильі Это поразительно. Я долженъ видѣть До­
ріана Грея.
Холлуордъ всталъ и быстро зашагалъ взадъ и впередъ
по саду. Немного погодя онъ вернулся.
— Гарри, — сказалъ онъ: — Доріанъ Грей для меня —
вдохновеніе въ искусствѣ. Вы, можетъ-быть, ничего въ
немъ не увидите. Я вижу въ немъ все. Нигдѣ его вліяніе
не выражается такъ сильно, какъ въ тѣхъ произведеніяхъ,
гдѣ его собственный образъ отсутствуетъ. Просто, какъ я
уже говорилъ, онъ внушаетъ мнѣ новую манеру, новый
стиль. Я нахожу его въ изгибѣ нѣкоторыхъ линій, въ пре­
лести и нѣжности нѣкоторыхъ тоновъ. Вотъ и все.
— Тогда почему же вы не хотите выставить его пор­
третъ?— спросилъ лордъ Генри.
— Потому что, самъ не сознавая, я вложилъ въ него

■

—

15

—

какое-то проявленіе того страннаго художественнаго идоло­
поклонства, о которомъ я, конечно, никогда не заговари­
валъ съ вимъ. Онъ ничего объ этомъ не знаетъ. Онѣ ни­
когда ничего не узнаетъ объ этомъ. Но люди могутъ дога­
даться; а я не обнажу своей души передъ ихъ пустымъ н
любопытнымъ взоромъ. Я никогда не подставлю своего
сердца подъ ихъ микроскопъ. Въ этой картинѣ слишкомъ
много меня самого, Гарри, слишкомъ много меня самого.
— Поэты не такъ щепетильны, какъ вы. Они знаютъ,
насколько страсть полезна для распространенія книги. Въ
наше время разбитое сердце выдерживаетъ множество
изданій.
— Я ихъ ненавижу за это! — воскликнулъ Холлуордъ,—
Художникъ долженъ создавать прекрасныя произведенія, но
не долженъ въ нихъ вкладывать ни частицы своей личной
жизни. Мы живемъ въ такой вѣкъ, когда люди смотрятъ на
Искусство, какъ на какую-то автобіографію. Мы забыли,
чтб такое отвлеченное чувство красоты. Если мнѣ суждено
еще прожить, я покажу людямъ, каково оно, и потому міръ
никогда не увидитъ моего портрета Доріана Грея.
— Мнѣ кажется, вы неправы, Бэзиль; но я не буду съ
вами спорить. Только люди умственно несостоятельные спо­
рятъ. Скажите мнѣ, Доріанъ Грей очень привязанъ къ вамъ?
Художникъ на нѣсколько мгновеній задумался.
— Онъ меня любитъ, — отвѣтилъ онъ, помолчавъ не­
много: — я знаю, онъ меня любитъ. Конечно, я ему говорю
много лестнаго. Я нахожу странное удовольствіе говорить ему
такія слова, о которыхъ потомъ сожалѣю. А онъ, въ общемъ,
очень милъ со мною, и мы часто сидимъ у меня въ ма­
стерской, бесѣдуемъ о тысячѣ разныхъ вещей. Но иногда
онъ бываетъ ужасно небреженъ, и ему, кажется, доста­
вляетъ истинное удовольствіе огорчать меня. Тогда, Гарри,
я чувствую, что отдалъ всю свою душу человѣку, обращаю­
щемуся съ ней не лучше, чѣмъ съ какимъ-нибудь цвѣткомъ,
который можно сунуть въ петлицу своего сюртука, или съ
какимъ-нибудь значкомъ, удовлетворяющимъ его тщеславію,
или съ развлеченіемъ для лѣтняго дня.
—- Лѣтніе дни бываютъ продолжительны, Бэзиль, — про-,
ронялъ лордъ Генри. — Быть-можетъ, онъ вамъ прискучитъ
раньше, чѣмъ вы ему. Это, конечно, печально; но вѣдь
геній несомнѣнно долговѣчнѣе красоты. Этимъ именнообъясняется наше стремленіе стать какъ можно болѣе обра­
зованными. Въ дикой борьбѣ за существованіе мы хотимъ
имѣть на своей сторонѣ что-нибудь непреходящее и потому

—

16

—

загромождаемъ свой умъ всякимъ вздоромъ и всякими
фактами, въ глупой надеждѣ удержать позицію за собой,
Прекрасно освѣдомленный человѣкъ - - вотъ современный
идеалъ. А умъ прекрасно освѣдомленнаго человѣка —
ужасная вещь. Это какъ лавка антикварія: всюду разныя
чудища и пыль, и все оцѣнивается выше своей настоящей
цѣны. И все-таки я думаю, что вы утомитесь первый. Въ
одинъ прекрасный день вы посмотрите на Доріана Грея,
и онъ покажется вамъ не совсѣмъ подходящей моделью;
или вамъ не понравятся его тонй, или еще что-нибудь,
Вы станете горько упрекать его въ глубинѣ души и бу­
дете серьезно думать, что онъ нехорошо съ вами посту­
пилъ. Въ слѣдующій его приходъ вы будете совершенно
холодны и равнодушны. Будетъ очень жаль, такъ какъ вы
перемѣнитесь. То, чті> вы мнѣ разсказали, — совсѣмъ ро­
манъ, художественный романъ, какъ можно было бы на­
звать его, а самое худшее во всякомъ романѣ— это то, что
онъ дѣлаетъ человѣка совершенно неромантичнымъ.
— Гарри, не говорите такъі Пока я живъ, образъ До­
ріана Грея будетъ властвовать надо мною. Вы не можете
чувствовать того, чтб чувствую я. Вы сами такъ часто мѣ­
няетесь.
— Ахъ, дорогой Бэзиль, вотъ именно потому-то я и могу
это чувствовать. Тотъ, кто вѣренъ неизмѣнно, знаетъ лишь
легкомысленныя стороны любви: только тѣ, кто измѣняютъ,
познаютъ ея трагедіи,
Лордъ Генри досталъ спичку изъ серебряной изящной
спичечницы и съ самодовольнымъ видомъ закурилъ папи­
росу, какъ будто онъ подвелъ единой фразой итогъ всему
мірозданію. Въ зеленой, точно лакированной листвѣ плюща съ
чириканьемъ вспорхнули воробьи, и синія тѣни облаковъ,
словно ласточки, гонялись по травѣ другъ за другомъ.
Какъ хорошо въ саду! И какъ очаровательны людскія
чувства, гораздо больше, чѣмъ мысли, — тажъ каза­
лось лорду Генри. Собственная душа и страсти друзей —
вотъ самыя очаровательныя вещи на свѣтЬ. Онъ предста­
вилъ себѣ, смѣясь, скучный завтракъ, который онъ прозѣ­
валъ, засидѣвшись у Бэзиля Холлуорда. Если бъ онъ отпра­
вился къ своей теткѣ, онъ, навѣрное, встрѣтилъ бы тамъ
какого-нибудь лорда Гудбоди, и весь разговоръ вертѣлся бы
на пищѣ для бѣдныхъ и на необходимости устройства об­
разцовыхъ дешевыхъ квартиръ. Каждый классъ проповѣдывалъ бы тѣ добродѣтели, въ которыхъ не нужно упраж­
няться ему самому. Богачи говорили бы о цѣнности берѳж-

—

17

Ійвости, a бездѣльники краснорѣчиво доказывали бы бла­
городство труда. Какъ пріятно было избавиться отъ всего
этого! При воспоминаніи о теткѣ, его какъ будто осѣнила
какая-то мысль. Онъ обернулся къ Холлуорду и сказалъ:
— Мой другъ, я сейчасъ припомнилъ.
— Что, Гарри?
“ Гдѣ я слышалъ имя Доріана Грея.
— Гдѣ же? — спросилъ Холлуордъ, слегка нахмурившись.
— Не глядите такъ сердито, Бэзиль. Это было у моей
тетки, лэди Агаты. Она сказала мнѣ, что открыла чудес­
наго юношу, который обѣщалъ помочь ей въ Истъ-Эндѣ*),
и что зовутъ его Доріанъ Грей. Я долженъ добавить, что
она никогда не говорила мнѣ о его красотѣ. Женщины
да умѣютъ цѣнить красивую внѣшность, но крайней мѣрѣ—
добродѣтельныя женщйны. Она говорила, что онъ очень
серьезенъ и отзывчивъ. Я сразу представилъ себѣ суще­
ство въ очкахъ, съ жидкими волосами, въ ужасныхъ вес­
нушкахъ и на длинныхъ, нескладныхъ ногахъ. Жалко, что
я не зналъ, что это и есть вашъ другъ.
— Я очень радъ, что вы не знали этого, Гарри.
— Почему?
—- Я не хочу, чтобы вы съ нимъ познакомились.
— Вы не хотите, чтобъ я съ нимъ познакомился?
— Нѣтъ.
— Мистеръ Доріанъ Грей въ мастерской, сэръ, — доло­
жилъ, сойдя въ садъ, дворецкій.
— Теперь ужъ- вамъ придется меня съ нимъ познако­
мить!— со смѣхомъ замѣтилъ лордъ Генри.
Художникъ обернулся къ слугѣ, который стоялъ, щурясь
отъ солнца.
>
— Попросите мистера Грея подождать, Паркеръ. Я сей­
часъ приду.
Слуга поклонился и пошелъ по дорожкѣ къ дому.
Тогда Бэзиль взглянулъ на лорда Генри.
— Доріанъ Грей — мой самый любимый другъ, — сказалъ
онъ. — Онъ прекрасный, неиспорченный юноша. Ваша
тетка совершенно права въ своихъ отзывахъ о немъ. Не
портите его. Не старайтесь вліять на него. Ваше вліяніе
было бы для него пагубно. Міръ великъ, и въ немъ немало
самыхъ удивительныхъ людей. Не отнимайте же у меня До­
ріана. Онъ вѣдь единственный вноситъ въ мое искусство
дсю прелесть, какую оно способно передать:— я, какъ xÿ*) Истъ-Эндѳщ> называются бѣднѣйшіе кварталы Лондона.
Сочиненія Оскара Уайльда. T. IL

2

—

18

—

дожникъ. всѣмъ моимъ существомъ завишу отъ него. Знайте;
Гарри, я довѣряю вамъ, - . ' . ,
Холдуордъ говорилъ очень медленно, и слова, казалось**
срывались съ его губъ почти противъ води,
— Чтб за глупости вы говорите! — сказалъ лордъ Генри
съ улыбкой и, взявъ подъ руку Холлуорда, почти силой
повелъ его въ домъ.
И.
Войдя въ комнату, они увидѣли Доріана Грея. Онъ си­
дѣлъ за роялемъ, спиной къ вошедшимъ, и перелистывалъ
ноты „Waldscenen" Шумана.
— Вы непремѣнно должны дать мнѣ проиграть это, Бэзиль!— воскликнулъ онъ.— Я хочу ихъ разучить, они восхи­
тительны!
— Это вполнѣ зависитъ отъ того, какъ вы будете сегодня
позировать, Доріанъ.
— Охъ, мнѣ надоѣло позировать, и мнѣ вовсе не на­
добенъ портретъ въ натуральную величину, — отвѣтилъ
юноша, своенравно и шаловливо поворачиваясь на споемъ
табуретѣ.
При видѣ лорда Генри легкая краска смущенія покрыла
па мгновеніе его щеки, и онъ вскочилъ.
— Простите, Бэзиль, — сказалъ онъ: — я не зналъ, что
вы не одни.
— Это лордъ Генри Уоттонъ, мой старый пріятель по
Оксфорду. Я только-что разсказывалъ ему, какъ вы пре­
красно позируете, а вы взяли да все и испортили.
*
— Вы во всякомъ случаѣ не испортили мнѣ удоволь­
ствія встрѣтиться съ вами, мистеръ Грей,— сказалъ лордъ
Генри, подходя къ юношѣ и пожимая ему руку.— Я много
слышалъ о васъ отъ моей тетки. Вы — одинъ изъ ея
любимцевъ и, боюсь, въ то же время и одна изъ ея.
жертвъ.
— Въ настоящее время я въ немилости у лэди Агаты,—
отвѣтилъ Доріанъ съ игриво-покаяннымъ видомъ.— Я обѣ­
щала ей, что пойду съ нею во вторникъ куда-то въ Уайтчепельскій клубъ *), и совсѣмъ позабылъ про это. Мы должна:
были играть въ четыре руки, даже, кажется, три пьесы въ
четыре руки. Не знаю, чтб она мнѣ скажетъ при встрѣчѣ.
Я боюсь теперь заѣзжать къ ней!
— Я помирю васъ съ тетушкой. Она совершенно въ
*) Уайтчепель—часть Лондона, заселенная бѣднотой.

19

—

восторгѣ отъ васъ. Да а и не думаю, чтобы ваше отсут­
ствіе было очень замѣтно. Публикѣ, навѣрное, казалось, что
играли въ четыре руки. Разъ тетя Агата усядется за рояль,
то ужъ она шумитъ за двоихъ.
— То, что вы говорите о ней,— ужасно и не очень лестно
для меня,— смѣясь, отвѣтилъ Доріанъ.
Лордъ Генри взглянулъ на него. Да, безъ сомнѣнія, онъ
былъ необычайно прекрасенъ. Его алыя губы такъ тонко
очерчены; у него открытые . голубые глаза и мягкіе, золо­
тистые кудри. Въ его лицѣ было что-то, сразу вызыва­
вшее довѣріе; въ немъ сквозила вся непорочность и пылкая
чистота юности. Чувствовалось, что жизнь еще не успѣла
загрязнить его. Неудивительно, что Бэзиль Холлуордъ бо­
готворилъ его.
— Вы слишкомъ прекрасны, чтобы пускаться въ благо­
творительность,, мистеръ Грей,— да, слишкомъ прекрасны.
■ Лордъ Генри бросился на диванъ и открылъ свой порт­
сигаръ.
Холлуордъ былъ занять приготовленіемъ кистей и кра­
сокъ и имѣлъ тревожный видъ; услышавъ же послѣднее
замѣчаніе лорда Генри, онъ взглянулъ на пріятеля и, послѣ
Легкаго колебанія, сказалъ:
— Гарри, мнѣ бы хотѣлось сегодня закончить свою ра­
боту. Вы не очень разсердитесь, если я попрошу васъ уйти?
Лордъ Генри улыбнулся и взглянулъ на Доріана Грея.
■ — Уйти мнѣ, мистеръ Грей?— спросилъ онъ.
— О, пожалуйста, не уходите, лордъ Генри! Я вижу, что
Бэзиль сегодня опять въ мрачномъ настроеніи, а я терпѣть
не могу, когда онъ мраченъ. Кромѣ того, я хочу, чтобы вы
объяснили мнѣ, почему я не долженъ пускаться въ благо­
творительность.
■— Не знаю, сказку ли я вамъ это, мистеръ Грей. Уто
такая скучная тема, что о ней нришлось бы говорить серьезно.
‘Но я, конечно, не уйду теперь, разъ вы просите меня
■остаться. Вѣда вамъ это, въч^щности, безразлично, Бэзиль,
не правда ли? Вы часто говорили мнѣ, что любите, когда
кто-нибудь занимаетъ того, кто вамъ позируетъ.
Холлуордъ закусйлъ губу.
— Если Доріанъ желаетъ этого, то вы, конечно, должны
остаться. Капризы Доріана всегда бываютъ закономъ для
всѣхъ, кромѣ него самого.
Лордъ Генри взялся за шляпу и перчатки.
— Вы очень любезны, Бэзиль, но, къ сожалѣнію, я дол­
женъ итти. Я обѣщалъ встрѣтиться съ однимъ господиномъ
2*

—

20

—

въ Орлеанскомъ клубѣ. До свиданья, мистеръ Грей. Загля­
ните какъ-нибудь ко мнѣ на Кёрзонъ-стрить. Я почти всегда
дома около пяти пасовъ. Предупредите меня запиской, когда
соберетесь зайти. Мнѣ было бы обидно, если бы вы меня
не застали.
— Бэзиль,— закричалъ Доріанъ Грей:— если лордъ Генри
Уоттопъ уйдетъ, то и я уйду. Вы никогда рта не откры­
ваете во время работы, а стоять на подмосткахъ, стараясь
казаться радостнымъ, ужасно скучно. Попросите его остаться,
я настаиваю на этомъ!
— Останьтесь, Гарри, вы этимъ обяжете Доріана и меня,—
произнесъ Холлуордъ, пристально вглядываясь въ свою кар­
тину.— Совершенно вѣрно, я не разговариваю во время работай
не слушаю того, что мнѣ говорятъ. Это должно быть ужасно
скучно для моихъ несчастныхъ моделей. Я очень прошу
васъ остаться.
— Но что же будетъ съ моимъ господиномъ въ Орлеан­
скомъ?
Художникъ разсмѣялся.
— Не думаю, чтобы съ этой стороны явилось затрудне­
ніе. Садитесь снова, Гарри. А теперь, Доріанъ, взойдите
на подмостки и не шевелитесь такъ много... а также,., не
обращайте вниманія на то, чтб будетъ говорить лордъ Генря.'
Онъ имѣетъ дурное вліяніе на всѣхъ своихъ друзей, исклю­
чая меня одного.
Доріанъ взошелъ на подмостки съ видомъ юнаго грече­
скаго мученика и сдѣлалъ легкую гримасу неудовольствія
лорду Генри, къ которому онъ начиналъ чувствовать сим­
патію. Онъ былъ такъ непохожъ на Холлуорда. Они со­
ставляли очаровательный контрастъ. И у него былъ такой
пѣвучій голосъ. Нѣсколько минутъ спустя Доріанъ спросилъ:
— Правда, что вы имѣете дурное вліяніе на всѣхъ, лордъ
Генри? Настолько дурное, какъ увѣряетъ Бэзиль?
— Такой вещи, какъ хорошее вліяніе, вообще не суще­
ствуетъ, мистеръ Грей. Всякое вліяніе безнравственно, —
безнравственно съ научной точки зрѣнія.
— Почему?
— Потому что вліять на кого-нибудь,— значитъ вселять
въ него свою душу. Человѣкъ тогда перестаетъ мыслить
своими собственными мыслями и горѣть своими собствен­
ными страстями. Добродѣтели уже не его собственныя. Его
пороки— если только пороки вообще существуютъ— заимство­
ваны. Онъ становится отзвукомъ чужой пѣсни, исполните­
лемъ роли, написанной не для него. Цѣль жизни — само­

—

21

—

развитіе. Выразить во всей полнотѣ свою сущность— вотъ
зачѣмъ каждый изъ насъ живетъ. Но въ наши дни чело­
вѣкъ боится себя самого. Онъ забылъ высшую изо всѣхъ
обязанностей— обязанность къ самому себѣ. Конечно, лд>ди
всѣ очень отзывчивы; они кормятъ голоднаго, одѣваютъ
нагого. Но собственныя ихъ души и наги и голодны. Смѣ­
лость вымерла въ нашей расѣ. Можетъ-быть, ея и не
было въ насъ никогда. Страхъ передъ свѣтомъ, лежа­
щій въ основѣ морали, страхъ передъ Богомъ, составляю­
щій тайну религіи, — вотъ два начала, которыя нами
управляютъ. И все-таки...
— Будьте умницей и поверните голову немного направо,
* Доріанъ,— сказалъ погруженный въ работу Холлуордъ, за­
мѣтившій только, что во взглядѣ у юноши появилось такое
выраженіе, котораго онъ прежде никогда не замѣчалъ.
— И все-таки, — продолжалъ лордъ Генри своимъ низ­
кимъ музыкальнымъ голосомъ, съ тѣмъ характернымъ, гра­
ціознымъ жестомъ руки, который былъ ему свойственъ еще
въ годы пребыванія въ Итонѣ: — я думаю, что если бы
кто-нибудь жилъ полной и совершенной жизнью, давая
форму каждому своему чувству, выраженіе каждой своей
мысли, воплощая каждую мечту, — я думаю, что міръ
получилъ бы такой свѣжій импульсъ радости, что мы за­
были бы всѣ недуги средневѣковья и вернулись бы къ эл­
линскому идеалу— или, можетъ-быть, къ чему-то болѣе утон­
ченному и прекрасному, чѣмъ эллинскій идеалъ. Но самый
смѣлый изъ насъ боится себя самого. Наше самоотреченіе—
трагическій пережитокъ былого самоистязанія дикарей. Какъ
оно искажаетъ нашу жизнь! И какъ мы бываемъ наказаны
за всѣ наши отреченія: каждое побужденіе, которое мы
стараемся задушить, переходитъ къ намъ въ мозгъ и
отравляетъ насъ. Тѣло грѣшитъ однажды и сейчасъ же
расплачивается за свой грѣхъ, ибо въ самомъ грѣхѣ з а ­
ключается искупленіе. Ничего потомъ не остается, кромѣ
воспоминанія о наслажденіи или роскошь сожалѣнія. Един­
ственный способъ отдѣлаться отъ искушенія — поддаться
ему. Стбитъ толью оказать сопротивленіе, и душа занемо­
гаетъ влеченіемъ къ запретному и начинаетъ порываться
къ тому, чтб ея же чудовищные законы сдѣлали запретнымъ
и чудовищнымъ. Сказано, что величайшія въ мірѣ событія
творятся въ мозгу. Въ мозгу, и только въ мозгу, совер­
шаются и величайшія въ мірѣ согрѣшенія. И въ васъ са­
михъ, мистеръ Грей, въ вашей ало-розовой юности, въ бѣдорозовомъ сіяніи вашего отрочества3 въ васъ бродили уже

—

22

—

страсти, отъ которыхъ вы содрогались, мысли, преисполня­
вшія васъ ужасомъ, грезы наяву и грезы во снѣ, одно
воспоминаніе о которыхъ могло, зажечь краской стыда
вагар щеки...
— Стойте! ■— пробормоталъ Доріанъ Грей. — Стойте! Вы
меня ошеломляете. Я не знаю, чтб сказать. Н а ваши слова
долженъ быть какой-то отвѣтъ, но я не могу найти его.
Не говорите больше. Дайте мнѣ подумать, или, вѣрнѣе —
дайте мнѣ попытаться не думать!
Въ теченіе почти десяти минутъ онъ стоялъ безъ движе­
нія, съ полураскрытыми устами, и глаза его странно бле­
стѣли. Онъ смутно сознавалъ, что совершенно новыя влія­
нія начали проявляться въ немъ, и ему казалось, что они
исходятъ отъ него самого. Нѣсколько словъ, брошенныхъ
другомъ Бззиля, безъ сомнѣнія, случайныхъ, но намѣренно
парадоксальныхъ, затронули въ немъ какую-то тайную
струнку, до которой еще никто никогда не дотрагивался,
но которая— онъ теперь это чувствовалъ— дрожала и нре-рывисто билась.
Раньше его такъ волновала музыка. Она не разъ про­
буждала въ немъ тревогу. Но въ музыкѣ нѣтъ опредѣлен­
ности. Не новый міръ создаетъ она въ насъ, а скорѣе но­
вый хаосъ. Слова! Просто слова! Ни какъ они были ужасны!
Какъ ясны, ярки и какъ жестоки! Отъ нихъ нельзя убѣ­
жать! И какія въ нихъ были тонкія чары! Они, казалось,
могли облечь расплывчатые образы въ пластичныя формы,
въ нихъ звучала своя особая мелодія, столь же сладкая,
какъ мелодія скрипки, лютни... Просто слова! Да развѣ есть
что-нибудь столь реальное, какъ слова?
. "
Да, въ его отрочествѣ были вещи, которыхъ онъ раньше
не понималъ. Онъ понялъ ихъ теперь. Жизнь вдругъ окра­
силась для него огненными красками. Ему казалось, что
онъ ходитъ среди пламени. Почему же раньше онъ не д а ­
валъ себѣ въ этомъ отчета?.
Лордъ Генри съ тонкой улыбкой наблюдалъ за Доріа­
номъ. Онъ умѣлъ точно схватить психологическій мо­
ментъ, когда слѣдовало молчать. Онъ былъ сильно заинте­
ресованъ. Онъ былъ изумленъ тѣмъ внезапнымъ впечатлѣ­
ніемъ, какое произвели его слова; ему припомнилась одна
книга, прочитанная въ шестнадцать лѣтъ, книга, откры­
вшая ему многое, чего онъ раньше не зналъ. Теперь онъ
спрашивалъ себя, не испытываетъ ли и Доріанъ Грей то же
самое? Онъ метнулъ стрѣлу просто въ воздухъ. Неужели
она подала въ цѣль? Какъ очарователенъ былъ юноша!

—

23

—

;:&тз$0ржь\. яисал'ьсвоими чудесными, смѣлыми мазками,
въ которыхъ сказывалась истинная утонченность и без­
укоризненная мягкость, чтб въ искусствѣ, по крайней мѣрѣ,
служитъ признакомъ силы. Онъ не замѣтилъ наступившаго
молчанія.
— Бэзиль, я усталъ стоять!— воскликнулъ вдругъ Доріанъ
Грей.— Я хочу выйти посидѣть въ саду. Здѣсь ужасно душно.
— Простите, милый. Когда я пишу, я ни о чемъ дру­
гомъ не могу думать. Но вы никогда такъ хорошо не по­
зировали. Вы ни разу ие шелохнулись. И я схватилъ эф­
фектъ, котораго добивался: полураскрытыя губы и пылаю­
щіе глаза. Н е знаю, чтб вамъ тутъ говорилъ Гарри, знаю
только, что онъ вызвалъ у васъ на лицѣ удивительное вы­
раженіе. Вѣроятно, онн расточалъ вамъ комплименты. Вы
не должны вѣрить ни одному его слову.
— Онъ безусловно не говорилъ мнѣ комплиментовъ. Можетъ-бытц потому-то я и не вѣрю ни одному его слову.
— Вы отлично знаете, что вѣрите каждому слову,— про­
говорилъ лордъ Генри, устремляя на юношу свои мечтатель­
ные, томные глаза.— Я пойду съ вами въ садъ. Въ мастер­
ской, дѣйствительно, страшно жарко. Бэзиль, велите намъ
дать чего-нибудь прохладительнаго, ну, чего-нибудь съ земля­
никой, что ли...
— Хорошо, Гарри. Позвоните, и, когда придетъ Паркеръ,
я прикажу ему подать, чтб вамъ нужно. Мнѣ надо еще по­
работать надъ фономъ, и я приду къ вамъ немного погодя.
Не задерживайте Доріана слишкомъ долго. Я еще никогда
не былъ въ такомъ рабочемъ настроеніи, какъ сегодня. Это
будетъ мой шедевръ. Да и въ такомъ видѣ это уже шедевръ.
Лордъ Генри вышелъ въ садъ и увидалъ, что Доріанъ
уткнулся лицомъ въ большія свѣжія грозди сирени и ли­
хорадочно, точно виномъ, упивается ихъ свѣжимъ арома­
томъ. Онъ подошелъ къ Доріану и положилъ ему руку на
плечо.
— Вотъ такъ и надо,— тихо сказалъ онъ.— Ничто такъ
йе можетъ исцѣлить душу, какъ чувства, точно такъ же,
какъ чувства исцѣлитъ душа.
Юноша вздрогнулъ и отступилъ на шагъ. Онъ былъ безъ
шляпы, и листья растрепали его непокорные кудри, перенутавъ ихъ золотыя пряди. Въ глазахъ у него былъ испугъ,
какъ у внезапно пробужденнаго отъ сна человѣка. Тонко
очерченныя ноздри его подергивались, а какой-то скрытый
нервъ коснулся алости его губъ, и онѣ задрожали.
Д а,— продолжалъ лордъ Генри:— это одна изъ вели-

—

24

—

вГхъ тайнъжпзни: исцѣлять душу чуяства ми, а чувствѣ
душою. Вы — удивительное созданіе. Вы знаете больше*
чѣмъ вамъ кажется, но меньше, чѣмъ хотѣли бы знать.
Доріанъ Грей нахмурился и отвернулся. Ему не могъ
пе нравиться этотъ высокій, изящный молодой человѣкъ,
стоявшій подлѣ него. Это романтическое, оливковаго цвѣта
лицо съ усталымъ выраженіемъ привлекало его. Въ низкомъ*
томномъ голосѣ лорда Генри было что-то безусловно чарую­
щее. Даже руки его, свѣжія и бѣлыя, похожія на цвѣты,
таили въ себѣ какое-то странное обаяніе. Когда онъ гово­
рилъ, онѣ двигались, словно звуки музыки, и, казалось, имѣли
свой собственный языкъ. Но Доріанъ чувствовалъ страхъ
передъ этимъ человѣкомъ и стыдился своего страха. Зачѣмъ
нужно было, чтобы чужой человѣкъ раскрылъ ему его са­
мого? Бэзиля Холлуорда онъ зналъ уже нѣсколько мѣсяцевъ,
но дружба ихъ въ немъ ничего не измѣнила. И вотъ вдругъ
на его жизненномъ пути встрѣчается человѣкъ, который
какъ будто бы раскрываетъ передъ нимъ тайну жизни..^И
все-таки, чего же тутъ бояться? Вѣдь онъ ие школьникъ
и не дѣвочка! Нелѣпо было бояться.
— Пойдемте, сядемъ въ г}1,ни,— сказалъ лордъ Генри.—
Паркеръ уже принесъ питье; а если вы будете слишкомъ
долго стоять на этомъ солнопекѣ, вы подурнѣете, и Бэзилг»
не захочетъ больше васъ писать. Право, вы не должны за­
горать, это будетъ вамъ не къ лицу.
— Это не важно!— воскликнулъ Доріанъ, со смѣхомъ са­
дясь на стулъ въ концѣ сада.
— Для васъ это должно быть очень важно, мистеръ Грей.
— Почему?
— Потому что вы— обладатель чудеснѣйшей юности, а
юность— единственная цѣнность, которую стбитъ имѣть.
— Я этого не чувствую, лордъ Генри.
— Теперь вы этого не чувствуете. Но когда-нибудь на­
ступитъ время, когда и вы сдѣлаетесь старымъ, морщини­
стымъ и некрасивымъ, когда думы избрроздятъ ваше чело,
а страсти изсушатъ ваши губы своимъ пожирающимъ пла*
менемъ, — тогда вы почувствуете это, очень почувствуете.
Теперь, куда бы вы ни явились, вы всѣхъ очаровываете.
Но развѣ это всегда будетъ такъ?.. У васъ удивительна
красивое лицо, мистеръ Грей. Не хмурьтесь; это вѣрно. А.
красота — форма генія, и даже выше, чѣмъ геній, цотому
что она не требуетъ объясненія. Она— одно изъ великихъ
явленій міра, какъ солнце, или весна, или отраженіе въ
темныхъ водахъ той серебряной раковины, чтб мы назы -‘

—

25

—

ваецъ луною. Тутъ не можетъ быть сомнѣнія. За красотой
высшія права на власть. Она дѣлаетъ царями тѣхъ, кто
ею обладаетъ. Бы улыбаетесь? Ахъ! Когда вы потеряете ее,
вы не будете больше улыбаться! Люди иногда говорятъ,
что красота
лишь поверхностна.
Можетъ-быть, это
и такъ. Во всякомъ случаѣ она менѣе поверхностна,
чѣмъ мысль. Для меня красота — это чудо изъ чудесъ.
Только ограниченные люди не судятъ по внѣшности. Н а­
стоящая тайна міра заключается въ видимомъ, а не въ не­
видимомъ. Да, мистеръ Грей, боги были къ вамъ милостивы.
Но дары ихъ недолговѣчны. Передъ вами немного лѣтъ
для жизни настоящей, совершенной, полной. Когда прой­
детъ ваша юность, пройдетъ и красота вмѣстѣ съ нею; и
тогда вы вдругъ откроете, что для васъ не остается больше
побѣдъ, или же что вамъ придется ограничиться тѣми жал­
кими побѣдами, которыя при воспоминаніи о вашемъ про­
шломъ будутъ вамъ казаться горше всякихъ пораженій.
Каждый мѣсяцъ будетъ все приближать васъ къ чему-то
ужасному... Время вѣдь ревнуетъ васъ и ведетъ войну съ
тѣми лиліями и розами, которыми вы одарены. Лицо ваше по­
желтѣетъ, щеки ввалятся, глаза потускнѣютъ. Вы будете
ужасно страдать... Ахъ! Пользуйтесь же вашей юностью,
пока она еще не унгла. Не расточайте золота вашихъ дней,
слушая скучныхъ людей, стараясь исправить безнадежныхъ
или отдавая свою жизнь невѣждамъ, пошлякамъ и мѣща­
намъ. Все это— болѣзненныя цѣли и ложные идеалы нашего
вѣка. Живите! Живите той чудной жизнью, чтб скрыта въ
васъ! Пусть ничто для васъ не пропадаетъ. Вѣчно ищите
новыхъ ощущеній. Не бойтесь ничего...
«Новый гедонизмъ *)— вотъ чтб необходимо нашему вѣку.
Вы могли бы быть его видимьшъ символомъ. Съ вашей
внѣшностью, для васъ нѣтъ ничего невозможнаго. Міръ при­
надлежитъ вамъ на нѣкоторое время...
«Съ перваго взгляда я понялъ, что вы и не догадываетесь,
чтб вы такое и чѣмъ вы могли бы быть. Въ васъ было
такъ много для меня привлекательнаго, что я почувство­
валъ необходимость разсказать вамъ о васъ самихъ. Я по­
думалъ, какъ было бы трагично, если бы вы не успѣли
взять отъ жизни всего, ибо вѣдь юность ваша— такое ко­
роткое, слишкомъ короткое мгновеніе!
«Обыкновенные нолевые цвѣты вянутъ, но они снова рас­
цвѣтаютъ. Ракитникъ будетъ такъ же золотиться въ буду­
*) Гедонизмъ—проповѣдь наслажденія п счастія.

—

26

—

щемъ іюнѣ, какъ и тёггерь. Черезъ мѣсяцъ появятся пуриуровня звѣздочки ломоносовъ, и годъ за годомъ зеленая
ночь ихъ листьевъ будетъ свѣтиться своими пурпуровыми
звѣздами. Мы же никогда не можемъ вернуть свою юность.
Пульсъ радости, который бьется въ насъ въ двадцать лѣтъ,
ослабѣваетъ. Члены нашего тѣла теряютъ силу, чувства
притупляются. Мы вырождаемся въ отвратительныя маріо­
нетки, преслѣдуемыя воспоминаніями о тѣхъ страстяхъ, ко­
торыхъ мы слишкомъ боялись, и объ обольстительныхъ
искушеніяхъ, которымъ мы не посмѣли поддаться. Юность!
Юность! На свѣтѣ ничего, іфомѣ нея, не существуетъ!»
Доріанъ Грей, широко раскрывъ глаза, удивленно слу­
шалъ. Вѣтка сирени выпала у него изъ рукъ на песокъ.
Мохнатая пчела прилетѣла и съ минуту покружилась надъ
ней; потомъ принялась карабкаться по этому овалу изъ
крохотныхъ звѣздочекъ. Юноша слѣдилъ за нею съ тѣмъ
страннымъ вниманіемъ къ ничтожнымъ вещамъ, которое обык­
новенно мы стараемся вызвать въ себѣ, желая заглушить
волненіе или смутныя ощущенія, когда какая-нибудь страш­
ная для насъ мысль вдругъ осаждаетъ умъ и принуждаетъ
сдаться,
Вскорѣ пчела улетѣла. Онъ видѣлъ, какъ она вползла
въ неструю чашечку тирскаго вьюнка. Цвѣтокъ какъ будто
вздрогнулъ и плавно закачался изъ стороны въ сторону.
Вдругъ на порогѣ мастерской показался художникъ и на­
чалъ дѣлать имъ рѣзкіе знаки, приглашая войти. Они повер­
нулись другъ къ другу и улыбнулись.
— Я жду!'— крикнулъ Холлуордъ.— Идите же! Освѣщеніе
превосходное, а ваши стаканы можете взять съ собой.
Они встали и медленно пошли рядомъ по дорожкѣ. Мимо
нронеслись двѣ бѣло-зеленыя бабочки, а въ концѣ сада, на
грушевомъ деревѣ, запѣлъ дроздъ.
— Вѣдь вы рады, что встрѣтились со мной, мистеръ
Грей?— спросилъ лордъ Генри, взглянувъ на него.
— Да, теперь я радъ. Но не знаю, буду ли всегда радъ.
— Всегда! Это— ужасное слово. Я вздрагиваю, когда
слышу его. Женщины такъ любятъ его употреблять. Онѣ
портятъ всякій романъ, стараясь сдѣлать его вѣчнымъ.
Кромѣ того, это слово ничего не значитъ. Единственная
разница между капризомъ и страстью «на всю жизнь» та,
что капризъ длится немного долѣе.
Когда они входили въ мастерскую, Доріанъ Грей дотро­
нулся до руки лорда Генри.
— Въ такомъ -случаѣ, пусть наша дружба будетъ капрп-

—

27

—

•

9011%, — прошептавъ онъ, краснѣя отъ собственной смѣ­
лости.
Затѣмъ онъ взошелъ на подмостки и сталъ въ позу.
* Лордъ Генри бросился въ большое плетеное кресло и сталъ
наблюдать за нимъ.
Только удары кисти по полотну время отъ времени нару­
шали молчаніе, да иногда Холлу ордъ отступалъ на шагъ,
чтобы издали взглянуть на свою работу. Въ косыхъ лучахъ
солнца, струившихся въ открытыя двери, плясала золотистая
пыль. Тяжелый запахъ розъ, казалось, проникалъ всюду.
Четверть часа спустя Холлу ордъ прекратилъ работу, по­
смотрѣлъ долгимъ взглядомъ на Доріана Грея, затѣмъ на
свою картину, кусая конецъ одной изъ своихъ огромныхъ
кистей и хмурясь.
— Совсѣмъ готова!— воскликнулъ онъ наконецъ и, на­
гнувшись, тонкими краснш ш буквами подписалъ свое имя
въ лѣвомъ углу полотна.
Лордъ Генри подошелъ и принялся разсматривать кар­
тину. Везъ сомнѣнія, это было поразительное произведеніе
искусства; сходство также было поразительное.
— Ну, милый мой, поздравляю васъ отъ всей души!
Это лучшій современный портретъ. Мистеръ Грей, подой­
дите сюда и взгляните на себя самого.
Юноша вздрогнулъ, словно пробуждаясь отъ какого-то спа.
— Развѣ онъ уже въ самомъ дѣлѣ законченъ?— пробормо­
талъ онъ, сходя съ подмостковъ.
— Совершенно законченъ,— сказалъ художникъ.— И вы
сегодня прекрасно позировали. Я вамъ такъ благодаренъ.
— Это всецѣло благодаря мнѣ,— вмѣшался лордъ Генри.—
Не такъ ли, мистеръ Грей?
Доріанъ не отвѣтилъ, но беззаботно подошелъ въ своему
портрету и повернулся къ нему лицомъ. При взглядѣ на
свое изображеніе, онъ невольно отступилъ, и на щекахъ
его вспыхнулъ на мгновеніе румянецъ удовольствія. Ра­
дость блеснула въ его глазахъ, будто онъ въ первый разъ
увидѣлъ себя. Онъ стоялъ, пораженный, безъ движенья,
смутно сознавая, что Холлуордъ говоритъ ему что-то, но не
будучи въ силахъ понять значеніе его словъ. Сознаніе своей
собственной красоты явилось ему словно откровеніе. Раньше
онъ ея какъ-то не чувствовалъ, и комплименты Бэзиля Холлуорда казались ему преувеличенными изъявленіями дружбы.
Оиъ ихъ выслушивалъ, смѣялся и забывалъ. Впечатлѣнія
они на него не производили. Потомъ появился лордъ Генри
Уоттонъ со своимъ страннымъ панегирикомъ молодости,

—

28

—

со своимъ страшнымъ предостереженіемъ о ея кратковремен­
ности. Это еще тогда взволновало Доріана, и теперь, когда онъ
увидѣлъ отраженіе своей собственной красоты, ему сразу
сталъ ясенъ настоящій смыслъ словъ лорда Генри. Да, на­
ступитъ день, когда лицо его покроется морщинами и по­
блекнетъ, глаза потускнѣютъ и выцвѣтутъ, его стройная
фигура изуродуется и согнется. Алость исчезнетъ съ его
губъ, и золото потухнетъ въ волосахъ. Жизнь, которая
разовьетъ его душу, испортитъ его тѣло. Онъ станетъ
отвратительнымъ, некрасивымъ и неуклюжимъ.
При этой мысли острая боль, точно ножомъ, ударила его
и привела въ дрожь тончайшія фибры его существа. Глаза
потемнѣли, стали похожими на аметисты и заволоклись
туманомъ слезъ. Ему казалось, будто ледяная рука легла
на его сердце.
— Вамъ портретъ не нравится? — спросилъ наконецъ
Холлуордъ, немного обиженный непонятнымъ молчаніемъ
юноши.
«— Конечно, онъ ему нравится,— сказалъ лордъ Генри.—
Да и кому же онъ не понравился бы! Это одно изъ ве­
личайшихъ произведеній современнаго искусства. Я дамъ
вамъ за него все, что вы только ни спросите. Я долженъ
имѣть этотъ портретъ.
— Это не моя собственность, Гарри.
— Чья же это собственность?
— Конечно, Доріана, — отвѣтилъ художникъ.
— Какой онъ счастливецъ!
— Какъ это печально!— прошепталъ Доріанъ Грей, все
еще не отрывая глазъ отъ собственнаго портрета. — Какъ
это печально! Я еостарѣюсь, стану уродливымъ и отврати­
тельнымъ, а этотъ портретъ останется вѣчно юнымъ. Онъ
никогда не будетъ старше, чѣмъ въ этотъ іюньскій день.
О, если бы можно было сдѣлать иначе! Если бы я могъ
навсегда остаться юнымъ, а старился бы мой портретъ! За
это... за это... я отдалъ бы все! Да, за это я не пожалѣлъ бы
ничего на свѣтѣ. За это я далъ бы свою душу.
— Врядъ ли такая сдѣлка понравилась бы вамъ, Бэзпль, — смѣясь, замѣтилъ лордъ Генри.— Профессія ваша
была бы тогда не изъ легкихъ!
— ■ Я сильно протестовалъ бы, Гарри, — сказалъ Хол­
луордъ.
Доріанъ Грей оглянулся и посмотрѣлъ на него.
— Не сомнѣваюсь въ этомъ, Бэзиль. Вы любите свое
искусство больше, чѣмъ своихъ друзей. Я значу для васъ н е .

—

29

—

больше, чѣмъ какая-нибудь зеленая бронзовая фигурка. А
пожалуй, даже и меньше.
Художникъ взглянулъ на него въ удивленіи. Такія рѣчи
Доріану были несвойственны. Чтб такое случилось? Юноша
казался почти разсерженнымъ. Лицо его покраснѣло, щеки
пылали.
— Да, — продолжалъ онъ: — я для васъ значу меньше,
чѣмъ вашъ Гермесъ изъ слоновой кости или серебряный
фавнъ. Ихъ вы будете любить всегда. А долго ли вы бу­
дете любить меня? До моей первой морщинки, вѣроятно?
Я теперь знаю, что, какъ только человѣкъ теряетъ свою
привлекательную наружность, какова бы она ни была, онъ
теряетъ все. Ваша картина научила меня этому. Лордъ
Генри Уоттонъ совершенно нравъ: молодость— единствен­
ное, чтб отбитъ цѣнить. Какъ только замѣчу, что старѣю,
я убью себя!
ХоллуордЪ поблѣднѣлъ и схатилъ его за руки,
- — Доріанъ! Доріанъ! Не говорите такъ! У меня ни­
когда не было такого друга, какъ вы, и никогда не будетъ
такого. Неужели вы завидуете неодушевленнымъ вещамъ,
вы, который прекраснѣе всѣхъ вещей?
— Я завидую всему, чья красота не умираетъ. Я зави­
дую этому портрету, который вы написали съ меня. За­
чѣмъ онъ навсегда сохранитъ то, чтб я долженъ потерять?
Каждая проходящая минута обкрадываетъ меня и даетъ
нѣчто ему. О, если бы только могло быть обратное! Если
бы картина могла мѣняться, а я оставался бы такимъ же,
какъ сейчасъ. Зачѣмъ вы написали ее? Опа когда-нибудь
будетъ издѣваться надо мной,— жестоко издѣваться.
Горячія слезы залили его глаза; онъ вырвалъ руку и,
бросившись на диванъ, спряталъ лицо въ подушкахъ, какъ
бы погруженный въ молитву.
— Это вы надѣлали, Гарри, — съ горечью сказалъ
Холлуордъ.
Лордъ Генри пожалъ плечами.
— Это настоящій Доріанъ Грей, вотъ іі все, — отвѣ­
тилъ онъ.
— Нѣтъ.
— А если нѣтъ, такъ при чемъ тутъ я?
— Вы должны были уйти, когда я просилъ объ этомъ,—■
пробормоталъ онъ.
— Я остался по вашей просьбѣ.
•— Гарри, я не могу ссориться одновременно съ двумя
своими лучшими друзьями; но вы оба заставили меня возненэ

—

30

—

видѣть лучшее мое произведеніе, и я уничтожу его. Чтб жъ*
вѣдь это только полотно и краски! Я не хочу, чтобы оно ста­
новилось между намй тройми и портило наши отношенія.
Доріанъ Грей поднялъ съ подушки свою золотистую
голову и. блѣдный, съ заплаканными глазами слѣдилъ за
Холлуордомъ, пока тотъ подходилъ къ столику съ ри­
совальными принадлежностями, стоявшему около высо­
каго, задернутаго занавѣсью окна. Чтб онъ тамъ дѣ­
лаетъ? Его пальцы бродили среди множества тоненькихъ
трубочекъ и сухихъ кистей, какъ бы ища чего-то. Да, онъ
искалъ длинный шпатель съ тонкимъ, гибкимъ стальнымъ
лезвеемъ. Онъ нашелъ его наконецъ. Онъ собирается раз­
рѣзать полотно.
Заглушая рыданія, Доріанъ вскочилъ съ дивана, подбѣ­
жалъ къ Холлуорду, вырвалъ ножъ у него изъ рукъ и
отбросилъ его въ дальній уголъ мастерской.
— Не дѣлайте этого, Бэзиль, не дѣлайте! — закричалъ
онъ.— Это было бы убійствомъ!
— Я радъ, что вы наконецъ оцѣнили мою работу, До­
ріанъ,— холодно проговорилъ художникъ, оправившись отъ
удивленія: — я думалъ, что вы ея никогда не оцѣните.
— Оцѣнить ее? Да вѣдь я влюбленъ въ нее, Бэзиль,
Это— часть меня самого. Я это чувствую.
— Прекрасно. Какъ только вы высохнете, вы будете
покрыты лакомъ, вставлены въ раму и отправлены домой.
И тогда вы можете дѣлать съ собою все, чтб вамъ будетъ
угодно.
И, пройдя черезъ комнату, Бэзиль позвонилъ, чтобы по­
дали чай.
— Вы, конечно, выпьете чаю, Доріанъ? И вы также,
Гарри? Или вы не любите такія незатѣйливыя удовольствія?
—• Я обожаю незатѣйливыя удовольствія,— сказалъ лордъ
Генри.— Это— послѣднее прибѣжище для сложныхъ натуръ.
Но я не люблю сценъ, кромѣ сценъ на подмосткахъ. Чтб
за нелѣпые люди вы оба! Кто это опредѣлилъ человѣка,
какъ разумное животное? По-моему, ѳто было самое прежде­
временное изъ всѣхъ когда-либо высказанныхъ опредѣле­
ній. Человѣкъ все, чтб хотите, только не разуменъ. Впро­
чемъ, я радъ этому; только я хотѣлъ бы, друзья мои, чтобы
вы не ссорились изъ-за этой картины. Самое лучшее Тіыло
бы отдать ее мнѣ, Бэзиль. Этотъ глупый мальчикъ вовсе не
хочетъ ея имѣть, а я ее страстно желаю.
— Если вы отдадите ее кому-нибудь другому, Бэзиль* я
этого вамъ никогда не прощу! — воскликнулъ Доріанъ

—

31

—

Грей. — И я никому не позволю называть меня глупымъ
мальчикомъ!
— Вы же знаете, что картина принадлежитъ вамъ, До­
ріанъ. Я подарилъ ее вамъ еще раньше, чѣмъ она суще­
ствовала.
■
— И вы также знаете, что вы были чуть-чуть глупень­
кимъ, мистеръ Грей, и что вы, въ сущности, ничего не
имѣете противъ того, чтобы вамъ напоминали о вашей
крайней молодости.
— Еще сегодня утромъ я бы очень много имѣлъ про­
тивъ этого, лордъ Генри.
— Ахъ! Сегодня утромъ. Но съ тѣхъ поръ вы уже про­
жили нѣкоторое время!
Раздался стукъ въ дверь, и въ комнату вошелъ лакей съ чан­
нымъ подносомъ, который онъ поставилъ на японскій ма­
ленькій столикъ. Послышалось звяканье чашекъ и пыхтѣнье
самовара. Мальчикъ внесъ два шарообразныхъ фарфоро­
выхъ блюда, Доріанъ Грей подошелъ къ стопу и разлилъ
чай. Остальные двое медленно приблизились и, поднявъ
крышки, посмотрѣли, что находилось подъ ними.
— Пойдемте сегодня въ театръ, — предложилъ лордъ
Генри.— Навѣрное, что-нибудь и гдѣ-нибудь идетъ интересное.
Я обѣщалъ обѣдать въ Уайтъ-клубѣ, но съ однимъ только
старымъ пріятелемъ, такъ что я могу телеграфировать ему,
чтя|я боленъ, или что я не могу прійти, вслѣдствіе болѣе
поздняго приглашенія. Мнѣ кажется, что это будетъ до­
вольно милая отговорка; она удивитъ его своимъ просто­
душіемъ.
— Ахъ, такъ скучно одѣваться во фракъ, — пробормо­
талъ Холлуордъ: — и когда его надѣнешь, то чувствуешь
ссбя такъ отвратительно.
— Да, — задумчиво отвѣтилъ лордъ Генри: — костюмъ
X IX вѣка отвратителенъ. Онъ такой мрачный и скучный.
Единственный красочный элементъ, сохранившійся въ со­
временной жизни, это— порокъ.
— Право, вы не должны говорить такихъ вещей при
Доріанѣ, Гарри!
— При какомъ Доріанѣ? При томъ, который разливаетъ
памъ чай, или который на картинѣ?
— Передъ обоими.
— Мнѣ бы хотѣлось пойти вмѣстѣ съ вами въ театръ,
лордъ Генри, — замѣтилъ юноша.
■
— Въ такомъ случаѣ вы . и пойдете, и вы также, Бэ­
зилъ, не правда ли?

—

32

—

— Я, право, не могу. Я бы пѳ хотѣлъ. У меня маеба
дѣла.
— Ну, танъ мы пойдетъ одни— вы и я, мистеръ Грей.
— Я буду страшно радъ.
Бэзиль Холлуордъ закусилъ губу и, съ чашкой чая въ
рукѣ, подошелъ къ картинѣ.
— Я останусь съ настоящимъ Доріаномъ,— грустно про­
говорилъ опъ.
— Развѣ это — настоящій Доріанъ? — воскликнулъ ори гиналъ портрета, подходя къ нему. — Я таковъ на самомъ
дѣлѣ?
— Да, вы именно таковьт.
— Какъ это чудесно, Бэзиль!
— По крайней мѣрѣ, вы такимъ кажетесь. Изображеніе
ваше никогда не измѣнится, ■— вздохнулъ Холлуордъ. — А
это что-нибудь да значитъ.
— Какъ люди возятся съ постоянствомъ! — проронилъ
лордъ Генри,—- Вѣдь даже въ любви это— просто вопросъ
физіологіи. Вѣрность не имѣетъ ничего общаго съ нашей
волей. Молодые люди хотять быть вѣрными— и не бываютъ;
старики хотятъ быть невѣрными— и не могутъ; вотъ и все,
. — Не ходите сегодня въ театръ, Доріанъ, — сказалъ
Холлуордъ:— останьтесь и пообѣдайте со мной.
— Не могу, право, Бэзиль.
— Почему?
— Потому что я обѣщалъ лорду Генри пойти вмѣстѣ
съ нимъ.
— То, что вы сдержите свое обѣщаніе, пе прибавитъ
вамъ цѣны въ его глазахъ. Онъ всегда нарушаетъ свои
собственныя обѣщанія. Я прошу васъ: не ходите съ нимъ.
Доріанъ Грей засмѣялся и покачалъ головой.
— Я умоляю васъ, zn
Юноша поколебался; онъ кинулъ взглядъ на ' лорда
Генри, который, съ чашкою въ рукѣ, наблюдалъ за ними,
весело улыбаясь.
— Я долженъ нтти, Бэзиль,— отвѣтилъ онъ.
— Прекрасно,— сказалъ Холлуордъ и, подойдя къ столу,
поставилъ свою чашку на подносъ.— Уже довольно поздно;
а такъ какъ вамъ надо еще одѣться, то не слѣдуетъ те­
рять время. Прощайте, Гарри; прощайте, Доріанъ. Зай­
дите ко мнѣ на-дняхъ... Приходите завтра!
— Непремѣнно.
— Вы не забудете?
— Нѣтъ, конечно, пѣтъ!— воскликнулъ Доріанъ.

—

33

—

— И вы... Гарри!
— Хорошо, Бэзиль.
— Вспомните, о чемъ я просилъ васъ въ саду сегодня
утромъ.
— Я позабылъ объ этомъ.
■— Я довѣряю >вамъ.
— Я хотѣлъ бы довѣрять самому себѣ,— сказалъ лордъ
Генри, смѣясь. — Идемте, мистеръ Грей! Мой экипажъ у
подъѣзда, и я могу подвезти васъ домой. Прощайте, Б э­
зиль! Сегодня выдался интересный денекъ.
* Когда дверь за ними закрылась, Холлуордъ бросился на
диванъ, и на лицѣ у него появилось выраженіе боли.
III.

На слѣдующій день около половины перваго лордъ
Генри Уоттонъ медленно шелъ съ Кбрзонъ-стрита по на­
правленію къ Альбани, намѣреваясь навѣстить своего
дядю, лорда Фермора, стараго холостяка, очень неглупаго,
хотя и нѣсколько грубоватаго. Посторонніе люди считали
его эгоистомъ, не получая отъ него особенной выгоды; въ
высшемъ же свѣтѣ онъ слылъ за человѣка радушнаго, такъ
какъ прикармливалъ людей, казавшихся ему забавными.
Отецъ лорда Фермора, въ дни юности Изабеллы, еще до
появленія на сценѣ Прима, былъ англійскимъ посланни­
комъ въ Мадридѣ, но, въ минуту каприза, бросилъ дипло­
матическую карьеру, обидѣвшись на то, что его не назна­
чили посломъ въ Парижъ— постъ, на который онъ считалъ
себя вполнѣ призваннымъ по своему рожденію, сибаритству,
изысканному англійскому стилю своихъ дипломатическихъ
нотъ и по своей необычайной страсти къ наслажденіямъ.
Сынъ, бывшій секретаремъ при отцѣ, вышелъ въ отставку
вмѣстѣ со своимъ принципаломъ — нѣсколько опрометчиво,
какъ тогда думали, — и нѣсколько мѣсяцевъ спустя, уна­
слѣдовавъ титулъ, принялся серьезно изучать великое ари­
стократическое искусство ничегонедѣланья.
У него было два большихъ городскихъ дома, но онъ
предпочиталъ жить въ меблированныхъ комнатахъ, находя
это менѣе хлопотливымъ, и большею частью обѣдалъ и
завтракалъ въ клубѣ. Онъ удѣлялъ нѣкоторую долю вни­
манія своимъ угольнымъ копямъ въ среднихъ графствахъ;
эту слабость къ промышленности онъ оправдывалъ тѣмъ,
что существенное преимущество углевладѣнія для джентль­
мена заключается въ возможности жечь у себя въ каминѣ
дрова. Въ политикѣ онъ былъ консерваторомъ, за исклюСочиненія Оскара Уайльда. T. II.

3

—

34

— .

чешемъ тѣхъ періодовъ, когда консерваторы брали верхъ:
тогда онъ откровенно бранилъ ихъ шайкой радикаловъ.
Онъ былъ героемъ для своего лакея, державшаго его въ
подчиненіи, и грозой для большинства своихъ родственни­
ковъ, которыми онъ, въ свою очередь, распоряжался. Только
Англія могла родить его. и онъ всегда говорилъ, что эта
страна достанется на съѣденіе собакамъ. Его принципы
были слегка старомодны, но многое можно было сказать въ
пользу его предразсудковъ.
Лордъ Генри, войдя въ комнату, засталъ своего дядю
въ грубой охотничьей курткѣ; онъ курилъ манильскую си­
гару и брюзжалъ надъ «Т ітев’омъ» *).
■— Ну, Гарри,— встрѣтилъ его старый джентльменъ:— чтй
васъ привело въ такой ранній часъ? Я думалъ, что вы,
дэнди, не встаете раньше двухъ и не выходите раньше пяти.
— Меня привело чисто-родственное чувство, увѣряю
васъ, дядя Джорджъ: мнѣ отъ васъ кое-что нужно.
— Денегъ, навѣрное? — сказалъ лордъ Ферморъ, дълая
кислую мину.— Ну, садитесь и разскажите мнѣ, въ чемъ
дѣло. Молодые люди теперь воображаютъ, что деньги— все.
•— Да, — Отвѣтилъ лордъ Генри, оправляя свою бу­
тоньерку:— они воображаютъ, а когда они становятся старше,
они убѣждаются въ этомъ. Но мнѣ не надобно денегъ. Деньги
нужны лишь тому, кто платитъ по своимъ счетамъ, дядя
Джорджъ, а я по своимъ никогда не плачу. Кредитъ— вотъ
капиталъ младшихъ сыновей рода, и на этотъ капиталъ
ложно прекрасно жить. Кромѣ того, я всегда имѣю дѣло съ
поставщиками Дартмура, а потому опи никогда мнѣ не надо­
ѣдаютъ. Мнѣ нужно получить отъ васъ только спрадшу:
конечно, не полезную— безполезную справку.
-—.✓ Прекрасно; я могу сказать вамъ все, чтб только
имѣется въ любой Синей книгѣ **) Англіи, Гарри, хотя эти
теперешніе молодцы и пишутъ тамъ массу глупостей. Когда
я былъ дипломатомъ, все шло гораздо лучше. Но я слышу,
теперь дипломаты допускаются по экзамену.'Чего же тутъ
можно ждать? Экзамены, сударь мой, это чистѣйшій вздоръ,
отъ начала до конца. Если человѣкъ— джентльменъ, то онъ
знаетъ какъ ра8ъ столько, сколько ему нужно: а если не
джентльменъ, то сколько бы онъ пи зналъ, все будетъ ему
не въ прокъ.
*) «Таймсъ» —старинная англійская газета, органъ крупныхъ промы­
шленниковъ и землевладѣльцевъ.
**) «Синими книгами» въ Англіи называюгся отчеты различныхъ госу­
дарственныхъ, промышленныхъ и нроч. учрежденій.

—

35

—

— Но, дядюшка Джорджъ, мистеръ Доріанъ Грей не
занесенъ ни въ какія Синія книги,— медленно произнесъ
лордъ Генри.
— Мистеръ Доріанъ Грей? Кто онъ такой? — спросилъ
лордъ Ферморъ, хмуря свои густыя бѣлыя брови.
— Затѣмъ-то я и пришелъ, чтобы узнать, дядя Джорджъ.
Или, вѣрнѣе, я знаю, кто онъ такой. Онъ внукъ послѣд­
няго лорда Кельсо, мать его была одна изъ Деверб, лэди
Маргарита Деверб. Я хочу, чтобы вы разсказали мнѣ объ
его матери. Какова она была? За кого вышла замужъ? Въ
свое время вы знали почти всѣхъ, такъ что могли знать
и ее. Я сильно интересуюсь мистеромъ Греемъ въ на­
стоящее время. Я только-что съ нимъ познакомился.
— Внукъ Кельсо!— какъ эхо, отозвался старый джентль­
менъ.— Внукъ Кельсо!.. Конечно... Я близко зналъ его
мать. Кажется, я даже былъ на ея крестинахъ. Она была
поразительна красива, эта Маргарита Деверё, и привела
въ бѣшенство всѣхъ молодыхъ людей, когда сбѣжала съ
господиномъ, не имѣвшимъ за душой ни копейки, съ пол­
нѣйшимъ ничтожествомъ, сударь мой,— какой-то субалтернъ
пѣхотнаго полка или что-то въ этомъ родѣ. Конечно, я
помню все, какъ будто это было вчера. Бѣдняга былъ
убитъ на дуэли въ Спа, нѣсколько мѣсяцевъ спустя
послѣ свадьбы. Это была ужасная исторія. Говорили, что
Кельсо раздобылъ какого-то низкаго авантюриста, ка­
кого-то бельгійца-подлеца, чтобы тотъ оскорбилъ его зятя
публично; подкупилъ его, сударь мой, подкупилъ, и тотъ
пронзилъ молодца, какъ какого-нибудь голубка. Дѣло было
замято, но, ей-Богу, нѣкоторое время послѣ того Кельсо
въ одиночествѣ съѣдалъ въ клубѣ свой обѣдъ. Онъ при­
везъ съ собою дочь обратно, какъ я слышалъ, но она ни­
когда больше не удостоила его ни единымъ словомъ. О, да,
это было скверное дѣло. Она тоже умерла черезъ годъ.
Такъ она оставила сына? Объ этомъ я позабылъ. Чтб же
это за юноша? Если онъ похожъ на свою мать, онъ дол­
женъ быть очень красивъ.
— Онъ очень красивъ,— подтвердилъ лордъ Генри.
— Надѣюсь, что онъ попадетъ въ хорошія руки,— про­
должалъ старикъ.— Ему достанется порядочный кушъ, если
только Кельсо правильно распорядился своимъ состояніемъ.
У матери его также были деньги. Все Сельби цѣликомъ пе­
решло ей отъ дѣда. Е я дѣдъ ненавидѣлъ Кельсо, считалъ
его низкой скотиной. Да онъ таковъ и былъ. Однажды онъ
пріѣхалъ въ Мадридъ, во время моего тамъ пребыванія.
3*

—

36

—

Ей-Богу, ынѣ было стыдно за него. Королева нѣсколько разъ
спрашивала меня о дородному англичанинѣ, который всегда
торговался и ссорился съ извозчиками. Они изъ этого сдѣ­
лали прямо-таки исторію. Я цѣлый мѣсяцъ не смѣлъ глаза
показать при дворѣ. Надѣюсь, что онъ со внукомъ обра­
щался лучше, чѣмъ съ извозчиками.
— Не знаю, — отвѣтилъ лордъ Генри. — Я думаю, что
юноша будетъ довольно состоятельнымъ. Онъ еще несо­
вершеннолѣтній. Сельби принадлежитъ ему, это я знаю.
Онъ мнѣ это говорилъ. А... его мать была очень кра­
сива?
— Маргарита Деверб была одно изъ красивѣйшихъ со­
зданій, какихъ мнѣ когда-либо приходилось видѣть, Гарри.
Что заставило ее поступить, какъ она поступила, я ни­
когда не могъ понять. Она могла выйти замужъ- за кого
бы только пожелала. Кардингтонъ сходилъ по ней съ ума.
Правда, она была романтична, какъ и всѣ женщипы этой
семьи. Мужчины тамъ не многаго стоили, но женщины были,
ей-Богу, поразительны. Кардингтонъ па колѣняхъ стоялъ
передъ ней. Самъ говорилъ мнѣ это. Она же смѣялась
надъ нимъ, тогда какъ въ цѣломъ Лондонѣ въ то время
не нашлось бы другой дѣвицы, которая бы передъ нимъ
устояла. А кстати, Гарри, разъ ужъ мы заговорили о глу­
пыхъ бракахъ, чтб за ерунду разсказывалъ мнѣ вашъ отецъ,
будто Дартмуръ хочетъ жениться на американкѣ? Развѣ
англичанки недостаточно хороши для него?
— Теперь вѣдь въ модѣ женитьба на американкахъ,
дядя Джорджъ.
— Я держу за англичанокъ противъ цѣлаго свѣта,
Гарри, — заявилъ лордъ Ферморъ, ударяя кулакомъ по
столу.
— Вся игра на американкахъ.
— Онѣ не слишкомъ выносливы.
— Длинные заѣзды ихъ утомляютъ, но онѣ безподобны
въ скачкахъ съ препятствіями. Онѣ берутъ ихъ на лету.
Я не думаю, чтобы у Дартмура было много шансовъ.
— Кто ея родные?— проворчалъ старый джентльменъ.—
Есть они у нея?
Лордъ Генри покачалъ головой.
— Американки такъ же ловко умѣютъ скрывать своихъ
родственниковъ, какъ англичанки свое прошлое,— сказалъ
онъ, вставая.
— Вѣроятно, они владѣльцы свиной бойни?
— Надѣюсь, что такъ, дядя Джорджъ, въ интересахъ

—

37

—

Дартмура. Я слы ш а», 4Îo свиной промыселъ въ Америкѣ
наивыгоднѣйшая профессія послѣ политики.
— Она красива?
— Она держитъ себя, какъ красавица. Большинство
американокъ такъ себя держатъ. Въ этомъ секретъ ихъ
обаянія.
— Но почему эти американки не сидятъ у себя въ
Америкѣ? Вѣдь онѣ всегда увѣряютъ, что тамъ для жен­
щинъ рай.
— Такъ оно и есть. Погому-то онѣ, подобно Евѣ, и
стремятся его покинуть,— сказалъ лордъ Г енри.— Про­
щайте, дядя Джорджъ. Я опоздаю къ завтраку, если оста­
нусь дольше. Благодарю васъ за свѣдѣнія, они мнѣ были
очень нужны. Я всегда люблю все знать о моихъ новыхъ
друзьяхъ и ничего о старыхъ.
— Гдѣ же вы завтракаете, Гарри?
— У тети Агаты. Я самъ напросился къ ней съ мисте­
ромъ Греемъ. Онъ ея послѣдній protégé.
— Гм! Скажите вашей тетѣ Агатѣ, Гарри, чтобы она.
больше не надоѣдала мнѣ своими благотворительными воз­
званіями. Мнѣ они до тошноты надоѣли. И съ чего эта
милая женщина взяла, что у меня нѣтъ другого дѣла, какъ
только писать чеки для ея глупыхъ фантазій?
— Хорошо, дядя Джорджъ, я ей это скажу; только это
будетъ безполезно. Филантропы вѣдь теряютъ всякое чув­
ство любви къ человѣку. Это ихъ характерная черта.
Старый джентльменъ одобрительно промычалъ и позво­
нилъ своему слугѣ. Лордъ Генри пассажемъ вышелъ на
Берлингтонъ-стритъ и направилъ свои шаги въ сторону
Бэркли-сквера.
Такъ вотъ исторія семьи Доріана ГреяІ Хотя она и была раз­
сказана лорду Генри въ грубыхъ чертахъ, въ ней было что-то
трогательное, похожее на необычный, почти современный
романъ. Прелестная женщина, ставящая все на карту ради
безумной страсти... Нѣсколько недѣль"головокружительнаго
счастья, пресѣченныхъ отвратительнымъ, вѣроломнымъ пре­
ступленіемъ. Мѣсяцы безмолвной агоніи и послѣ— муки ро­
довъ. Мать, унесенная смертью, мальчикъ, предоставленный
одиночеству и тираніи стараго, бездушнаго человѣка. Да,
это былъ интересный фонъ. Онъ оттѣнялъ юношу, дѣлая
его какъ бы еще совершеннѣе. За всѣмъ прекраснымъ, чтбкогда-либо существовало, всегда было нѣчто трагическое.
Для расцвѣта даже самыхъ заурядныхъ цвѣтовъ нужны
муки цѣлыхъ міровъ... И какъ обворожителенъ былъ До­

—

38

—

ріанъ наканунѣ, когда онъ сидѣлъ за обѣдомъ въ клубѣ
противъ лорда Генри, съ такимъ удивленнымъ взоромъ и
съ выраженіемъ смущеннаго удовольствія на полураскры­
тыхъ губахъ, а красные абажуры на свѣчахъ своимъ
розовымъ отблескомъ оттѣняли расцвѣтавшую красоту его
лица. Говорить съ нимъ было почти то же, что играть
на рѣдкостной скрипкѣ. Онъ былъ отзывчивъ къ легчай­
шимъ прикосновеніямъ и вибраціямъ смычка... Было что-то
страшно - увлекательное въ этой возможности проявлять
свое вліяніе. Никакое другое занятіе не могло срав­
ниться съ этимъ. Переливать свою душу въ какое-нибудь
изящное существо, на нѣкоторое время дать ей помедлить
тамъ, слышать эхо своихъ собственныхъ идей, усиленное
музыкой страсти и юности; какъ какую-нибудь нѣжную
жидкость или необыкновенный ароматъ, передавать другому
свой собственный темпераментъ: въ этомъ было истинное
наслажденіе, быТь-можетъ, самое полное изо всѣхъ насла­
жденій, доставшихся въ удѣлъ нашему ограниченному,
вульгарному вѣку съ его пошлыми стремленіями и грубочувственными удовольствіями...
Этотъ юноша, по волѣ такого страннаго случая встрѣ­
тившійся лорду Генри въ мастерской Бэзидя, кромѣ того
представлялъ восхитительный типъ, или, во всякомъ слу­
чаѣ, этотъ типъ изъ него можно было создать. Онъ обла­
далъ изяществомъ, бѣлоснѣжной чистотой отрочества и
красотой, той красотой, которую сохранили намъ только
древнія греческія изваянія. Изъ него можно было сдѣлать
титана или игрушку. Какъ жаль, что такой красотѣ су­
ждено было увянуть!.. А Бэзилъ? Какъ онъ сталъ интере­
сенъ съ психологической точки зрѣнія! Новая манера въ
искусствѣ, новое ощущеніе жизни, такъ странно пробу­
жденныя однимъ лишь .видимымъ присутствіемъ человѣка,
ничего объ этомъ не подозрѣвавшаго. Безмолвная фея, оби­
тавшая въ дремучемъ лѣсу и незримо бродившая въ от­
крытыхъ поляхъ, вдругъ безъ страха явила себя, подобно
дріадѣ, потому что въ душѣ художника, искавшей ее, уже
проснулось предчувствіе, которому одному раскрываются
дивныя тайны; простыя формы и образы вещей, такъ ска­
зать, становились совершеннѣе и пріобрѣтали нѣкую симво­
лическую, цѣнность, словно они сами являлись тѣнью,
отраженіемъ какихъ-то иныхъ, еще болѣе совершенныхъ
формъ. Какъ все это было странно! Нѣчто подобное лордъ
Генри припоминалъ въ исторіи. Не Платонъ ли, этотъ
художникъ идей, впѳрвые анализировалъ такія отношенія?

—

39

—

Не Вуонаротти ли выраэйлъ ихъ въ цвѣтномъ мраморѣ,
словно въ рядѣ сонетовъ? Но въ нашъ вѣкъ это было такъ
необычайно.
Да, онъ попробуетъ стать для Доріана Грея тѣмъ, чѣмъ
юноша, самъ того не подозрѣвая, былъ для художника,
создавшаго дивный портретъ. Онъ постарается властвовать
надъ нимъ,— да ужъ наполовину и властвуетъ. Онъ сдѣлаетъ
своимъ достояніемъ этоть необыкновенный духъ. Въ этомъ
сынѣ любви и смерти таилось какое-то странное обаяніе.
Вдругъ лордъ Генри остановился и поглядѣлъ на дома.
Онъ замѣтилъ, что миновалъ домъ своей тетки, и, улыбну­
вшись, повернулъ обратно. Когда онъ вошелъ въ темно­
ватый вестибюль, дворецкій сказалъ ему, что всѣ ужо
сѣли завтракать. Отдавъ свою палку и шляпу одному изъ
лакеевъ, лордъ Генри вошелъ въ столовую.
«— Какъ всегда, съ опозданіемъ, Гарри!— встрѣтила его
тетка, качая головой.
Онъ придумалъ какое-то извиненіе и, сѣвъ на пустоо
мѣсто около нея, обвелъ взглядомъ сидѣвшихъ за сто­
ломъ. Доріанъ, покраснѣвъ отъ удовольствія, застѣнчиво
кивнулъ ему съ противоположнаго конца. Противъ лорда
Генри сидѣла герцогиня Гаряей, дама необыкновенно при­
вѣтливая и живая, очень любимая всѣми, кто ее зналъ, и
обладавшая въ своемъ сложеніи тЬми щедрыми архитек­
турными пропорціями, которыя въ женщинахъ, не удостоен­
ныхъ титула герцогини, именуются у современныхъ исто­
риковъ тучностью. Около нея справа сидѣлъ сэръ Томасъ
Ббрдонъ, членъ радикальной партіи парламента; въ обще­
ственной жизни онъ раздѣлялъ взгляды своего лидера,
а въ частной— слѣдовалъ лучшимъ поварамъ, согласно
мудрому и хорошо извѣстному закону: обѣдай заодно съ
консерваторами и думай заодно съ либералами. Слѣва отъ
герцогини занималъ мѣсто мистеръ Эрскинъ изъ Трэдли,
старый джентльменъ, весьма образованный и симпатичный,
в&авшій однакоже въ дурную привычку молчать, выска­
завъ, какъ онъ однажды объяснилъ лэди Агатѣ, все, что
имѣлъ сказать еще, до своего тридцатилѣтняго возраста.
Непосредственной же сосѣдкой лорда Генри была миссисъ
Ванделбръ, одна изъ самыхъ давнихъ пріятельницъ его
тетки, женщина поистинѣ святая, но такъ крикливо одѣ­
тая, что напоминала молитвенникъ въ очень плохомъ дерендетѣ. Къ счастью для лорда Генри, она имѣла своимъ
сосѣдомъ по другую сторону лорда Фауделя, умнѣйшую по­
средственность среднихъ лѣтъ, господина столь же лысаго

—

40

—

и безсодержательнаго, какъ докладъ министра въ палатѣ
общинъ; лэди Ванделёръ разговаривала съ нимъ съ той
напряженной серьезностью, которая, по замѣчанію лорда
Генри, составляетъ единственно непростительное заблужде­
ніе всѣхъ истинно-прекрасныхъ людей н отъ которой ни
одному изъ нихъ никогда не удавалось освободиться.
— Мы говоримъ о бѣдномъ Дартмурѣ, лордъ Генри!—
закричала герцогиня, привѣтливо кивая ему черезъ столъ.—
Какъ вы думаете, онъ дѣйствительно женится на этой об­
ворожительной дѣвицѣ?
— Мнѣ кажется, она рѣшила сдѣлать ему предложеніе,
герцогиня.
— Какъ это ужасно!— воскликнула лэди Агата.— Право
же, кто-нибудь долженъ бы помѣшать этому.
— Я слышатъ изъ достовѣрныхъ источниковъ, что е д
отецъ торгуетъ мануфактурными товарами въ Америкѣ,—
проговорилъ сэръ Томасъ Бёрдонъ съ надменнымъ видомъ.
— Мой дядя уже высказалъ предположеніе о свиной
бойнѣ, сэръ Томасъ.
— Мануфактурные товары! Что же это такое— амери­
канскіе мануфактурные товары?— спросила съ удареніемъ
герцогиня, въ удивленіи поднимая свои пухлыя руки.
— Американскіе романы,— отвѣтилъ лордъ Генри, клада
себѣ на тарелку перепелку.
Герцогиня была совсѣмъ озадачена.
— Не обращайте ,на него вниманія, дорогая моя,— шеп­
нула ей лэди Агата:— онъ самъ никогда не вѣрить тому,
чтб говоритъ.
— Когда Америка была открыта...— началъ радикалъ и
принялся за перечисленіе какихъ-то скучныхъ фактовъ. По­
добно всѣмъ людямъ, старающимся исчерпать сюжетъ, онъ
только исчерпывалъ вниманіе своихъ слушателей. Герцогиня
вздохнула и прибѣгла къ своей привилегіи прерывать го­
ворящихъ.
— Я бы отъ души хотѣла, чтобы Америка никогда не
была открыта! — воскликнула она. — Въ самомъ дѣлѣ,
теперь шансы нашихъ молодыхъ дѣвушекъ совсѣмъ упали.
Это несправедливо.
— Можетъ-быть, въ концѣ концовъ Америка совсѣмъ,
и нс открыта,— вставилъ мистеръ Эрскинъ.— Я бы скорѣе
сказалъ, что она еще только замѣчена.
— О! но я видѣла представительницъ ея населенія,—
томно отвѣтила герцогиня: — и я должна сознаться, что
болынинство^цзъ нихъ замѣчательно красивы. И къ тому.

—

41

—

же онѣ хорошо одѣваются. Онѣ всѣ свои туалеты выпи­
сываютъ изъ Парижа. Я бы сама хотѣла имѣть на это
средства.
— Говорятъ, что, когда добрые американцы умираютъ,
они отправляются въ Парижъ, — посмѣиваясь, проронилъ
сэръ Томасъ, у котораго былъ неистощимый запасъ поно­
шенныхъ остротъ.
— Въ самомъ дѣлѣ? А куда же послѣ смерти дѣваются
дурны е американцы?— освѣдомилась герцогиня.
— Они отправляются въ Америку, — отвѣтилъ лордъ
Генри.
Сэръ Томасъ нахмурился.
— Боюсь, что вашъ племянникъ предубѣжденъ противъ
этой великой страны,— сказалъ онъ лэди Агатѣ.— Я ее изъ­
ѣздилъ вдоль и поперекъ въ салонъ-вагонахъ желѣзнодо­
рожныхъ директоровъ,— директора въ этомъ отношеніи
чрезвычайно любезны. Увѣряю васъ, поѣздка по Америкѣ
имѣетъ большое образовательное значеніе.
— Но неужели мы непремѣнно должны увидѣть Чикаго,
чтобы стать образованными?— жалобно спросилъ мистеръ
Эрскинъ. — Мнѣ, право, совсѣмъ не по сидамъ такое пу­
тешествіе.
Сэръ Томасъ махнулъ рукой.
— Для мистера Эрскина изъ Трэдли весь міръ сосре­
доточенъ на его книжныхъ полкахъ. Мы же, люди жизни,
предпочитаемъ видѣть вещи воочію, а не читать о нихъ.
Американцы чрезвычайно интересный народъ. Они въ выс­
шей степени разумны. Мнѣ кажется, это ихъ отличитель­
ная черта. Да, мистеръ Эрскинъ, они абсолютно разум­
ный народъ. Увѣряю васъ, что американцы не знаютъ,
чтб такое нелѣпость.
— Какъ это ужасно!— вмѣшался лордъ Генри.— Я могу
вынести грубую силу, но грубый разумъ совершенно для
меня невыносимъ. Бъ пользованіи имъ есть что-то не­
честное. Онъ гораздо ниже интеллекта.
— Я васъ не понимаю, — проговорилъ сэръ Томасъ,'
краснѣя.
— А я понимаю лорда Генри,— улыбаясь, тихо сказалъ,
мистеръ Эрскинъ.
----- Парадоксы всѣ хороши въ своемъ родѣ! — отклик­
нулся баронетъ.
— Развѣ это былъ парадоксъ?— спросилъ мистеръ Эрс­
кинъ. — Я этого не думаю. Можетъ-быть, это и такъ.
Такъ вѣдь путь парадоксовъ— путь истины. Чтобъ йены-

—

42

—

тать дѣйствительность, ее надо видѣть на туго натянутому
канатѣ. Когда истины становятся акробатами, мы можемъ
судить о нихъ.
— Боже мой!— сказала лэди Агата.— Какъ вы, мужчины,
спорите. Я увѣрена, что никогда не пойму, о чемъ это вы
говорите. Ахъ, Гарри, я на васъ въ страшной обидѣ. За­
чѣмъ вы стараетесь убѣдить нашего милаго мистера Доріана
Грея бросить Истъ-Эндъ? Увѣряю васъ, онъ былъ бы для насъ
просто безцѣненъ. Его игра такъ понравилась бы всѣмъ!
— Я хочу, чтобы онъ игралъ для меня,— сказалъ, улы­
баясь, лордъ Генри, взглянувъ на другой конецъ стола и
получивъ отвѣтный радостный взглядъ.
— Но вѣдь они всѣ такъ несчастны въ Уайтчепелѣ,—•
продолжала лэди Агата.
— Я могу сочувствовать всему, только не горю люд­
скому!— сказалъ лордъ Генри, пожимая плечами.— Горю я
сочувствовать не въ силахъ. О н о . слишкомъ некрасиво,
слишкомъ ужасно, слишкомъ подавляюще. Въ томъ, какъ
въ наши дни люди сочувствуютъ горю, есть что-то ужасно
болѣзненное. Слѣдовало бы сочувствовать краскамъ, кра­
сотѣ, радостямъ жизни. Чѣмъ меньше сокрушеній о язвахъ
жизни, тѣмъ лучше.
— Однакоже Истъ-Эндъ— очень важная проблема,— за­
мѣтилъ сэръ Томасъ, внушительно покачивая головой.
— Совершенно вѣрно, — отвѣтилъ молодой лордъ.— Это
проблема рабства, а мы стараемся разрѣшить ее, забавляя
рабовъ.
Политикъ проницательно взглянулъ на него.
— Чтб же вы въ такомъ случаѣ предлагаете взамѣнъ?—
Спросилъ онъ.
Лордъ Генри разсмѣялся.
— Я ничего не хочу мѣнять въ Англіи, кромѣ погоды,—
отвѣтилъ онъ.— Я совершенно довольствуюсь философскимъ
созерцаніемъ. Но такъ какъ X IX вѣкъ обанкротился бла­
годаря перерасходу состраданія, то я бы предложилъ обра­
титься къ наукѣ, чтобы она насъ направила на вѣрный
путь. Преимущество чувствъ въ томъ, что они вводятъ насъ
въ заблужденіе; преимущество же науки въ томъ, что она
лишена чувствительности.
— Но вѣдь на насъ лежитъ такая серьезная отвѣтствен­
ность,— робко вставила миссисъ Ванделйръ.
—• Ужасно серьезная^— повторила, какъ, эхоу лэди Агата.
. Яордъ Генри взглянулъ черезъ столъ на мистера Эрс­
кина..

—

43

—

«— Человѣчество относится къ себѣ слишкомъ серьезно.
Это первородный грѣхъ міра. Если бы пещерные люди
умѣли смѣяться, вся исторія сложилась бы иначе.
— Вы: всегда говорите такія пріятныя вещи! — прогово­
рила герцогиня*— Я до сихъ поръ немного стыдилась предъ
вашей милой тетушкой за то, что мнѣ совсѣмъ не инте­
ресенъ Истъ-Эндъ. Теперь я буду въ состоянія смотрѣть
ей въ глаза, не краснѣя.
— Румянецъ всегда очень къ лицу, герцогиня,— замѣтилъ
лордъ Генри.
— Только въ молодости,— отвѣтила она.— Когда же крас­
нѣютъ старушки, въ родѣ меня, то это всегда очень дур­
ной признакъ. « Ахъ, лордъ Генри, хотѣла бы я, чтобы вы
научили меня, какъ снова сдѣлаться молодой!
Онъ съ минуту подумалъ.
— Можете вы припомнить какое-нибудь крупное прегрѣ­
шеніе, совершенное вами въ ранніе годы, герцогиня?— сгіроеилъ онъ, смотря на нее черезъ столъ.
-— Даже, боюсь, очень многія!— воскликнула она.
— Такъ совершите ихъ всѣ опять,— серьезно прогово­
рилъ онъ.— Чтобы вернуть свою юность, надо просто только
повторить свои безумства.
— Восхитительная теорія!— воскликнула герцогиня.— Я
пепремѣнно осуществлю ее на практикѣ!
— Опасная теорія! — сорвалось съ сжатыхъ губъ сэра
Томаса.
Лэди Агата покачала головой, но не могла воздержаться
отъ улыбки. Мистеръ Эрскинъ слушалъ.
— Да,— продолжалъ лордъ Генри.— Это одна изъ вели­
кихъ тайнъ жизни. Въ наши дни большинство людей уми­
раетъ отъ излишества здраваго смысла и открываетъ,
когда уже бываетъ слишкомъ поздно, что единственное, о
чемъ никогда не жалѣешь,— это наши заблужденія.
За столомъ всѣ засмѣялись.
Лордъ Генри сталъ своенравно играть этой мыслью,
жонглировать ею и трансформировать, то оставляя ее, то вновь
возвращаясь къ ней; онъ расцвѣчивалъ ее красками сіяю­
щей фантазіи и окрылялъ парадоксами. Хвала безумію, по
мѣрѣ того, какъ онъ развивалъ свою мысль, превратилась
въ философію, а сама философія помолодѣла и, подхвативъ
безумный мотивъ наслажденія, въ нарядѣ, залитомъ виномъ,
и въ плющевомъ вѣнкѣ, въ вакхическомъ танцѣ понеслась
но холмамъ жизни, издѣваясь надъ трезвостью медлитель­
наго Силеда. Факты разлотали9ь передъ ней, какъ испу-»

—

44

—

ганные духи лѣсные. Ея бѣлыя ноги попирали виноградъ
гигантской давильни, на которой возсѣдалъ мудрый Омаръ,
и виноградный сокъ кипящей волной пурпурныхъ пузырь­
ковъ омывалъ ихъ и красной пѣной выступалъ на черныхъ,
отлогихъ краяхъ чана. Это была необыкновенная импрови­
зація. Лордъ Генри чувствовалъ, что глаза Доріана Грея
устремлены на него, и сознаніе, что среди его слушателей
находится человѣкъ, инстинкты котораго онъ желалъ раз­
будить, какъ будто обостряло его умъ и обогащало красками
его воображеніе. Рѣчь его была блестяща, фантастична,
неудержима. Онъ совершенно загипнотизировалъ своихъ
слушателей, и они, смѣясь, послушно слѣдовали за его
свирѣлью. Доріанъ Грей ни на минуту не сводилъ съ него
глазъ; онъ сидѣлъ, какъ завороженный, на губахъ его
смѣнялись, словно гоняясь другъ за другомъ, улыбки, и
удивленіе застывало въ его темнѣющихъ глазахъ.
Наконецъ дѣйствительность въ современномъ костюмѣ
вошла въ комнату во образѣ лакея, доложившаго герцо­
гинѣ, что карета ждетъ ея внизу.
Герцогиня въ шутливомъ отчаяніи заломила руки.
— Какъ досадно!— воскликнула она.— Мнѣ надо уѣхать.
Я должна заѣхать за своимъ мужемъ въ клубъ, чтобы
отвезти его на какой-то глупый митингъ въ Виллисъ-Румсъ,
гдѣ онъ будетъ предсѣдательствовать. Если я опоздаю, онъ
навѣрное разсердится, а я не хочу сцены, когда на мнѣ эта
шляпка— она слишкомъ для этого хрупка. Одно грубое слово
ее разрушитъ. Нѣтъ, я должна ѣхать, дорогая Агата.
Прощайте, лордъ Генри; вы прямо прелесть и ужасно
развратительны. Я положительно не знаю, чтô сказать о
вашихъ взглядахъ. Вы должны какъ-нибудь прійти пообѣ­
дать съ нами. Во вторникъ. Вы свободны во вторникъ? '
— Для васъ я бы всѣхъ бросилъ, герцогиня,— прогово­
рилъ лордъ Генри съ поклономъ.
— А! это очень мило и очень дурно съ вашей стороны,—
сказала она.— Значитъ, вы придете?— И она выплыла изъ
комнаты въ сопровожденіи лэди Агаты и другихъ дамъ.
Когда лордъ Генри снова опустился на стулъ, мистеръ
Эрскинъ обошелъ вокругъ стола и, сѣвъ рядомъ, дотро­
нулся до его руки.
— Вы говорите лучше всякой книги,— сказалъ онъ:—
почему вы не напишете книги?
— Я слишкомъ люблю читать книги, чтобы имѣть же­
ланіе ихъ писать, мистеръ Эрскинъ. Я бы, конечно, хо­
тѣлъ написать романъ, который былъ бы такъ же очаро­

—

45

—

вателенъ, какъ персидскій коверъ, и такой же нереальный.
Но въ Англіи читатели есть только на газеты, учебники и
справочные словари. Изо всѣхъ народовъ міра англичане
одарены наименьшимъ пониманіемъ литературныхъ кра­
сотъ.
— Къ сожалѣнію, мнѣ кажется, вы правы,— отвѣтилъ
мистеръ Эрскинъ. — Я самъ когда-то имѣлъ литературныя
стремленія, но уже давно ихъ оставилъ. А теперь, мой до­
рогой, юный другъ, если позволите такъ васъ назвать,
могу я васъ спросить, дѣйствительно ли вы вѣрите во все
то, чтб вы говорили за завтракомъ?
— Я совсѣмъ забылъ, чтб я говорилъ,— улыбнулся лордъ
Генри.— Это было что-нибудь очень дурное?
— Очень дурное, дѣйствительно. Въ сущности, я считаю
васъ чрезвычайно опаснымъ, и, если съ нашей милой гер­
цогиней что-нибудь случится, мы всѣ сложимъ вину на
васъ. Но мнѣ хотѣлось бы договорить съ вами о жизни.
Мое поколѣніе было такое скучное. Какъ-нибудь, когда вы
устанете отъ Лондона, пріѣзжайте къ намъ въ Трэдли и
изложите мнѣ вашу философію наслажденія за стаканомъ
чудеснаго бургундскаго, которымъ я, но счастью, об­
ладаю.
— Мнѣ будетъ очень пріятно. Посѣщеніе Трэдли доста­
вило бы мнѣ рѣдкое удовольствіе: онъ имѣетъ прекраснаго
хозяина и прекрасную библіотеку.
— Вы ее пополните,— отвѣтилъ старый джентльменъ съ
любезнымъ поклономъ.— А теперь я долженъ проститься съ
вашей милой тетушкой. Мнѣ пора итти въ Атенеумъ-клубъ.
Это часъ, когда мы тамъ дремлемъ.
— Всѣ вы, мистеръ Эрскинъ?
— Сорокъ человѣкъ въ сорока креслахъ. Мы готовимся
въ англійскую литературную академію.
Лордъ Генри разсмѣялся и всталъ.
— А я поѣду въ паркъ!— воскликнулъ онъ.
Когда онъ выходилъ изъ комнаты, Доріанъ Грей тронулъ
его за руку.
— Позвольте мнѣ пойти съ вами,— прошепталъ онъ.
— Но вѣдь вы, кажется, обѣщали Бэзилго Холлуорду
зайти навѣстить его?— отвѣтилъ лордъ Генри.
— Я предпочелъ бы пойти съ вами. Да, я чувствую,
что я долженъ итти съ вами. Возьмите меня съ собою! И
обѣщайте все время со мною разговаривать! Никто такъ
не умѣетъ говорить, какъ вы.
— Ахъ! а сегодня ужъ довольно наговорился,— улыбаясь,

—

46

—

возразилъ лордъ Генри.— Все, чего мнѣ теперь хочется, это
посмотрѣть на жизнь. Вы можете пойти и смотрѣть на нее
вмѣстѣ со мною, если хотите.
IV .
Разъ какъ-то послѣ завтрака, мѣсяцъ спустя, Доріанъ
Грей отдыхалъ въ роскошномъ креслѣ маленькаго кабинета
у лорда Генри, въ домѣ на Мэйфэрѣ. Это была въ своемъ
родѣ очаровательная комната, съ высокими дубовыми пане­
лями оливковаго цвѣта, съ кремовыми фризами и съ рельеф­
ными украшеніями на потолкѣ. По затянутому кирпичнаго
цвѣта сукномъ полу были разбросаны персидскіе шелковые
коврики съ длинной бахромой. На маленькомъ полированномъ
столикѣ стояла статуэтка Клодіона, а рядомъ лежалъ томикъ
«Сто новеллъ» съ многочисленными золотыми маргаритками
на переплетѣ, исполненномъ Клови Эвомъ для Маргариты
Валуа, избравшей эти цвѣты своимъ девизомъ. Большія,
синія фарфоровыя вазы съ тюльпанами украшали полку
камина, а сквозь маленькія, оправленныя въ свинецъ,
стекла окна проникалъ абрикосовый свѣтъ лѣтняго лон­
донскаго дня.
Лордъ Генри еще не возвращался. Онъ всегда опаздывалъ
изъ принципа, основаннаго на томъ, что пунктуальность— *
похитительница времени. И поэтому юноша съ немного недо­
вольнымъ видомъ разсѣянными пальцами перелистывалъ^страницы роскошно иллюстрированнаго изданія «Манонъ Леско»,
которое онъ нашелъ въ одномъ изъ книжныхъ шкаповъ. Моно­
тонное тиканье часовъ Louis X IV раздражало его. У него
раза два даже являлось желаніе уйти.
Наконецъ послышались шаги въ сосѣдней комнатѣ, и
дверь отворилась.
— Какъ вы поздно, Гарри,— промолвилъ Доріанъ.
— Боюсь, что это не Гарри, мистеръ Грей,— проговорилъ
рѣзкій голосъ.
Онъ быстро обернулся и вскочилъ на ноги.
— Простите, пожалуйста, я думалъ...
— Бы думали, что это мой мужъ. А это только его
жена! Позвольте мнѣ самой вамъ представиться. Я васъ
отлично знаю по вашимъ фотографіямъ. Кажется, ихъ у
мужа семнадцать.
— Развѣ семнадцать, лэди Генри?
— Ну, такъ восемнадцать. И я видѣла васъ вмѣстѣ съ
нимъ недавно въ оперѣ.
Она нервно смѣялась при разговорѣ и смотрѣла на него

47

—

своими бѣгающими глазами цвѣта незабудки. Это была
странная женщина; платья ея всегда были какъ бы при?
думаны въ порывѣ безумія и надѣты какъ будто въ бурю. Она
всегда бывала въ кого-цибудь влюблена, а такъ какъ страсть
ѳя никогда не находила отклика, то она сохранила всѣ свои
иллюзіи. Она старалась быть живописной, а выглядѣла
только неряшливой. Звали ее Викторіей, и она буквально
была одержима маніей хожденія въ церковь.
— Зто было, кажется, на «Лоэнгринѣ», лэди Генри?
— Да, это было на чудесномъ «Лоэнгринѣ». Я вагне­
ровскую музыку предпочитаю всякой другой. Она такая
громкая, что можно говорить, и не слышно, чтб говорятъ
другіе. Это большое преимущество, не правда ли, мистеръ
Грей?
Тотъ же отрывистый нервный смѣхъ сорвался съ ея
тонкихъ губъ, и пальцы ея начали играть длиннымъ чере­
паховымъ разрѣзнымъ ножомъ.
Доріанъ улыбнулся и покачалъ головой.
— Къ сожалѣнію, но могу съ вами согласиться, лэди
Генри. Я никогда не разговариваю подъ музыку, по крайней
мѣрѣ, подъ хорошую музыку. Если же слушаешь дурную
музыку, то, конечно, это даже наша обязанность заглушать
ее разговорами.
— Ахъ, это одно изъ мнѣніи Гарри, не правда ли,
мистеръ Грей? Я всегда слышу мнѣнія Гарри отъ его
друзей. Только такимъ путемъ я ихъ узнаю. Но вы но
должны думать, что я не люблю хорошей музыки. Я ее
обожаю, но я боюсь ея. Она дѣлаетъ меня слишкомъ роман­
тичной. Піанистовъ я прямо-таки боготворю, иногда даже
двухъ сразу, какъ увѣряетъ меня Гарри. Не знаю, въ чемъ
тутъ секретъ. Можѳтъ-быть, въ томъ, что они большею
частью иностранцы? Вѣдь, кажется, они всѣ иностранцы?
Даже тѣ, что родились вь Англіи, становятся со време­
немъ иностранцами, не правда ли? Зто такъ умно съ ихъ
стороны и это такъ лестно для искусства. Это дѣлаетъ
искусство совершенно космополитичнымъ, не такъ ди? А вы
вѣдь никогда но были ни на одномъ моемъ вечерѣ, мистеръ
Грей? Вы непремѣнно должны какъ-нибудь прійти. Мнѣ,
конечно, не по средствамъ орхидеи, но я не жалѣю расхо­
довъ на иностранцевъ. Опи придаютъ комнатамъ такой
живописный видъ. Но вотъ и Гарри! Гарри, я искала васъ,
чтобы что-то спросить— не помню, о чемъ,—,а встрѣтила здѣсь
мистера Грея. Мы такъ пріятно поговорили о музыкѣ! Мы
совершенно сошлись во взглядахъ, — или нѣтъ, кажется,

—

48

—

совершенно разошлись. Но онъ былъ чрезвычайно милъ, и
я очень рада была его встрѣтить.
— Я также весьма радъ, моя дорогая, весьма радъ,—
сказалъ лордъ Генри, поднимая свои темныя, изогнутыя
брови и съ улыбкой поглядывая на обоихъ.— Очень жалѣю,
что я опоздалъ, Доріанъ. Мнѣ надо было посмотрѣть кусокъ
старой парчи въ Уардоръ-стритѣ, и я долженъ былъ нѣ­
сколько часовъ изъ-за него торговаться. Нынче люди знаютъ
цѣну всему, но не видятъ ни въ чемъ цѣнности.
— Мнѣ, пожалуй, придется васъ покинуть!— воскликнула
лэди Генри, прерывая неловкое молчаніе своимъ глупымъ,
неожиданнымъ смѣхомъ.— Я обѣщала герцогинѣ поѣхать съ
нею кататься. Прощайте, мистеръ Грей. Прощайте, Гарри.
Вы, должно-быть, обѣдаете не дома? И я также. Можетъбыть, я увижу васъ у лэди Торнбери?
— Вѣроятно, дорогая моя,— сказалъ лордъ Генри, запирая
за ней дверь, когда она, съ видомъ райской птицы, побы­
вшей всю ночь на дождѣ, выпорхнула изъ комнаты, оставивъ
послѣ себя легкій запахъ пачули. Затѣмъ онъ закурилъ
папиросу и бросился на диванъ.
— Никогда не женитесь на женщинѣ съ волосачи соло­
меннаго цвѣта, Доріанъ,— замѣтилъ онъ, сдѣлавъ нѣсколько
затяжекъ.
— Почему, Гарри?
— Потому что онѣ такъ сентиментальны.
— Но я люблю сентиментальныхъ людей.
— Не женитесь никогда вообще, Доріанъ. Мужчины
женятся отъ усталости, женщины выходятъ замужъ изъ
любопытства. И тѣ и другія разочаровываются.
— Но думаю, чтобы я когда-нибудь женился, Гарри.
Я слишкомъ влюбленъ. Это одинъ изъ вашихъ афоризмовъ.
Я примѣняю его на практикѣ, какъ, впрочемъ, и все, чтб
вы говорите.
— Въ кого же вы влюблены?— спросилъ лордъ Генри
послѣ паузы.
— Въ одну актрису,— краснѣя, отвѣтилъ Доріанъ.
Лордъ Генри пожалъ плечами.
— Это довольно банальный дебютъ.
— Вы бы этого не сказали, если бы увидѣли ее, Гарри!
— • Кто же она такая?
— Е е зовутъ Сибилла Вэнъ.
— Никогда не слыхалъ о ней.
— И никто не слыхалъ. Но когда-нибудь всѣ услышатъ.
Она положительно геній!

—

49

—

— Милый мой, женщины вообще никогда не бываютъ
геніями. Женщины—декоративный полъ. Имъ всегда нечего
сказать, но онѣ это говорятъ очаровательно. Онѣ олице­
творяютъ торжество матеріи надъ мыслью, точно такъ же,
какъ мужчины— торжество мысли надъ моралью.
— Гарри, какъ вы можете...
— Милый Доріанъ, это совершенная правда. Я сейчасъ
занимаюсь анализомъ женщинъ, и поэтому мнѣ лучше
знать. Вопросъ не такъ сложенъ, какъ я полагалъ. Я на­
хожу, что въ концѣ концовъ есть только двѣ категоріи
женщинъ: безцвѣтныя и накрашенныя. Первыя очень по­
лезны. Если хотите пріобрѣсти респектабельную репутацію,
отбитъ только посидѣть съ ними рядомъ за ужиномъ. Жен­
щины второй категоріи весьма обворожительны. Впрочемъ
онѣ совершаютъ одну ошибку: онѣ красятся, чтобы вы*
глядѣть моложе. Нащи бабушки красились, чтобы умѣть
блеснутъ разговоромъ. B ouge и esprit *) прежде бывали не­
разлучны. Теперь это все проиіло. Разъ только женщина
можетъ выглядѣть на десять лѣтъ моложе своей дочери,
она вполнѣ удовлетворена. Чтб же касается умѣнія говорить,
то во всемъ Лондонѣ едва наберется пять женщинъ, съ
которыми стбитъ поговорить; да и то двѣ изъ нихъ не могутъ
быть приняты въ приличномъ обществѣ. Ну, а все-таки
разскажите мнѣ про вашего генія. Давно вы съ ней по­
знакомились?
— Ахъ, Гарри, ваши слова пугаютъ меня.
— Не обращайте на нихъ вниманія. Давно вы съ нею
знакомы?
— Недѣли три.
— Гдѣ же вы съ нею встрѣтились?
— Я разскажу вамъ, Гарри, но вы не должны относиться
къ этому насмѣшливо. Въ концѣ концовъ этого бы никогда
не случилось, не встрѣться я съ вами. Вы преисполнили
меня дикой жаждой узнать жизнь. Въ слѣдующіе дни послѣ
нашей встрѣчи что-то клокотало въ моихъ жилахъ. Бродя
по парку, "йли по Пикадилли, я вглядывался въ каждаго
встрѣчнаго, съ безумнымъ любопытствомъ спрашивая себя,
какую жизнь онъ ведетъ. Нѣкоторые меня привлекали.
Другіе наполняли ужасомъ. Въ воздухѣ носился какой-то
сладостный ядъ. У меня появилась страстная жажда какихънибудь ощущеній... Однажды вечеромъ, часовъ въ, семь, я
рѣшилъ выйти на улицу въ поискахъ за какимъ-нибудь
, *) Румяна и остроуміе.
Сочиненія Оскара Уайльду Т. И.

—

50

—

приключеніемъ. Я чувствовалъ, что нашъ сѣрый, чудовищный
Лондонъ, съ его миріадами людей, съ его темными грѣш­
никами и блестящими грѣхами, по вашему выраженію, чтонибудь имѣлъ въ запасѣ и для меня. Я представилъ себѣ
тысячи разныхъ вещей. Самая опасность наполняла меня
чувствомъ наслажденія. Я вспомнилъ все, чтб вы говорили
мнѣ въ тотъ чудный вечеръ, когда мы въ первый разъ
обѣдали вмѣстѣ,— о томъ, что поиски красоты составляютъ
истинную тайну жизни. Не знаю, чего я, собственно, ожи­
далъ, но я вышелъ изъ дому, побрелъ къ восточной части
города и вскорѣ заблудился въ лабиринтѣ грязныхъ улицъ
и пыльныхъ скверовъ, безъ малѣйшаго признака травы.
Около половины девятаго я проходилъ мимо какого-то н е­
лѣпаго театрика, съ большими, яркими газовыми фонарями
и пестрыми афишами. Мерзостный какой-то еврей, въ самомъ
удивительномъ жилетѣ,—я въ жизни не видѣлъ такого!— стоялъ
у входа, куря какую-то гнусную сигару. У него были лосня­
щіеся пейсы, а на пластронѣ его грязной рубашки сіялъ
громадный брилліантъ.— «Не угодно ли будетъ ложу, ми­
лордъ?»— предложилъ онъ мнѣ, снимая шляпу съ видомъ
изысканной вѣжливости. Въ немъ было что-то такое, что
меня очень забавляло, Гарри: вто было совершенное чудище!
Я знаю, что вы будете надо мною смѣяться, но я дѣйстви­
тельно вошелъ и заплатилъ цѣлую гинею за литерную
ложу. И до нынѣшняго дня я еще не могу себѣ объяснить,
почему я это сдѣлалъ; а между тѣмъ, если бы я этого не
сдѣлалъ, я прозѣвалъ бы величайшее увлеченіе моей жизни.
Я вижу, вы смѣетесь. Это ужасно съ вашей стороны!
— Я не смѣюсь, Доріанъ; по крайней мѣрѣ не смѣюсь надъ
вами. Но вы не должны говорить: «величайшее увлеченіе
моей жизни». Скажите— «первое». Васъ всегда будутъ любить,
и вы всегда будете влюблены въ любовь. «Une grande
passion»— привилегія людей, которымъ нечего дѣлать. Это
единственное занятіе для нетрудящихся классовъ страны.
Н е бойтесь. Васъ ждутъ впереди восхитительныя вещи. Это
только начало.
— Неужели вы думаете, что у меня такая неглубокая
натура?— гнѣвно воскликнулъ Доріанъ Грей.
— Нѣтъ, я именно думаю, что она у васъ глубокая.
— Чтб вы хотите сказать?
—• Милый мальчикъ, люди, которые любятъ лить одинъ
разъ въ жизни,— именно неглубокіе люди. То, чтб они назы­
ваютъ вѣрностью и честностью, по-моему— только летаргія
привычки или недостатокъ воображенія. Вѣрность въ чув-

—

51

—

ствѣ— то же самое, что постоянство въ мысли,— просто при­
знаніе своего безоилія. Вѣрность! Я долженъ когда-нибудь
вт» ней разобраться. Въ ней страсть къ собственности.
Есть много вещей, которыя мы выкинули бы, какъ не­
нужныя, если бъ не боялись, что кто-нибудь другой ихъ
подберетъ. Но я не хочу прерывать васъ. Продолжайте
вашъ разсказъ.
— Хорошо; такъ я очутился въ скверной, маленькой
ложѣ, на самой сценѣ, съ гадкимъ занавѣсомъ передъ гла­
зами. Я заглянулъ за занавѣсъ и оглядѣлъ театръ. Это
было мишурное сооруженіе, все въ купидонахъ съ рогами
изобилія, точно свадебный торгъ третьяго разряда. Галлерея
и амфитеатръ были почти полны, но оба ряда обтрепан­
ныхъ креселъ партера были пусты, а въ томъ, чтб они
называли балкономъ, не было почти ни души, Какія-то
женщины разносили апельсины и имбирное пиво, а вся
публика усердно уничтожала орѣхи.
—-; Это, должно-быть, совершенно напоминало славные
дни британской драмы?
— Можеть-быть, но тѣмъ не менѣе это производило
удручающее впечатлѣніе. Я начиналъ уже задумываться,
чтб мнѣ предпринять, какъ вдругъ обратилъ вниманіе на
афишу. И какъ бы вы думали, Гарри, чтб они играли?
— Ну, что-нибудь въ родѣ «Мальчикъ-идіотъ, или
Нѣмъ, но невиненъ». Кажется, отцамъ нашимъ нравились
такія пьесы. Чѣмъ больше я живу, Доріанъ, тѣмъ все больше
убѣждаюсь, что то, чтб годилось для нашихъ отцовъ, никуда
не годится для насъ. Въ искусствѣ, какъ и въ политикѣ,
les grand-pères ont toujours tort *).
— Пьеса была достаточна хороша и для насъ, Гарри.
Это была «Ромео и Джульетта». Долженъ сознаться, что
сначала зінѣ стало обидно за Шекспира, исполняемаго въ
такой скверной дырѣ. И все же я былъ нѣсколько заинте­
ресованъ. Во всякомъ случаѣ, я рѣшилъ дождаться перваго
дѣйствія. Оркестръ былъ ужасный, управлялъ имъ молодой
еврей, сидѣвшій за разстроеннымъ піанино, которое чуть
меня не выгнало; но наконецъ поднялся занавѣсъ, и
представленіе началось. Ромео изображалъ плотный толстый
человѣкъ, съ наведенными жженой пробкой бровями, съ
хриплымъ, трагическимъ голосомъ; фигура была у него, точно
нивной боченокъ. Меркуціо былъ такъ же плохъ. Его игралъ
какой-то комедіантъ, который вводилъ отсебятину и, ка­

*) Дѣды пвдогда пе бываютъ правы.

4*

—

52

—

залось, былъ въ весьма фамильярныхъ отношеніяхъ съ
амфитеатромъ. Оба они были такъ же нелѣпы, какъ и
декораціи, которыя какъ будто попали туда изъ деревенскаго
балагана. Но Джульетта! Гарри, вообразите себѣ дѣвушку
едва семнадцати лѣтъ, съ нѣжнымъ, точно цвѣтокъ, ма­
ленькимъ личикомъ, съ маленькой греческой головкой, съ
пышными косами темно-каштановыхъ волосъ; у нея глаза—
точно фіалковые колодцы страсти, у нея уста, какъ л е­
пестки розы. Она была самымъ дивнымъ созданіемъ, ка­
кое мнѣ пришлось встрѣтить въ жизни. Вы говорили мнѣ
однажды, что паѳосъ на васъ не дѣйствуетъ, но что кра­
сота, одна красота могла бы вызвать на глаза ваши слезы.
Гарри, говорю вамъ, я едва могъ видѣть эту дѣвушку отъ
слезъ, затуманившихъ мнѣ глаза. А ея голосъ,— я никогда
не слыхалъ подобнаго! Сначала онъ былъ очень тихій, съ
глубокими, ласкающими нотами, которыя какъ будто сами
входятъ въ ухо слушателя. Потомъ онъ сталъ громче
и зазвучалъ, словно флейта или отдаленный гобой. А
когда дошло до сцены въ саду, въ этомъ голосѣ звучала
вся нѣга и дрожь экстаза, которую слышишь передъ за ­
рей, когда поютъ соловьи. А потомъ были моменты, когда
въ немъ отдавалась дикая страсть скрипокъ. Вы знаете,
какъ можетъ волновать голосъ,— вашъ голосъ и голосъ Си­
биллы Вэнъ, вотъ чего я никогда не забуду. Когда я за­
крываю глаза, я слышу эти голоса, и каждый изъ нихъ
говоритъ мнѣ разное. Я не знаю, котораго слушаться. По­
чему мнѣ не любить ее? Гарри, я люблю ее! Она для меня
все въ жизни! Каждый вечеръ я хожу туда и смотрю,
какъ она играетъ. Одинъ вечеръ она— Розалинда, другой—
Имогена. Я видѣлъ ее умиравшей во мракѣ итальянскаго
склепа, пившей ядъ съ губъ своего возлюбленнаго. Я слѣ­
дилъ за ея странствованіями въ лѣсахъ Ардена, въ ко­
стюмѣ хорошенькаго мальчика, въ курточкѣ, трико и изящ­
ной шапочкѣ. Безумной она являлась передъ преступнымъ
королемъ, подавая ему руту и горькія травы. Она была
невинна, и черныя руки ревности терзали ея тонкую, какъ
тростникъ, шею. Я видѣлъ ее во всѣ времена, во всѣхъ
костюмахъ. Обыкновенныя женщины никогда не говорятъ
столько воображенію:— онѣ ограничены своимъ вѣкомъ. Н и­
какое волшебство ихъ не преображаетъ. И ихъ мысли
вскорѣ узнаёшь такъ же хорошо, какъ и ихъ шляпки. Ихъ
всегда можно разгадать. Ни въ одной изъ нихъ нѣтъ тайны.
Утромъ онѣ катаются въ паркѣ, а днемъ болтаютъ за чаемъ,
съ вѣчной стереотипной улыбкой по модному образцу. Онѣ,

—

53

—

положительно, всѣ какъ на ладони. Но актриса! Какъ не­
похожа на нихъ актриса! Гарри, почему вы никогда не
говорили мнѣ, что единсувенно кого стбитъ любить, это—
актрису!
— Потому что я любилъ ихъ слишкомъ много, Доріанъ.
— О, да, отвратительныя созданія, съ крашеными воло­
сами и размалеванными лидами?
— Ну, не браните крашеные волосы и размалеванныя
лица. Въ нихъ иногда есть странная прелесть, — сказалъ
лордъ Генри.
— Я- жалѣю, что разсказалъ вамъ о Сибиллѣ Вэнъ!
— Вы не могли не разсказать мнѣ о ней, Доріанъ. Всю
свою жизнь вы будете мнѣ разсказывать все, что бы вы
ни дѣлали.
— Да, Гарри, кажется, что это такъ. Я не могу не раз­
сказывать вамъ всего, чтб со мной случается. Вы имѣете
на меня странное вліяніе. Если бы я когда-нибудь соверпшлъ преступленіе, то я бы пришелъ повѣдать его вамъ.
Вы бы поняли меня.
— Такіе люди, какъ вы,— игривые лучи жизни,— не со­
вершаютъ преступленій, Доріанъ. Но все-таки благодарю
за комплиментъ. Ну, а теперь скажите мнѣ — передайте
мнѣ спички, пожалуйста, — благодарю! — скажите мнѣ, ка­
ковы же ваши отношенія съ Сибиллой Вэнъ?
Доріанъ Грей вскочилъ съ зардѣвшимися щеками и го­
рящими глазами.
— Гарри! Сибилла Вэнъ— священна!
— Только къ священнымъ предметамъ и стбитъ прика­
саться, Доріанъ, — произнесъ лордъ Генри съ страннымъ
волненіемъ въ голосѣ. — Но чего же вы сердитесь? Я по­
лагаю, что когда-нибудь она будетъ вамъ принадлежать.
Когда человѣкъ влюбленъ, онъ всегда начинаетъ съ того,
.что обманываетъ себя, и кончаетъ тѣмъ, что обманываетъ
другихъ. «Это то, чтб міръ называетъ романомъ. Полагаю,
что вы съ ней, по крайней мѣрѣ, познакомились?
— Конечно, познакомился. Въ первый же вечеръ, когда
я былъ въ театрѣ, противный старый еврей пришелъ въ
ложу послѣ представленія и предложилъ проводить меня за
кулисы и познакомить съ нею. Я разозлился на него и
сказалъ, что Джульетта умерла уже нѣсколько сотъ дѣтъ
тому назадъ, и останки ея покоятся въ мраморномъ склепѣ
вт. Веронѣ. Судя по его удивленному взгляду, онъ, вѣ­
роятно, подумалъ, что я въ тотъ вечеръ выпилъ слишкомъ
.много шампанскаго, или что-нибудь въ этомъ родѣ.

—

54

—

■
— Н е удивляюсь!
—* Потомъ онъ спросилъ, не пишу ли я въ газетахъ. Я
отвѣтилъ, что даже ихъ не читаю. Онъ, казалось, былъ
очень этимъ разочарованъ и повѣдалъ мнѣ, что всѣ дра­
матическіе критики въ заговорѣ противъ него, и что всѣ
они продажны.
— Въ этомъ онъ не ошибался, пожалуй. Но, съ другой
стороны, судя по ихъ внѣшности, большинство изъ нихъ
совсѣмъ не дорого стбитъ.
— Да, но, какъ видно, онъ думалъ, что и они ему не
но карману,— засмѣялся Доріанъ.— Потомъ огни въ театрѣ
потушили, и я долженъ былъ уйти. Онъ настаивалъ, чтобы
я попробовалъ какія-то сигары, которыя онъ особенно ре­
комендовалъ, но я отказался и отъ этого. Н аслѣдую щ ій
вечеръ- я, конечно, снова пришелъ въ театръ. Увидѣвъ
меня, еврей низко поклонился и сталъ увѣрять, что я—*
щедрый покровитель искусства. Онъ ужасно грубое живот­
ное, хоть и питаетъ странную страсть къ Шекспиру. Разъ
онъ сказалъ мнѣ съ горделивымъ видомъ, что пятью своими
банкротствами онъ обязанъ исключительно «Барду», какъ
онъ упорно величалъ его. Онъ думалъ, вѣроятно, что это
заслуга.
— Конечно, это заслуга, дорогой мой Доріанъ, очевь
большая заслуга. Большинство людей банкротится, вкла­
дывая слишкомъ много въ прозу жизни. Обанкротиться на
поэзіи— это большая честь. Но когда же вы впервые заго­
ворили съ миссъ Сибиллой Вэнъ?
— На третій вечеръ. Она играла Розалинду. Я не могъ
удержаться, чтобы не пойти за кулисы. Я бросилъ ей цвѣта,
и она посмотрѣла на меня; по крайней мѣрѣ, мнѣ такъ
показалось. Старый еврей настаивалъ. Онъ, казалось, рѣ­
шилъ во что бы то ни стало заставить меня пройти за ку­
лисы, и я согласился. Мое нежеланіе съ ней познакомиться
было очень странно, не правда ли?
— Нѣтъ, не думаю.
— Дорогой Гарри, но почему?
— Я скажу вамъ это какъ-нибудь въ другой ранъ. Те­
перь я хочу знать все про эту дѣвушку.
— Про Сибиллу? О, она была такъ застѣнчива и мила*
Въ ней еще много дѣтскаго. Она съ такимъ прелестнымъ
изумленіемъ открыла глаза, когда я высказалъ ей свое мнѣ-*
иіе объ ея игрѣ; она какъ будто совсѣмъ не сознавала своей
ч силы. Должно-быть, мы оба были немного взволнованы. Старый
еврей стоялъ, улыбаясь широкой улыбкой, въ дверяхъ пыль*

—

55

—

ной уборной, разглагольствуя .что-то про насъ обоихъ, а мы,
какъ дѣти, стояли и смотрѣли другъ на друга. Онъ уиорно
называлъ меня «милордомъ», и я долженъ былъ увѣрять
Сибиллу, что я совсѣмъ не лордъ. Она совершенно просто
сказала мнѣ:
— Вы больше похожи на принца! Я буду звать васъ
Прекрасный Принцъ.
— Клянусь честью, Доріанъ, миссъ Сибилла умѣетъ го­
ворить комплименты!
— Вы не понимаете ея, Гарри. Она просто относилась
ко мнѣ, какъ къ дѣйствующему лицу какой-либо пьесы.
Она ничего не знаетъ о жизни. Она живетъ съ матерью,
усталой, поблекшей женщиной, которая играла лэди Капулетъ въ какомъ-то поношенномъ капотѣ и которая, судя но
виду, видала лучшіе дни.
— Я знаю этотъ видъ. Онъ всегда меня угнетаетъ,—
промолвилъ ло^дъ Генри, разсматривая свои кольца.
—- Еврей собирался разсказать мнѣ ея біографію, но я
сказалъ, что мнѣ неинтересно.
— Вы были правы. Въ трагедіяхъ другихъ людей всегда
есть что-то безконечно жалкое.
— Сибилла— единственное, чтб меня занимаетъ. Чтб мнѣ
до того, каково ея происхожденіе? Съ головки до кончика
маленькихъ ножекъ она очаровательна, совершенна, боже­
ственна. Я хожу смотрѣть ея игру каждый вечеръ, и съ
каждымъ вечеромъ она становится чудеснѣе.
— Такъ вотъ отчего вы теперь никогда не хотите обѣ­
дать со мной. Я такъ и думалъ, что у васъ завелся какойнибудь удивительный романъ. Такъ оно и есть, но это не
совсѣмъ то, чтб я ожидалъ.
— Дорогой мой Гарри, вѣдь мы же ежедневно иди
завтракаемъ, или ужинаемъ вмѣстѣ; и, кромѣ того, я былъ
съ вами нѣсколько разъ въ оперѣ,— сказалъ Доріанъ, рас­
крывая въ удивленіи свои голубые глаза.
— Вы всегда приходите страшно поздно.
— Но я не могу удержаться, чтобы не ходить смотрѣть
игру Сибиллы, хотя бы на одинъ актъ!— воскликнулъ онъ.—
Я положительно жажду ея присутствія; и когда я думаю,
какая чудная душа скрыта въ этомъ крошечномъ тѣлѣ,
словно выточенномъ изъ слоновой кости, я просто преиспол­
няюсь благоговѣнія.
— Но сегодня вы можете пообѣдать со мною, Доріанъ,
не правда ли?
Юноша покачалъ головой.

—

56

—

— Сегодня она— Имогена, — отвѣтилъ онъ: — а завтра
она будетъ Джульеттой.
— Когда же она бываетъ Сибиллой Вэнъ?
— Никогда.
— Поздравляю васъ!
—■ Какой вы несносный! Въ ней одной — всѣ величай­
шія героини всего міра. Она— болѣе, чѣмъ одно лицо. Вы
смѣетесь, но я говорю вамъ, что она геніальна. Я люблю
ее и долженъ заставить ее полюбить меня. Вы, знающій
всѣ тайны жизни, научите меня, какъ мнѣ приворожить къ
",ебѣ Сибиллу Вэнъ? Я хочу пробудить ревность Ромео. Я
хочу, чтобы всѣ, какіе были въ мірѣ, умершіе возлюблен­
ные, услыхавъ нашъ смѣхъ, опечалились; чтобы дыханіе
нашей страсти вызвало къ жизни ихъ останки и отозва­
лось мукой въ ихъ прахѣ. Боже мой, Гарри, какъ я ее обожаю!
Говоря это, онъ шагалъ взадъ и впередъ по комнатѣ.
Щеки его горѣли лихорадочнымъ румянцемъ; онъ былъ
страшно возбужденъ.
Лордъ Генри слѣдилъ за нимъ съ тонкимъ чувствомъ
удовольствія. Какъ онъ теперь былъ непохожъ на того за­
стѣнчиваго, робкаго мальчика, котораго онъ встрѣтилъ въ
мастерской Бэзиля Холлуорда! Онъ, подобно цвѣтку, раз­
вернулся и расцвѣлъ лецѳстками алаго пламени. Душа его
освободилась изъ заточенія, и желаніе встрѣтилось на
ея пути.
— Чтб же вы намѣрены дѣлать? — спросилъ наконецъ
лордъ Генри.
— Я хочу, чтобы вы и Бэзиль пошли со мной смотрѣть,
какъ она играетъ. Я нисколько не боюсь за результаты.
Вы будете не въ силахъ отрицать ея талантъ. Затѣмъ мы
должны вырвать ее изъ рукъ этого еврея. Она связана съ
нимъ контрактомъ на три года, но крайней мѣрѣ—на два
года и восемь мѣсяцевъ, считая съ этого времени. Я, ко­
нечно, долженъ буду заплатить ему неустойку. Когда все
это уладится, я сниму какой-нибудь театръ въ Вестъ-Эндѣ *)
и покажу ее въ полномъ блескѣ. Она сведетъ съ ума весь
свѣтъ, какъ свела уже меня.
— Это немыслимо, мой милый!
— Нѣтъ, такъ и будетъ. Она обладаетъ не только тех­
никой игры, высшимъ артистическимъ чутьемъ, но также
и индивидуальностью; а вы часто говорили мнѣ, что міромъ
двигаютъ не принципы, а индивидуальности.
*) Въ лучшихъ кварталахъ Лондона.

—

57

—

• — Ну, хорошо, когда же мы пойдемъ?
— Погодите. Сегодня вторникъ. Ну, скажемъ, завтра.
Завтра она играетъ Джульетту.
— Прекрасно. Такъ въ Бристолѣ, въ восемь часовъ?..
Я позову и Бэзиля.
— Нѣтъ, Гарри, пожалуйста, не въ восемь. Въ половинѣ
седьмого. Мы должны быть тамъ до поднятія занавѣса. Вы
должны увидѣть ее въ первой сценѣ, гдѣ она встрѣчается
съ Ромео.
— Половина седьмого! Ну, и часъ же! Это все равно,
что пить чай за ужиномъ, или читать англійскій романъ.
Нѣтъ, въ семь. Ни одинъ джентльменъ не обѣдаетъ раньше
семи. Вы увидите Бэзиля? Или, можетъ-быть, лучше мнѣ
ему написать?
,
— Милый Бэзилѣ Я не видѣлъ его уже цѣлую недѣлю.
Это съ моей стороны довольно нехорошо; вѣдь онъ мнѣ
прислалъ портретъ въ чудеснѣйшей рамѣ, сдѣланной по его
.собственному рисунку, и хоть я и завидую немного своему
портрету за то, что онъ на цѣлый мѣсяцъ моложе меня, но
я долженъ сознаться, что я отъ него въ восторгѣ. Пожа­
луй, лучше будетъ, если вы напишете Бэзилю. Я не хо­
тѣлъ бы видѣть его съ глазу на глазъ. Онъ всегда гово­
ритъ мнѣ непріятныя вещи. Онъ всегда даетъ мнѣ добрые
совѣты.
Лордъ Гйнри улыбнулся:
— Люди всегда удивительно любятъ отдавать то, чтб
имъ нужнѣе всего самимъ! Это я называю верхомъ щедрости.
— О, Бэзиль — милѣйшій изъ людей, но, мнѣ кажется,
онъ немного филистеръ. Я открылъ это послѣ того, какъ
познакомился съ вами, Гарри.
— Милый мой, все, чтб въ Бэзилѣ есть очарователь­
наго, онъ вкладываетъ въ свои произведенія. Слѣдствіемъ
этого оказывается, что у него для жизни не остается
ничего, кромѣ предразсудковъ, принциповъ и здраваго смысла.
Изъ всѣхъ художниковъ, которыхъ я зналъ въ жизни, инте­
ресными были только тѣ, которые, какъ художники, никуда
,яе годились. Хорошіе художники все отдаютъ искуству и
потому сами по себѣ совсѣмъ не интересны. Великій поэтъ,
истинно-великій поэтъ, оказывается самымъ непоэтичнымъ
изъ всѣхъ созданій; второстепенные же поэты бываютъ
просто обворожительны. И чѣмъ слабѣе ихъ риѳмы, тѣмъ
внѣшность ихъ поэтичнѣе. Ужъ одинъ фактъ выпуска въ
свѣтъ томика второразрядныхъ сонетовъ дѣлаетъ человѣка
неотразимымъ. Онъ переживаетъ въ себѣ ту поэзію, кото­

—

58

—

рую онъ не въ силахъ выразить на бумагѣ. Другіе же въ
стихи вкладываютъ то, чего никогда не въ состояніи осу­
ществить въ жизни.
— Не знаю, такъ ли.это, Гарри,— сказалъ Доріанъ Грей,
выливая на свой носовой платокъ духи изъ стоявшаго на
столѣ большого флакона съ золотой пробкой. — Вѣроятно,
такъ, разъ вы это говорите. Ну, а теперь— мнѣ пора итти.
Имогена ждетъ меня. Н е забудьте про завтра!.. Прощайте!
Когда онъ вышелъ, вѣки лорда Генри, опушенныя длин­
ными рѣсницами, закрылись, и онъ задумался. Безъ сомнѣ­
нія, немногіе люди заинтересовали его въ такой степени,
какъ Доріанъ Грей; и гішъ не менѣе то, что юноша обо­
жалъ кого-то другого, кромѣ него, не причиняло ему ни
малѣйшаго укола досады иди ревности. Онъ былъ даже
радъ этому; это дѣлало его болѣе интереснымъ для на­
блюденія.
Лордъ Генри всегда чувствовалъ влеченіе къ научнымъ
методамъ; однако предметы, обычно подвергавшіеся изуче­
нію науки, казались ему ничтожными и незначительными.
Такимъ образомъ онъ мало-но-малу сталъ производить ви­
висекцію сначала надъ самимъ собой, а потомъ и надъ
другими. Человѣчеокая жизнь— вотъ единственное, чтб ка­
залось ему достойнымъ изслѣдованія. Все другое теряло но
сравненію съ ней всякую цѣнность. Правда, человѣку, ваг
блюдающему жизнь въ самомъ горнилѣ радостей и горе­
стей, трудно носить на своемъ лицѣ стеклянную маску н
устоять противъ дурмана удушливыхъ пароль, заволаки­
вающихъ воображеніе чудовищными ббразами и безобраз­
ными кошмарами. Въ этой изысканной забавѣ таились яды
столь тонкіе, что, изучая ихъ свойства, трудно было не
заболѣть самому, и гнѣздились болѣзни, столь странныя,
что всякій, стремившійся понять ихъ природу, вынужденъ
былъ самъ пройти черезъ нихъ. Но все-таки какая огром­
ная награда ждетъ человѣка! Какъ прекрасенъ казался
потомъ міръ! Подмѣчать странную, безнощадиую логику
страсти и чувственную красочную жизнь интеллекта, на­
блюдать, гдѣ онѣ сходятся и гдѣ расходятся, въ какомъ
пунктѣ сливаются воедино и гдѣ между ними наступаетъ
противорѣчіе, — развѣ въ этомъ нѣтъ наслажденія? Ратаѣ
важно, какой цѣной это покупалось? Для ощущенія нѣть
слишкомъ высокой цѣны.
Лордъ Генри сознавалъ,— и мысль эта зажигала радостью
его каріе агатовые глаза,— что музыка нѣсколькихъ слова,
произнесенныхъ его пѣвучимъ голосомъ, обратила душу

—

59

—

Доріана Грея къ этой бѣлоснѣжной дѣвушкѣ и склонила
душу его къ преклоненію передъ нею. Юноша въ значи­
тельной мѣрѣ былъ его созданіемъ. Онъ ускорилъ его раз­
витіе. Это уже что-нибудь да значило. Обыкновенные люди
ждутъ, чтобы жизнь сама раскрыла имъ свои тайны, но
для немногихъ, для избранныхъ, тайны жизни раскры­
ваются прежде, чѣмъ покрывало сдергивается съ нея.
Иногда* это достигается при помощи искусства, чаще всего
съ помощью литературы, которая имѣетъ дѣло непосред­
ственно со страстями и съ разумомъ. Но иногда ту же car
мую роль выполняетъ сложная индивидуальность и создаетъ
н істоящее произведеніе искусства, ибо жизнь имѣетъ такіе
ж і шедевры, какіе имѣютъ поэзія, скульптура и живопись.
Да, юноша рано созрѣлъ. Онъ собиралъ жатву еще вес­
ною. Пульсъ и страсть юности били въ немъ, но онъ уже
начиналъ сознавать самого себя. Наблюдать за нимъ было
наслажденіемъ. Оь такимъ дивнымъ лидомъ и такою див­
ной душой онъ весь былъ какимъ-то чудомъ. Что за дѣло, къ
чему это все приведетъ! Онъ походилъ на одного изъ тѣхъ
прекрасныхъ героевъ пьесы или мистеріи, чьи радости ка­
жутся намъ чуждыми, но чьи страданія будятъ въ насъ
чувство красоты, и чьи раны, какъ алыя розы.
Душа и тѣло, тѣло и душа— какъ они таинственны! Въ
душѣ таятся животные инстинкты, а въ тѣлѣ минутами
проявляется одухотворенность. Чувства могутъ очищать, а
умъ— загрязнять. Кто можетъ указать, гдѣ кончается плотѵ
скій импульсъ и начинается психическій? До чего близо­
руки обычныя догматическія формулы психологовъ! И тѣмъ
не менѣе, какъ трудно остановиться на взглядахъ той или
другой школы! Есть ли душа лишь тѣнь, заключенная въ
грѣховную оболочку? Или тѣло дѣйствительно скрыто въ
душѣ, какъ думалъ Джордано Бруно? Разграниченіе духа
и матеріи— тайна, и ихъ сліяніе — такая же тайна.
Лордъ Генри задумался надъ тѣмъ, сумѣемъ ли мы когданибудь возвести психологію на степень столь абсолютно
точной науки, что передъ ней раскроется каждая сокро­
венная пружина жизни? До сихъ поръ мы обыкновенно не
понимали самихъ себя и очень рѣдко понимали другихъ.
У опыта не было никакой этической цѣнности: это было
лишь названіе, которое люди дали своимъ ошибкамъ. Въ
большинствѣ случаевъ моралисты смотрѣли на опытъ, какъ
на средство предупрежденія, признавали за нимъ извѣстное
нравственное значеніе въ образованіи характера, превозно­
сили его, какъ наставника, учившаго, чему слѣдовать и чего

—

60

—

избѣгать. Но въ опытѣ не было двигательной силы. Онъ
такъ же мало могъ служить стимуломъ къ дѣйствію, какъ
и совѣсть. Онъ свидѣтельствовалъ лишь объ одномъ: что
наше будущее будетъ тожественно съ нашим ь прошедшимъ;
что грѣхи, совершенные нами однажды съ отвращеніемъ,
мы будемъ повторять много разъ, но уже съ радостью.
Лорду Генри было ясно, что только при помощи экспе­
риментальнаго метода можно было прійти къ какому-нибудь
научному анализу страстей. И Доріанъ Грей былъ, несо­
мнѣнно, подходящимъ для этого объектомъ, обѣщавшимъ,
казалось, богатые и плодотворные результаты. Его внезап­
ная, безумная любовь къ Сибиллѣ Вэнъ была психологи­
ческимъ явленіемъ, представлявшимъ немало интереса.
Конечно, большую роль въ этомъ увлеченіи играло любо­
пытство; любопытство и жажда новыхъ ощущеній; тѣмъ не
менѣе, э го была не простая, а довольно сложная страсть. То, чтб
въ ней было слѣдствіемъ чисто - чувственнаго инстинкта
юности, въ представленіи самого юноши превращалось во
что-то идеальное и но этой самой причинѣ становилось
весьма опаснымъ. Это была одна изъ тѣхъ страстей, про­
исхожденіе которыхъ мы представляемъ себѣ ложно и ко­
торыя тѣмъ сильнѣе овладѣваютъ нами. Наиболѣе слабыми
импульсами для насъ оказываются тѣ, къ которымъ мы
можемъ отнестись сознательно. И нерѣдко бываетъ, что,
думая произвести опытъ надъ кѣмъ-нибудь другимъ, мы въ
дѣйствительности производимъ его надъ собой.
Въ то время, какъ лордъ Генри сидѣлъ и раздумывалъ
надъ этимъ, раздался стукъ въ дверь, въ хсомнату вошелъ
лакей и напомнилъ, что пора одѣваться къ обѣду. Лордъ
Генри всталъ и выглянулъ на улицу. Заходящее солнце
окрашивало багрянымъ золотомъ верхнія окна противопо­
ложныхъ домовъ. Стекла ихъ горѣли, точно куски распла­
вленнаго металла. Небо надъ ними походило на поблекшую
розу. Лордъ Генри вспомнилъ о молодой, пламенно-окра­
шенной жизни своего друга и сталъ представлять себѣ,
какъ эта жизнь кончится.
Когда, въ половинѣ перваго ночи, онъ вернулся домой,
онъ нашелъ на столѣ въ передней телеграмму. Онъ распе­
чаталъ ее: она была* отъ Доріана Грея и извѣщала о его
помолвкѣ съ Сибиллою Вэнъ.
V.

— Мама, мама, я такъ счастлива! — шептала дѣвушка,
пряча лицо въ колѣняхъ поблекшей женщины, съ усталымъ

—

61

—

видомъ, которая, повернувшись спиной къ яркому, назой­
ливому свѣту, сидѣла въ единственномъ креслѣ, украша­
вшемъ жалкую гостиную.— Я такъ счастлива!— повторяла
она.— И ты тоже должна быть счастлива!
Миссисъ Вэнъ моргнула глазомъ и возложила свои худыя,
набѣленныя руки на голову дочери.
— Счастлива! — повторила она. — Я счастлива только
тогда, Сибилла, когда вижу тебя на сценѣ. Ты не должна
больше нн о чемъ думать, какъ только о своей игрѣ. Ми­
стеръ Айсаксъ былъ очень добръ къ намъ, и мы задол­
жали ему.
Дѣвушка подаяла голову и надула губки.
— Деньги, мама?— сказала она.— При чемъ тутъ деньги?
Любовь важнѣе денегъ.
— Мистеръ Айсаксъ далъ намъ пятьдесятъ фунтовъ *)
авансомъ, чтобы намъ расплатиться съ долгами и какті
слѣдуетъ снарядйть Джемса въ путь. Ты не должна это
забывать, Сибилла. Пятьдесятъ фунтовъ — очень большая
сумма. Мистеръ Айсаксъ былъ чрезвычайно внимателенъ.
— Онъ не джентльменъ, мама, и я ненавижу его манеру
разговаривать со много, — возразила дѣвушка, вставая и
подходя къ окну.
— Я не знаю, какъ мы устроились бы оезъ него,— сер­
дито отвѣтила пожилая женщина.
Сибилла Вэнъ мотнула головой и разсмѣялась.
— Мы болѣе въ немъ не нуждаемся, мама. Прекрасный,
Принцъ правитъ теперь нашей жизнью.— Потомъ она за­
молкла. Румянецъ залилъ ей щеки. Быстрое дыханіе полу­
раскрыло лепестки ея губъ. Какой-то южный вѣтеръ стра­
сти пронесся надъ нею я привелъ въ волненіе нѣжныя
складки ея платья. — Я люблю его, — сказала она просто.
— Глупый ребенокъ! Глупый ребенокъ! — долетѣла къ
ней фраза, похожая на возгласъ попугая.
Движеніе скорченныхъ, покрытыхъ фальшивыми камнями
пальцевъ придало словамъ комическій оттѣнокъ.
Дѣвушка снова заёмѣялась. Радость плѣненной птицы
звучала въ ея голосѣ. И мелодія передалась ея глазамъ,
которые отразили ее сіяніемъ, потомъ закрылись на мгно­
веніе, словно для того, чтобы скрыть свою тайну. Когда
они вновь раскрылись, тѣнь грезы прошла по нимъ..
Съ потертаго кресла вѣщала къ ней тонкогубая мудрость,
намекала на осторожность, повторяла изреченія изъ книги
*) Около 500 рублей.

—

62

—

трусости, авторъ которой присвоилъ себѣ имя «здраваго смы­
сла». Сибилла не слушала. Она была свободна въ своей
темницѣ страсти. Е я принцъ, Прекрасный Принцъ, былъ
съ нею. Она призвала память, чтобы вызвать его образъ.
Она послала свою душу въ поиски за нимъ, и душа при­
вела его къ ней. Его поцѣлуй снова горѣлъ у нея на устахъ.
Н а вѣкахъ ея было тепло его дыханія.
Тогда мудрость измѣнила тактику н стада говорить о
шпіонствѣ, вывѣдываніи. Можетъ-быть, этотъ юноша бо­
гатъ. Если такъ, то можно подумать и о бракѣ. Но волны
мірской хитрости разбивались о раковину уха Сибиллы.
Искусныя стрѣлы ея не задѣвали. Она только видѣла, какъ
двигались тонкія губы, и улыбалась.
Вдругъ она ощутила потребность говорить. Это говорли­
вое молчаніе взволновало ее.
— Мама, мамаі — воскликнула она. — З а что онъ такъ
сильно меня любитъ? Я знаю, за что я люблю его. Я люблю
его за то, что онъ самъ— олицетвореніе любви. Но чтб онъ
видитъ во мнѣ? Я недостойна его. И все-таки,— почему,
я не знаю,— хотя я чувствую себя гораздо ниже его, это
меня не принижаетъ. Напротивъ, я чувствую себя гордой,
ужасно гордой. Мама, любила ли ты моего, отца такъ, какъ
я люблю Прекраснаго Принца?
Пожилая женщина поблѣднѣла подъ грубымъ слоемъ-,
пудры, покрывавшей ся щеки, а сухія губы ея искриви­
лись спазмой боли.
Сибилла боосилась къ ней, обвила руками ея шею и по­
цѣловала ее.
— Прости меня, мама. Я знаю, тебѣ больно говорить о
нашемъ отцѣ. Но тебѣ больно только оттого, что ты такъ
сильно его любила. Не будь такой печальной! Я сегодня
такъ же счастлива, какъ ты была двадцать лѣтъ тому на­
задъ. Ахъ! Позволь мнѣ быть счастливой навсегда!
— Дитя мое, ты слишкомъ молода, чтобы влюбляться.
Кромѣ того, чтб ты знаешь объ втомъ молодомъ человѣкѣ?
Ты даже не знаешь его имени. Вся эта исторія въ высшей
степени неудобна, и, право, именно теперь, когда Джемсъ
уѣзжаетъ въ Австралію и у меня столько хлопотъ, я
должна сказать, что ты могла бы быть болѣе благораз­
умной. Хотя, какъ я уже раньше сказала, если онъ бо­
гатъ...
— Ахъ, мама, мама, дай мнѣ быть счастливой!
Миссисъ Вэнъ взглянула на нее и однимъ изъ тѣхъ
фальшивыхъ театральныхъ жестовъ, которые нерѣдко у

63

—

актеровъ становятся какъ бы второй натурой, заключила
дочь въ свои объятія.
Въ ото мгновеніе дверь отворилась, и въ комнату вошелъ
юноша съ непричесанными каштановыми волосами. Онъ
былъ довольно плотнаго сложенія, съ очень крупными ру­
ками и ногами, нѣсколько неуклюжими при движеніи. Въ
немъ замѣтно отсутствовала породистость, отличавшая его
сестру. Тюѵдно было угадать между ними столь близкое
родство.
Миссисъ Вэнъ устремила на него взоръ и усилила
улыбку. Мысленно она возвысила своего сына на уровень
залы, полной зрителей. Она была увѣрена, что картина
была интересна.
— Кажется, ты и для меня могла бы оставить нѣсколько
поцѣлуевъ, Сибилла,— проговорилъ юноша съ добродушнымъ
ворчаньемъ.
— Е о вѣдь ты же не любишь поцѣлуевъ, Джимъ!— воскликйула дѣвушка. — Ты противный старый медвѣдь! — И,
перебѣжавъ черезъ комнату, она обняла его.
Джемсъ Вэнъ съ нѣжностью заглянулъ въ лицо сестры.
— Мнѣ хотѣлось бы, чтобы ты пошла со мной погу­
лять, Сибилла. Врядъ ли я когда-нибудь снова увижу этотъ
противный Лондонъ. По крайней мѣрѣ, я зтого не хочу.
— Сынъ мой, не говори такихъ страшныхъ вещей,—
прошептала миссисъ Вэнъ, со вздохомъ принимаясь чинить
какой-то яркій театральный костюмъ. Она была немного
разочарована, что онъ не присоединился къ ихъ группѣ.
Эго усилило бы театральную картинность положенія!
— Почему же, мама? Я говорю серьезно.
Ты огорчаешь меня, мой сынъ. Я вѣрю, что ты вер­
нешься изъ Австраліи вполнѣ обезпеченнымъ. Я думаю, въ
колоніяхъ нѣтъ свѣтскаго общества, по крайней мѣрѣ, того,
чтб я разумѣю подъ именемъ общества. Такъ что, когда
ты разбогатѣешь, ты непремѣнно долженъ вернуться и поселитьеявъ Лондонѣ.
- Свѣтъ, обществоі^пробормоталъ юноша.— Я ничего
объ этоыт. слушать не хочу. Я лишь хотѣлъ бы заработать
немного денегъ, чтобы освободить тебя и Сибиллу отъ сцены.
Я ненавижу сцену.
— О, Джимъ!— Сибилла разсмѣялась.— Какъ это нелю­
безно съ твоей стороны! Но ты въ самомъ дѣлѣ пойдешь
со мной гулять? Это будетъ чудесно! Я боялась, что ты
пойдешь прощаться съ кѣмъ-нибудь изъ твоихъ друзей,—
съ Тономъ Гарди, подарившимъ тебѣ эту ужасную трубку,

—

64

—

или съ Нэдомъ Лонгтономъ, который издѣвается надъ îo бой за то, что ты ее куришь. Какъ мило съ твоей стороны,,
что ты хочешь отдать мнѣ послѣдній свой день. Куда же
мы пойдемъ? Пойдемъ-ка въ паркъ.
— Я слишкомъ обтрепанный,— отвѣтилъ юноша, хму­
рясь.— Въ паркъ ходятъ только элегантные .люди.
— Глупости, Джимъ! — шепнула она, гладя его по
рукаву.
Джимъ съ минуту колебался.
-г- Ну, хорошо, но только одѣвайся поскорѣе!
Она, танцуя, выбѣжала изъ комнаты. Напѣвая, она под­
нялась бѣгомъ по лѣстницѣ. Е я маленькія ложки уже сту­
чали надъ ихъ головами.
Джимъ два-три раза прошелся по комнатѣ. Затѣмъ онъ
повернулся къ сидѣвшей молча въ креолѣ фигурѣ.
— Мама, мои вещи готовы? — спросилъ онъ.
— Совершенно готовы, Джемсъ,— отвѣтила она, не под­
нимая головы отъ работы.
Уже нѣсколько мѣсяцевъ она испытывала -неловкость,
оставаясь наединѣ со своимъ рѣзкимъ, суровымъ сыномъ.
Е я мелкая, скрытная душа бывала смущена, когда ихъ
глаза встрѣчались. Она спрашивала себя, не подозрѣваетъ
ли онъ чего-нибудь. Молчаніе— потому что онъ не сказалъ
больше ни слова — сдѣлалось для нея невыносимымъ.
Она начала ягаловаться. Женщины всегда защищаются, на­
падая, точно такъ же, какъ нападаютъ, странно и неожи­
данно сдаваясь.
— Надѣюсь, что ты будешь доволенъ своими скитаньями
по морю, Джемсъ, — сказала она. — Ты долженъ помнить,
что это твой собственный выборъ. Ты бы могъ поступить
въ контору нотаріуса. Нотаріусы — люди очень почтенные,
и въ провинціи ихъ часто приглашаютъ обѣдать въ луч­
шія семьи.
— Я ненавижу конторы и клерковъ,— возразилъ онъ.—
Но ты совершенно права. Я самъ избралъ свою жизнь.
Все, чтб я могу сказать, это: смотри за Сибиллой. Охраняй
ее отъ зла. Мама, ты должна смотрѣть за ней.
— Джемсъ, ты, право, говоришь очень странно. Раз­
умѣется, я смотрю за Сибиллой.
— Я слышалъ, что какой-то господинъ кйждый вечеръ
приходитъ въ театръ и разговариваетъ съ ней за кулисами.
По-твоему, это хорошо? Чтб ты объ этомъ скажешь?
— Ты говоришь о вещахъ, которыхъ не п он и м аете
Джемсъ. Въ нашей профессіи мы привыкли получать мно-

—

65

—

жество самыхъ лестныхъ знаковъ вниманія.?: Одно время я
сама, бывало, получала массу букетовъ. Это было тогда,
когда сценическое искусство дѣйствительно цѣнили. Чтб же
касается Сибиллы, то я еще не знаю, серьезна ли ея при­
вязанность или нѣтъ. Но нѣтъ сомнѣнія, что молодой чело­
вѣкъ, о которомъ идетъ рѣчь, — настоящій джентльменъ.
Онъ всегда такъ вѣжливъ со мною. Кромѣ того, онъ имѣетъ
видъ богатаго человѣка, а цвѣты, которые онъ присы­
лаетъ,— прелестны.
— А между тѣмъ вы даже не знаете его имени,— рѣзко
замѣтилъ юноша.
— Нѣтъ,— отвѣтила его мать съ невозмутимымъ выра­
женіемъ лица: — онъ еще не открылъ намъ своего настоя­
щаго имени. Мнѣ кажется, что это очень романтично. Онъ,
вѣроятно, принадлежитъ къ аристократіи.
Джемсъ Вэнъ закусилъ губу.
— Смотри за Сибиллой, мама,— повторилъ онъ:— смотри
за нёЙІ
— Сынъ мой. ты меня очень огорчаешь. Сибилла всегда
■находится подъ моимъ особымъ попеченіемъ. Конечно, если
этотъ джентльменъ богатъ, то для нея нѣтъ причины не
вступить съ нимъ въ бракъ. Я увѣрена, что онъ аристо­
кратъ. Онъ имѣетъ такой видъ; я должна это сказать. Для
Сибиллы это было бы блестящей партіей. Они бы соста­
вили очаровательную пару. Его красота просто замѣчательна.
Всѣ на нее обращаютъ вниманіе
Юноша что-то пробормоталъ про себя и побарабанилъ
по стеклу своими грубыми пальцами. Онъ повернулся,
чтобы что-то сказать, но дверь отворилась, и Сибилла вбѣ­
жала въ комнату.
— Какіе вы оба серьезные! — воскликнула она. — Чтб
случилось?
— Ничего,— сказалъ онъ.— Должно-быть, иногда прихо­
дится быть серьезнымъ. Прощай, мама. Я буду обѣдать въ
пять часовъ. Все уложено, кромѣ моихъ рубашекъ, такъ
что тебѣ нечего безпокоиться.
— Прощай, мой сынъ,— отвѣтила она, кивая ему напы­
щенно и величаво.
Ее чрезвычайно задѣвалъ принятый имъ по отношенію
къ ней тонъ, и что-то въ его взглядѣ пугало ее.
— Поцѣлуй меня, мама, — сказала дѣвушка.
Ея губы, подобныя цвѣтку, коснулись увядшей щеки и
растопили сковавшій се иней.
— Дитя мое! Дитя мое! — воскликнула миссисъ Вэнъ,
Сочиненія Оскара Уайльда. T. II.
5

—

66

—

возводя глаза f e потолку въ поискахъ па воображаемой
галлереей зрителей;
— Идемъ, Сибилла, — нетерпѣливо промолвилъ братъ.
Онъ ненавидѣлъ аффектацію своей матери.
Ойи вышли на дрожащій отъ вѣтра солнечный свѣтъ п
пошли по невзрачной улицѣ.
Прохожіе въ изумленіи смотрѣли на угрюмаго, тяжело­
вѣснаго юношу, въ грубомъ, скверно сидѣвшемъ платьѣ,
который шелъ въ сопровожденіи такой граціозной, изящ­
ной дѣвушки. Онъ походилъ на простого садовника, шед­
шаго рядомъ съ розой.
Джимъ по временамъ хмурился, когда ловилъ любопыт­
ствующій взглядъ какого-нибудь встрѣчнаго. Онъ испыты­
валъ то чувство непріязни, когда на него смотрѣли, кото­
рое къ геніямъ приходитъ на склонѣ лѣтъ и которое ни­
когда не покидаетъ людей заурядныхъ. Напротивъ, Сибилла
не замѣчала производимаго ею впечатлѣнія. Ея любовь
улыбкой дрожала на ея устахъ. Она думала о Прекрасномъ
Принцѣ и, чтобъ можно было о немъ больше думать, она
совсѣмъ о немъ не говорила. Она болтала о кораблѣ, на
которомъ уѣзжаетъ Джимъ, о золотѣ, которое онъ, разумѣется,
найдетъ, о прекрасной, богатой дѣвушкѣ, Котору» ему пред­
ставится случай спасти отъ злыхъ разбойниковъ въ 'Крас­
ныхъ рубашкахъ: Потому что вѣдь не останется же онъ
на всю жизнь матросомъ, или юнгой, или кѣмъ онъ тамъ
теперь собирается сдѣлаться! О, нѣтъ! Жизнь матроса
ужасна. Подумайте только: быть закупореннымъ въ без­
образномъ кораблѣ, куда хотятъ ворваться громадныя,
горбатыя волны, а грозный вѣтеръ сгибаетъ мачты и яростно
рветъ паруса въ длинные, стонущіе клочья! Джимъ долженъ
Покинуть судно въ Мельбурнѣ, вѣлшіво проститься съ ка­
питаномъ и сразу же отправиться на золотые пріиски.
Раньше, чѣмъ черезъ недѣлю, онъ найдетъ большой само­
родокъ чистаго золота, какого еще никто никогда не нахо­
дилъ, и привезетъ его на побережье въ повозкѣ, охра­
няемой шестью конными полисменами. Разбойники трижды
нападутъ на нихъ, но будутъ отбиты послѣ кровавой битвы.
Или нѣтъ... Онъ вовсе не поѣдетъ на пріиски. Вѣдь это
ужасныя мѣста, гдѣ люди перепиваются и убиваютъ другъ
друга въ трактирахъ и ругаются грубыми словами. Джимъ
будетъ славнымъ овцеводомъ, и однажды вечеромъ, когда
онъ будетъ возвращаться верхомъ домой, онъ увидитъ кра­
савицу, увозимую разбойникомъ на черномъ конѣ; онъ по­
гонится за ними и освободитъ ее. Она, конечно, влюбится

—

67

—

въ него, а онъ— въ нее, они повѣнчаются, вернутся домой
и будутъ жить въ Лондонѣ, въ громадномъ домѣ. Да, Джима ожидало - много чудеснаго въ будущемъ.
Но онъ долженъ быть благоразуменъ, не терять спо­
койствія духа и не сорить попусту деньгами. Она только
на годъ старшё его, но она гораздо лучше знаетъ жизнь.
Пусть онъ также обѣщаетъ писать ей съ каждой почтой
и каждый вечеръ, передъ тѣмъ какъ ложиться спать, чи­
таетъ молитвы. Богъ вѣдь очень добръ и будетъ охранять
его. Она также будетъ за него молиться, и черевъ нѣ­
сколько лѣтъ онъ вернется назадъ совсѣмъ богатымъ и
счастливымъ.
Юноша мрачно слушалъ ее и ни слова не возражалъ.
Ему было больно уѣзжать.
Но не одно ѳто дѣлало его мрачнымъ и печальнымъ. При
всей своей неопытности* онъ все-таки ясно сознавалъ опас­
ность положенія Сибиллы. Этотъ молодой дѳнди, ухажива­
вшій за ней, врядъ ли имѣлъ добрыя намѣренія. Онъ былъ
джентльменъ, и Джимъ ненавидѣлъ его за это, ненавидѣлъ
какимъ-то страннымъ расовымъ инстинктомъ, въ которомъ
не могъ дать себѣ отчета и который, именно въ силу
ѳтого, тѣмъ сильнѣе овладѣвалъ имъ.
Онъ также сознавалъ, какая мелочная и тщеславная
натура у его матери, и видѣлъ въ ней неизбѣжную гибель
для Сибиллы и ея счастья. Дѣти только сначала любятъ
своихъ родителей; становясь старше, они начинаютъ ихъ
судить; иногда они ихъ прощаютъ.
Мать! Онъ рѣшилъ задать ей одинъ вопросъ, который
преслѣдовалъ его уже въ продолженіе долгихъ мѣсяцевъ
молчанія. Случайная, слышанная имъ въ театрѣ фраза,
шопотомъ сказанная насмѣшка, долетѣвшая до его слуха
однажды вечеромъ, когда онъ ждалъ сестру у выхода на
сцену,— вызвали въ немъ цѣлую вереницу ужасныхъ мы­
слей. Воспоминаніе объ атомъ было словно ударомъ охот­
ничьей плети по лицу. Брови его сдвигались клиномъ, и съ
судорожной болью онъ закусывалъ свою нижнюю губу.
— Ты не слушаешь того, чтб я говорю тебѣ, Джимъ!—
воскликнула Сибилла: — а я строю самые восхитительные
планы твоего будущаго. Скажи же хоть что-нибудь!
— Чтб же ты хочешь, чтобы я сказалъ?
— О! что ты будешь хорошимъ мальчикомъ и не забу­
дешь насъ,— отвѣтила она, улыбаясь.
Онъ пожалъ плечами. — Ты, кажется, скорѣе забудешь
меня, чѣмъ я тебя, Сибилла.

68
Она покраснѣла.
— Чт5 ты хочешь сказать, Джимъ? — спросила она.
— У тебя появился новый другъ, я слышалъ. Кто онъ?
Почему ты мнѣ о немъ не говорила? Онъ не принесетъ
тебѣ добра.
— Молчи, Джимъ! — воскликнула она.— Ты не долженъ
ничего говорить о немъ дурного. Я люблю его.
— Да вѣдь ты даже не знаешь его имени, — отвѣтилъ
юноша. — Кто онъ такой? Я имѣю право знать!
— Его зовутъ Прекраснымъ Принцемъ. Развѣ тебѣ не
нравится это имя? Ахъ, глупый ты мальчикъ! Ты всегда
долженъ помнить это имя. Если бы только ты его видѣлъ,
ты бы рѣшилъ, что онъ самый прекрасный человѣкъ въ
мірѣ! Когда-нибудь ты съ нимъ встрѣтишься: когда вер­
нешься изъ Австраліи. Тебѣ онъ такъ понравится! Онъ
всѣмъ нравится... А я... я люблю его. Я хотѣла бы, чтобы
ты могъ быть сегодня въ театрѣ. Онъ долженъ прійти, а
я буду играть Джульетту. О, какъ я ее сыграю! Представь
себѣ, Джимъ: любить и играть Джульетту! Знать, что онъ
тутъ сидитъ! Играть, чтобы доставить ему наслажденіе!
Боюсь, что я испугаю весь театръ... испугаю или зачарую.
Любить— значитъ превзойти самоб себя. Бѣдный гадкій
мистеръ Айсаксъ будетъ кричать: «геніально!» за буфетомъ
своимъ бродягамъ. Онъ проповѣдывалъ меня, какъ догматъ;
сегодня онъ объявитъ меня откровеніемъ. Я это чувствую.
И все это только благодаря ему, Прекрасному Принцу,
моему дивному, любимому, моему богу красоты. По я бѣдна
рядомъ съ нимъ... Бѣдна? Такъ чтб же? Когда бѣдность
стучится въ дверь, любовь влетаетъ въ окно. Нащи посло­
вицы требуютъ передѣлки. Онѣ были выдуманы зимою, те­
перь же— лѣто; а для меня кажется теперь весна, настоя­
щій танецъ цвѣтовъ въ голубыхъ небесахъ.
— Онъ— джентльменъ,— мрачно проговорилъ юноша.
— Принцъ! — словно музыкой отвѣтила она. — Чего же
тебѣ еще?
— Онъ хочетъ поработить тебя.
— Я содрогаюсь при мысли о свободѣ.
— Я хочу, чтобы ты его остерегалась.
— Видѣть его— значитъ его боготворить; знать его— зна­
читъ ему вѣрить.
— Сибилла, ты безъ ума отъ него!
Она разсмѣялась и взяла его подъ руку.
— Милый, старый Джимъ! Ты говорить такъ, какъ
будто тебѣ сто лѣтъ. Когда-нибудь и ты самъ полюбишь.

—

69

—

Тогда ты узнйешь, чтб ато такое. Не смотри такъ сердито.
Ты, напротивъ, долженъ радоваться, что, хоть ты и
уѣзжаешь, но оставляешь меня болѣе счастливой, чѣмъ я
была до сихъ поръ. Жизнь была тяжела для насъ обоихъ,
очень тяжела и трудна. Но теперь будетъ иначе. Ты отправ­
ляешься въ новый міръ, и я также обрѣла его... Вотъ два
стула: сядемъ и будемъ смотрѣть, какъ проходитъ нарядная
публика.
Они сѣли среди толпы зѣвакъ. Грядки тюльпановъ на
противоположной сторонѣ дороги горѣли, какъ дрожащія
кольца пламени. Бѣлая пыль, словно трепетное облако, исхо­
дившее изъ корней ирисовъ, носилась въ душномъ воздухѣ.
Яркіе зонтики мелькали и плясали, словно гигантскія ба­
бочки.
Сибилла заставила брата говорить о себѣ, о его надеж­
дахъ и видахъ на будущее. Онъ говорилъ медленно, съ
усиліемъ. Они обмѣнивались словами, какъ игроки— счетомъ
во время игры. Сибилла чувствовала себя подавленной. Она
не могла подѣлиться своей радостью. Единственнымъ отвѣ­
томъ на свое настроеніе, котораго она могла добиться, была
лишь слабая улыбка вокругъ угрюмаго рта. Мало*по-малу
она умолкла. Вдругъ передъ ней мелькнули золотые волосы,
улыбающіяся губы,— и въ открытой коляскѣ мимо проѣхалъ
Доріанъ Грей съ двумя какими-то дамами.
Она вскочила на ноги.
— Вонъ онъ! — воскликнула она.
— Кто?— спросилъ Джимъ Вэнъ.
— Прекрасный Принцъ, — отвѣтила она, глядя вслѣдъ
экипажу.
, Джимъ вскочилъ и рѣзко схватилъ ее за руку.
— Покажи его мнѣ! Какой изъ нихъ— онъ? Покажи! Я
долженъ его видѣть! — восіслицалъ онъ, но въ это мгно­
веніе четверка герцога Бервика заслонила ихъ, а когда
она проѣхала, экипажъ Доріана Грея уже выѣхалъ за во­
рота парка.
— Его уже нѣтъ!— печально прошептала Сибилла. — Я
бы хотѣла, чтобъ ты его видѣлъ.
— Я бы также этого хотѣлъ. Потому что, если онъ при­
чинитъ тебѣ какое-нибудь зло, я убью его; это такъ же
вѣрно, какъ то, что есть Богъ на небѣ.
Сибилла взглянула на него въ ужасѣ. Онъ повторилъ
свои слова. Они врѣзались въ воздухъ, словно кинжалъ.
Публика кругомъ начинала прислушиваться. Дама, стоявшая
невдалекѣ, захихикала.

—

70

—

— Идемъ отсюда, Джимъ, идем ъ ,— зашептала Сибилла.
Джимъ мрачно послѣдовалъ за ней черезъ толпу. Въ душѣ
онъ радовался тому, чтб высказалъ.
Дойдя до статуи Ахиллеса, Сибилла пошла обратно. Въ
глазахъ ея свѣтилась грусть, но губы улыбались. Она уко­
ризненно покачала головой.
— Ты глупъ, Джимъ; совсѣмъ глупъ; злой мальчикъ,
вотъ и все. Какъ ты можешь говорить такія ужасныя вещи?
Ты самъ не знаешь, о чемъ говоришь. Ты просто ревнивъ
и нелюбезенъ. Ахъ, какъ я бы хотѣла, чтобы ты влюбился.
Любовь дѣлаетъ людей добрыми, а твои слова были злы.
— Мнѣ уже шестнадцать лѣтъ, — отвѣтилъ онъ: — и я
знаю, чтб дѣлаю. Мать тебѣ не поддержка. Она не пони­
маетъ, какъ надо смотрѣть за тобой. Теперь я жалѣю, что
ѣду въ Австралію. Я имѣю сильное желаніе покончить всю
эту затѣю. Я бы это и сдѣлалъ, если бы мое обязательство
не было уже подписано.
—■ О, не будь такъ серьезенъ, Джимъ. Ты точно одинъ
изъ героевъ тѣхъ глупыхъ мелодрамъ, въ которыхъ такъ
любила выступать наша мама. Я не хочу съ тобой ссо­
риться. Я его видѣла, а видѣть его — это уже истинное
счастье. Н е будемъ ссориться. Я знаю, вѣдь- ты никогда
не причинишь зла тому, кого я люблю, не правда ли?
— До тѣхъ поръ, пока ты его любишь, вѣроятно,— про­
звучалъ угрюмый отвѣтъ.
— Я буду его любить всегда!— воскликнула она.
— А онъ?
— И онъ также.
— Ужъ лучше бы любилъ!
Она отшатнулась отъ него. Потомъ засмѣялась и поло­
жила руку ему на плечо. Вѣдь онъ былъ только мальчикъ!
У Мраморной арки они окликнули омнибусъ, который и
довезъ ихъ до ихъ невзрачной квартиры на Юстонъ-Родъ.
Былъ ужъ шестой .часъ, и Сибиллѣ нужно было прилечь
часа на два передъ представленіемъ. Джимъ настоялъ на
этомъ. Онъ сказалъ, что предпочитаетъ проститься съ ней
не при матери. Та навѣрное разыграла бы сцену, а онъ
ненавидѣлъ всякія сцены.
Они простились въ комнатѣ Сибиллы. Въ сердцѣ у юноши
кипѣла ревность и острая, злобная ненависть къ этому по­
стороннему человѣку, который, какъ ему казалось, сталъ
между ними. Однакоже, когда руки сеотры обвились во­
кругъ его шеи и пальцы ея разбрелись по его волосамъ,
онъ смягчился и поцѣловалъ се съ искренней нѣжностью.

.

—

71

—

Когда онъ спустился внизъ, на глазахъ у него были слезы.
Мать ожидала его внизу. Когда онъ вошелъ, она выра­
зила неудовольствіе по поводу его неаккуратности. Онъ не
отвѣтилъ и сѣлъ за свой скромный обѣдъ. Мухи жужжали
вокругъ стола и ползали по запятнанной скатерти. Сквозь
грохотъ омнибусовъ и стукъ проѣзжавшихъ по улицѣ кэбовъ,
онъ слышалъ монотонный голосъ, отравлявшій каждую изъ
оставшихся ему минутъ.
Немного погодя онъ отставилъ свою тарелку и оперся
головой на руки. Онъ чувствовалъ, что имѣетъ право все
знать. Слѣдовало сказать ему раньше, если его подозрѣнія
были справедливы. Окаменѣвъ отъ страха, мать наблюдала
за нимъ. Слова машинально срывались съ ея губъ. Ея
пальцы судорожно мяли разорванный кружевной платокъ.
Когда часы пробили шесть, онъ всталъ и направился къ
двери. Затѣмъ повернулся и взглянулъ на мать. Глаза ихъ
встрѣтились. Въ ея взглядѣ онъ прочелъ безумную мольбу
о пощадѣ. Это его взбѣсило.
— Мама, я долженъ кое-что спросить тебя,— сказалъ онъ.
Ея глаза безпокойно забѣгали по комнатѣ. Она не
отвѣчала.
— Скажи мнѣ правду. Я имѣю право знать. Ты была
законной женой моего отца?
Она вздохнула глубокимъ вздохомъ. Это былъ вздохъ
облегченія. Ужасный моментъ, моментъ, котораго она съ
ужасомъ ждала днемъ и ночью, вотъ ужъ цѣлые недѣли и
мѣсяцы, наконецъ наступилъ; и тѣмъ не менѣе она теперь
не чувствовала страха. Въ сущности, даже до нѣкоторой
степени она была разочарована. Грубая прямота вопроса
требовала столь же прямого отвѣта. Положеніе не разви­
валось постепенно. Это было грубо. Это напоминало ей
плохую репетицію.
— Нѣтъ,— отвѣтила она, пораженная суровой простотой
жизни.
— Такъ, значитъ, мой отецъ былъ негодяемъ!— вскрик­
нулъ юноша, сжимая кулаки.
Она покачала головой.
— Я знала; что онъ не свободенъ. Мы очень любили
другъ друга. Если бы онъ жилъ, онъ бы о насъ позабо­
тился. Не брани его, сынъ мой. Онъ былъ твоимъ отцомъ
и былъ настоящимъ джентльменомъ. По правдѣ сказать, онъ
былъ даже благороднаго происхожденія.
Проклятіе сорвалось съ губъ юноши.
— Я не забочусь о себѣ,— воскликнулъ онъ:— но смотри,

—

72

—

чтобы Сибилла... Это тоже вѣдь джентльменъ, который
влюбленъ въ нее, или говоритъ, что влюбленъ, не такъ ли?
Тоже благороднаго происхожденія, по всей вѣроятности.
Н а мгновеніе отвратительное чувство униженія овладѣло
женщиной. Голова ея поникла. Дрожащими руками она вы­
терла глаза.
— У Сибиллы есть мать,— прошептала она:— у меня ея
не было.
Подростокъ былъ тронутъ. Онъ подошелъ къ матери и,
наклонившись, поцѣловалъ ее.
— Мнѣ жаль, если я причинилъ тебѣ страданіе вопросомъ
объ отцѣ, — сказалъ онъ: — но иначе я не могъ посту­
пить... Однако мнѣ пора ѣхать... Прощай! Не забывай, что
у тебя на рукахъ остается теперь лишь одно дитя, за ко­
торымъ нужно присмотрѣть, и повѣрь мнѣ, что, если этотъ
человѣкъ обидитъ сестру, я узнйю, кто онъ, выслѣжу его и
убью, какъ собаку. Клянусь тебѣ въ этомъ.
Преувеличенная безразсудность клятвы, сопровождавшейся
страстнымъ жестомъ, безумныя, мелодраматическія слова
придали жизни въ ея глазахъ болѣе яркій оттѣнокъ. Ей
была хорошо знакома такая атмосфера. Она вздохнула сво­
боднѣе и, въ первый разъ послѣ долгихъ мѣсяцевъ, была
въ искреннемъ восхищеніи отъ сына. Ей хотѣлось продол­
жить сцену въ томъ же чувствительномъ тонѣ, но онъ пре­
рвалъ ее. Надо было снести внизъ сундуки и отыскать
для нихъ чехлы. Прислуга суетливо входила и выходила
изъ комнаты. Потомъ торговались съ извозчикомъ. Пошлыя
подробности погубили моментъ. И снова съ чувствомъ раз­
очарованія миссисъ Вэнъ махала рванымъ кружевнымъ
платочкомъ изъ окна вслѣдъ отъѣзжавшему сыну.
Рѣдкій случай былъ упущенъ, она это сознавала, но
утѣшилась, разсказывая Сибиллѣ, какъ будетъ печальна ея
жизнь теперь, когда на ея попеченіи осталось только одно
дитя. Эту понравившуюся ей фразу она запомнила, но
умолчала объ угрозѣ, которая была такъ живо и драма­
тично высказана. Она чувствовала, что они когда-нибудь
всѣ вмѣстѣ посмѣются надъ этимъ.
VI.
— Вы, вѣроятно, уже слышали новость, Бэзилъ? — ска­
залъ лордъ Генри въ тотъ же самый вечеръ, едва только
Холлуордъ вошелъ въ отдѣльный кабинетъ «Бристоля», гдѣ
уже былъ накрытъ столъ на три прибора.

—

73

—

• ■— Нѣтъ, Гарри, — отвѣтилъ художникъ, отдавая шляпу
и пальто кланявшемуся лакею.— Въ чемъ дѣло? Надѣюсь,
вы не о политикѣ? Она меня не интересуетъ. Едва ли во
всей палатѣ общинъ найдется хоть одно лицо, которое бы
стоило нарисовать, хотя многихъ не мѣшало бы слегка
побѣлить.
— Доріанъ Грей помолвленъ, — сказалъ лордъ Генри,
пристально наблюдая Бэзиля.
Холлуордъ вздрогнулъ и потомъ нахмурился.
— Доріанъ помолвленъ! — вскричалъ онъ. — Это невоз­
можно!
— Да, это дѣйствительно такъ.
— Съ кѣмъ?
— Съ какой-то маленькой актрисой.
— Я не могу этому повѣрить. Доріанъ слишкомъ раз­
судителенъ.
— Доріанъ слишкомъ уменъ, чтобы время отъ времени
не дѣлать глупостей, дорогой Бэзиль.
— Едва ли бракъ— такая вещь, которую можно было
устраивать время отъ времени, Гарри.
— Исключая Америки,— томно возразилъ лордъ Генри.—
Но я вѣдь и не сказалъ, что онъ женился. Я сказалъ, что
онъ женихъ, а это большая разница. Я очень ясно помню,
что я женился, но совершенно не припоминаю, чтобы я
былъ женихомъ. Я даже склоненъ думать, что я никогда
женихомъ и не былъ.
— Но подумайте о происхожденіи, общественномъ поло­
женіи Доріана. Вступитъ въ такой неравный бракъ было бы
крайне нелѣпо.
— Если хотите, чтобы онъ женился на этой дѣвушкѣ,
скажите ему это, Бэзиль. Тогда навѣрное онъ женится.
Если человѣкъ дѣлаетъ какую-нибудь глупость, такъ ужъ
всегда изъ благороднѣйшихъ побужденій.
— Я надѣюсь, эта дѣвушка— порядочная, Гарри. Мнѣ бы
не хотѣлось видѣть Доріана, связаннаго съ какимъ-нибудь
низкимъ созданіемъ, которое могло бы унизить его душу,
погубить его умъ.
— О, она болѣе чѣмъ порядочна, она прекрасна,— про­
молвилъ лордъ Генри, потягивая изъ стакана вермутъ съ
померанцевой. — Доріанъ говоритъ, что она прекрасна, а
онъ рѣдко ошибается въ такихъ вещахъ. Написанный вами
портретъ быстро развилъ въ немъ умѣніе оцѣнивать внѣш­
ность людей. Вотъ еще одно достоинство этого портрета,
между прочимъ. Сегодня вечеромъ мы должны ее увидѣть,

—

74

—

если только яашъ мальчикъ не забудетъ своего обѣ­
щанія.
— Вы серьезно?
— Совершенно серьезно, Бэзиль. Я былъ бы несчастенъ,
если бъ думалъ, что когда-либо могу быть болѣе серьезнымъ,
чѣмъ въ настоящую минуту.
— Но вы-то одобряете все это, Гарри? — спросилъ ху­
дожникъ и зашагалъ, кусая губы, по комнатѣ. — Вѣдь но
можете же вы серьезно одобрить все это? Это какое-то глу­
пое ослѣпленіе!
— Я никогда ничего не одобряю и не порицаю: болѣе
нелѣпаго отношенія къ жизни нельзя было бы и выдумать.
Мы въ міръ посланы не за тѣмъ, чтобы провѣтривать наши
моральные предразсудки. Я никогда не обращаю никакого
вниманія на слова банальныхъ людей и никогда не вмѣ­
шиваюсь въ поступки людей очаровательныхъ. Разъ меня
кто-нибудь очаровалъ, то, чтб бы онъ ни дѣлалъ, все въ
немъ приводитъ меня въ восторгъ. Доріанъ Грей увлекся
красавицей, играющей Джульетту, и хочетъ жениться на
ней. Почему бы и нѣтъ? Если бы онъ женился даже на
Мессалинѣ, онъ и отъ этбго не сталъ бы менѣе интерес­
нымъ. Вы знаете, я не сторонникъ брака. Главный недо­
статокъ брака въ томъ, что онъ лишаетъ насъ эгоизма.
А люди не эгоистичные всегда безцвѣтны. Въ нихъ не
хватаетъ индивидуальности. Но бываютъ люди, -кото­
рыхъ бракъ дѣлаетъ болѣе сложными. Сохраняя въ себѣ
свое личное «я», они воспринимаютъ еще и много дру­
гихъ «я». Они вынуждены жить болѣе, чѣмъ одною
жизнью. Они становятся людьми болѣе высокой организа­
ціи, а быть человѣкомъ высшей организаціи— это, мнѣ ка­
жется, цѣль человѣческаго существованія. И, кромѣ того,
всякій опытъ имѣетъ цѣну, а чтб бы ни возражали про­
тивъ брака, онъ несомнѣнно опытъ. Надѣюсь, что Доріанъ
Грей женится на этой дѣвушкѣ, будетъ обожать ѳе въ те­
ченіе шести мѣсяцевъ, а затѣмъ вдругъ увлечется кѣмънибудь другимъ. Онъ былъ бы великолѣпнымъ объектомъ
для изученія
— Вы серьезно не вѣрите въ то, чтб говорите, Гарри...
Вы и сами ато знаете. Если бы жизнь Доріана Грея была
разбита, никто бы не былъ этимъ больше опечаленъ, чѣмъ
вы. Вы гораздо лучше на самомъ дѣлѣ, чѣмъ хотите
казаться.
Лордъ Генри засмѣялся.
■
— Мы любимъ думать хорошо о другихъ потому, что

—

75

—

очень боимся за самихъ себя. Въ основѣ оптимизма лежитъ
только страхъ. Мы думаемъ, что мы щедры, потому что
одаряемъ другихъ тѣми качествами, которыя могли быть
полезны для насъ самихъ. Мы хвалимъ банкира, разсчи­
тывая на увеличеніе нашего кредита, и находимъ хорошія
качества даже въ разбойникѣ, въ надеждѣ, что . онъ поща­
дитъ наши собственные карманы. Я серьезно убѣжденъ во
всемъ томъ, чтб сказалъ. Я питаю величайшее презрѣніе
къ оптимизму. Чтб же до разбитой жизни, то- разбитой
можно назвать лишь ту жизнь, развитіе которой пресѣчено.
Если хотите испортить природу, начните ее передѣлывать.
Чтб касается брака, то это, конечно, было бы глупо, но
есть иныя, болѣе интересныя отношенія, связывающія
мужчинъ и женщинъ. И ихъ-то: я буду, конечно, поощрять.
Въ нихъ очарованіе моды. Но вотъ и самъ Доріанъ! Онъ
скажетъ вамъ больше, чѣмъ я.
-г- Дорогой мой Гарри, дорогой Бэзилъ, вы оба должны
меня поздравить! — воскликнулъ юноша, сбрасывая съ
себя свое подбитое шелкомъ пальто и пожимая пооче­
редно руки своимъ друзьямъ.— Никогда еще я не былъ
такъ счастливъ. Конечно, все это случилось довольно не­
ожиданно, какъ, впрочемъ, и случается все хорошее. И
тѣмъ не менѣе мнѣ кажется, что только этого я и искалъ
всю жизнь.
Отъ радости и возбужденія онъ порозовѣлъ и казался на
рѣдкость красивымъ.
— Надѣюсь, вы всегда будете очень счастливы, Доріанъ,—
сказалъ Холлуордъ: — но я не могу вамъ простить, что
вы не извѣстили меня о своей помолвкѣ. Гарри вы дали
знать.
— А я не „прощаю вамъ вашего опозданія къ обѣду,—
прервалъ лордъ Генри, улыбаясь и кладя руку ла плечо
юноши. — Ну, идемъ, сядемъ за столъ и посмотримъ, хо­
рошъ ли здѣсь новый поваръ... А затѣмъ вы разскажете
намъ, какъ это все произошло.
— Да, право, Тутъ нечего почти и разсказывать, — ска- залъ Доріанъ, когда всѣ трое усѣлйсь за маленькимъ круг­
лымъ столомъ.— Случилось просто-напросто вотъ чтб. Послѣ
того, какъ я разстался вчера вечеромъ съ вами, Гарри, я
одѣлся, пообѣдалъ въ этомъ маленькомъ итальянскомъ ресто­
ранчикѣ на Рупертъ-стритѣ, который вы показали мнѣ, и въ
восемь часовъ отправился въ театръ. Сибилла играла Роза­
линду. Ну, конечно, постановка была ужасная, а Орландо
прямо смѣшонъ. Но Сибилла!.. Ахъ, если бы вы ее видѣли!

—

76

—

Когда она вышла въ мальчишескомъ нарядѣ, она оыла просто
очаровательна. На ней была блѣдно-зеленая бархатная
курточка съ коричневыми рукавами, узкое коричневое, за­
плетенное лентами трико, крошечная зеленая шапочка съ
соколинымъ перомъ, прикрѣпленнымъ блестящей пряжкой,
и плащъ съ капюшономъ на темно-красной подкладкѣ. Ни­
когда еще она не казалась мнѣ болѣе прекрасной. Въ ней
была вся грація той танагрской статуэтки, чтб стоитъ у
васъ въ мастерской, Бэзиль. Волосы вились вокругъ ея
лица, словно темная листва вкругъ блѣдной розы. Чтб же
до ея игры— такъ вы сами увидите ее сегодня. Она просто
прирожденная артистка. Я сидѣлъ въ своей жалкой ложѣ
окончательно зачарованный. Я забылъ, что я въ Лондонѣ, что
теперь девятнадцатый вѣкъ! Я былъ далеко со своею возлюб­
ленной, въ лѣсу, гдѣ еще не ступала нога человѣческая. По окон­
чаніи представленія я пошелъ за кулисы и заговорилъ съ
нею. Когда мы сидѣли рядомъ, я вдругъ замѣтилъ въ ея
глазахъ выраженіе, какого раньше не видѣлъ никогда.
Губы мои протянулись къ ея губамъ. Мы поцѣловались.
Не могу передать, чтб я чувствовалъ въ этотъ мигъ. Мнѣ
казалось, что вся моя жизнь сузилась въ одно совершенное
мгновеніе розоцвѣтнаго блаженства... Она вся дрожала и
трепетала точно бѣлоснѣжный нарциссъ. Потомъ она бро­
силась на колѣни и поцѣловала мои руки. Я чувствую, что
я не долженъ былъ разсказывать вамъ это, но не могу
удержаться. Конечно, наша помолвка— величайшая тайна.
Она даже своей матери ничего не сказала. Не знаю, чтб
скажутъ мои опекуны. Лордъ Рэдли, понятно, страшно раз­
сердится, во мнѣ это все равно. Меньше чѣмъ черезъ годъ
я буду совершеннолѣтнимъ, и тогда я могу дѣлать, чтб хочу.
Не правда ли, Бэзиль, вѣдь я хорошо сдѣлалъ, почерпнувъ
любовь въ поэзіи и отыскавъ себѣ жену въ драмахъ Шек­
спира? Губы, которыя Шекспиръ научилъ говорить, про­
шептали мнѣ на ухо свою тайну. Руки Розалинды обни­
мали меня, и я цѣловалъ уста Джульетты.
— Да, Доріанъ, я думаю, что вы хорошо сдѣлали,— мед­
ленно произнесъ Холлуордъ.
— А сегодня вы видѣлись съ ней? — спросилъ лордъ
Генри.
Доріанъ Грей покачалъ головой.
— Я разстался съ нею въ лѣсахъ Ардена, а найду ее
въ одномъ изъ Веронскихъ садовъ.
Лордъ Генри задумчиво потягивалъ шампанское.
— Въ какой же именно моментъ вы упомянули о свадьбѣ,

—

77

—

Доріанъ? И чтЬ она вамъ отвѣтила? Можетъ-быть, вы объ
этомъ забыли?
— Мой дорогой Гарри, я не смотрѣлъ на это, какъ на
дѣловую сдѣлку, и формальнаго предложенія я не дѣлалъ.
Я сказалъ ей, что люблю ее, а она отвѣтила, что недо­
стойна быть моей женой. Недостойна! Когда весь міръ
ничто для меня въ сравненіи съ нею.
— Женщины удивительно практичны, гораздо практичнѣе
насъ, — проронилъ лордъ Генри. — Въ подобнаго рода по­
ложеніяхъ мы часто забываемъ упомянуть о бракѣ, а онѣ
намъ сейчасъ же напоминаютъ.
Холлуордъ тронулъ его за руку.
— Не надо говорить такъ, Гарри. Вы разсердили До­
ріана. Вѣдь онъ не такой, какъ другіе, и никогда бы ни­
кому не принесъ страданія. Онъ для этого слишкомъ бла­
городенъ
Лордъ Генри посмотрѣлъ черезъ столъ.
— Доріанъ никогда на меня не сердится, — отвѣтилъ
онъ. — Я задалъ этотъ вопросъ изъ самаго лучшаго побу­
жденія, единственнаго, которое, въ сущности, оправдываетъ
какіе бы то ни было вопросы: изъ простого любопытства.
По моей теоріи, предложеніе всегда дѣлаетъ намъ женщина,
а не мы ей. Исключеніе, конечно, представляютъ средніе
классы. Но вѣдь средніе классы всегда отстаютъ отъ вѣка.
Доріанъ Грей засмѣялся и покачалъ головой.
— Вы положительно неисправимы, Гарри, но мнѣ это
все равно. Н а васъ сердиться нельзя. Когда вы увидите
Сибиллу Вэнъ, вы поймете, что нужно быть звѣремъ, без­
сердечнымъ звѣремъ, чтобы обидѣть ее. Я не могу понять,
какъ можно желать позорить то, чтб любишь. Я люблю
Сибиллу Вэнъ. Я хочу поставить ее на золотой пьедесталъ
и видѣть цѣлый свѣтъ преклоняющимся передъ женщиной,
которая принадлежитъ мнѣ. Чтб такое бракъ? Непреложный
обѣтъ. Вы смѣетесь надо мной за это* А! Не смѣйтесь. Я
именно и хочу принять на себя непреложный обѣтъ. Ея
довѣріе дѣлаетъ меня вѣрнымъ, ея вѣра дѣлаетъ меня нрав­
ственнымъ. Когда я съ нею, я стыжусь всего, чему вы на­
учили меня. Я становлюсь совсѣмъ инымъ, не тѣмъ, какимъ вы
знали меня, я мѣняюсь, и одно прикосновеніе ея руки за­
ставляетъ меня забывать васъ со всѣми вашими лживыми,
увлекательными, ядовитыми, восхитительными теоріями...
— Какія это теоріи? — спросилъ лордъ Генри, кладя
себѣ на тарелку салатъ.
— О, ваши теоріи о жизни, ваши теоріи о любви, ваши

—

78

—

теоріи о наслажденіи. Однимъ словомъ, всѣ ваши, теоріи,
Гарри.
— Наслажденіе— единственная вещь, достойная теоріи,—
отвѣтилъ онъ своимъ медленнымъ, музыкальнымъ голосомъ.—'
Но боюсь, что не иоГу назвать эти теоріи моими. Онѣ при­
думаны природой, а не м&ой. Наслажденіе — это пробный
камень природы, ея знакъ одобренія. Когда мы счастливы,
мы всегда нравственны, но когда мы нравственны, мы не
всёгда счастливы.
— Н очтбвы понимаете подъ словомъ «нравственный»?—
воскликнулъ Бѳзиль Холлуордъ.
— Да,— повторилъ Доріанъ, откидываясь на спинку стула
и глядя на лорда Генри черезъ густой кустъ пурпурноустыхъ ирисовъ, стоявшихъ посрединѣ стола: — чтб вы по­
нимаете подъ словомъ «нравственный», Гарри?
— Быть нравственнымъ— значить быть-въ гармоніи съ
самимъ собою, — отвѣтилъ онъ, касаясь тонкой ножки своего
бокала блѣдными, заостренными пальцами. — Разладъ на­
чинается тогда, когда бываешь принужденъ быть въ гар­
моніи съ другими. Собственная жизнь •— вотъ самое главное.
Что касается жизни своихъ ближнихъ, то, желая прослыть
за пуританина или ханжу, можешь, конечно, провѣтривать
свои моральные взгляды н а нихъ, но это никого не ка­
сается. Къ тому же у индивидуализма высшая цѣль. Сен
временная мораль состоитъ въ томъ, чтобы принимать мѣ­
рило своего вѣка. Я же считаю, что величайшая безнрав­
ственность для культурнаго человѣка .заключается въ при­
нятіи мѣрила своего вѣка.
— Но если человѣкъ живетъ только ради себя, Гарри,
то вѣдь за это приходится платить огромной цѣной,— вста­
вилъ художникъ.
— Да. Мы и такъ за все переплачиваемъ въ наши дни.
Мнѣ кажется, что настоящая трагедія бѣдняковъ въ томъ
и состоитъ, что имъ по средствамъ лишь самоотреченіе.
Прекрасные грѣхи, какъ и все прекрасное,— привилегія
богачей.
— Приходится
расплачиваться
не однѣми
только
деньгами...
— Чѣмъ же, Бэзиль?
— О! Мнѣ кажется, угрызеніями совѣсти, страданіемъ... ну, ..
сознаніемъ униженія.
Лордъ Генри пожалъ плечами.
— Милый мой, средневѣковое искусство очаровательно,
но средневѣковыя чувства отжили ежой вѣкъ. Конечно, ихъ

—

79

—

можно примѣнять въ беллетристикѣ. Но вѣдь въ беллетри­
стикѣ можно примѣнять только то, чтб въ дѣйствительности
вышло изъ употребленія. Повѣрьте мнѣ, ни одинъ куль­
турный человѣкъ никогда не сожалѣетъ объ испытанномъ
наслажденіи, н ни одинъ некультурный человѣкъ не знаетъ,
Чтб такое наслажденіе.
— Я знаю, чтб такое наслажденіе! — воскликнулъ До­
ріанъ Грей. — Это — обожать кого-нибудь.
— Конечно, это лучше, чѣмъ быть обожаемымъ, — отвѣ­
тилъ лордъ Генри, играя фруктами.— Быть обожаемымъ—
это страшно скучно. Женщины обращаются съ нами точно
такѣ же, какъ человѣчество со своими богами. Онѣ обожаютъ
насъ и въ то же время постоянно надоѣдаютъ намъ просьбами.
— Я сказалъ бы, что то, чего онѣ просятъ, онѣ сами
даютъ намъ раньше, — промолвилъ серьезно юноша. — Онѣ
будятъ въ насъ любовь. Онѣ имѣютъ право требовать ее
обратно.
— Это совершенно вѣрно, Доріанъ! — воскликнулъ Холлуордъ.
— Ничего совершенно вѣрнаго никогда не бываетъ,—
сказалъ лордъ Генри.
— Но это вѣрно, — прервалъ Доріанъ. — Вы должны со­
гласиться, что женщины отдаютъ мужчинамъ золото своей
жизни.
— Возможно, — вздохнулъ онъ.— Но онѣ всегда требуютъ
его обратно, размѣненнымъ на самую мелкую монету. И
это такъ скучно. Женщины, какъ замѣтилъ какой-то
остроумный французъ, вдохновляютъ насъ на великія про­
изведенія, но никогда не даютъ намъ ихъ создать.
— Гарри, вы ужасны! Я не понимаю, почему я васъ
такъ люблю.
— Вы всегда будете любить меня, Доріанъ, — отвѣтилъ
лордъ Генри. — Господа, хотите кофе? Человѣкъ, подайте
кофе, fine cham pagne и папиросы. Впрочемъ, нѣтъ, — па­
пиросъ не надо, у меня есть съ собой. Бѳзиль, я не могу
позволить вамъ курить сигару, — выкурите лучше папиросу.
Папироса — это совершеннѣйшій типъ совершеннаго удо­
вольствія : она восхитительна и оставляетъ человѣка неудо­
влетвореннымъ. Можно ли требовать чего-нибудь большаго?
Да, Доріанъ, вы будете всегда ко мнѣ привязаны. Для васъ
я воплощаю всѣ прегрѣшенія, совершить которыя у васъ
никогда не хватало мужества.
— Чтб ва глупости вы говорите, Гарри! — воскликнулъ
Доріанъ Грей, закуривая папиросу отъ огнедышащаго се­

—

80

—

ребрянаго дракона, котораго лакей поставилъ на столъ.—
Поѣдемте въ театръ. Увидѣвъ Сибиллу, вы найдете новый
идеалъ жизни. Въ ней вы увидите нѣчто такое, чего вы
до сихъ поръ еще никогда не встрѣчали.
_ — Я встрѣчалъ рѣшительно все, — проговорилъ лордъ
Генри, и въ глазахъ его мелькнуло усталое выраженіе. —
Но я всегда готовъ воспринять новыя ощущенія. Боюсь
только, что для меня, во всякомъ случаѣ, новыхъ ощущеній
уже нѣтъ. И все-таки ваша чудная дѣвушка, можѳтъ-быть,
выведетъ меня изъ оцѣпенѣнія. Я люблю театръ,— онъ го­
раздо правдоподобнѣе жизни. Доріанъ, вы поѣдете со мной.
Мнѣ очень жаль, Бѳзиль, но въ моемъ экипажѣ хватитъ
мѣста только на двоихъ. Вамъ придется слѣдовать за нами
въ кебѣ.
Онн поднялись и, надѣвъ пальто, стоя выпили кофе. Холлуордъ молчалъ и казался озабоченнымъ. Его окуталъ ка­
кой-то мракъ. Онъ не могъ примириться съ мыслью объ
этомъ бракѣ, который однако все же казался ему луч­
шимъ, чѣмъ многое, чтб могло бы случиться. Черезъ нѣ­
сколько минутъ всѣ трое спустились внизъ. Холлуордъ по­
ѣхалъ одинъ, какъ было условлено, слѣдуя за яркими фо­
нарями маленькаго купе, несшагося впереди. Имъ овладѣло
странное чувство, будто онъ что-то утратилъ. Онъ чувство­
валъ, что Доріанъ Грей никогда уже не будетъ для него
тѣмъ, чѣмъ онъ былъ раньше. Между ними стала жизнь...
Въ глазахъ у него темнѣло, а людныя, освѣщенныя улицы
казались ему тусклыми. Когда кебъ остановился передъ
театромъ, Бэзилю почудилось, что онъ на нѣсколько лѣтъ
постарѣлъ.

г а
Театръ почему-то въ этотъ вечеръ оказался переполнен­
нымъ, и старый еврей-антрепренеръ, встрѣтившій ихъ у
входа, до ушей расплылся въ приторную, заискивающую
улыбку. Онъ съ какимъ-то торжественно-раболѣпнымъ ви­
домъ проводилъ ихъ въ ложу, размахивая своими толстыми
руками, разукрашенными кольцами, и разговаривая во весь
голосъ. Доріану Грею онъ былъ противенъ болѣе, чѣмъ
когда-нибудь. Онъ чувствовалъ себя такъ, какъ будто бы,
придя за Мирандой, встрѣтилъ Калибана. Лорду Генри,
напротивъ, еврей видимо нравился. По крайней мѣрѣ онъ
это заявилъ и, пожавъ ему руку, выразилъ удовольствіе
познакомиться съ человѣкомъ, открывшимъ истинный та-

—

81

—

лантъ и обанкротившимся на поэтѣ. Холлуордъ забавлялся
тѣмъ, что разсматривалъ публику въ партерѣ. Жара была
нестерпимая, и громадная люстра на потолкѣ пылала, словно
исполинская георгина съ огненными лепестками. Молодые
люди на галлероѣ, снявъ пиджаки н жилеты, развѣсили ихъ
на барьерѣ. Они переговаривались другъ съ другомъ черезъ
весь театръ и дѣлились апельсинами съ грубо-размалеван­
ными дѣвицами, сидѣвшими. рядомъ съ ними. Нѣсколько
женщинъ въ дартерѣ громко смѣялись. Ихъ голоса были
нестерпимо-пронзительны и нестройны. Изъ буфета доно­
силось хлопанье пробокъ.
— Недурное мѣстечко, чтобы обрѣсти себѣ божество! —
сказалъ лордъ Генри.
— Да, — отвѣтилъ Доріанъ Грей. — Здѣсь я обрѣлъ ее,
и она божественна, она выше всего живущаго. Еогда она
будетъ играть, вы забудете все на свѣтѣ. Всѣ эти вульгар­
ные, неотесанные люди, съ суровыми лицами и грубыми же­
стами, совершенно мѣняются, лишь она появляется на сценѣ.
Они молча сидятъ и слѣдятъ за ней. Они смѣются и пла­
чутъ по ея волѣ. Она дѣлаетъ ихъ столь же отзывчивыми,
какъ скрипка. Она ихъ одухотворяетъ, и поневолѣ начи­
наешь чувствовать,, что и они сотворены изъ такой же
плоти и крови, какъ и мы сами.
— Изъ такой же плоти и крови, какъ и мы сами! О, я
надѣюсь, что нѣтъ! — воскликнулъ лордъ Генри, разсмат­
ривая въ бинокль публику на галлереѣ.
— Не обращайте на него вниманія, Доріанъ, — сказалъ
Холлуордъ. — Я понимаю, чтб вы хотите сказать, и вѣрю
въ эту дѣвушку. Вы можете любить только прекрасное су­
щество, и всякая дѣвушка, производящая впечатлѣніе, ко­
торое вы только-что описали, должна быть чиста и благо­
родна. Умѣть одухотворить свой вѣкъ — это ужъ чего-ни­
будь да стбитъ. Если эта дѣвушка способна вдохнуть душу
въ тѣхъ, чтб до сихъ поръ жили безъ души, если она мо­
жетъ пробудить чувство красоты въ людяхъ, чья жизнь
была грязной и мерзкой, если она можетъ очистить ихъ
отъ эгоизма и вызвать на глаза ихъ слезы состраданія къ
чужому горю, то она достойна вашего поклоненія и по­
клоненія всего міра. Вы хорошо поступите, женившись на
ней. Сначала я думалъ иначе, но теперь я это допускаю.
Боги создали Сибиллу Вэнъ для васъ. Б езъ нея вы были бы
несовершенны.
— Благодарю, Бэзиль,— отвѣтилъ Доріанъ Грей, пожимая
ему руку. — Я зналъ, что вы меня поймете. Гарри такъ
Сочиненія Оскара Уайльда. T. II.

0

—

82

—

циййЧенъ, ont. приводитъ меня въ ужасъ. Но вотъ и ор­
кестръ. Онъ прямо несносенъ, но играетъ всего пять ми­
нутъ. А послѣ поднимутъ занавѣсъ, и вы увидите дѣвушку,
которой я собираюсь отдать лею свою жизнь, которой я
уже отдалъ все, чтб есть во мнѣ лучшаго.
Четверть часа спустя, среди необыкновеннаго грома ру­
коплесканій, Сибилла Вэнъ появилась на сценѣ. Да, по
Внѣшности она, безъ сомнѣнія, была прекрасна* — одно изъ
прекраснѣйшихъ созданій, которое лордъ Генри, какъ ему
казалось, когда-либо видѣлъ. Въ ея скромной граціи и и с­
пуганныхъ глазахъ что-то напоминало молодую серну. Когда
она взглянула на переполненную, восторженную залу, слабый
румянецъ, словно отраженіе розы въ серебряной глади зер­
кала, появился у нея на щекахъ. Дѣвушка отступила на
нѣсколько шаговъ, й губы ея какъ будто дрогнули..Бэзиль
Холлуордъ вскочилъ на ноги и началъ аплодировать. До­
ріанъ Грей сидѣлъ безъ движенія и смотрѣлъ на нее, какъ
Во снѣ. Лордъ Генри наводилъ на нее бинокль и шепталъ:
« Прелестна! прелестна!.. »
Сцена представляла вестибюль въ домѣ Капулетти, и
Гомео, въ одеждѣ- Пилигрима, сопровождаемый Меркуціо и
другими друзьями, появился предъ публикой. Оркестръ за ­
игралъ какую-то мелодію, и начались танцы. Въ толпѣ
жалкихъ и убого-одѣтыхъ актеровъ Сибилла Вэнъ двигалась,
какъ существо изъ другого, высшаго міра. Во время тан­
цевъ станъ ея сгибался, словно тростникъ въ водѣ. Изгибы
ея шеи напоминали бѣлоснѣжную лилію. Руки казались вы­
точенными изъ слоновой кости.
4 Но она оставалась какъ-то странно разсѣянной. Ея лицо
не выражало ни малѣйшей радости, когда глаза ея устре­
мились на Ромео. Немногія слова, которыя она должна
была произнести:
,
Но, пилигримъ, ве велика вина
Твоей руки: въ ней набожность видна;
Паломникамъ позволено руками <
Съ молитвою касаться, рукъ святыхъ:
Пожатіе руки—лобзанье ихъ,—

и весь послѣдующій краткій діалогъ она проговорила со­
всѣмъ дѣланнымъ тономъ. Голосъ былъ дивный, во инто­
нація положительно невѣрная. Колоритъ, получался.фаль­
шивый; Это лишало стихи ихъ жизненности и дѣлало
страсть неискренней.
Доріанъ Грей поблѣднѣлъ, слѣдя за ней. Онъ былъ оза­
даченъ, и обезпокоенъ. Ни одинъ ивъ его друзей не рѣ-

—

83

—

шался ничего сказать. Она казалась имъ совсѣмъ бездарной,
и они страшно были разочарованы.
Но они знали, что настоящій пробный камень для вся­
кой Джульетты — это сцена второго дѣйствія, на балконѣ.
Они рѣшили ждать ее. Если эта сцена ей не удастся, зна­
читъ, она совсѣмъ лишена таланта.
При лунномъ освѣщеніи Сибилла была очаровательна.
Этого нельзя было отрицать. Но театральность ея игры
была невыносима и становилась все хуже и хуже. Жесты
ея становились до нелѣпости искусственными. Во всѣ слова
она вкладывала преувеличенный паѳосъ. Прекрасную строфу:
Мое лицо покрыто маской ночи,
Иначе бъ ты увидѣлъ, какъ оно
Зардѣлось отъ стыда за тѣ слова
Признанія, чтб ты сейчасъ подслушалъ...

она продекламировала съ мучительной точностью ученицы
какого-нибудь второразряднаго учителя декламаціи. Когда же
она наклонилась черезъ перила балкона и дошла до слѣ­
дующихъ дивныхъ строкъ:
Нѣтъ, не клянись...
Хоть рада я твоей любви, но этотъ
Обѣтъ ночной не радуетъ меня:
Онъ слишкомъ скоръ, внезапенъ, опрометчивъ,
И слишкомъ онъ на молнію похожъ,
Которая, сверкнувъ, исчезнетъ прежде,
Чѣмъ скажемъ мы, что молнія блеститъ.
Мой дорогой, прощай, пусть эта ночка
Любви—въ цвѣтокъ прекрасный развернется
Ко времени ближайшей нашей встрѣчи.
Прощай, спокойной ночи! Пусть тотъ миръ
И тотъ покой въ твое вольются сердце,
Которыми наполнено мое,—

она произнесла слова, словно они были для нея лишены
какого бы то ни было значенія. Это не была нервность.
Напротивъ, она, повидимому, въ совершенствѣ владѣла со­
бой. Это попросту была плохая игра. Она была совершенно
бездарна.
Даже вульгарная, невѣжественная аудиторія амфитеатра
и галлереи совершенно утратила интересъ къ драмѣ. Люди
стали ерзать, громко разговаривать, и кое-гдѣ раздались даже
свистки. Еврей-антрепренеръ, стоявшій въ глубинѣ партера,
топалъ ногами и въ бѣшенствѣ ругался. Единственный
человѣкъ, остававшійся безучастнымъ, была сама дѣвушка,

6*

—

84

—

Когда кончился второй актъ, поднялась цѣлая буря
шиканья, и лордъ Генри, вставъ съ мѣста, надѣлъ свое
пальто.
— Она поразительно красива, Доріанъ,— сказалъ онъ:—
но играть она не умѣетъ. Пойдемте.
— Я останусь до конца представленія, — отвѣтилъ
юноша жесткимъ, ѣдкимъ голосомъ. — Мнѣ очень жаль,
что я заставилъ васъ потерять вечеръ, Гарри. Извиняюсь
передъ вами обоими.
— Милый мой Доріанъ, миссъ Вэнъ, вѣроятно, нездо­
рова,— прервалъ его Холлуордъ.— Мы придемъ какъ-нибудь
въ другой разъ.
— Я бы хотѣлъ, чтобы она была больна, — возразилъ
Доріанъ: — но она кажется мнѣ просто безчувственной и
холодной. Она совершенно измѣнилась. Вчера вечеромъ
еще она была великой артисткой. Сегодня — она только
банальная, посредственная актриса.
— Не говорите такъ о той, кого вы любите, Доріанъ.
Любовь— нѣчто болѣе поразительное, чѣмъ искусство.
— И то и другое— просто формы, подражанія,— замѣ­
тилъ лордъ Генри. — Но пойдемте же, Доріанъ, вы не­
должны здѣсь болѣе оставаться. Смотрѣть дурную игру
вредно для нравственнаго чувства. Да я и не думаю,
чтобы вы позволили своей женѣ играть. А поэтому и не­
важно, что она играетъ Джульетту, какъ деревянная кукла.
Она очень красива, и если она такъ же мало смыслитъ въ
жизни, какъ въ игрѣ, то она будетъ очень интереснымъ
опытомъ. Только два разряда людей поистинѣ увлекательны:
люди, знающіе рѣшительно все, и люди, ровно ничего не
знающіе. Но, ради Бога, милый мальчикъ, не принимайте
такого трагическаго вида! Секретъ сохраненія молодости
въ томъ, чтобы не допускать тѣхъ чувствъ, которыя не
къ лицу. Пойдемъ съ нами— съ Бэзилѳмъ и со мной— въ
клубъ. Мы будемъ курить папиросы и пить въ честь красоты
Сибиллы Вэнъ! Она прекрасна. Чего же вамъ еще желать?
— Уходите, Гарри!— закричалъ юноша.— Я хочу побыть
одинъ. Бэ8иль, вы должны уйти. Ахъ, развѣ вы не видите,
что сердце мое разрывается!..
Слезы навернулись у него на глазахъ, губы задрожали,
й, отойдя въ глубину ложи, онъ прислонился къ стѣнѣ и
закрылъ лицо руками.
— Пойдемъ, Бэзиль, — промолвилъ лордъ Генри съ не­
свойственной ему нѣжностью въ голосѣ; и они вышли изъ
ложи.

—

85

—

Нѣсколько мгновеній спустя рампа освѣтилась, и занаІвѣсъ снова поднялся; начался третій актъ. Доріанъ Грей
вернулся на свое мѣсто. Онъ былъ блѣденъ и имѣлъ гор­
дый и равнодушный видъ. Пьеса тянулась и казалась без­
конечной. Половина публики стала уходить, стуча тяже­
лыми башмаками и смѣясь. Представленіе потерпѣло пол­
ное фіаско. Послѣднее дѣйствіе прошло почти передъ
пустыми рядами стульевъ. Занавѣсъ опустился при хихи­
каньи и шипѣньи.
Тотчасъ по окончаніи спектакля Доріанъ Грей бросился
за кулисы, въ уборную. Дѣвушка тамъ стояла одна, съ
побѣдоноснымъ видомъ. Глаза горѣли дивнымъ огнемъ.
Вокругъ нея было точно сіяніе. Полураскрытыя губы ея
улыбались, какъ бы какой-то своей, скрытой тайнѣ.
Когда онъ вошелъ, она взглянула на него, и выраженіе
безконечной радости появилось на ея лицѣ.
— Какъ скверно я сегодня играла, Доріанъ!— восклйкнула она.
— Отвратительно!— отвѣтилъ онъ, съ удивленіемъ глядя
на нее.— Отвратительно!.. Это было ужасно. Вы не больны?
Вы не можете себѣ представить, чтб это было такое. Вы
не можете себѣ вообразить, чтб я выстрадалъ!
Дѣвушка улыбнулась.
— Доріанъ, — проговорила она, вкладывая въ его имя
всю затаенную музыку своего голоса, точно имя это было
слаще меда для алыхъ лепестковъ ея губъ. — Доріанъ, вы
должны были бы понять. Но вѣдь теперь вы понимаете?
— Чтб понимаю?
— Почему я такъ плохо играла сегодня... Почему я те­
перь всегда буду плохо играть... Почему я никогда уже
больше не буду играть хорошо?
Онъ пожалъ плечами.
— Вы больны, вѣроятно. Вы не должны играть, разъ вы
нездоровы. Вы выставляете себя на смѣхъ. Моимъ друзьямъ
было скучно, и мнѣ также.
Казалась, она его не слушала. Она была совершенно
преображена радостью. Ею овладѣлъ какой-то экстазъ
радости.
— Доріанъ, Доріанъ, — воскликнула она: — пока я васъ
не зната, игра была единственной дѣйствительностью моей
жизни. Только въ театрѣ я и жила. Я думала, что все это—
правда. Сегодня я была Розалиндой, завтра— Порціей. Ра­
дость Веатрисы была моею радостью и страданія Корде­
ліи— моими страданіями. Я вѣрила во все. Пошлые люди,

—

86

—

игравшіе со мною, казались мнѣ божественными. Размале­
ванныя декораціи были для меня цѣлымъ міромъ. Я ни­
чего не знала, кромѣ призраковъ, и они казались мнѣ
реальными. И вотъ пришли вы— мое дивное счастье!— и
освободили мою душу изъ тюрьмы. Вы открыли мнѣ, чтб
такое дѣйствительность. Сегодня, въ первый разъ въ жизни,
я увидала всю мелочность, призрачность и глупость той
вереницы пустыхъ Образовъ, среди которой я всегда играла.
Сегодня въ первый разъ я замѣтила, что Ромео отврати­
теленъ, старъ и размалеванъ, что луна въ саду поддѣль­
ная, и что вся обстановка вульгарна; что слова, которыя
я должна произносить,— неестественны, не мои слова, не
тѣ, чтО мнѣ хотѣлось бы говорить. Вы принесли мнѣ нѣчто
высшее, нѣчто такое, лишь отраженіемъ чего является искус­
ство. Вы заставили меня понять, чтО такое любовь на самомъ
дѣлѣ. Мой любимый! Мой любимый! Прекрасный Принцъ! Царь
жизни! Я устала отъ призраковъ. Вы для меня выше вся­
каго искусства! Къ чему мнѣ всѣ маріонетки кукольныхъ
комедій? Когда я вышла сегодня на сцену, я даже не
могла понять, куда это все отошло отъ меня. Мнѣ казалось,
я буду восхитительной! И вдругъ я поняла, что ничего не
въ состояніи сдѣлать. Вдругъ мою душу осѣнила какая-то
ясность. И это просвѣтленіе наполнило меня радостью. Я
слышала шиканье толпы н улыбалась. Чтб они могутъ
знать о любви, такой, какъ наша любовь? Возьмите меня
отсюда, Доріанъ,— возьмите съ собой туда, гдѣ мы можемъ
быть одни. Я ненавижу сцену. Я могла изображать страсть,
которой я не чувствовала, но я не могу изображать страсть,
чтб жжетъ меня, какъ огнемъ. О, Доріанъ, Доріанъ, теперь
вы понимаете, чтб все это значитъ? Даже если бы я и
могла играть, то для • меня было бы профанаціей играть
влюбленную. Вы заставили меня это понять.
Юноша бросился на диванъ и отвернулъ лицо.
— Вы убили мою любовь,— простоналъ онъ.
Она въ удивленіи взглянула на него и разсмѣялась. Онъ
не отвѣчалъ. Она подошла къ нему, и ея маленькіе паль­
чики стали гладить его волосы. Она опустилась на колѣни
и прижала къ губамъ его руки. Онъ отдернулъ ихъ съ
содроганіемъ. Потомъ онъ вскочилъ и направился къ двери.
— Да, — закричалъ онъ: — вы убили мою любовь. Вы
волновали мое воображеніе. Теперь вы не возбуждаете даже
любопытства... Вы просто не производите больше на
меня никакого впечатлѣнія. Я любилъ васъ потому, что вы
были необыкновенны; потому, что вы были геніальны и

—

87

умны; потопу, что- выосуществдяли мечты великихъ поэтовъ
и давали, форму и плоть призракамъ искусства. Вы всо
это отбросили отъ себя. Вы стали ничтожны и глупы. Боже
мой! Какъ я былъ безуменъ, полюбивъ васъ! Какимъ глуп­
цомъ я былъ! Теперь вы уже ннчто для меня. Я никогда
не увижу васъ больше. Никогда не буду о васъ вспоми­
нать. Никогда не произнесу ваше ' имя. Вы не знаете,
чѣмъ вы были для меня когда-то. Да, когда-то... О! я даже
не могу объ этомъ думать! Какъ бы я хотѣлъ, чтобы вы
никогда не попадались мнѣ на глаза! Вы погубили увле­
ченіе моей жизни. Какъ мало вы понимаете любовь, если
вы говорите, что она можетъ вредить вашему искусству!
Чтб вы такое безъ вашего искусства? Ничто. Я бы сдѣлалъ
васъ знаменитой, блестящей, великой. Міръ боготворилъ бы
васъ, а вы носили бы мое имя... Чтб же,вы теперь? Трѳтьестепенная актриса съ хорошенькимъ личикомъ!..
Дѣвушка поблѣднѣла и задрожала. Она заломила руки, и
голосъ, казалось, у нея оборвался.
— Вы не серьезно это говорите, Доріанъ! — прошептала
она. — Вы только притворяетесь, играете...
— Играю!.. Играть я предоставляю вам ъ—-въ этомъ
вы такъ искусны, — ядовито отвѣтилъ онъ.
Она встала съ колѣнъ и съ выраженіемъ страданія въ
лицѣ пошла въ нему черезъ комнату. Она положила руки
ему на плечи и заглянула ему въ глаза. Онъ оттолкнулъ ее.
—1- Не дотрагивайтесь до меня! — воскликнулъ онъ.
Изъ груди Сибиллы вырвался глухой стонъ, она броси­
лась къ efo ногамъ и лежала тамъ, какъ растоптанный
цвѣтокъ.
— Доріанъ, Доріанъ, не бросайте меня, — шептала она:—
мнѣ такъ жаль, что я не играла сегодня хорошо. Я все время
думала о васъ. Но я снова попробую, — правда, попробую...
Вѣдь на меня она такъ внезапно налетѣла; эта моя лю­
бовь. Можетъ-быть, я никогда бы и не знала ея, если бы
вы не поцѣловали меня... если бы мы не поцѣловались...
Поцѣлуйте меня снова, мой милый! Не уходите отъ меня.
Я этого не вынесу. О, не уходите отъ меня!.. Мой братъ...
Нѣтъ, ничего. Онъ говорилъ это зря... Онъ только шу­
тилъ... Но вы, развѣ вы не можете простить меня за сего­
дняшнее? Я буду такъ усердно работать и постараюсь и с­
правиться. Не будьте жестоки ко мнѣ за то, что я люблю
васъ больше всего на свѣгЬ. Вѣдь въ концѣ концовъ я не
угодила вамъ только единый разъ. Но вы вполнѣ правы,
Доріанъ. Я должна была показать собя болѣе артисткой.

—

88

—

Это было глупо съ моей стороны, — н все-таки я не могла
иначе... Ѳ, не покидайте меня, не покидайте меня...
Пароксизмъ страстныхъ слезъ ' душилъ ее. Она корчи­
лась на полу, словно раненая, а Доріанъ Грей сверху смот­
рѣлъ на нее своими прекрасными глазами, и его тонко­
очерченныя губы складывались въ великолѣпную презри­
тельную усмѣшку. Въ чувствахъ человѣка, котораго пере­
стали любить, всегда есть что-то смѣшное. Сибилла Вэнъ
казалась ему нелѣпо-мелодраматичной. Е я слезы и рыданія
раздражали его.
— Я ухожу, — проговорилъ онъ наконецъ спокойнымъ
и яснымъ голосомъ. — Я не хочу быть жестокимъ, но я не
могу васъ больше видѣть. Вы меня разочаровали.
Она молча плакала и не отвѣчала, но ближе подползла
къ нему. Ея маленькія ручки безпомощно протягивались
впередъ, какъ бы отыскивая его. Онъ повернулся на каблу­
кахъ и вышелъ изъ комнаты. Нѣсколько минутъ спустя его
уже не было въ театрѣ.
Куда онъ пошелъ, онъ смутно сознавалъ. Онъ помнилъ,
что странствовалъ по скудно освѣщеннымъ улицамъ, мимо
жуткихъ темныхъ сводовъ и подозрительныхъ домовъ. Жен­
щины съ хриплыми голосами и рѣзкимъ смѣхомъ окликали
его. Пьяные шатались мимо, бранясь и разговаривая сами
съ собой, точно чудовищныя обезьяны. Онъ видѣлъ жалкихъ
дѣтей, толпившихся у пороговъ, и слышалъ пронзительные
крики и ругательства, доносившіеся изъ мрачныхъ дво­
ровъ.
Съ первыми лучами разсвѣта онъ очутился вблизи Ковентъ-Гардсна. Темнота уплывала, и нарумяненное блѣдными
огнями небо понемногу превратилось въ жемчужный сводъ.
Громадные возы, полные кивающими на своихъ стебляхъ
лиліями, медленно громыхали по пустой гладкой улицѣ.
Воздухъ былъ напоенъ ароматомъ цвѣтовъ, и ихъ красота
какъ будто утоляла его боль. Онъ послѣдовалъ за возами
на рынокъ и наблюдалъ, какъ люди разгружали свои по­
возки. Возница въ бѣлой рубахѣ предложилъ ему вишенъ.
Юноша поблагодарилъ его, удивился, когда тотъ отказался
взять деньги, и разсѣянно принялся ѣсть. Вишни были
сорваны въ полночь и пропитались прохладою луннаго
свѣта. Длинная шеренга мальчугановъ, съ корзинами по­
лосатыхъ тюльпановъ, желтыхъ и красныхъ розъ, прослѣ­
довала передъ нимъ, проніадывая себѣ путь между малахитно - зелеными рядами овощей. Подъ сѣрыми, зали­
тыми солнцемъ столбами портика стояла группа чумазыхъ

—

89

—

дѣвочекъ съ непокрытыми головами, ожидая, когда кончится
торгъ. Другія толпились у хлопающихъ дверей кофейни на
площади. Огромные битюги стучали ногами, топтали копы­
тами твердые камни мостовой и шевелили своими бубен­
цами и упряжью. Часть возницъ спала на кучахъ мѣшковъ.
Съ ирисовыми шейками и розовыми лапками бѣгали взадъ
и впередъ голуби, подбирая зерна.
Немного спустя юноша окликнулъ кебъ и поѣхалъ домой.
Н а нѣсколько мгновеній онъ задержался на крыльцѣ, глядя
на молчаливый скверъ. Нѣмыя окна были закрыты став­
нями и завѣшаны шторами. Небо стало теперь прозрачно,
какъ опалъ, и крыши домовъ на его фонѣ блестѣли се­
ребромъ.
Изъ какой-то трубы черезъ улицу поднималась тонкая
струя дыма. Она извивалась словно фіолетовая лента въ
перламутровомъ воздухѣ.
Въ огромномъ золоченомъ венеціанскомъ фонарѣ, похи­
щенномъ когда-то съ гондолы какого-то дожа и висѣвшемъ
теперь съ потолка огромной передней съ дубовой панелью,
еще горѣли три газовыхъ рожка: тонкіе синіе лепестки
пламени, словно окаймленные бѣлымъ огнемъ. Онъ ихъ по­
гасилъ и, бросивъ пальто и шляпу на столъ, прошелъ че­
резъ кабинетъ къ дверямъ своей спальни, обширной восьми­
угольной комнаты въ первомъ этажѣ, которую онъ отдѣ­
лалъ для себя и обвѣсилъ разными рѣдкостными гобеле­
нами временъ Возрожденія, найденными на чердакѣ въ
Сельби.
Онъ уже .взялся за ручку дверей, какъ взглядъ его
упалъ на портретъ, написанный Бѳзилемъ Холлуордомъ.
Онъ въ удивленіи отступилъ. Потомъ онъ прошелъ къ себѣ
въ комнату съ немного озадаченнымъ видомъ. Вынувъ бу­
тоньерку изъ петлицы, онъ какъ будто остановился въ не­
рѣшительности. Наконецъ онъ вернулся въ кабинетъ, по­
дошелъ къ картинѣ и принялся ее разсматривать. Въ ма­
товомъ освѣщеніи окна, задернутаго кремовыми шторами,
лицо портрета казалось нѣсколько измѣнившимся. Выра­
женіе его словно было другое. Бакъ будто какая-то складка
жестокости легла около рта. Это было весьма странно.
Доріанъ повернулся и, подойдя къ окну, отдернулъ шторы.
Яркій разсвѣтъ залилъ комнату и загналъ фантастическія
тѣни въ темные углы, гдѣ онѣ, дрожа, притаились. Но
странное выраженіе, замѣченное имъ, не сходило съ лица
портрета и какъ будто сдѣлалось еще рѣзче. Трепетные
яркіе лучи солнца оттѣняли складку жестокости вокругъ

—

90

—

р т і съ такой же ясностью, будто Доріанъ смотрѣлся въ
зеркало тотчасъ но совершеніи какого-нибудь злодѣянія.
Онъ нахмурился и, взявъ со стола овальное зеркало въ
рамѣ съ купидонами изъ слоновой кости, — одинъ изъ без­
численныхъ подарковъ лорда Генри, — со страхомъ взгля­
нулъ въ него. Но на своихъ алыхъ губахъ онъ не нашелъ
отпечатка подобныхъ линій. Чтб же это значило?
Онъ протеръ глаза и, подойдя къ портрету вплотную,
снова сталъ разсматривать его. На полотнѣ не было за ­
мѣтно ни слѣда какихъ-либо измѣненій, но тѣмъ не менѣе
выраженіе лица несомнѣнно измѣнилось. Это не было про­
стой фантазіей. Это было очевидно до ужаса.
Онъ бросился въ кресло и началъ думать. Вдругъ въ умѣ
его пронеслись слова, сказанныя имъ въ мастерской Бэзиля
Холлуорда въ день окончанія портрета Да, онъ ясно вспо­
мнилъ все. Онъ тогда высказалъ безумное желаніе, чтобы
самъ онъ остался молодымъ, а старѣлъ бы его портретъ.
О, если бы красота его лица никогда не увядала, и печать
страстей и пороковъ ложилась бы на полотно! Если бы
слѣды страданія и думъ избороздили лишь его изображеніе,
а самъ онъ навѣки сохранилъ бы нѣжный цвѣтъ и красу своей
едва расцвѣтавшей юности! Но неужели же его мольба
была услышана? Нѣтъ, такія вещи невозможны. Объ этомъ
чудовищно было и думать. А между тѣмъ картина стояла
передъ нимъ съ яснымъ отпечаткомъ жестокости около рта.
Жестокость! Да развѣ былъ онъ жестокъ? Виновата
была дѣвушка, а не онъ. Онъ грезилъ о ней, какъ о ве­
ликой артисткѣ, онъ отдалъ ей свою любовь, потому что
считалъ ее великой. А она его разочаровала. Она оказа­
лась ничтожной и недостойной его. й все-таки чувство
безграничной жалости овладѣло имъ теперь, при воспоми­
наніи о томъ, какъ она, по-дѣтски рыдая, лежала у
его ногъ. Онъ вспомнилъ, какъ безжалостно онъ смотрѣлъ
на нее. Зачѣмъ онъ такъ созданъ? Зачѣмъ ему дана такая
душа? Но вѣдь и онъ страдалъ. Въ продолженіе трехъ
ужасныхъ часовъ, пока тянулось представленіе, онъ пере­
жилъ цѣлые вѣка страданія, вѣчность мученій за вѣчностью.
Его жизнь была вполнѣ равноцѣнна ея жизни. Если онъ
ранилъ ее на долгіе годы, то вѣдь и она причинила ему
непріятность на мигъ. Кромѣ того, вѣдь женщины такъ со­
зданы, что онѣ легче переносятъ горе, чѣмъ мужчины. Онѣ
живутъ своими переживаніями. Онѣ только о нихъ и ду­
маютъ. Имъ и любовники-то нужны лишь затѣмъ, чтобы
было кому устраивать сцены. Лордъ Генри говорилъ ему

—

91

—

это» а лордъ Генри хорошо зналъ, чтб такое женщины.
Чтб же ему безпокоиться о Сибиллѣ Вэнъ? Вѣдь она ровно
ничего уже для него не значила!
А портретъ? Чтб сказать о портретѣ? Портретъ владѣлъ
тайной его жизни и могъ повѣдать ея исторію. Портретъ
научилъ его любить свою собственную красоту. Неужели
этотъ же портретъ заставитъ его возненавидѣть свою душу?
Взглянетъ ли онъ когда-нибудь на этотъ портретъ опять?
Нѣтъ, это была просто иллюзія, вызванная его взволно­
ванными чувствами. Это лишь фантомъ предыдущей, ужасно
проведенной ночи. Это просто къ нему въ мозгъ попало то
небольшое алое пятнышко, чтб дѣлаетъ людей безумными.
Картина не измѣнилась нисколько. Нелѣпо было даже ду­
мать объ этомъ.
Однако портретъ смотрѣлъ на него своимъ прекраснымъ
лицомъ, искаженнымъ жестокой улыбкой. Свѣтлые волосы
сіяли въ лучахъ ранняго солнца. Голубые глаза встрѣчай
лись еъ его глазами. Чувство безконечной жалости— не къ
себѣ, но къ своему изображенію— вдругъ охватило Доріана.
Вотъ это изображеніе уже измѣнилось, и еще перемѣнится.
Золото волосъ побѣлѣетъ. Алыя и бѣлыя розы увянутъ.
За каждый, свершенный имъ самимъ грѣхъ, позоръ будетъ
пятнать и разрушать красоту портрета. Но нѣтъ, онъ не
будетъ грѣшить. Картина, измѣнившаяся или неизмѣни­
вшаяся, будетъ для него видимой эмблемой его совѣсти.
Онъ будетъ противостоять искушеніямъ. Онъ больше не бу­
детъ видѣться съ лордомъ Генри; во всякомъ случаѣ, онъ
перестанетъ прислушиваться къ тѣмъ тонкимъ, ядови­
тымъ теоріямъ, которыя въ саду у Бэзиля Холлуорда въ
первый разъ пробудили въ немъ жажду невозможныхъ ощу­
щеній. Онъ вернется къ Сибиллѣ Вэнъ, помирится съ ней,
женится на ней, попытается снова ее/полюбить. Да, это
былъ его долгъ. Она, должно-быть, страдала больше, чѣмъ
онъ. Бѣдный ребенокъ! Доріанъ былъ такъ эгоистиченъ и
жестокъ. Обаяніе ея, подъ которымъ онъ находился, снова
вернется. Они будутъ счастливы опять. И жизнь ихъ бу­
детъ чиста и прекрасна.
Онъ всталъ съ кресла и, содрогнувшись при взглядѣ на
портретъ, задвинулъ его большимъ экраномъ.
— Какой ужасъ!— прошепталъ онъ и, подойдя къ окну,
распахнулъ его.
Когда онъ вышелъ въ садъ, на траву, онъ глубоко вдохнулъ
въ себя воздухъ. Прохладная свѣжесть утра какъ будто ото­
гнала всѣ его черныя думы. Онъ думалъ лишь о Сибиллѣ,

—

92

—

Слабое эхо его любви прозвучало въ немъ. Онъ повторилъ
ея имя нѣсколько разъ. Птицы, пѣвшія въ росистомъ саду,
казалось, говорили о ней цвѣтамъ.

VIII.
Давно прошелъ полдень, когда Доріанъ проснулся. Его
камердинеръ уже нѣсколько разъ, на цыпочкахъ, осторожно
заглядывалъ въ комнату и удивлялся, отчего такъ долго
почиваетъ его молодой господинъ. Наконецъ послышался
звонокъ, и Викторъ мягко вошелъ въ спальню съ чашкой
чая и пачкой писемъ на маленькомъ старинномъ подносѣ
севрскаго фарфора, и отдернулъ оливково-зеленыя шелковыя
занавѣси на темно-синей подкладкѣ, закрывавшія три вы­
сокихъ окна.
— Monsieur хорошо почивалъ сегодня,— проговорилъ онъ
и улыбнулся.
— Который часъ, Викторъ? — сонно спросилъ Доріанъ
Грей.
— Четверть второго, monsieur.
Какъ поздно! Доріанъ сѣлъ на кровати и, сдѣлавъ нѣ­
сколько глотковъ чаю, сталъ перебирать письма. Одно изъ
нихъ было отъ лорда Генри и было доставлено утромъ съ
посыльнымъ. Доріанъ поколебался съ секунду и отложилъ
его въ сторону. Остальныя онъ небрежно вскрылъ. Они
заключали въ себѣ обычную коллекцію карточекъ, пригла­
шеній на обѣды, билетовъ на верниссажи, программъ бла­
готворительныхъ концертовъ и т. п., чтб получаетъ каж­
дое утро всякій свѣтскій молодой человѣкъ въ теченіе се­
зона. Тутъ былъ также и довольно крупный счетъ за
толысо-что пріобрѣтенный чеканный серебряный туалетный
сервизъ въ стилѣ Людовика ХУ, счетъ, который у него
еще не хватило мужества послать своимъ опекунамъ, лю­
дямъ стараго закала, не признававшимъ, что мы живемъ
въ такой вѣкъ, когда лишь самыя ненужныя вещи оказы­
ваются для насъ безусловно необходимыми. Были тутъ
также и чрезвычайно вѣжливо составленныя объявленія
отъ ростовщиковъ изъ Джерминъ-стрита, предлагавшихъ
взаймы какую угодно сумму денегъ въ любой моментъ и
за самые умѣренные проценты.
Минутъ десять спустя Доріанъ всталъ н, набросивъ
роскошный шерстяной, вышитый шелкомъ халатъ, про­
шелъ въ выложенную ониксомъ ванную комнату. Холодная
вода освѣжила его послѣ долгаго сна. Онъ, казалось, уже

—

93

—

забылъ все, пережитое имъ наканунѣ. Разъ или два на
него набѣгало воспоминаніе объ участіи въ какой-то стран­
ной трагедіи, но въ этомъ воспоминаніи была вся ирреаль­
ность сна.
Одѣвшись, онъ вышелъ въ кабинетъ и сѣлъ за легкій
завтракъ, сервированный на маленькомъ кругломъ столикѣ
около раскрытаго окна. День былъ восхитительный. Теп­
лый воздухъ былъ напоенъ пряными ароматами. Пчела
влетѣла въ комнату и закружилась надъ голубой, перелив­
чатаго стекла вазой съ ярко-желтыми розами, стоявшей
передъ нимъ на столѣ. ДорігОй. чувствовалъ себя совер­
шенно счастливымъ.
Вдругъ его взглядъ упалъ на экранъ, который онъ по­
ставилъ передъ портретомъ, и онъ вздрогнулъ.
— Н е слишкомъ ли прохладно, monsieur? Не закрыть
ли окно?— спросилъ лакей, ставя на столъ омлетъ.
Доріанъ покачалъ головой.
— Нѣтъ, нѣтъ, мнѣ не холодно,— пробормоталъ онъ.
Неужели все— правда? Неужели портретъ дѣйствительно
измѣнился?.. Или то была лишь игра его воображенія, за­
ставлявшая иго видѣть злую усмѣшку тамъ, гдѣ была про­
ста радостная улыбка? Вѣдь не можетъ же мѣняться рас­
крашенное полотно! Это было нелѣпо. Надо будетъ какънибудь разсказать Бѳзилю объ этомъ. Это его разсмѣшитъ.
А все-таки, какъ живо было въ немъ вчерашнее впе­
чатлѣніе! Сначала въ мглистомъ сумракѣ, а потомъ при
ясномъ дневномъ свѣтѣ, онъ увидѣлъ отпечатокъ жестоко­
сти на сложенныхъ въ улыбку губахъ. Доріанъ почти
боялся той минуты, когда лакей уйдетъ изъ комнаты. Онъ
зналъ, что, оставшись одинъ, онъ примется разсматривать
портретъ. Онъ боялся увѣренности. Когда были поданы
кофе и папиросы, и человѣкъ повернулся, чтобы уйти,
Доріанъ почувствовалъ неотразимое желаніе приказать ему
остаться. Когда дверь за лакеемъ уже закрывалась, До­
ріанъ снова вернулъ его. Лакей стоялъ, ожидая приказа­
ній. Юноша съ минуту посмотрѣлъ на него.
— Меня ни для кого нѣтъ дома, Викторъ, — сказалъ
онъ со вздохомъ.
Лакей поклонился и вышелъ.
Доріанъ всталъ изъ-за стола, закурилъ папиросу и бро­
сился на кушетку, заставленную роскошными подушками
и стоявшую противъ экрана. Экранъ былъ старый, изъ
позолоченной испанской кожи, тисненной и раскрашенной
довольно яркимъ узоромъ въ стилѣ Людовика X IV . Юноша

—

94

—

пытливо вглядывался въ него, какъ бы спрашивая, прихо­
дилось ли ему уже когда-нибудь закрывать собою тайну
чьей-нибудь жизни?
Отодвинуть его или нѣтъ? Можетъ-быть, лучше оставить
его на мѣстѣ? Къ чему знать? Было бы ужасно, если все
было правдой. А если это не правда, то зачѣмъ же без­
покоиться? Но чтб будетъ, если чьи-нибудь посторонніе
глаза случайно проникнутъ за экранъ и увидятъ эту ро­
ковую перемѣну? Чтб ему дѣлать, если Вэзиль Холлуордъ
придетъ и захочетъ взглянуть на свое собственное произ­
веденіе? Бэзиль навѣрное захочетъ. Нѣтъ, надо еще
разъ все хорошенько изслѣдовать, сейчасъ же, безъ ма­
лѣйшаго замедленія. Все лучше, чѣмъ это ужасное со­
мнѣніе.
Онъ всталъ и заперъ на ключъ обѣ двери. Наконецъ-то
онъ можетъ одинъ смотрѣть на маску своего позора. По­
томъ онъ отодвинулъ экранъ и лицомъ къ лицу увидѣлъ
себя. Это была совершенная правда! Портретъ измѣнился.
Впослѣдствіи Доріанъ часто припоминалъ,— и всегда съ
немалымъ удивленіемъ,— что сначала онъ смотрѣлъ на пор­
третъ съ чувствомъ почти научнаго интереса. Ему каза­
лось просто невѣроятнымъ, чтобы такая перемѣна и
вправду могла произойти; А между тѣмъ это было такъ.
Неужели существовало какое-нибудь тонкое сродство между
химическими атомами, складывавшимися въ извѣстную
форму и цвѣтъ на полотнѣ,— и душой, живущей въ немъ?
Возможно ли, чтобы эти атомы выражали чувства его
души? Чтобы они осуществляли видѣнія этой души? Или
тутъ была другая, еще болѣе страшная причина? Онъ со­
дрогнулся и, проникнутый страхомъ, вернулся къ кушеткѣ,
легь на нее, глядя на картину съ болѣзненнымъ ужасомъ.
Онъ почувствовалъ ясно, что портретъ добился одного.
Онъ заставилъ его, Доріана, сознать, какъ несправедливъ,
какъ жестокъ онъ былъ къ Сибиллѣ Вэнъ. Было еще не
поздно исправить ошибку. Сибилла еще могла стать его
женой. Его отвлеченная и эгоистичная любовь уступитъ
какому-нибудь высшему вліянію, превратится въ болѣе бла­
городную страсть, а портретъ, написанный съ него Вэзилемъ Холлуордомъ, будетъ служить ему руководителемъ въ
жизни, будетъ для него тѣмъ, чѣмъ для иныхъ бываетъ
благочестіе, для иныхъ — совѣсть, и для всѣхъ насъ —
страхъ передъ Богомъ. Противъ угрызеній совѣсти суще­
ствуютъ разныя сонныя снадобья, зелья, они могутъ убаю­
кать наше нравственное чувство. Но здѣсь, передъ его

—

95

—

глазами находился видимый, явный символъ разложенія,
производимаго порокомъ,— вѣчно стоящій передъ глазами
знакъ разрушенія, которое люди причиняютъ своимъ душамъ.
Пробило три часа, потомъ четыре, половина пятаго, но
Доріанъ не двигался съ мѣста. Онъ пытался собрать пур­
пурныя нити жизни и сплести ихъ въ узоръ; отыскать
свой путь среди того кроваваго лабиринта страстей, въ
которомъ онъ блуждалъ. Онъ не зналъ, чтб думать или
чтб предпринять. Въ концѣ концовъ онъ подошелъ къ
столу и написалъ страстное письмо къ той, которую вчера
еще любилъ, умоляя ее о , прощеніи и обвиняя себя въ
безуміи. Страницу за страницей покрывалъ онъ пылкими
словами раскаянія и еще болѣе пылкими словами стра­
данія.
,
Въ самообвиненіи всегда есть извѣстное наслажденіе.
Когда мы сами себя обвиняемъ, мы чувствуемъ, что никто
другой не имѣетъ права винить насъ. Отпущеніе намъ
даетъ не священникъ, а самый фактъ исповѣди. Когда До­
ріанъ кончилъ письмо, онъ почувствовалъ себя уже про­
щеннымъ.
Вдругъ раздался стукъ въ дверь, и послышался голосъ
лорда Генри:
— Дорогой мой, я долженъ, васъ видѣть; Впустите меня
сейчасъ, же. Я не могу позволить, чтобы вы тутъ запи­
рались!
Сначала Доріанъ не отвѣчалъ и не тронулся съ мѣста.
Стукъ между тѣмъ продолжался и становился все громче.
Да, лучше онъ впуститъ лорда Генри и разскажетъ ему,
какую новую жизнь начнетъ онъ теперь; лучше съ нимъ
поссориться, если ссора будетъ необходимой, и . разстаться,
если разлука окажется неизбѣжной. Онъ вскочилъ, быстро
задвинулъ портретъ экраномъ и отперъ дверь.
— Я такъ огорченъ всѣмъ случившимся, Доріанъ,— про­
изнесъ, входя, лордъ Генрц.— Е о вы не должны слишкомъ
много, думать объ этомъ.
— То-есть о Сибиллѣ Ванъ, вы хотите сказать?— спро­
силъ Доріанъ.
— Ну, разумѣется, — отвътилъ лордъ Генри, опускаясь
въ кресло л медленно снимая желтыя перчатки.т—Это, ко­
нечно, ужасно съ нѣкоторой точки зрѣнія, но это не ваша
вина. Скажите, послѣ спектакля вы видѣлись съ нею?
— Да.
----- Я былъ увѣренъ цъ этомъ. У васъ вышла съ ней
какая-нибудь сцена?
.

—

96

—

— Я былъ безчеловѣченъ, Гарри, положительно безче­
ловѣченъ. Но теперь уже все улеглось. Я нисколько не
жалѣю больше о томъ, чтб произошло. Это заставило меня
лучше узнать самого себя.
— Ахъ, Доріанъ, а очень радъ, что вы такъ относитесь
къ этому. Я боялся застать васъ подавленнымъ угрызе­
ніями совѣсти, рвущимъ на себѣ эти ваши прекрасные
локоны.
— Я прошелъ черезъ все это, — сказалъ Доріанъ, улы­
баясь и качая головой.— Теперь же я совершенно счастливъ.
Начать съ того, что теперь я уже знаю, чтб такое со­
вѣсть. Это совсѣмъ не то, чтб говорили мнѣ вы. Это— са­
мое божественное начало въ душѣ человѣческой. Не издѣ­
вайтесь, Гарри, надъ этимъ больше — по крайней мѣрѣ,
при мнѣ. Я хочу сдѣлаться хорошимъ. Я не могу выно­
сить мысли о томъ, что душа моя будетъ безобразной.
— Это очень милая художественная основа для этики,
Доріанъ! Поздравляю васъ. Но съ чего же вы начнете?
— Съ женитьбы на Сибиллѣ Вэнъ.
— Н а Сибиллѣ Вэнъ! — Лордъ Генри всталъ, глядя на
юношу въ недоумѣніи.— Но, дорогой мой Доріанъ...
— Да, Гарри, я знаю, чтб вы будете говорить. Что-ни­
будь ужасное про бракъ. Не говорите этого. Никогда
больше не говорите при мнѣ ничего подобнаго. Два дня
тому назадъ я просилъ Сибиллу быть моей женой. Я не
нарушу даннаго ей слова. Она будетъ моею женой.
— Вашей женой! Доріанъ!.. Да развѣ же вы не полу­
чили моего письма? Я писалъ вамъ сегодня утромъ и
отослалъ письмо съ собственнымъ лакеемъ...
— Ваше письмо? Ахъ, да, я вспоминаю! Я еще не про­
челъ его, Гарри. Я боялся найти въ немъ что-нибудь не­
пріятное. Вы рубите жизнь на куски своими эпиграммами.
— Вы, значитъ, ничего не знаете?
— Чтб вы хотите сказать?
Лордъ Генри перешелъ черезъ комнату и, сѣвъ рядомъ
съ Доріаномъ Греемъ, взялъ его крѣпко за обѣ руки.
— Доріанъ,— сказалъ онъ:— мое письмо... не пугайтесь...
извѣщало васъ о смерти Сибиллы Вэнъ.
Крикъ боли сорвался съ губъ юноши, и, вырвавъ свои
руки изъ рукъ лорда Генри, онъ вскочилъ на ноги.
— Умерла! Сибилла умерла! Это неправда! Это ужасная
ложь! Какъ смѣете вы это говорить!
— Это совершенная правда, Доріанъ, — серьезно произ­
несъ лордъ Генри.— Объ этомъ сообщаютъ всѣ сегодняшнія

—

97

—

газеты. Я писалъ вамъ, прося никого не принимать до
моего прихода. Навѣрное, будетъ наряжено слѣдствіе, и
вы не должны быть замѣшаны въ эту исторію. Подобныя
происшествія въ Парижѣ создаютъ человѣку славу, но въ
Лондонѣ у людей еще такъ много предразсудковъ. Здѣсь ни­
когда не слѣдуетъ дебютировать скандаломъ. Его слѣдуетъ
приберечь къ старости, чтобы продлить къ себѣ вниманіе обще­
ства. Надѣюсь, что въ театрѣ ваше имя было неизвѣстно?
Если такъ, то все превосходно. Видѣлъ кто-нибудь, какъ
вы вошли къ ней въ уборную? Это очень важный пунктъ.
Нѣсколько минутъ Доріанъ не отвѣчалъ. Онъ остолбе­
нѣлъ отъ ужаса. Наконецъ онъ пробормоталъ сдавленнымъ
голосомъ:
— Гарри, вы сказали— слѣдствіе? Чт à вы хотите этимъ
сказать? Развѣ Сибилла?.. О, Гарри, я не могу этого вы­
нести! Но говорите. Разскажите мнѣ скорѣе все!
— Я не сомнѣваюсь въ томъ, что это не простая слу­
чайность, Доріанъ, хотя для публики именно такъ это все
должно быть представлено. Оказывается, что, когда она
выходила изъ театра вмѣстѣ съ матерью, около половины
перваго, она сказала, что позабыла что-то у себя наверху.
Ее поджидали нѣсколько времени, но она не возвращалась.
Наконецъ ее нашли мертвой на полу въ ея уборной. Она
по ошибкѣ выпила что-то ужасное, чтб обыкновенно упо­
требляютъ для грима. Не знаю, чтб именно, но что-нибудь,
содержавшее синильную кислоту или свинцовыя бѣлила.
Должно-быть, это была синильная кислота, такъ какъ смерть,
повидимому, послѣдовала мгновенно.
— Гарри, Гарри, это ужасно!— воскликнулъ юноша.
— Да, конечно, это очень трагично, но вы не должны
быть замѣшаны въ эту исторію. Изъ «Standard’a» я
узналъ, что ей было семнадцать лѣтъ. Я бы, пожалуй, по­
думалъ, что она была еще моложе. Она выглядѣла такимъ
ребенкомъ и, казалось, такъ мало понимала въ драматиче­
скомъ искусствѣ. Доріанъ, вы не должны разстраиваться
изъ-за всей этой исторіи. Вы должны пойти со мной обѣ­
дать, а потомъ мы заглянемъ въ оперу. Сегодня поетъ
ІІатти, и весь Лондонъ будетъ въ театрѣ. Вы можете
прійти въ ложу моей сестры. Она будетъ съ интересными
дамами.
— Итакъ, я убилъ Сибиллу Вэнъ,— проговорилъ Доріанъ
Грей какъ бы про себя. — Убилъ ее точно такъ же, какъ
если бы я собственноручно перерѣзалъ ножомъ ея малень­
кое горло. А розы все такъ же прекрасны, и птицы такъ
Сочияеаія Оскара Уайльда. T. II.
7

—

98

—

же весело поютъ въ моемъ саду!.. И сегодня я буду съ
вами обѣдать и пойду въ оперу,* а потомъ куда-нибудь ужи­
нать, вѣроятно... Какъ странно-драматична жизнь! Если
бы я въ какой-нибудь книгѣ прочелъ все это, Гарри, я
бы, навѣрное, заплакалъ. Но, такъ какъ это несчастье
случилось со мной, оно мнѣ кажется слишкомъ необык­
новеннымъ для слезъ. Вотъ первое страстное любовное
письмо, которое я написалъ въ своей жизни! Странно, что
было ему суждено быть обращеннымъ къ мертвой. Могутъ
ли они что-нибудь чувствовать, хотѣлъ бы я знать, эти
блѣдные молчаливые люди, которыхъ мы называемъ мерт­
выми? Сибилла! Можетъ ли она чувствовать, знать или
слышать? О, Гарри, какъ я когда-то ліобилъ ее! Теперь
мнѣ кажется, что это было много лѣтъ тому назадъ. Она
была все для меня. Потомъ прошелъ этотъ ужасный ве­
ч ер ъ ,— неужели это было только вчера? — когда она такъ
плохо играла, и сердце мое чуть не разбилось. Она все
мнѣ йотомъ объяснила. Это было очень трогательно, но я
нисколько не былъ тронутъ. Я счелъ ее мелкой душонкой...
Потомъ случилось нѣчто такое, чтб меня испугало. Я не могу
разсказать вамъ, чтб это такое, но это нѣчто ужасное. Я
сказалъ себѣ, что вернусь къ ней. Я чувствовалъ, что былъ
неправъ. И вотъ теперь она уже умерла. Боже мой! Боже мой!
Гарри, чтб же мнѣ дѣлать? Вы и не знаете, въ какой я
опасности, и мнѣ не за что ухватиться. Она была бы мнѣ
опорой. Она не имѣла права лишать себя жизни. Это было
эгоистично!
— Мой милый Доріанъ, — отвѣтилъ лордъ Генри, до­
ставая папиросу изъ портсигара и вынимая изъ кармана
золотую спичечницу: — единственный способъ, которымъ
женщина можетъ исправить мужчину, — это надоѣсть ему
до того, что онъ теряетъ всякій интересѣ къ жизни. Если
бы вы женились на этой дѣвушкѣ, вы были бы очень не­
счастны. Вы, безъ сомнѣнія, обращались бы съ ней хо­
рошо. Вѣдь съ людьми, для насъ безразличными, всегда
можно обходиться хорошо. Но она скоро открыла бы, что
№ къ ней совершенно равнодушны. А когда женщина
откроетъ это въ своемъ мужѣ, она или начинаетъ одѣ­
ваться страшно безвкусно, или же начинаетъ, напротивъ,
носить очень йрасивыя шляпки, за которыя платитъ чейнибудь чужой мужъ. Я ничего не говорю о разницѣ обще­
ственныхъ положеній,— это было бы неделикатно и этого
я не сталъ бы касаться,— но увѣряю васъ, что, во всякомъ
случаѣ, вся эта исторія кончилась бы полной неудачей.

—

99

—

— Возможно, что такъ, — прошепталъ Доріанъ. Лицо у
него страшно поблѣднѣло.— Но жениться я считалъ своимъ
долгомъ. Не моя вина, если эта ужасная трагедія помѣ­
шала мнѣ выполнить мой долгъ. Я помню, вы когда-то
говорили мнѣ, что надъ благими рѣшеніями тяготѣетъ злой
рокъ: они всегда приходятъ слишкомъ поздно. Съ моимъ
рѣшеніемъ такъ оно и было.
— Благія рѣшенія— попросту безполезныя попытки вмѣ­
шательства въ непреложные законы природы. Ихъ на­
чало — простое тщеславіе. Результатъ ихъ — абсолютный
нуль. Отъ поры до времени они доставляютъ намъ тѣ рос­
кошныя, но безплодныя чувства, которыя имѣютъ извѣст­
ную привлекательность для слабовольныхъ. Вотъ все, чтб
можно о нихъ сказать. Это просто чеки, которые люди пи­
шутъ на банкъ, гдѣ у нихъ нѣтъ текущаго счета!
— Гарри!— воскликнулъ Доріанъ Грей, подходя и садясь
рядомъ съ нимъ.— Почему я не могу такъ глубоко чувство­
вать эту трагедію, какъ бы хотѣлъ? Я не думаю, чтобы я
былъ безсердеченъ. Какъ по-вашему?
— Бы за послѣднія двѣ недѣли уже надѣлали доста­
точно глупостей, Доріанъ, чтобы претендовать на такое
названіе, — отвѣтилъ лордъ Генри съ обычной ласково-пе­
чальной улыбкой.
Юноша нахмурился.
— Мнѣ не нравится такое объясненіе, Гарри,— возразилъ
онъ:— но я радъ, что вы не считаете меня безсердечнымъ.
Нѣтъ ничего подобнаго: я знаю, что я не безсердеченъ.
И все-таки я долженъ сознаться, что этотъ ужасный
случай не дѣйствуетъ на меня такъ, какъ долженъ былъ
бы подѣйствовать. Мнѣ онъ кажется" просто необычайной
развязкой какой-то необычайной драмы. Въ немъ есть вся
роковая красота греческой трагедіи, трагедіи, въ которой
я принималъ большое участіе, но которая меня не задѣла.
— Это интересный вопросъ,— сказалъ лордъ Генри, на­
ходившій невыразимое удовольствіе въ игрѣ на безсозна­
тельномъ эгоизмѣ юноши: — чрезвычайно интересный во­
просъ. По-моему, настоящее объясненіе его таково. Часто
случается, что дѣйствительныя трагедіи жизни совершаются
въ такой нехудожественной формѣ, что онѣ возмущаютъ
насъ своею грубостью, своей страшной запутанностью, во­
піющей безсмыслицей и полнымъ отсутствіемъ стиля. Онѣ
дѣйствуютъ на насъ именно такъ, какъ дѣйствуетъ все вуль­
гарное. Онѣ даютъ намъ лишь впечатлѣніе чисто-животной
силы и возмущаютъ насъ. Все-таки иногда трагедія, заклю7*

—

100

—

тающая художественные элементы красоты, попадается намъ
и въ жизни. Если эти элементы истинны, то все вмѣстѣ носитъ
для нашего чувства драматическій характеръ. Мы вдругъ
открываемъ, что мы уже больше не актеры, но зрители трагедіи.
Вѣрнѣе— и то и другое вмѣстѣ. Мы наблюдаемъ самихъ себя,
и уже самый интересъ въ зрѣлищу захватываетъ насъ. Въ
настоящемъ случаѣ, чтб же произошло? Кто-то лишилъ
себя жизни изъ-за любви къ вамъ. Я бы хотѣлъ имѣть въ
своей жизни подобный случай. Онъ бы заставилъ меня по­
любить любовь на весь остатокъ моихъ дней. Но женщины,
обожавшія меня,— такихъ было не слишкомъ много, но всетаки онѣ попадались, — всегда непремѣнно желали жить
еще долгое время послѣ того, какъ я переставалъ думать
о нихъ, или онѣ обо мнѣ. Всѣ онѣ располнѣли и стали
скучными, и каждый разъ, когда я ихъ встрѣчаю, онѣ не­
уклонно предаются воспоминаніямъ о прошломъ. Ахъ, эта
удивительная женская память! Чтб это за ужасная вещь!
И какую духовную косность обличаетъ она! Слѣдуетъ всегда
упиваться всею окраской жизни, но не мелкими ея подроб­
ностями. Подробности всегда банальны.
— Мнѣ нужно у себя въ саду посѣять макъ,— вздохнулъ
Доріанъ.
— Нѣтъ необходимости въ этомъ, — возразилъ его со­
бесѣдникъ.— У жизни маки всегда въ рукахъ. Конечно, не
все одинаково скоро проходитъ. Разъ и я въ теченіе цѣ­
лаго сезона носилъ только фіалки, какъ нѣкій художествен­
ный трауръ по увлеченію, которое не хотѣло умирать. Въ
концѣ концовъ однако умерло и оно. Я уже забылъ, чтб
именно его убило. Кажется, предложеніе этой дамы по­
жертвовать для меня всѣмъ міромъ. Это всегда страшный
моментъ. Онъ будитъ въ человѣкѣ ужасъ передъ вѣчностью.
Хорошо... Такъ можете себѣ представить— недѣлю тому на­
задъ, у лэди Хампширъ за обѣдомъ, я очутился рядомъ съ
этой дамой, и она во что бы то ни стало желала снова
перебрать всю нашу исторію, отъ начала до конца, углу­
бляясь въ прошедшее и уносясь въ будущее. Я похоро­
нилъ свой романъ въ клумбѣ асфоделей. Она снова вызвала
его на свѣтъ Божій и увѣрила меня, что я разбилъ ея
жизнь. Долженъ сказать, что она съ аппетитомъ скушала
весь длиннѣйшій обѣдъ, а потому я не чувствовалъ ни
малѣйшихъ угрызеній совѣсти. Но какое она показала
отсутствіе вкуса! Единственная прелесть прошлаго въ томъ,
что оно прошло. Но женщины никогда не знаютъ, когда
опустился занавѣсъ. Онѣ всегда требуютъ шестого акта, и,

—

101

—

хотя завязка пьесы уже давно истощилась, онѣ предла­
гаютъ продолжать спектакль. Если бы имъ позволили дѣ­
лать по-своему, то каждая комедія имѣла бы трагическую
развязку, а каждая трагедія разрасталась бы въ фарсъ.
Женщины восхитительно искусственны, но не имѣютъ ни­
какого художественнаго чутья. Вы счастливѣе меня. Увѣряю
васъ, Доріанъ, что ни одна изъ женщинъ, которыхъ я
зналъ, не сдѣлала бы ради меня того, чтб сдѣлала ради
васъ Сибилла Вэнъ. Обыкновенныя женщины всегда такъ
или иначе находятъ себѣ утѣшеніе. Нѣкоторыя изъ нихъ
находятъ исходъ своей печали въ выборѣ сентименталь­
ныхъ цвѣтовъ. Никогда не довѣряйте женщинѣ, носящей
лиловый цвѣтъ, какого бы возраста она ни была, или жен­
щинѣ тридцати пяти лѣтъ, любящей розовыя ленты. Это
значитъ, что у нихъ есть прошлое. Иныя находятъ боль­
шое утѣшеніе въ отыскиваніи высокихъ качествъ у своихъ
мужей. Онѣ рисуются своимъ супружескимъ благополучіемъ,
какъ самымъ привлекательнымъ порокомъ. Нѣкоторыхъ
утѣшаетъ религія. Ея таинства, какъ говорила мнѣ
одна женщина, имѣютъ для нихъ всю прелесть флирта.
И я это понимаю. Кромѣ того, ничто не льститъ такъ
тщеславію человѣка, какъ репутація грѣшника. Совѣсть
дѣлаетъ всѣхъ насъ эгоистами. Право же, утѣшеніямъ,
которыя женщины находятъ въ современной жизни, нѣтъ
конца. На самомъ же дѣлѣ, я еще не назвалъ самаго глав­
наго утѣшенія.
— Какое же это, Гарри?— разсѣянно спросилъ Доріанъ
Грей.
— О, самое осязательное утѣшеніе: отнять чьего-нибудь
поклонника, разъ теряешь своего собственнаго. Въ хоро­
шемъ обществѣ такой способъ всегда обѣляетъ женщину.
Но, право, Доріанъ, какъ должна была отличаться Сибилла
Вэнъ отъ тѣхъ женщинъ, которыхъ мы обыкновенно встрѣ­
чаемъ! Для меня въ ея смерти есть что-то прекрасное. Я
радъ, что живу въ такой вѣкъ, когда случаются подобныя
чудеса. Они заставляютъ вѣрить въ реальность вещей, въ
которыя мы всѣ играемъ, въ реальность такихъ вещей,
какъ увлеченіе, страсть и любовь.
— Я былъ къ ней ужасно жестокъ. Вы забываете это.
— Я думаю, что женщины жестокость цѣнятъ выше
всего. У нихъ удивительно примитивные инстинкты. Мы
ихъ эмансипировали, но онѣ все-таки остаются рабынями,
ищущими себѣ господина. Онѣ любятъ чувствовать надъ
собою власть. Я увѣренъ, что вы были великолѣпны. Я

—

102

—

никогда не видѣлъ васъ въ настоящемъ, подлинномъ гнѣвѣ,
но могу себѣ представить, какъ вы были восхитительны.
И наконецъ третьяго-дня вы сказали мнѣ одну вещь, ко­
торая тогда показалась мнѣ химеричной, но теперь я вижу,
что она совершенно вѣрна и въ ней лежитъ ключъ ко всему.
— Чтб же это, Гарри?
— Вы сказали мнѣ, что Сибилла Вэнъ олицетворяла для
васъ всѣхъ героинь вымысла,— что сегодня она— Дездемона,
а завтра— Офелія... Что, умирая Джульеттой, она возвра­
щается къ жизни Имогеной.
— Теперь ужъ она никогда не вернется къ жизни,—
прошепталъ юноша, закрывая лицо руками.
— Нѣтъ, она никогда не вернется къ жизни. Она сыграла
свою послѣднюю роль. Но объ этой одинокой смерти въ
жалкой уборной вы должны думать только, какъ объ яркомъ
странномъ открывкѣ изъ какой-нибудь трагедіи временъ ко­
роля Іакова, какъ о чудесной сценѣ изъ Вебстера. Форда или
Кирилла Таурнера. Дѣвушка эта никогда дѣйствительно не
жила, а потому она никогда дѣйствительно и не умирала. По
крайней мѣрѣ, для васъ она была всегда лишь грезой, видѣ­
ніемъ, проносившимся въ трагедіяхъ Шекспира и дѣлавшимъ
ихъ прекраснѣе своимъ присутствіемъ; свирѣлью, въ ко­
торой музыка Шекспира звучала полнѣе и радостнѣе. Въ
тотъ моментъ, когда она коснулась дѣйствительной жизни,
она искалѣчила эту жизнь, искалѣчила себя, а потому она
и ушла изъ нея. Оплакивайте Офелію, если хотите. По­
сыпьте голову пепломъ изъ-за того, что задушена Корделія.
Проклинайте небеса за то, что умерла дочь Брабанціо.
Но не лейте слезъ по Сибиллѣ Вэнъ, — она была менѣе
реальна, чѣмъ тѣ.
Наступило молчаніе. Вечерній сумракъ сгущался въ ком­
натѣ. Безшумно, серебряной стопой, прокрались изъ сада тѣни.
Краски окружавшихъ предметовъ въ изнеможеніи поблекли.
Немного погодя Доріанъ поднялъ голову.
— Вы объяснили мнѣ меня самого, Гарри,— прошепталъ
онъ какъ бы со вздохомъ облегченія.— Я смутно чувствовалъ
все, чтб вы сказали мнѣ, но какъ-то боялся этого и не
умѣлъ объяснить себѣ все. Какъ вы хорошо меня знаете!
Но не будемъ больше говорить о случившемся. Это былъ
чудный душевный опытъ. Вотъ и все! Хотѣлъ бы я знать,
приберегла ли для меня жизнь еще что-нибудь столь же
чудесное?..
— Для васъ жизнь приберегла все, Доріанъ. При вашей не­
обыкновенной внѣшности для васъ нѣтъ ничего недоступнаго.

—

103

—

— Но если я сдѣлаюсь старымъ, сѣдымъ и сморщен­
нымъ, Гарри. Чтб же тогда?
— Ахъ, тогда,— сказалъ лордъ Генри, вставая, чтобы
уйти:— тогда, милый мой Доріанъ, вамъ придется расплачи­
ваться за всѣ ваши побѣды. Теперь же онѣ сами идутъ къ
вамъ. Нѣтъ, вы должны беречь свою наружность. Мы живемъ
въ такое время, когда люди слишкомъ много читаютъ,
чтобы быть мудрыми, и слишкомъ много думаютъ, чтобы
быть красивыми. Мы не можемъ обойтись безъ васъ. А те­
перь вамъ лучше итти одѣваться и ѣхать въ клубъ. Мы,
въ сущности, ужъ и такъ запоздали.
— Пожалуй, я лучше пріѣду прямо въ оперу, Гарри.
Я слишкомъ усталъ, не хочется ѣсть. Который номеръ
ложи вашей сестры?
— Кажется, двадцать седьмой. Это въ бенуарѣ. Вы уви­
дите на дверяхъ ея имя. Но мнѣ жаль, что вы не хотите
пообѣдать со мной.
— Я не чувствую себя въ силахъ,— разсѣянно произнесъ
Доріанъ.— Но я вамъ безконечно благодаренъ за все, чтб
вы мнѣ сказали. Вы, безъ сомнѣнія, мой лучшій другъ.
Никто никогда меня такъ хорошо не понималъ, какъ вы.
— Это еще только начало нашей дружбы, Доріанъ,—
отвѣтилъ лордъ Генри, пожимая ему руку.— До свиданья.
Надѣюсь васъ увидѣть еще до половины десятаго. Не за­
бывайте, что поетъ Патти.
Когда дверь за нимъ закрылась, Доріанъ позвонилъ, и
спустя нѣсколько минутъ Викторъ внесъ лампы и опустилъ
шторы. Доріанъ нетерпѣливо ждалъ его ухода. Ему казалось,
что слуга безконечно долго возился со всѣмъ.
Какъ только онъ вышелъ, юноша бросился къ экрану и
отодвинулъ его. Нѣтъ; новыхъ перемѣнъ на портретѣ не
было. Очевидно, прежде, чѣмъ до него самого, вѣсть о смерти
Сибиллы дошла до портрета. Онъ отражалъ на себѣ событія
жизни тотчасъ же, какъ они случались. Отталкивающая
складка жестокости, искажавшая тонкія линіи губъ, безъ
сомнѣнія, появилась въ тотъ самый моментъ, когда дѣвушка
выпила ядъ. Или, можетъ-быть, портретъ самъ по себѣ былъ
равнодушенъ къ результатамъ? Можетъ-быть, онъ только
отражалъ на себѣ движенія души? Доріанъ раздумывалъ объ
этомъ и надѣялся, что когда-нибудь онъ своими глазами
увидитъ самый моментъ происходящей перемѣны. Мысль
эта привела его въ содроганіе.
Бѣдная Сибилла! Какой это былъ удивительный романъ!
Она часто изображала смерть на сценѣ, и вотъ наконецъ

—

104

—

смерть сама коснулась ея и унесла ее съ собою. Какъ
сыграла она эту ужасную заключительную сцену? Прокли­
нала ли его, умирая? Нѣтъ; она умерла изъ любви къ нему,
н отнынѣ любовь будетъ для него всегда священна. Сибилла
все искупила, принеся въ жертву свою жизнь. Она больше
не будетъ вспоминать о томъ, чтб она заставила его вы­
страдать въ тотъ ужасный вечеръ въ театрѣ. Когда онъ
будетъ думать о ней теперь, то только какъ о чудной траги­
ческой фигурѣ, сошедшей на міровую сцену, чтобы показать
высшую дѣйствительность Любви. Чудное, трагическое явле­
ніе! При воспоминаніи объ ея дѣтскомъ личикѣ, влекущихъ
мечтательныхъ движеніяхъ и скромной, трепетной граціи,
слезы навернулись у него на глазахъ. Онъ поспѣшно смах­
нулъ ихъ и снова сталъ смотрѣть на портретъ.
Онъ чувствовалъ, что дѣйствительно настало время вы­
бирать. Но, можетъ-быть, выборъ его уже сдѣланъ?. Да,
жизнь рѣшила за него— жизнь и его собственное неутолимое
любопытство къ жизни. Вѣчная юность, безконечныя страсти,
наслажденія утонченныя и таинственныя, необузданныя
радости и еще болѣе необузданные пороки,— все это пред­
стояло ему. Портретъ былъ обреченъ нести бремя его позора.
Только и всего!
Чувство боли подкралось къ нему при мысли объ иска­
женіи, которое претерпитъ красивое лицо на полотнѣ.
Однажды, по-мальчишески подражая Нарциссу, онъ поцѣло­
валъ, или сдѣлалъ видъ, что цѣлуетъ эти намалеванныя
губы, которыя теперь такъ жестоко ему улыбаются. Утро
за утромъ просиживалъ онъ передъ портретомъ, поражаясь
его красотой и почти влюбляясь въ нее, какъ по временамъ
казалось ему самому. Неужели каждое настроеніе, его охвати­
вшее, будетъ вызывать перемѣну на портретѣ? Неужели это
чудное изображеніе превратится въ нѣчто омерзительное,
гадкое, чтб придется прятать въ запертую на замбкъ ком­
нату, вдали отъ солнечнаго свѣта, такъ часто золотившаго
горячимъ блескомъ роскошныя волны его кудрей? Какъ
жаль! Какъ жаль!
У него даже мелькнула мысль помолиться о томъ, чтобы
ужасная связь, существовавшая между нимъ и его пор­
третомъ, исчезла. Портретъ перемѣнился въ отвѣтъ на за­
клятіе; можетъ-быть, нужно другое заклятіе, тогда онъ пере­
станетъ мѣняться? А между тѣмъ кто .же, хоть немного
знающій жизнь, отказался бы отъ возможности вѣчно со­
хранить молодость, какъ бы эта возможность ни была при­
зрачна и какія бы роковыя послѣдствія она ни. влекла за

—

105

—

ообой. Да и было ли это въ его власти? Дѣйствительно ли
его молитва вызвала эту перемѣну ролей? Развѣ тутъ не
могло быть какихъ-нибудь невѣдомыхъ научныхъ причинъ?
Если мысль могла оказывать вліяніе на живой организмъ,
то не могла ли она такъ же вліять и на мертвую, неоргани­
ческую матерію? Или даже и безъ мысли, безъ сознательнаго
желанія,— развѣ не могли посторонніе для насъ предметы
вибрировать въ унисонъ съ нашими настроеніями и стра­
стями, притягивая атомъ къ атому въ таинственномъ влече­
ніи или странномъ сродствѣ? Впрочемъ, причина неважна.
Онъ никогда больше не будетъ заклинаніями искушать
ужасныя силы. Если картинѣ суждено мѣняться, такъ пусть
себѣ мѣняется. Вотъ и все! Къ чему слишкомъ вникать?
Вѣдь наблюдать за ней— будетъ истиннымъ удовольствіемъ.
Ему будетъ дана возможность читать самые сокровенные
свои помыслы. Портретъ будетъ служить ему магическимъ
зеркаломъ. Онъ показалъ Доріану, чтб такое его тѣло, онъ
же раскроетъ ему и его собственную душу. И когда для
портрета наступитъ уже зима, самъ Доріанъ все еще будетъ
находиться на цвѣтущей грани весны и лѣта. Когда краска
жизни сбѣжитъ съ лица его изображенія и замѣнится блѣдной,
какъ мѣлъ, личиной со свинцовыми глазами, самъ онъ все
еще сохранитъ чары своей юности. Ни одинъ цвѣтокъ его
красоты не завянетъ. Пульсъ жизни не ослабѣетъ въ немъ.
Подобно богамъ Эллады, онъ вѣчно будетъ сильнымъ, строй­
нымъ и радостнымъ. Не все ли равно, какая судьба постиг­
нетъ его изображеніе на полотнѣ? Былъ бы онъ самъ не­
прикосновененъ, дѣло вѣдь только въ этомъ.
Доріанъ, улыбаясь, подвинулъ экранъ на прежнее мѣсто
передъ портретомъ и прошелъ въ свою спальню, гдѣ его уже
ждалъ камердинеръ. Часъ спустя онъ былъ въ оперѣ, и
лордъ Генри опирался о спинку его кресла.

IX.
На слѣдующее утро, когда Доріанъ сидѣлъ за завтракомъ,
въ комнату вошелъ Бэзиль Холлѵордъ.
— Я такъ радъ, что засталъ васъ, Доріанъ,— сказалъ
онъ серьезно.— Я заходилъ вчера вечеромъ, но мнѣ сказали,
что вы уѣхали въ оперу. Я, разумѣется, зналъ, что это
невозможно. Но я очень пожалѣлъ, что вы не оставили
указаній, гдѣ васъ можно было найти. Я провелъ отчаянную
ночь, нѣсколько опасаясь, что за одной трагедіей послѣдуетъ
другая. Вамъ бы слѣдовало телеграфировать мнѣ, какъ
только вы узнали о случившемся. Я совершенно случайно

—

106

—

прочелъ объ этомъ въ вечернемъ изданіи «The Globe»,
которое подвернулось мнѣ подъ руку въ клубѣ. Я сейчасъ
же поѣхалъ сюда и ужасно безпокоился, не заставъ васъ.
Не могу выразить вамъ, какъ я потрясенъ происшедшимъ.
Я знаю, какъ вы должны страдать. Но гдѣ же вы были?
Вѣроятно, вы поѣхали туда и видѣлись съ ея матерью?
Я думалъ даже поѣхать вслѣдъ за вами. Въ газетахъ былъ
ея адресъ— кажется, гдѣ-то на Юстонъ-Родѣ. Но я боялся
быть лишнимъ въ горѣ, которое облегчить не въ силахъ.
Бѣдная женщина! Въ какомъ она, должно-быть, состояніи!
При томъ же вѣдь это ея единственный ребенокъ! Чтб она
говорила объ этомъ?
— Дорогой Бэзиль, да откуда же я знаю?— пробормоталъ
Доріанъ, съ видомъ человѣка, которому сильно докучаютъ,
потягивая бѣлое вино изъ хрупкаго золоченаго венеціан­
скаго бокала съ золотыми краями.— Я былъ въ оперѣ.
Напрасно вы туда не пріѣхали. Я въ первый разъ видѣлъ
лэди Гвендолинъ, сестру Гарри. Мы были у нея въ ложѣ.
Она прямо-таки обворожительна, а Патти пѣла божественно.
Не говорите мнѣ о непріятныхъ вещахъ. Если не говорить
о какой-нибудь вещи, то она какъ будто бы и не случалась.
По словамъ Гарри, вещамъ даетъ реальность ихъ словес­
ное опредѣленіе. Могу только замѣтить, что она не была
единственнымъ ребенкомъ этой женщины. Есть еще сынъ;
говорятъ, очень милый малый. Но онъ не актеръ. Онъ
матросъ или что-то такое. Теперь разскажите о себѣ и о
томъ, чтб вы сейчасъ пишете.
— Вы были въ оперѣ?— медленно, съ оттѣнкомъ боли
въ голосѣ, проговорилъ Холлуордъ.— Вы были въ оперѣ въ
то время, какъ Сибилла Вэнъ, мертвая, лежала въ какой-то
жалкой каморкѣ? Вы можете говорить о томъ, какъ прелестны
другія женщины и какъ божественно пѣла Патти, когда
дѣвушка, которую вы любили, еще не обрѣла себѣ вѣчнаго
покоя въ могилѣ! Другъ мой, сколько еще предстоитъ ужа­
совъ ея маленькому безкровному тѣлу!
— Довольно, Бэзиль! Я не хочу слышать объ этомъ!—
закричалъ Доріанъ, вскакивая на ноги.— Вы не должны
говорить мнѣ объ этихъ вещахъ. Чтб свершилось— сверши­
лось. Чтб прошло— то прошло.
— Вчерашній день вы называете прошлымъ?
— При чемъ тутъ реальный промежутокъ времени? Только
ограниченнымъ людямъ нужны цѣлые годы, чтобы отдѣлаться
отъ потрясенія. Человѣкъ, умѣющій- владѣть собою, можетъ
положить конецъ горю такъ же легко, какъ изобрѣсти новое

—

107

—

наслажденіе. Я не хочу быть рабомъ своихъ чувствъ. Я хочу
ими пользоваться, радоваться имъ и управлять ими.
— Доріанъ, это ужасно! Васъ что-то совершенно измѣ­
нило. По внѣшности вы все тотъ же прелестный юноша,
который, бывало, каждый день приходилъ въ мою мастер­
скую и позировалъ мнѣ для портрета. Но тогда вы были
простымъ, естественнымъ, нѣжнымъ. Вы были самымъ не­
тронутымъ изо всѣхъ созданій. Теперь же я не знаю, чтб
съ вами стало. Вы говорите такъ, какъ будто въ васъ ни
жалости ни сердца. Это все вліяніе Гарри. Я это вижу.
Юноша покраснѣлъ и, подойдя къ окну, выглянулъ въ
зеленый, шелестящій, обливаемый солнцемъ садъ.
— Я многимъ обязанъ Гарри, Бэзиль,— проговорилъ онъ
наконецъ:— гораздо больше, чѣмъ вамъ. Вы лишь научили
меня быть тщеславнымъ.
— Такъ вотъ я за это и наказанъ, Доріанъ, или когданибудь буду наказанъ.
— Я не понимаю, чтб вы хотите сказать, Бэзиль!—
воскликнулъ онъ, оборачиваясь.— Я не знаю, чего вамъ
надо. Чего вамъ надо отъ меня?
— Мнѣ нужно того Доріана Грея, котораго я писалъ,—
сказалъ печально художникъ.
— Бэзиль,— сказалъ юноша, подойдя и кладя руку ему
на плечо:— вы пришли слишкомъ поздно. Вчера, когда я
узналъ, что Сибилла Вэнъ покончила съ собой...
— Покончила съ собой! Боже мой! Неужели въ этомъ
уже не остается сомнѣнія?— воскликнулъ Холлуордъ, въ
ужасѣ глядя на Доріана.
— Дорогой мой Бэзиль! А развѣ вы думаете, что это
была только банальная случайность? Конечно же, она по­
кончила съ собой.
Старшій изъ собесѣдниковъ закрылъ лицо руками.
— Какой ужасъ!— пробормоталъ онъ, и по всему его тѣлу
прошла какая-то дрожь.
— Ничего ужаснаго тутъ нѣтъ,— отвѣтилъ Доріанъ Грей.—
Это одна изъ величайшихъ романтическихъ трагедій нашего
вѣка. Вообще говоря, актеры ведутъ самую пошлую жизнь:
они бываютъ хорошими супругами, вѣрными женами или
еще чѣмъ-нибудь очень скучнымъ. Вы знаете, чтб я хочу
сказать... буржуазныя добродѣтели и все такое. Но какъ
Сибилла была непохожа на нихъ! Самую великую трагедію
она пережила въ собственной жизни. Она всегда вѣдь
была героиней. Послѣдній вечеръ— тотъ вечеръ, когда вы
смотрѣли ее, она играла плохо, потому что познала реаль­

—

108

—

ность любви. Когда же она познала ея нереальность, она
умерла, какъ умерла бы Джульетта. Она вновь перешла въ
сферу искусства. Въ ней есть что-то мученическое. Въ ея
смерти есть вся патетическая безполезность мученичества
и вся его безцѣльная красота. Но, какъ я уже и говорилъ,
вы не должны думать, что я не страдалъ. Если бы вы зашли
вчера въ извѣстный моментъ,— такъ, около половины шестого,
или безъ четверти шесть,— вы бы застали меня въ слезахъ.
Даже Гарри, который былъ здѣсь и который именно и при­
несъ мнѣ это извѣстіе, не зналъ, чтб я переживалъ. Я страшно
страдалъ. Потомъ это прошло. Не могу же я вызвать повто­
реніе какого-нибудь чувства. Да и никто не можетъ, кромѣ
сентиментальныхъ людей. А вы ужасно несправедливы,
Бэзиль. Вы приходите, чтобы утѣшить меня. Это очень
любезно. Вы находите меня уже утѣшеннымъ— и бѣситесь.
Какъ это похоже на сочувствующаго человѣкаі Вы заста­
вляете меня вспоминать то, чтб разсказывалъ Гарри про
одного филантропа, который цѣлыхъ двадцать лѣтъ своей
жизни потратилъ на попытки искоренить какое-то зло
или какой-то несправедливый законъ— я забылъ ужъ, чтб
такое. Въ концѣ концовъ онъ добился своего, и ничто
не могло сравниться съ его разочарованіемъ. Ему было
уже рѣшительно нечего дѣлать, онъ чуть не умеръ отъ скуки
и превратился въ завзятаго мизантропа. Такъ что, доро­
гой Вэзиль, если вы въ самомъ дѣлѣ хотите меня утѣшить,
научите меня поскорѣе забыть о случившемся, или отно­
ситься къ нему съ чисто-художественной точки зрѣнія. Ка­
жется, у Готье гдѣ-то сказано о consolation des arts? По­
мню, я однажды увидѣлъ у васъ въ мастерской какой-то
маленькій томикъ въ пергаментномъ переплетѣ и, рас­
крывъ его наудачу, прочиталъ эту восхитительную фразу...
Вы мнѣ какъ-то разсказывали, когда мы были въ Марло,
про какого-то молодого человѣка, который увѣрялъ, будто
желтый атласъ могъ бы утѣшить насъ во всѣхъ горе­
стяхъ жизни. Я не таковъ. Конечно, и я люблю* красивыя
вещи, которыя можно держать въ рукахъ, къ которымъ можно
касаться. Старая парча, потемнѣвшая бронза, рѣзная сло­
новая кость, великолѣпная обстановка, роскошь, пыш­
ность,— изо всего этого многое можно извлечь. Но художе­
ственный темпераментъ, который онѣ развиваютъ, или, во
всякомъ случаѣ, пробуждаютъ, для меня значитъ еще
больше. Стать зрителемъ своей собственной жизни, какъ
говоритъ Гарри, значитъ избавиться отъ жизненныхъ стра­
даній. Я знаю, вы удивляетесь, слыша отъ меня такія рѣчи.

—

109

—

Вы еще не уяснили себѣ, насколько я развился теперь.
Когда мы познакомились, я былъ робкимъ школьникомъ;
теперь я уже взрослый человѣкъ. У меня новыя страсти,
новыя мысли, новые взгляды. Я сталъ другимъ, но вы изъза этого не должны любить меня меньше. Я измѣнился, но
вы должны навсегда остаться моимъ другомъ. Конечно, я
очень люблю Гарри, но я знаю, что вы лучше его. Вы не
сильнѣе, чѣмъ онъ, вы слишкомъ боитесь жизни,— но вы
лучше. И какъ намъ бывало хорошо другъ съ другомъ! Не
покидайте же меня, Бэзиль, и не ссорьтесь со мною. Я та­
ковъ, каковъ есть!.. Больше сказать мнѣ нечего.
Художникъ чувствовалъ себя странно-взволнованнымъ.
Юноша былъ ему безконечно дорогъ, его личность послу­
жила для него поворотнымъ пунктомъ въ искусствѣ. Бэзилю
трудно было далѣе осыпать его упреками. Вѣдь его равно­
душіе, по всей вѣроятности, было лишь минутнымъ настрое­
ніемъ, которое скоро пройдетъ. Въ немъ было такъ много
хорошаго, такъ много благороднаго.
— Ну, хорошо, Доріанъ,— проговорилъ наконецъ Бэзиль
съ печальной улыбкой.— Я не буду больше, послѣ сего­
дняшняго, говорить съ вами объ этой ужасной исторіи. Я
надѣюсь только, что ваше имя не будетъ упоминаться въ
связи съ нею. Слѣдствіе и вскрытіе сегодня послѣ полу­
дня. Васъ не вызывали?
Доріанъ покачалъ головой, и тѣнь досады пробѣжала по
его лицу при словѣ «слѣдствіе». Въ дѣлахъ этого рода
всегда есть что-то грубое и пошлое.
— Они не знаютъ моего имени,— отвѣтилъ онъ.
— Но вѣдь она-то, навѣрное, знала?
— Только мое имя безъ фамиліи, да и то я увѣренъ,
что она ни передъ кѣмъ его не произносила. Однажды она
сказала мнѣ, что всѣ очень интересуются, кто я такой, и
что она постоянно отвѣчаетъ имъ, что меня зовутъ Пре­
красный Принцъ. Это очень мило, не правда ли? Вы должны
мнѣ сдѣлать съ нея набросокъ, Бэзиль. Я хотѣлъ бы имѣть
о ней на память что-нибудь болѣе существенное, чѣмъ дватри поцѣлуя и нѣсколько отрывочныхъ, страстныхъ словъ.
— Я попробую набросать что-нибудь, если это вамъ до­
ставитъ удовольствіе. Но вы должны сами еще прійти мнѣ
позировать. Я не могу работать безъ васъ.
— Я никогда больше не стану вамъ позировать, Бэзиль.
Это невозможно!— воскликнулъ Доріанъ, отступая.
Художникъ взглянулъ на него.
— Милый мой, чтб за глупости! Неужели вы хотите

— 110 —
сказать, что вамъ не нравится вашъ портретъ? Кстати,
гдѣ же онъ? Почему вы закрыли его экраномъ? Дайте мнѣ
взглянуть на него,— вѣдь это лучшее изо всѣхъ моихъ про­
изведеній. Отодвиньте же эту ширму, Доріанъ. Со стороны
вашего лакея прямо непростительно такъ прятать мое про­
изведеніе. Я, какъ только вошелъ, сразу замЬтилъ^ что
комната стала какая-то другая.
— Мой лакей тутъ ни при чемъ, Бэзиль. Неужели вы
воображаете, что я позволю ему распоряжаться у меня въ
комнатѣ? Онъ иногда разставляетъ здѣсь цвѣты, вотъ и
все. Нѣтъ, я самъ задвинулъ экранъ. Свѣтъ былъ слиш­
комъ ярокъ для портрета.
— Слишкомъ ярокъ? Не можетъ быть, мой милый! Это
великолѣпное для него мѣсто. Дайте, я посмотрю...— И Холлуордъ направился въ уголъ комнаты.
Крикъ ужаса сорвался съ устъ Доріана Грея; юноша
бросился между Холлуордомъ и экраномъ.
— Бэзиль,— произнесъ онъ, сильно поблѣднѣвъ:— вы не
должны смотрѣть на портретъ. Я не хочу этого.
— Не смотрѣть на свое собственное произведеніе? Вы
шутите, конечно. Почему бы мнѣ не взглянуть на него?—
воскликнулъ Холлуордъ со смѣхомъ.
■
— Если вы только попробуете взглянуть на него, Бэзиль,
я даю вамъ честное слово, что больше никогда въ жизни
не буду съ вами разговаривать. Я говорю совершенно
серьезно. Я не даю вамъ никакихъ объясненій, и вы не
должны ихъ требовать. Но помните, если вы тронете
экранъ,— между нами все будетъ кончено.
Холлуордъ стоялъ, какъ пораженный громомъ. Онъ смот­
рѣлъ на Доріана въ величайшемъ изумленіи. Такимъ онъ
его еще никогда не видалъ. Юноша отъ гнѣва даже по­
блѣднѣлъ. Руки его были судорожно сжаты, а зрачки его
глазъ были подобны дискамъ голубого пламени; онъ дро­
жалъ съ головы до ногъ.
— Доріанъ!
— Ни слбва!
— Но въ чемъ же дѣло? Конечно, я не посмотрю на
портретъ, если вы этого не хотите,— проговорилъ довольно
холодно Бэзиль, поворачиваясь на каблукахъ и снова от­
ходя къ окну.— Но, право, мнѣ кажется дикимъ, что мнѣ
нельзя смотрѣть на мое собственное произведеніе; особенно,
если имѣть въ виду, что этой осенью я хочу его выста­
вить въ Парижѣ. Тогда я, вѣроятно, долженъ буду еще разъ
покрыть его лакомъ, а потому въ одинъ прекрасный день

—

111

—

мнѣ все-таки придется его увидѣть. Такъ почему же вѳ
сегодня?
— Выставить его! Вы хотите его выставить?— восклик­
нулъ Доріанъ Грей, охваченный страннымъ порывомъ
ужаса.
Неужели же всему міру будетъ открытъ его секретъ?
Неужели же люди будутъ глазѣть на тайну его жизни?
Это невозможно! Надо было сейчасъ же помѣшать этому,
какъ— онъ еще самъ не зналъ.
— Да! Я не думаю, что вы будете имѣть что-нибудь
противъ. Жоржъ 11ти собираетъ всѣ мои лучшія картины
для спеціальной выставки на Rue de Sèze, которая от­
кроется въ первыхъ числахъ октября. Портретъ уѣдетъ на
одинъ только мѣсяцъ. Я думаю, что вы можете легко обой­
тись безъ него это время. Да кстати,— вы тогда и сами
уѣдете. А разъ вы все время прячете его за экранъ, то,
значитъ, и не особенно имъ дорожите.
Доріанъ Грей провелъ рукою по лбу. На лбу были капли
холоднаго пота. Онъ чувствовалъ, что стоялъ на краю
ужасной опасности.
— Мѣсяцъ тому назадъ вы сказали, что никогда не вы­
ставите его!— воскликнулъ онъ.— Почему же теперь вы
измѣнили свое намѣреніе? Всѣ вы, желающіе слыть за по­
стоянныхъ людей, точно такъ же мѣняете свои настроенія,
какъ и другіе. Единственная разница въ томъ, что ваши
капризы по большей части не обоснованы. Неужели вы
забыли, какъ вы самымъ торжественнымъ образомъ увѣряли
меня, что никто въ мірѣ не заставитъ васъ выставить мой
портретъ? Вы сказали то же самое и Гарри.— Онъ внезапно
остановился, и глаза у него заблестѣли. Онъ вспомнилъ,
какъ лордъ Генри полушутя-полусерьезно сказалъ ему
однажды: «Если вы хотите пріятно провести четверть часа,
заставьте Бэзиля разсказать вамъ, почему онъ не хочетъ
выставить вашъ портретъ. Мнѣ онъ сказалъ, почему, и
для меня это было настоящимъ откровеніемъ». Да, можетъбыть, и у Бэзиля была своя тайна. Онъ попробуетъ сейчасъ
ее выпытать.
— Бэзиль,— сказалъ онъ, подходя совсѣмъ близко къ
художнику и смотря ему прямо въ глаза:— у каждаго изъ
насъ есть тайна. Скажите мнѣ вашу, и я открою вамъ
свою. Почему вы отказывались выставить мой портретъ?
Холлуордъ невольно вздрогнулъ.
— Доріанъ, если бы я сказалъ вамъ, вы бы, пожалуй,
стали меньше любить меня и навѣрное стали бы надо мною

—

112

—

смѣяться. Я не могъ бы вынести ни того ни другого. Разъ
вы хотите, чтобы я никогда не глядѣлъ на вашъ портретъ,
пусть такъ и будетъ. Я всегда могу смотрѣть на васъ. Если
вы хотите, чтобы лучшее изъ моихъ произведеній было
спрятано ото всѣхъ, я соглашаюсь. Ваша дружба для меня
дороже всякой извѣстности и славы.
— Нѣтъ, Бэзиль, вы должны мнѣ сказать,— настаивалъ
Доріанъ Грей.— Мнѣ кажется, что я имѣю право знать.
Его ужасъ прошелъ и смѣнился любопытствомъ. Онъ
твердо рѣшилъ вывѣдать тайну Бэзиля Холлуорда.
— Сядемъ, Доріанъ,— сказалъ Холлуордъ со смущеннымъ
видомъ.— Сядемъ. И только отвѣтьте мнѣ на одинъ вопросъ:
не замѣтили ли вы въ картинѣ чего-нибудь страннаго?
Чего-нибудь такого, чтб вначалѣ не бросилось вамъ въ глаза,
но потомъ внезапно открылось?
— Бэзиль! — воскликнулъ юноша, дрожащими руками
хватаясь за ручки кресла и смотря на Холлуорда испуган­
ными, дикими глазами.
— Я вижу, что это такъ. Не говорите. Выслушайте
сначала меня... Доріанъ, съ первой минуты, какъ я васъ
встрѣтилъ, ваша индивидуальность возымѣла странное влія­
ніе на меня. Вы мною овладѣли, моею душою, моими мы­
слями и силами. Вы стали для меня видимымъ, воплоще­
ніемъ того невидимаго идеала, воспоминаніе о которомъ
преслѣдуетъ насъ, художниковъ, какъ дивный сонъ. Я обожалъ
васъ. Я ревновалъ васъ къ каждому, съ кѣмъ вы говорили.
Я хотѣлъ, чтобы вы существовали для меня одного. Только
съ вами бывалъ я счастливъ. Когда васъ не было со мной,
вы все же оставались въ моемъ искусствѣ... Конечно, я
никогда вамъ не говорилъ объ этомъ. Да это было бы не­
мыслимо. Вы этого не поняли бы. Я и самъ съ трудомъ
это понималъ. Я только зналъ, что видѣлъ лицомъ къ лицу
совершенство, и что міръ сталъ чудеснымъ въ моихъ гла­
захъ, быть-можетъ, слишкомъ чудеснымъ, ибо въ подобныхъ
боготвореніяхъ всегда есть опасность: опасно потерять это
чувство, но столь же опасно его сохранить. Проходили
недѣли за недѣлями, а я все болѣе и болѣе былъ ноглощенъ
вами. Потомъ наступилъ новый фазисъ. Я написалъ васъ
Парисомъ въ изящныхъ доспѣхахъ и Адонисомъ въ охотни чьемъ
плащѣ, со сверкающимъ копьемъ. Увѣнчанный тяжелыми
цвѣтами лотоса, вы сидѣли на кормѣ корабля Адріана, глядя
на тихій, зеленый Нилъ. Вы наклонялись надъ тихимъ пру­
домъ въ какой-то эллинской рощѣ и видѣли въ застывшемъ
серебрѣ воды чудо своего лица. И все это было такимъ,

—

113

—

какимъ и должно быть искусство,— безсознательнымъ, идеаль­
нымъ, смутнымъ. Въ одинъ прекрасный день, въ роковой
день, какъ мнѣ теперь иногда кажется, я рѣшилъ напи­
сать съ васъ поразительный портретъ, не въ одеждѣ мерт­
выхъ вѣковъ, а въ вашемъ современномъ костюмѣ и
въ современной обстановкѣ. Игралъ ли тутъ роль реа­
лизмъ моего искусства, или волшебное обаяніе вашей
личности, раскрывшейся мнѣ теперь непосредственно, безъ
всякаго туманнаго покрова, — я не знаю. Но я знаю,
что, по мѣрѣ того, какъ я работалъ надъ вашимъ портре­
томъ, мнѣ казалось, что каждый мазокъ и каждая краска
все болѣе и болѣе раскрывали мою тайну. Я сталъ бояться,
что другіе узнйютъ о моемъ поклоненіи. Я почувствовалъ,
Доріанъ, что я сказалъ слишкомъ много, что я слишкомъ
много «себя» вложилъ въ этотъ портретъ. Тогда я рѣшилъ
никогда его не выставлять. Вы были этимъ слегка раз­
досадованы, но вы не догадались, чтб это значило для
меня. Гарри, которому я все разсказалъ, смѣялся надо мною.
Но мнѣ это было безразлично. Когда портретъ былъ оконченъ
и я одинъ сидѣлъ передъ нимъ, я почувствовалъ, что былъ
правъ... Прекрасно... Нѣсколько дней спустя портретъ былъ
унесенъ изъ моей мастерской, я отдѣлался отъ его могу­
чаго обаянія, и мнѣ показалось глупостью видѣть въ немъ
что-то большее, чѣмъ вашу необыкновенную красоту, и
воображать, что это большее я передалъ. Даже и теперь я
глубоко убѣжденъ въ химеричности того мнѣнія, будто
страсть, которую испытываешь при созданіи произведенія,
можно вложить въ самое произведеніе. Искусство всегда
болѣе отвлеченно, чѣмъ мы думаемъ. Форма и цвѣтъ го­
ворятъ намъ только о формѣ и цвѣтѣ— и ни о чемъ болѣе.
Мнѣ часто представляется, что искусство гораздо полнѣе
скрываетъ художника, чѣмъ его обнаруживаетъ. Итакъ,
получивъ это предложеніе изъ Парижа, я рѣшилъ сдѣлать
вашъ портретъ гвоздемъ своей выставки. Мнѣ никогда не
приходило въ голову, что вы мнѣ откажете. Теперь я вижу,
что вы правы. Портретъ не можетъ быть выставленъ. Не
сердитесь же на меня, Доріанъ, за то, чтб я вамъ сказалъ.
Какъ я уже не разъ говорилъ Гарри,— вы созданы для
боготворенія.
Доріанъ Грей облегченно вздохнулъ. Румянецъ вернулся
на его щеки, и улыбка заиграла на устахъ. Опасность
миновала. Онъ былъ спасенъ на время. Но онъ невольно
почувствовалъ безконечную жалость къ художнику, толькочто сдѣлавшему ему такое странное признаніе, и онъ спраСочинешя Оскара Уайльда. T. II.

$

—

114

—

шивалъ себя, не испытаетъ ли и онъ когда-нибудь подоб­
наго порабощенія личностью друга. Лордъ Генри былъ
очарователенъ тѣмъ, что онъ былъ опасенъ. Но и только.*
Лордъ Генри былъ слишкомъ уменъ и циниченъ, чтобы его
дѣйствительно можно было любить. Не встрѣтится ли ему
въ жизни кто-нибудь, кто преисполнитъ его душу чувствомъ
такого страннаго поклоненія? Можетъ-быть, это-то жизнь и
приберегала для него?
— Я удивляюсь, Доріанъ,— сказалъ Холлуордъ:—что вй
увидѣли это на портретѣ. Вы въ самомъ дѣлѣ увидѣли?
— Я что-то въ немъ замѣтилъ,— отвѣтилъ Доріанъ:— что-то,
показавшееся мнѣ очень страннымъ.
— Ну, такъ, значитъ, теперь вы позволите мнѣ взглянуть
на него?
Доріанъ покачалъ головой.
' — Вы не должны просить меня объ этомъ, Бэзиль. Этого
я никакъ не могу допустить.
— Но когда-нибудь вы мнѣ это позволите?
— Никогда.
— Ну чт0 же, можетъ-быть, вы и правы. А теперь Про­
щайте, Доріанъ. Вы были единственнымъ, кто такъ или
иначе повліялъ на мое искусство. Всѣмъ, чтО я сдѣлалъ
хорошаго, я обязанъ исключительно вамъ. Вы не знаете,
чего мнѣ стоило разсказать вамъ то, чтО я разсказалъ. :
— Дорогой Бэзиль,— воскликнулъ Доріанъ:— да чт£> же вы
мнѣ, собственно, разсказали? Просто; что вы когда-то очень
любили меня. Вѣдь это даже и не комплиментъ.
— Я не имѣлъ намѣренія говорить вамъ комплименты.
Это была моя исповѣдь. И теперь, когда она окончена,
мнѣ кажется, я чего-то лишился. Можетъ-быть, никогда не
надо свое поклоненіе переводить на слова.
— Эта исповѣдь меня разочаровала.
— Какъ? Да чего же вы еще ожидали, Доріанъ? Развѣ
вы въ портретѣ видѣли что-нибудь другое? Тамъ нечего
больше видѣть.
— Да, кромѣ этого, нечего больше видѣть. Почему вы
спрашиваете? Но вы не должны говорить о поклоненіи.
Это глупо. Мы вѣдь съ вами друзья, Бэзиль, и должны
всегда остаться друзьями.
— У васъ есть Гарри, — проговорилъ художникъ пе­
чально.
— О, Гарри!— воскликнулъ юноша со смѣхомъ.—Гарри
тратить свои дни на то, чтобы говорить невѣроятныя вещи,
а свои вечера посвящаетъ совершенію невозможныхъ по-

—

115

—

ступковъ. Именно такую жцзнь и я бы хотѣлъ вести. Но
все же я не думаю, что въ затруднительномъ случаѣ я
обратился бы къ Гарри. Скорѣе я пришелъ бы къ вамъ,
Бэзиль.
— Вы будете мнѣ еще позировать?
— Это невозможно.
— Вы погубите своимъ отказомъ мою жизнь, вы погу­
бите меня, какъ художника. Ни одинъ человѣкъ не встрѣ­
чаетъ своего идеала дважды. Немногіе и одинъ разъ
встрѣчаютъ его.
-— Я не могу вамъ объяснить это, Бэзиль, но я ни­
когда больше не буду позировать вамъ. Есть что-то роко­
вое въ каждомъ портретѣ. У портрета своя особая жизнь.
Я буду приходить къ вамъ пить чай. Это будетъ столь же
пріятно.
— Для васъ, пожалуй, еще пріятнѣе,— съ грустью ото­
звался Холлуордъ. — Ну, а теперь прощайте. Мнѣ жаль,
что вы не позволили мнѣ еще разъ взглянуть на мою
картину. Но дѣлать нечего. Я отлично понимаю ваше
чувство.
Когда Холлуордъ выходилъ изъ комнаты, Доріанъ Грей
усмѣхнулся. Бѣдный Бэзиль! Какъ онъ мало подозрѣвалъ
настоящую причину! И не странно ли, что, вмѣсто выну­
жденнаго открытія своей тайны, ему почти случайно уда­
лось вывѣдать тайну своего друга. Эта странная исповѣдь
объяснила ему теперь многое: безсмысленныя вспышки
ревности художника, его безумное поклоненіе, восторжен­
ные панегирики, странную сдержанность— теперь все было
ясно, и Доріанъ испытывалъ досаду. Въ такой дружбѣ съ
оттѣнкомъ романтизма ему чудилось что-то трагичное.
Онъ вздохнулъ и позвонилъ. Надо было спрятать пор­
третъ во что бы то ни стало. Больше нельзя было подвер гаться риску: тайна могла быть раскрыта. Было бы без­
уміемъ, хотя бы еще на часъ, оставлять портретъ въ ком­
натѣ, куда имѣли доступъ всѣ его друзья.
X.
Когда вошелъ слуга, Доріанъ испытующе посмотрѣлъ на
него, стараясь угадать, не заглядывалъ ли онъ за экранъ.
Лакей, съ безстрастнымъ выраженіемъ лица, ожидалъ при­
казаній.
Доріанъ закурилъ папиросу и, подойдя къ зеркалу, взгля­
нулъ въ него. Онъ прекрасно могъ видѣть въ зеркалѣ лицо
Виктора. Это была безстрастная маска услужливой готов­
8*

—

116

—

ности. Его нечего было бояться. Но все же лучше быть
насторожѣ.
Медленно произнося слова, Доріанъ приказалъ слугѣ
позвать къ нему экономку, а также отправиться въ рамоч­
ную мастерскую и попросить хозяина сейчасъ же прислать
двоихъ мастеровъ. Юношѣ показалось, что, выходя изъ
комнаты, слуга взглянулъ по направленію экрана. Или это
было только воображеніе?
Нѣсколько минутъ спустя миссисъ Лифъ, въ черномъ
шелковомъ платьѣ и старомодныхъ бумажныхъ митенкахъ
на сморщенныхъ рукахъ, суетливо вошла къ нему» Онъ
спросилъ у нея ключъ отъ классной комнаты.
— Отъ старой классной, мистеръ Доріанъ?— воскликнула
она. — Да вѣдь тамъ полно пыли! Я прикажу ее убрать
и вычистить, прежде чѣмъ вы туда заглянете. Она не въ
такомъ видѣ, чтобы можно было въ нее войти, сэръ. Право
же, туда невозможно войти.
— Мнѣ не вужно, чтобы вы ее убирали, Лифъ. Мнѣ
нуженъ только ключъ.
— Но, сэръ, вы будете покрыты паутиной, если туда
войдете. Вѣдь ее не открывали ужъ пять лѣтъ,— со смерти
милорда.
При упоминаніи о покойномъ дѣдушкѣ Доріанъ нахму­
рился ; онъ вспоминалъ о немъ съ ненавистью.
— Это ничего не значитъ, Лифъ, — возразилъ он ъ .— Я
просто-напросто хочу посмотрѣть комнату — вотъ и все.
Дайте-ка мнѣ ключъ.
— Вотъ онъ, сэръ, — сказала старая дама, перебравъ
свою связку неувѣренными дрожащими пальцами. — Вотъ
ключъ. Я сейчасъ сниму его съ кольца. Но вѣдь вы же не
собираетесь тамъ поселиться, сэръ, вѣдь вамъ здѣсь удобно?
— Да нѣтъ же, нѣтъ,— отвѣтилъ онъ нетерпѣливо.— Бла­
годарю васъ, Лифъ. Больше ничего.
Миссисъ Лифъ помедлила немного, жалуясь на какія-то
хозяйственныя мелочи» Онъ вздохнулъ и сказалъ ей, чтобы
она поступала такъ, какъ самой ей кажется^ лучше. Ея
лицо расплылось въ улыбку/ и она вышла изъ ^комнаты.
Лишь только закрылась за ней дверь, Доріанъ положилъ
ключъ въ карманъ и оглядѣлъ комнату.
Взглядъ его упалъ на широкое атласное, вышитое золо­
томъ покрывало— замѣчательное произведеніе венеціанскаго
искусства конца X V II столѣтія, найденное дѣдомъ юноши
въ одномъ монастырѣ около Болоньи. Да, имъ Доріанъ за­
кроетъ свой роковой портретъ. Оно, вѣроятно, уже не разъ

—

117

—

служило покровомъ для мертвыхъ. Пусть же теперь оно
скроетъ его собственное разложеніе, болѣе страшное, чѣмъ
самое тлѣніе смерти: пусть скроетъ этотъ вѣчный, неуми­
рающій ужасъ. Грѣхи Доріана для портрета— то же, чтб
черви для тѣла. Они испортятъ красоту его изображенія,
исказятъ его, осквернятъ, опозорятъ; но портретъ все-таки
будетъ жить. Онъ будетъ жить всегда.
Доріанъ вздрогнулъ и на минуту пожалѣлъ, что не сказалъ
Бэзилю настоящей причины своего желанія спрятать пор­
третъ. Бэзиль помогъ бы ему воспротивиться вліяніямъ
лорда Генри, а главное— еще болѣе опаснымъ искушеніямъ
его собственнаго темперамента. Любовь, которую Бэзиль
къ нему питалъ,— безъ сомнѣнія, это была любовь,— имѣла
въ себѣ только благородные и возвышенные порывы. Это
не было лишь физическое влеченіе къ красотѣ, рождаемое
чувствами и проходящее съ ослабленіемъ чувствъ. Это
была любовь, которую зналъ Микель-Анжело, Монтэнь,
Винкельманъ и самъ Шекспиръ. Да, Бэзиль могъ бы его
спасти. Но теперь уже было поздно. Прошлое еще могло
быть заглажено раскаяніемъ, отреченіемъ или забвеніемъ,
до отъ будущаго не было спасенія. Въ юношѣ бродили
страсти, которыя такъ или иначе найдутъ себѣ ужасный
исходъ; его посѣщали сно видѣнія, призрачное зло которыхъ
станетъ дѣйствительностью.
Доріанъ взялъ съ дивана пурпурно-золотистую ткань и,
держа ее въ рукахъ, прошелъ за экранъ. Не стало ли это
изображеніе на полотнѣ еще гаже, чѣмъ было прежде?
Ему показалось, что новыхъ перемѣнъ нѣтъ; и, несмотря
на это, портретъ сталъ ему еще болѣе противенъ. Золотые
волосы, голубые глаза, алыя губы — все было по-старому.
Измѣнилось только выраженіе лица. И оно было ужасно
по своей жестокости. Какими ничтожными казались Доріану
упреки Бэзиля изъ-за Сибиллы Вэнъ въ сравненіи съ тѣмъ
осужденіемъ, которое произносилъ ему портретъ, — какими
ничтожными и незначительными! Съ полотна на него смот­
рѣла его собственная душа и призывала къ отвѣту. На
лицѣ его отразилась боль, и онъ накинулъ роскошное по­
крывало на картину. Въ эту минуту раздался стукъ въ
дверь. Доріанъ отошелъ прочь. Въ дверяхъ появился слуга.
— Люди пришли, monsieur.
Доріанъ почувствовалъ необходимость сейчасъ же отдѣ­
латься отъ Виктора. Онъ не долженъ знать, куда будетъ
унесенъ портретъ. Глаза Виктора смотрѣли какъ-то задум­
чиво-предательски; въ нихъ было что-то хитрое. Присѣвъ

—

118

—

къ письменному столу, Доріанъ набросалъ записку лорду
Генри, прося его прислать что-нибудь почитать и напо­
миная о свиданіи вечеромъ, въ четверть девятаго.
— Подождите отвѣта, — сказалъ онъ; передавая письмо
лакею:— и приведите сюда людей.
Двѣ-три минуты спустя въ дверь снова постучали, и
самъ мистеръ Хеббардъ, знаменитый рамочникъ съ улицы
Соутъ-Одли, вошелъ въ сопровожденіи молодого, довольно
неуклюжаго помощника. Мистеръ Хеббардъ былъ румяный,
рыжебородый коротенькій человѣчекъ; его поклоненіе искус­
ству было въ достаточной мѣрѣ испытано хроническимъ
безденежьемъ большинства тѣхъ художниковъ, съ. которыми
онъ имѣлъ дѣло. Обыкновенно онъ никогда самъ не при­
ходилъ къ заказчикамъ, а ждалъ, чтобы они пришли къ
нему. Но для Доріана Грея онъ всегда дѣлалъ исключеніе.
Въ Доріанѣ было что-то такое, чтб очаровывало всѣхъ*
Даже видѣть его было удовольствіемъ.
— Чѣмъ могу вамъ быть полезенъ, мистеръ Грей?—
спросилъ онъ, потирая свои полныя, покрытыя веснушками
руки. — Я думалъ, что мнѣ слѣдовало лично- явиться. Я
какъ разъ досталъ чудеснѣйшую раму, сэръ. Пріобрѣлъ ее
на аукціонѣ. Старая, флорентинская; кажется, изъ Фонт^
гиля. Удивительно подходитъ для какой-нибудь картины
религіознаго содержанія.
— Мнѣ очень жаль, что вы побезпокоились прійти сами,
мистеръ Хеббардъ. Я, конечно, зайду какъ-нибудь взглянуть
на вашу раму, хоть я въ настоящее время и не очень инте­
ресуюсь религіозной живописью. Но сегодня мнѣ надо пере­
нести одну картину въ верхній этажъ. Она довольно тя­
желая, а потому я просилъ бы васъ дать мнѣ двоихъ изъ
вашихъ людей.
— Какое же тутъ безпокойство, мистеръ Грей! Я очень
радъ быть вамъ чѣмъ-нибудь полезнымъ. Гдѣ же произве­
деніе искусства, сэръ?
— Вотъ это,— указалъ Доріанъ, отодвигая экранъ.— Мо­
жете вы перенести картину, какъ она есть, закрытой? Я
бы не хотѣлъ, чтобы ее поцарапали при переноскѣ по
лѣстницѣ.
— Это не трудно, сэръ, — сказалъ любезный рамочникъ,
начиная съ помощью своего подмастерья снимать картину
съ длинныхъ мѣдныхъ цѣпей, на которыхъ она была
привѣшена. — А теперь куда же намъ ее нести, мистеръ
Грей?
— Я буду показывать вамъ дорогу, мистеръ Хеббардъ,

—

119

—

если вы будете добры за мною слѣдовать. Или, пожалуй,
вамъ лучше итти впередъ. Это вѣдь на самомъ верху. Мы
поднимемся по главной лѣстницѣ, она шире.
. Доріанъ придержалъ двери, и они вышли въ вестибюль
и начали подниматься по лѣстницѣ. Широкая рама дѣлала
картину чрезвычайно громоздкой, и, несмотря на вѣжливые
протесты мистера Хеббарда, который, какъ истый торго­
вецъ, не любилъ, чтобы джентльмены брались за какое-ни­
будь полезное дѣло, Доріанъ по временамъ прикасался къ
рамѣ, будто помогая нести.
— Порядочная тяжесть, сэръ, — отдуваясь, проговорилъ
маленькій человѣчекъ, когда они добрались до верхней
площадки. И онъ вытеръ свой лоснящійся лобъ.
— Кажется, она дѣйствительно очень тяжела,— прошеп­
талъ Доріанъ, открывая дверь въ комнату, предназначенную
для храненія странной тайны его жизни и сокрытія его
души отъ людскихъ глазъ.
Онъ не входилъ въ комнату болѣе четырехъ лѣтъ, съ
тѣхъ поръ, какъ она перестала служить ему сначала дѣт­
ской, въ которой онъ игралъ, а затѣмъ — классной. Это
была большая, просторная комната, нарочно построенная
покойнымъ лордомъ Кельсо для своего маленькаго внука,
котораго суровый лордъ старался всегда держать подальше,
ненавидя его за удивительное сходство съ матерью, а можетъ-быть, и по другой причинѣ.
Доріанъ нашелъ комнату мало измѣнившейся. Въ ней
все еще стоялъ огромный итальянскій cassone съ фанта­
стически разрисованными стѣнками и потускнѣвшими золо­
тыми украшеніями. Мальчикомъ Доріанъ часто прятался
въ немъ. Полированный деревянный книжный шкапъ съ
растрепанными школьными учебниками стоялъ на своемъ
мѣстѣ. На стѣнѣ, рядомъ со шкапомъ, висѣлъ все тотъ
же истрепанный фламандскій гобеленъ, на которомъ по­
блекшій король игралъ съ королевой въ шахматы въ саду,
а вокругъ разъѣзжали сокольничьи, держа птицъ, при­
крытыхъ колпачками, нц кулакахъ, закованныхъ въ сталь.
Какъ хорошо Доріанъ все это помнилъ! Каждый мигъ его
одинокаго дѣтства воскресалъ у него въ памяти, когда онъ
оглядывался кругомъ. Ему представилась вся непорочная
чистота его дѣтской жизни, и онъ ужаснулся при мысли,
что именно здѣсь долженъ быть спрятанъ его роковой пор­
третъ. Какъ мало думалъ онъ въ тѣ невозвратно-минувшіе
дни, чтб ожидало его въ жизни.
Но въ домѣ не было другого мѣста, столь же защищен­

—

120

—

наго отъ постороннихъ глазъ. Ключъ былъ у него, и никто
другой не могъ сюда войти. Подъ пурпурнымъ покровомъ
лицо, изображенное на полотнѣ, могло становиться звѣр­
скимъ, тупымъ и порочнымъ. Чтб за бѣда! Вѣдь никто не
увидитъ. Даже и самъ онъ не будетъ видѣть. Зачѣмъ ему
разглядывать отталкивающіе признаки разложенія своей
души? Съ нимъ останется его юность, и этого для него
достаточно. Да развѣ онъ не можетъ исправиться къ луч­
шему? Развѣ непремѣнно будущее должно быть такъ по­
зорно? Въ жизни е м у . вѣдь можетъ встрѣтиться любовь,
которая сумѣетъ его очистить, защитить отъ тѣхъ поро­
ковъ, которые, казалось, уже гнѣздились въ его мозгу и
въ тѣлѣ — эти странные, еще не принявшіе опредѣленной
формы пороки, въ самой таинственности которыхъ заклю­
чалось ихъ обаяніе и прелесть. Быть-можетъ, когда-нибудь
жестокая складка исчезнетъ съ алыхъ, чувственныхъ губъ,
и онъ будетъ въ состояніи показать міру шедевръ Бэзиля
Холлу орда...
Но нѣтъ, это было невозможно. Часъ за часомъ, недѣля
за недѣлей лицо на портретѣ становилось старше. Даже
если бы не легли на него тѣни порока, то слѣды времени
лягутъ на него. Щеки ввалятся и обрюзгнутъ, желтыя мор­
щинки побѣгутъ вокругъ поблекшихъ, потерявшихъ красоту
глазъ. Волосы утратятъ блескъ, а губы отвиснутъ, выпя­
тятся и пріобрѣтутъ то глупое или низменное выраженіе,
какое всегда бываетъ у стариковъ. У, него будетъ морщи­
нистая шея, холодныя руки съ синими жилками, согнутый
станъ, какой, онъ помнилъ, былъ у дѣда, преслѣдовавшаго, его
строгостью въ дѣтствѣ... Портретъ долженъ быть спрятанъ.
Другого исхода не было.
— Внесите его, пожалуйста, сюда, м-ръ Хеббардъ, —
усталымъ голосомъ проговорилъ юноша, оборачиваясь.—•
Мнѣ жаль, что я такъ долго васъ задержалъ. Я задумался
совсѣмъ о другомъ.
— Я радъ былъ отдохнуть немного, мистеръ Грей,— отвѣ­
тилъ рамочникъ, все еще задыхаясь. — Куда намъ его по­
ставить, сэръ?
— Все равно куда. Вотъ хоть тутъ. Его не нужно вѣ­
шать. Просто прислоните къ стѣнѣ. Благодарю васъ.
— Нельзя ли взглянуть на это произведеніе, сэръ?
Доріанъ вздрогнулъ.
—■ Для васъ оно будетъ неинтересно, мистеръ Хеббардъ,—
сказалъ онъ, глядя на рамочника въ упоръ. Онъ готовъ
былъ броситься на него, повалить на полъ, если бы только

—

121

тотъ посмѣлъ приподнять пышную завѣсу, скрывавшую
тайну его жизни. — Я не буду утруждать васъ болѣе. Я
очень вамъ обязанъ за то, что вы были такъ любезны
и пришли.
— Нисколько, нисколько, мистеръ Грей. Я всегда го­
товъ чѣмъ-нибудь услужить вамъ, сэръ.
И мистеръ Хеббардъ началъ шумно спускаться съ лѣст­
ницы, сопутствуемый помощникомъ, который оглядывался на
Доріана съ выраженіемъ робкаго удивленія на своемъ гру­
боватомъ, некрасивомъ лицѣ: онъ никогда еще не видѣлъ
кого-нибудь столь прекраснаго.
Лишь только замеръ звукъ ихъ шаговъ, Доріанъ заперъ
дверь на замбкъ и положилъ ключъ въ карманъ. Теперь
онъ чувствовалъ себя въ безопасности. Никто никогда не
взглянетъ на страшный портретъ. Только его собственные
глаза будутъ видѣть его позоръ.
Спустившись въ кабинетъ, Доріанъ увидѣлъ, что было
уже пять часовъ, л что чай уже поданъ. На маленькомъ
столикѣ темнаго душистаго дерева, богато инкрустирован­
номъ перламутромъ,— подарокъ жены его опекуна, лэди Радлей, хорошенькой, вѣчно болѣющей женщины, проведшей
предыдущую зиму въ Каирѣ, — лежала записка отъ лорда
Генри, а рядомъ съ ней— книга въ слегка порванной жел­
той обложкѣ, съ загрязненными краями. Третій выпускъ
«St.-Jam es’s Gazette* лежалъ на подносѣ. Очевидно, Вик­
торъ уже вернулся. Доріанъ встревожился, что лакей могъ
встрѣтить въ передней только-что вышедшихъ людей и вы­
вѣдать отъ нихъ, зачѣмъ они приходили. Онъ могъ замѣ­
тить отсутствіе картины, да и навѣрное уже замѣтилъ,
пока накрывалъ здѣсь чай. Экранъ не былъ задвинутъ, и
пустое мѣсто на стѣнѣ бросалось въ глаза. Пожалуй, какъ-­
нибудь яочьнГ онъ накроетъ лакея, когда тотъ будетъ, кра­
дучись, взбираться вверхъ по лѣстницѣ н попытается взло­
мать въ ту комнату две^ь. Ужасно было имѣть въ домѣ
шніона. Доріану не разъ доводилось слышать, какъ богатые
люди всю жизнь подвергались шантажу со стороны какогонибудь лакея, который прочелъ письмо или подслушалъ
разговоръ, перехватилъ записку съ адресомъ или нашелъ
подъ подушкой своего господина засохшій цвѣтокъ или ку­
сочекъ смятаго кружева.
Онъ вздохнулъ и, наливъ себѣ чаю, распечаталъ письмо
лорда Генри. Оно заключало въ себѣ только извѣщеніе о
присылкѣ вечерней газеты вмѣстѣ съ книгою, которая, по
всей вѣроятности, заинтересуетъ Доріана, да напоминаніе,

—

122

—

что лордъ Генри будетъ въ клубѣ въ четверть девятаго.
Доріанъ не спѣша развернулъ газету и пробѣжалъ ее. От­
черкнутый краснымъ карандашомъ столбецъ на пятой стра­
ницѣ бросился ему въ глаза:
« Слѣдствіе по дѣ лу о скоропостиж ной смерт и акт ри сы .—
Сегодня утромъ мистеромъ Дэнби, участковымъ слѣдовате­
лемъ, было произведено въ тавернѣ «Колоколъ», на Хокстонской улицѣ, вскрытіе тѣла Сибиллы Вэнъ, молодой
актрисы, недавно приглашенной въ Королевскій театръ въ
Холборнѣ. Была констатирована смерть отъ неосторожно7
сти. Было выражено глубокое сочувствіе матери умершей,
бывшей въ страшномъ отчаяніи во время снятія показаній
съ нея и съ доктора Бирелля, который вскрывалъ по­
койницу».
Доріанъ, слегка нахмурившись, разорвалъ газету надвое
и, перейдя комнату, швырнулъ ее на полъ. Какъ все это
было безобразноі И какую реальность придавало всему
именно это безобразіе! Доріанъ даже слегка разсердился
на лорда Генри за присылку отчета. А ужъ отмѣчать
его краснымъ карандашомъ было и совсѣмъ глупо. Викторъ
легко могъ его прочесть; онъ для этого болѣе чѣмъ доста­
точно зналъ по-англійски.
Можетъ-быть, онъ уже прочиталъ газету и началъ уже
кое-что подозрѣвать. Ну и чтб жъ изъ этого? Какое отно­
шеніе Доріанъ Грей имѣлъ къ смерти Сибиллы Вэнъ? Не­
чего было бояться. Доріанъ Грей не убивалъ ея.
Взглядъ юноши упалъ на книгу въ желтой обложкѣ, при­
сланную лордомъ Генри. «Чтб это такое?» — подумалъ онъ.
Онъ подошелъ къ восьмиугольному, выложенному перламут­
ромъ столику, всегда казавшемуся ему работой какихъ-то
диковинныхъ египетскихъ пчелъ, вырабатывающихъ вмѣсто
меда— серебро, и, взявъ томикъ, опустился въ кресло и на­
чалъ перелистывать страницы. Черезъ нѣсколько минутъ
онъ уже весь былъ поглощенъ книгой. Это была самая
странная изъ всѣхъ когда-либо имъ читанныхъ книгъ. До­
ріану показалось, что въ привлекательныхъ одеждахъ, подъ
едва внятные звуки флейты, передъ нимъ, какъ въ панто­
мимѣ, проносятся пороки всего міра. То, чтб едва ему гре­
зилось, пріобрѣтало внезапную реальность. То, чтб никогда
ему не снилось, постепенно открывалось ему здѣсь.
Это былъ романъ безъ интриги, съ однимъ лишь дѣй­
ствующимъ лицомъ, просто психологическій этюдъ, изобра­
жавшій молодого парижанина, посвятившаго свою жизнь
попыткѣ осуществить въ девятнадцатомъ вѣкѣ всѣ страсти,

—

123

—

всѣ идеи, бывшія достояніемъ всѣхъ вѣковъ, исключая его
собственнаго, и создать въ себѣ самомъ всѣ настроенія,
черезъ которыя когда-либо проходила міровая душа. Его
м ѣняла самая искусственность тѣхъ отреченій, которыя
люди такъ неумно называли добродѣтелями, а равно и тѣ
естественные мятежи, которые у мудрецовъ все еще назы­
ваются пороками.
Этотъ романъ былъ написанъ въ томъ любопытномъ,
яркомъ и въ то же время туманномъ стилѣ, пересыпан­
номъ argot и архаизмами, техническими терминами и
изысканными парафразами, который характеризуетъ произ­
веденія нѣкоторыхъ утонченнѣйшихъ художниковъ фран­
цузской школы символистовъ. Онъ какъ будто былъ укра­
шенъ драгоцѣнными каменьями. Въ немъ попадались мета­
форы, чудовищныя, какъ орхидеи, и такой же волнующей
окраски. Жизнь чувствъ была описана въ выраженіяхъ
мистической философіи. Порой читатель не зналъ, чтЬ онъ
читаетъ: описаніе религіозныхъ экстазовъ какого-нибудь
средневѣковаго святого, или болѣзненную исповѣдь совре­
меннаго грѣшника. Это была ядовитая книга. Тяжелый за­
лахъ ладана какъ будто подымался съ ея страницъ и тума­
нилъ мозгъ. Самый ритмъ размѣренныхъ фразъ, вкрадчи­
вая монотонность ихъ музыки, исполненной искусно повто­
рявшихся тактовъ и сложныхъ припѣвовъ, возбуждалъ въ
умѣ юноши, по мѣрѣ того, какъ онъ переходилъ отъ одной
главы къ другой, какія-то болѣзненныя грезы, сновидѣнія,
заставившія его позабыть, что день склонялся къ вечеру,
и что тѣни уже сгущались.
Безоблачное мѣдно-зеленое небо, прорванное одинокой
звѣздой, глядѣло въ окна. Доріанъ продолжалъ читать при
его блѣдномъ свѣтѣ, пока еще могъ различать строки. На­
конецъ, послѣ неоднократныхъ напоминаній лакея о позд­
немъ часѣ, онъ всталъ, прошелъ въ спальню и, положивъ
книгу на маленькій флорентинскій столикъ, всегда стоявшій
у его кровати, началъ одѣваться къ обѣду.
Было уже почти девять часовъ, когда онъ пріѣхалъ въ
клубъ; въ читальнѣ въ одиночествѣ сидѣлъ лордъ Генри,
съ весьма скучающимъ видомъ.
— Простите, что я опоздалъ, Гарри,— воскликнулъ До­
ріанъ: — но это всецѣло ваша вина. Книга, которую вы
прислали, такъ меня очаровала, что я совсѣмъ позабылъ о
времени.
— Да? Я зналъ, что она вамъ понравится,— произнесъ
его собесѣдникъ, вставая со стула.

—

124

—

— Я не сказалъ, что она мнѣ понравилась, Гарри. Я*
сказалъ, что она меня очаровала. Это большая разница.
— А, наконецъ-то вы открыли эту разницу,— пробормоталъ
лордъ Генри, и они прошли въ столовую.
XL
Много лѣтъ Доріанъ Грей не могъ отдѣлаться отъ влія­
нія этой книги. Вѣрнѣе: не старался отдѣлаться. Онъ вы­
писалъ изъ Парижа не менѣе девяти экземпляровъ роскош­
наго ея изданія на японской бумагѣ и переплелъ ихъ въ
различные цвѣта, чтобы они могли подходить подъ раз­
личныя настроенія и перемѣнчивыя прихоти его души,
надъ которой онъ временами, казалось, совершенно утра­
чивалъ всякій контроль.
Герой книги, этотъ удивительный молодой парижанинъ,
въ которомъ такъ странно сочетался романтическій харак­
теръ съ научнымъ складомъ ума, сталъ для Доріана какъ
бы прототипомъ его самого. И дѣйствительно, вся книга,
казалось ему, заключала въ себѣ исторію его собственной
жизни, исторію, написанную раньше, чѣмъ онъ самъ ее
пережилъ.
Въ одномъ отношеніи онъ былъ счастливѣе фантастиче­
скаго героя книги: онъ никогда не зналъ (да не имѣлъ и
случая узнать) того довольно нелѣпаго страха передъ зер­
калами, полированными металлами и застывшей водной по­
верхностью, которому такъ рано подвергся молодой пари­
жанинъ вслѣдствіе внезапной потери красоты, . прежде
обращавшей на себя всеобщее вниманіе. Эту заключитель­
ную часть книги, въ которой съ истиннымъ трагизмомъ и
нѣсколько преувеличеннымъ паѳосомъ описывалось горе и
отчаяніе героя, потерявшаго то, чтб для него было выше
всего въ людяхъ и во всемъ мірѣ, Доріанъ читалъ съ ка­
кою-то почти жестокой радостью: быть-можетъ, въ радости,
какъ и во всякомъ наслажденіи, всегда есть доля жесто­
кости.
Поразительная красота, такъ плѣнившая Бэзиля Холлуорда, да и многихъ другихъ, казалось, никогда не поки­
нетъ его. Даже тѣ, до кого доходили самые темные слухи
о немъ, — а по временамъ въ Лондонѣ возникали и обсу­
ждались въ клубахъ странные толки объ его образѣ
жизни,— отказывались вѣрить во что-нибудь позорное, какъ
только его видѣли. Онъ всегда имѣлъ видъ человѣка, не
запятнаннаго, нетронутаго жизнью. Люди, разсказывавшіе
что-нибудь непристойное, смолкали, какъ только Доріанъ

—

125

—

Грей входилъ въ комнату. Въ чистотѣ его лица было что-то
такое, чтб дѣйствовало на нихъ словно упрекъ. Одно ужъ
его присутствіе, казалось, напоминало имъ о попранной
ими невинности. Они удивлялись, какъ такой красивый и
обаятельный человѣкъ могъ избѣжать отпечатка низкаго,
грубо-чувственнаго вѣка.
Часто, вернувшись домой послѣ одной изъ таинствен­
ныхъ и продолжительныхъ отлучекъ, дававшихъ поводъ къ
такимъ страннымъ предположеніямъ среди его друзей, или
среди тѣхъ, кто считался друзьями, онъ пробирался вверхъ
по лѣстницѣ къ запертой комнатѣ, отворялъ дверь клю­
чомъ, съ которымъ никогда не разставался, и, держа въ
рукѣ зеркало, долго стоялъ передъ портретомъ и вгляды­
вался то въ злое, старѣющее лицо на полотнѣ, то въ пре­
красное, юное лицо, улыбавшееся ему изъ зеркала.
Самая" острота контраста обостряла въ немъ чувство
удовольствія. Онъ все сильнѣе и сильнѣе влюблялся въ
свою собственную красоту, все больше и больше увлекался
разложеніемъ своей собственной души. Съ напряженнымъ
вниманіемъ, часто съ чудовищнымъ и страшнымъ насла­
жденіемъ разсматривалъ онъ отвратительный линіи, бороз­
дившія морщинистый лобъ или выступавшія вокругъ отя-„.
желѣвшаго, чувственнаго рта на портретѣ, стараясь иногда
рѣшить, какія изъ нихъ были болѣе ужасны, — слѣды по­
рока или слѣды времени. Онъ, улыбаясь, клалъ иногда
свои бѣлыя руки рядомъ съ грубыми, распухшими руками
портрета. Онъ издѣвался надъ безобразнымъ тѣломъ и
надъ слабѣвшими членами.
Правда, были минуты, когда, лежа ночью безъ сна въ
своей тонко-надушенной спальнѣ или близъ Доковъ въ
грязной комнаткѣ маленькой таверны съ сомнительной ре­
путаціей, гдѣ онъ часто бывалъ, переодѣтый и подъ* чужимъ
именемъ, — Доріанъ думалъ о гибели* навлеченной имъ на
свою душу, думалъ съ сожалѣніемъ, тѣмъ болѣе острымъ,
что оно было вполнѣ эгоистичнымъ. Но такіе моменты бы­
вали рѣдкій То любопытство къ жизни, которое много лѣтъ
тому назадъ пробудилъ въ немъ лордъ Генри въ саду у
ихъ общаго друга, казалось, возрастало и усиливалось. Чѣмъ
больше Доріанъ зналъ, тѣмъ больше онъ жаждалъ узнать.
Его томилъ безумный голодъ, который, но мѣрѣ удовлетво­
ренія, дѣлался все настойчивѣе.
Все-таки Доріанъ не былъ совершенно безразсуденъ,
особенно по отношенію къ свѣту.
Зимой, разъ или два въ мѣсяцъ и каждую среду въ то­

—

126

—

ченіе сезона, онъ открывалъ для великосвѣтскаго общества
двери своего великолѣпнаго дома и созывалъ самыхъ зна­
менитыхъ современныхъ музыкантовъ, чтобы чудомъ ихъ
искусства плѣнять своихъ гостей. Его маленькіе обѣды, въ
устройствѣ которыхъ ему всегда помогалъ лордъ Генри,
славились столько же тщательнымъ подборомъ и строгимъ
распредѣленіемъ приглашенныхъ, какъ и чрезвычайнымъ
вкусомъ, проявленнымъ въ убранствѣ стола, въ тонкомъ
гармоническомъ сочетаніи экзотическихъ цвѣтовъ, выши­
тыхъ тканей и старинныхъ приборовъ изъ золота и се­
ребра. И многіе, особенно среди молодежи, видѣли (или
воображали, что видятъ) въ Доріанѣ Греѣ полное осуще­
ствленіе типа, о которомъ они мечтали въ свои Итонскіе
или Оксфордскіе годы,— типа, который соединялъ въ себѣ
истинную культурность образованнаго человѣка со всей
изысканностью и граціей изящнаго дэнди. Для нихъ До­
ріанъ былъ однимъ изъ стремящихся «стать совершеннымъ
путемъ поклоненія красотѣ»— по выраженію Данте; однимъ
изъ тѣхъ, для которыхъ «видимый міръ существуетъ»,
какъ говоритъ Готье.
И для Доріана, несомнѣнно, сама Жизнь была первымъ
.и величайшимъ изъ искусствъ; всѣ остальныя искусства
служили для нея лишь подготовкой. Мода, въ силу, которой
все дѣйствительно-фантастическое дѣлается на мгновеніе
универсальнымъ, точно такъ же, какъ и дэндизмъ, стремя­
щійся утвердить абсолютную современность красоты, ко­
нечно, имѣли для него свое очарованіе. Его манера одѣ­
ваться и особенности придаваемаго имъ себѣ время отъ
времени стиля оказывали замѣтное вліяніе на юныхъ ще­
голей и вызывали подражаніе среди посѣтителей баловъ
Мейфера и завсегдатаевъ оконъ Пэлль-Мэлльскихъ клубовъ;
они копировали его во всемъ и старались воспроизвести
случайное обаяніе изящныхъ, но для него самого лишь полу­
серьезныхъ мелочей его щегольства.
Ибо, хотя онъ былъ готовъ съ радостью занять то поло­
женіе, которое было ему предоставлено, какъ только онъ
достигъ совершеннолѣтія, и хотя ему доставляла утончен­
ное удовольствіе мысль быть для современнаго Лондона
тѣмъ же, чѣмъ во времена Нерона былъ для Рима авторъ
«Сатирикона», но въ глубинѣ души Доріанъ хотѣлъ быть
болѣе чѣмъ простой arbiter elegantiarum , законодатель модъ,
у котораго спрашивали совѣта, какія носить драгоцѣнности,
какъ завязывать галстукъ, или какъ обращаться съ палкой.
Онъ мечталъ выработать новую схему жизни, философски

—

127

—

обоснованную и урегулированную системой принциповъ, —
схему, высшая реализація которой заключалась бы въ оду­
хотвореніи своихъ чувствъ.
Поклоненіе чувствамъ часто и довольно справедливо по­
рицалось, такъ какъ люди естественно испытывали нѣко­
торый инстинктивный страхъ передъ страстями и ощуще­
ніями, которыя кажутся сильнѣе ихъ самихъ и которыя,
какъ люди должны сознаться, свойственны и существамъ
съ низшей организаціей. Но Доріану Грею казалось, что
никогда еще не была понята истинная природа чувствъ, и
что чувства оставались животными и дикими лишь потому,
что люди старались усмирить ихъ голодомъ или убить ихъ
страданіемъ, вмѣсто того, чтобы сдѣлать ихъ составными
злементами новой духовной жизни, въ которой утонченный
инстинктъ красоты являлся бы господствующимъ. Когда До­
ріанъ оглядывался назадъ, на движеніе человѣка но пути
исторіи, его охватывало чувство досады. Сколько было сдѣ­
лано уступокъ! И ради какихъ ничтожныхъ цѣлей! Сколько
было безумныхъ, упрямыхъ отказовъ отъ счастья, чудовищ­
ныхъ самобичеваній и самоотреченій, въ основѣ которыхъ
лежалъ страхъ, а въ итогѣ являлось вырожденіе, безко­
нечно болѣе ужасное, чѣмъ то воображаемое вырожденіе,
отъ котораго люди старались убѣжать! Невѣжды! Они убѣ­
гали отъ дикости и животности, а природа, съ безконечной
ироніей, заставляла этихъ пустынниковъ кормиться вмѣстѣ
съ дикими животными, пастись среди степей съ бродившими
тамъ стадами.
Да, какъ предсказалъ лордъ Генри, долженъ народиться
новый гедонизмъ, который возродитъ жизнь и освободитъ
ее отъ того суроваго, непригляднаго пуританства, который
въ наше время переживаетъ такое курьезное возрожденіе.
Конечно, этому гедонизму долженъ будетъ послужить и
разумъ; но во всякомъ случаѣ не слѣдуетъ принимать ни­
какой теоріи, или системы, предлагающей отреченіе отъ
какой бы то ни было страсти. Цѣлью новаго гедонизма
должна быть самая эта страсть, а не результаты, положи­
тельные или отрицательные. Онъ долженъ игнорировать
аскетизмъ, умерщвляющій чувства, точно такъ же, какъ
вульгарную разнузданность, ихъ притупляющую. Но онъ
долженъ научить человѣка сосредоточивать себя на мгно­
веніяхъ жизни, которая сама есть только мгновеніе.
Большинству изъ насъ, конечно, случалось послѣ одной
изъ тѣхъ долгихъ ночей, когда мы спимъ и не видимъ
сновъ, и пробуждаемся почти влюбленные въ смерть, или

—

128

—

послѣ ночей, полныхъ ужаса и захватывающихъ ощуще­
ній,— просыпаться передъ зарей, когда въ извилинахъ на­
шего мозга бродятъ призраки, болѣе страшные, чѣмъ сама
дѣйствительность, и образы той фантастики, чтб выражается
въ гротескахъ и придаетъ жизненность готическому искус­
ству, гдѣ столько болѣзненной мечтательности. Постепенно
блѣдные пальцы подкрадываются сквозь занавѣски, которыя
какъ будто начинаютъ дрожать. Нѣмыя тѣни въ черныхъ
фантастическихъ ббразахъ вкрадываются въ углы комнатъ
и прячутся тамъ. За окномъ слышится щебетаніе птицъ
среди вѣтвей, слышатся шаги идущихъ на работу, или
вздохи и завыванія вѣтра, несущагося съ холмовъ и осто­
рожно бродящаго вокругъ безмолвныхъ жилища», какъ будто
боящагося разбудить спящихъ, но все же обязаннаго вы­
звать сонъ изъ его пурпурнаго грота.
Дымка за дымкой разсѣивается мглистый сумракъ, къ
предметамъ постепенно возвращаются ихъ очертанія и
краски, и на нашихъ глазахъ разсвѣтъ возвращаетъ міру
его прежній обликъ. Смутныя зеркала снова возвращаются
къ своей подражательной жизни. Потушенныя свѣчи стоятъ
на тѣхъ мѣстахъ, гдѣ мы ихъ оставили вчера, а рядомъ
съ ними лежитъ полуразрѣзанная книга, которую мы чи­
тали, увядшій цвѣтокъ, украшавшій на балу нашу пет­
лицу, письмо, которое мы боялись прочесть, или же читали
слишкомъ часто. Какъ будто ничто не измѣнилось. Знако­
мая намъ дѣйствительность возвращается изъ фантастиче­
ской мглы ночи. Мы снова принуждены вступить въ жизнь
въ томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ мы ее оставили; и къ намъ
прокрадывается ужасное сознаніе необходимости продолжать
свое существованіе въ прежнемъ скучномъ кругѣ стереотип­
ныхъ привычекъ, или же мы испытываемъ непреодолимое
желаніе, чтобы къ одно прекрасное утро глаза наши откры­
лись на новый міръ, пересозданный подъ ночнымъ покро­
вомъ для нашего удовольствія,— на тотъ новый міръ, у ко*
тораго новыя формы, и новая окраска предметовъ, и новыя
тайны; міръ внѣ причинной связи съ прошлымъ— по край­
ней мѣрѣ, безъ необходимости его переживанія въ видѣ
сознательныхъ обязательствъ и сожалѣній, такъ какъ даже
воспоминанія о пережитыхъ радостяхъ имѣютъ свою го­
речь и память о минувшихъ радостяхъ— свою печаль.
Созданіе подобныхъ міровъ казалось Доріану Грею истин­
ной цѣлью* или, по крайней мѣрѣ, одной изъ истинныхъ
цѣлей жизни; и въ своихъ поискахъ новыхъ и острыхъ
переживаній, которыя обладали бы элементомъ необыч-

—

129

—

ности, столь свойственной романтизму, онъ часто впадалъ
въ совершенно чуждый его природѣ образъ мыслей.
Онъ поддавался ихъ обольщенію, а затѣмъ, уяснивъ себѣ
ихъ сущность и удовлетворивъ свое интеллектуальное лю­
бопытство, онъ отворачивался отъ нихъ съ тѣмъ стран­
нымъ равподушіемъ, которое не только совмѣстимо съ дѣй­
ствительно пылкимъ темпераментомъ, но даже, по мнѣнію
нѣкоторыхъ современныхъ психологовъ, часто его обусло­
вливаетъ.
Одно время пронесся слухъ, что Доріанъ собирается при­
нять католичество; и дѣйствительно, католическій ритуалъ
всегда очень привлекалъ его. Ежедневно приносимая за
литургіей жертва, поистинѣ болѣе ужасная, чѣмъ всѣ
жертвоприношенія античнаго міра, волновала его величіемъ
своего отреченія отъ очевидной реальности, примитивной
простотой своихъ элементовъ и вѣчнымъ паѳосомъ чело­
вѣческой трагедіи, которую это жертвоприношеніе стреми­
лось символизировать. Доріанъ любилъ преклонять ко­
лѣни на холодномъ мраморномъ полу костела и слѣдить
за движеніями священника въ тяжелой узорчатой мантіи,
который медленно блѣдными руками снималъ воздухи съ
дарохранительницы и возносилъ украшенный драгоцѣнными
вамнями дискосъ съ бѣлыми облатками, чтб временами
на самомъ дѣлѣ можно было принять за «panis coelestis»,
за «небесный хлѣбъ>, за пищу ангеловъ; юноша любилъ
также тотъ мигъ, когда священнослужитель, облеченный
къ одежду Страстей Христовыхъ, преломлялъ Святую Остію
надъ чашей и билъ себя въ грудь, скорбя о своихъ прегрѣ­
шеніяхъ. Курящіяся кадильницы, похожія на большіе зо­
лотые цвѣты, которыми серьезные мальчики, одѣтые въ кру­
жево и пурпуръ, раскачивали въ воздухѣ, имѣли для До­
ріана тонкое очарованіе. Выходя изъ храма, онъ обыкновенно
съ любопытствомъ заглядывалъ въ темныя исповѣдальни,
и у него являлось желаніе посидѣть въ тѣни одной изъ
нихъ, чтобы прислушаться къ словамъ мужчинъ и жен­
щинъ, шопотомъ разсказывавшихъ сквозь потертую рѣ­
шетку правдивую исторію своей жизни.
Но онъ никогда не позволялъ заградить себѣ путь къ
умственному развитію формальнымъ принятіемъ какихълибо догматовъ или системъ, онъ но хотѣлъ признавать
тихимъ пристанищемъ гостиницу, въ
которой можно
укрыться лишь на время въ беззвѣздную, безлунную ночь.
Мистицизмъ, съ его дивнымъ даромъ облекать тайной
самыя обыкновенныя вещи и тонкой антиномичностыо, всегда
Сочиненія Оскара Уайльда. T. II.

9

—

130

—

сопровождавшей его, увлекъ Доріана ненадолго; потомъ, въ
теченіе нѣкотораго времени, онъ увлекался матеріалисти­
ческими доктринами нѣмецкаго дарвинизма и находилъ не­
обыкновенное удовольствіе въ томъ, чтобы сводить всѣ
мысли и страсти людскія къ функціямъ какой-нибудь сѣрой
клѣтки мозгового вещества или бѣлыхъ нервныхъ нитей;
концепція абсолютной зависимости духа отъ извѣстныхъ
физическихъ условій, болѣзненныхъ иди здоровыхъ, нор­
мальныхъ или нарушенныхъ, приводила его въ восторгъ.
Но, какъ уже. было сказано, никакая теорія о жизни не
представлялась Доріану имѣющей значеніе въ сравненіи съ
самой жизнью. Онъ ясно сознавалъ, какъ безплодны были
всѣ отвлеченныя разсужденія, не построенныя на дѣйствіи
и опытѣ. Онъ зналъ, что и у чувствъ, какъ и у души,
есть свои духовныя тайны, которыя нужно раскрыть.
Онъ принимался изучать свойства ароматическихъ ве­
ществъ и тайны ихъ приготовленія, перегоняя благо­
вонныя масла и сжигая пахучія смолы Востока. Онъ
позналъ, что всякое настроеніе мысли имѣетъ соот­
вѣтствующее настроеніе въ жизни чувствъ, и задался
цѣлью открыть ихъ истинныя соотношенія, доискиваясь,
почему ладанъ вызываетъ мистическое настроеніе, сѣрая
амбра возбуждаетъ страсти, фіалки будятъ память объ
умершемъ увлеченіи, мускусъ туманитъ умъ, а чампакъ
развращаетъ воображёніе. Онъ часто старался разработать
истинную психологію ароматовъ и выяснить различныя
вліянія благовонныхъ травъ, покрытыхъ душистой пылью
цвѣтовъ, вліянія ароматическихъ бальзамовъ, темныхъ паху­
чихъ деревъ, лаванды, запахъ которой-угнетаетъ душу, '1
ховеніи, отъ которой люди сходятъ съ ума, и алоэ, который,
какъ говорятъ, изгоняетъ скорбь изъ души.
Въ другой разъ Доріанъ посвятилъ себя исключительно
музыкѣ, и въ продолговатой комнатѣ съ рѣшетчатыми окнами,
съ потолкомъ, расписаннымъ киноварью и золотомъ, и съ
оливковыми лакированными стѣнами, онъ устраивалъ стран­
ные концерты; тамъ безумные цыгане исторгали дикіе
звуки изъ маленькихъ цитръ; суровые, въ желтыхъ пла­
щахъ, тунисцы перебирали туго натянутыя струны громад­
ныхъ лютней; негры, скаля зубы, монотонно ударяли въ
мѣдные литавры, а стройные индусы, въ тюрбанахъ, сидя
на красныхъ цыновкахъ и наигрывая на длинныхъ троса*
никовыхъ или бронзовыхъ дудкахъ, зачаровывали (а м о-;
жетъ-быть, только дѣлали видъ, что зачаровывали) боль- '
шихъ очковыхъ змѣй и отвратительныхъ рогатыхъ ехиднъ.

—

131

—

Дикіе интервалы и рѣжущіе ухо диссонансы варварской
музыки возбуждали Доріана, въ то время какъ изящество
Шуберта, дивная скорбь Шопена и могучія гармоніи
самого Бетховена не производили никакого впечатлѣнія
на его слухъ. Со всѣхъ концовъ міра онъ собиралъ
самые диковинные инструменты, какіе только можно было
найти или въ могилахъ исчезнувшихъ народовъ, или у
немногихъ,- еще существующихъ дикихъ племенъ, уцѣлѣвшихъ отъ вліянія западной цивилизаціи, и Доріанъ
любилъ разсматривать и пробовать эти инструменты. Въ
его коллекціи были вывезенные съ Ріо-Негро таин­
ственные индійскіе «джуропарисы», на которые воспре­
щается смотрѣть женщинамъ и даже юношамъ, прежде
чѣмъ они не подвергнутъ себя бичеваніямъ и посту; пе­
руанскіе глиняные кувшины, издававшіе пронзительные,
точно птичьи звуки; флейты изъ человѣческихъ костей,
подобныя тѣмъ, чтб слышалъ въ Чили Альфонсо де-Овалле,
и необыкновенно красиво звучащіе зеленые осколки яшмы,
находимые около Куско.
Были у него и раскрашенныя тыквы, наполненныя ка­
мешками, которые бряцали при встряхиваніи; длинный
мексиканскій кларнетъ, на которомъ играютъ, не вдувая,
а втягивая въ себя воздухъ; рѣзкій «tare» амазонскихъ
племенъ, употребляемый сидящими по цѣлымъ днямъ на
высокихъ деревьяхъ часовыми и слышимый, какъ говорятъ,
за три мили; «teponaztli» съ двумя вибрирующими дере­
вянными язычками, по которымъ ударяютъ палочками, сма­
занными упругой смолой, добытой изъ млечныхъ соковъ
растеній; колокольчики ацтековъ, подвѣшенные въ видѣ
виноградной кисти, и большой цилиндрическій барабанъ,
обтянутый кожами гигантскихъ змѣй, издававшій жалобный
ввукъ, такъ живо описанный спутникомъ Кортеса, Берна­
лемъ Діасомъ, послѣ посѣщенія одного мексиканскаго храма.
Фантастическій характеръ этихъ инструментовъ нравился
Доріану, и онъ испытывалъ своеобразное наслажденіе при
мысли, что искусство, какъ и природа, имѣетъ своихъ чу­
довищъ— уродливой формы и съ отвратительными голосами.
Однакоже черезъ нѣкоторое время они всѣ надоѣдали ему,
и онъ опять появлялся въ своей ложѣ въ оперѣ, одинъ или
съ лордомъ Генри, съ восторгомъ слушая «Тангейзера»,
такъ какъ въ увертюрѣ этого великаго произведенія онъ
видѣлъ изображеніе трагедіи своей собственной души.
Какъ-то въ другой разъ Доріанъ занялся изученіемъ
драгоцѣнныхъ камней и на одномъ костюмированномъ ве9*

—

132

—

порѣ появился въ костюмѣ Anne de Joyeuse, адмирала
Франціи, украшенномъ пятьюстами шестьюдесятью жемчу­
жинами. Это пристрастіе увлекло его на многіе годы и,
можно сказать, никогда не покидало его. Онъ часто про­
водилъ цѣлые дни, пересыпая изъ шкатулки въ шкатулку
различные собранные имъ камни; оливково-зеленые хризо­
бериллы, кажущіеся красными при свѣтѣ лампы; кимофаны,
перерѣзанные серебряной линіей, точно проволокой; фисташ­
ковые хриволиты, красные, какъ роза, и желтые, какъ вино,
топазы, огненно-пурпурные карбункулы, съ дрожащими въ
нихъ звѣздочками о четырехъ лучахъ; кровавыя вениссы,
оранжевыя и лиловыя шпинели, аметисты, рубины и сап­
фиры. Его плѣняло красное золото солнечнаго камня, жем­
чужная бѣлизна луннаго камня и ломаная радуга молоч­
ныхъ опаловъ. Онъ выписалъ изъ Амстердама три нѳобыквенныхъ по величинѣ и по цвѣту изумруда и имѣлъ би­
рюзу de la vieille roche, возбуждавшую зависть всѣхъ
знатоковъ.
Онъ также отыскивалъ чудесныя легенды о драгоцѣн­
ныхъ камняхъ. Въ «Clerica-lis Disciplina» Альфонсо говори­
лось о змѣѣ, съ глазами изъ настоящихъ гіацинтовъ, а въ
романтической исторіи объ Александрѣ, героѣ Эматійскомъ,
разсказывалось о найденныхъ имъ въ долинѣ Іордана змѣяхъ
съ «ошейниками изъ настоящихъ изумрудовъ, вырастаю­
щихъ у нихъ на спинѣ». Филостратъ повѣствовалъ, что
въ мозгу у дракона скрывается драгоцѣнный камень, и что,
«показывая чудовищу золотыя буквы и пурпурную мантію»,
его молено усыпить волшебнымъ сномъ и затѣмъ умертвить.
По словамъ великаго алхимика Пьера дѳ-Бонифаса,
алмазъ дѣлаетъ человѣка невидимымъ, а индійскій агатъ
сообщаетъ ему краснорѣчіе. Сердоликъ утишаетъ гнѣвъ, а
гіацинтъ вызываетъ сонъ; аметистъ разсѣиваетъ винные
пары; гранатъ изгоняетъ демоновъ, а гидрофанъ лишаетъ
луну ея цвѣта. Селенитъ нарастаетъ и убываетъ вмѣстѣ
съ луною, а «мелоцей», способствующій распознаванію во­
ровъ, теряетъ это свойство только отъ козлиной крови.
Леонардъ Камиллъ видѣлъ вынутый изъ мозга только-что
убитой жабы бѣлый камень, служившій надежнымъ про­
тивоядіемъ. Безоаръ, найденный въ сердцѣ арабскаго оленя,
имѣлъ силу исцѣлять отъ чумы. А въ гнѣздахъ арабскихъ
птицъ находили аспилаты, которые, по Демокриту, предохра­
няли носителя ихъ ото всякой опасности со стороны огня.
Цейлонскіе короли проѣзжали по городу въ день своего
коронованія съ большимъ рубиномъ въ рукѣ. Во врата дворца

— ш

—

Іоавна. Первосвященника, «сдѣланныя изъ сердолика, были
вставлены рога ехидны, чтобы ни одинъ человѣкъ не могъ
пронести черезъ нихъ ядъ». Надъ крышей находились «два
золотыхъ яблока, въ которыхъ помѣщены два карбункула»,
чтобы днемъ сіяло золото, а ночью— карбункулы. Въ стран­
номъ повѣствованіи Лоджа «Американская Маргарита»
разсказывается, что въ комнатѣ у Маргариты «видны се­
ребряныя изображенія всѣхъ цѣломудренныхъ дѣвушекъ
міра съ красивыми зеркалами изъ хризолитовъ, карбунку­
ловъ, сапфировъ и зеленыхъ изумрудовъ въ рукахъ». Марко
Поло видѣлъ, что жители Зипангу кладутъ въ ротъ умер­
шимъ розовыя жемчужины. Морское чудовище, влюбленное
въ жемчужину, которую водолазъ досталъ королю Перозе,
умертвило вора и въ теченіе семи лунъ тосковало по своей
потерѣ. Когда гунны заманили короля въ засаду, онъ вы­
бросилъ эту жемчужину,— такъ разсказываетъ Прокопій,—
н ее никогда не могли разыскать, хотя императоръ Ана­
стасій предлагалъ въ награду за нее пять мѣръ червон­
цевъ. Малабарскій раджа имѣлъ венеціанскія четки изъ
трехсотъ четырехъ жемчужинъ— по числу боговъ, которымъ
онъ поклонялся.
Когда герцогъ Валентинскій, сынъ Александра УІ, прі­
ѣхалъ въ гости къ Людовику X II Французскому, его лошадь
была осыпана золотыми листьями, по свидѣтельству Брантома, а шляпа его была унизана двумя рядами ярко свер­
кавшихъ рубиновъ. Въ стременахъ у Карла Англійскаго на­
считывали четыреста двадцать одинъ брильянтъ. Платье
Ричарда II оцѣнивалось въ тридцать тысячъ марокъ и
было все покрыто баласовыми рубинами. Холлъ, описывая
Генриха VIII, на его пути къ Тоуѳру передъ коронаціей,
говорить, что «на королѣ былъ шитый золотомъ кафтанъ,
поясъ, усѣянный брильянтами и другими дорогими ка­
меньями, и большое ожерелье изъ крупныхъ баласовъ».
Фаворитки Іакова I носили серьги изъ изумрудовъ, опра­
вленныхъ въ филигранное золото. Эдуардъ II подарилъ
Пирсу Гэвстону доспѣхи изъ червоннаго золота съ гіацин­
тами, колетъ ивъ золотыхъ розъ съ бирюзою и ермолку,
украшенную жемчугомъ. Генрихъ II носилъ усыпанныя
брильянтами перчатки, доходившія ему до локтя, а для со­
колиной охоты имѣлъ перчатку съ двѣнадцатью рубинами
и пятьюдесятью двумя крупными жемчужинами. Герцогская
шляпа Карла Быстраго, послѣдняго изъ рода Бургундскихъ
герцоговъ, была покрыта сапфирами и увѣшена грушевид­
ными жемчужинами.

—

134

—

Какъ изысканна была прежде жизньі Какъ пышна и
декоративна! Даже читать о роскоши этихъ умершихъ
людей было наслажденіемъ,
Затѣмъ Доріанъ перенесъ свое вниманіе на вышивки и
на ковры, замѣнявшіе фрески въ прохладныхъ покояхъ у
сѣверныхъ народовъ Европы. Углубившись въ ихъ изуче­
ніе,— а Доріанъ обладалъ удивительною способностью все­
цѣло поглощаться тѣмъ, чтб въ данный моментъ занимало
сго,— онъ чуть не съ горечью размышлялъ о разрушеніи,
вносимомъ временемъ во все прекрасное и чудесное. Но
самъ онъ во всякомъ случаѣ избѣгъ этой участи. Лѣто
слѣдовало за лѣтомъ, и желтыя жонкиліи неоднократно за­
цвѣтали и увядали, и ночи ужаса повторяли повѣсть своего
позора, а Доріанъ не мѣнялся. Ни одна зима не тронула
его лица и не согнала съ него цвѣтоподобнаго сіянія мо­
лодости. Какая разница по сравненію съ произведеніями
человѣческихъ рукъ! Чтб съ ними сталось? Гдѣ теперь та
большая желтая мантія, на которой изображается битва
боговъ съ гигантами, мантія, сотканная смуглыми дѣвуш­
ками для богини Аѳины? Куда дѣлся широчайшій веларій,
протянутый Нерономъ надъ римскимъ Колизеемъ, этотъ*
титаническій пурпурный парусъ, украшенный изображеніемъ
звѣзднаго неба и Аполлона въ колесницѣ, запряженной
бѣлыми конями на золотыхъ вожжахъ? Доріану страстно
хотѣлось увидѣть диковинныя скатерти, вытканныя для
Геліогабала, на которыхъ были вышиты всѣ лакомства
и яства, какія только можно пожелать для пиршества; и
погребальный покровъ короля Хильперика съ тремястами
золотыхъ пчелъ; и вызвавшія негодованіе епископа Понтій­
скаго фантастическія мантіи, на которыхъ были предста­
влены «львы, пантеры, медвѣди, собаки, лѣса, скалы,
охотники—словомъ, все, чтб только живописецъ можетъ за­
имствовать изъ природы»; и платье Карла Орлеанскаго съ
рукавами, на которыхъ были вышиты слова и музыка
пѣсни: „Madame, je suis tout joyeux", при чемъ нотныя
линейки были изображены золотомъ, а каждый нотный
знакъ, передаваемый въ ту пору квадратикомъ, состоялъ
изъ четырехъ жемчужинъ. Доріанъ читалъ о комнатѣ въ
одномъ изъ Реймскихъ замковъ, приготовленной для коро­
левы Іоанны Бургундской: на стѣнахъ этой комнаты были
вышиты золотомъ «1321 попугай съ гербами короля и 561
бабочка съ гербами королевы на крылышкахъ». У Екате­
рины Медичи была траурная постель изъ чернаго бархата,
расшитаго полумѣсяцами н солнцами. Балдахинъ надъ

----------

135

—

кроватью былъ изъ дамасской камки съ гирляндами и
сплетеньями изъ листьевъ по золотому и серебряному фону,
а по краямъ отдѣланъ жемчужной бахромой. Стѣны спальни
были затянуты рядами гербовъ королевы, вырѣзанныхъ изъ
чернаго бархата и нашитыхъ на серебряную парчу Въ
апартаментахъ Людовика X IV находились вышитыя зо­
лотомъ каріатиды вышиной въ пятнадцать футовъ. Шатеръ
надъ парадной кроватью Яна Собѣсскаго, короля польскаго,
былъ изъ золотой смирнской парчи; по ней были вышиты
бирюзою изреченія изъ Корана. Колонки шатра, сере­
бряныя, позолоченныя, великолѣпной работы, были богато
украшены эмалевыми медальонами и драгоцѣнными камнями.
Шатеръ этотъ былъ взятъ въ турецкомъ лагерѣ подъ Вѣ­
ной, имъ осѣняли знамя Магомета.
Такъ въ теченіе цѣлаго года Доріанъ старательно со­
биралъ самые выдающіеся образцы тканей и вышивокъ.
Онъ пріобрѣталъ нѣжныя делійскія кисеи, тонко перепле­
тенныя золотыми нитями и затканныя радужными крыльями
жуковъ; дакійскіе газы, за свою прозрачность извѣстные
на Востокѣ подъ именемъ «тканей воздуха», «струящейся
воды» и «вечерней росы»; явскія ткани съ причудливыми
узорами, прекрасной работы; китайскія драпировки; книги,
переплетенныя въ красноватый атласъ или свѣтло-голубой
шелкъ, затканный цвѣтами лилій, птицами и разными изоб­
раженіями; вуали изъ lacis, вышитыя венгерскимъ узоромъ;
сицилійскія парчи и жесткій испанскій бархатъ; грузинскія
издѣлія съ золотыми монетами и японскія Foukousas, въ
золотисто-зеленоватыхъ тонахъ, съ изображеніями птицъ
удивительной окраски.
Онъ питалъ также особую страсть къ церковнымъ обла­
ченіямъ, какъ и ко всему, имѣвшему отношеніе къ цер­
ковной службѣ. Въ длинныхъ сундукахъ изъ кедроваго де­
рева, стоявшихъ по стѣнамъ западной галлереи его дома,
онъ хранилъ много рѣдкихъ и прекрасныхъ образцовъ
одежды Невѣсты Христовой, которая должна носить пур­
пуръ, алмазы и тонкое бѣлье, чтобы прикрыть блѣдное, из­
можденное тѣло, изнуренное добровольными муками, изра­
ненное самобичеваніями. Доріанъ обладалъ великолѣпной
ризой изъ малиноваго шелка и золотой парчи, съ орна­
ментомъ изъ золотыхъ гранатовъ, вставленныхъ въ шести­
лепестковые цвѣты, по бокамъ которыхъ былъ орнаментъ
изъ ананасовъ, вышитый мелкимъ жемчугомъ. Отвороты ея
были разбиты на отдѣльные четырехугольники, съ изоб­
раженіями сценъ изъ житія Пресвятой Дѣвы,- а на каиго-

—

136

—

шонѣ цвѣтными шелками вышито было Успеніе Богородицы.
Эго было итальянское произведеніе Х У вѣка. Другая риза
была изъ зеленаго бархата, вышитаго сердцевидными
листьями аканта, а оттуда на длинныхъ стебляхъ свѣ­
шивались бѣлые цвѣты съ деталями иаъ серебра и цвѣт­
ного бисера. Золотая застежка изображала рельефную го­
лову серафима, вышитую золотомъ. Отвороты были вытканы
изъ краснаго шелка и золота и украшены медальонами
многихъ святыхъ и мучениковъ, среди которыхъ былъ и
св. Себастьянъ. У Доріана также были церковныя облаче­
нія изъ янтарнаго и голубого шелка, изъ золотой парчи и
желтаго глазета, воздухи съ изображеніями Страстей и Рас­
пятій Спасителя, вышитые львами, павлинами и другими
эмблемами; стихари изъ бѣлаго атласа и блѣдно-розовой
шелковой камки, украшенные тюльпанами, дельфинами и
fleurs de lys; покровы для алтарей изъ алаго бархата и
голубого полотна и множество антиминсовъ, воздуховъ и
поручней. Въ мистическомъ назначеніи ѳтихъ предметовъ
было что-то, дѣйствовавшее на воображеніе Доріана.
Ибо всѣ ѳти драгоцѣнности, какъ и многое другое,
собранное въ его красивомъ домѣ, служило для него лишь
средствомъ вабвенія, способомъ хоть на время убѣжать отъ
страха, иногда казавшагося ему почти невыносимымъ. Онъ
собственноручно повѣсилъ на стѣну уединенной, вѣчно за­
мкнутой комнаты, гдѣ онъ провелъ бблыную часть своего
дѣтства, страшный портретъ, мѣнявшіяся черты котораго
показывали ему дѣйствительное разрушеніе его живни; пур­
пурный, вышитый золотомъ покровъ всегда закрывалъ пор­
третъ. По цѣлымъ недѣлямъ не входилъ Доріанъ туда, за­
бывалъ про отталкивающую картину, и вновь легко стано­
вилось у него на сердцѣ, вновь возвращалась его рѣдкостная
жизнерадостность, его страстное поглощеніе бытіемъ. По­
томъ вдругъ, какъ-нибудь ночью, онъ тихонько прокрады­
вался вонъ изъ дома и направлялся въ ужасные притоны
по близости отъ Blue Gâte F ield s, цѣлые дни проводилъ
тамъ, пока его не прогоняли. Вернувшись домой, Доріанъ
садился передъ портретомъ и долго глядѣлъ на него, иногда
съ отвращеніемъ и къ нему и къ самому себѣ, а иногда
съ той гордостью индивидуализма, въ которой, быть-можѳгь,
таится половина очарованія порока; онъ съ тайнымъ удо­
вольствіемъ улыбался уродливой тѣни, обреченной нести
тяжесть, предназначенную для него.
Черезъ нѣсколько лѣтъ Доріанъ уже не могъ надолго
отлучаться изъ Англіи и бросалъ то нанятую вмѣстѣ съ

—

137

—

лордомъ Генри виллу въ Трувилѣ, то маленькій, обне­
сенный бѣлыми стѣнами домикъ въ Алжирѣ, гдѣ они не разъ
проводили эиму. Онъ былъ не въ силахъ выносить разлуку съ
портретомъ, занявшимъ такое мѣсто въ его жизни, и кромѣ
того боялся, что въ его отсутствіе кто-нибудь могъ про­
никнуть въ комнату, хотя онъ и велѣлъ прибить къ этой
двери крѣпкіе желѣзные засовы.
Онъ былъ вполнѣ увѣренъ, что портретъ не выдастъ его
никогда. Правда, онъ все еще сохранялъ сходство, несмотря
на отталкивающее свое безобразіе; но что жъ изъ этого?
Доріанъ разсмѣялся бы въ лицо тому, кто вздумалъ бы из­
дѣваться надъ нимъ. Не онъ же его написалъ. Какое ему
дѣло, что портретъ имѣлъ такой гадкій, позорный видъ?
Если бы даже Доріанъ самъ вздумалъ разсказать имъ всю
правду, развѣ кто-нибудь повѣрилъ бы ему?
И все-таки онъ боялся. Иногда, принимая въ своемъ
обширномъ донѣ въ Ноттингемширѣ фешенебельныхъ юно­
шей своего круга, съ которыми онъ, главнымъ образомъ,
былъ друженъ, и удивляя все графство роскошью и пыш­
нымъ великолѣпіемъ своей веселой жизни, Доріанъ вдругъ
покидалъ своихъ гостей и спѣшилъ въ городъ, чтобы убѣ­
диться, не взломана ли дверь, и на своемъ ли мѣстѣ картина.
А чтб, если ее украдутъ? Одна мысль объ этомъ заставляла
его холодѣть отъ ужаса. Весь свѣтъ тогда, безъ сомнѣнія,
узніетъ его тайну. Можетъ-быть, уже итакъ ее подозрѣваютъ?
Ибо, хотя Доріанъ и привлекалъ очень многихъ, однако
было немало людей, относившихся къ нему недовѣрчиво.
Такъ, онъ едва не былъ забаллотированъ въ одномъ ари­
стократическомъ клубѣ, членомъ котораго онъ имѣлъ полное
право сдѣлаться по своему рожденію и соціальному поло­
женію; и даже разсказывали, что однажды, когда пріятель
ввелъ его въ курительную Чбрчиллъ-клуба, герцогъ Верникъ
и еще одинъ господинъ встали и демонстративно вышли.
Странные слухи стали ходить про него вскорѣ послѣ того,
какъ ему минуло двадцать пять лѣтъ. Говорили, будто бы
видѣли его въ обществѣ иностранныхъ матросовъ въ низ­
комъ притонѣ отдаленнаго квартала, въ Уайтчепелѣ, и раз­
сказывали, что онъ водилъ компанію съ ворами и фальшиво­
монетчиками и былъ посвященъ въ тайны ихъ профессіи.
Его странныя исчезновенія обратили на себя вниманіе, и,
когда онъ снова появлялся въ обществѣ, мужчины шепта­
лись по угламъ, или, проходя мимо, презрительно улыба­
лись, или смотрѣли на него холоднымъ, испытующимъ взгля­
домъ, какъ бы рѣшивъ проникнуть въ его тайну.

— 1S8 —

Доріанъ, конечно, не обращалъ вниманія на всѣ эти
обидныя выходки, и для большинства его открытыя, добро­
душныя манеры, чарующая мальчишеская улыбка и без­
конечная, юная грація, которая, казалось, никогда его не
покинетъ, были сами по себѣ достаточнымъ отвѣтомъ на
всю эту клевету,— ибо многимъ эти слухи казались клеве­
тою. Однакоже было замѣчено, что наиболѣе близкіе къ нему
люди мало-ио-малу начинали какъ будто его избѣгать. Бе­
зумно обожавшія его женщины, ради него пренебрегавшія
общественнымъ мнѣніемъ и бросившія вызовъ предразсуд­
камъ, блѣднѣли отъ стыда или ужаса, когда Доріанъ Грей
входилъ въ комнату.
Но всѣ эти передаваемыя шопотомъ сплетни только уве­
личивали въ глазахъ многихъ его странное, опасное обая­
ніе. Его огромное состояніе служило ему вѣрной гарантіей
безопасности. Общество, по крайней мѣрѣ цивилизованное
общество, никогда не склонно легко вѣрить тому, чтб мо­
жетъ обезславить людей богатыхъ и обаятельныхъ. Оно
инстинктивно чувствуетъ, что хорошія манеры важнѣе
нравственности, и высщая порядочность въ мнѣніи свѣта
значитъ меньше, чѣмъ обладаніе хорошимъ поваромъ. И
въ самомъ дѣлѣ: мало утѣшенія въ томъ, что человѣкъ,
накормившій васъ невкуснымъ обѣдомъ и предложившій вамъ
скверное вино, безупреченъ въ своей частной жизни. Даже
высочайшія добродѣтели не могутъ вознаградить за полутеилыя кушанья, какъ замѣтилъ однажды лордъ Генри,
обсуждая этотъ вопросъ; и въ защиту такого взгляда многое
можно сказать. Вѣдь требованія хорошаго общества тѣ же,
или должны быть тѣми же, чтб и въ искусствѣ. Форма для
него безусловно главное. Общество должно всегда сохра­
нять величавость и нереальность какой-то торжественной
церемоніи и должно совмѣщать неискренность романтиче­
ской пьесы съ остроуміемъ и красотой, сообщающими та­
кимъ пьесамъ привлекательность. Развѣ неискренность та­
кая ужасная вещь? Едва ли. Она просто средство разно­
образить наши индивидуальности.
Такъ, по крайней мѣрѣ, думалъ Доріанъ Грей. Онъ ча­
сто удивлялся душевной узости тѣхъ, кто понималъ чело­
вѣческое «я», какъ начало простое, неизмѣнное, достовѣр­
ное и единосущное. Для него человѣкъ представлялъ со­
бою существо съ миріадами жизней и миріадами ощуще­
ній, сложпое, многообразное созданіе, носившее въ себѣ
странныя наслѣдія мыслей и страстей, самое тѣло кото­
раго было заклеймено чудовищными болѣзнями мертвыхъ.

—

139

—

Доріанъ любилъ бродить по высокой холодной картинной
галлереѣ своего загороднаго дома и разсматривать пор­
треты тѣхъ, чья кровь текла въ его жилахъ. Вотъ Фи­
липпъ Гербертъ, «обласканный дворомъ за свое красивое
лицо, которое недолго у него сохранилось»,— по описанію
Франка Осборна въ его «Мемуарахъ о царствованіи коро­
левы Елисаветы и короля Іакова». Ужъ не жизнью ли
молодого Герберта жилъ иногда Доріанъ? Можетъ-быть,
какой-нибудь странный, ядовитый зародышъ передавался
изъ тѣла въ тѣло, пока не дошелъ до него. Не смутный
ли отзвукъ того горькаго чувства объ утраченномъ обаяніи
заставилъ Доріана въ мастерской у Бэзиля Холлуорда
столь неожиданно и почти безпричинно выс; азать безумное
пожеланіе, такъ измѣнившее всю его жизнь? Вотъ, со сло­
женными у ногъ черными доспѣхами, въ красномъ кам­
золѣ, стоитъ сэръ Антоній Шерардъ. Доспѣхи разукра­
шены серебромъ, камзолъ расшитъ золотомъ, на кафтанѣ
драгоцѣнные камни, золотые канты на рукавахъ и на
брыжахъ. Какое наслѣдство оставилъ ему этотъ чело­
вѣкъ? Не завѣщалъ ли ему возлюбленный Джіованны
Неаполитанской какого-нибудь постыднаго порока? Бытьможетъ, собственные поступки Доріана Грея были только
сновидѣніями, которыхъ не успѣлъ осуществить этотъ по­
койный его предокъ? А вотъ съ поблекшаго полотна улы­
балась лэди Елисавета Девѳрё, въ газовой накидкѣ и вы­
шитомъ жемчугомъ корсажѣ, съ розовыми разрѣзными ру­
кавами. Въ правой рукѣ у нея цвѣтокъ, а въ лѣвой— оже­
релье съ бѣлыми и алыми розами на эмали. Подлѣ
нея, на столикѣ, мандолина и яблоко. На ея остроконеч­
ныхъ башмакахъ
большія зеленыя розетки. Доріанъ
зналъ ея жизнь и странную судьбу ея любовниковъ. Не
передалось ли ему что-нибудь и изъ ея темперамента? Ея
овальные, съ тяжелыми вѣками глаза, казалось, съ лю­
бопытствомъ смотрѣли на него. А чтб ему досталось отъ
Джорджа Вилдобай съ его напудренными волосами и
причудливыми мушками? Какая жестокость у него на
лицѣ! Лицо смуглое и мрачное, а чувственныя губы точно
подернуты презрѣніемъ. Тонкое кружево падаетъ на его
худощавыя желтыя руки, сплошь покрытыя кольцами. Онъ
былъ щеголемъ X V III столѣтія и другомъ юности лорда
Феррарса. Чтб унаслѣдовалъ Доріанъ отъ второго лорда
Бекенхама, товарища безумныхъ дней принца-регента и
одного изъ свидѣтелей его тайнаго брака съ миссисъ Фицгербертъ? Какъ онъ былъ гордъ и красивъ, у него каштано-

—

140

—

вые кудри и такая высокомѣрная осанка! Какія страсти
завѣщалъ онъ? Свѣтъ считалъ его негодяемъ. Онъ ру­
ководилъ оргіями въ Карлтонъ-Хаусѣ. Звѣзда ордена
Подвязки сіяла у него на груди. Рядомъ съ нимъ висѣлъ
портретъ его жены, блѣдной женщины съ тонкими губами,
одѣтой въ черное. Ея кровь также струилась въ жилахъ
Доріана. Какъ все это было любопытно! И его мать, похо­
жая лидомъ на лэди Гамильтонъ, — съ такими влажными,
словно омоченными виномъ губами,— онъ зналъ, чтб уна­
слѣдовалъ отъ нея! Онъ унаслѣдовалъ отъ нея свою соб­
ственную красоту и страсть къ красотѣ другихъ. Она
улыбалась ему, одѣтая въ легкое платье вакханки. Волосы
ея были заплетены виноградными листьями, и пурпурная
влага переливалась черезъ края чаши, которую она дер­
жала въ рукѣ. Тѣлесныя краски на картинѣ уже поблекли,
по глаза все еще оставались поразительными по глубинѣ
и яркости красокъ. Казалось, они всюду слѣдили за До­
ріаномъ, куда бы онъ ни пошелъ.
Однако же человѣкъ не только въ своемъ собственномъ
родѣ, но н въ литературѣ имѣетъ предковъ, изъ которыхъ
многіе болѣе близки ему по типу и темпераменту, и ихъ
вліяніе, конечно, болѣе ощутительно.
По временамъ Доріану Грею казалось, что вся исторія
была лишь лѣтописью его собственной жизни, не той, ко­
торую онъ переживалъ въ дѣйствительности, и не во всѣхъ
подробностяхъ, но той, которую рисовало ему воображеніе
и подсказывали его влеченія и мысли. Ему казалось, что
онъ зналъ всѣхъ этихъ ужасныхъ, чудовищныхъ людей,
промелькнувшихъ на міровой сценѣ и сдѣлавшихъ пороки
столь заманчивыми и зло столь увлекательнымъ. Ему ка­
залось, что какимъ-то таинственнымъ образомъ ихъ жизнь
была и его жизнью.
Герой поразительнаго романа, оказавшаго такое вліяніе
на жизнь Доріана, тоже зналъ эту странную мысль. Въ
седьмой главѣ книги онъ разсказываетъ, какъ вмѣстѣ съ
Тиберіемъ онъ пережилъ его настроенія, сидя въ саду на
Капри, увѣнчанный лавровымъ вѣнкомъ, служившимъ ему
талисманомъ отъ молніи, и читая циничныя книги Элефантиды въ то время, какъ карлики и павлины важно проха­
живались вокругъ, а флейтистъ дразнилъ кадилыцика ѳи­
міама; сдѣлавшись Калигулой, онъ пировалъ въ цирковыхъ
конюшняхъ съ конюхами въ зеленыхъ камзолахъ и ужиналъ
изъ яслей слоновой кости вмѣстѣ «съ лошадью, украшенной
брильянтовой повязкой; сдѣлавшись Домиціаномъ, онъ бродилъ

—

141

—

по гладкимъ мраморнымъ плитамъ коридора, ища обезумѣ­
вшими отъ ужаса глазами отраженіе кинжала, отъ котораго
долженъ былъ погибнуть, мучимый — подобно всѣмъ лю­
дямъ, ни въ чемъ не знавшимъ отказа въ жизни — смер­
тельной тоской, неизлѣчимымъ taedium vitae; Нерономъ,
сквозь зеленый изумрудъ, глядѣлъ онъ на окровавленную
арену цирка, а потомъ на носилкахъ изъ жемчуга и пур­
пура, запряженныхъ мулами, подкованными серебромъ, воз­
вращался онъ въ свой Золотой дворецъ по Гранатовой
аллеѣ, напутствуемый глухими проклятіями черни; Геліогабаломъ, раскрасивъ лицо, участвовалъ онъ въ собраніяхъ
женщинъ и, привезя Луну изъ Карѳагена, соединилъ ее
мистическимъ бракомъ съ Солнцемъ.
Снова и снова Доріанъ перечитывалъ эту фантастиче­
скую главу, а также и двѣ слѣдующихъ, въ которыхъ,
словно на странныхъ гобеленахъ, или на искусно гравиро­
ванныхъ эмаляхъ, были изображены всѣ уродливыя и кра­
сивыя жертвы Порока, Кровожадности и Скуки, наложи­
вшихъ на нихъ печать чудовищности или безумія: Филиппо,
герцогъ Миланскій, умертвившій свою жену и раскраси­
вшій ей губы алымъ ядомъ, дабы ея любовникъ могъ всо­
сать смерть съ мертвыхъ усгь той женщины, которую онъ
ласкалъ; венеціанецъ Пьетро Барби, извѣстный подъ име­
немъ Павла Второго, въ тщеславіи стремившійся къ ти­
тулу Прекраснаго; его тіара, оцѣненная въ 200.000 флори­
новъ, была куплена цѣной страшнаго преступленія; ДжіанъМаріа Висконти, травившій гончими живыхъ людей, мерт­
вое тѣло котораго усыпала розами любившая его блуд­
ница; Борджіа на бѣломъ конѣ и рядомъ съ нимъ
братоубійца въ плащѣ, запятнанномъ кровью Перотто;
Піетро Ріаріо, молодой кардиналъ, архіепископъ Флоренціи,
сынъ и любимецъ Сикста IV, красота котораго могла
сравниться только съ его порочностью и который въ шатрѣ
изъ бѣлаго и малиноваго, шелка, убранномъ нимфами и
кентаврами, принималъ Леонору Аррагонскую и позолотилъ
мальчика, чтобы онъ служилъ на празднествѣ въ роли Ганимеда или Гиласа; Эззелинъ, меланхолія котораго могла
разсѣяться только при видѣ смерти, страдавшій такой же
страстью къ крови, какъ другіе къ красному вину,— сынъ
злого духа, какъ его называли, обманувшій своего отца
въ игрѣ въ кости на собственную душу; Джіанбатиста Чибо, въ насмѣшку прозванный Невинный, въ онѣмѣ­
вшіе члены котораго докторъ-еврей впустилъ кровь трехъ
юношей; Сигизмондо Малатеста, любовникъ Изотты и вла-

— 142 —

ститѳдь Римини, задушившій салфеткой Полиссену и отра­
вившій Жиневру д’Эсте изъ изумруднаго кубка, тотъ са­
мый Малатеста, чье изображеніе, какъ врага Бога и людей,
было предано сожженію въ Римѣ за то, что въ честь по­
зорной страсти онъ выстроилъ языческій храмъ *для хри­
стіанскаго богослуженія; Карлъ YI, такъ страстно любившій
жену своего брата, что одинъ прокаженный предупредилъ
его объ ожидавшемъ его безуміи, находившій успокоеніе,
когда мозгъ его уже тронулся, только въ сарацинскихъ
картахъ, съ изображеніемъ Любви, Смерти и Безумія; и
наконецъ Грифонетто Бальони въ пышномъ камзолѣ, въ
украшенной брильянтами шляпѣ, съ кудрями, напомина­
вшими акантъ, убійца Асторре и его невѣсты, а также
Симонетто и его пажа, обладавшій такой красотой, что
даже всѣ ненавидѣвшіе его не могли удержаться отъ слезъ
при видѣ его смерти на желтой площади Перуджіи, и даже
проклявшая его Аталанта благословила его.
Во всѣхъ этихъ людяхъ таилась какая-то ужасная при­
тягательная сила. Во снѣ они грезились Доріану и днемъ
тревожили его воображеніе. Эпоха Возрожденія знала стран­
ные способы отравленія съ помощью шлема, зажженнаго
факела, вышитой перчатки, вѣера, украшеннаго самоцвѣт­
ными камнями, позолоченныхъ мускусныхъ шариковъ и
янтарныхъ цѣпочекъ. Доріанъ Грей былъ отравленъ кни­
гой. Были такія минуты, когда онъ смотрѣлъ на зло, просто
какъ на средство осуществленія своей идеи о красотѣ.
XIL
Это произошло девятаго ноября, наканунѣ того дня, когда
Доріану должно было исполниться тридцать восемь лѣтъ.
Впослѣдствіи онъ часто вспоминалъ объ этомъ.
Онъ обѣдалъ у лорда Генри и теперь возвращался до­
мой. Было одиннадцать часовъ; ночь была сырая и хо­
лодная. Закутавшись въ тяжелую шубу, онъ шелъ пѣшкомъ,
и на углу Гросвеноръ-сквера и улицы Саутъ-Одди мимо
него въ туманѣ быстро мелькнулъ какой-то человѣкъ въ
сѣромъ пальто, съ поднятымъ воротникомъ. Въ рукѣ у него
была дорожная сумка. Доріанъ узналъ его. Это былъ Бэзиль Холлуордъ. Странное чувство безотчетнаго страха на­
пало на Доріана. Онъ сдѣлалъ видъ, что не узналъ ху­
дожника, и ускорилъ шаги по направленію къ дому.
Но Холлуордъ его замѣтилъ. Доріанъ слышалъ, какъ
онъ сначала остановился, потомъ повернулъ назадъ и сталъ

—

143

—

догонять его. Черезъ нѣсколько минутъ рука Бэзиля уже
коснулась его плеча,
— Доріанъ! Какое необыкновенное счастье! Я ждалъ
въ вашемъ кабинетѣ съ девяти часовъ. Наконецъ я сжа­
лился надъ вашимъ усталымъ слугой и сказалъ ему, чтобы
онъ ложился спать, а самъ ушелъ. Съ полночнымъ поѣздомъ
я уѣзжаю въ Парижъ, и мнѣ особенно хотѣлось увидѣться
съ вами передъ отъѣздомъ. Когда вы проходили мимо, я
узналъ васъ, или, вѣрнѣе, вашу шубу. Но я не былъ
вполнѣ увѣренъ. А вы развѣ не узнали меня?
— Въ такомъ туманѣ, милый Бэзиль? Да я и Гросвеноръ-сквера не узнаю. Думаю, мой домъ долженъ быть гдѣнибудь здѣсь, но далеко въ этомъ не увѣренъ. Мнѣ жаль,
что вы уѣзжаете, вѣдь я васъ не видѣлъ цѣлую вѣчность.
Но вы, навѣрное, скоро вернетесь?
— Нѣтъ, я не вернусь въ Англію раньше, чѣмъ черезъ
полгода. Я намѣренъ снять въ Парижѣ мастерскую и за­
твориться въ ней, пока не кончу большую картину, кото­
рая созрѣла въ моей головѣ. Впрочемъ, не о себѣ я хо­
тѣлъ говорить. Вотъ мы и у вашей двери. Позвольте мнѣ
войти на нѣсколько минутъ. Мнѣ нужно поговорить съ вами.
— Я буду очень радъ. Но не опоздаете ли вы на
поѣздъ? — вяло проговорилъ Доріанъ Грей, поднимаясь по
ступенькамъ и открывая дверь своимъ ключомъ.
При свѣтѣ лампы, прорѣзавшемъ туманъ, Холлуордъ
взглянулъ на часы.
— У меня еще много времени,— отвѣтилъ онъ.— Поѣздъ
отходитъ не раньше четверти перпаго, а теперь всего
только одиннадцать. Въ сущности, когда я васъ встрѣтилъ,
я вѣдь шелъ въ клубъ, гдѣ надѣялся васъ найти. Видите,
мнѣ не придется терять время на сдачу багажа, такъ
какъ всѣ вещи я уже отправилъ впередъ. Все, чтб я беру
съ собой,— здЬсь, въ этой сумкѣ, а въ двадцать минутъ я
свободно могу доѣхать до станціи Викторія.
Доріанъ посмотрѣлъ на него и улыбнулся.
— Вотъ такъ подходящій способъ путешествія для мод­
наго художника! Ручной саквояжъ и непромокаемое пальто!
Ну, входите скорѣе, а то туманъ заберется въ домъ. И,
пожалуйста, не начинайте серьезныхъ разговоровъ. Въ
нынѣшнее время серьезнаго нѣть ничего. По крайней
мѣрѣ, ничто не должно быть серьезнымъ.
Холлуордъ, входя, покачалъ головой и прослѣдовалъ за
Доріаномъ въ кабинетъ.
Тамъ, въ большомъ каминѣ, ярко пылали дрова. Лампы

—

144

—

"

были зажжены, а на маленькомъ столикѣ стоялъ открытый
датскій серебряный погребокъ, съ нѣсколькими сифонами
содовой воды и большими гранеными стаканами.
— Видите, Доріанъ, вашъ слуга устроилъ меня здѣсь
совсѣмъ по-домашнему. Онъ далъ мнѣ все, чтб мнѣ было
нужно, даже лучшія ваши папиросы съ золотыми мундштуками.
Онъ — въ высшей степени гостепріимное существо. Мнѣ
онъ гораздо больше нравится, чѣмъ вашъ прежній фран­
цузъ. Кстати, куда онъ дѣвался, этотъ французъ?
Доріанъ пожалъ плечами.
— Кажется, онъ женился на горничной лэди Рэдлей и
водворилъ ее въ Парижѣ, въ качествѣ англійской порт­
нихи. Англоманія тамъ теперь въ модѣ, какъ говорятъ. Это
довольно глупо со стороны французовъ, не правда ли? Но,
знаете ли, онъ былъ далеко не плохой слуга. Я его ни­
когда не любилъ, но жаловаться на него не могу. Иногда
выдумываешь себѣ разныя глупости! Онъ, дѣйствительно,
былъ мнѣ очень преданъ, и, казалось, ему было очень жаль
уходить. Хотите еще стаканъ брэнди съ содовой? Или,
можетъ-быть, лучше рейнвейна съ сельтерской? Я самъ
всегда пыо рейнвейнъ съ сельтерской. Навѣрное, найдется
въ сосѣдней комнатѣ.
— Благодарю, я больше не буду пить, — сказалъ Холлуордъ, снимая свою шляпу н пальто и бросая ихъ на
саквояжъ, который онъ поставилъ въ углу.— А теперь, мой
милый, я хочу серьезно съ вами поговорить. Не хмурьтесь,
пожалуйста. Этимъ вы сильно усложняете мою задачу.
— Въ чемъ же дѣло?— воскликнулъ Доріанъ своимъ не­
терпѣливымъ голосомъ, опускаясь на диванъ.— Надѣюсь, не
обо мнѣ? Я сегодня такъ усталъ отъ самого себя. Я хо­
тѣлъ бы быть кѣмъ-нибудь другимъ.
— Именно о васъ я хочу говорить, —отвѣтилъ Холлуордъ
своимъ серьезнымъ, негромкимъ голосомъ:— и долженъ ска­
зать вамъ это. Я задержу васъ всего на полчаса.
Доріанъ вздохнулъ и закурилъ папиросу.
— Полчаса!— прошепталъ онъ.
— Я не слишкомъ многаго прошу у васъ, Доріанъ, и
говорю я исключительно ради васъ самого. Мнѣ кажется,
вамъ необходимо узнать, что въ Лондонѣ о васъ говорятъ
самыя ужасныя вещи.
— Я ничего не хочу о нихъ знать. Я люблю слушать
сплетни о другихъ, но сплетни о себѣ самомъ меня не
интересуютъ. Въ нихъ нѣтъ прелести новизныі
— Онѣ должны васъ интересовать, Доріанъ. Каждый

—

145

—

джентльменъ заинтересованъ въ своемъ добромъ имени. Не
хотите же вы, чтобы люди говорили о васъ, какъ о чело­
вѣкѣ низкомъ и безчестномъ. Конечно, у васъ есть поло­
женіе, богатство и такъ дальше. Но положеніе и богатство
еще не все. Замѣтьте, что самъ я совсѣмъ не вѣрю этимъ
слухамъ,— по крайней мѣрѣ, когда вижу васъ. Порокъ
отпечатлѣвается на лицѣ человѣка. Его нельзя утаить.
Говорятъ о тайныхъ порокахъ. Но тайныхъ пороковъ
нѣтъ. Если какой-нибудь несчастный обладаетъ порокомъ,
то это проявляется въ линіяхъ рта, въ потупленныхъ
глазахъ, даже въ формѣ рукъ. Одинъ господинъ—я не хочу
называть его имя, но вы его знаете— явился въ прошломъ
году ко мнѣ и просилъ написать его портретъ. Я его прежде
никогда не видѣлъ и до этой поры ничего про него не слы­
халъ, хотя впослѣдствіи слышалъ очень много. Онъ пред­
ложилъ мнѣ необыкновенно высокую цѣну. Я отказался. Въ
формѣ его пальцевъ было что-то, чтб меня отталкивало. Те­
перь я знаю, что былъ совершенно правъ въ своихъ предполо­
женіяхъ. Жизнь его ужасна. Но вы, Доріанъ, у васъ такое
чистое, открытое, невинное лицо, такая дивная, нетронутая
юность... я не могу повѣрить ничему дурному про васъ.
Но вѣдь я такъ рѣдко васъ вижу; вы никогда больше
не зайдете ко мнѣ въ мастерскую, н, когда я далекъ отъ
васъ и слышу всѣ эти уясасы, которые про васъ разска­
зываютъ, я не знаю, чтб и подумать. Почему это, Доріанъ,
такой человѣкъ, какъ герцогъ Бервикъ, покидаетъ комнату
клуба при вашемъ появленіи? Почему многіе люди въ
Лондонѣ не хотятъ бывать у васъ и не зовутъ васъ къ
себѣ? Вы прежде были другомъ лорда Стэвлея. На про­
шлой недѣлѣ я встрѣтился съ нимъ на обѣдѣ. Упомя­
нули ваше имя — въ связи съ тѣми миніатюрами, кото­
рыя вы одолжили для выставки въ Дудлеевской галлереѣ.
Стэвлей съ презрительной усмѣшкой' сказалъ, что у васъ
могутъ быть самые тонкіе художественные вкусы, но что
съ вами не должна быть знакома ни одна чистая дѣвушка
и ни одна порядочная женщина не должна находиться
въ одной комнатѣ. Я напомнилъ ему, что я вашъ другъ, и по­
просилъ у него объясненій. Онъ далъ мнѣ ихъ. Онъ далъ
мнѣ ихъ, не стѣсняясь присутствіемъ постороннихъ. Это было
ужасно! Почему ваша дружба такъ пагубна для всѣхъ молодыхъ
людей? Почему недавно застрѣлился этотъ несчастный мо­
лодой гвардеецъ? Вы были его близкимъ другомъ. Почему
сэръ Генри Аштонъ долженъ былъ оставить Англію съ за­
пятнаннымъ именемъ? Вы были съ нимъ неразлучны. ПоСочиненія Оскара Уайльда. T. II.

—

146

—

чем утак ъ ужасно кончилъ Адріанъ. Сииг,цыганъ? А - сынъ-,
лорда: Кенга, какую жвамь ведетъ снъ тешрь2 B s e p t *
встрѣтилъ его отца на Сентъ-Джэмской улицѣ. Онъ казался
разбитымъ отъ стыда и отъ горя. А молодой герцогъ Пертъ?
Чтб за жизнь теперь у него! Кто изъ порядочныхъ людей
захочетъ съ нимъ знаться?
— Молчите, Бэзиль. Вы говорите о томъ, чего не знаете,—
сказалъ Доріанъ Грей, кусая губы, съ оттѣнкомъ крайняго
презрѣнія въ голосѣ.— Вы спрашиваете меня, почему Бер­
викъ выходитъ изъ комнаты, когда я въ нее вхожу? Не
потому, что онъ знаетъ что-нибудь о моей жизни, а потому,
что я до мельчайшихъ подробностей знаю его жизнь. У него
въ жилахъ течетъ такая кровь, что врядъ ли у него мо­
жетъ быть чистая совѣсть. Вы спрашиваете меня о Генри
Аштонѣ и молодомъ Пертѣ. Но развѣ я внушилъ первому
его пороки, а второму— его развращенность? Если глупый
сынъ Кента беретъ себѣ жену прямо съ улицы, при чемъ же
тутъ я? Если Адріанъ Сингльтонъ поддѣлываетъ подпись
своего друга на векселѣ, то развѣ я его опекунъ? Я знаю,
какъ люди болтаютъ въ Англіи. Средніе классы провѣтри­
ваютъ свои нравственные предразсудки за своимъ невкус­
нымъ обѣдомъ и шепчутся о томъ, чтб они называютъ
распущенностью высшихъ классовъ, дабы сдѣлать видъ
что они бываютъ въ хорошемъ обществѣ и находятся на
дружеской ногѣ съ тѣми, о комъ они сплетничаютъ. Въ
этой странѣ достаточно человѣку имѣть мозги въ головѣ
и быть хорошаго происхожденія, чтобы о немъ, не пере­
ставая, болталъ каждый пошлый язычокъ. А какой образъ
жизни ведутъ сами эти люди, желающіе казаться' добродѣ­
тельными? Милый мой, вы забываете, что вы— на родинѣ
лицемѣровъ.
— Доріанъ,— воскликнулъ Холлуордъ:— дѣло не въ этомъ.
Англія достаточно плоха, я знаю, и все англійское обще­
ство никуда не годится. Потому-то я и хочу, чтобы вы
были безукоризненны. Но вы не безукоризненны. Каждый
имѣетъ право судить о человѣкѣ по тому вліянію, которое
онъ оказываетъ на своихъ друзей. Всѣ ваши друзья словно
лишились всякаго понятія о чести, добрѣ и чистотѣ. Вы
ихъ заразили безумной страстью къ наслажденію. Всѣ они
опустились въ бездну. Вы повели ихъ туда. Да, именно
вы, и все же вы еще можете улыбаться, какъ улыбаетесь
сейчасъ. И есть еще худшее за вами. Я знаю, что вы съ
Гарри большіе друзья, Хотя бы по этой причинѣ, вы не
должны были дѣлать имя его сестры браннымъ словомъ,

—

147

—

Берегитесь, Бэзиль! Вы заходите слишкомъ далеко.
— Я долженъ сказать вамъ все, и вы должны выслушать
меня. Вы выслушаете меня. Когда вы встрѣтили лэди Гвендоленъ, ея не касалась ни одна сплетня. А теперь найдется ли
хоть одна приличная женщина въ Лондонѣ, которая бы
согласилась прокатиться съ ней въ паркѣ? Почему даже
ея дѣтямъ запрещено съ нею жить?.. Еще многое другое
разсказываютъ про васъ— напримѣръ, что васъ видѣли выходящимъ на разсвѣтѣ изъ ужасныхъ какихъ-то домовъ,
видѣли, какъ вы, переодѣвшись, врались въ самые грязные
притоны. Неужели все это правда? Можетъ ли это быть
правдой? Когда я въ первый разъ все это услышалъ, я раз­
смѣялся. Но когда я теперь слышу эти разсказы, они при­
водятъ меня въ содроганіе.^А чтб говорятъ про вашъ за­
городный домъ и про жизнь, которая тамъ ведется! Доріанъ,
вы не знаете, чтб о васъ говорятъ! Я не буду васъ увѣ­
рять, что не собираюсь читать наставленій. Помню, Гарри
говорилъ однажды, что каждый человѣкъ, принимающій на
себя роль добровольнаго проповѣдника, всегда начинаетъ съ
такого заявленія, а затѣмъ нарушаетъ свое слово. Я именно
собираюсь прочитать вамъ наставленіе. Я хочу, чтобы вы
вели такую жизнь, за которую люди уважали бы васъ.
Я хочу, чтобы у васъ было незапятнанное имя и хо­
рошая слава. Я хочу, чтобы вы бросили тѣхъ гадкихъ
людей, съ которыми вы ведете дружбу. Н е пожимайте
плечами. Не будьте такъ равнодушны. Вы можете оказы­
вать удивительное вліяніе. Пусть же оно будетъ хорошимъ,
а не дурнымъ. Говорятъ, что вы развращаете всякаго, съ
кѣмъ бываете близки, и что достаточно вамъ войти въ ка­
кой-нибудь домъ, чтобы и позоръ вошелъ вслѣдъ за вами.
Не знаю, такъ это, или нѣтъ. Почемъ я могу знать? Но
такъ про васъ говорятъ. Мнѣ говорили такія вещи, въ ко­
торыхъ, кажется, нельзя сомнѣваться. Лордъ Глостеръ былъ
въ Оксфордѣ однйіг? изъ моихъ ближайшихъ друзей. Онъ
показалъ мнѣ письмо своей жены, написанное ею передъ
смертью въ одинокой виллѣ въ Ментонѣ. Ваше имя было
вплетено въ самую ужасную изо всѣхъ когда-либо прочи­
танныхъ мною исповѣдей. Я сказалъ ему, что его невѣ­
роятно, что я знаю васъ хорошо, и что вы на это неспо­
собны. Знаю ли я васъ? Хотѣлъ бы вѣрить, что знаю!
Прежде чѣмъ отвѣтить на этотъ вопросъ, я долженъ былъ бы
видѣть вашу душу.
— Видѣть мою душу! — пробормоталъ Доріанъ, вставая
съ дивана и блѣднѣя отъ страха.
10*

—

14§

—

— Да,— серьезно отвѣтилъ Холлуордъ съ глубокой грустью
въ голосѣ: — видѣть вашу душу. Но это возможно одному
только Богу.
Горькій, язвительный смѣхъ сорвался съ губъ Доріана.
— Вы собственными глазами увидите ее сегодня!— вос­
кликнулъ онъ, хватая со стола лампу.— Пойдемте: вѣдь это
дѣло вашихъ рукъ. Такъ почему бы вамъ и не взглянуть
на свое дѣло? Вы можете потомъ разсказывать всему міру, если
хотите. Никто вамъ не повѣритъ. А если бы и повѣрили,
то еще больше цѣнили бы меня. Я лучше васъ знаю
нашъ вѣкъ, хотя вы такъ скучно о немъ толкуете. Идемте,
говорю вамъ. Вы достаточно разсуждали сейчасъ о нрав­
ственномъ разложеніи. Теперь вы взглянете ему прямо въ
глаза.
Въ каждомъ произносимомъ имъ словѣ звучало безуміе
гордости. Онъ капризно топалъ ногой, по своей дерзкой
мальчишеской привычкѣ. Онъ испытывалъ ужасную радость
при мысли, что кто-нибудь другой раздѣлитъ его тайну, и
что человѣкъ, написавшій портретъ, — виновникъ позора
всей его жизни,— навсегда будетъ придавленъ отвратитель­
нымъ воспоминаніемъ о томъ, что онъ сдѣлалъ.
— Да,— продолжалъ онъ, ближе подходя къ Бэзилю и
пристально глядя въ его суровые глаза. — Я покажу вамъ
свою душу. Вы увидите то, чтб, по-вашему, можетъ видѣть
одинъ только Богъ.
Холлуордъ отступилъ.
— Доріанъ, вѣдь это богохульство!— воскликнулъ онъ.—
Не говорите такихъ словъ! Они ужасны и безсмысленны!
— Вы такъ думаете?— Доріанъ снова разсмѣялся.
— Я это знаю. И то, чтб я говорилъ сегодня, я гово­
рилъ для вашего же блага. Вы знаете, что я всегда былъ
вамъ вѣрнымъ другомъ.
— При чемъ здѣсь я? Договаривайте, чтб хотите сказать!
Судорога боли пробѣжала по лиду Холлуорда. Онъ на
минуту умолкъ, и дикая жалесть овладѣла имъ. Въ сущ­
ности, какое право имѣетъ онъ вмѣшиваться въ жизнь
Доріана Грея? Если Доріанъ совершилъ даже десятую долю
того, чтб ему приписывали, то какъ онъ долженъ былъ
страдать!
Бэзиль выпрямился, отошелъ къ камину и постоялъ
у огня, глядя на горѣвшія дрова, на пепелъ, подобный инею,
на трепещущіе язычки пламени.
— Я ладу, Бэзиль, — проговорилъ юноша холоднымъ
и яснымъ голосомъ.

—

149

—

Холлуордъ повернулся къ нему.
— Я хочу сказать вотъ чтб, — воскликнулъ онъ. — Вы
должны дать мнѣ отвѣтъ на всѣ эти ужасныя обвиненія.
Скажите мнѣ, что это неправда, и я вамъ повѣрю. Опро­
вергните ихъ, Доріанъ, опровергните ихъ! Развѣ вы не ви­
дите, какъ я мучусь? Боже мой! Не говорите мнѣ, что вы
безнравственны, развратны, безстыдны.
Доріанъ Грей улыбнулся. Презрѣніе появилось у него на
губахъ.
— Пойдемъ наверхъ, Бэзиль, — проговорилъ онъ спо­
койно.— Я веду дневникъ своей жизни, но онъ никогда не
покидаетъ той комнаты, въ которой онъ пишется. Я по­
кажу его вамъ, если вы пойдете со мной.
— Я пойду съ вами, Доріанъ, если вы этого хотите. Я
вижу, что уже опоздалъ на поѣздъ. Да это несущественно. Я
могу уѣхать и завтра. Но не заставляйте меня что-либо чи­
тать сегодня. Все, чтб мнѣ надо, это прямой отвѣть на
мой вопросъ.
— Вы его получите тамъ, наверху. Здѣсь я бы не могъ
его дать. Долго вамъ не придется читать.
X III.
Доріанъ вышелъ изъ комнаты и началъ подниматься по
дѣоггницѣ.
Бэзиль Холлуордъ вплотную слѣдовалъ за нимъ. Оба сту­
пали осторожно, какъ инстинктивно ступаютъ люди ночью.
Лампа бросала причудливыя тѣни на стѣну и на ступеньки
лѣстницы. На улицѣ поднялся вѣтеръ, и стекла задре­
безжали.
Достигнувъ верхней площадки, Доріанъ поставилъ лампу
на полъ, вынулъ ключъ и открылъ дверь.
— Вы настаиваете на отвѣтѣ, Бэзиль? — спросилъ онъ
тихимъ голосомъ.
— Да.
— Великолѣпно! — отвѣтилъ Доріанъ, улыбаясь. Потомъ
онъ прибавилъ довольно рѣзко: — Вы единственный чело­
вѣкъ въ мірѣ, который имѣетъ право узнать обо мнѣ все.
Вы и сами не знаете, какую большую роль вы играли въ
моей жизни.— И, поднявъ лймпу, онъ открылъ дверь и во­
шелъ. Струя холоднаго воздуха налетѣла на нихъ, и пламя
вспыхнуло мутно-оранжевымъ свѣтомъ. Доріанъ вздрогнулъ.
— Закройте за собой дверь,— шепнулъ онъ, ставя лампу
на столъ.
Холлуордъ съ недоумѣніемъ оглядѣлся по сторонамъ.

—

150

—

Комната имѣла видъ, словно въ ней не жили много лѣтъ.
Поблекшій фламандскій гобеленъ, занавѣшенная картина,
старый итальянскій cassone, почти пустой книжный шкапъ,
столъ и стулъ— вотъ какъ будто и все, чтб въ ней нахо­
дилось. Пока Доріанъ Грей зажигалъ огарокъ свѣчи, стоя­
вшій на каминѣ, Бэзиль замѣтилъ, что все было покрыто
густымъ слоемъ пыли, и что коверъ былъ дырявый. За па­
нелью въ стѣнѣ прошмыгнула мышь. Завахъ сырости стоялъ
въ комнатѣ.
— Итакъ, вы думаете, что только Богъ можетъ видѣть
наши души, Бэзиль? Отдерните эту занавѣску, и вы уви­
дите мою душу.
Голосъ говорившаго звучалъ холодно и жестко.
— Вы сошли съ ума, Доріанъ, или притворяетесь сума­
сшедшимъ,—возразилъ Холлуордъ и нахмурился.
— Вы не хотите? Ну, тогда я самъ... — сказалъ моло­
дой человѣкъ; и онъ сорвалъ покрывало съ друта и бро­
силъ его на полъ.
Возгласъ ужаса вырвался изъ устъ художника при видѣ
страшнаго лица, пристально смотрѣвшаго на него съ по­
лотна при тускломъ свѣтѣ. Въ выраженіи его было что-то
такое, чтб наполнило Бэзаля отвращеніемъ и омерзѣніемъ.
Боже милосердный! Вѣдь это — лицо Доріана Грея! Ужас­
ная перемѣна, отчего бы она ни происходила, еще. не вполнѣ
уничтожила его дивную красоту. Золото еще блестѣло въ
порѣдѣвшихъ волосахъ, и чувственныя губы еще алѣли.
Тупо смотрѣвшіе глаза еще не вполнѣ утратили свой когда-*
то чудный голубой цвѣтъ, благородныя линіи тонко изваян­
ныхъ ноздрей и пластичной шеи еще сохранились. Да, это
былъ самъ Доріанъ. Но кто же все это сдѣлалъ? Бэзиль
почти узнавалъ произведеніе своей кисти, да и рама
была сдѣлана по его рисунку. Одна мысль, что это его ра­
бота, была чудовищна, и все же онъ боялся, что это такъ.
Схвативъ зажженную свѣчу, онъ поднесъ ее къ картинѣ.
Въ лѣвомъ углу онъ увидѣлъ свое имя, выведенное длин­
ными ярко-красными буквами.
Это была какая-то безумная пародія, какая-то низкая,
подлая карикатура. Бэзиль ничего такого никогда не пи­
салъ. А между тѣмъ это было его собственное произведе­
ніе. Онъ это зналъ, и ему казалось, что кровь его изъ
огненной мгновенно сдѣлалась ледяной. Его собственная
картина! Чтб это значило? Почему она измѣнилась? Бэзиль
оглянулся и посмотрѣлъ на Доріана Грея глазами боль­
ного человѣка. Ротъ его судорожно передергивался, сухой

—

151

—

языкъ неспособенъ был ь выговорить ни слова. Онъ провелъ
рукою по лбу. Лобъ былъ покрытъ липкимъ потомъ.
Юноша, прислонясь къ камину, наблюдалъ за нимъ съ
тѣмъ страннымъ выраженіемъ лица, которое можно наблю­
дать у людей, увлеченныхъ игрою великаго артиста. Въ
немъ не было ни истиннаго горя ни истинной радости. Въ
немъ была только страсть зрителя, да, пожалуй, ка'кая-то
тЬнь торжества. Онъ вынулъ цвѣтокъ изъ петлицы и вды­
халъ его ароматъ, или притворялся, что вдыхаетъ.
— Чтб это значитъ?— воскликнулъ наконецъ Холлуордъ.
Его собственный голосъ прозвучалъ странно и рѣзко у
него въ ушахъ.
— Много лѣтъ тому назадъ, когда я былъ еще мальчи­
комъ,— сказалъ Доріанъ Грей, комкая цвѣтокъ въ рукѣ:—
вы встрѣтились со мной, привязались ко мнѣ, льстили мнѣ
и научили меня гордиться моей наружностью. Однажды вы
познакомили меня съ однимъ изъ вашихъ друзей, который
объяснилъ мнѣ чудо молодости, вы же написали мой пор­
третъ, который открылъ мнѣ чудо красоты. Въ мигъ безумія
(нужно ли о немъ сожалѣть, я и теперь не знаю) я выска­
залъ желаніе, которое, пожалуй, вы назовете молитвой...
— Я помню это. О, какъ хорошо я это помню!.. Нѣтъ,
это невозможно! Комната сырая, и плѣсень проникла въ по­
лотно. Краски, которыми я писалъ, заключали въ себѣ какойнибудь минеральный ядъ. Говорю вамъ, что это невозможно.
— Ахъ, существуетъ ли что-нибудь невозможное?— про­
шепталъ Доріанъ, отходя къ окну и прислоняя |рбъ къ
холодному, запотѣвшему стеклу.
— Вы сказали мнѣ, что уничтожили портретъ.
— Это была неправда. Портретъ уничтожилъ меня.
— Я не вѣрю, что это моя работа!
— Развѣ вы не видите въ ней своего идеала?— сказалъ
Доріанъ съ горечью.
— Мой идеалъ, какъ вы его называете..,
— Какъ вы называли его...
— Въ немъ не было ничего дурного, ничего позорнаго.
Вы были для меня идеаломъ, котораго я никогда больше
не встрѣчу. А это— лицо сатира!
— Это лицо моей души.
— Боже! Чему я поклонялсяі У него дьявольскіе глаза.
— Въ каждомъ изъ насъ есть рай и адъ, Бэзиль!— вос­
кликнулъ Доріанъ съ дикимъ жестомъ отчаянія.
Холлуордъ вновь повернулся къ портрету и посмотрѣлъ
на него.

—

152

—

— Боже мой, если это правда,— воскликнулъ онъ.— Если
правда, что жизнь ваша такова, такъ вѣдь вы должны
быть даже хуже, чѣмъ о васъ говорятъ.
Онъ снова поднесъ свѣчу къ полотну и сталъ его раз­
сматривать. Поверхность казалась совамъ нетронутой, та­
кой, какой онъ оставилъ ее, Очевидно, ужасъ и мерзость
проникли изнутри. Подъ вліяніемъ какой-то странно уско­
ренной скрытой жизни, язвы порока медленно разрушали
портретъ. Тлѣніе тѣла въ сырой могилѣ не было бы такъ
страшно.
Рука Бэзиля дрогнула, свѣча со стукомъ выпала изъ
подсвѣчника на полъ и лежала на полу, потрескивая. Онъ за ­
тушилъ ее ногой. Потомъ онъ бросился на расшатанный
стулъ у стола и закрылъ лицо руками.
— Боже милосердный! Доріанъ, чтб за кара! Чтб за
ужасная кара!
Отвѣта не было, но онъ слышалъ, какъ юноша рыдалъ
у окна.
— Молитесь, Доріанъ, молитесь, — шепталъ онъ. — По­
мните, какъ насъ всѣхъ учили въ дѣтствѣ? «Не введи
насъ во искушеніе. Остави намъ долги наши. Избави
насъ отъ лукаваго». Давайте, прочитаемъ это вмѣстѣ. Мо­
литва вашей гордыни была услышана, молитва раскаянія
также будетъ принята. Я боготворилъ васъ. И я за это на­
казанъ. Вы же боготворили самого себя. Мы оба наказаны.
Доріанъ Грей медленно повернулся и взглянулъ на Бэ­
зиля затуманенными отъ слезъ глазами.
— Слишкомъ поздно, Бэзиль,— пробормоталъ онъ.
— Никогда не бываетъ слишкомъ поздно, Доріанъ. Да­
вайте, станемъ на колѣни и попробуемъ вспомнить молитву.
Кажется, гдѣ-то сказано: «хотя бы ваши грѣхи были, какъ
кровь, Я сдѣлаю ихъ бѣлыми, какъ снѣгъ»?..
— Эти слова для меня уже ничего не значатъ.
— Молчите, не говорите такъ! Вы и безъ того надѣлали
въ жизни достаточно зла. Боже мой! развѣ вы не видите,
какъ глядитъ на насъ этотъ проклятый портретъ?
Доріанъ Грей взглянулъ на картину, и вдругъ непобѣди­
мое чувство ненависти къ Бэзилю Холлуорду овладѣло имъ,
словно оно было навѣяно образомъ на полотнѣ, подсказано
ему этими оскаленными зубами.
Въ немъ проснулось бѣшенство загнаннаго звѣря и пре­
исполнило его такимъ отвращеніемъ къ сидѣвшему у стола
человѣку, какого онъ еще никогда не испытывалъ.
Онъ дико осмотрѣлся по сторонамъ. Что-то блестѣло

153

—

на крышкѣ расписного сундука, стоявшаго невдалекѣ отъ
него. Доріанъ посмотрѣлъ туда. Онъ зналъ, чтб это такое:
это былъ ножъ, принесенный нмъ сюда нѣсколько дней
тому назадъ, чтобы обрѣзать веревку, и позабытый
здѣсь. Онъ медленно пошелъ туда, обходя Холлуорда.
Очутившись у него за спиной, онъ схватилъ ножъ и по­
вернулся. Холлу ордъ сдѣлалъ движеніе на стулѣ, какъ бы
готовясь встать. Доріанъ бросился на него, вонзилъ ножъ
въ большую артерію позади уха и, пригнувъ голову Бэзнля
въ столу, сталъ наносить ударъ за ударомъ.
Послышался глухой стонъ и ужасный звукъ, издаваемый
человѣкомъ, котораго душитъ кровь. Вытянутыя впередъ
руки трижды конвульсивно вскинулась, странно двигая въ
воздухѣ сведенными пальцами. Доріанъ ударилъ еще два
раза, но тотъ уже больше не двигался. Что-то начало ка­
пать на подъ. Онъ выждалъ еще минуту, продолжая на­
гибать его голову: Затѣмъ онъ бросилъ ножъ на столъ и
прислушался.
Но, кромѣ капавшей на потертый коверъ крови, ничего
не было слышно. Отворивъ дверь, Доріанъ вышелъ на пло­
щадку лѣстницы. Въ домѣ была полная тишина. Никто не
двигался. Нѣсколько секундъ онъ простоялъ на площадкѣ,
глядя черезъ перила лѣстницы внизъ, въ бурную, черную
бездну мрака. Потомъ онъ вынулъ ключъ изъ замкѣ, вер­
нулся въ комнату и заперся въ ней изнутри.
Трупъ продолжалъ сидѣть за' столомъ въ склоненной
позѣ, съ согнутой спиной и съ фантастически-длинными,
простертыми руками. Если бы не багровая, съ зубчатыми
краями рана въ затылкѣ, да не черная лужа сгустившейся
крови, медленно разливавшейся по столу, можно было по­
думать, что человѣкъ у стола просто спалъ.
Какъ быстро все это произошло! Доріанъ чувствовалъ
странное спокойствіе; онъ подошелъ къ двери, открылъ ее
и вышелъ на балконъ. Вѣтеръ разогналъ туманъ, и небо
напоминало гигантскій павлиній хвостъ, усѣянный миріа­
дами золотыхъ глазковъ. Онъ взглянулъ внизъ и увидѣлъ полисмэна, который обходилъ свой участокъ, освѣщая фона­
ремъ двери безмолвныхъ домовъ. Красный фонарь проѣз­
жавшаго кэба мелькнулъ за угломъ и скрылся. Какая-то
женщина, въ развѣвавшейся по вѣтру шали, медленно брела
по панели и, качаясь, придерживалась за рѣшетки. По
временамъ она останавливалась и озиралась. Разъ даже
она затянула хриплымъ голосомъ пѣсню. Ііолисмэнъ лѣниво
подошелъ къ ней и что-то сказалъ. Она засмѣялась и, спо­

—

154

—

тыкаясь, пошла дальше. Порывъ вѣтра пронесся по скверу.
Газовые фонари замигали своимъ голубоватымъ пламенемъ,
а черныя вѣтви голыхъ деревьевъ закачались. Доріанъ
вздрогнулъ, вернулся въ комнату и закрылъ балконъ. .
Подойдя къ двери, онъ открылъ ее. На убитаго онъ
и не взглянулъ. Онъ чувствовалъ, что не надо давать себѣ
ясный отчетъ въ происшедшемъ. Другъ, написавшій пор­
третъ—причину всѣхъ его несчастій,— не стоитъ уже у него
на дорогѣ. И этого было достаточно.
Потомъ онъ вспомнилъ о дампѣ. Она была довольно
рѣдкая, мавританской работы, темнаго серебра, съ инкру­
стированными арабесками вороненой стали, вся осыпанная
неграненою бирюзой. Ея отсутствіе могло быть замѣ­
чено слугой и могло вызвать разные вопросы. Доріанъ на
минуту остановился въ нерѣшительности, затѣмъ вернулся
и взялъ лампу со стола. Онъ не могъ преодолѣть себя и взгля­
нулъ на мертвое тѣло. Какъ тихо оно сидѣло! Какъ ужасно
блѣдны казались длинныя руки! Оно напоминало собою ка­
кую-то страшную восковую фигуру.
Заперевъ за собой дверь, Доріанъ крадучись сталъ спу­
скаться по лѣстницѣ. Деревянныя ступеньки жалобно, словно
отъ боли, стонали. Онъ нѣсколько разъ останавливался и
ждалъ. Но все было тихо. Это былъ только отзвукъ его
собственныхъ шаговъ.
Войдя въ кабинетъ, онъ увидѣлъ пальто и дорожную
сумку. Ихъ слѣдовало куда-нибудь спрятать. Доріанъ на­
жалъ пружинку въ обшивкѣ стѣны, открылъ потайной шкапъ,
гдѣ онъ хранилъ свои костюмы для ночныхъ прогулокъ, и
положилъ туда вещи. Послѣ ихъ легко можно было сжечь.
Затѣмъ онъ взглянулъ на часы. Было безъ двадцати два.
Онъ сѣдъ и принялся думать. Ежегодно, почти ежемѣсячно
въ Англіи вѣшали людей за такіе же самые поступки. Въ
воздухѣ носилось безуміе убійства. Вѣроятно, какая-нибудь
алая звѣзда подошла слишкомъ близко къ землѣ... Ио какія же
могли быть улики противъ него? Бэзиль Холлуордъ въ
одиннадцать часовъ вышелъ изъ его дома. Никто не ви­
дѣлъ, какъ онъ снова вернулся. Большая часть прислуги
была въ Сельби-Рояль. Камердинеръ его уже спалъ... П а­
рижъ! Да, конечно, Бэзиль уѣхалъ въ Парижъ съ ночнымъ
поѣздомъ, какъ и собирался. Благодаря его забавной при­
вычкѣ скрытничать, цѣлые мѣсяцы пройдутъ, прежде чѣмъ
возникнетъ какое-либо подозрѣніе. Мѣсяцы! А до тѣхъ
поръ все могло быть уничтожено.
Вдругъ его осѣнила мысль. Онъ надѣлъ свою шубу и

—

155

—

Шляпу и вышелъ въ переднюю; Тамъ- онъ остановился,
.услышавъ тяжелые шаги полисмена и увидѣвъ отраженіе
его фонаря въ окнѣ. Онъ переждалъ, затаивъ дыханіе.
Нѣсколько мгновеній спустя онъ выскользнулъ на улицу,
безшумно затворивъ за собою дверь. Потомъ позвонилъ.
Минутъ черезъ пять появился его полуодѣтый, заспан­
ный слуга.
— Простите, что пришлось васъ разбудить, Френсисъ,—
. сказалъ Доріанъ, входя:— но я забылъ ключъ. Который те. перь. часъ?
— Десять минутъ третьяго, сэръ, — отвѣтилъ слуга,
взглянувъ заспанными глазами на часы.
-г- Десять минутъ третьяго? Ужасъ, какъ поздно! Завтра
разбудите меня въ девять. У меня есть дѣло,.
„— Слушаю, сэръ.
■ — Заходилъ кто-нибудь вечеромъ? .
. — Мистеръ Холлуордъ, сэръ. Онъ ждалъ до одинна­
дцати,. а потомъ ушелъ, потому что торопился на поѣздъ.
. — Жаль, что я не видѣлъ его. Велѣлъ онъ что-нибудь
. мнѣ передать?
— Нѣтъ, сэръ, только то, что онъ вамъ напишетъ, если
не застанетъ васъ въ клубѣ.
— Хорошо,, Френсисъ. Не забудьте же меня разбудить
: въ девять часовъ.
.
— Слушаю, сэръ.
Слуга ушелъ,* шлепая. туфлями.
Доріанъ Грей сбросилъ шубу и шляпу на желтый мра­
морный столъ и прошелъ въ кабинетъ. Съ четверть часа
онъ прохаживался взадъ и впередъ по комнатѣ, размышляя
и покусывая губы. Потомъ взялъ съ одной изъ полокъ
адресъ-календарь и стадъ его перелистывать. «Аланъ
Кэмпбелль. 152, Хертфордъ-стритъ, Мейфэръ»» Да, именно
этотъ человѣкъ былъ ему теперь нуженъ.
Х ІУ .
На слѣдующее утро, въ девять часовъ, лакей, съ чаш­
кой шоколада на подносѣ, вошелъ въ комнату и открылъ
ставни. Доріанъ мирно спалъ, дежа на нравомъ боку съ
подложенной подъ щеку рукой. Онъ имѣлъ видъ мальчика,
уставшаго отъ игръ или занятій.
Человѣкъ долженъ былъ дважды тронуть его за плечи,
прежде чѣмъ онъ проснулся. Когда онъ открылъ глаза,
едва замѣтная улыбка скользнула но его лицу, какъ бы въ
отвѣтъ, на пріятныя свовидѣнія, Однако ему ничего не

— 156

—

снилось. Ночью его не смущали никакіе образы горя или
радости. Но вѣдь молодость улыбается безъ причины. Это
одна изъ ея главныхъ прелестей.
Повернувшись, Доріанъ оперся на локоть н принялся
пить шоколадъ. Блѣдное ноябрьское солнце заглядывало въ
комнату. Небо было ясное, голубое, и въ воздухѣ стояло
живительное тепло, совсѣмъ какъ въ майское утро.
Постепенно событія предшествовавшей ночи безшумной
кровавой
поступью прокрались къ
нему въ мозгъ
и отпечатлѣлись тамъ съ ужасающей отчетливостью. Онъ
содрогнулся при воспоминаніи о томъ, чті> онъ выстрадалъ,
и та же странная ненависть, подъ вліяніемъ которой онъ
убилъ сидѣвшаго въ креслѣ Бэзиля Холлуорда, снова овла­
дѣла имъ на мгновеніе и заставила его похолодѣть отъ
бѣшенства. Мертвецъ все еще сидѣлъ тамъ, и солнце те­
перь освѣщало его. Какъ это ужасно! Ночью еще можно
было вынести такія отвратительныя вещи, но не днемъ.
Доріанъ чувствовалъ, что если бы онъ сталъ задумы­
ваться надъ своимъ поступкомъ, то заболѣлъ бы или со­
шелъ съ ума. Есть преступленія, которыя прекраснѣе въ
воспоминаніи, чѣмъ на дѣлѣ; есть странныя побѣды, кото­
рыя даютъ больше удовлетворенія гордости, чѣмъ стра­
стямъ, и больше услаждаютъ умъ, чѣмъ чувства. Но пре-,
ступленіе Доріана было не изъ такихъ. Его необходимо
было изгнать изъ памяти, одурманить маками, задушить,
чтобы оно не задушило его самого.
Когда пробило половину десятаго, Доріанъ провелъ рукой
по лбу, быстро всталъ и одѣлся даже тщательнѣе, чѣмъ
обыкновенно, съ особой заботливостью выбравъ галстукъ и
булавку и нѣсколько разъ перемѣнивъ кольца. Онъ долго
завтракалъ, пробовалъ различныя блюда, разговаривая съ
лакеемъ о новыхъ ливреяхъ, которыя онъ намѣревался за­
казать для своихъ людей въ Сельби, и просмотрѣлъ всю
корреспонденцію. Нѣкоторыя изъ писемъ вызвали у него
улыбку. Три изъ нихъ его раздосадовали. Одно онъ про­
челъ нѣсколько разъ и затѣмъ, разорвавъ его на мелкіе
кусочки, со скучающимъ видомъ прошепталъ: «ЧтО за
ужасная вещь— эта женская память!»— какъ сказалъ когда-то
и лордъ Генри.
Выпивъ свою обычную чашку чернаго кофе, Доріанъ
медленно вытеръ губы салфеткой, знакомъ велѣлъ лакею
подождать, сѣлъ къ столу и написалъ два письма. Одно
онъ положилъ себѣ въ карманъ, другое подалъ слугѣ.
— Отнесите это въ Хертфордъ-стритъ, № 152, Френ­

—

157

—

сисъ, а если мистеръ Кэмпбелль выѣхалъ изъ города,
узнайте его адресъ.
Какъ только онъ остался одинъ, онъ закурилъ папиросу
и, взявъ листъ бумаги, принялся рисовать на немъ сна­
чала цвѣты и разные архитектурные мотивы, а затѣмъ и
человѣческія лица. Вдругъ онъ замѣтилъ, что каждое ри­
суемое имъ лицо имѣло необыкновенное сходство съ Бэзилемъ Холлуордомъ. Онъ нахмурился, всталъ и, перейдя къ
книжному шкапу, взялъ изъ него книжку наудачу. Онъ
твердо рѣшилъ не думать о случившемся до тѣхъ поръ,
пока въ этомъ не явится безусловной необходимости.
Растянувшись на кушеткѣ, Доріанъ взглянулъ на загла­
віе книги: «Эмади и камеи» Готье, въ изданіи Шарпантье,
на японской бумагѣ, съ офортами Жакмара. Переплетъ
былъ изъ лимонно-зеленой кожи съ тисненой золотою рѣ­
шеткой, усѣянной гранатами. Книга была подарена Адріа­
номъ Сингльтономъ. Перелистывая страницы, онъ остано­
вился на стихотвореніи о рукѣ Ласенера, холодной желтой
рукѣ, «съ которой еще не смыты слѣды мучительства», съ
пушкомъ красныхъ волосъ и «пальцами Фавна». Онъ взгля­
нулъ на свои бѣлые пальцы, тонкіе у концовъ, и пере­
шелъ къ этимъ чуднымъ стансамъ о Венеціи:
«Sur une gamme chromatique,
Le ш
de perles ruisselant,
La Vénus de ГAdriatique
Sort de l’eau son corps rose et blanc.
Les dômes, sur l’azur des ondes
Suivant la phrase au pur contour,
S ’enflent comme des gorges rondes
Que soulève un soupir d’amour.
L’esquif aborde et me dépose,
Jetant son amarre au pilier,
Devant une façade rose,
Sur le marbre d’un escalier» *).

Какъ были восхитительны эти стансы! При чтеніи ихъ каза­
лось, будто плывешь по зеленымъ лагунамъ розово-жемчуж­
наго города, въ черной гондолѣ съ серебрянымъ носомъ
и стелющимися по водѣ занавѣсками. Самыя строки каза­
*) На •фонѣ красочной гаммы Венера Адріатическаго моря вздымаетъ
изъ волнъ свое бѣло-розовое тѣло, и грудь у нея струисто-жемчужная.
Купола соборовъ на лазурныхъ волнахъ, съ четкими очертаніями, взду­
ваются словно круглыя груди, поднимаемыя вздохомъ любви. Гондольеръ
причаливаетъ, закинувъ за колонну веревку, и я выхожу на мраморъ
лѣстницы, передъ розовымъ фасадомъ.

—

158

—

лись Доріану тѣми прямыми бирюзово-голубыми 1линіями,
которыя тянутся за вами по водѣ, когда вы плывете къ
Лидо. Внезапныя вспышки красокъ напоминали ему игру
цвѣтовъ на радужныхъ шейкахъ птицъ, порхающихъ во­
кругъ высокой колокольни Кампаниллы, похожей п а ме­
довые соты, или прохаживающихся съ величавой граціей
подъ темными сводами аркадъ. Закинувъ голову, полу­
закрывъ глаза, Доріанъ снова и снова повторялъ про себя:
«Devant une façade rose,
Sur le marbre d’un escalier»..,

Вся Венеція была въ этихъ двухъ строкахъ. Ему вспо­
мнилась проведенная тамъ осень и чудесная любовь, заста­
вившая его натворить восхитительныхъ, безумныхъ глупо­
стей. Въ каждомъ городѣ есть свой романтизмъ. Но Венеція,
какъ и Оксфордъ, сохранила свой романтическій фонъ.
А для каждаго истиннаго романтика фонъ— это все, или
почти все... Нѣкоторое время и Бэзиль провелъ съ нимъ
въ Венеціи; онъ сходилъ съ ума отъ Тинторетто. Бѣдный
Бэзиль! Какой ужасной смертью онъ умеръ!
Доріанъ вздохнулъ и‘ снова взялся за книгу, стараясь
забыться. Онъ читалъ о ласточкахъ, сновавшихъ въ ма­
ленькомъ café; въ Смирнѣ, гдѣ сидятъ хаджи и переби­
раютъ янтарныя четки, а купцы въ тюрбанахъ курятъ
свои длинныя трубки съ кисточками и важно бесѣдуютъ
другъ съ другомъ. Онъ читалъ про обелискъ на Place de
la Concorde, плачущій гранитными слезами въ своемъ оди­
нокомъ изгнаніи, безъ солнца, и страстно стремящійся
обратно, къ покрытому лотосами Нилу, гдѣ покоятся сфинксы
и живутъ розово-красные ибисы и бѣлые ястребы съ золо­
чеными когтями, а крокодилы съ маленькими берилловыми
глазками медленно движутся но зеленому, дымящемуся
илу; онъ задумался надъ строками, музьіка которыхъ на­
вѣяна зацѣлованнымъ мраморомъ, тѣмъ страннымъ извая­
ніемъ, которое Готье уподобляетъ голосу контральто, тѣмъ
«monstre charmant», чтб лежитъ въ порфировой комнатѣ
въ Луврѣ...
Но, спустя нѣкоторое время, книга выпала изъ рукъ
Доріана. Онъ сталъ нервничать, и его охватилъ припадокъ
страха. Чтб, если Аланъ Кэмпбелль выѣхалъ изъ Англіи?
Цѣлые дни пройдутъ до его возвращенія. Можетъ-быть, -онъ
еще откажется прійти? Чтб тогда дѣлать? Каждое мгнове
ніе было вопросомъ жизни и смерти.
Они были большими друзьями когда-то— пять лѣтъ тому
назадъ — и были почти Неразлучны. Зачѣмъ близость ихъ

—

159

—

внезапно оборвалась. Теперь, когда они встрѣчаются въ
ѳбдрегвѣ, удтабявтгігпдмеь. Дпріякт. Грий- Аланъ Кампбалль
никогда не отвѣчаетъ на улыбку.
Это былъ замѣчательно умный молодой человѣкъ, хотя
онъ совсѣмъ не понималъ пластическихъ искусствъ, а если
умѣлъ слегка цѣнить красоты поэзіи, то выучился этому
всецѣло отъ Доріана. Его страстью была наука. Въ Кем­
бриджѣ онъ долгое время работалъ въ лабораторіи и успѣшно
сдалъ экзамены по естественнымъ наукамъ. Да и теперь
онъ все еще занимается химіей, имѣетъ собственную ла­
бораторію, въ которой обыкновенно запирается по цѣлымъ
днямъ, къ большому огорченію его матери, всей душой
мечтавшей для сына о парламентской карьерѣ; она была
смутно увѣрена, что химикъ— это нѣчто въ родѣ аптекаря.
Тѣмъ не менѣе Аланъ былъ превосходнымъ музыкантомъ;
онъ игралъ на роялѣ и на скрипкѣ лучше, чѣмъ большин­
ство любителей. Музыка, собственно, и сблизила его съ
Доріаномъ Греемъ,— музыка и то невыразимое обаяніе, ко­
торое Доріанъ Грей, казалось, производилъ на всѣхъ, часто
даже самъ того не сознавая. Молодые люди встрѣтились у
лэди Беркширъ на вечерѣ, когда тамъ игралъ Рубинштейнъ,
и послѣ этого ихъ постоянно встрѣчали въ оперѣ и вообще
всюду, гдѣ исполнялась серьезная музыка. Близость ихъ
длилась полтора года.
Кэмпбелля всегда можно было встрѣтить или въ СельбиРояль, или на Гросвеноръ-скверѣ. Онъ, какъ и многіе
другіе, считалъ Доріана Грея чудеснѣйшимъ и обаятель­
нѣйшимъ существомъ въ мірѣ. Никто никогда не зналъ,
произошла ли между ними ссора или нѣтъ. Но вдругъ всѣ
замѣнили, что они едва говорили другъ съ другомъ при
встрѣчѣ, и что Кэмпбелль всегда старался поскорѣе уйти,
если куда-нибудь являлся Доріанъ Грей. Аманъ и самъ измѣ­
нился, — по временамъ поддавался странной меланхоліи,
казалось, совершенно разлюбилъ музыку и самъ никогда
не игралъ, отговариваясь тѣмъ, что занятія наукой не
оставляютъ ему времени для упражненій. И ато была правда.
Онъ съ каждымъ днемъ все больше увлекался біологіей,
его имя неоднократно появлялось въ научныхъ журналахъ,
въ связи оъ нѣкоторыми любопытными опытами.
Этого-то человѣка и ждалъ Доріанъ Грей. Безпрестанно онъ
поглядывалъ на часы и страшно волновался по мѣрѣ того,
какъ минуты проходили за минутами. Наконецъ онъ всталъ
и началъ ходить взадъ и впередъ по комнатѣ, словно
какой-то прекрасный звѣрь, запертый въ клѣтку. Онъ хо-

—

160

—

дилъ длинными, крадущимися шагами. Руки его странво
похолодѣли.
Ожиданіе стало невыносимымъ. Время, казалось Доріану,
ползло свинцовой поступью, а его самого какіе-то чудо­
вищные вѣтры мчали къ извилистымъ краямъ какой-то
черной скалы надъ бездною. Онъ зналъ, чтб его тамъ
ожидало; видѣлъ это ясно и, содрогаясь, сжималъ холод­
ными руками горящія вѣки, словно хотѣлъ уничтожить свое
зрѣніе и вогнать зрачки внутрь. Но это было безполезно.
Мозгъ все глоталъ свою пищу, а воображеніе, корчась
отъ ужаса, искривленное, искаженное отъ боли, словно
живое существо, плясало подобно отвратительной, маріо­
неткѣ на подмосткахъ и скалило зубы сквозь смѣняю­
щіяся маски. Потомъ вдругъ время для него останови­
лось. Да, это слѣпое, медленно дышащее существо пере­
стало ползти, и ужасныя мысли— ибо умерло время — по­
бѣжали радостно впередъ и вытащили какое-то чудовищное
будущее изъ могилы и показали его Доріану. Онъ погля­
дѣлъ на него раскрытыми глазами, и ужасъ превратилъ
его въ камень.
Наконецъ дверь отворилась, и вошелъ слуга. Доріанъ
повернулся и посмотрѣлъ на него застывшимъ взоромъ.
— Мистеръ Кэмпбелль, сэръ,—доложилъ онъ.
Вздохъ облегченія сорвался съ запекшихся губъ Доріана,
и краска вернулась къ его щекамъ.
— Сейчасъ же попросите его войти, Фрэнсисъ.— Онъ по­
чувствовалъ, что снова сталъ самимъ собою. Припадокъ
трусости прошелъ.
Слуга поклонился и исчезъ. Минуту спустя Аланъ
Кэмпбелль, серьезный и блѣдный, вошелъ въ комнату; блѣд­
ность его еще болѣе оттѣняли угольно-черные волосы и
темныя брови.
і. '
— Аланъ! Благодарю васъ, что пришли. Вы очень лю­
безны!
— Я рѣшилъ никогда больше не входить въ вашъ домъ,
Грей. Но вы написали, что дѣло идетъ о жизни и смерти.
Голосъ его звучалъ холодно и враждебно. Онъ говорилъ
медленно, обдумывая слова. Въ его пристальномъ, прони­
цательномъ. взорѣ сквозило презрѣніе. Руки его были за­
сунуты въ карманы каракулеваго пальто, и онъ, казалось,
не замѣтилъ привѣтственнаго жеста Доріана.
— Да, дѣло идетъ о жизни и смерти, и не одного чело­
вѣка, Аланъ. Садитесь.
Кэмпбелль опустился на стулъ около стола; Доріанъ сѣлъ

—

161

—

напротивъ. Глаза ихъ встрѣтились. Взглядъ Доріана выра­
жалъ безконечное состраданіе. Онъ сознавалъ, что гото­
вится нѣчто ужасное.
Послѣ минуты напряженнаго молчанія онъ наклонился
черезъ столъ и, слѣдя за впечатлѣніемъ каждаго своего
слова на лидѣ пришедшаго, очень спокойно сказалъ:
— Аланъ, въ запертой комнатѣ, въ этомъ домѣ, наверху,
въ комнатѣ, куда никто, кромѣ меня самого, не можетъ
войти, за столомъ сидитъ мертвый человѣкъ. Онъ мертвъ
ужо десять часовъ. Не вздрагивайте и не смотрите на
меня такъ. Кто этотъ человѣкъ, почему онъ умеръ и
какъ,— это васъ не касается. Вамъ придется сдѣлать слѣ­
дующее...
— Больше ни слова, Грей. Я ничего не желаю знать. Мнѣ
нѣтъ дѣла до того, правда или нѣтъ то, чтб вы мнѣ ска­
зали. Я совершенно уклоняюсь отъ вмѣшательства въ вашу
жизнь. Храните про себя ваши мерзкія тайны. Онѣ меня
больше не интересуютъ.
— Аланъ, онѣ должны будутъ васъ интересовать. По
крайней мѣрѣ— эта. Мнѣ очень жаль васъ. Аланъ. Но самъ
я не могу себѣ помочь. Вы— единственный человѣкъ, кото­
рый можетъ меня снасти. Я принужденъ ввести васъ въ
это дѣло. У меня нѣтъ другого выбора. Аланъ, вы ученый.
Вы свѣдущи въ химіи и тому подобныхъ наукахъ. Вы дѣ­
лали разные опыты. Вы должны уничтожить то, чтб тамъ
наверху,— такъ уничтожить, чтобы не осталось никакого слѣда.
Никто не видѣлъ, какъ этотъ человѣкъ входилъ ко мнѣ въ
домъ. Собственно говоря, въ данный моментъ всѣ думаютъ,
что онъ въ Парижѣ. Его исчезновенія не замѣтятъ цѣлые
мѣсяцы. А когда о немъ вспомнятъ, здѣсь не должно отъ
него оставаться ни слѣда. Вы, Аланъ, должны превратить
его и все, чтб на немъ, въ горсть пепла, которую я могъ бы
развѣять по воздуху.
— Вы съ ума сошли, Доріанъ.
:— А! я ждалъ, пока вы назовете меня Доріаномъ!
— Вы съ ума сошли, говорю вамъ: безумно воображать,
что я пошевелю пальцемъ для вашего спасенія, безумно
повѣрять мнѣ эту чудовищную исповѣдь. Чтб бы тамъ ни
было, но это дѣло нисколько меня не касается. Неужели
вы думаете, что я стану рисковать своей репутаціей для
васъ? Какое мнѣ дѣло до вашихъ сатанинскихъ дѣлъ?
— Это было самоубійство, Аланъ.
— Очень радъ. Но кто толкнулъ его на самоубійство?
Вы, безъ сомнѣнія.
Сочиненія Оскара Уайльда. T. II.

Ц

—

162

—

■
— Вы все ещ е отказываетесь сдѣлать ото для меня?
— Разумѣется, отказываюсь. Я и пальцемъ не поше­
вельну для этого. Мнѣ безразлично, какой позоръ падетъ
на васъ. Вы достойны его. Мнѣ хотѣлось бы, чтобы вы
были обезчещены, опозорены передъ всѣми. Какъ смѣете вы
просить именно меня вмѣшиваться въ это ужасное дѣло? Я
думалъ, что вы лучше умѣете понимать людей. Н е знаю,
чему васъ научилъ вашъ другъ лордъ Генрн Уоттонъ, но
психологіи онъ васъ не научилъ. Ничто не заставитъ меня
ни шагу сдѣлать для вашего спасенія. Вы обратились не
' къ тому человѣку. Обратитесь къ кому-нибудь изъ вашихъ
друзей. Ко мнѣ же не обращайтесь.
— Аланъ, это было убійство. Я убилъ его. Вы не знаете,
какъ онъ заставилъ меня страдать. Какова бы ни была
моя жизнь, онъ больше виноватъ въ ея позорѣ, чѣмъ бѣд­
ный Гарри. Можетъ-быть, онъ испортилъ ее не намѣренно,
но послѣдствія все равно такія.
— Убійство! Боже мой! - Доріанъ, да неужели вы до­
шли и до этого? Я не стану доносить на васъ. Это не мое
дѣло.- Кромѣ того, васъ и такъ арестуютъ, безъ моего вмѣ­
шательства: никто никогда не совершаетъ преступленія
безъ какой-нибудь глупой неосторожности. Я въ это дѣло
не намѣренъ вмѣшиваться.
— Вы должны вмѣшаться въ него. Подождите, подо­
ждите минутку; выслушайте меня. Только выслушайте меня,
Аланъ. Все, чтб я у васъ прошу, это произвести извѣстный
научный опытъ. Вы бываете въ госпиталяхъ и въ мертвец­
кихъ, и ужасы, которые вы тамъ творите, васъ нисколько
не трогаютъ. Если бы вы увидѣли этого человѣка въ ка­
комъ-нибудь зловонномъ покоѣ для вскрытія или для пре­
парированія, на металлическомъ столѣ съ желобками,
куда стекаетъ кровь, вы бы просто взглянули на этотъ
трупъ, какъ на вполнѣ подходящій объектъ. У васъ ни
одинъ волосъ не дрогнулъ бы. Вы бы не подумали, что дѣ­
лаете Что-нибудь дурное. Напротивъ, вы бы, навѣрное, по­
чувствовали, что работаете на благо человѣчества, увели­
чивая сумму міровыхъ знаній, удовлетворяя интеллектуаль­
ное любопытство или что-нибудь въ этомъ родѣ Я проси»
прошу васъ сдѣлать то, чтб вы уже дѣлали тысячу разъ.
И , конечно, уничтожить трупъ менѣе ужасно, чѣмъ то, чтб
вы привыкли дѣлать. И, помните, этотъ трупъ— единствен­
ная противъ меня улика. Если его найдутъ, я пропалъ, а
его, конечно, найдутъ, если вы не поможете мнѣ.
— Я не имѣю ни малѣйшаго желанія вамъ помогать.

—

163

—

Вы забываете вто. Я просто равнодушенъ ко всему втому.
Меня вто вовсе не касается.
— Аланъ, я умоляю васъ. Подумайте о положеніи, въ
которомъ я нахожусь. Передъ вашимъ приходомъ я чуть не
лишился чувствъ отъ ужаса. Вы сами, можетъ-быть, узнйете
когда-нибудь такой ужасъ. Или нѣтъ... Н е думайте объ
этомъ! Взгляните на дѣло съ чисто-научной точки зрѣнія.
Вѣдь вы не справляетесь, откуда берутся мертвецы, надъ
которыми вы производите опыты. Не спрашивайте и теперь.
Я и такъ сказалъ вамъ слишкомъ много. Но я умоляю
васъ это сдѣлать. Мы были когда-то друзьями, Аланъ.
— Не вспоминайте о тѣхъ дняхъ, Доріанъ,— они умерли.
— Мертвые иногда все еще бродятъ около насъ. Чело­
вѣкъ тамъ, наверху, не уходитъ. Онъ сидитъ за столомъ,
съ опущенной головой и вытянутыми руками. Аланъ! Аланъ!
если вы не поможете мнѣ, я погибъ. Вѣдь меня повѣ­
сятъ, Аланъ! Неужели вы не понимаете? Меня повѣсятъ
за то, чтб я сдѣлалъ!
— Н е къ чему продолжать эту сцену. Я рѣшительно
отказываюсь вмѣшиваться въ это дѣло. Съ вашей стороны
безумно меня просить.
- Вы отказываетесь?
Да.
— Умоляю васъ, Аланъ!
— Безполезно.
То же выраженіе жалости опять появилось въ глазахъ у
Доріана. Потомъ онъ протянулъ руку, взялъ листокъ бу­
маги и что-то на немъ написалъ. Дважды перечитавъ на­
писанное, тщательно сложивъ листокъ, онъ бросилъ его
черезъ столъ; потомъ всталъ и отошелъ къ окну.
Кэмпбелль въ удивленіи посмотрѣлъ на него и, взявъ за­
писку, развернулъ ее. Когда онъ ее читалъ, лицо его сдѣла­
лось смертельно-блѣднымъ, и онъ безсильно опустился на
стулъ. Ужасное болѣзненное ощущеніе овладѣло имъ. Словно
сердце его замирало въ какомъ-то пустомъ пространствѣ.
Послѣ двухъ-трехъ минутъ ужаснаго молчанія, Доріанъ
повернулся, и, подойдя къ Алану, положилъ ему руку на
плечо.
— Мнѣ очень жаль васъ, Аланъ, — прошепталъ онъ: —■
но вы не оставляете мнѣ выбора. Я уже написалъ письмо.
Вотъ оно. Вы видите адресъ? Если вы не поможете мнѣ,
я буду принужденъ его отправить. Вы знаете, каковы бу­
дутъ результаты. Но вы мнѣ поможете. Теперь ужъ вы не
въ состояніи мнѣ отказать. Я старался щадить васъ. Вы
И*

—

164

—

должны отдать мнѣ въ этомъ справедливость. Вы были не­
преклонны, рѣзки и грубы. Вы обращались со мной такъ,
какъ не смѣлъ обращаться ни одинъ человѣкъ, по крайней
мѣрѣ— ни одинъ изъ оставшихся въ живыхъ. Я все это
переносилъ. Теперь моя очередь диктовать условія.
Кэмпбелль закрылъ лицо руками, и дрожь пробѣжала по
его тѣлу.
— Да, теперь моя очередь диктовать условія, Аланъ.
Вы знаете ихъ. Дѣло совершенно просто. Ну, не доводите
меня до нервнаго состоянія. Это должно быть сдѣлано. Рѣ­
шайтесь и сдѣлайте то, о чемъ я прошу.
Съ устъ Алана сорвался стонъ, и онъ весь задрожалъ.
Тиканіе часовъ на каминѣ, казалось ему, раздѣляло время
на отдѣльные моменты агоніи, изъ которыхъ каждый былъ
слишкомъ тягостенъ, чтобы его можно было Переносить.
Онъ чувствовалъ, какъ будто какой-то желѣзный обручъ
медленно стягивался вокругъ его головы, и будто безчестье,
которое ему угрожало, уже обрушилось на него. Рука у него
на плечѣ давила его, какъ свинцовая. Это было невыно­
симо. Она, казалось, раздавитъ его.
— Ну, Аланъ, вы должны рѣшиться сейчасъ же.
— Я не могу это сдѣлать, — сказалъ онъ машинально,
словно слова могли измѣнить положеніе вещей.
— Вы должны. У васъ нѣтъ иного выбора. Не медлите.
Аланъ еще съ минуту колебался.
— Тамъ наверху есть каминъ?
— Да, тамъ есть газовый каминъ съ асбестомъ.
— Мнѣ надо съѣздить домой и привезти кое-что изъ
лабораторіи. *
— Нѣтъ, Аланъ, вы не должны выходить отсюда. На­
пишите, чтб вамъ нужно, и мой слуга возьметъ кэбъ,
съѣздитъ къ вамъ и привезетъ все необходимое.
Кэмпбелль написалъ нѣсколько строкъ на листѣ бумаги,
вложилъ его въ конвертъ и адресовалъ своему ассистенту.
Доріанъ взялъ записку и внимательно прочиталъ ее. За­
тѣмъ онъ позвонилъ и передалъ ее лакею съ приказаніемъ
какъ можно скорѣе вернуться и привезти вещи.
Когда закрылась дверь, Кэмпбелль вздрогнулъ и, вставъ
со стула, подошелъ къ камину. Его трясло, какъ въ лихо­
радкѣ. Въ теченіе почти двадцати минутъ ни одинъ изъ
нихъ не произнесъ ни слова. Муха громко жужжала въ
комнатѣ, а маятникъ часовъ стучалъ, какъ молотъ.
Когда пробило часъ, Кэмпбелль обернулся и, взглянувъ
на Доріана Грея, замѣтилъ, что у того на глазахъ были

—

165

—

слези. Въ чистотѣ и тонкости этого печальнаго лица было
что-то такое, Зтб, ловидимому, возбуждало бѣшенство Алана.
— Вы — мерзавецъ, настоящій мерзавецъ, — прогово­
рилъ онъ.
— Молчите, Аланъ, вы спасли мою жизнь! — отвѣтилъ
Доріанъ.
— Вашу жизнь? Боже мой! Чтб это за жизнь! Вы шли
отъ порока къ пороку, а теперь вы дошли до послѣдней черты,
до преступленія. Дѣлая то, чтб я дѣлаю, то, чтб вы прину­
ждаете меня дѣлать, — я думаю не о вашей жизни.
— Ахъ, Аланъ! — Доріанъ вздохнулъ. — Я бы хотѣлъ,
чтобы у васъ была ко мнѣ хоть тысячная доля той жалости,
которую я питаю къ вамъ. — Сказавъ это, онъ отвернулся
и сталъ смотрѣть въ садъ. Кэмпбелль ничего не отвѣтилъ.
Минутъ десять спустя въ дверь юстучали, и вошелъ ла­
кей, неся ящикъ краснаго дерева съ химическими препа­
ратами и большой катушкой проволоки, стальной и плати­
новой; тамъ были также двѣ какія-то желѣзныя скобы, до­
вольно причудливой формы.
— Прикажете поставить вещи здѣсь, сэръ? — спросилъ
онъ Кэмпбелля.
— Да,— отвѣтилъ Доріанъ.— И боюсь, что у меня есть еще
и другое порученіе для васъ, Фрэнсисъ. Какъ зовутъ того чело­
вѣка въ Ричмондѣ, который поставляетъ въ Сельби орхидеи?
— Харденъ, сэръ.
— Да, Харденъ... Вы должны сейчасъ отправиться въ
Ричмондъ, повидаться съ Харденомъ и сказать е.чу, чтобы
онъ прислалъ вдвое больше орхидей, ч!>мъ я заказалъ, и
какъ можно меньше бѣлыхъ. Пожалуй, и совсѣмъ не надо
бѣлыхъ. День великолѣпный, Фрэнсисъ, и Ричмондъ чу­
десное мѣстечко, иначе я не затруднялъ бы васъ.
— Ни малѣйшаго затрудненія, сэръ. Въ которомъ часу
прикажете вернуться?
Доріанъ взглянулъ на Кэмпбелля.
— Сколько времени займетъ вашъ спитъ, Аланъ? —
спросилъ онъ спокойнымъ, равнодушнымъ голосомъ.
Присутствіе третьяго лица въ комнатѣ, ловидимому, при­
давало ему особенную бодрость.
Кэмпбелль нахмурился и закусилъ губу.
— Около пяти часовъ, — отвѣтилъ онъ.
— Вы можете вернуться къ половинѣ восьмого, Фрэн­
сисъ. Или погодите: приготовьте мнѣ платье; тогда вы можете
быть свободны и вечеромъ. Я не обѣдаю дома, гакъ что
вы мнѣ не нужны.

— 166

—

—- Благодарю васъ, сэръ, — сказалъ слуга и вышелъ изъ
комваты.
— Теперь, Аланъ, нельзя терять ни минуты. Какъ тя­
желъ этотъ ящикъ! Я снесу его вамъ наверхъ. А вы бе­
рите другія вещ и.— Доріанъ говорилъ быстро, повелительно.
Кеыпбелль невольно повиновался. Они вмѣстѣ вышли изъ
комнаты.
Когда онн добрались до верхней площадки лѣстницы,
Доріанъ вынулъ ключъ и повернулъ его въ замкѣ. Потомъ
онъ остановился, и въ глазахъ у него появилось смущенное
выраженіе. Онъ вздрогнулъ.
— Кажется, я не въ силахъ туда войти, Аланъ, — про­
шепталъ онъ.
— Мнѣ все равно. Вы мнѣ не надобны, — холодно про­
говорилъ Кэмпбеллъ.
Доріанъ полуоткрылъ дверь; при этомъ онъ увидѣлъ
искривленное лицо портрета, освѣщенное солнцемъ. Н а полу
передъ нимъ лежала разорванная завѣса. Доріанъ вспо­
мнилъ, что въ прошлую ночь, въ первый разъ въ жизни,
онъ забылъ закрыть роковую картину. Онъ хотѣлъ-было
броситься къ ней, но сдержался и отошелъ, содрогаясь.
Чтб это за отвратительная красная роса, мокрая и бле­
стящая, была на одной рукѣ портрета, точно полотно по­
крылось кровавымъ потомъ? Какъ ужасенъ былъ портретъ,
еще ужаснѣе, чѣмъ этотъ безгласный трупъ, навалившійся
на столъ и съ ночи не двинувшійся съ мѣста, о чемъ сви­
дѣтельствовала чудовищно-уродливая тѣнь на покрытомъ
пятнами коврѣ.
Доріанъ глубоко вздохнулъ, открылъ дверь немного шире
и быстро вошелъ, полузакрывая глаза и отворачивая го­
лову, рѣшивъ ни разу не взглянуть на мертвеца. Потомъ,
нагнувшись, онъ поднялъ пурпурное, вышитое золотомъ
покрывало и набросилъ его на картину.
Онъ остановился, боясь повернуться, устремляя глаза на
сложный узоръ покрывала. Онъ слышалъ, какъ Кэмпбелль
вносилъ тяжелый ящикъ, куски желѣза и другія необходи­
мыя ему вещи. И онъ подумалъ: не встрѣчался ли когданибудь Аланъ съ Бэзилемъ Холлуордомъ, и если да, то
чтб они думали другъ о другѣ.
— Оставьте меня теперь!— проговорилъ сзади него стро­
гій голосъ.
Доріанъ повернулся и быстро вышелъ, замѣтивъ только,
что мертвецъ былъ откинутъ на стулѣ и сидѣлъ на немъ
прямо, а Кэмпбелль смотрѣлъ въ лоснящееся желтое лицо.

—

167

—

Спускаясь по лѣстницѣ, Доріанъ слышалъ, какъ щелкнулъ
ключъ въ замкѣ.
Былъ уже восьмой часъ, когда Кэмпбеллъ вернулся въ
кабинетъ. Онъ былъ блѣденъ, но совершенно спокоенъ.
— Я сдѣлалъ то, о чемъ вы меня просили, — прогово­
рилъ онъ. — А теперь — прощайте. Мы никогда больше не
увидимся.
— Вы спасли меня отъ гибели, Аланъ. Я никогда этого
не забуду,— сказалъ Доріанъ просто.
Тотчасъ по уходѣ Кэмпбелля онъ поднялся наверхъ. Въ
комнатѣ стоялъ удушливый запахъ азотной кислоты. Но
сидѣвшій у стола исчезъ.

ХТ.
Въ тотъ же вечеръ, въ половинѣ девятаго, изысканно
одѣтый, съ большой бутоньеркой пармскихъ фіалокъ въ
петлицѣ, Доріанъ Грей, встрѣченный низкими поклонами
лакеевъ, входилъ въ гостиную лэди Нарборо.
Въ вискахъ у него невыносимо стучало, и онъ чувство­
валъ себя до крайности возбужденнымъ, но онъ поцѣловалъ
ручку у хозяйки со своимъ обычнымъ непринужденнымъ и
граціознымъ видомъ. Быть-можетъ, человѣкъ никогда не
кажется менѣе принужденнымъ, чѣмъ тогда, когда онъ дол­
женъ играть роль. Конечно, никто, взглянувъ на Доріана
Грея, не повѣрилъ бы, что въ предыдущую ночь онъ пере­
жилъ трагедію столь же ужасную, какъ всѣ трагедіи на­
шего вѣка. Эти тонкіе, точеные пальцы никогда не
могли преступно вонзить ножъ, точно такъ же, какъ и
эти улыбавшіяся губы не могли возстать на Бога и добро.
Доріанъ и самъ не могъ не удивляться своей выдержкѣ и
на мгновеніе ощутилъ острую радость переживанія двой­
ственной жизни.
Общество было немногочисленное, довольно спѣшно при­
глашенное лэди Нарборо, женщиной очень умной, съ остат­
ками истинно-выдающагося уродства, какъ обыкновенно
говорилъ про нее лордъ Генри.
Она была примѣрной женой одного изъ нашихъ скучнѣй­
шихъ посланниковъ; похоронивъ мужа, со всѣми подоба­
вшими его сану почестями, въ мраморномъ мавзолеѣ, соору­
женномъ по ея собственному рисунку, и выдавъ дочерей
замужъ за богатыхъ, но довольно пожилыхъ людей, лэди
Нарборо вся отдалась теперь увлеченію французской лите­
ратурой, французской кухней и французскимъ остроуміемъ
въ тѣхъ случаяхъ, когда могла его раздобыть.

—

ш

—

Доріанъ былъ одинъ изъ ея особенныхъ любимцевъ, и
она не разъ высказывала радость, что це встрѣтила его
въ своей ранней молодости.
— Я знаю, мой милый, что безумно влюбилась бы въ
васъ,— говорила она:— и ради васъ, какъ говорятъ у насъ
въ Англіи, перебросила бы,шляпу черезъ мельницу. Но, по
счастью, о васъ тогда еще никто не зналъ, да и шляпки
наши были тогда такъ уродливы, и мельницы такъ заняты
привлеченіемъ вѣтра, что я никогда ни съ кѣмъ не флир­
товала. Вдрочемъ, въ этомъ вина падаетъ всецѣло на Н ар­
боро. Онъ былъ ужасно близорукъ, а обманывать мужа, ко­
торый ничего не видитъ, не доставляетъ никакого удо­
вольствія.
Гости ея въ этотъ вечеръ были весьма не блестящи.
Дѣло въ томъ, — объясняла она Доріану, прикрываясь до­
вольно потертымъ вѣеромъ, — что одна изъ ея замужнихъ
дочерей вовершенно неожиданно явилась къ ней погостить
и— чтб еще хуже— привезла съ собой и своего супруга.
— Мнѣ кажется, это не особенно мило съ ея стороны,—
шептала лэди Нарборо. — Правда, я сама ѣзжу къ нимъ
каждое лѣто по возвращеніи изъ Гомбурга; но вѣдь такой
старой женщинѣ, какъ я, необходимъ отъ поры до времени
свѣжій воздухъ; и, кромѣ того, я, право же, ихъ встряхи­
ваю. Вы и не знаете, какое они тамъ ведутъ существова­
ніе. Это с ц т я настоящая деревенская жизнь. Они рано
встаютъ, такъ какъ у нихъ много дѣла, и рано ложатся,
такъ какъ имъ не о чемъ думать. Со временъ королевы
Елисаветы по сосѣдству не случилось ни одной скандаль­
ной исторіи, а потому послѣ обѣда всѣ они засыпаютъ. За
обѣдомъ я не посажу васъ ни съ однимъ изъ нихъ. З ы
будете сидѣть рядомъ со мной и развлекать меня.
Доріанъ пробормоталъ изящный комплиментъ и обвелъ
взглядомъ комнату. Да, безъ сомнѣнія, это была скучная
компанія. Двоихъ онъ прежде никогда не встрѣчалъ, а
остальное общество составляли: Эрнестъ Гарроденъ, одна
изъ тѣхъ посредственностей среднихъ лѣтъ, которыя такъ
распространены въ лондонскихъ клубахъ, личность, лишен­
ная враговъ, но искренно нелюбимая своими друзьями;
лэди Рбкстонъ, крикливо одѣтая особа сорока семи дѣтъ,
съ крючковатымъ носомъ, всегда старавшаяся себя ском­
прометировать, но до такой степени неинтересная, что, къ
ея большому огорченію, невозможно было повѣрить во чтолибо, позорившее ее; миссисъ Эрлинъ, шумливая безлич­
ность, прелестная заика съ венеціанскими рыжими водосаци;

—

169

—

дэди Алиса Чэпменъ, дочь хозяйки, безвкусно одѣтая, не­
красивая женщина съ такимъ характерно - британскимъ
лицомъ, которое, разъ увидѣвъ, никогда не вспомнишь по­
томъ; и мужъ ея, краснощекій господинъ съ сѣдыми ба­
кенбардами, который, подобно многимъ людямъ его класса,
воображалъ, что необыкновенная веселость могла искупить
полнѣйшее отсутствіе мыслей.
Доріанъ уже начиналъ жалѣть,что пришелъ, когда лэди Нар­
боро, взглянувъ на большіе, золоченые часы, причудливыми
изгибами раскинувшіеся на каминѣ, задрапированномъ ли­
ловою тканью, воскликнула:
‘— Какъ это безсовѣстно со стороны Генри Уоттона такъ
опаздывать! Я нарочно за нимъ посылала сегодня утромъ,
и онъ далъ слово не заставлять меня ждать напрасно.
Ожиданіе прихода Генри служило уже нѣкоторымъ .утѣ­
шеніемъ, и, когда дверь отворилась, и Доріанъ услышалъ его
медлительный, музыкальный голосъ, придававшій прелесть
неискреннему извиненію, онъ пересталъ испытывать скуку.
Но за обѣдомъ Доріанъ ничего не мо-гь ѣсть. Тарелку
ва тарелкой уносили нетронутой. Лэди Нарборо журила его
за «оскорбленіе бѣднаго Адольфа, спеціально для него при­
думавшаго menu», какъ она увѣряла, а лордъ Генри взгля­
дывалъ на него время отъ времени, удивляясь его мол­
чанію и разсѣянному ви ду/ Порою слуга наполнялъ его
бокалъ шампанскимъ. Доріанъ жадно пилъ, но, казалось, его
жажда возрастала.
Когда подали chaud-froid, лордъ Генри спросилъ наконецъ:
— Доріанъ, чтб съ вами сегодня? Вы какъ будто сами
не свой.
— Онъ, вѣроятно, влюбленъ!— вскричала лэди Нарборо:—
и боится признаться, чтобы не возбудить моей ревности.
Онъ совершенно правъ: я, конечно, приревную.
— Дорогая лэди Нарборо, — улыбаясь, возразилъ До­
ріанъ:— я уже цѣлую недѣлю не былъ влюбленъ; съ тѣхъ
самыхъ тор ъ , какъ г-жа де-Ферроль уѣхала отсюда.
— Какъ это вы, мужчины, можете влюбляться въ нее!—
воскликнула старая дама.— Я этого никогда не могу понять.
— Просто потому, что она напоминаетъ васъ, когда вы
были дѣвочкой, лэди Нарборо, — сказалъ лордъ Генри. —
Она— единственное звено между нами и вашими короткими
платьями.
— Она не помнитъ моихъ короткихъ платьевъ, лордъ
Генри. Но я хорошо помню ее въ Вѣнѣ тридцать лѣтъ
тому назадъ, помню, какъ она тогда была декольтирована.

—

170

—

— Она и теперь еще декольтирована, — отвѣтилъ онъ,
беря оливку своими длинными пальцами: — и когда она
одѣта въ очень элегантное платье, она напоминаетъ рос­
кошное изданіе сквернаго французскаго романа. Она по­
истинѣ удивительна и полна неожиданностей. А ея способ­
ности къ семейнымъ привязанностямъ положительно не­
обыкновенны. Когда умеръ ея третій мужъ, волосы у нея отъ
огорченія стали совсѣмъ золотыми.
— Гарри, какъ это можно!— воскликнулъ Доріанъ.
— Это самое романтическое объясненіе, — засмѣялась
хозяйка. — Но... ея третій мужъ, лордъ Генри! Развѣ вы
хотите сказать, что Ферроль— четвертый?
— Конечно, лэди Нарборо.
— Я не вѣрю ни одному вашему слову!
— Ну, такъ спросите мистера Грея. Онъ — одинъ изъ
ея ближайшихъ друзей.
— Правда это, мистеръ Грей?
— Она увѣряетъ меня въ этомъ, лэди Нарборо, — ска­
зать Доріанъ. — Я спросилъ ее, не бальзамируетъ ли она
сердца своихъ мужей, подобно Маргаритѣ Наваррской, и
не носитъ ли ихъ на поясѣ. Она сказала, что нѣтъ, по­
тому что ни у одного изъ нихъ не было сердца.
— Четыре мужа! Признаюсь,' это уагь trop de zèle.
— Trop d’audace *), я сказалъ ей,— возразилъ Доріанъ.
— О, у нея на все хватить смѣлости, мой милый! А
чт0 изъ себя представляетъ Ферроль? Я его не знаю.
— Мужья очень красивыхъ женщинъ всегда принадле­
жатъ къ разряду преступниковъ, — заявилъ лордъ Генри,
потягивая вино,
Лэди Нарборо ударила его вѣеромъ.
— Лордъ Генри, меня вовсе не удивляетъ, что свѣтъ
считаетъ васъ крайне безнравственнымъ.
— Какой же это свѣтъ?— спросилъ лордъ Генри, подни­
мая брови. — Можетъ-быть, тотъ свѣтъ? Съ этимъ свѣ­
томъ я въ прекрасныхъ отношеніяхъ.
—- Всѣ, кого я знаю, говорятъ, что вы крайне безнрав­
ственны!— воскликнула старая дама, качая головой.
Лордъ Генри нѣсколько минутъ помолчалъ съ серьезнымъ
видомъ.
— Просто чудовищно,— проговорилъ онъ наконецъ:— до
чего люди въ наши дни усвоили привычку говорить правду
у человѣка за спиной.
*) Trop de zèle—миого рвенія; trop d’audace—много смѣдостн.

—

171

—

— Ну, онъ прямо неисправимъ!— воскликнулъ Доріанъ,
нагибаясь впередъ на своемъ стулѣ.
— Надѣюсь, что такъ, — смѣясь, сказала хозяйка. —
Но, право, если вы всѣ такъ до смѣшного обожаете
m-me де-Ферроль, я снова выйду замужъ, чтобы не отстать
отъ моды.
— Вы никогда больше не выйдете замужъ, лэди Нар­
боро, — вмѣшался лордъ Генри. — Вы были слишкомъ
счастливы. Если женщина вторично выходитъ замужъ, это
значитъ, что она ненавидѣла своего перваго мужа. Если
же мужчина вторично женится, то это оттого, что онъ обо­
жалъ свою первую жену. Женщины пытаютъ счастье, муж­
чины имъ рискуютъ.
— Нарборо вовсе не былъ совершенствомъ,— закричала
старая лэди.
— Если бы онъ былъ совершенствомъ, вы бы не любили
его,— послѣдовалъ отвѣтъ.— Женщины любятъ насъ за наши
недостатки. Если у насъ ихъ довольно, онѣ простятъ намъ
все, даже нашъ умъ. Боюсь, что послѣ такихъ словъ вы
больше никогда не пригласите меня обѣдать, лэди Нарборо.
Но я сказалъ совершенную правду.
— Конечно, это правда, лордъ Генри. Если бы мьт,
женщины, не любили васъ за ваши недостатки, то что же
было бы со всѣми вами? Ни одинъ изъ васъ не былъ бы
женатъ, вы бы всѣ остались несчастными холостяками.
Правда, это бы васъ не очень измѣнило. Теперь всѣ же­
натые живутъ, какъ холостяки, а холостяки — какъ же­
натые.
— Это конецъ вѣка,— проговорилъ лордъ Генри.
— Конецъ всего свѣта,— отвѣтила хозяйка.
— Я бы хотѣлъ, чтобы былъ конецъ всего свѣта,— ска­
залъ Доріанъ со вздохомъ. — Жизнь— это большое разоча­
рованіе.
— А, мой другъ! — воскликнула лэди Нарборо, надѣвая
перчатки. — Н е говорите мнѣ, что вы исчерпали жизнь.
Когда мужчина говоритъ это, значитъ, жизнь исчерпала
его. Лордъ Генри очень скверный человѣкъ, и мнѣ под­
часъ самой хочется стать такой же, какъ онъ, но вы
созданы, чтобы быть хорошимъ, — вы выглядите такимъ
хорошимъ. Я должна найти вамъ хорошую жену. Лордъ
Генри, вы не находите, что мистеру Грею слѣдовало бы
жениться?
— Я ему всегда это говорю, лэди Нарборо, — сказалъ
лордъ Генри съ поклономъ.

—

172

—

— Ну, такъ мы поищемъ ему подходящую партію.. Я
сегодня же старательно просмотрю Дебреттъ и составлю
списокъ всѣхъ подходящихъ невѣстъ.
— Съ указаніемъ ихъ возраста, лэди Нарборо? — спро­
силъ Доріанъ,
— Конечно, съ возрастами, только слегка редактирован­
ными. Но, торопиться не слѣдуетъ. Я хочу, чтобы это былъ,
какъ выражается газета «Morning P ost»— равный союзъ, и
чтобы вы оба были счастливы.
— Какія глупости люди говорятъ о счастливыхъ бра­
кахъ!— воскликнулъ лордъ Генри.— Человѣкъ можетъ быть
счастливъ съ любой женщиной, пока онъ ея не любитъ.
— Ахъ, -какой вы циникъ! — воскликнула старая лэди,
отодвигая свой стулъ и кивая лэди Рбкстонъ.— Вы должны
на-дняхъ опять прійти ко мнѣ обѣдать. Вы въ самомъ
дѣлѣ — великолѣпное тоническое средство, гораздо лучше,
чѣмъ то, которое мнѣ прописываетъ сэръ Андрыо. Но вы
сами должны мнѣ сказать, кого бы вы желали здѣсь встрѣ­
тить. Я хочу, чтобы это было самое пріятное общество.
— Я люблю мужчинъ съ будущимъ и женщинъ съ
прошлымъ,— отвѣтилъ лордъ Генри.— Или, пожалуй, тогда
пришлось бы ограничиться однимъ только дамскимъ обще­
ствомъ?
— Боюсь, что такъ, — сказала она со смѣхомъ, вста­
вая. — Тысяча извиненій, дорогая лэди Рёксгонъ, — я не
замѣтила, что вы еще не кончили вашей папиросы.
— Ничего, лэди Нарборо. Я курю слишкомъ много. Въ
будущемъ я буду умѣреннѣе.
—• Пожалуйста, не дѣлайте этого, лэди Рёкстонъ,— ска­
залъ лордъ Генри.— Умѣренность— это скучный обѣдъ, изли­
шество— это пиръ *).
Лэди Рёкстонъ съ любопытствомъ взглянула на него.
— Вы должны зайти какъ-нибудь днемъ и объяснить
мнѣ это, лордъ Генри. Эта теорія звучитъ очень увлека­
тельно!— пробормотала она, выплывая изъ комнаты.
— Надѣюсь, вы не будете слишкомъ долго заниматься
вашей политикой и сплетнями, — закричала лэди Нарборо
съ порога.— Въ противномъ случаѣ мы, дамы, непремѣнно
перессоримся наверху.
Мужчины засмѣялись, и мистеръ Чэпменъ торжествен, всталъ съ одного конца стола и перешелъ на другой. До­
*) Здѣсь Оскаръ Уайльдъ, по обыкновенію, перелпцовалъ популярную
англійскую поговорку; «Умѣренность—это пиръ».

—

173

— >

ріанъ Грей также перемѣнилъ свое мѣсто и сѣлъ рядомъ съ
лордомъ Генри.
Мистеръ Чэпменъ громко сталъ разсуждать о положеніи
дѣлъ въ палатѣ общинъ. Онъ высмѣивалъ своихъ против­
никовъ. Слово «доктринеръ», слово страшное для всякаго
англичанина, по временамъ слышалось среди его воскли­
цаній. Аллитеративная приставка сплошь и рядомъ слу­
жила украшеніемъ для его краснорѣчія. Онъ возносилъ
англійскій флагъ на вершины Мысли. Врожденная глупость
націи, которую онъ добродушно называлъ «англійскимъ
здравымъ смысломъ», возводилась на степень истиннаго
оплота общества.
Усмѣшка блуждала по губамъ лорда Генри; онъ обервулся и посмотрѣлъ на Доріана, Грея.
— Вамъ не лучше, мой милый? — спросилъ онъ. — За
обѣдомъ вы были какъ будто немного не въ духѣ.
— Я совершенно здоровъ, Гарри. Я усталъ. Вотъ и все.
— Вчера вы были обворожительны. Маленькая герцо­
гиня совершенно вами очарована. Она сказала мнѣ, что
собирается въ Сельби.
— Она обѣщала пріѣхать къ двадцатому.
— И Монмоутъ также пріѣдетъ?
— О, да, Гарри.
— Онъ цнѣ ужасно надоѣдаетъ, почти столысо же,
сколько и ей. Ова очень умна, слишкомъ умна для жен­
щины. Въ ней отсутствуетъ невыразимое обаяніе слабости.
Вѣдь глиняныя ноги всегда' выгодно выдѣляютъ золотое
туловище статуи. Е я ножки очень красивы, но онѣ отнюдь
не изъ глины,— изъ бѣлаго фарфора. Онѣ прошли черезъ
огонь, а то, чтб огонь не разрушаетъ, онъ закаливаетъ.
Она многое испытала.
— Сколько времени она замужемъ?
— По ея словамъ— цѣлую вѣчность. По свѣдѣніямъ же,
почерпнутымъ изъ ежегодника англійской титулованной
знати,— кажется, лѣтъ десять, но десять лѣтъ съ Монмоутомъ могли показаться вѣчностью. Кто же еще пріѣдетъ? :
— О, Виллоуби, лордъ Регби съ женой, наша хозяйка,
Джеффри Клоустонъ— обычная компанія. Я пригласилъ еще
лорда Гротріана.
— Онъ мнѣ нравится, — сказалъ лордъ Генри. — Многіе
его не любятъ, но я нахожу его очаровательнымъ. Свою
подчасъ излишнюю заботливость о туалетѣ онъ всегда
искупаетъ избыткомъ эрудиціи. Это очень современный
типъ.

—

174

—

— Не знаю, удастся ли ему пріѣхать, Гарри. Ему,4 можетъ-быть, придется уѣхать съ отцомъ въ Монте-Карло.
— Ахъ, какое неудобство эти родственники! Постарай­
тесь убѣдить его пріѣхать. Кстати, Доріанъ, вы вчера очень
рано сбѣжали — не было еще и одиннадцати. Чтб же вы
дѣлали потомъ? Вы прямо пошли домой?
Доріанъ быстро взглянулъ на него и нахмурился.
— Нѣтъ, Гарри,— проговорилъ онъ наконецъ.— Я вер­
нулся домой только около трехъ часовъ.
— Вы были въ клубѣ?
— Да,— отвѣтилъ онъ.. Потомъ вдругъ закусилъ губу.—
Нѣтъ, я не то хотѣлъ сказать. Въ клубѣ я не былъ. Я
просто гулялъ по улицамъ... Я позабылъ, чтб я дѣлалъ...
Какъ вы любопытны, Гарри! Вы всегда хотите допытаться,
чтб человѣкъ дѣлалъ, я же всегда хочу позабыть, чтб я
дѣлалъ. Я вернулся домой въ половинѣ третьяго, если
уже вы хотите точно знать время. Я оставилъ ключъ дома,
и лакею пришлось встать и впустить меня. Если вамъ
нужно какое-нибудь подтверждающее доказательство, то вы
можете допросить лакея.
Лордъ Генри пожалъ плечами.
— Другъ мой, точно . мнѣ это нужно! Пойдемъ наверхъ
въ гостиную. Я не буду нить хересъ, благодарю васъ, ми­
стеръ Чэпменъ. Съ вами что-то случилось, Доріанъ. Ска­
жите мнѣ, въ чемъ дѣло. Вы сегодня на себя не похожи.
—• Не обращайте на меня вниманія, Гарри. Я раздра­
жителенъ и скверно настроенъ. Я зайду къ вамъ завтра
или послѣзавтра. Извинитесь за меня передъ лэди Нар­
боро. Наверхъ я не пойду, а поѣду домой. Мнѣ надо по­
ѣхать домой.
— Хорошо, Доріанъ. Надѣюсь увидать васъ завтра къ
чаю. Герцогиня также пріѣдетъ.
— Я постараюсь быть, Гарри, — проговорилъ Доріанъ,
выходя изъ комнаты.
Когда онъ ѣхалъ домой, онъ началъ сознавать, что
чувство ужаса, которое, какъ онъ думалъ, ему удалось по­
давить, снова вернулось къ нему. Случайный допросъ лорда
Генри заставилъ его на минуту потерять власть надъ сво­
ими нервами, а онъ хотѣлъ, чтобы его нервы были спо­
койны. Надо было уничтожить опасныя улики. Доріанъ
содрогнулся. Одна мысль о томъ, что нужно дотронуться
до нихъ, была для него невыносима.
Но другого исхода не было. Онъ это ясно сознавалъ.
Запершись въ кабинетѣ, онъ открылъ потайной шцапъ,

—

175

—

куда наканунѣ сунулъ пальто и сумку Бээиля Холлуорда.
Въ каминѣ ярко пылалъ огонь. Доріанъ подбросилъ еще
дровъ. Запахъ паленаго платья и горящей кожи былъ не­
стерпимъ. Н а уничтоженіе вещей ушло цѣлыхъ три чет­
верти часа. Наконецъ Доріанъ почувствовалъ тошноту и
головокруженіе и, бросивъ нѣсколько алжирскихъ пасти­
локъ на ажурную мѣдную жаровню, вымылъ лицо и руки
освѣжающимъ мускуснымъ уксусомъ.
Вдругъ онъ вздрогнулъ. Глаза его странно расширились,
и онъ нервно закусилъ нижнюю губу.
Между двухъ оконъ стоялъ большой флорентинскій шкапъ
чернаго дерева, инкрустированный слоновой костью и го­
лубымъ ляписомъ. Доріанъ смотрѣлъ на него, какъ на
что-то гипнотизирующее, страшное, будто въ немъ таилось
что-то такое, чего онъ страстно хотѣлъ и въ то же время
почти ненавидѣлъ. Дыханіе его участилось. Имъ овладѣло
безумнбе желаніе. Онъ закурилъ папиросу, но тотчасъ же
бросилъ ее. Его вѣки опустились, пока длинныя рѣсницы
почти не коснулись щекъ. По онъ все-таки смотрѣлъ на шкапъ.
Наконецъ онъ всталъ съ дивана, на которомъ лежалъ, подо­
шелъ къ шкапу, отперъ его и тронулъ какую-то скрытую
пружинку. Треугольный ящикъ медленно выдвинулся.
Пальцы Доріана инстинктивно протянулись къ нему, углу­
бились въ него и что-то схватили. Это былъ маленькій ки­
тайскій, черный съ болотомъ, ларчикъ пагіье-маше, хоро­
шей работы, съ извилистымъ рисункомъ по бокамъ, съ
шелковыми шнурками, которые были унизаны круглыми
бусами и украшены кисточками изъ плетеныхъ металличе­
скихъ нитей. Доріанъ открылъ его. Внутри была зеленая
паста, похожая на блестящій воскъ, со странно-тяжелымъ
и сильнымъ запахомъ.
Доріанъ нѣсколько секундъ колебался, со страннрй, за­
стывшей на лицѣ улыбкой. Потомъ, вздрогнувъ, хотя въ
комнатѣ было очень жарко, выпрямился и посмотрѣлъ на
часы. Было безъ двадцати двѣнадцать. Онъ поставилъ лар­
чикъ на мѣсто и, закрывъ дверцу шкапа, прошелъ въ свою
спальню.
Когда же въ туманпомъ воздухѣ прозвучали протяжные
удары полночи, Доріанъ Грей, бѣдно одѣтый, съ шарфомъ
вокругъ шеи, тихо прокрался изъ дома. Н а Бондъ-стритѣ
онъ отыскалъ кэбъ съ хорошей лошадью. Онъ окликнулъ
его и, понизивъ голосъ, сказалъ кучеру адресъ.
Тотъ покачалъ головой.
— Это для меяя слишкомъ далеко,— пробормоталъ онъ.

—

176

—

— Вотъ вамъ золотой,— сказалъ Доріанъ.— Вы получите
еще одйнъ, если быстрѣе поѣдете.
— Хорошо, сэръ,;—отвѣтилъ кучеръ.— Черезъ часъ мьт
доѣдемъ,— и, какъ только усѣлся сѣдокъ, онъ повернулъ ло­
шадь и быстро поѣхалъ по направленію къ рѣкѣ.
XYI.
Началъ накрапывать холодный дождикъ, въ сыромъ туманѣ
тусклыя пятна фонарей имѣли видъ привидѣній. Кабаки уже
закрывались, и смутные силуэты мужчинъ и женщинъ ма­
ленькими группами собирались у ихъ дверей. Изъ нѣкото­
рыхъ кабаковъ доносились взрывы грубаго смѣха. Въ
иныхъ слышались крики и пьяная брань.
Откинувшись въ кэбѣ, надвинувъ на глаза шляпу, До­
ріанъ Грей равнодушно взиралъ на грязный развратъ
большого города и время отъ времени повторялъ про
себя слова, сказанныя ему лордомъ Генри въ первый день
ихъ знакомства: «Надо лѣчить душу чувствами, а чувства—
душою». Да, въ этомъ тайпа всего. Доріанъ часто уже
обращался къ этому средству, и теперь обращается снова.
Существовали притоны для куренія опія, гдѣ можно было
купить забвеніе; ужасные вертепы, гдѣ память о старыхъ
грѣхахъ могла быть изглажена безуміемъ новыхъ прегрѣ­
шеній.
Луна, подобная желтому черепу, низко висѣла въ небѣ.
Время отъ времени громадное безобразное облако про­
тягивало къ ней руку и закрывало ее. Газовые фонари
становились рѣже, а улицы— тѣснѣе и мрачнѣе. Разъ ку­
черъ сбился съ дороги и долженъ былъ ѣхать обратно съ
полмили. Ноги лошади зашлепали по лужамъ, отъ нея ва­
лилъ паръ. Боковыя стекла кэба затянуло сѣрою пеленою
тумана»
«Лѣчить душу чувствами, а чувства — душою»! Какъ
явственно звучали эти слова въ ушахъ Доріана. Несо­
мнѣнно, душа его была ранена смертельно. Но можно ли
исцѣлить ее чувствами? Онъ пролилъ невинную кровь.
Могло ли что-нибудь искупить этотъ грѣхъ? Нѣтъ, ему не было
искупленія; но если нѣтъ прощенія, все же возможно за­
бвеніе; и онъ твердо рѣшилъ забыть, вычеркнуть изъ па­
мяти самый фактъ, уничтожить его, какъ уничтожаютъ
ужалившую ехидну... И въ самомъ дѣлѣ, какое право
имѣлъ Бэзиль говорить съ нимъ такъ, какъ онъ говорилъ?
Кто поставилъ его судьею надъ другими? Его слова были
ужасны, невыносимы, жестоки.

—

177

—

Кэбъ пробирался впередъ, какъ казалось Доріану, все
медленнѣе и медленнѣе. Онъ открылъ окно и приказалъ
ѣхать скорѣе. Болѣзненная жажда опія начинала терзать
его. Горло его горѣло, а выхоленныя руки судорожно сжи­
мались. Онъ нетерпѣливо замахнулся на лошадь своей пал­
кой. Кучеръ съ усмѣшкой стегнулъ по лошади. Доріанъ
засмѣялся въ свою очередь, но кучеръ молчалъ.
Путь казался безконечнымъ, а улицы тянулись, словно
черныя нити гигантской паутины. Монотонность станови­
лась невыносимой, и по мѣрѣ того, какъ сгущался туманъ,
Доріаномъ все сильнѣе овладѣвалъ страхъ.
Наконецъ они проѣхали пустынный кирпичный заводъ.
Здѣсь туманъ былъ рѣже, и Доріанъ могъ замѣтить стран­
ныя печи въ формѣ бутылки, съ оранжевыми вѣерообраз­
ными язычками пламени. Собака залаяла на нихъ; гдѣ-то
вдали, въ темнотѣ, крикнула пролетавшая чайка. Лошадь
споткнулась на ухабѣ, бросилась въ сторону и поскакала
галопомъ.
Вскорѣ они свернули съ грунтовой дороги и снова вы­
ѣхали на дурно-моіценыя улицы. Окна домовъ большею
частью были темны, но изрѣдка фантастическіе силуэты
мелькали на освѣщенныхъ лампами шторахъ. Доріанъ съ
любопытствомъ смотрѣлъ на нихъ. Они двигались, какъ
гигантскія маріонетки, и жестикулировали, какъ живыя су­
щества. Они его раздражали. Глухая злоба подымалась у
него въ сердцѣ.
Когда они поворачивали за уголъ, какая-то женщина
что-то имъ закричала изъ открытой ^вери, а два человѣка
погнались за кэбомъ и проводили его ярдовъ сто. Кучеръ
хлестнулъ ихъ бичомъ.
Говорятъ, что страсть замыкаетъ мысли человѣка въ
кругъ. Какъ бы то ни было, не сходившая съ сухихъ устъ
Доріана Грея мучительно повторяемая фраза о соотноше­
ніи между чувствами и душой привела его, такъ сказать,
къ полному выраженію настроенія и послужила интеллек­
туальнымъ оправданіемъ тѣхъ страстей, которыя и безъ
того, несомнѣнно, овладѣли бы его волей.
Одна и та же мысль владѣла всѣми клѣтками его мозга,
а дикая жажда жизни усиливала біеніе каждаго его нерва
и фибра. Уродство, прежде ему ненавистное и придава­
вшее вещамъ реальность, теперь, по этой именно причинѣ,
стало ему дорого. Уродство оказывалось единственной
реальностью. Хриплая брань, отвратительные притоны, гру­
бая жестокость безпутной жизни, самая низость воровъ и
Сочиненія Оскара Уайльда. T. II.

12

—

178

—

отверженныхъ болѣе рѣзко поражали воображеніе, чѣмъ
всѣ утонченные образы искусства, чѣмъ всѣ мечтательныя
тѣня пѣсни. Уродство было необходимо теперь Доріану
для забвенія. Черезъ три дня онъ снова будетъ свободенъ.
Вдругъ кебъ остановился передъ темнымъ какимъ-то
переулкомъ. Надъ низкими крышами и зубчатыми печными
трубами домовъ поднимались черныя мачты кораблей. Вѣнки
бѣлѣющаго тумана, точно фантастическіе паруса, прижима­
лись къ реямъ мачтъ.
— Гдѣ-нибудь здѣсь, сэръ, ив правда ли?— глухо спро­
силъ кучеръ въ верхнее окошечко кэба.
Доріанъ вздрогнулъ и выглянулъ изъ экипажа.
— Хорош о,— проговорилъ онъ и, поспѣшно выйдя изъ
кэба и давъ кучеру обѣщанныя деньги, быстро пошелъ
по направленію къ набережной.
- Тамъ и сямъ, на кормѣ большихъ торговыхъ судовъ, свѣ­
тили фонари. Свѣтъ дрожалъ и разбивался въ лужахъ.
Готовый къ отплытію, грузившійся углемъ пароходъ отбра­
сывалъ красный свѣтъ. Скользкая мостовая имѣла видъ
мокраго дождевого плаща.
Доріанъ быстро свернулъ влѣво, по временамъ огляды­
ваясь, желая убѣдиться, что за нямъ никто не слѣдитъ.
Черезъ семь или восемь минутъ онъ подошелъ къ низкому
дому, сдавленному двумя высокими амбарами. Н а одномъ
изъ оконъ верхняго этажа стояла лампа. Доріанъ остано­
вился и постучалъ особеннымъ образомъ.
Немного погодя онъ услышалъ за дверью шаги и звукъ
цѣпи, снимаемой съ крючка. Дверь тихо отворилась, и онъ
вошелъ, ни слова не сказавъ безобразной коренастой фи­
гурѣ, стушевавшейся въ тѣни, когда онъ проходилъ. Въ
концѣ передней висѣла потертая зеленая занавѣска, зако­
лыхавшаяся отъ вѣтра съ улицы. Доріанъ отдернулъ ее
и вошелъ въ длинную низкую комнату, имѣвшую видъ
бывшей танцовальной залы третьяго разряда. Кругомъ
но стѣнамъ шли газовые рожки съ яркимъ, рѣжущимъ
глаза свѣтомъ, тускло и криво отражавшимся въ заси­
женныхъ мухами зеркалахъ. Грубые рефлекторы изъ го­
фрированной жести отбрасывали дрожащія пятна свѣта.
Колъ, былъ усыпанъ опилками цвѣта охры, кое-гдѣ пре­
вратившимися въ грязь, съ темными пятнами пролитыхъ
напитковъ. Нѣсколько малайцевъ сидѣли передъ топившейся
печью и играли въ кости, скаля во время разговора свои
бѣлые зубы. Въ одномъ углу, опустивъ голову на руки,
развалился на столѣ матросъ, а у пестро раскрашенной

—

179

—

стойки стояли двѣ безобразныя женщины и насмѣхались
надъ старикомъ, который, съ выраженіемъ отвращенія,
чистилъ рукава своего сюртука.— «Онъ думаетъ, что по немъ
бѣгаютъ красные муравьи»,— засмѣялась одна изъ женщинъ,
когда Доріанъ проходилъ мимо. Старикъ въ ужасѣ посмот­
рѣлъ на нее и принялся всхлипывать.
Въ концѣ комнаты была лѣстничка, подымавшаяся въ
темную комнату. Пока Доріанъ быстро всходилъ по тремъ
расшатаннымъ ступенямъ, тяжелый запахъ опія донесся
ему навстрѣчу. Онъ глубоко вдохнулъ его въ себя, и ноздри
его задрожали отъ удовольствія. При входѣ Доріана моло­
дой человѣкъ съ гладкими, свѣтлыми волосами, сидѣвшій
надъ лампой и закуривавшій длинную, тонкую трубку, под­
нялъ глаза и нерѣшительно кивнулъ ему.
— Вы здѣсь, Адріанъ?
— Гдѣ же мнѣ еще быть?— небрежно отвѣтилъ тотъ.—
Теперь никто ужъ не хочетъ со мной разговаривать.
— Я думалъ, вы уѣхали изъ Англіи.
— Дарлингтонъ ничего уже не желаетъ дѣлать. Мой братъ
наконецъ уплатилъ по счету. Джорджъ также со мной не
разговариваетъ... Мнѣ это безразлично, — прибавилъ онъ
и вздохнулъ. — Пока у человѣка есть это зелье, ему не
нужно друзей. Я думаю, что у меня было даже слишкомъ
много друзей.
Доріанъ, мигая, посмотрѣлъ кругомъ на уродливыя фи­
гуры, лежавшія въ такихъ странныхъ позахъ на рваныхъ
матрасахъ. Судорожно сведенныя руки и ноги, открытые
рты, остановившіеся мутные глаза притягивали его. Онъ
зналъ, въ какихъ странныхъ эдемахъ они страдали и какой
мрачный адъ научалъ ихъ тайнамъ новыхъ радостей. Они
чувствовали себя лучше, чѣмъ онъ. Онъ былъ въ плѣну
своихъ мыслей. Воспоминаніе, какъ ужасная болѣзнь, разъ­
ѣдало его душу. По временамъ ему казалось, что онъ ви­
дитъ устремленные на него глаза Бэзиля Холлуорда.
Однакоже онъ чувствовалъ, что не можетъ здѣсь оста­
ваться. Присутствіе Адріана Сингльтона его смущало. Онъ
стремился въ такое мѣсто, гдѣ бы его никто не зналъ. Ему
хотѣлось убѣжать отъ самого себя.
— Я пойду въ другое заведеніе,— сказалъ онъ послѣ паузы.
— Н а верфи?
— Да.
— Эта бѣшеная кошка, навѣрное, тамъ. Сюда ея больше
пе пускаютъ.
Доріанъ пожалъ плечами.

12*

—

180

—

— Мнѣ до тошноты надоѣли женщины, которыя любята.
Женщины, которыя ненавидятъ— гораздо интереснѣе. Къ
хому же и зелье тамъ лучше.
— Одно и то же.
— Мнѣ оно больше нравится. Пойдемъ, чего-нибудь
выпьемъ. Я долженъ выпить.
— Мнѣ ничего не хочется,— прошепталъ молодой человѣкъ.
— Все равно, пойдемъ.
Адріанъ Сингльтонъ устало поднялся съ мѣста и по­
слѣдовалъ за Доріаномъ къ стойкѣ.
Мулатъ въ изодранной чалмѣ и обтрепанномъ ульстерѣ
привѣтствовалъ ихъ, отвратительно скаля зубы, и сунулъ
имъ бутылку брэнди и два стакана. Женщины подошли и
стали заговаривать. Доріанъ повернулся къ нимъ спиной и,
понизивъ голосъ, что-то сказалъ Адріану Сингльтону.
Искривленная улыбка пробѣжала по лицу одной изъ
женщинъ.— Мы сегодня очень горды,— насмѣшливо прого­
ворила она.
— Бога ради, оставьте меня! — закричалъ Доріанъ, то­
пая ногой.— Чтб вамъ надо? Денегъ? Вотъ, возьмите! И
никогда больше не смѣйте со мною разговаривать!
Двѣ красныя искры зажглись на мгновеніе въ тусклыхъ
глазахъ женщины, но сейчасъ же погасли, и глаза снова
стали стеклянными и тупыми. Она мотнула головой и сгребла
монеты съ прилавка жадными пальцами. Ея товарка съ за­
вистью смотрѣла на нее.
— Не стбитъ, — вздохнулъ Адріанъ Сингльтонъ. — Мнѣ
не хочется возвращаться. Къ чему? Я здѣсь совершенно
счастливъ.
— Вы мнѣ напишете, если вамъ что-нибудь понадобится,
не такъ ли?— сказалъ Доріанъ, помолчавъ.
— Можетъ-быть.
— Ну, покойной ночи!
— Покойной ночи,— отвѣтилъ молодой человѣкъ, подни­
маясь по ступенямъ и вытирая свой запекшійся ротъ
платкомъ.
Доріанъ пошелъ къ дверямъ съ выраженіемъ страданія
на лицѣ. Въ то время, какъ онъ отодвигалъ занавѣску,
циничный смѣхъ сорвался съ накрашенныхъ губъ женщины,
взявшей деньги.— Вотъ идетъ продавшій душу дьяволу!— про­
шипѣла она, хрипло икая.
— Проклятая!— отозвался онъ:— не смѣй меня такъ на­
зывать.
Она щелкнула пальцами.

—

181

—

— А ты хотѣлъ бы, чтобы тебя величали Прекраснымъ
Цринцемъ, не правда ли?— крикнула она ему вслѣдъ.
При ея словахъ дремавшій матросъ вскочилъ на ноги и
дико посмотрѣлъ по сторонамъ. Звукъ захлопнувшейся двери
донесся до его ушей. Онъ бросился вонъ, какъ бы въ до­
гонку.
Доріанъ Грей быстро пошелъ вдоль набережной подъ
моросившимъ дождемъ. Его встрѣча съ Адріаномъ Сингльтономъ взволновала его, и онъ сталъ думать, дѣйствительно
ли онъ виноватъ въ разрушеніи этой юной жизни, какъ
сказалъ ему Бэзиль Холлуордъ съ такимъ оскорбительнымъ
упрекомъ. Онъ закусилъ губу, и на нѣсколько секундъ глаза
его стали печальными. Однакоже, въ концѣ концовъ, чтй
ему было за дѣло до всего этого? Дни наши и безъ того
коротки, чтобы еще брать на . свои плечи отвѣтственность
за чужіе грѣхи. Каждый человѣкъ живетъ своей собствен­
ной жизнью и платитъ за нее своей цѣною. Только жаль*
что иногда приходилось слишкомъ часто расплачиваться за
одну единственную ошибку. И платить надо все снова и
снова. Въ своихъ расчетахъ съ людьми судьба никогда
не считала себя удовлетворенной.
По увѣренію психологовъ, бываютъ моменты, когда страсть
къ пороку (или къ тому, что люди называютъ порокомъ) такъ
овладѣваетъ нашимъ существомъ, что каждый фибръ тѣла
и каждая клѣтка мозга какъ бы движутся страшнымъ импуль­
сомъ. Въ такіе моменты люди теряютъ свободу воли. Они
движутся къ своему роковому концу, какъ автоматы. Они
лишены выбора, сознаніе въ нихъ или убито, или же только*
затѣмъ и живетъ, чтобъ усилить привлекательность бунта
и сдѣлать ярче соблазнъ непослушанія. Вѣдь всѣ грѣхи»
какъ неустанно напоминаютъ намъ богословы, суть лишь
грѣхи непослушанія. Когда гордый духъ, утренняя звѣзда,
зла, отпалъ отъ неба, онъ отпалъ, какъ непокорный.
Ничего не чувствуя, весь углубленный въ мысли о злѣ,
съ помутившимся разсудкомъ и съ жаждущей возмущенія
душой, Доріанъ Грей спѣшилъ впередъ, ускоряя шаги; но
въ ту самую минуту, когда онъ свернулъ въ сторону, подъ,
темную арку, часто служившую ему для сокращенія пути къ
сомнительному притону, куда онъ и теперь направлялся,,
онъ вдругъ почувствовалъ, какъ кто-то схватилъ его сзади,,
и, прежде чѣмъ онъ успѣлъ подумать о защитѣ, онъ ока­
зался прижатымъ къ стѣнѣ, и чья-то грубая рука сжала
ему горло.
Онъ сталъ отчаянно отбиваться, и еъ невѣроятнымъ тру­

—

182

—

домъ ему удалось разжать вцѣпившіеся въ него пальцы.
Въ ту же секунду онъ услышалъ звукъ взводимаго курка
и увидѣлъ блеснувшее, гладкое дуло револьвера, напра­
вленнаго ему въ голову, и силуэтъ приземистаго человѣка.
— Чтб вамъ надо?— прохрипѣлъ онъ.
— Стойте спокойно, — отвѣтилъ человѣкъ. — Если вы
только тронетесь съ мѣста, я застрѣлю васъ.
— . Вы съ ума сошли?.. Чтб я вамъ сдѣлалъ?
— Вы погубили жизнь Сибиллы Вэнъ, — послѣдовалъ
отвѣтъ: — а Сибилла Вэнъ была моя сестра. Она лишила
себя жизни. Я это знаю. Въ ея смерти виноваты вы. И
за это я поклялся васъ убить. Цѣлые годы я васъ разы­
скивалъ. У меня не было никакихъ указаній, никакого
слѣда. Двое людей, которые могли указать васъ, уже умерли.
Я не зналъ о васъ ничего, кромѣ ласкательнаго имени,
которымъ она васъ называла. Сегодня, случайно, я услы­
халъ его. Кайтесь въ своихъ грѣхахъ, такъ какъ въ эту
ночь вы умрете.
Доріанъ Грей замеръ отъ страха.
— Я никогда не зналъ такой женщины,— пробормоталъ
онъ.— Я никогда не слышалъ о ней. Вы сошли съ ума.
— Лучше покайтесь въ своемъ преступленіи, потому что
вы умрете сейчасъ, это такъ же вѣрно, какъ то, что я—
Джемсъ Вэнъ.
Моментъ былъ ужасный. Доріанъ не зналъ, чтб сказать
и чтб сдѣлать.
— Н а колѣни! — закричалъ человѣкъ. — Даю вамъ одну
минуту на молитву, не болѣе. Сегодня я отплываю въ Индію,
но раньше я должейъ свершить свое дѣло. Одна минута,
не болѣе!
У Доріана опустились руки. Парализованный страхомъ,
онъ не зналъ, чтб предпринять. Вдругъ безумная надежда
мелькнула у него въ мозгу.
— Стойте! — закричалъ онъ. — Сколько времени прошло
со смерти вашей сестры? Говорите скорѣе!
— Восемнадцать лѣтъ,— отвѣтилъ человѣкъ.— Почему вы
объ этомъ спрашиваете? При чемъ тутъ года?
— Восемнадцать лѣтъ!— разсмѣялся Доріанъ Грей, и въ
голосѣ у него послышалось торжество.— Восемнадцать лѣтъ!
Подведите меня къ фонарю и взгляните мнѣ въ лицо!
Джемсъ Вэнъ поколебался съ минуту, не понимая, въ
чемъ дѣло. Затѣмъ схватилъ Доріана Грея и потащилъ его
изъ-подъ арки.
Тусклый, колеблющійся отъ порывовъ вѣтра свѣтъ быль

—

183

—

все-таки достаточенъ, чтобы показать Джемсу его мнимое
страшное заблужденіе, ибо лицо человѣка, котораго онъ
собирался убить, сіяло цвѣтущимъ отрочествомъ, незапят­
нанное чистотою юности. Ему съ трудомъ можно было дать
двадцать лѣтъ; онъ выглядѣлъ немного старше, чѣмъ была
Сибилла, когда они разстались— такъ много лѣтъ тому на­
задъ. Было ясно, что не этотъ человѣкъ равбилъ ея жизнь.
.Джемсъ выпустилъ свою жертву и отступалъ.
— Боже мой! Боже мой! — воскликнулъ онъ. — И я го­
товъ былъ убить васъ!
Доріанъ Грей глубоко вздохнулъ.
— Вы были н а шагъ отъ ужаснаго преступленія,— про­
говорилъ онъ, сурово смотря на Джемса. — Пусть это по­
служить вамъ урокомъ, чтобы вы не брали въ свои руки
правосудія.
— Простите меня, сэръ,— прошептать Джемсъ ВэйЪ.—
Я былъ введенъ въ заблужденіе. Случайное слово, услы­
шанное мной въ этомъ проклятомъ вертепѣ, навело меня
на ложный слѣдъ.
— Лучше вернитесь домой и спрячьте куда-нибудь этотъ
револьверъ, иначе вы попадете съ нимъ въ бѣду,— ска­
залъ Доріанъ, поворачиваясь и медленно продолжая путь
но улицѣ.
Дмемсъ Вэнъ въ ужасѣ стоялъ на тротуарѣ, Онъ дро­
жалъ съ головы до ногъ. Немного спустя темная тѣнь,
кравшаяся вдоль сырой стѣны, выступила на свѣтъ и, кра­
дучись, подошла къ нему. Онъ почувствовать на своемъ
плечѣ чью-то руку и, вздрогнувъ, оглянулся. Это была одна
изъ женщинъ, пьянствовавшихъ за прилавкомъ.
— Почему ты не убилъ его? — прошипѣла она, прибли­
жая къ нему свое испитое лицо.— Я знала, что ты пошелъ
за нимъ, когда ты выбѣжалъ отъ Дэли. Дуракъ! Ты дол­
женъ былъ его убить. У него куча денегъ, и онъ боль­
шой негодяй.
— Онъ не тотъ, кого я ищу, — отвѣтилъ Вэнъ. — А де­
негъ мнѣ не надо. Мнѣ нужна жизнь одного человѣка. Тону,
жизнь кого я ищу, должно быть теперь около сорока лѣт ь.
Этотъ же почти еще мальчикъ. Слава Богу, что я не в р >
лилъ его крови.
Женщина язвительно засмѣялась,
— Почти еще мальчикъ! — сказала она. — Да вѣдь ужъ
почти восемнадцать лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ П ре­
красный Принцъ сдѣлалъ меня такой, какая я теперь.
— Ты лжешь!— вскрикнулъ Джемсъ Вэнъ.

—

184

—

Она подняла руку къ небу.
— Вотъ, передъ Богомъ, я говорю правду,— отвѣтила она.
— Передъ Богомъ?
— Отнимись у меня языкъ, если это не такъ. Онъ са­
мый подлый изо всѣхъ, кто приходитъ сюда. Говорятъ, что
онъ продалъ себя дьяволу за красивое лицо. Я встрѣтила
его почти восемнадцать лѣтъ тому назадъ. Оь тѣхъ поръ
онъ мало измѣнился. Не то, что я, — прибавила она, пе­
чально ухмыляясь.
— Ты клянешься въ этомъ?
— Клянусь,— хриплымъ эхомъ сорвалось съ ея плоскихъ
губъ.— Но не выдавай меня ему,— молила она.— Я боюсь его.
И подари мнѣ монетку на ночлегъ.
Онъ съ бранью отпрянулъ отъ нея и кинулся къ углу
улицы, но Доріанъ Грей уже исчезъ. Когда Джемсъ огля­
нулся, женщины также не было.
X Y II.
Недѣлю спустя Доріанъ Грей сидѣлъ въ оранжереѣ въ
Сельби-Рояль, бесѣдуя съ хорошенькой герцогиней Монмоутъ,
которая находилась въ числѣ его гостей вмѣстѣ со своимъ
мужемъ, изнуреннымъ человѣкомъ лѣтъ шестидесяти. Былъ
часъ вечерняго чая, и нѣжный свѣтъ большой лампы въ
кружевномъ абажурѣ, стоявшей на столѣ, озарялъ тонкій
фарфоръ и чеканное серебро сервиза, за которымъ пред­
сѣдательствовала герцогиня.
Ея бѣлыя ручки мило двигались среди чашекъ, а полныя
красныя губы улыбались чему-то, чтб нашептывалъ ей До­
ріанъ. Лордъ Генри раскинулся въ плетеномъ креслѣ, отдѣ­
ланномъ шелкомъ, и смотрѣлъ на нихъ. На диванѣ перси­
коваго цвѣта сидѣла лэди Нарборо, дѣлая видъ, что слу­
шаетъ разсказы герцога о послѣднемъ бразильскомъ жукѣ,
котораго онъ прибавилъ къ своей коллекціи. Трое какихътѳ юношей въ изящныхъ смокингахъ угощали печеньемъ
дамъ. Гостей было двѣнадцать человѣкъ, и на завтра
ждали еще.
— О чемъ вы тамъ разговариваете? — спросилъ лордъ
Генри, подходя къ столу и ставя свою чашку. — Надѣюсь,
Доріанъ говорилъ вамъ, Глэдисъ, о моемъ планѣ заново
окрестить всѣ вещи? Это восхитительная идея.
— Но я нс имѣю никакого желанія перемѣнять свое имя,
Гарри,— возразила герцогиня, взглядывая на него своими
чудными глазами.— Я совершенно довольна своимъ именемъ
и увѣрена, что мистеръ І'рей также доволенъ своимъ.

—

185

—

— Дорогая моя Глэдисъ, я ни за что на свѣтѣ не измѣ­
нилъ бы ни того ни другого имени. Они оба совершенны.
Я имѣлъ въ виду главнымъ образомъ цвѣты. Вчера я срѣ­
залъ орхидею для петлицы. Это былъ прелестный пятнистый
цвѣтокъ, привлекательный, какъ семь смертныхъ грѣховъ.
По разсѣянности я спросилъ одного изъ садовниковъ, какъ
цвѣтокъ называется. Онъ отвѣтилъ, что это былъ пре­
красный сортъ «Робинзоніаны», или что-то ужасное въ этомъ
родѣ. Это печальная истина, но мы утратили способность
давать вещамъ красивыя названія. Названіе— это все. Я
никогда не спорю о поступкахъ. Я только спорю противъ
словъ. Вотъ почему я ненавижу реализмъ въ литературѣ.
Человѣкъ, называющій лопату лопатой, долженъ быть обре­
ченъ всю жизнь работать ею. Это единственное, на что
онъ годится.
— Въ такомъ случаѣ какое же имя мы должны дать
вамъ, Гарри?— спросила герцогиня!
— Его имя— Принцъ Парадоксъ,— сказалъ Доріанъ.
— Вотъ это подходящее имяі— воскликнула герцогиня.
— Я и слышать объ этомъ не желаю,— засмѣялся лордъ
Генри, опускаясь въ кресло. — Отъ ярлыка нѣтъ спасенія
нигдѣ. Я отказываюсь отъ титула.
— Короли не вправѣ отрекаться,— сорвалось, какъ пред­
остереженіе, съ прекрасныхъ устъ.
(
— Вы хотите, чтобы я защищалъ свой тронъ?
— Да.
— Я не говорю парадоксовъ, я предрекаю грядущія истины.
— По-моему, современныя заблужденія лучше, — отозва­
лась она.
— Вы меня обезоруживаете, Глэдисъ!— воскликнулъ онъ,
заражаясь ея своенравнымъ настроеніемъ.
— Я отнимаю у васъ щитъ, Гарри, но не ваше копье.
— Я никогда не сражаюсь съ красотой,— проговорилъ
онъ, дѣлая легкое движеніе рукой.
— Въ этомъ ваша ошибка, Гарри, повѣрьте мнѣ. Вы
слишкомъ высоко цѣните красоту!
— Какъ вы можете это говорить! Правда, я допускаю,
что лучше быть красивымъ, чѣмъ добродѣтельнымъ. Но, съ
другой стороны, по-моему, лучше ужъ быть добродѣтельнымъ,,
чѣмъ некрасивымъ.
— Такъ, значитъ, уродство— одинъ изъ семи смертныхъ
грѣховъ!— воскликнула герцогиня.— Куда же дѣлось ваша
сравненіе съ орхидеей?
— Уродство—одна изъ семи смертныхъ добродѣтелей,.

—

186

—

Глэдисъ. В н , какъ добрый тори, не должны уладить ихъ.
Ш л о, Библія и семь смертныхъ добродѣтелей сдѣлали Англію
тѣмъ, чтб она есть.
— Вы, значитъ, не любите родины?—спросила ока.
— Я живу въ ней.
— Чтобы лучше ее бранить?
— Ратаѣ вамъ хочется, чтобы я согласился съ приго­
воромъ Европы?— спросилъ овъ.
— Чтб же говоритъ о насъ Европа?
— Что Тартюфъ эмигрировалъ въ Англію и открылъ
танъ лавочку.
— Ужъ не ваше ли это открытіе, Гарри?
— Уступаю его вамъ.
— Я не могу инъ воспользоваться. Оно слишкомъ правдиво.
— Вамъ нечего бояться. Наши соотечественника не
узнаютъ описаній.
— Они практичны.
— Они скорѣе хитры, чѣмъ практичны. Когда они сво­
дятъ свой балансъ, они погашаютъ глупость богатствомъ, а
порокъ— лицемѣріемъ.
— И все-таки мы совершили великія дѣла.
— Великія дѣла намъ навязали, Глэдисъ.
— Мы несли ихъ бремя.
— Только до биржи.
Герцогиня покачала годовой.
— Я вѣрю въ нашу расу.
— Она представляетъ собою пережитокъ предпріим­
чивости.
— ■ Она еще можетъ развиваться.
— Упадокъ меня больше привлекаетъ.
— Н у, а искусство?— спросила она.
— Оно— болѣзнь.
— А любовь?
— Иллюзія.
— А религія?
— Модная замѣна вѣры.
— Вы— скептикъ.
— Никогда! Скептицизмъ— начало вѣры.
— Чтб же вы такое?
— Опредѣлить, значитъ— ограничить.
— Дайте мнѣ хоть нить.
— Нити всегда обрываются. Вы бы заблудились въ ла­
биринтѣ.
— Вы меня пугаете. Поговоримъ о чемъ-нибудь другомъ.

—

187

—

— Нашъ хозяинъ— превосходная тема для разговора.
Много лѣтъ тому назадъ онъ былъ прозванъ Прекраснымъ
Принцемъ.
— Ахъ, не напоминайте мнѣ объ этомъ!— воскликнулъ
Доріанъ Грей.
— Нашъ хозяинъ не особенно любезенъ сегодня,— отвѣ­
тила герцогиня, краснѣя.— Кажется, онъ думаетъ, что Монмоутъ женился на мнѣ исключительно изъ-за научныхъ
соображеній, какъ на лучшемъ экземплярѣ современныхъ
бабочекъ.
— Но, надѣюсь, онъ не проткнетъ васъ булавкой?—
сказалъ, смѣясь, Доріанъ.
— О! моц горничная дѣлаетъ это всегда, мистеръ Грей,
когда она мной недовольна.
— А изъ-за чего же онабываетъ вами недовольна, герцогиня?
— Изъ-за самыхъ пустяковъ, мистеръ Грей, увѣряю васъ.
Обыкновенно изъ-за того, что я вхожу безъ десяти минутъ
девять и говорю ей, что я должна быть одѣта къ половинѣ
девятаго.
— Какъ это несправедливо съ ея стороны! Вамъ бы слѣ­
довало разсчитать ее.
— Я не смѣю, мистеръ Грей. Вѣдь она придумываетъ
для меня шляпки. Помните мою шляпку на garden party у
лэди Хильстонъ? Вы, конечно, не помните, но все же это
очень мило, что вы притворяетесь, будто помните. Ну, такъ
она сдѣлала эту шляпку изъ ничего. Всѣ хорошія шляпки
дѣлаются изъ ничего.
— Какъ и всѣ хорошія репутаціи, Глэдисъ,— вставилъ
лордъ Генри.— Каждый успѣхъ въ обществѣ порождаетъ
врага. Надо быть посредственностью, чтобы заслужить по­
пулярность.
і
— Только не у женщинъ!— возразила герцогиня, качая
головою:— а женщины правятъ міромъ. Увѣряю васъ, мы
не выносимъ посредственностей. Мы, женщины, какъ ска­
залъ юго-то, любимъ ушами, точно такъ же, какъ вы, муж­
чины,любите глазами... если вообще вы когда-нибудь любите.
— Мнѣ кажется, что мы никогда не дѣлаемъ ничего
другого!— прошепталъ Доріанъ.
— А! тогда, значитъ, вы никогда- не можете дѣйстви­
тельно любить, мистеръ Грей,— отвѣтила герцогиня съ при­
творной грустью.
— Дорогая Глэдисъ! Какъ можно такъ говорить!— вос­
кликнулъ лордъ Генри.— Нѣжное чувство живетъ повторе­
ніями, а повтореніе превращаетъ страсть въ искусство.

—

188

—

Кромѣ того, каждый разъ, когда чувствуешь, что любишь,—
любишь впервые. Перемѣна объектовъ любви не нарушаетъ
единства страсти. Она только углубляетъ ее. Въ лучшемъ
случаѣ въ жизни выпадаетъ на нашу долю одно только
большое чувство, и тайна жизни заключается въ томъ, чтобы
какъ можно чаще повторять это чувство.
— Даже и тогда, когда это чувство заставляло когда-то
страдать, Гарри?— спросила герцогиня послѣ паузы.
— Особенно, когда оно заставляло страдать, — отвѣтилъ
лордъ Генри.
Герцогиня обернулась и посмотрѣла на Доріана Грея съ
какимъ-то страннымъ выраженіемъ во взглядѣ.
— Чтб скажете вы объ этомъ, мистеръ Грей?— освѣдо­
милась она.
Доріанъ помолчалъ съ минуту, потомъ откинулъ голову
и засмѣялся.
— Я-всегда соглашаюсь съ Гарри, герцогиня.
— Даже когда онъ неправъ?
— Гарри всегда правъ.
— И его философія дѣлаетъ васъ счастливымъ?
— Я никогда не искалъ счастья. Кто жаждетъ счастья?
Я искалъ наслажденія.
— И находили его, мистеръ Грей?
— Часто. Слишкомъ часто!
Герцогиня вздохнула.
— Я же ищу только покоя,— проговорила она.— И если
я не пойду сейчасъ переодѣваться, я буду лишена его
сегодня.
— Позвольте мнѣ срѣзать вамъ нѣсколько орхидей, гер­
цогиня! — сказалъ Доріанъ, всталъ и направился въ дру­
гой конецъ оранжереи.
— Вы безсовѣстно съ нимъ флиртуете,— сказалъ своей
кузинѣ лордъ Генри.— Вамъ бы слѣдовало быть осторож­
нѣе: онъ черезчуръ обаятеленъ.
— Если бы онъ не былъ обаятеленъ, то не было бы
и битвы.
— Значитъ, эллинъ противъ эллина?
— Я на сторонѣ троянцевъ. Они сражались за женщину.
Они были побѣждены. ')
t
— Есть вещи болѣе страшныя, чѣмъ пораженіе,— отвѣ­
тила она.
— Вы скачете сломя голову.
— Быстрота пробуждаетъ жизнь.
— Я запишу это сегодня въ своемъ дневникѣ.

—

189

—

— Чтб?
— Что обжегшійся ребенокъ стремится къ огню.
— Я даже не опалена. Мои крылья не тронуты.
— Вы пользуетесь крыльями для чего угодно, но только
не затѣмъ, чтобъ улетѣть.
— Смѣлость перешла отъ мужчинъ къ женщинамъ. Для
насъ это новое переживаніе.
— У васъ есть соперникъ.
— Кто?
Онъ засмѣялся.
— Лэди Нарборо,— шепнулъ онъ.— Она его обожаетъ.
— Вы будите мои опасенія. Обращеніе къ древности
для насъ, романтиковъ,— опасно.
— Романтиковъ! Вы— во всеоружіи научныхъ методовъ.
— Насъ воспитали мужчины.
— Но нѳ объяснили васъ.
— Опредѣлите же насъ,— бросила она вызовъ.
— Сфинксы безъ загадки.
Она посмотрѣла на него, улыбаясь.
— Какъ долго не возвращается мистеръ Грей!— сказала
она.— Пойдемъ, поможемъ ему. Я ему не сообщила, какого
цвѣта будетъ мое платье.
■— А! В ы должны подобрать платье къ его цвѣтамъ,
Глэдисъ.
— Это было бы преждевременной уступкой.
— Романтическое искусство всегда начинаетъ съ конца.
— Я должна обезпечить себѣ отступленіе.
— По примѣру парѳянъ?
— Парѳяне нашли спасеніе въ пустынѣ. Я бы не могла
это сдѣлать.
— Женщинамъ не всегда предоставляется выборъ, —
отвѣтилъ онъ; но едва онъ успѣлъ окончить фразу, какъ
изъ дальняго конца оранжереи донесся заглушенный стонъ,
сопровождаемый глухимъ звукомъ паденія тяжелаго тѣла.
Всѣ вскочили. Герцогиня стояла въ ужасѣ, безъ движенія.
Лордъ Генри, съ испугомъ во взорѣ, ринулся сквозь чащу
пальмъ и нашелъ Доріана Грея лицомъ внизъ на камен­
номъ полу, въ глубокомъ обморокѣ.
Его тотчасъ же перенесли въ голубую гостиную и поло­
жили на диванъ.
Черезъ нѣсколько минутъ онъ пришелъ въ себя и уди­
вленнымъ взглядомъ обвелъ комнату.
— Чтб случилось?— спросилъ онъ.— О! я вспоминаю. Въ
безопасности ли я здѣсь, Гарри?— Онъ задрожалъ.

—

190

—

— Дорогой мой Доріанъ, — отвѣтилъ лордъ Генри:— вы
просто лишились чувствъ. Вотъ и все! Вы, вѣроятно, пе­
реутомились. Вамъ лучше не спускаться внизъ къ обѣду.
Я замѣню васъ.
— Нѣть, я приду,— сказалъ Доріанъ, вскакивая на ноги.—
Я предпочитаю сойти внизъ. Я не долженъ оставаться одинъ.
Онъ ушелъ въ свою комнату и переодѣлся. З а столомъ
онъ былъ необыкновенно веселъ и безпеченъ, но по вре­
менамъ вздрагивалъ отъ ужаса, вспоминая видѣнное имъ
бѣлое, какъ платокъ, лицо Джемса Вэна, прижавшееся къ
стеклу оранжереи и наблюдавшее за нимъ.
ХѴІН.
Н а другой день Доріанъ не выходилъ изъ дому и боль­
шую часть времени провелъ у себя въ комнатѣ, томясь отъ
ужаса и словно чуя приближеніе смерти, но въ то же
время оставаясь совершенно равнодушнымъ къ жизни.
Сознаніе, что его травятъ, заманиваютъ въ сѣти, выслѣ­
живаютъ, начинало имъ овладѣвать. Стоило занавѣскамъ
колыхнуться отъ вѣтра, какъ онъ уже вздрагивалъ. Осен­
ніе листья, налетавшіе порою на свинцовую раму окна,
казались ему воплощеніями его собственныхъ неосуще­
ствленныхъ порывовъ, безумныхъ угрызеній его совѣсти.
Закрывая глаза, онъ снова видѣлъ лицо матроса, смотря­
щее на него сквозь влажное стекло оранжереи, и съ новою
силой ужасъ, казалось, сжималъ его еердце.
Но, можетъ-быть, это лишь его воображеніе вызвало
призракъ мести изъ глубины ночи и создало отвратитель­
ный образъ возмездія? Дѣйствительная жизнь — это хаосъ,
но въ воображеніи есть всегда что-то безпощадно логич­
ное. И воображеніе вызвало въ немъ тревогу совѣсти за
совершенныя преступленія и заставило видѣть грозный
призракъ расплаты за каждое изъ нихъ. Бъ мірѣ обыч­
ныхъ фактовъ зло не наказывается — такъ же, какъ и
добро не награждается. Успѣхъ дается • сильному, неудача
слабому. Вотъ и все. И если бы кто-нибудь чужой бродилъ
вокругъ дома, онъ былъ бы замѣченъ прислугой или сто­
рожами. Если бы цвѣтники оказались измятыми, садовники
доложили бы объ этомъ. Да, это просто была фантазія. Н е
вернулся же братъ Сибиллы Вэнъ, чтобы убить его: онъ
отплылъ на своемъ кораблѣ и въ какую-нибудь бурную
ночь очутился на днѣ морскомъ. Доріану нечего было
бояться Джемса Вэна. Вѣдь этотъ человѣкъ не зналъ, не
могъ знать, кто онъ такой. Маска юнѳсти спасла его.

—

191

—

И всо-таки, если даж е это и были, лишь иллюзія, какъ
страшно было подумать, что совѣсть могла вызвать такіе фан­
томы, облечь юсъ въ такую реальную форму и заставить ихъ
двигаться передъ человѣкомъ! Какой мукой стала бы жизнь
Доріана, если бы даем ъ я ночью тѣни его преступленій
стали вставать изъ темныхъ угловъ, издѣваясь надъ нямъ,
шепча ему на ухо во время пировъ и ледяной рукой про­
буждая его ночью отъ сна?! При одной этой мысли Доріанъ
блѣднѣлъ отъ ужаса, н ему становилось холодно.
О! въ какой безумный мигъ изступленія убилъ онъ своего
друга! Какъ ужасно само воспоминаніе объ этомъ событіи!
Оно снова стояло у него передъ глазами. Каждая безобраз­
ная подробность воскресала въ памяти и казалась еще
ужаснѣе. И зъ мрачнаго подземелья времени вставала крованобагровая тѣнь его преступленія...
Войдя въ шеста часовъ къ комнату къ Доріану, лордъ
Гсяря засталъ его Въ горькихъ слезахъ, словно сердце его
разбивалось.
Только на третій день рѣшился Доріанъ выйти изъ
дому. Въ ясномъ, хвойномъ воздухѣ зимняго утра было
что-то такое, чтб возвратило ему бодрость и жизнерадост­
ность. Но перемѣну въ настроеніи вызвали не одни лишь
окружающія внѣшнія условія. Его собственная натура воз­
мутилась противъ избытка страданій, нарушавшихъ пол­
ноту его покоя. Такъ всегда бываетъ съ утонченными тем­
пераментами. Ихъ сильныя страсти должны найти себѣ
исходъ или заглохнуть. Онѣ или порабощаютъ человѣка,
или сами умираютъ. Мелкія горести и мелкая любовь жи­
вучи. Великая же любовь и великія страданія разрушаютъ
себя своей полнотой. Кромѣ того, Доріанъ убѣдилъ себя,
что онъ — жертва запуганной фантазіи, и теперь огляды­
вался на свои страхи съ нѣкоторымъ презрительнымъ со ­
жалѣніемъ.
Послѣ завтрака онъ въ теченіе часа гулялъ съ герцо­
гиней по саду, а затѣмъ поѣхалъ черезъ паркъ, чтобы при­
соединиться въ охотникамъ.
Хрупкій иней, точно соль, лежалъ на травѣ. Небо напо­
минало опрокинутую чашу изъ голубого металла. Тонкая
пленка льда окаймляла ровное, поросшее тростниками
оаеро.
Н а опушкѣ сосноваго лѣса Доріанъ увидѣлъ сэра Джйффри Клоустоиа, брата герцогини, выбрасывавшаго изъ
ружья два пустыхъ патрона. Доріанъ выпрыгнулъ изъ эки­
пажа и, приказавъ груму отвести лошадь домой, напра­

—

192

—

вился къ своему гостю по колючему кустарнику и засох­
шему папоротнику.
— Хорошо поохотились, Джбффри?— спросилъ онъ.
— Не очень. Птица, должно-быть, улетѣла въ равнины.
Надѣюсь, что послѣ завтрака будетъ лучше, когда мы пе­
рейдемъ на новое мѣсто.
Доріанъ пошелъ рядомъ съ нимъ. Рѣзкій ароматный воз­
духъ, коричневые и красные огоньки, мелькавшіе по лѣсу,
хриплые крики загонщиковъ, раздававшіеся отъ поры до
времени, и слѣдовавшіе за ними четкіе звуки выстрѣловъ
плѣняли Доріана и наполняли его восхитительнымъ ощу­
щеніемъ свободы. Онъ весь отдался чувству беззаботнаго
счастья и безпечной радости.
Вдругъ изъ-за большого стога сѣна, ярдахъ въ двадцати
передъ ними, выскочилъ заяцъ, съ поднятыми черными на
концахъ ушами и длинными задними лапками. Заяцъ стрѣ­
лой полетѣлъ въ чащу ольховника. Сэръ Джеффри прило­
жилъ ружье къ плечу, но въ граціозныхъ движеніяхъ жи­
вотнаго было что-то странно очаровавшее Доріана Грея, и
онъ вдругъ закричалъ:
— Не убивайте его, Джеффри... Пусть онъ останется жить.
— Что за глупости, Доріанъ!— засмѣялся его спутникъ,
и въ тотъ моментъ, когда ваяцъ достигъ рощи, онъ вы­
стрѣлилъ.
Раздался двойной крикъ: ужасный крикъ раненаго зайца
и еще болѣе страшный крикъ смертельно раненаго че­
ловѣка.
— Боже мой! Я попалъ въ загонщика, — воскликнулъ
сэръ Джеффри. — Чтб это за оселъ, который становится
подъ выстрѣлами!.. Прекратите тамъ стрѣльбу,— закричалъ
онъ во весь голосъ:— ранили человѣка!
Главный егерь бѣгомъ пробѣжалъ съ хлыстомъ въ рукѣ.
— Гдѣ, сэръ? Гдѣ онъ?— кричалъ онъ.
Въ ту же минуту стрѣльба прекратилась по всей линіи.
— Здѣсь,— отвѣтилъ злобно сэръ Джеффри, направляясь
къ чащѣ.— И къ чему это вы пускаете своихъ людей впе­
редъ? На весь день испорчена теперь моя охота.
Доріанъ наблюдалъ, какъ они углубились въ ольховую
рощу, топча побѣги, раздвигая вѣтви. Черезъ нѣсколько
минутъ они снова показались, волоча за собой на солнеч­
ный свѣтъ тѣло человѣка. Доріанъ въ ужасѣ отвернулся.
Ему казалось, что несчастье за нимъ ходитъ слѣдомъ. Онъ
слышалъ, какъ сэръ Джаффри спрашивалъ, дѣйствительно
ли человѣкъ умеръ, слышалъ и утвердительный отвѣтъ

— 193 —
егеря. Вдругъ ему показалось, что лѣсъ наполнился мно­
жествомъ лицъ. Послышалось топанье безчисленныхъ ногъ
и глухой гулъ голосовъ. Большой фазанъ, съ мѣдно-корич­
невой грудью, пролетѣлъ, продираясь сквозь сучья.
Спустя нѣсколько минутъ, показавшихся Доріану, при его
тревогѣ, безконечными часами боли, онъ почувствовалъ на
своемъ плечѣ чью-то руку. Онъ вздрогнулъ и оглянулся.
— Доріанъ,— сказалъ лордъ Генри:— лучше я имъ скажу,
чтобъ они на сегодня совсѣмъ прекратили охоту. Продол­
жать ее будетъ неудобно.
** — Я бы желалъ, чтобы она прекратилась навсегда,
Гарри,— горько отвѣтилъ Доріанъ.— Это жестокая и гад­
кая забава. А чтб... этотъ человѣкъ...?
Онъ не могъ докончить вопросъ.
— Боюсь, что такъ,— отвѣтилъ лордъ Генри.— Весь за ­
рядъ попалъ ему въ грудь. Онъ, вѣроятно, умеръ почти
мгновенно. Пойдемте домой!
Они пошли рядомъ по направленію къ аллеѣ и ярдовъ
около пятидесяти пропіли, не произнося ни слова. Потомъ
Доріанъ взглянулъ на лорда Генри и сказалъ съ тяжелымъ
вздохомъ:
— Это дурное предвѣщаніе, Гарри, очень дурное.
■ — Чтб такое?— спросилъ лордъ Генри.— Ахъ! этотъ не­
счастный случай? Другъ мой, ничего но подѣлаешь. Парень
самъ виноватъ: зачѣмъ становился подъ выстрѣлы? Кромѣ
того, мы-то тутъ ужъ совсѣмъ ни при чемъ. Джбффри, ко­
нечно, былъ довольно неловокъ. Стрѣлять но загонщикамъ
не годится; это заставляетъ предполагать, что человѣкъ
вообще-то плохо стрѣляетъ. А Джеффри, напротивъ, стрѣ­
ляетъ отлично, и у него очень хорошій прицѣлъ. Впрочемъ,
говорить объ этомъ случаѣ совершенно безполезно.
Доріанъ покачалъ головой.
— Это дурное предвѣщаніе, Гарри. Я чувствую: что-то
ужасное должно случиться съ кѣмъ-нибудь изъ насъ. Можетъ-быТь, со мной,— прибавилъ онъ, закрывая рукою глаза,
съ жестомъ страданія.
Лордъ Генри засмѣялся, г
— Единственно ужасная вещь на свѣтѣ — это скука,
Доріанъ. Это единственное преступленіе, за которое нѣтъ
прощенія. Но мы, повидимому, отъ него застрахованы, если
только эти господа не вздумаютъ обсуждать происшествіе
за обѣдомъ. Надо будетъ имъ сказать, что на эту тему на­
ложенъ запретъ. Чтб же до предзнаменованій, то ихъ
вообще не существуетъ. Судьба не посылаетъ намъ вѣстСочиненія Оскара Уайльда. Т. И.

13

— 194 —
никовъ. Она для этого слишкомъ мудра или слишкомъ же­
стока. Кромѣ того, ну чт0 можетъ съ вами случиться, До­
ріанъ? У васъ есть все, чего только можетъ пожелать че­
ловѣкъ. Нѣтъ никого, кто бы съ восторгомъ не помѣнялся
съ вами мѣстомъ.
— Нѣтъ такого, съ кѣмъ я не помѣнялся бы, Гарри.
Не смѣйтесь. Я говорю вамъ правду. Злополучный кре­
стьянинъ, который только-что умеръ, въ лучшемъ поло­
женіи, чѣмъ я. Я не боюсь смерти. Меня страшитъ лишь
ея приближеніе. Е я чудовищныя крылья какъ будто уже
вѣютъ вокругъ меня въ свинцовомъ воздухѣ... Боже мой!
Вы не видите человѣка, тамъ за деревьями?.. Онъ смотритъ
на меня... онъ ждетъ меня!
Лордъ Генри посмотрѣлъ въ томъ направленіи, куда ука­
зывала дрожащая рука въ перчаткѣ.
— Да, — проговорилъ онъ, улыбаясь. — Я вижу: тамъ
васъ ожидаетъ садовникъ. Вѣроятно, онъ хочетъ спросить,
какіе цвѣты желаете вы сегодня къ столу. Какъ вы ужасно
стали нервны, мой милый! Вы должны показаться моему
доктору, когда мы вернемся въ городъ.
Доріанъ облегченно вздохнулъ, узнавши въ подходившемъ
садовника. Садовникъ яряподиялъ .шляпу, съ нѣкоторымъ
колебаніемъ взглянулъ на лорда Генрй, затѣмъ вынулъ
письмо и протянулъ его своему господину.
— Ея свѣтлость приказала мнѣ подождать отвѣта,— про­
шепталъ онъ.
Доріанъ положилъ письмо въ карманъ.
-г- Скажите ея свѣтлости, что я иду домой,— холодно
проговорилъ онъ.
Садовникъ повернулся и быстро направился къ дому...
— Какъ женщины любятъ дѣлать опасныя вещи!— за­
смѣялся лордъ Генри. — Это одно* изъ качествъ, кото­
рыми я* особенно восторгаюсь. Женщина готова флирто­
вать съ кѣмъ угодно до тѣхъ поръ, пока другіе на нее
смотрятъ,
— Какъ вы любите говорить опасныя вещи, Гарри! Въ
настоящемъ случаѣ вы совершенно ошибаетесь. Мнѣ очень
нравится герцогиня, но я не люблю ея.
— А герцогиня очень васъ любитъ, но вы не слишкомъ**
ей нравитесь, такъ что вы въ равныхъ условіяхъ.
— Вы сплетничаете, Гарри, а для сплетенъ никогда не
бываетъ основаній.
— Основаніе всякой сплетни есть вѣра въ безнравствен­
ность,-^сказалъ лордъ Генри, закуривая папиросу.

—

195

—

— Ради эпиграммы и афоризма, Гарри, ьы готовы при­
нести въ жертву кого угодно.
— Міръ идетъ на этотъ жертвенникъ по^ собственному
желанію,— послѣдовалъ отвѣтъ.
—
бы хотѣлъ полюбить!— воскликнулъ Доріанъ Грей
съ глубокимъ паѳосомъ въ голосѣ.— Но я, кажется, поте­
рялъ страсть и позабылъ, чтб такое желаніе. Я слишкомъ
сосредоточился на самомъ себѣ. Моя собственная личность
стала мнѣ въ тягость. Мпѣ хочется убѣжать, уйти, забыться.
Съ моей стороны было глупостью пріѣзжать сюда. Кажется,
я пошлю телеграмму Гарвею, чтобы онъ приготовилъ мнѣ
яхту. На яхтѣ чувствуешь себя въ безопасности.
— Въ безопасности отъ чего, Доріанъ? Вы въ какой-то
тревогѣ. Почему не сказать мнѣ, въ чемъ дѣло? Вы знаете,
что я бы помогъ вамъ.
— Я не могу сказать вамъ, Гарри,— печально отвѣтилъ
Доріанъ.— Да и, но всей вѣроятности, это все моя собствен­
ная фантазія. Этотъ несчастный случай разстроилъ меня.
Я имѣю скверное предчувствіе, что подобное можетъ слуг
читься и со мною.
—• Какія глупости!
— Надѣюсь, что это глупости, но не могу побороть пред­
чувствія. А вотъ и герцогиня, прямо Артемида въ совре­
менномъ костюмѣ. Видите, мы вернулись, герцогиня.
— Я обо всемъ слышала, мистеръ Грей, — отвѣтила
она.— Бѣдный Джеффри ужасно разстроенъ. И, кажется,
вы просили его не убивать зайца? Какъ это странно!
— Да, это было очень странно. Н е знаю, чтб заставило
меня попытаться^ остановить его. Капризъ, должно-быть.
Заяцъ казался миловиднѣйшимъ изо всѣхъ живыхъ существъ.
Но мнѣ жаль, что вамъ разсказали объ этомъ случаѣ. Это—
непріятная тема.
— Это— досадная тема,— вмѣшался лордъ Генри.— Она
не имѣетъ никакой психологической цѣнности. Вотъ если бы
Джеффри нарочно его убилъ, было бы очень интересно!
Я бы хотѣлъ познакомиться съ кѣмъ-нибудь, кто совершилъ
настоящее убійство.
— Какой вы ужасный, Гарри!— закричала герцогиня.—
Не правда ли, мистеръ Грей? Гарри, мистеру Грею опять
дурно. Онъ сейчасъ лишится чувствъ!
Доріанъ сдѣлалъ надъ собой усиліе, выпрямился и улыб­
нулся.
— Это ничего, герцогиня,— прошепталъ онъ:— мои нервы
ужасно развинчены. Вотъ и все... Пожалуй, я слишкомъ

13*

— 196 —
много сегодня утромъ гулялъ. Я не слыхалъ, чтб сказалъ
Гарри. Что-нибудь очень дурное? Вы должны мнѣ это раз­
сказать... какъ-нибудь въ другой разъ. Теперь же мнѣ, ка­
жется, слѣдуетъ немного прилечь. Вы меня извините, не
правда ли?
Они подошли къ широкимъ ступенямъ, ведущимъ отъ
оранжереи на террасу. Какъ только стеклянная дверь за­
крылась за Доріаномъ, лордъ Генри обернулся и взглянулъ
па герцогиню своими темными глазами.
— Очень вы влюблены въ него?— спросилъ онъ.
Нѣсколько мгновеній она не отвѣчала и смотрѣла на
разстилавшійся передъ нею пейзажъ.
— Я сама хотѣла бы знать,— выговорила она наконецъ.
Онъ покачалъ головой.
— Знаніе оказалось бы роковымъ. Неизвѣстность именно
и плѣняетъ. Дымка тумана всему сообщаетъ чары.
— Въ туманѣ можно сбиться съ дороги.
— Всѣ дороги сходятся въ одномъ пунктѣ, дорогая моя
Глэдисъ.
•— Въ какомъ?
— Въ разочарованіи.
— Оно было дебютомъ моей жизни,—• сказала ода со
ввдохомъ. .
— Оно явилось къ вамъ въ вѣнцѣ.
— Мнѣ уже надоѣли клубничные листья.
— Они вамъ идутъ.
— Только на людяхъ.
-г- Вы бы не могли обойтись безъ нихъ, — замѣтилъ
лордъ Генри.
— Я и не разстанусь ни съ однимъ лепесткомъ.
—• Монмоуть имѣетъ уши.
— Старость туга на ухо.
— Развѣ онъ никогда не ревновать?
— О, если бы онъ ревновалъ!
Лордъ Генри осмотрѣлся по сторонамъ, какъ бы что-то
отыскивая.
— Чтб вы ищете?— спросила герцогиня.
— Шаривъ отъ вашей рапиры,— отвѣтилъ онъ.— Вы его
обронили.
Она засмѣялась.
— Маска еще на мнѣ.
— Она дѣлаетъ ваши глаза еще нрелестнѣе.
Она снова засмѣялась. Зубы ея блеснули, какъ бѣлыя
8ернышки въ аломъ плодѣ.
**

—

197

—

Наверху, въ своей комнатѣ, Доріанъ Грей лежалъ на
диванѣ; каждый фибръ его тѣла дрожалъ отъ ужаса. Жизнь
вдругъ сдѣлалась для него отвратительнымъ, непосильнымъ
бременемъ. Трагическая смерть несчастнаго загонщика,
-убитаго въ рощѣ, какъ дикое животное, казалась Доріану
предвѣстіемъ его собственной смерти. Циническая шутка
лорда Генри почти заставила его лишиться чувствъ.
Въ пять часовъ Доріанъ позвонилъ, и когда пришелъ
слуга, онъ приказалъ ему уложить вещи къ вечернему
экспрессу въ городъ и заказать экипажъ къ половинѣ де­
вятаго. Онъ твердо рѣшилъ не проводить больше ночи въ
Сельби-Рояль. Это было зловѣщее мѣсто. Смерть бродила
здѣсь при солнечномъ свѣгЬ. Трава въ лѣсу была запят­
нана кровью.
Затѣмъ Доріанъ написалъ записку лорду Генри, извѣщая,
нто онъ уѣзжаетъ въ городъ посовѣтоваться съ докторовъ,
и прося заняться гостями во время его отсутствія. Когда
онъ вкладывалъ записку въ конвертъ, въ дверь постучали,
и лакей доложилъ ему, что главный егерь желаетъ его ви­
дѣть. Доріанъ нахмурился и закусилъ губу.
— Впустите его сюда,— пробормоталъ онъ послѣ нѣко-.
тораго колебанія.
Лишь только егерь вошелъ, Доріанъ вынулъ изъ ящика
свою неновую книжку и раскрылъ ее передъ собою.
— ~Вы, навѣрное, пришли по поводу. несчастнаго утрен­
няго происшествія, Торнтонъ!— сказанъ оьъ, берясь за перо.
— Да, сэръ,— отвѣтилъ егерь.
. — Чтб же, послѣ убитаго осталась жена? Кто-нибудь
изъ родственниковъ зависѣлъ отъ него? — скучающе спро­
силъ Доріанъ.— Если да, то я не хотѣлъ бы оставить ихъ
въ нуждѣ и пошлю имъ сумму, какую вы найдітз не­
обходимой.
— Мы не знаемъ, кто онъ такой, сэръ. Поэтому-то я и
осмѣлился прійти къ вамъ.
' — Йе знаете, кто онъ?— разсѣянно проговорилъ Доріанъ.—
Чтб вы хотите сказать? Развѣ онъ і;е былъ однимъ изъ
вашихт» людей?
— Нѣтъ, сэръ. Я никогда прежде его не видѣлъ. Онъ
похожъ на матроса, сэръ.
Перо выпало изъ рукъ у Доріана, и онъ почувствовалъ,
что сердце его вдругъ остановилось.
— Матросъ?— вскрикнулъ онъ.— Вы говорите: матросъ?
— Да, сэръ. У него такой видъ, будто онъ служилъ во
флотѣ: татуированные знаки на обѣихъ рукахъ...

—

198

—

— Было при немъ что-нибудь найдено? — спросилъ До­
ріанъ, наклоняясь впередъ и глядя на егеря испуганными
глазами.— Что-нибудь, чтб указывало бы на его имя?
— Деньги, с эр ъ ,;— совсѣмъ пустяки,— и шестизарядный
револьверъ. Имени никакого не было. Человѣкъ приличнаго
вида, но грубоватый. Мы думаемъ, какой-нибудь матросъ.
Доріанъ вскочилъ на ноги. Ужасная надежда вдругъ
вспыхнула въ немъ. Онъ безумно за нее ухватился.
’— Гдѣ тѣло?— воскликнулъ онъ.— Скорѣе! Я долженъ его
видѣть немедленно!
■
— Оно въ пустой конюшнѣ при фермѣ, сэръ. Люди не
охотно пускаютъ къ себѣ въ домъ покойниковъ. Они гово­
рятъ, что мертвое тѣло приноситъ бѣду.
— При фермѣ! Сейчасъ же отправляйтесь туда и ждите
меня. Скажите какому-нибудь груму, чтобы осѣдлалъ мнѣ
лошадь. Или нѣтъ... Не надо... Я самъ пойду въ конюшню.
Это будетъ скорѣе.
Меньше чѣмъ черезъ четверть часа Доріанъ Грей быстро
мчался по длинной аллеѣ. Деревья, казалось, проносились
мимо него въ призрачной процессіи, а дикія тѣни броса­
лись поперекъ его пути. Одинъ разъ кобыла внезапно свер­
нула въ сторону около бѣлаго столба у воротъ н чуть не
сбросила своего сѣдока. Доріанъ стегнулъ ее хлыстомъ. Она
разсѣкла пыльный воздухъ, какъ стрѣла. Камни летѣли
изъ-подъ ея копытъ.
Наконецъ онъ достигъ фермы. Двое какихъ-то людей
бродили по двору. Доріанъ спрыгнулъ съ сѣдла и бросилъ
поводья одному изъ нихъ. Въ самой дальней конюшнѣ свѣ­
тился огонь, что-то подсказало Доріану, что тѣло находится
тамъ, и онъ поспѣшно направился къ двери и положилъ
руку на задвижку.
Но тутъ онъ на минуту остановился, чувствуя, что стоитъ
на краю рокового открытія, которое или обезопаситъ, или
разобьетъ его жизнь. Онъ распахнулъ дверь и вошелъ.
На кучѣ мѣшковъ, въ дальнемъ углу, лежало мертвое
тѣло человѣка въ грубой рубахѣ и синихъ брюкахъ. П е­
стрый платокъ закрывалъ ему лицо. Дешевая свѣча, воткну­
тая въ бутылку, горѣла рядомъ.
Доріанъ Грей вздрогнулъ. Онъ чувствовалъ, что его рука
не можетъ снять платокъ, и позвалъ одного изъ служащихъ
на фермѣ.
— Снимите эту тряпку съ его лица. Я хочу его видѣть,—
приказалъ онъ, опираясь на косякъ.
Когда рабочій снялъ платокъ, Доріанъ подошелъ. Крикъ

— 199 — .
радости сорвался съ его губъ. Человѣкъ, убитый въ рощѣ,
былъ Джэмсъ Вэнъ.
Нѣсколько минутъ Доріанъ стоялъ, глядя на мертвое
тѣло. Когда онъ ѣхалъ домой, въ глазахъ его блестѣли
слезы,— онъ знать, что жизнь его въ безопасности.

XIX.
— Вамъ не зачѣмъ увѣрять меня, что вы хотите испра­
виться, Доріанъ,— произнесъ лордъ Генри, погружая бѣлые
пальцы въ чашу изъ красной бронзы съ розовой водой; —
Вы и такъ совершенны. Пожалуйста, не мѣняйтесь.
Доріанъ покачалъ головой.
— Нѣтъ, Гарри, я совершилъ очень много дурного. Но
довольно! Вчера уже я началъ свои добрыя дѣла.
— Гдѣ же вы вчера были?»
ѵ — Въ деревнѣ, Гарріь Я останавливался одинъ въ ма­
ленькой гостиницѣ.
— Дорогой мой, — сказалъ лордъ Генри, улыбаясь: — въ
деревнѣ всякій можетъ быть хорошимъ. Тамъ нѣтъ искуше­
ній. Вотъ почему люди, не живущіе въ городахъ, всегда
такъ страшно нецивилизованы. Цивилизаціи не такъ-то
легко достигнуть; для этого существуетъ только два способа:
культура и развращенность. Деревенскіе жители не имѣютъ
доступа ни къ тому ни къ другому, потому-то они и за­
стаиваются.
.
— Культура и развращенность, —- прошепталъ Доріанъ
Грей:— я зналъ и то и другое. Теперь меня даже пугаетъ,
что онѣ всегда идутъ рука объ руку. Ибо теперь у меня
явился новый идеалъ, Гарри. Я намѣренъ измѣниться. Мнѣ
кажется, я уже измѣнился.
— Вы все еще не сообщили мнѣ, въ чемъ заключалось
вашѳ доброе дѣло. .Вы даже, кажется, сказали, что со­
вершили ихъ нѣсколько? — спросилъ его собесѣдникъ, на­
кладывая на свою тарелку маленькую пирамиду очищенной
клубники и обсыпая ее сахаромъ изъ сѣтчатой, похожей на
раковину, ложки..
— Вамъ я могу сказать, Гарри. Только вамъ одному.
Я пощадилъ одну женщину. Это звучитъ тщеславно, но вы
знаете, чтб я хочу сказать. Она прелестна и удивительно
похожа на Сибиллу Вэнъ. Вѣроятно, это-то и привлекло
меня къ ней сначала. Вы помните Сибиллу, не правда ли?
Какъ это было уже давно! Гетти, конечно, не принадле­
житъ къ нашему классу. Она— просто деревенская дѣвушка.
Но я дѣйствительно полюбилъ ее. Въ теченіе всего этого

—

200

—

чуднаго мая я ѣздилъ туда и видѣлся съ ней два или три
раза въ недѣлю. Вчера она меня встрѣтила въ маленькомъ
саду. Цвѣтъ яблони осыпалъ ея волосы, а она смѣялась.
Мы должны были сегодня на зарѣ уѣхать вмѣстѣ. Вдругъ
я рѣшилъ оставить ее такой же чистой, подобной цвѣтку,
какой я ее нашелъ.
— Я думаю, что новизна ощущеній доставила вамъ тре­
петъ истиннаго наслажденія, Доріанъ, — прервалъ лордъ
Генри. — Но я могу за васъ окончить вашу идиллію. Вы
дали ей хорошій совѣтъ и разбили ея сердце. Это было
началомъ вашего обновленія.
— Гарри, вы ужасны! Вы не должны говорить такихъ
гадкихъ вещей. Сердце Гетти вовсе не разбито. Конечно,
она плакала и все такое. Но зато на ней нѣтъ позора.
Она можетъ, какъ Пердита, жить у себя въ саду...
— И оплакивать невѣрнаго Флоризеля,— сказалъ лордъ
Генри и засмѣялся, откидываясь на спинку стула. —
Милый мой Доріанъ, у васъ иногда бываютъ самыя стран­
ныя мальчишескія фантазіи. Неужели вы думаете, что эта
дѣвушка теперь можетъ когда-нибудь быть искренно до­
вольна человѣкомъ изъ своего сословія? Навѣрное ее когданибудь выдадутъ замужъ за какого-нибудь грубаго возчика
или благодушнаго пахаря. Ну,, и то, что она васъ встрѣ­
тила и полюбила, научитъ ее презирать своего мужа, и она
будетъ очень несчастна. Съ моральной точки зрѣнія я не
въ восторгѣ отъ вашего великаго самопожертвованія. Даже
и для начала оно очень слабо. Кромѣ того, почему вы ду­
маете, что Гетти не плаваетъ въ настоящій моментъ въ
какомъ-нибудь мельничномъ пруду среди бѣлыхъ лилій, какъ
Офелія?
— Это невыносимо, Гарри! Вы надо всѣмъ издѣваетесь,
а потомъ подсказываете самыя серьезныя трагедіи. Теперь
мнѣ жаль, что я вамъ разсказалъ. Мнѣ все равно, что вы
тамъ ни говорите. Я знаю, что былъ правъ. Бѣдная Гетти!
Когда я верхомъ проѣзжалъ мимо фермы сегодня утромъ,
я видѣлъ въ окнѣ ея блѣдное, подобное жасмину, личико.
Не будемъ больше говорить объ этомъ, и не пытайтесь
убѣдить меня, что первое доброе дѣло, которое я сдѣлалъ
за многіе годы, первое маленькое самопожертвованіе, когдалибо мною испытанное, на самомъ дѣлѣ оказывается грѣ
хомъ. Я хочу стать лучше. Я уже дѣлаюсь лучше... Разска
житѳ мнѣ что-нибудь о себѣ. Чтб въ городѣ? Я уже нѣ­
сколько дней не былъ въ клубѣ.
— Тамъ все еще обсуждаютъ исчезновеніе бѣднаго Бэзиля.

—

201

—

— Я думалъ, это уже успѣло наскучить,— сказалъ Доріанъ,
наливая себѣ вина и слегка хмуря брови.
— Милый мой, да вѣдь объ этомъ говорятъ всего только
шесть недѣль, а наша публика не въ силахъ дѣлать болѣе
одного умственнаго усилія въ три мѣсяца для пріисканія
темы разговора: Однакоже послѣднее время ей повезло. У
нея былъ мой разводъ и самоубійство Алана Кэмпбелля.
А теперь еще и таинственное исчезновеніе знаменитаго ху­
дожника. Сыскное отдѣленіе все еще настаиваетъ на томъ,
что человѣкъ въ сѣромъ пальто, выѣхавшій со станціи
Викторія съ поѣздомъ въ двѣнадцать часовъ ночи 9 ноября,
и былъ несчастный Бэзиль, а французская полиція за­
являетъ, что Бэзиль вовсе не пріѣзжалъ въ Парижъ. По­
жалуй, недѣли черезъ двѣ мы услышимъ, что его видали
въ Санъ-Франциско. Какъ это ни странно, но это такъ:
всѣхъ исчезнувшихъ людей почему-то видятъ въ СанъФранциско. По всѣмъ вѣроятіямъ, это очаровательный го­
родъ, обладающій всѣми прелестями грядущаго міра.
— ; А по-вашему, чтб случилось съ Бэзилемъ?— спросилъ
Доріанъ, поднося стаканъ бургонскаго къ свѣту и самъ
удивляясь спокойствію, съ которымъ говорилъ на эту тему.
— Не имѣю ни малѣйшаго представленія. Если Бэзилю
вздумалось скрыться, такъ ужъ не мое дѣло вмѣшиваться.
Если же онъ умеръ, то я не хочу о немъ вспоминать.
Смерть— единственная вещь, приводящая меня въ ужасъ.
Я ненавижу ее.
— Почему?— усталымъ голосомъ спросилъ младшій изъ
собесѣдниковъ.
— Потому,— отвѣтилъ лордъ Генри, водя передъ носомъ
флакономъ съ нюхательной солью:— что все можно пережить
въ наши дни, кромѣ смерти. Смерть и пошлость— два един­
ственныхъ явленія X IX вѣка, которымъ еще не найдено
объясненія... Пойдемъ пить кофе въ концертную залу, До­
ріанъ. Вы должны поиграть мнѣ Шопена. Человѣкъ, съ кото­
рымъ убѣжала моя жена, чудесно игралъ Шопена. Бѣдная
Викторія! Я былъ къ ней очень привязанъ. Домъ безъ нея
сталъ довольно скучнымъ. Конечно, семейная жизнь— это
только привычка, скверная привычка. Но человѣкъ всегда
жалѣетъ даже о потерѣ самыхъ скверныхъ своихъ привы­
чекъ. Можетъ-быть, о нихъ-то больше всего и сокрушаются.
Это такая существенная часть каждой человѣческой лич­
ности.
Доріанъ ничего не отвѣтилъ, но, вставъ, перешелъ въ
сосѣднюю комнату, сѣлъ за рояль, и пальцы его забѣгали

—

202

—

по клавишамъ. Когда былъ поданъ кофе, Доріанъ остано­
вился и, посмотрѣвъ па лорда Генри, спросилъ:
— Гарри, а не приходило вамъ въ голову, что Бэзиль
былъ убитъ?
Лордъ Генри зѣвнулъ.
— Бэзиль былъ олень популяренъ и всегда носилъ де­
шевые часы. Зачѣмъ же кому-нибудь было его убивать?
Онъ былъ недостаточно остроуменъ, чтобы имѣть враговъ.
Правда, у него былъ удивительный талантъ къ живописи.
Но человѣкъ можетъ писать, какъ Веласкезъ, и все-таки
быть невозможно-скучнымъ. Бэзиль же, право, былъ до­
вольно-таки скучноватъ. Онъ только разъ заинтересовалъ'
меня, много лѣтъ тому назадъ, когда онъ признался мнѣ,
какъ онъ васъ безумно обожалъ, и что вы были преобла­
дающимъ мотивомъ въ его творчествѣ.
— Я очень любилъ Бэзиля,— сказалъ Доріанъ съ оттѣн­
комъ печали въ голосѣ— Но нѣтъ ли предположеній, что онъ
былъ убитъ?
— О, да, нѣкоторыя газеты пишутъ про это. Но это
мало вѣроятно. Я знаю, въ Парижѣ есть ужасные притоны,
но Бэзиль вѣдь не такой былъ человѣкъ, чтобы ихъ посѣ­
щать. Онъ не былъ любопытенъ. Это былъ его главный не­
достатокъ.
‘ — Чтб бы вы сказали, Гарри, если бъ я признался
вамъ, что я убилъ Бэзиля?— сказалъ Доріанъ. И, произнося
эти слова, онъ внимательно слѣдилъ за выраженіемъ лица
лорда Генри.
— Я сказалъ бы,* мой другъ, что вы позируете въ та­
кой роли, которая къ вамъ совершенно не подходитъ. Вся­
кое преступленіе— пошло, точно такъ же, какъ всякая по­
шлость есть преступленіе. Въ васъ нѣтъ задатковъ убійцы,
Доріанъ. Мнѣ не хочется задѣвать ваше самолюбіе, но,
увѣряю васъ, это такъ. Преступленіе свойственно лишь
низшимъ классамъ. И я ихъ за это ничуть не виню. Мнѣ
кажется, что для нихъ преступленіе— то же самое, чтб для
насъ искусство — просто-напросто средство испытать не­
обычайныя ощущенія.
— Средство испытать необычайныя ощущенія? Такъ вы
думаете, что человѣкъ, совершившій убійство, въ состояніи
совершить его вторично? Не говорите мнѣ этого.
— О! все становится удовольствіемъ, если часто его по­
вторять,— воскликнулъ, смѣясь, лордъ Генри.— Это одна изъ
важнѣйшихъ тайнъ жизни. Но мнѣ все-таки кажется, что
убійство всегда— заблужденіе. Никогда не надо дѣлать того,

— 203 —
о чемъ нельзя разсказывать послѣ обѣда. Но забудемъ о
Бэзилѣ. Мнѣ очень хотѣлось бы повѣрить, что онъ кон­
чилъ такъ романтично, какъ вы предполагаете; но я не
могу. По всей вѣроятности, онъ просто-напросто упалъ съ
омнибуса въ С#ну, и кондукторъ замялъ всю исторію. Да;
по-моему, его конецъ былъ таковъ. Я себѣ представляю
его, какъ онъ лежитъ на спинѣ подъ этими мутно-зелеными
волнами, а тяжелыя баржи проплываютъ надъ нимъ, и
длинныя водоросли запутались у него въ волосахъ. Знаете
чт0? Мнѣ кажется, онъ ужъ больше ничего порядочнаго не
могъ бы написать. За послѣднія десять лѣтъ его работы
очень ослабѣли.
Доріанъ вздохнулъ, а лордъ Генри перешелъ черезъ ком­
нату и началъ гладить головку рѣдкостнаго явскаго попу­
гая, большой сѣрой птицы, съ розовымъ гребешкомъ и-ро­
зовымъ хвостомъ, балансировавшей на бамбуковой жердочкѣ.
Какъ только его тонкіе пальцы коснулись птицы, она опу­
стилабѣлую пѣну сморщенныхъ вѣкъ на черные стеклян­
ные глаза и начала равномѣрно качаться взадъ и впередъ.
— Да,— продолжалъ лордъ Генри, оборачиваясь и доста­
вая изъ кармана платокъ:— его картины стали никуда не­
годны. Казалось, онъ что-то потерялъ. Онъ потерялъ
идеалъ. Когда вы съ нимъ перестали дружить, онъ пере­
сталъ быть великимъ художникомъ. Отчего вы разошлись?
Должно-быть, онъ страшно надѳѣлъ вамъ. Если такъ, то
онъ вамъ этого никогда не простилъ. Такова привычка
всѣхъ надоѣдливыхъ людей. Кстати, куда дѣвался тотъ удивительныр портретъ, который онъ съ васъ написалъ? Ка­
жется, я никогда не видѣлъ его съ тѣхъ поръ, какъ онъ былъ
законченъ. Ахъ, да! Помню, вы разсказывали мнѣ много
лѣтъ назадъ, что вы его послали въ Сельби, и что его не
то затеряли, не то украли по дорогѣ. Вы его не отыскали?
Какъ жаль! Это былъ настоящій шедевръ. Помню, я хо­
тѣлъ его купить. Какъ жаль, что я не купилъ его. Это
было лучшее твореніе Бэзиля. Послѣ того, его творчество
было все время какой-то странной смѣсью плохой живо­
писи и добрыхъ намѣреній, которая всегда даетъ чело­
вѣку право называться типичнымъ англійскимъ худож­
никомъ. Вы не объявляли о пропажѣ? Вы должны были, это
сдѣлать.
— Я забылъ,— сказалъ Доріанъ.—Должно-быть, объявлялъ.
Но мнѣ Никогда не нравился этотъ портретъ. Теперь я жа­
лѣю, что позировалъ для него. Одно воспоминаніе о немъ
для меня отвратительно.. Зачѣмъ вы о немъ говорите? Онъ

— 204 —
всегда напоминалъ мнѣ эти странныя строки изъ какой-то
пьесы— кажется, изъ «Гамлета»:

...Словно образъ печали,
Лицо, лишенное сердца...
Да: вотъ онъ чтб напоминалъ.
Лордъ Генри засмѣялся.
— Если человѣкъ относится къ жизни какъ художникъ, то
его умъ у него въ сердцѣ,— отвѣтилъ онъ, опускаясь въ кресло.
Доріанъ Грей покачалъ головой и взялъ нѣсколько мяг­
кихъ аккордовъ на роялѣ.
— Словно образъ печали,— повторялъ онъ:— лицо, лишен­
ное сердца.
Лордъ Генри откинулся въ креслѣ и посмотрѣлъ на него
полузакрытыми глазами.
— Кстати, Доріанъ,— сказалъ онъ послѣ паузы:— «какая
польза человѣку, если онъ обрѣтетъ весь міръ и,— какъ это
говорится?—теряетъ душу?»
Музыка рѣзко оборвалась, и Доріанъ Грей вздрогнулъ,
смотря въ упоръ на своего друга.
•— Почему вы меня объ этомъ спрашиваете, Гарри?
• — Милый мой,— сказалъ лордъ Генри, поднимая въ уди­
вленіи брови:— я спросилъ васъ потому, что думалъ, что вы
можете дать мнѣ на это отвѣтъ. Вотъ и все. Я проходилъ
черезъ паркъ' въ прошлое воскресенье, и недалеко отъ Мра­
морной арки стояла маленькая кучка плохо одѣтыхъ людей,
слушавшихъ какого-то пошлаго уличнаго проповѣдника.
Когда я проходилъ, я слышалъ, какъ проповѣдникъ про­
кричалъ этотъ вопросъ своимъ слушателямъ. Мнѣ это по­
казалось очень драматичнымъ. Лондонъ изобилуетъ подоб­
ными любопытными эффектами. Дождливый воскресный
день, грязный христіанинъ въ непромокаемомъ плащѣ,
кольцо мертвенно-блѣдныхъ лицъ подъ дырявой крышей
мокрыхъ зонтиковъ и поразительная фраза, брошенная въ
воздухъ рѣзкими, истеричными устами, — это было прямо
прекрасно, цѣлый мотивъ для чего-нибудь. Я хотѣлъ-было
сказать этому пророку, что душа есть у искусства, а у че­
ловѣка ея нѣтъ, но боюсь, что онъ не понялъ бы меня.
— Не говорите такъ, Гарри. Душа— это ужасная реаль­
ность. Е е можно купить и продать, и ею можно мѣняться.
Е е можно отравить или усовершенствовать. Въ каждомъ
изъ насъ есть душа. Я это знаю.
— Вы въ этомъ совершенно увѣрены, Доріанъ?
— Совершенно увѣренъ.
— А, тогда это, навѣрное, заблужденіе, Именно то, въ

«

— 205 —
чемъ бываешь совершенно увѣренъ, никогда не суще­
ствуетъ. Это— фатальность вѣры; въ этомъ насъ убѣждаетъ
романтизмъ. Но какъ вы нахмурились. Не надо быть та­
кимъ серьезнымъ. Какое намъ съ вами дѣло до суевѣрій
нашей эпохи? Нѣтъ, мы давно отказались отъ вѣры въ душу.
Сыграйте мнѣ что-нибудь. Сыграйте мнѣ ноктюрнъ, Доріанъ,
и разскажите мнѣ, играя, какъ вы сохранили свою моло­
дость. Вы должны обладать какимъ-то секретомъ. Я всего
на десять лѣтъ старше васъ, а уже весь въ морщинахъ,
истасканный, желтый. . Вы же поистинѣ удивительны, До­
ріанъ. Вы никогда еще не были такъ прекрасны, какъ
сегодня. Вы напоминаете мнѣ тотъ день, когда я въ пер­
вый разъ увидѣлъ васъ. Вы были тогда немного дерзки,
застѣнчивы и положительно необыкновенны. Конечно, вы
измѣнились, но не внѣшностью. Я бы хотѣлъ знать вашу
тайну. Чтобы вернуть себѣ молодость, я готовъ дѣлать все,
чтб угодно, только, конечно, не гимнастику, не вставать
рано и не быть благонравнымъ. Молодость! Ничто съ ней
не можетъ сравниться! Глупо говорить о томъ, что юноши
будто бы невѣжды. Я теперь выслушиваю съ нѣкоторымъ
уваженіемъ только мнѣнія людей гораздо моложе меня. Они
меня какъ будто опередили. Жизнь сказала имъ свое по­
слѣднее слово. Чтб же касается пожилыхъ людей, то я имъ
всегда противорѣчу. Я дѣлаю это изъ принципа. Ёсли вы
спрашиваете ихъ мнѣнія о какомъ-нибудь вчерашнемъ про­
исшествіи, они непремѣнно съ важностью преподносятъ
вамъ мнѣнія, господствовавшія въ 1820 году, когда люди
носили длинные чулки, вѣрили во все и рѣшительно ничего
не знали... Какъ хороша эта вещь, которую вы играете!
Хотѣлъ бы знать, не написалъ ли ее Шопенъ на Майоркѣ,
когда море плескало вокругъ его виллы и соленыя брызги
стучали въ окна? Она удивительно романтична. Какое
счастье, что у насъ осталось хоть одно неиодражательное
искусство! Не останавливайтесь. Мнѣ сегодня хочется му­
зыки. Мнѣ кажется, что вы— юный Аполлонъ, а я— Марсій,
слушающій васъ. У меня есть печали, Доріанъ, о кото­
рыхъ даже вы не подозрѣваете. Трагедія старости не въ
томъ, что старѣешь, а въ томъ, что остаешься молодымъ.
Я иногда самъ поражаюсь своей искренности... Ахъ, До­
ріанъ, какой вы счастливецъ!.. Какую чудную жизнь вы
провели! Вы все исчерпали... Вы пили сокъ изъ гроздій
винограда. Для васъ не пропало ничто. И все для васъ
было только звуками музыки. Ничто не принесло вамъ
вреда. Вы остались тѣмъ же...

— 206 —
— Я уже не тотъ, Гарри.
— Нѣтъ, все тотъ же. Хотѣлъ бы я знать, какъ проте­
четъ остатокъ вашей жизни? Не портите его отреченіями.
Теперь вы совершенны. Не ограничивайте же себя. Теперь
вы безъ недостатковъ. Нечего качать головой: вы знаете,
это такъ. Кромѣ того, Доріанъ, не обманывайте себя.
Жизнь не управляется ни волей ни намѣреніями. Жизнь
есть вопросъ нервовъ, нашихъ фибръ и клѣточекъ, въ ко­
торыхъ возникаютъ мысли и рождаются грезы страстей.
Вы можете считать себя сильнымъ, крѣпкимъ... Но слу­
чайный колоритъ комнаты или утренняго неба, особенный,
когда-то любимый вами запахъ, приносящій съ собою
странныя воспоминанія, случайно попавшаяся строчка
забытой поэмы, отрывокъ музыкальной пьесы, которую вы
давно перестали играть,— вотъ, говорю вамъ, отъ чего за­
виситъ наша жизнь, Доріанъ. Браунингъ гдѣ-то говоритъ
объ этомъ. Наши чувства осуществляются помимо насъ.
Бываютъ такія минуты, когда пронесшійся мимо меня за­
лахъ бѣлой сирени заставляетъ меня переживать самый
странный мѣсяцъ моей жизни... Какъ мнѣ хотѣлось бы по­
мѣняться съ вами, Доріанъ. Люди ополчались противъ насъ
обоихъ, но они всегда боготворили щсъ* И они всегда бу­
дутъ боготворить васъ. Вы — типъ, котораго нашъ вѣкъ
ищетъ и боится, что отыскалъ. Я такъ радъ, что вы никогда
ничего не создали: не изваяли статуи, не написали картины
и вообще ничего не сотворили. Вашимъ искусствомъ была
жизнь. Вы переложили себя на музыку. Ваши дни были
вашими сонетами.
Доріанъ всталъ изъ-за рояля и провелъ рукой по во­
лосамъ.
— Да, жизнь моя была чудесна, — прошепталъ онъ: —
но я не, буду продолжать эту жизнь, Гарри. И вы больше
не должны мнѣ говорить такія экстравагантныя вещи. Вы
не все обо мнѣ знаете. Я. думаю, что если бы вы знали,
то даже вы отъ меня отвернулись бы. Вы смѣетесь? Не
смѣйтесь!
— Почему вы перестали играть, Доріанъ? Садитесь и
снова сыграйте ноктюрнъ. Взгляните на эту большую ме­
довую луну, чтб виситъ во мглѣ: она ждетъ, чтобы вы оча­
ровали ее, и подъ вашу игру она ниже склонится къ землѣ.
Вы не хотите? Ну, такъ пойдемте въ клубъ! Мы восхити­
тельно провели этотъ вечеръ, надо его такъ ж а и закон­
чить. Въ клубѣ будетъ одинъ человѣкъ, который страстно
жаждетъ съ вами познакомиться; это молодой лордъ .Дуль,

— 207 —
старшій сынъ Бёрнмаута. Онъ уже завелъ себѣ такіе же
галстуки, какъ у васъ, и просилъ меня представить его
вамъ. Онъ очень милъ и слегка напоминаетъ мнѣ васъ.
— Надѣюсь, что нѣтъ,— сказалъ Доріанъ съ печалью
въ глазахъ. — Но я сегодня усталъ, Гарри. Мнѣ не хочется
въ клубъ. Теперь уже скоро одиннадцать, а я хотѣлъ бы
пораньше лечь.
— Останьтесь. Вы еще никогда такъ хорошо не играли,
какъ нынче. Въ вашемъ туше есть что-то особенно чарующее.
Сегодня оно выразительнѣе, чѣмъ когда-либо.
— Это потому, что я собираюсь стать хорошимъ, — от­
вѣтилъ Доріанъ съ улыбкой: — я уже немного измѣнился.
— Вы для меня не можете измѣниться, Доріанъ, — ска­
залъ лордъ Гарри. — Мы всегда будемъ друзьями.
— И все-таки вы однажды отравили меня книгой. Этого
я никогда вамъ не прощу. Гарри, обѣщайте мнѣ, что вы
никому больше не дадите этой книги. Она приноситъ
вредъ.
— Милый мой, вы и въ самомъ дѣлѣ начинаете морали­
зировать! Пожалуй, скоро вы приметесь предостерегать
людей противъ всѣхъ тѣхъ грѣховъ, отъ которыхъ вы сами
уже успѣли утомиться! Вы слишкомъ очаровательны для
этого. Да и кромѣ того это безполезно. Мы съ вами— только
то, чтб мы есть, и никогда не будемъ иными. Чтб же ка­
сается отравленія Книгой, то это невозможно. Искусство не
можетъ вліять на поступки. Оно атрофируетъ желанія дѣй­
ствія. Искусство— восхитительно-безплодно. Книги, которыя
міръ! называетъ безнравственными, это книги, раскрывающія
міру ого собственный позоръ. Вотъ и все. Но не будемъ
говорить о литературѣ. Приходите ко мнѣ завтра. Я соби­
раюсь въ одиннадцать часовъ проѣхаться верхомъ, и мы
можемъ выѣхать вмѣстѣ. Потомъ я васъ повезу завтракать
къ лэди Брэнксомъ. Это восхитительная женщина, она хо­
четъ посовѣтоваться съ вами относительно какихъ-то гобе­
леновъ, которые она собирается купить. Такъ, смотрите,
поѣдемъ къ ней. Или лучше позавтракаемъ у маленькой
герцогини? Она говоритъ, что теперь васъ совсѣмъ не ви­
дитъ. Или, можетъ-быть, вамъ Глэдисъ надоѣла? Мнѣ такъ
и казалось. Е я острый язычокъ утомляетъ нервы. Ну, во
всякомъ случаѣ, будьте здѣсь въ одиннадцать.
— Это такъ необходимо, Гарри?
— Конечно. Паркъ теперь прямо очарователенъ. К а­
жется, что сирень въ немъ не была такъ прекрасна со
времени нашей первой встрѣчи.

■
— 208 —
— Хорошо. Къ одиннадцати я буду здѣсь, — сказалъ
Доріанъ. — Прощайте, Гарри.
Дойдя до двери, онъ съ минуту поколебался, будто соби­
раясь что-то прибавить, но только вздохнулъ н вышелъ.
XX.
Стояла чудная ночь, такая теплая, что онъ перекинулъ
пальто черезъ руку и даже не надѣлъ на шею кашне.
Онъ медленно направлялся къ дому, куря папиросу; двое
молодыхъ людей, во фракахъ обогнали его. Онъ слышалъ,
какъ одинъ изъ нихъ шепнулъ другому: — «Это Доріанъ
Грей».
Доріанъ вспомнилъ, какъ прежде онъ радовался, когда
на него указывали, говорили о немъ или смотрѣли на него.
Теперь же онъ усталъ постоянно слышать свое имя. По­
ловина прелести той деревни, гдѣ онъ послѣднее время такъ
часто бывалъ, заключалась въ томъ, что тамъ его никто
не зналъ. Дѣвушкѣ, въ которой онъ пробудилъ любовь, онъ
сказалъ, что онъ бѣденъ, и она повѣрила ему. Разъ какъ-то
онъ сказалъ ей, что онъ очень дурной человѣкъ, а она за­
смѣялась и отвѣтила, что дурные люди бываютъ обыкно­
венно очень старыми и некрасивыми. Какой ; у нея .былъ
смѣхъ! Совсѣмъ какъ пѣніе дрозда. И какъ она была мила
въ широкополой шляпѣ и ситцевомъ платьицѣ! Она ничего
не знала, но обладала всѣмъ тѣмъ, чті> онъ утратилъ.
Придя домой, Доріанъ засталъ ждавшаго его слугу и
отослалъ его спать, а самъ бросился на кушетку и при­
нялся размышлять о нѣкоторыхъ словахъ, сказанныхъ ему
лордомъ Генри.
Неужели это правда, что нельзя никогда измѣниться?
Доріанъ испытывалъ неизъяснимую тоску по незапятнанной
чистотѣ своего отрочества, своего «бѣло-розоваго» отроче­
ства, какъ выразился однажды лордъ Генри. Доріанъ зналъ,
что запятналъ себя, глубоко развратилъ свой умъ и свое
воображеніе, что его вліяніе на другихъ было гибельно,
что онъ испытывалъ отъ этого жестокую радость, й что
встрѣчавшихся ему на пути самыхъ благородныхъ людей,
съ самыми прекрасными задатками, онъ покрывалъ позо­
ромъ. Но неужели всё это было непоправимо? Неужели для
него не было никакой надежды?
Ахъ! Въ какую чудовищную минуту гордыни и страсти
помолился онъ, чтобы портретъ взвалилъ на себя все бремя
его дней, и чтобы онъ самъ сохранилъ незапятнанный
блескъ вѣчной юности! Изъ-за этого онъ- гибнетъ теперь.

—

209

—

Въ тысячу разъ было бы лучше, если бы каждое его пре­
грѣшеніе принесло за собою вѣрное и быстрое возмездіе. Въ
наказаніи — очищеніе. Н е «остави намъ долги наши», но
«наказуй насъ за наши скверны*-— вотъ какою должна
быть молитва человѣка къ справедливѣйшему Божеству.
Причудливое рѣзное зеркало, которое много лѣтъ назадъ
подарилъ ему лордъ Генри, стояло на столѣ, и бѣлоногіе
амуры смѣялись вокругъ него, какъ и въ былые дни. Онъ
взялъ его, какъ и въ ту ужасную ночь, когда онъ впервыѳ
замѣтилъ перемѣну въ зловѣщемъ портретѣ, и блуждаю­
щими, помутнѣвшими отъ слезъ глазами взглянулъ въ его
гладкую поверхность. Однажды кто-то, крѣпко любившій
его, написалъ ему безумное письмо, кончавшееся такими
словами, исполненными идолопоклонства: «Міръ измѣнился
потому, что вы созданы изъ слоновой кости и золота.
Изгибъ вашихъ устъ пишетъ заново всю исторію міра».
Эта фраза всплыла въ его памяти, и онъ повторялъ ѳо
безконечное множество разъ. Потомъ его собственная кра­
сота стала ему омерзительна, и, швырнувъ на полъ зеркало,
онъ раздробилъ его каблукомъ на тысячи серебряныхъ оскол­
ковъ. Красота погубила его, его красота и юность.— то, о
чемъ онъ когда-то такъ молился. Не будь красоты и юности,
жизнь была бы незапятнанной. Красота была' для него
лишь маской, а юность— насмѣшкой. Чтб же въ лучшемъ
случаѣ юность? Зеленое* .незрѣлое время, время плоскихъ
настроеній и болѣзненныхъ мыслей. Зачѣмъ онъ надѣлъ
ея ливрею? Юность погубила его.
Лучше не думать о прошломъ. Прошлаго не измѣнишь.
' Надо было думать о себѣ и о своемъ будущемъ. Джемсъ
Вэнъ зарыть въ безыменной могилѣ на кладбищѣ въ Сельби.
Аланъ Кэмпбелль какъ-то ночью застрѣлился у себя въ
лабораторіи, но не раскрылъ тайны, которую его при­
нудили узнать. Тревога, вызванная исчезновеніемъ Бэзиля Холлуорда, скоро уляжется. Уже и теперь она идетъ
на убыль. Съ этой стороны Доріану не грозило никакой
опасности. И его болѣе всего тяготила не смерть Бэзиля Холлуорда, а смерть его собственной души въ живомъ
еще тѣлѣ. Бэзиль написалъ портретъ, погубившій всю его
жизнь. Этого Доріанъ не могъ простить ему. Портретъ
былъ всему виною. Бэзиль наговорилъ ему такихъ вещей,
которыхъ нельзя было слушать, а онъ, Доріанъ, терпѣливо
ихъ вынесъ. Убійство совершилось просто подъ вліяніемъ
минутнаго безумія. Чтб же до Алана Кэмпбелля, то его
самоубійство никого не касалось, кромѣ его самого: онъ
Сочиненія Оскара Уайльда. Т. И.

14

— 2Ю —
самъ захотѣлъ застрѣлиться. Доріанъ тутъ билъ ни при
чемъ.
Новой жизни! Вотъ чего хотѣлъ Доріанъ. Онъ ждалъ ѳя.
Безъ сомнѣнія, онъ уже началъ ее. Во всякомъ случаѣ
онъ пощадилъ одно невинное существо. Онъ никогда болѣе
не будетъ искушать невинность. Онъ будетъ всегда посту­
пать благородно.
При воспоминаніи о Гетти Мертонъ, Доріану пришло на
умъ, не измѣнился ли теперь портретъ въ запертой ком­
натѣ? Навѣрное, онъ теперь уже не такъ ужасенъі Можетьбыть, чистой жизнью Доріанъ будетъ въ состояніи изгнать
всѣ слѣды злыхъ страстей съ этого лица на портретѣ?
Можетъ-быть, они уже исчезли? Надо пойти и посмотрѣть.
Онъ взялъ со стола лампу и пошелъ наверхъ. Пока онъ
.открывалъ дверь, радостная улыбка промелькнула по его
.странно-молодому лицу и на мгновеніе остановилась на
губахъ. Да, онъ будете чистымъ, и гадкій портретъ, ко­
торый онъ пряталъ ото всѣхъ, перестанетъ пугать его. До­
ріанъ-чувствовалъ, какъ будто съ него уже снята какая-то
тяжесть.
Онъ спокойно вошелъ, по привычкѣ запершись на ключъ,
н сорвалъ пурпурное покрывало съ портрета. Кршь боли
и возмущенія вырвался у него: онъ н е'наш ел ъ никакой
перемѣны; только въ глазахъ свѣтилось лукавство, да возлѣ
губъ легла складка лицемѣрія.. Портретъ все еще былъ
отвратителенъ, даже хуже, чѣмъ прежде, если это только
возможно; а багровая роса на рукѣ казалась еще ярче п
еще больше походила на свѣже-пролитую кровь.
Доріанъ задрожалъ. Неужели только тщеславіе заставило
его совершить его единственный хорошій поступокъ? Или
жажда новыхъ ощущеній, какъ намекнулъ съ насмѣшливой
улыбкой лордъ Генри? А можетъ-быть, то непреодолимое
желаніе играть роль, которое заставляетъ насъ иногда
совершать поступки благороднѣе насъ самихъ? Можетъбыть, все вмѣстѣ? Почему красное пятно стало больше,
чѣмъ было прежде? Словно какая-то ужасная болѣзнь, оно
распространилось но морщинистымъ пальцамъ. Кровь была
и на ногахъ портрета, будто она капнула туда,— даже на
рукѣ, никогда пе державшей ножа.
Можетъ-быть, онъ долженъ сознаться? Не такъ ли ему
нужно понять это новое измѣненіе портрета? Выдать себя
на казнь? Онъ засмѣялся. Онъ сознавалъ, что эта мысль
была чудовищна. Да и кто же ему повѣрилъ бы, даже
если бы онъ и признался? Нигдѣ не было слѣда убитаго.

—

211

—

Всѣ признаки сго присутствія были уничтожены. Доріанъ
собственноручно сжегъ всѳ то, чтб оставалось внизу. Ска­
зали бы. что Доріанъ просто сошелъ съ ума. А если онъ
будетъ настаивать на своемъ признаніи, Ого куда-нибудь
запрутъ... Однакоже признаться, вынести публичный позоръ,
принести публично искупленіе— было его долгомъ. Богъ вѣдь
требуетъ исповѣди не только передъ небомъ, но и передъ
людьми. Чтб бы ни дѣлалъ Доріанъ, его ничто не очиститъ,
пока онъ не сознается въ своемъ преступленіи. Въ своемъ
преступленіи? Онъ пожалъ плечами. Смерть Бэзиля Холдуорда казалась ему такимъ пустякомъ. Онъ думалъ о Гетти
Мертонъ. Ибо это было навѣрное зеркало, то зеркало его
души, въ которое онъ глядѣлъ. Тщеславіе? Любопытство?
Лицемѣріе? Неужели въ его поступкѣ не было больше ни­
чего? Нѣтъ, было что-то еще, такъ, по крайней мѣрѣ, ка­
залось ему. Но кто бы могъ поручиться? Нѣтъ, больше
ничего не было. Только изъ тщеславія оиъ пожалѣлъ ее.
Изъ лицемѣрія оиъ надѣлъ на себя маску добродѣтели.
И зъ любопытства оиъ испыталъ caMGотреченіе. Теперь это
стало ясно ему.
А убійство? Неужели оно будетъ преслѣдовать его всю жизнь?
Неужели онъ никогда не сброситъ это тяжкое бремя?
Неужели дѣйствительно надо сознаться? Никогда. Про­
тивъ него была одна улика— портретъ. Доріанъ уничтожитъ
и его. Зачѣмъ онъ сохранялъ его до сихъ поръ? Какъ-то
ему было либо наблюдать, какъ онъ измѣнялся и старился.
За послѣднее же время онъ ужъ этого удовольствія не
испытывалъ. Портретъ мѣшалъ ему спать но ночамъ. Когда
онъ уѣзжалъ, онъ мучился страхомъ, какъ бы не увидѣли
его. Портретъ вносилъ въ его страсти меланхолію. Самое
воспоминаніе о портретѣ испортило ему такъ много радост­
ныхъ минуть. Портретъ точно былъ его совѣстью... Онъ
уничтожитъ портретъ.
Оиъ осмотрѣлся кругомъ и увидѣлъ тотъ ножъ, которымъ
онъ сразилъ Бэзиля Холлуорда. Доріанъ много разъ его
чистилъ, и па немъ не осталось пятенъ. Онъ былъ чистъ
и блестѣлъ. Ножъ убилъ художника, такъ пусть же онъ
убьетъ и его произведеніе и все, что связано съ нимъ.
Онъ убьетъ прошлое, и тогда Доріанъ станетъ свободнымъ.
Онъ убьетъ эту чудовищную душу-жизнь и успокоится,
когда прекратятся ея ужасныя предостереженія.
Онъ схватилъ ножъ и вонзилъ въ портретъ.
Раздался крикъ и какой-то трескъ. Крикъ былъ такъ
ужасенъ въ своей агоніи, что перепуганные слуги просну.

14*

—

212

—

лисъ и выбѣжали изъ своихъ комнатъ. Два господина, про­
ходившіе внизу, до скверу, остановились и посмотрѣли на
окна большого дома. Потомъ они пошли дальше и, встрѣ­
тивъ полисмена, привели его къ дому. Тотъ позвонилъ нѣ­
сколько. разъ, но никто не отозвался на звонокъ. Домъ
былъ погруженъ во тьму,— только въ одномъ окнѣ наверху
былъ свѣтъ. Немного погодя полисменъ отошелъ и оста­
новился подъ портикомъ сосѣдняго дома.
— Чей это домъ, констэбль? — спросилъ старшій изъ
джентльменовъ.
— Мистера Доріана Грея, сэръ, — отвѣтилъ полисценъ.
Они взглянули другъ на друга и пошли дальше, пре­
зрительно улыбаясь. Одинъ изъ нихъ былъ дядя сэра Генри
Аштона.
Въ домѣ же, на половинѣ, отведенной слугамъ, слышался
тревожный шопотъ. Старая миссисъ Лифъ плакала, ломая
руки. Френсисъ былъ блѣденъ, какъ смерть.
Четверть часа спустя, взявъ съ собою кучера и одного
изъ ливрейныхъ лакеевъ, онъ поднялся наверхъ. Они по­
стучали въ дверь, но не получили отвѣта. Они стали громко
кричать. Все было тихо. Послѣ безплодныхъ попытокъ
взломать дверь, они поднялись на крышу и оттуда спу­
стились на балконъ. Окна легко поддались: засовы были
старые.
Войдя бъ комнату, они увидѣли на стѣнѣ великолѣпный
портретъ своего господина, какимъ они видѣли его въ по­
слѣдній разъ, во всемъ сіяніи его дивной юности и кра­
соты. А на полу, во фракѣ, лежалъ какой-то мертвецъ, и
въ сердцѣ у него быль ножъ. Его лицо было сморщенное,
увядшее, гадкое. И только по кольцамъ у него на рукахъ
слуги узнали его.

1800.

СТИХОТВОРЕНІЯ ВЪ ПРОЗЪ.
Переводъ Ѳедора Сологуба.
Художникъ.

Былъ вечеръ, и вотъ въ душу его желаніе вошло создать
изображеніе Радости, пребывающей одно мгновеніе. И онъ
въ міръ .пошелъ присмотрѣть бронзу. Только о бронзѣ могъ
онъ думать.
Но вся бронза во всемъ мірѣ исчезла, и вотъ ко всемъ
мірѣ не было литейной бронзьт, кромѣ только бронзы въ
изваяніи Печали, длящейся вовѣки.
Это же изваяніе онъ самъ своими руками создалъ и
поставилъ его на могилѣ той, кого онъ любилъ. На мо­
гилѣ усопшей, которую любилъ онъ больше всѣхъ, поста­
вилъ онъ это изваяніе своей работы, чтобы оно служило
знакомъ любви, которая не умираетъ, и символомъ печали,
которая длится вовѣки. И вотъ во всемъ мірѣ не было
иной бронзы, кромѣ бронзы этого изваянія.
И взялъ онъ изваяніе, которое онъ создалъ, и ввергнулъ
его въ большую печь, и пламени предалъ его.
И вотъ изъ бронзы въ изваяніи П ечали , длящейся вовѣки,
онъ создалъ изваяніе Радости, пребывающей одно мгновеніе.
Творящій благо.

Была ночь, и Онъ былъ одинокъ.
И Онъ увидалъ издалека городъ, обнесенный стѣнами, и
пошелъ Онъ къ тому городу.
И, когда Онъ подошелъ близко, Онъ услышалъ въ го­
родѣ топотъ радостныхъ ногъ, и смѣхъ веселящихся устъ,
и громкій рокотъ безчисленныхъ лютенъ. И Онъ посту­
чался въ ворота, и нѣкто изъ привратниковъ впустилъ Его.
И Онъ увидѣлъ домъ, построенный изъ мрамора, и впе­

—

214

—

реди его прекрасные мраморные столпы. Были столпы увиты
цвѣточными вязями, и внутри дома и передъ нимъ горѣли
факелы изъ кедра. И Онъ вошелъ въ домъ.
И, когда Онъ прошелъ черезъ палату изъ халцедона и
черезъ палату изъ яшмы, и вступилъ въ палату пиршествъ,
Онъ увидѣлъ возлежащаго на ложѣ изъ морского пурпура,
и волосы возлежащаго были увѣнчаны алыми розами, и
уста его рдѣли отъ випа.
И Онъ подошелъ къ нему, и коснулся его плеча, и
спросилъ:
— Зачѣмъ такъ проводишь ты время?
И юноша обратился къ Нему, и узналъ Его, и, отвѣчая,
сказалъ?
— Я былъ прокаженнымъ, и Ты исцѣлилъ меня. Чтб
же мнѣ дѣлать нынѣ?
И Онъ вышелъ изъ дома и шелъ но улицамъ.
И вскорѣ увидѣлъ Опъ женщину, у которой лица и
одежды были ярко раскрашены и обувь была въ жемчу­
гахъ. И за нею поодаль шелъ, какъ за охотникомъ пенсъ,
юноша въ двухцвѣтномъ плащѣ. Лицо женщины было по­
добно прекрасному лицу кумира, и глаза юноши пылали
страстью,
!
И Онъ поспѣшилъ за ними, н коснулся руки атохо юноши,
и спросилъ его:
— Зачѣмъ ты смотришь такъ на ату женщину?
И юноша обратился къ Нему, и узналъ Его, л сказалъ:
— Я былъ слѣпымъ, и Ты даровалъ маѣзрѣиіе* На* что
же мнѣ еще смотрѣть?
И Онъ поспѣшилъ впередъ, и коснулся ярко-раскрашен­
ныхъ одеждъ этой женщины, и сказалъ ей:
— Или н іт ь передъ тобою иныхъ путей, чтобы ходить
по нимъ, кромѣ пути грѣха?
И женщина обратилась къ Нему, и узнала J£ro» и за­
смѣялась, и сказала:
— Но Ты отпустилъ мнѣ грѣхи мои, и путь мой— путь
радости.
И Онъ вышелъ изъ города.
И, когда Онъ выходилъ изъ города, Сш» увидѣлъ сидя­
щаго у дороги юношу, который плакалъ.
И Онъ приблизился къ нему, и коснулся его длинныхъ
кудрей, и спросилъ его:
— О чемъ ты плачешь?
И юноша поднялъ шоры, л узналъ Е го, и, отвѣчая»
сказалъ:

— 215 —
— Я былъ мертвъ, и Ты воскресилъ меня! 4 tô же я
могу дѣлать, какъ не плакать!

Поклонникъ.
Когда умеръ Нарциссъ, разлившійся ручей его радости
превратился изъ ч а тя сладкихъ водъ въ ч ату соленыхъ
слезъ, и Ореады пришли, плача, изъ лѣсовъ, чтобы пѣть
надъ ручьемъ и тѣмъ подать ему отраду.
И, когда онѣ увидѣли, что ручей превратился изъ чаши
сладкихъ водъ въ чашу соленыхъ слезъ, онЬ распустили
свои зеленыя косы, и восіглицали надъ ручьемъ, и го­
ворили:
— Мы не дивимся твоей печали о Нарциссѣ, — такъ
прекрасенъ быль онъ.
— Развѣ былъ Нарциссъ прекрасенъ?— спросилъ ручей.
— Кто можетъ знать это лучше тебя?— отвѣчали Ореады.—
Онъ проходилъ мимо насъ, кт» тебѣ же стремился, и ле­
жалъ на твоихъ берегахъ, и смотрѣлъ на тебя, и въ зер­
калѣ твоихъ водъ видѣлъ зеркало своей красоты.

И ручей отвѣчалъ:
•— Нарциссъ любимъ былъ мною за то, что онъ лежалъ
на моихъ берегахъ, и смотрѣлъ па меня, и зеркало его
очей было всегда зеркаломъ моей красоты.
Учитель.

Когда тьма покрыла землю, Іосифъ Аримаоейскій, держа
въ рукѣ сосновый факелъ, сошелъ съ холма въ долину.
Онъ шелъ къ себѣ домой.
И увидѣлъ оиъ колѣнопреклоненнаго на жесткихъ кам­
няхъ Долины Отчаянія юношу, который былъ нагъ и пла­
калъ. Цвѣтъ его волосъ быль подобенъ меду, и его тѣло
было, какъ бѣлый цвѣтокъ, но оиъ изранилъ свое тѣло
шипами и, в м і і с т о короны, покрылъ свои волосы пепломъ.
И тогъ, у кого было большое имѣніе, сказалъ юношѣ,
который быль нагъ и плакалъ:
— Я не дивлюсь, что печаль твоя такъ велика, ибо,
истинно, оиъ былъ праведникъ.

И юпоша отвѣчалъ:
— Эго не о немъ проливаю я слезы, но о себѣ самомъ.
И я претворялъ воду вь вино, и я исцѣлилъ прокажен­
ныхъ, и я возвращала* зрѣніе слѣпымт>. J) ходилъ по во­
дамъ и изъ живущихъ въ нейтралъ я изгонялъ бѣсовъ.
И я насыщалъ голодныхъ въ пустынѣ, г t не было нищи,
и я воздвигалъ мертвыхъ изъ ихъ тѣсиыхі» оиіііелей, и по

— 216 —
моему повелѣнію на глазахъ у великаго множества людей
изсохла безплодная смоковница. Все, чтб творилъ этотъ
человѣкъ, творилъ и я. И все же меня не распяли.
Чертогъ Суда.
И вотъ было молчаніе въ Чертогѣ Суда, и Человѣкъ
нагъ предсталъ передъ Богомъ.
И Богъ открылъ Книгу Жизни этого Человѣка.
И Богъ сказалъ Человѣку:
— Твоя жизнь лежала во злѣ, и ты былъ жестокимъ къ
тому, кто нуждался въ помощи, и къ беззащитнымъ былъ
ты жестокосерденъ и грубъ. Бѣдные приходили къ тебѣ, и
ты имъ не внималъ, и твои уши были закрыты къ воплямъ
Моихъ опечаленныхъ. Наслѣдіе сиротъ брадъ ты себѣ, и
ты впускалъ лисицъ въ виноградникъ ближняго твоего. Ты
отнималъ хлѣбъ отъ дѣтей и бросалъ его псамъ, и Моихъ
прокаженныхъ, которые жили въ болотахъ, и пребывали
въ мирѣ, и славили Меня, ты на дороги гналъ, и на землю
Мою, изъ которой Я создалъ тебя, ты проливалъ невинную
кровь.
И Человѣкъ, отвѣчая, сказалъ:
— Все это я дѣлалъ.
И опять Богъ открылъ Книгу Жизни этого ЧеловѣкаИ Богъ сказалъ Человѣку:
— Твоя жизнь лежала во злѣ, и Красоту являлъ Я, а
ты осквернялъ ее, и Благо таилъ Я, а ты проходилъ мимо.
Стѣны твоей комнаты были расписаны картинами, и отъ
ложа твоихъ непотребствъ ты вставалъ подъ звуки флейтъ.
Ты воздвигъ семь алтарей грѣхамъ, за которые Я стра­
далъ, и ты употреблялъ въ пищу то, чего не должно ѣсть,
и на пурпурѣ твоей одежды вышиты были три знака по­
срамленія. Кумиры твои были не изъ золота и пе изъ се­
ребра, которыя пребываютъ, но изъ плоти, которая уми­
раетъ. Ты возливалъ на ихъ волосы ароматы и въ руки
ихъ вложилъ гранатовые яблоки. Ты выкрасилъ ихъ ноги
шафраномъ и постлалъ ковры передъ ними. Сурьмою вы­
красилъ ты ихъ рѣсницы и тѣла ихъ ты вымазалъ мир­
рою. Ты самъ повергался передъ ними, и престолы куми­
ровъ твоихъ были явлены солнцу. Ты показывалъ солнцу
•твой позоръ и лунѣ— твое безуміе.
И Человѣкъ, отвѣчая, сказалъ:
— Все это я дѣлалъ.
И въ третій разъ Богъ открылъ Книгу Жизни этого
Человѣка.

— 217 —
И Богъ сказанъ Человѣку:
— Во злѣ жизнь твоя лежала, и зломъ воздавалъ ты за
добро и обидами за благость. Руки, носившія тебя, ты
покрылъ ранами и грудь, вскормившую тебя своимъ моло­
комъ, ты возненавидѣлъ. Тѣ, кто шли къ тебѣ съ водою,
уходили жаждущими, а изгнанниковъ, которые приняли
тебя въ своихъ шалашахъ ночыо, ты поспѣшилъ предать
на разсвѣтѣ. Твоего врага, который пощадилъ тебя, ты за­
манивалъ въ засаду, и друга, который шелъ съ тобою, ты
продалъ за плату, и ..тѣмъ, которые дарили тебѣ любовь,™
всегда отвѣчалъ только похотью.
ѵ И Человѣкъ, отвѣчая, сказалъ:
— Все это я дѣлалъ.
И Богъ закрылъ Книгу Жизни этого Человѣка и ска­
залъ:
— Истинно говорю тебѣ, Я пошлю тебя въ адъ. Въ
адъ Я пошлю тебя.
И Человѣкъ воскликнулъ:
— Этого Ты не можешь!
И Богъ сказалъ Человѣку:
— Почему не могу Я послать тебя въ адъ, скажи Мнѣ,
почему?
— Потому что въ аду жилъ я всегда, — отвѣчалъ Че­
ловѣкъ.
И вотъ было молчаніе въ Чертогѣ Суда.
И, немного помедливъ, говорилъ Богъ, и сказалъ Че­
ловѣку:
— Если Я не могу послать тебя въ адъ, истинно го­
ворю тебѣ, Я пошлю тебя въ Рай. Въ Рай пошлю Я тебя.
И Человѣкъ воскликнулъ:
— Этого Ты не можешь!
И Богъ сказалъ Человѣку:
— Почему не могу Я послать тебя въ Рай, скажи Мнѣ,
почему?
— Потому, что никогда и нигдѣ не могъ я вообразить
Рая,— отвѣчалъ Человѣкъ.
И вотъ было молчаніе въ Чертогѣ Суда.
Учитель Мудрости.

Отъ своего дѣтства онъ обладалъ совершеннымъ позна­
ніемъ Бога, и когда онъ сталъ юношею, то многіе святые,
а также благочестивыя женщины, которыя обитали въ сво­
бодномъ городѣ, гдѣ онъ родился, весьма дивились великой
мудрости его отвѣтовъ.

— 2Ï8 —
И когда его родители дали ему одежду и кольцо взро­
слаго, онъ поцѣловалъ ихъ, и оставилъ ихъ, и вошелъ въ
міръ, чтобы говорить міру о Богѣ. Ибо были въ то время:,
многіе въ мірѣ, которые совсѣмъ не знали Бога, или же
имѣли несовершенное познаніе о Немъ, или же поклоня­
лись ложнымъ богамъ, которые обитали въ лѣсахъ н не за­
ботились о своихъ поклонникахъ,
И онъ обратился лицомъ къ солнцу и пошелъ въ путь,
идя безъ сандалій, ибо онъ видѣлъ, что такъ ходятъ свя­
тые, и висѣла на его поясѣ сумка и маленькій сосудъ изъ
обожженной глины.
И, когда онъ шелъ по дорогѣ, онъ былъ полонъ радости,
которая происходитъ отъ совершеннаго познанія Бога, и
онъ пѣлъ хвалы Богу неустанно; и черезъ нѣкоторое время
онъ пришелъ въ невѣдомую страну, и было въ ней много
городовъ.
И онъ прошелъ черезъ одиннадцать городовъ. И одни
изъ этихъ городовъ стояли въ долинахъ, и другіе были на
берегахъ большихъ рѣкъ, и иные были на холмахъ. И въ
каждомъ городѣ онъ находилъ ученика, который возлюбитъ
его и послѣдуетъ за нимъ, н также великое множество на­
рода слѣдовало за нимъ изъ каждаго города, и п о п а н іе
Бога распространилось по веей странѣ, и многіе изъ пра­
вителей были обращены, и жрецы тѣхъ храмовъ, гдѣ были
идолы, увидѣли, что вотъ половина ихъ доходовъ исчезла,
и уже теперь, когда они въ полдень били въ свои бара­
баны, только немногіе приходили къ нимь. н приносили
имъ павлиновъ н жертвенное мясо, по обычаю, соблюда­
вшемуся въ той етранѣ до его прихода.
Но, когда много народа слѣдовало за нимъ н увеличи­
лось число его учениковъ, возрастала и его печаль. И онъ
не зналъ, отчего печаль его такъ велика. Ибо онъ всегда
говорилъ о Богѣ, в говорилъ отъ полноты того совершен- наго познанія Бога, которое Богъ самъ даровалъ ему.
И вотъ вечеромъ вышелъ онъ изъ одиннадцатаго города,
который былъ городомъ въ Арменіи, и его ученики и ве­
ликое множество народа слѣдовали за нимъ; и онъ взошелъ
на гору, и его ученики окружили его, и множество людей
склонило колѣни въ долинѣ.
И онъ склонилъ голову на руки, в заплакалъ, и сказалъ
своей Душѣ:
— Почему я исполненъ печалью и страхомъ, и каждый
изъ монхъ учениковъ подобенъ врагу,- приходящему въ
полдень?

— 219Г —
И его Душа, отвѣчая, сказала ему:
— Богъ исполнилъ тебя совершеннымъ познаніемъ Его,
и ты отдалъ свое познаніе другимъ. Жемчужину великой,
цѣны ты раздробилъ и хитонъ изъ несшитой ткани ты
разорвалъ на части. Кто отдаетъ мудрость другимъ, тогъ
обкрадываетъ себя самого. Онъ подобенъ тому, кто отдаетъ
свое сокровище разбойнику. Или Богъ не мудрѣе тебя?
Кто ты, дѣлящійся съ другими тайною, которую Богъ на­
вѣдалъ тебѣ? Я была нѣкогда богата, и ты сдѣлалъ меня
нищею. Нѣкогда я видѣла Бога, и нынѣ ты сокрылъ Его
отъ меня.
И онъ опять заплакалъ, ибо онъ зналъ, что его Душа
говоритъ ему вѣрно, и что онъ отдалъ другимъ совершенное
познаніе Бога, и что онъ стадъ подобенъ тому, кто ухва­
тился за край Божіей ризы, и что вѣра его оставляла его,
ибо умножилось число увѣровавшихъ въ него.
И онъ сказалъ самому себѣ:
— Я не буду болѣе говорить о Богѣ. Кто другимъ от­
даетъ мудрость, тотъ обкрадываетъ самого себя.
И вотъ, когда пропыо нѣсколько часовъ, ученики его
приступили къ нему, и склонились до земли, и сказали:
— Учитель, говори намъ о Богѣ, ибо ты имѣешь совер­
шенное познаніе Бога, и нѣтъ человѣка, подобнаго тебѣ
в ъ атомъ познаніи.
И онъ отвѣчалъ имъ и сказалъ:
— Я буду говорить вамъ обо всемъ, чтд есть на небѣ
и на землѣ, но о Богѣ я не хочу говорить вамъ. Отнынѣ
и вовѣкъ не стану я говорить вамъ о Богѣ.
И они гнѣвались на него и говорили ему такъ:
- Ты завелъ насъ въ пустыню, чтобы внимали мы слову
твоему. Или алчущими отпустишь ты насъ и великое мно­
жество людей, которымъ ты повелѣлъ слѣдовать за тобою?
И онъ отвѣчалъ имъ и сказалъ:
■
— Я пе буду говорить вамъ о Богѣ.
И все множество людей роптали на него и говорили:
— Ты завелъ насъ въ пустыню и не далъ вамъ пищи.
Говори намъ о Богѣ, и этого намъ будетъ довольно.
Но онъ не отвѣтилъ ішъ ничего. Ибо онъ зналъ, что
отдасть имъ сокровище свое, если заговоритъ съ ними
о Богѣ.
И опечалились ученики его, и отошли, н множество на­
рода вернулось въ дома свои. И многіе умерли въ пути.
И, когда, онъ остался одинъ, онъ всталъ, и обратилъ лицо
свое къ мѣсяцу, и шелъ семь мѣсяцевъ, не говоря ни е ь

—

220

кѣмъ и никому не отвѣчая. И когда седьмой мѣсяцъ былъ
на ущербѣ, онъ достигъ пустыни, и то была пустыня В е­
ликой Рѣки. И, отыскавши пещеру, въ которой нѣкогда
обиталъ Центавръ, онъ устроилъ въ ней свое жилище, и
сплелъ себѣ цыновку изъ тростника и сталъ пустынникомъ.
И каждый часъ Пустынникъ славилъ Бога за то, что Онъ
позволилъ ему сохранить нѣкоторыя познанія о Немъ и объ
Его дивномъ величіи.
Вечеромъ, когда Пустынникъ сидѣлъ передъ пещерою,
въ которой онъ устроилъ свое жилище, онъ увидѣлъ юношу,
прекраснаго лицомъ, но злого, который шелъ мимо въ гру­
бой одеждѣ и съ пустыми руками. И вотъ каждый вечеръ
съ пустыми руками проходилъ тотъ юноша, и каждое утро
онъ возвращался съ руками,- полными пурпура и жемчуговъ.
Ибо онъ былъ разбойникъ и грабилъ обозы купцовъ.
И Пустынникъ смотрѣлъ на него и жалѣлъ его. Но не
говорилъ ничего. Ибо онъ зналъ, что тотъ, кто скажетъ
слово, лишитъ себя вѣры.
И вотъ было утро, и гоноша возвращался съ руками,
полными пурпура и жемчуга, и онъ остановился, и нахму­
рился, и топнулъ ногою о песокъ, и сказалъ Пустыннику;
-•-г- Чтб ты на меня тажъ смотришь, когда я прохожу? И'
чтб есть то, чтб я вижу въ твоихъ глазахъ? Ибо донынѣ
такъ не смотрѣлъ на меня ни одинъ человѣкъ. Какъ тер­
ніе и какъ смятеніе это мнѣ.
И Пустынникъ, отвѣчая ему, сказалъ:
— Въ моихъ глазахъ ты видишь сожалѣніе. Сожалѣніемъ
называется то, чтб смотритъ на тебя изъ моихъ глазъ.
И юноша засмѣялся съ презрѣніемъ, и закричалъ на
Пустынника жесткимъ голосомъ, и сказалъ ему:
. — Въ моихъ рукахъ пурпуръ и желчуги, у тебя же
только тростниковая цыновка, на которой ты лежишь. Ка­
кое же сожалѣніе можетъ быть у тебя ко мнѣ? И почему
ты меня сожалѣешь?
—• Я жалѣю тебя, — сказалъ Пустынникъ: — за то, что
у тебя нѣтъ познанія Бога.
— А это познаніе Бога развѣ такъ драгоцѣнно?— спро­
силъ юноша и подошелъ близко ко входу въ пещеру.
— Оно драгоцѣннѣе, чѣмъ весь пурпуръ и всѣ жемчуги
въ мірѣ,— отвѣчалъ Пустынникъ.
— А у тебя оно есть? — спросилъ юный разбойникъ и
подошелъ совсѣмъ близко.
— Нѣкогда, истинно,— отвѣчалъ Пустынникъ:— я обла­
далъ совершеннымъ познаніемъ Бога, Но въ моемъ безуміи

—

221

—

я отвергъ его и раздѣлилъ его съ другими. И все же то,
чтб осталось отъ моего познанія, для меня дороже, чѣмъ
пурпуръ и жемчугу.
И, когда юный разбойникъ услышалъ это, онъ бросилъ
пурпуръ и жемчуга, которые онъ несъ въ своихъ рукахъ,
и обнажилъ острый мечъ изъ гнутой стали, и сказалъ П у­
стыннику:
— Отдай мнѣ тотчасъ же это познаніе Бога, которымъ
ты обладаешь, или я тебя убыо. Почему не могу я убить
того, кто имѣетъ сокровище большее, чѣмъ мое сокровище?
И Пустынникъ протянулъ свои руки и сказалъ:
— Развѣ не лучше мнѣ будетъ итти къ далекимъ черто­
гамъ Божіимъ и славить его, чѣмъ жить въ этомъ мірѣ іі
не имѣть познанія о Немъ? Убей меня, если хочешь. Но
я не отдамъ моего познанія Бога.
И юцрй разбойникъ склонилъ, колѣни и просилъ его,
но Пустынникъ не хотѣлъ говорить съ нимъ о Богѣ, не
отдалъ ему своего сокровища, и молодой разбойникъ всталъ
и сказалъ Пустыннику:
— Да будетъ, какъ ты хочешь. А я пойду въ Городъ
Семи Грѣховъ, который находится въ трехъ дняхъ пути
отсюда, и за мой пурпуръ мнѣ дадутъ наслажденія и за
мои жемчуга мнѣ продадутъ радости.
И онъ поднялъ пурпуръ и жемчуга и поспѣшно пошелъ
прочь.
И Пустынникъ закричалъ громко, и послѣдовалъ за нимъ,
и умолялъ его. Всѣ три дня онъ слѣдовалъ за юнымъ раз­
бойникомъ по его пути и просилъ его вернуться и не вхо­
дить въ Городъ Семи Грѣховъ.
Порою оглядывался юный разбойникъ на Пустынника, п
звалъ его, и говорилъ:
— Ты отдашь мнѣ твое познаніе Бога, которое драго­
цѣннѣе, чѣмъ пурпуръ и жемчуга? Если ты дашь мнѣ это,
я не войду въ городъ.
И всегда отвѣчалъ Пустынникъ:
— Все, чтб у меня есть, я тебѣ отдамъ, кромѣ только
этого. Это же отдать не слѣдуетъ
И въ концѣ третьяго дня они подошли къ большимъ
червленымъ вратамъ Города Семи Грѣховъ. И вотъ изъ
города слышны были звуки громкаго смѣха. И юный раз­
бойникъ засмѣялся въ отвѣтъ и хотѣлъ постучаться въ
ворота. И, когда онъ хотѣлъ это сдѣлать, Пустынникъ по­
спѣшилъ впередъ, и схватилъ полы его одежды, и ска­
залъ ему:

—

222

—

— Протяни своя руки, и овоимй руками обними мою
.шею, я своимъ ухомъ закрой мои уста, и я отдамъ тебѣ
то, чтЬ осталось маѣ отъ моего познанія Бога.:
И юный разбойникъ остановился.
И, когда Пустынникъ отдалъ свое познаніе Бога, о нт,
упалъ на землю и плакалъ, и великая тьма закрыла отъ
него городъ и юнаго разбойника, такъ, что онъ не видѣлъ
ихъ болѣе,
И вотъ, когда онъ лежалъ, плача, Нѣкто сталъ около
него; и Тотъ, Кто стоялъ около него, имѣлъ ноги изъ мѣди
и волосы, подобные тонкой пряжѣ. И Ояъ поднялъ Пу­
стынника и сказалъ ему:
— Донынѣ ты имѣлъ совершенное познаніе Бога. Те­
перь же ты имѣешь совершенную любовь о Богѣ. О чемъ
же тебѣ плакать?
И Онъ поцѣловалъ Пустынника.

1894

БАЛЛАДА РЭДИНГСКОЙ ТЮРЬМЫ
Переводъ Валерія Брюсова.
Памяти K. Т. У., бывшаго кавалериста Королевской Конной гвардіи.
Скончался въ тюрьмѣ Ёго ВшшЗвШіа. Рэдишъ, Беркширъ, 7 іюля
J8Ô6 мдаь

I.
Онъ больше не былъ въ ярко-красномъ,
Н о онъ обрызгавъ былъ
Виномъ багрянымъ, кровью алой,
Въ тотъ часъ, когда убилъ,—
Ту женщину убилъ въ постели,
Которую любилъ.
Въ одеждѣ сѣрой, въ сѣромъ кепи.
Межъ тѣхъ, кто осужденъ,
И онъ гулялъ походкой легкой;
Казался веселъ онъ;
Но не знавалъ я, кто смотрѣлъ бы
Такъ жадно въ небосклонъ.
Да, не знавалъ я, кто вперялъ бы
Такъ пристально глаза .
Въ клочокъ лазури, замѣнявшій
Въ тюрьмѣ намъ небеса,
И въ облака, «т5 проплывали,
Поставивъ паруса.
Я также шелъ межъ душъ страдальныхъ,
Но кругъ другой свершалъ.
Я думалъ о его поступкѣ,
Великъ онъ или малъ.
Бѣ днягѣ въ п ет лѣ бытъ ,— за мною
- Такъ кто-то прошепталъ.

— 224 —
О, Боже! Словно закапались
Твердыни стѣнъ кругомъ,
И небо налегло на черепъ,
Какъ огненный шеломъ.
Л самъ страдалъ, но позабылъ я
О бѣдствіи своемъ.
Я зналъ одно: съ какою мыслью
Онъ между насъ идетъ,
И почему онъ смотритъ жадно
На ясный небосводъ.
Онъ ту убилъ, кого любилъ онъ,
И вотъ за то умретъ.
Возлюбленныхъ всѣ убиваютъ,—
Такъ повелось въ вѣкахъ,—
Тотъ— съ дикой злобою во взорѣ,
Тотъ— съ лестью "на устахъ,
Кто трусъ— съ коварнымъ поцѣлуемъ,
Кто смѣлъ— съ клинкомъ въ рукахъ!
Одинъ— любовь удушить юной,
Въ дни старости— другой,
Тотъ— сладострастія рукою,
Тотъ— золота рукой,
Кто добръ— кинжаломъ, потому что
Страдаетъ лишь живой.
Тотъ любитъ слишкомъ, этотъ— мало;
Тѣ ласку продаютъ,
Тѣ покупаютъ; тѣ смѣются,
Разя, тѣ слезы льютъ.
Возлюбленныхъ всѣ убиваютъ,
Но всѣ ль за то умрутъ?
Не всѣмъ палачъ къ позорной смерти
Подастъ условный знакъ,
Не всѣ на шею примутъ петлю,
А на лицо колпакъ,
И упадутъ, впередъ ногами,
Сквозь полъ, въ разверстый мракъ.
Но всѣ войдутъ въ тюрьму, гдѣ будетъ .
Слѣдить пытливый глазъ,

—

225

—

Днемъ, ночью, въ краткій часъ молитвы
И слезъ въ тяжелый часъ, —
Чтобъ узникъ добровольной смертью
Себя отъ мукъ не спасъ:
Не всѣмъ у двери, въ часъ разсвѣтный,
Предстанетъ страшный хоръ:
Священникъ, въ бѣломъ весь, дрожащій,
Судья, склонившій взоръ,
И, въ черномъ весь, тюрьмы Смотритель,
Принесшій приговоръ.
Не всѣмъ придется одѣваться
Позорно впопыхахъ,
Межъ гЬмъ какъ ловитъ грубый Докторъ
Въ ихъ нервныхъ жестахъ страхъ,
И громко бьютъ, какъ страшный молотъ,
Часы въ его рукахъ.
Не всѣ узнйютъ муки жажды,
Чтб горло жжетъ огнемъ,
Когда палачъ въ своихъ перчаткахъ,
Скользнувъ въ тюрьму тайкомъ,—
Чтобъ жажды имъ не знать вовѣки,
Окрутитъ ихъ ремнемъ.
Не всѣ склонятъ чело, внимая
Отходной надъ собой,
Межъ тѣмъ какъ ужасъ сердца громко
Кричитъ: вѣдь ты живойI
Не всѣ, входя въ сарай ужасный,
Свой гробъ толкнутъ ногой.
Не всѣ, взглянувъ на дали неба
Въ окно на потолкѣ
И, чтобы смерть пришла скорѣе,
Молясь въ глухой тоскѣ,
Узнаютъ подѣлуй Кайаѳы
Н а трепетной щекѣ.
II.
Онъ шесть недѣль свершалъ прогулку
Межъ тѣхъ, кто осужденъ.
Въ одеждѣ сѣрой, въ сѣромъ ісэпи,
Казался веселъ онъ,
Сочиненія Оскара Уайльда T. II.

15

—

226

—

Но не знавалъ я, кто смотрѣлъ бы
Такъ жадно въ небосклонъ.
Да, не знавалъ я, кто вперялъ бы
Такъ пристально глаза
Въ клочокъ лазури, замѣнявшій
Въ тюрьмѣ намъ небеса,
И въ облака, чтб плыли мимо,
Раскинувъ волоса.
Рукъ не ломалъ онъ, какъ безумецъ,
Чтб, посреди могилъ,
Дитя обманное— Надежду
Охотно бъ воскресилъ;
Онъ лишь глядѣлъ на высь, на солнце
И воздухъ утра пилъ.
Рукъ не ломалъ онъ и не плакалъ,
Принявъ, что суждено,
Но жадно пилъ онъ солнце, словно
Таитъ бальзамъ оно,
И ртомъ открытымъ пилъ онъ воздухъ,,
Какъ чистое вино.
Шло много* тамъ же душъ страдальныхъ*
Я съ ними кругъ свершалъ,
Мы всѣ забыли нашъ проступокъ,
Великъ онъ или малъ,
За тѣмъ слѣдя угрюмымъ взоромъ,
Кто петли, петли ждалъ.
И странно было, что такъ просто
Межъ нами онъ идетъ,
И странно было, что такъ жадно
Онъ смотритъ въ небосводъ,
И странно было, что убилъ онъ,
И вотъ за то умретъ.
Листвой зеленой дубъ и клены
Веселый май даритъ,
Но вѣчно-сѣрый, любимъ виперой,
Проклятый столбъ стоитъ,
На немъ плода не жди, но кто-то*
Сѣдъ или юнъ, виситъ.
Стоять высоко— всѣмъ охота,
Высь всѣхъ людей зоветъ,

—

227

—

Но безъ боязни, въ одеждѣ казни,
Кто встрѣтитъ эшафотъ?
Кто смѣло сброситъ взглядъ, сквозь петлю,
Послѣдній въ небосводъ?
Плясать подъ звуки скрипокъ сладко,
Мечта и Жизнь манятъ;
Подъ звуки флейтъ, подъ звуки лютенъ,
Всѣ радостно скользятъ.
Но надъ просторомъ, въ танцѣ скоромъ,
Плясать едва ль кто радъі
Прилежнымъ взглядомъ, рядъ за рядомъ,
Слѣдили мы за нимъ,
И каждый думалъ, не пойдетъ ли
И онъ путемъ такимъ.
Слѣпорожденнымъ, знать не дано намъ,
Не къ Аду ль мы спѣшимъ.
И день насталъ: межъ Осужденныхъ
Не двигался мертвецъ.
Я понялъ, что на судъ, въ застѣнокъ,
Предсталъ онъ наконецъ,
Что вновь его увидѣть въ мірѣ
Мнѣ не судилъ Творецъ.
Мы встрѣтились, какъ въ бурю, въ морѣ,
Разбитыя суда,
Другъ съ другомъ не промолвивъ слова
(Словъ не было тогда),
Вѣдь мы сошлись не въ ночь святую,
А въ горькій день стыда.
Двухъ прбклятыхъ, отъединилъ насъ
Отъ жизни скрипъ воротъ;
Весь міръ насъ выбросилъ изъ сердца,
Богъ— изъ Своихъ заботъ;
Попались мы въ силокъ желѣзный,
Чтб грѣшныхъ стережетъ.
III.

Дворъ Осужденныхъ! Жестки камни,
Съ высокихъ стѣнъ— роса...
Тамъ мы гуляли:— свинцомъ свисали
Надъ нами небеса.

— 228 —

И зоркій Стражъ, чтобъ кто не умеръ,
Слѣдилъ во всѣ глаза.
И тотъ же Стражъ слѣдилъ за Мертвымъ,
Днемъ и ночной порой,
Слѣдилъ, когда вставалъ онъ плакать
Иль падалъ ницъ съ мольбой,—
Чтобъ онъ себя отъ эшафота
Не спасъ своей рукой.
Уставъ тюремный безъ ошибки
Тюрьмы Смотритель зналъ;
Что смерть есть только фактъ научный,
Намъ Докторъ объяснялъ;
Въ день дважды приходилъ Священникъ
И книжки раздавалъ.

t Въ день дважды пилъ онъ кварту пива,
Изъ трубки дымъ пускалъ;
Его надежно разумъ строгій
Отъ страха охранялъ;
Что руки палачей такъ близко,
Онъ очень одобрялъ.
Но почему такъ говорилъ онъ,
И Стражъ не смѣлъ спросить.
Вѣдь тотъ, кому достался въ жизни
Печальный долгъ— слѣдить,
Замкомъ замкнуть обязанъ губы,
Лицо подъ маркой скрыть.
Иначе можетъ онъ быть тронутъ
И помощь оказать,
А мѣсто ль это рѣчь привѣта
Какъ къ брату обращать?
Чтб въ состояньи Состраданье
Тамъ, гдѣ должны страдать?
И все удалѣй мы свершали
Нашъ шутовской парадъ.
Чтб намъ! Мы знали, что мы стали
Изъ Дьявольскихъ бригадъ!
Обрито темя, цѣпи бремя,—
Веселый маскарадъ!
Канатъ кровавыми ногтями
Щипали мы до тьмы,

—

229

—

Мы стѣны мыли, полъ бѣлили,
Рѣшетки терли мы,
Носили ведра, взводомъ, бодро,
Скребли замки тюрьмы.
Мѣшки мы шили, камни били,
Таскали пыльный тесъ,
Стуча по жести, пѣли пѣсни,
Потѣли у колесъ.
Но въ каждомъ сердцѣ скрытъ былъ ужасъ
И ключъ безвѣстныхъ слезъ.
Такъ скрытъ, что, словно въ травахъ волны,
Всѣ наши дни ползли,
И жребій страшный, намъ грозящій,
Мы позабыть могли.
И мы однажды— предъ могилой,
Идя съ работъ, прошли.
Живой желая жертвы, яма
Зѣвала желтымъ ртомъ,
И грязь про кровь шепталась тайно
Съ асфальтовымъ дворомъ.
Сказало ѳто: здѣсь до свѣта
Онъ будетъ съ палачомъ.
Мы промолчали; душу сжали —
Смерть, Ужасъ и Судьба.
Прошелъ палачъ съ своей сумою
Походкою раба,
И всѣ, дрожа, къ себѣ вошли мы,
Какъ въ разные гроба.
Толпою Страховъ коридоры
Въ ту были ночь полны,
Въ желѣзной башнѣ, тихи, страшны.
Шаги тѣней слышны,
И сквозь бойницы, блѣдны, лица
Смотрѣли съ вышины.
Онъ спалъ и грезилъ, какъ уснувшій
Въ весенній день, въ лугахъ.
Слѣдя, не понимали Стражи,
Какъ спать, забывши страхъ,
Когда палачъ стоитъ за дверью
Съ веревкою въ рукахъ.

— 230 —

Но плакалъ тотъ, кто слезъ не вѣдалъ!
Отъ насъ сонъ скрылся прочь.
Грабители, убійцы, воры
Не спали всю ту ночь:
Страхъ за того вползъ въ душу грозно,
Кому нельзя помочь.
За грѣхъ чужой извѣдать ужасъ,—
О, чтб страшнѣй, Творецъ!
До рукоятки мечъ Расплаты
Вонзился въ глубь сердецъ.
Катились слезы за другого —
И были — какъ свинецъ.
А Стражи, въ обуви безшумной,
Скользили каждый часъ;
На насъ, склоненныхъ, удивленно
Смотрѣлъ въ окошко глазъ:
Они дивились, что мы молились, —
Быть-можетъ, въ первый разъ.
Минуты длились; мы молились,
Оплакивая трупъ.
И перья полночи свивались
Надъ гробомъ въ мрачный клубъ;
Вино раскаянья на губкѣ
Казалось — желчь для губъ.
Пѣтухъ пѣлъ сѣрый, пѣтухъ пѣлъ красный,
Но не рождался день.
Въ углахъ, гдѣ мы лежали, Ужасъ
Водилъ за тѣнью тѣнь.
Во тьмѣ кривлялись злые духи,
Забывъ дневную лѣнь.
Они скользили, проходили,
Какъ люди сквозь туманъ,
Луну дразнили подъ кадрили,
Сгибая ловко станъ,
Съ чредой поклоновъ церемонныхъ
Шли изъ различныхъ странъ.
Шли, улыбаясь, шли, кривляясь,
Впередъ, рука съ рукой,
Плясали странно сарабанду,
Кругомъ, одна съ одной,

— 231 —
Чертили дерзко арабески,
Какъ вѣтеръ надъ водой.
Маріонетокъ пируэты
Творили на носкахъ,
И масокъ флейты, масокъ пѣсни
Намъ всѣмъ внушали страхъ.
Они все пѣли, громко пѣли,
Тревожа сонъ въ гробахъ.

«О, пусть, кричали, пышны дали!
Въ цѣпяхъ пойдешь нуда?
Однажды, дважды, кость бросайте,
Играйте, юспода!
Но проиграетъ, кто играетъ
Съ Грѣхомъ въ Дому Стыда!»
Не рой видѣній были тѣни,
Плясавшій страшный хоръ!
Тѣмъ, кто въ оковахъ былъ суровыхъ,
Носилъ цѣпей уборъ,—
Казались,— Боже!— съ живыми схожи
Они, пугая взоръ.
Кружились маски въ вальсѣ, въ пдяскѣ,
Смѣялись намъ изъ тьмы;
Какъ рой прелестницъ, сверху лѣстницъ
Сбѣгали въ глубь тюрьмы;
Глумясь съ укоромъ, звали взоромъ,
Пока молились мы.
Вотъ плакать началъ вѣтеръ утра,
Но ночь не отошла:
Ночь на своемъ станкѣ гигантскомъ
За нитью нить пряла.
Молясь, дрожали мы и ждали,
Чтобъ Правда Дня пришла.
Вкругъ влажныхъ стѣнъ тюремныхъ вѣтеръ,
Блуждая, грустно вылъ,
И насъ, какъ колесо стальное,
За мигомъ мигъ разилъ.
О, вѣтеръ! Чтб же мы свершили,
Чтобъ ты насъ сторожилъ!

— 232 —
И наконецъ узоръ рѣшетки
Сталъ четко виденъ мнѣ,
Какъ переплетъ свинцовый, рядомъ
Съ кроватью на стѣнѣ.
И понялъ я, что гдѣ-то въ мірѣ
День Божій— весь въ огнѣ.
Мы въ шесть часовъ убрали кельи,
Въ семь— тишина легла,
Но мощной дрожыо чьихъ-то крыльевъ
Тюрьма полна была;
Съ дыханьемъ льдистымъ— долгъ свершить свой
Царица Смерть вопіла.
Не шагомъ бурнымъ, въ плащѣ пурпурномъ,
Не на конѣ верхомъ...
Доска, веревка, парень ловкій —
Вся висѣлица въ томъ.
Скользнулъ постыдно (было видно)
Ея Герольдъ къ намъ въ домъ.
Казалось: кто-то чрезъ болото
Идетъ въ унылой тьмѣ:
Шептать моленья мы не смѣли
И вновь рыдать въ тюрьмѣ;
Погасло въ каждомъ что-то разомъ:
Надежды свѣтъ въ умѣ.
Идетъ все прямо Правосудье,
Не потеряетъ слѣдъ,
Могучихъ губитъ, губитъ слабыхъ.
Въ немъ милосердья нѣтъ,
Пятой желѣзной давитъ сильныхъ, —
Убійца съ давнихъ лѣтъ!
Мы ждали, чтобъ пробило восемь...
Былъ сухъ во рту языкъ...
Мы знали: восемь— голосъ Рока,
Судьбы проклятый крикъ.
Равпо, для злыхъ и правыхъ, петлю
Готовитъ Рокъ въ тотъ мигъ.
Чтб было дѣлать, какъ не ждать намъ,
Чтобъ этотъ знакъ былъ данъ?

— 233 —
Недвижны, нѣмы были всѣ мы,
Какъ камни горныхъ странъ,
Но сердце съ силой било, словно
Безумецъ въ барабанъ.
Внезапно всколыхнулъ молчанье
Часовъ тюремныхъ звонъ;
И вдругъ, какъ волны, все наполнилъ
Безсильной скорби стонъ:
Такъ прокаженные тревожатъ,
Вопя, болотный сонъ.
Какъ лики ужаса являетъ
Порой намъ сновъ кристаллъ,—
Мы вдругъ увидѣли веревку,
Намъ черный крюкъ предсталъ,
Мы услыхали, какъ молитву
Палачъ въ стонъ смерти сжалъ.
Весь ужасъ, такъ его потрясшій,
Что крикъ онъ издалъ тотъ,
Вопль сожалѣнья, потъ кровавый,
Ихъ кто, какъ я, пойметъ?
Кто жилъ не жизнь одну, а больше,
Не разъ одинъ умретъ.
IV.
Въ день казни нѣтъ обѣдни въ церкви,
Е е нельзя свершать:
Священникъ слишкомъ боленъ сердцемъ,
Иль блѣденъ онъ, какъ тать,
Иль TÔ въ его глазахъ прочтемъ мы,
Чтб намъ нельзя читать.
Мы были заперты до полдня...
Но, слышимъ, вотъ звонятъ..
Бренча ключами, молча Стражи
Открыли келій рядъ.
Пошли мы лѣстницей желѣзной,
Свой покидая Адъ.
Хотя на Божій свѣтъ мы вышли,
Нашъ кругъ былъ измѣненъ:
Одинъ отъ страха весь былъ блѣденъ,
Другой, какъ стебль, склоненъ,

— 234 —
И не знавалъ я, кто смотрѣлъ бы
Такъ жадно въ небосклонъ.
Да, не знавалъ я, кто вперялъ бы
Такъ пристально глаза
Въ клочокъ лазури, замѣнявшій
Въ тюрьмѣ намъ небеса,
И въ облака, чтб плыли мимо,
Чтобъ окропить лѣса.
И не было межъ насъ такого,
Кто бъ, съ блѣдностью лида,
Не думалъ, что и онъ достоинъ,
Такого же конца:
Вѣдь если онъ убилъ живого,
То эти— мертвеца.
Тотъ, кто вторично грѣхъ свершаетъ,
Терзаетъ мертвыхъ вновь,
Онъ съ нихъ срываетъ страшный саванъ
И вновь ихъ точитъ кровь,
Вновь точитъ кровь, за каплей каплю,
И убиваетъ вновь.
Какъ клоуны, въ нарядѣ дикомъ,
Въ рисункѣ двухъ ісруговъ,
Мы молча шли асфальтомъ скользкимъ,
Вкругъ, вкругъ, всѣ сто шаговъ,
Мы молча шли асфальтомъ скользкимъ,
И каждый шелъ безъ словъ.
Мы молча шли асфальтомъ скользкимъ,
И черезъ каждый умъ
Носилась Память объ ужасномъ,
Какъ вѣтра дикій шумъ,
И передъ каждымъ мчался Ужасъ,
И Страхъ стоялъ, угрюмъ.
Взадъ и впередъ ходили Стражи
Какъ пастухи въ стадахъ,
Одѣты въ праздничное платье,
Въ воскресныхъ сюртукахъ,
Но выдавала ихъ дѣянье
Намъ известь на ногахъ.

— 235 —
Гдѣ широко зіяла яма,
Е я мы не нашли.
Виднѣлись у стѣны тюремной —
Песокъ и слой земли,
Да комья извести, какъ саванъ,
Надъ мертвымъ сверхъ легли.
Да! Былъ у мертваго свой саванъ,
Не многимъ данъ такой!
Трупъ обнаженъ, чтобъ стыдъ былъ больше,
Но за глухой стѣной
Лежитъ въ землѣ, — закованъ въ цѣпи,—
Въ одеждѣ огневой.
И пламя извести все гложетъ
Тамъ тѣло мертвеца,:
Ночами жадно гложетъ кости,
Днемъ гложетъ плоть лица,
Поочередно плоть и кости,
Но сердце — безъ конца!
Три долгихъ года тамъ не сѣютъ
И не сажаютъ тамъ,
Три долгихъ года тамъ не мѣсто
Ни травамъ ни цвѣтамъ;
Земля молчитъ, не шлетъ упрека
Смущеннымъ небесамъ.
Имъ кажется: убійцы сердце
Отравитъ сокъ стеблей.
Неправда! Взысканная Богомъ,
Земля добрѣй людей:
Алѣй цвѣтъ алой розы будетъ
И бѣлой цвѣтъ — бѣлѣй!
Дастъ сердце — стебли розы бѣлой,
Ротъ — стебли алыхъ розъ.
Кто можетъ знать, какъ явитъ волю,
Какимъ путемъ Христосъ,
Съ тЬхъ поръ, какъ посохъ Парсифаля
Цвѣтами вдругъ проросъ?
Нѣтъ! Бѣлымъ розамъ, алымъ розамъ
Въ тюрьмѣ не мѣсто жить.
Кремень, булыжникъ, черепица —
Все, чтб здѣсь можетъ быть:

— 236 —
Цвѣты могли бъ иное горе
Порою облегчить.
Нѣтъ! Ни одинъ— ни розы алой
Ни бѣлой— лепестокъ
Не упадетъ близъ стѣнъ проклятыхъ
Н а землю иль песокъ,
Не скажетъ узникамъ, что умеръ
За всѣхъ Распятый Богъ.
И все жъ, хотя стѣной проклятой
Тотъ мертвый окруженъ,
И духъ того не бродитъ ночью,
Кто цѣпью отягченъ,
И духъ того лишь стонетъ жалко,
Кто въ известь схороненъ,—
Онъ все жъ— несчастный— дремлетъ въ мирѣ,
Иль въ мирѣ будетъ онъ:
Онъ Ужасами не тревожимъ,
Онъ Страхомъ не смущенъ,
Въ землѣ нѣтъ ни Луны ни Солнца,
Гдѣ бѣдный схороненъ.
Какъ звѣрь, онъ ими былъ повѣшенъ,
И реквіемъ святой
Не пѣлъ надъ нимъ, какъ утѣшенье
Его душѣ больной.
Съ поспѣшностью онъ унесенъ былъ,
Зарытъ въ землѣ сырой.
Раздѣтый трупъ они швырнули
(Пусть мухи поѣдятъ!),
Смѣялись, что такъ вздуто горло,
Чистъ и недвиженъ взглядъ,
И съ хохотомъ ему творили
Изъ извести нарядъ,
Колѣнъ Священникъ не преклонитъ
Передъ могилой той,
Предъ ней не сдѣлаетъ, съ молитвой,
Онъ знакъ креста святой,
Хоть ради грѣшниковъ Спаситель
Сошелъ въ нашъ міръ земной.

— 237 —
Но что жъ! Грань жизни перешелъ онъ:
То участь всѣхъ живыхъ.
Въ разбитой урнѣ Сожалѣній
Потоки слезъ чужихъ.
Объ немъ отверженцы рыдали,
Но плакать— доля ихъ.
У.
Правъ или нѣтъ Законъ,— не знаю;
То знать мы не должны.
Мы, узники, одно мы знаемъ,
Что проченъ сводъ стѣны,
Что день въ тюрьмѣ подобенъ году,
Что дни его длинны.
И знаю я, что всѣ Законы
(Созданіе людей),
Съ тѣхъ поръ, какъ братъ убитъ былъ братомъ
И длится кругъ скорбей,—
Зерно бросаютъ, лишь мякину
Храня въ корѣ своей.
Я также знаю,— и должны бы
О томъ всѣ знать всегда,—
Что люди строятъ стѣны тюремъ
Изъ кирпичей стыда
И запираютъ, чтобъ Спаситель
Не заглянулъ туда.
Они свѣтъ солнца запираютъ
И милый ликъ луны,
Они свой Адъ усердно прячутъ,
И въ немъ схоронены
Дѣла, чтб люди и Сынъ Божій
Увидѣть не должны!
Въ тюрьмѣ растетъ лишь Зло, какъ сѣвы
Губительныхъ стеблей.
Одно достойно въ томъ, кто гибнетъ
И изнываетъ въ ней:
Что въ ней Отчаяніе— сторожъ,
А Горе— спутникъ дней.
Здѣсь могутъ голодомъ ребенка
И день и ночь терзать,

— 238 —

Бить слабыхъ, мучить сумасшедшихъ
И старцевъ оскорблять.
Тѣ гибнутъ, тѣ теряютъ разумъ,
И всѣ должны молчать.
Живутъ здѣсь люди въ кельяхъ узкихъ,
И тѣсныхъ и сырыхъ,
Въ окно глядитъ, дыша отравой.
Живая Смерть на нихъ,
И, кромѣ Похоти, все стало
Прахъ— въ ббразахъ людскихъ.
Поятъ водою здѣсь гнилою,
Ее мы съ иломъ пьемъ;
Здѣсь хлѣбъ, чтб взвѣшенъ строго, смѣшанъ
Съ известкой и съ пескомъ;
Здѣсь сонъ не дремлетъ: чутко внемлетъ,
Крича, обходитъ домъ.
Пусть тощій Голодъ съ Жаждой блѣдной,
Какъ двѣ змѣи, язвятъ,
Пусть сохнетъ тѣло,— чтб за дѣло!—
Другой ужаснѣй ядъ:
Мы днемъ таскаемъ камни,— ночью
Они въ груди лежатъ.
Здѣсь въ кельѣ— сум ракъ /въ сердцѣ— полночь.
Здѣсь всюду— мракъ и сонъ.
Колеса вертимъ, паклю щиплемъ,
Но каждый заключенъ
Въ Аду отдѣльномъ, и молчанье
Страшнѣй, чѣмъ мѣдный звонъ.
Никто не подойдетъ къ намъ съ рѣчью
Привѣтной и живой,
Лишь глазъ къ намъ смотритъ сквозь рѣшетку
Безжалостный и злой;
Забыты всѣми, гибнемъ, гибнемъ
Мы тѣломъ и душой!
Одни, унижены, мы ржавимъ
Цѣпь жизни безъ конца.
Тѣ плачутъ, тѣ клянутъ, тѣ терпятъ
Съ безстрастностью лица,—
Но камни сердца раздробляетъ
Благой Законъ Творца.

— 239 —
Сердца, разбитыя въ темницахъ,
Благоуханье льютъ,
Такъ, какъ у ногъ Христа разбитый
Альвастровый сосудъ,
И дивнымъ полонъ ароматомъ
Земныхъ грѣховъ пріютъ.
О, счастливъ тотъ, чье сердце можетъ
Разбиться на пути!
Какъ иначе очистить душу
И новый путь найти?
Когда не въ глубь сердецъ разбитыхъ,—
Куда Христу сойти?
И тотъ, чье было вздуто горло,
Чистъ и недвиженъ взглядъ,
Ждалъ рукъ Того, Кѣмъ былъ разбойникъ
Съ креста на Небо взятъ.
Сердцамъ разбитымъ и печальнымъ
Христосъ являться радъ.
Тотъ въ красномъ, кто читалъ Законы,
Ему отсрочку далъ,
Три маленькихъ недѣли жизни,
Чтобъ онъ свой грѣхъ созналъ
И кровью искупилъ минуту,
Когда онъ ножъ держалъ.
Омыли слезы крови— руку,
Чтб кровью залита.
Смывается кровь только кровью,
И влага слезъ— чиста.
Знакъ Каина кровавый— бѣлой
Печатью сталъ Христа.
VI.
Близъ Рэдинга есть зймокъ Ради игъ
И ровъ позорный въ немъ.
Во рву лежитъ одинъ несчастный,
Сжигаемый огнемъ;
Въ горючемъ саванѣ лежитъ онъ,
Безъ имени надъ рвомъ.
Пусть онъ до дня, когда вострубитъ
Архангелъ, мирно спитъ.

— 240 —
Шумъ лишнихъ вздоховъ, слезъ ненужныхъ
Его пусть не смутитъ.
Убилъ онъ ту, кого любилъ онъ,
И вотъ за то убитъ.
Возлюбленныхъ всѣ убиваютъ,—
Такъ повелось въ вѣкахъ,—
Тотъ— съ дикой злобою во взорѣ,
Тотъ— съ лестью на устахъ,
Кто трусъ— съ коварнымъ поцѣлуемъ,
Кто смѣлъ—съ клинкомъ въ рукахъ.

1898.

DE PROFUNDIS.
Переводъ

Ек. А н д р е е в о й .

...Меня хотятъ поставить на ряду съ Жиль де-Ретцомъ и марки
номъ де-Садъ. Пусть будетъ такъ! Я не буду жаловаться на это.
Одинъ изъ многихъ уроковъ, которые выносишь изъ тюрьмы, тотъ,
что все на свѣтѣ существуетъ такъ, какъ существуетъ, и во вѣки
вѣковъ останется такимъ.
Не сомнѣваюсь я нимало и въ томъ, что средневѣковый распут­
никъ и авторъ „Жюстины* все же— лучшіе собесѣдники, чѣмъ Занд■фортъ и Мэртонъ, герои нашихъ дѣтскихъ книгъ...

... Все это разыгралось въ первой половинѣ ноября, два года тому
назадъ. Широкій жизненный потокъ унесъ насъ отъ того мгновеніе
чтб осталось далеко позади. Ктэ живетъ на свободѣ, тотъ едва мо­
жетъ окинуть взглядомъ такой промежутокъ времени, — а можетъ<>ыть, не можетъ и вовсе.
У меня же такое чувство, какъ будто со мною это было сегодня,
я не скажу даже— вчера.
Страданіе— безконечно длинное мгновеніе. Его не раздѣлишь на
времена года. Мы можемъ только отмѣчать его оттѣнки и вести
счетъ ихъ правильнымъ возвратамъ.
Время для насъ не движется впередъ. Оно вращаегся. И ка­
жется, оно вращается вокругъ одного средоточія: страданія. Па­
рализующая неподвижность жизни установлена во всемъ по не­
измѣнному шаблону: — мы пьемъ и ѣдимъ, насъ водятъ гулять,
и мы ложимся спать, мы молимся— или, по крайней мѣрѣ, становимся
на колѣни для молитвы — по непреложнымъ правиламъ желѣзныхъ
предписаній. И эта неподвижность, благодаря которой каждый но­
вый день своими ужасами напоминаетъ до мельчайшихъ подробно­
стей прошедшій, какъ будто сообщается и тѣмъ внѣшнимъ силамъ,
чья сущность— вѣчная смѣна. Посѣвъ и жатва, жнецы, чтб убираютъ
Сочиненія Оскара Уайльда. T. II.

—

242

—

хлѣбъ, виноградари, которые выжимаютъ виноградъ, трава въ саду,
на которой лежитъ бѣлое покрывало опавшихъ цвѣтовъ, или разсы­
паны созрѣвшіе плоды, — мы ничего не знаемъ объ этомъ и не мо­
жемъ знать ничего.
У насъ одно время года: время скорби. Даже солнце и луну
у’насъ какъ будто отняли. Пусть на дворѣ сверкаетъ день лазурью
и золотомъ,— свѣтъ, что вползаетъ сквозь сумрачно-тусклое стекло,
въ окно съ желѣзной рѣшеткой, за которой мы сидимъ,— скуденъ и
сѣръ. Вѣчныя сумерки— въ нашей камерѣ, какъ вѣчныя сумерки—■
въ нашемъ сердцѣ.
И въ области мысли, какъ въ области времени, движенія больше
пѣтъ. Что вы забыли или можете легко забыть, занимаетъ меня
сегодня и будетъ меня занимать завтра. Взвѣсьте это, и вы хоть
сколько-нибудь поймете,* почему я пишу, и пишу именно такъ.
... Недѣлю спустя меня перевезли сюда. Прошло три мѣсяца, и
умираетъ моя мать. Никто не знаетъ, какъ я любилъ и какъ чтилъ
ее. Ея смерть была ужасна для меня, но я — когда-то властитель
слова — не нахожу словъ, чтобы выразить мое горе и мой стыдъ.
Никогда, даже на вершинѣ моего художественнаго творчества, не
былъ бы я въ состояніи одѣть достойными словами такую великую
скорбь и найти достаточно возвышенные звуки, чтобъ выразить пур­
пуровое зрѣлище моей невыразимой муки.
Отъ матери и отъ отца я унаслѣдовалъ имя, которое они сдѣлали
славнымъ и почетнымъ не только въ литературѣ, искусствѣ, архео­
логіи и естествознаніи, до н въ исторіи моей родины и въ ея поли­
тическомъ развитіи. Я опозорилъ это имя навѣки. Я сдѣлалъ изъ
чего вульгарное, бранное слово въ устахъ вульгарныхъ людей. Я
втопталъ его въ грязь. Толпѣ грубыхъ негодяевъ, захватавшихъ его
руками, отдалъ я его на поруганіе,— врагамъ моимъ, для которыхъ
оно стало синонимомъ сумасшествія.
Какъ я страдалъ тогда и какъ еще страдаю теперь, не описать
перомъ, и не восприметъ бумага.
Жена моя, всегда добрая и малая ко мнѣ, не захотѣла, чтобы я
услыхалъ изъ равнодушныхъ устыизвѣетіе объ этой смерти, и,' не­
смотря на свое нездоровье, сдѣлала весь длинный путь отъ Генуи
до Англіи и сама привезла мнѣ вѣсть о моей непоправимой, неизмѣ­
римой утратѣ. Отъ всѣхъ, кто мнѣ былъ преданъ, доходила до меня
выраженія соболѣзнованія. Даже люди, не знавшіе меня лично, услы­
шавъ о новомъ ударѣ, постигшемъ меня въ моемъ несчастій, пере­
давали мнѣ слова сочувствія.
... Еще прошло три мѣсяца. Таблица о моемъ каждодневномъ по­
веденіи и о заданной мнѣ на день работѣ, которая виситъ снаружи,
на двери моей камеры,— тутъ же и мое имя и мой приговоръ,— го­
воритъ маѣ, что на дворѣ май...

—

243

—

... Счастье, благополучіе и успѣлъ могутъ быть грубы по внѣш­
ности и вульгарны'по сути: страданіе— самое нѣжное во всемъ тво­
реніи.
Нѣтъ ничего въ мірѣ души, чт5 не дрожало бы подъ ударами
страданія страшнымъ и утонченнымъ трепетомъ. Въ сравненіи съ
нимъ грубъ даже тонкій листокъ сусальнаго золота въ электроскопѣ,
указывающій направленіе незримыхъ для глаза силъ. Страданіе—
рана, откуда сочится кровь, когда до нея дотрогиваются инойг рукой,
чѣмъ рукой любви,— впрочемъ, И тогда кровь сочится изъ нея, хотя
уже не отъ боли.
Гдѣ страданіе, тамъ святая земля. Когда-нибудь человѣчество
пойметъ, чгб это значитъ. До той поры оно ие знаетъ жизни. Робби-*)
и существа ему подобныя могутъ это понять. Когда меня межъ двухъ
полицейскихъ вели изъ тюрьмы въ судъ, въ длинномъ коридорѣ
ждалъ Робби и, къ удивленію большой толпы, которая смолкла
передъ его милымъ, трогательномъ поступкомъ, онъ просто и серьезно
снялъ передо мной шляпу, когда я въ наручняхъ, со склоненной го­
ловой, прошелъ мимо него. За болѣе ничтожныя заслуги люди по­
падали въ царство небесное. Одушевленные такимъ чувствомъ, испол­
ненные такой любви, святые становились на колѣни передъ нищими,
чтобы омыть имъ ноги, наклонялись, чтобы поцѣловать прокаженнаго
въ щеку.
Я никогда не проронилъ Робби ни слова объ этомъ. До сего часа
я не знаю даже, видѣлъ ли онъ, что вообще я замѣтилъ его посту­
покъ. За это нельзя воздавать обычныхъ благодарностей обычными
словами.
Въ сокровищницѣ своего сердца сберегаю я эту благодарность.
Пусть покоится она тамъ, какъ тайный долгъ, который я, къ моей
радости, никогда, вѣроятно, не отдамъ. Она забальзамирована и
сохраняетъ свой милый обликъ, благодаря мѵру и нарду долгихъ слезъ.
Когда умъ казался мнѣ ничтожнымъ, философія — безплодной,
*) Такъ называетъ Уайльдъ своего друга Роберта Росса. «Отношенія
Роберта Росса къ Оскару Уайльду—одно изъ прекраснѣйшихъ и благо­
роднѣйшихъ проявленій дружбы, какія извѣстны намъ во всей міровой
исторіи,—говоритъ біографъ поэта.—Оскару Уайльду Робертъ Россъ
отдалъ все свое состояніе. Изъ-за Уайльда онъ сталъ жертвой клеветы
и перенесъ такъ много страданій. Онъ постоянно посѣщалъ своего друга
въ тюрьмѣ. Какъ любящій братъ, онъ оберегалъ его во время его му­
чительной жизни въ Парижѣ. Какъ сестра милосердія, онъ неотлучно
былъ у его смертнаго одра. Онъ позаботился о его достойномъ погре­
беніи—и былъ однимъ изъ тѣхъ, весьма немногихъ, кто проводилъ его
прахъ въ могилу. И послѣ смерти Уайльда онъ остался вѣренъ ему.
Воѣ свои средства онъ отдалъ на уплату его долговъ. Онъ ревностно
отстаиваетъ его литературную репутацію. Онъ ухаживаетъ за его могилой».
Ниже мы печатаемъ письма Оекраа Уайльда къ Роберту Россу изъ
тюрьмы.

16*

—

244

—

когда слова и фразы тѣхъ, кто хотѣлъ меня утѣшить, были для меня
какъ прахъ и пепелъ въ устахъ, тогда воспоминаніе объ этомъ ма­
ленькомъ, кроткомъ и нѣмомъ актѣ любви вскрывало во мнѣ всѣ
родники страданія, превращало въ розы терніи пустынь, выводило
меня изъ горькой тоски изгнанія и одиночества и мирило съ изра­
ненной, разбитой, великой Міровой Душой. Тѣ, кто въ состояніи ви­
дѣть не только, какъ прекрасенъ былъ поступокъ Робби, но и по­
чему онъ для меня имѣлъ и всегда будетъ имѣть такое значеніе, тѣ,
можетъ-быть, поймутъ, какъ, съ какими чувствами могли бы они
подойти ко мнѣ.
... Первое твореніе, которое выпускаетъ въ свѣтъ молодой чело­
вѣкъ, въ расцвѣтѣ лѣтъ должно бы быть, какъ весенній цвѣтокъ,
какъ боярышникъ на лужайкахъ Оксфорда или какъ первоцвѣтъ на
поляхъ Кемнера. Оно не должно отягощаться никакой ужасной, воз­
мутительной трагедіей, никакими ужасными, возмутительными скан­
далами *). Если бы я когда-нибудь вздумалъ допустить, чтобы имя
мое увѣнчало подобную книгу, это было бы большимъ художествен­
нымъ заблужденіемъ. Это придало бы всему произведенію ложное
освѣщеніе, а освѣщеніе въ современномъ искусствѣ значитъ много.
Современная жизнь состоитъ изъ сложности и относительности.
Это ея отличительные признаки. Чтобы передать сложность, намъ
нужна среда,— ея нѣжные оттѣнки, освѣщенія, намеки, особенныя
перспективы; для относительности нуженъ фонъ. Поэтому скульптура— изобразительное искусство не болѣе, чѣмъ музыка и поэзія,
которая была и всегда будетъ изобразительнымъ искусствомъ par
excellence.
... Каждую четверть года Робби посылаетъ мнѣ обзоръ литератур­
ныхъ новостей. Нельзя представить себѣ ничего восхитительнѣе его
писемъ, составленныхъ такъ остроумно и искусно, набросанныхъ
такъ легко. Это — письма въ настоящемъ смыслѣ: бесѣда съ глазу
на глазъ; въ нихъ—-всѣ преимущества французскихъ causeries: въ
его тонкой манерѣ поклоняться мнѣ, онъ обращается то къ моей про­
ницательности, то къ моему юмору, то къ моему прирожденному вкусу
къ красотѣ и культурѣ и на тысячу ладовъ напоминаетъ мнѣ, что
многіе цѣнили меня, какъ arbiter elegantiarum, какъ авторитетъ въ
вопросахъ художественнаго стиля, — и многіе даже, какъ высшій
авторитетъ. Такимъ образомъ онъ выказываетъ на ряду съ сердеч­
нымъ тактомъ и тактъ литературный. Его письма были какъ бы зве­
номъ между мной и чуднымъ нереальнымъ міромъ Искусства, въ ко­
торомъ я когда-то былъ царемъ и остался бы имъ, если бы не далъ
*) Лордъ Альфредъ Дегласъ, интимнѣйшій другъ Уайльда, замѣшан­
ный въ его судебный процессъ, хотѣлъ демонстративно посвятить
Оскару Уайльду свою первую книгу стиховъ. Уайльдъ въ послѣдую­
щихъ строкахъ отговариваетъ его отъ этого намѣренія.

—

245

—

завлечь себя въ грубый, несовершенный міръ страстей, гдѣ вкусъ
неразборчивъ, а желаніе безгранично.
Но, несмотря на все чувство благодарности, вы меня, конечно, пой­
мете, или, по крайней мѣрѣ, сумѣете представить себѣ, что, просто изъ
чисто-психологическаго любопытства, мнѣ интереснѣй было бы услы­
шать какія-нибудь подробности о васъ, чѣмъ узнавать, что Альфредъ
Остинъ *) собирается выпустить новый томъ своихъ стихотвореній,
или что Джоржъ Огритъ пишетъ театральныя рецензіи въ „Daily
СЬгопіс1е“,или что мистриссъ Мейнель прославляется новой сибиллой
стиля стараніями одного лица, которое не въ состояніи даже востор­
женно хвалить кого-нибудь, не заикаясь...
Иныя жалкія созданія, брошенныя въ тюрьму и лишенныя кра­
соты здѣшняго міра, могутъ, по крайней мѣрѣ, не слишкомъ бояться
коварнѣйшихъ силковъ и горчайшихъ стрѣлъ этого міра. Они мо­
гутъ укрыться во тьмѣ своей камеры и сдѣлать изъ своего позора
нѣчто подобное неприкосновенному святилищу. Свѣтъ удовлетво­
ренъ, свѣтъ идетъ дальше своей дорогой; а имъ предоставляютъ
страдать безъ помѣхи.
Не такъ было со мной.
Страданіе, одно за другимъ, искало меня, стучась въ двери моей
тюрьмы. И настежь распахнули передъ страданіемъ ворота и впу­
стили его. Друзьямъ моимъ совсѣмъ, или почти совсѣмъ, ис дозво­
лялось меня навѣщать. Но враги мои во всякое время, когда бы ни
пожелали, имѣли ко мнѣ доступъ.
Оба раза, когда пришлось мнѣ являться въ конкурсный судъ, и
затѣмъ еще два раза, когда меня открыто перевозили изъ одной
тюрьмы въ другую, при обстановкѣ невыразимо унизительной, я
былъ отданъ любопытству и издѣвательству толпы.
Вѣстникъ смерти принесъ мнѣ свою вѣсть и снова ушелъ отъ
меня; въ полномъ одиночествѣ, лишенный всего, что могло бы меня
утѣшить или смягчить мое горе, я долженъ былъ терпѣть невыноси­
мую муку, боль и угрызенія совѣсти, которыя вызывала и до сихъ
поръ еще вызываетъ во мнѣ память о моей матери.
Едва время затянуло эту рану (она не зажила и донынѣ), какъ
жена моя, черезъ своего повѣреннаго, начинаетъ мнѣ посылать гру­
быя, злыя, отвратительныя письма. Нищета угрожаетъ мнѣ, и въ то
же время она ставится мнѣ въ упрекъ. Это можно было бы еще пе­
ренести. Я могу привыкнуть и къ худшему. Но у меня отнимаютъ
обоихъ моихъ дѣтей, по приговору суда. И это причиияетъ мнѣ без­
конечную боль, которая никогда не исчезнетъ. Есть что-то ужасаю­
щее въ мысли, что законъ можетъ постановить, что мнѣ, отцу, не
*) Альфредъ Остинъ (A ustin) — посредственный придворный стихо­
слагатель, любимецъ королевы Викторіи.

—

246

—

подобаетъ находиться при моихъ дѣтяхъ, и подобное постановленіе
мажетъ быть примѣнено. Въ сравненіи съ этимъ, позоръ быть въ
тюрьмѣ— ничто. Какъ я завидую другимъ людямъ, чт5 расхаживаютъ
вмѣстѣ со мной взадъ и впередъ по тюремному двору! Ихъ дѣти —
я увѣренъ въ этомъ — ждутъ ихъ, ожидаютъ ихъ возвращенія, бу­
дутъ осыпать ихъ ласками.
Бѣдняки — мудры, они —- сострадательнѣе, ласковѣе, они чув­
ствуютъ глубже, чѣмъ мы. Въ ихъ глазахъ тюрьма — трагедія въ
жизни человѣка, несчастіе, стеченіе обстоятельствъ, нѣчто такое,
чтО вызываетъ сочувствіе въ другомъ. Человѣкъ, попавшій въ
тюрьму, на ихъ языкѣ, просто — „несчастный44. Они всегда выра­
жаются такъ, и величайшая мудрость любви заключается въ этомъ.
Совсѣмъ не такъ у людей нашего круга. Тамъ Тюрьма дѣлаетъ че­
ловѣка паріей. Я и подобные мнѣ, — мы едва еще имѣемъ .право
на воздухъ и солнце. Одно наше присутствіе оскверняетъ радости
другихъ. Когда мы снова выйдемъ на свѣтъ, мы будемъ непрошен­
ными гостями. Снова смотрѣть на сіяніе луны— не для насъ. Нашихъ
собственныхъ дѣтей отнимаютъ у насъ.‘Разрываютъ и эти дорогія
узы, связывающія насъ съ человѣчествомъ. Мы осуждены быть оди­
нокими, межъ тѣмъ какъ наши дѣти живутъ. Намъ отказываютъ въ
единственномъ, чтб могло бы насъ исцѣлить и поддержать, чтд
могло бы влить бальзамъ въ наше разбитое сердце и внести миръ
въ нашу истерзанную душу...
...Я долженъ сознаться себѣ самому: ни вы ни вашъ отецъ, если
бы даже васъ была тысяча, — не могли бы погубить такого
человѣка, какъ я. Я самъ погубилъ себя. Никто, будь онъ великъ
или ничтоженъ, ни отъ чьей руки не можетъ погибнуть, только отъ
своей собственной. Я охотно готовъ признать это. И я утверждаю
это, хотя мнѣ и не повѣрятъ теперь. Если я подалъ эту несчастную
жалобу, то я подалъ ее и на самого себя. Какъ ни ужасно то, что
сдѣлали люди со мною, самъ я сдѣлалъ съ собой гораздо болѣе
ужасное.
Между мной и между искусствомъ и культурой моего вѣка была
символическая связь. На зарѣ своихъ зрѣлыхъ лѣтъ узналъ я это,
и затѣмъ заставилъ это признать своихъ современниковъ. Немногіе
занимали такое положеніе, какъ я, бывали такъ признаны при
жизни. Обыкновенно такое положеніе устанавливается историками
и критиками,— если только вообще оно устанавливается,— и притомъ
много позже, когда и самъ человѣкъ и время его миновали.
Со мной было иначе. Я самъ созналъ свое положеніе и заста­
вилъ признать его — другихъ. Байронъ тоже — символическая фи­
гура, но онъ только жилъ страстями своего времени и его утомлен­
ностью ими.
Мои страсти были направлены къ болѣе благородному, къ бо­

— 247 —
лѣе неизмѣнному; онѣ затрогивали болѣе важные вопросы жизни,
ставили себѣ болѣе далекія цѣли.
Боги даровали мнѣ почти все. У меня была геніальность, гром­
кое имя, высокое общественное положеніе, слава, блескъ и умствен­
ное дерзновеніе. Изъ искусства я сдѣлалъ философію, изъ филосо­
фіи— искусство. Я научилъ людей думать по-иному, я придалъ новую
окраску вещамъ.
Все, что я говорилъ и дѣлалъ, повергало людей въ изумленіе. Я
взялъ драму— самую объективную изъ формъ, вѣдомыхъ искусству—
и сдѣлалъ изъ нея особый, личный, субъективный родъ творчества,
подобный лирическому стихотворенію, подобный сонету; я расши­
рилъ ея предѣлы, и въ то же время я обогатилъ ея сущность.
Драма, романъ, поэма въ стихахъ, стихотвореніе въ прозѣ, от­
точенный діалогъ изъ области дѣйствительной жизни или діалогъ
фантастическій,— все, къ чему я ни прикасался, я украшалъ, обле­
калъ новой одеждой Красоты. Ложь, какъ и правду, я подчинилъ за­
конной власти Истины и показалъ, что правда и ложь — лишь
умственныя формы бытія.
Къ искусству я относился, какъ къ наивысгаей дѣйствительности;
жизнь я считалъ лишь однимъ изъ проявленій творчества.
Я пробудилъ фантазію моего вѣка; вокругъ меня и обо мнѣ со­
здавались легенды и миѳы. Всѣ философскія системы я влагалъ въ
одну фразу, все бытіе— въ эпиграмму.
Но кромѣ того было еще во мнѣ и многое другое. Я далъ
увлечь себя глубокимъ очарованіямъ безразсудныхъ, чувственныхъ
наслажденій. Инѣ нравилось быть фланеромъ, дэнди, законо­
дателемъ моды. Я окружалъ себя мелкими натурами и низ­
менными созданіями. Я сталъ расточителемъ своего собственнаго
генія и ощущалъ изысканное удовольствіе, сжигая вѣчную юность.
Утомленный блужданіемъ на высотахъ— во собственной волѣ со­
шелъ я въ низины, въ погонѣ за новыми ощущеніями. Чѣмъ въ
области мысли былъ для меня парадоксъ, тѣмъ въ области страсти
стала для меня извращенность. ІКеланіе, въ концѣ концовъ, стало
болѣзнью, или безуміемъ, или тѣмъ и другимъ вмѣстѣ. Жизнь дру­
гихъ уже не значила для меня ничего. Я бралъ наслажденіе, гдѣ
мнѣ нравилось, и проходилъ милю. Я забылъ, что каждый ничтожный
поступокъ повседневности создаетъ или разрушаетъ личность, и то,
чтб дѣлаешь втайнѣ, у себя въ комнатѣ, будетъ когда-нибудь воз­
глашено громкимъ голосомъ, съ кровли домовъ.
Я потерялъ власть надъ самимъ собой. Я ие былъ уже больше
кормчимъ своей души и самъ не замѣчалъ этого. Я далъ впрячь
себя въ ярмо наслажденія. И конецъ былъ— ужасающій позоръ.
Теперь мнѣ остается лишь одно: полное смиреніе.
Почти два года я пробылъ въ тюрьмѣ. Дикое отчаяніе владѣло мной;

— 248 —
я предавался горю, одинъ видъ котораго возбуждалъ состраданіе; я
отдавался безумной, безсильной ярости; я былъ исполненъ горечи н
презрѣнія, я громко рыдалъ; потомъ опять мое горе не находило
себѣ выраженій, и моя боль оставалась нѣмой.
Я прошелъ всѣ виды страданія, какіе можно себѣ представить.
Теперь я знаю лучше, чѣмъ самъ Вордсвортъ, чтб хотѣлъ онъ ска­
зать своими стихами:
Страданіе—вѣчно, тускло и сурово,
И безконечно въ сущности своей.

Но хотя я порой и услаждался мыслью, что мои муки будутъ без­
конечны, я все-таки не могъ выносить ихъ, потому что онѣ не
имѣли для меня никакого смысла.
Теперь я чувствую, какъ въ моемъ существѣ затаилось нѣчто
глубокое, чтб говоритъ мнѣ: все въ мірѣ имѣетъ смыслъ, и въ
особенности— страданіе.
Это нѣчто, схороненное во мнѣ глубоко, словно кладъ въ
полѣ, — смиреніе. Это — конечное и лучшее во мнѣ; послѣднее
откровеніе, котораго я наконецъ достигъ, — исходная точка моего
новаго развитія. Смиреніе выросло изъ меня самого, и потому, я
знаю, оно явилось вб-время. Оно не мсгло явиться раньше, но не
могло и позднѣй. Если бы кто-нибудь прежде сказалъ мнѣ объ этомъ,
я не повѣрилъ бы. Если бы мнѣ дали его, я уклонился бы. Но я на­
шелъ смиреніе самъ, и потому я принужденъ хранить его. Иначе я
не могу. Оно — единственное, чтб хранитъ въ себѣ зачатки жизни,
зачатки новой оюизпи для меня; это— моя Yita Nuova.
Во всемъ свѣтѣ это самое необыкновенное. Его нельзя добыть
иначе — какъ отказавшись отъ всего, что у тебя есть. И только,,
когда все потеряешь, узнаешь, что обладаешь имъ.
Теперь, когда я убѣжденъ, что во мнѣ есть смиреніе, я вижу
ясно и отчетливо, что надо мнѣ дѣлать, чтб долженъ я сдѣлать не­
премѣнно.
Если я говорю такъ, мнѣ нечего пояснять, что я не разумѣіо
здѣсь никакого внѣшняго закона, никакого велѣнія. Я отрицаю ихъ
существованіе. Теперь я — еще бблыпій индивидуалистъ, чѣмъ
когда-либо былъ имъ.
Все мнѣ представляется совершенно ничтожнымъ, если оно не
исходитъ изъ души. Я ищу новыхъ путей выражать свою душу. Это
единственное, чтб меня занимаетъ. И первое, чтб я долженъ сдѣ­
лать,— освободиться отъ малѣйшаго горькаго чувства противъ міра.
У меня совершенно нѣтъ денегъ, нѣтъ ни дома [ни угла. Но бы­
ваютъ на свѣтѣ вещи еще худшія. Я съ чистымъ сердцемъ могу ска­
зать, что готовъ скорѣе ходить за милостыней изъ дома въ домъг
чѣмъ выйти изъ тюрьмы съ чувствомъ злобы на міръ. Если въ до­
махъ богатыхъ я не получу ничего, мнѣ подадутъ бѣдные. Кто много-

—

24*9

—

имѣетъ, тотъ часто алченъ. Кто мало имѣетъ, тотъ всегда готовъ
подѣлиться.
Мнѣ было бы все равно— спать лѣтомъ въ прохладной травѣ, а зи­
мой искать пріюта въ тепломъ, густомъ стогѣ сѣна или подъ навѣ­
сомъ большого овина,— лишь бы только въ моемъ сердцѣ жила лю­
бовь. Все внѣшнее въ жизни кажется мнѣ теперь ничего не знача­
щимъ. Изъ этого ясно, до какой степени индивидуализма я дошелъ,
пли, быть-можетъ, еще со временемъ дойду; ибо дологъ мой путь, и
терніи тамъ, гдѣ иду я.
Я знаю, конечно, что просить милостыню на большой дорогѣ— не
мой удѣлъ; и если бы я ночью лежалъ въ прохладной травѣ, я сталъ
бы писать сонеты къ лунѣ.
Едва я покину тюрьму, Робби будетъ ждать меня тамъ, за тяжелыми
воротами съ окованными желѣзомъ столбами. Для меня онъ является
символомъ не только своего личнаго расположенія ко мнѣ, но и распо­
ложенія ко мнѣ многихъ другихъ. Кажется, я получу столько, что
буду въ состояніи прожить на это по крайней мѣрѣ года полтора; н
если я тогда не буду писать прекрасныя книги, все-таки я буду въ
состоянія читать прекрасныя книги. Есть ли на свѣтѣ бблыная ра­
дость? Затѣмъ, по всей вѣроятности, воскреснетъ мой творческій даръ.
Но если бы это случилось иначе, если бы на свѣтѣ у меня не оста­
лось ни единаго друга, если бы ни одинъ сострадательный домъ не
раскрылъ передо мною дверей, если бы мнѣ пришлось взять ко­
томку и облечься въ лохмотья послѣдней нищеты,— все же, покуда у
меня нѣтъ жажды мести, жестокости и презрѣнія,— я могу смотрѣть въ
глаза жизни спокойнѣе и увѣреннѣе, чѣмъ если бы тѣло мое было
одѣто въ пурпуръ и тонкое полотно, но душа моя болѣла бы не­
навистью.
И я, навѣрное, не встрѣчу препятствій. Кто истинно жаждетъ
любви, тотъ для себя всегда найдетъ ее.
Мнѣ не приходится, конечно, говорить, что задача моя еще не кон­
чается здѣсь. Иначе она была бы сравнительно легка. Впереди бу­
детъ еще тяжелѣй. Мнѣ придется взобраться на кручи еще болѣе
высокія, пройти но ущельямъ еще болѣе темнымъ. И все это должно
исходить отъ меня самого. Ни религія, ни мораль, ни разумъ не мо­
гутъ мнѣ помочь никакимъ образомъ.
Мораль мнѣ не поможетъ. Я— прирожденный антиномистъ. Д изъ
тѣхъ, что созданы для исключеній, а не для правилъ. Я знаю, что не­
правда заключается не въ томъ, что человѣкъ дѣлаетъ, а въ томъ,
чѣмъ человѣкъ становится. И нужно хорошо это помнить.
Религія мнѣ не поможетъ. Пусть другіе вѣрятъ въ невидимое, я
вѣрю только въ то, чтб можно видѣть и осязать. Мои боги живутъ
въ храмахъ, воздвигнутыхъ человѣческой рукой, и мое Евангеліе по­
полняется и совершенствуется въ границахъ дѣйствительнаго опыта—

—

250

—

быть-можетъ, даже слишкомъ, ибо, подобно большинству или даже
всѣмъ тѣмъ, кто ищетъ небо на землѣ, я именно на землѣ обрѣлъ
красоту неба и ужасы ада.
Когда я думаю о религіи, мнѣ кажется, я охотно основалъ бы
орденъ для тѣхъ, кто не можетъ вѣрить.
Орденъ можно было бы назвать „Братствомъ Невѣрующихъ".
Тамъ, на алтарѣ, гдѣ не горитъ ни одна свѣча, священникъ, въ
чьемъ сердцѣ нѣтъ мира, свершалъ бы службу неосвященнымъ хлѣ­
бомъ и чашей, въ которой нѣтъ вина.
Чтобы все было правдой, все должно быть религіей.
И агностицизмъ долженъ бы имѣть свой ритуалъ, какъ и вѣра.
Это ученіе посѣяло своихъ мучениковъ, оно должно пожинать своихъ
святыхъ и каждый день благодарить Бога за то, что Онъ сокрылъ
Себя отъ человѣка.
Но, будь то вѣра или агностицизмъ, — ничто внѣшнее не должно
существовать для меня. Чѣмъ бы оно ни было, его символы я дол­
женъ создать себѣ самъ. Духовно— лишь то, чтб создаетъ себѣ свою
собственную форму. Если я не найду этой тайны въ самомъ себѣ, я
не найду ея никогда; и если я уже не обладаю ею, она никогда не
будетъ моей.
И разумъ мнѣ тоже не поможетъ. Онъ говоритъ мнѣ, что законы,
чьей жертвой я палъ, лживые и несправедливые, что система, отъ ко­
торой я страдалъ, лживая и несправедливая. Но я долженъ какънибудь согласовать эти два понятія такъ, чтобы они стали для меня
истинными и справедливыми.
Какъ въ искусствѣ человѣкъ отдается лишь тому, чѣмъ въ отдѣль­
ный моментъ представляется ему отдѣльный предметъ, такъ происхо­
дитъ и въ области этическаго развитія личности.
Моя задача— въ томъ, чтобы все, чтб ни случится со мной, обра­
тить себѣ въ добро. Дощатыя нары, внушающая отвращеніе пища,
грубыя веревки, которыя нужно щипать на паклю, пока пальцы не
станутъ безчувственными отъ боли, унизительныя обязанности, кото­
рыми начинается и кончается день, рѣзкіе окрики, которыхъ, какъ
видно, требуетъ обычай, отвратительная одежда, дѣлающая страда­
ніе смѣшнымъ, молчаніе, одиночество, стыдъ, — всѣ эти испытанія
мнѣ надо перевести въ область духовнаго.
Нѣтъ ни одного тѣлеснаго униженія, чтобъ мнѣ не нужно было
стараться возвысить его до духовности.
Я хотѣлъ бы обрѣсти возможность— сказать просто и безъ аффек­
таціи: въ моей жизни были два великихъ поворотныхъ пункта: пер­
вый, когда отецъ мой послалъ меня въ Оксфордъ, второй,—-когда
общество послало меня въ тюрьму.
Я не хочу сказать: это лучшее, чтб могло случиться со мной,—
въ* этихъ словахъ былъ бы слишкомъ большой привкусъ горечи по

—

251

—

отношенію ко мнѣ самому. Я предпочелъ бы сказать или услышать,
какъ про меня говорятъ: онъ былъ столь типичнымъ сыномъ своего вре ­
мени, что въ своей извращенности, и ради своей извращенности, все
добро своей жизни преображалъ въ зло, а зло своей жизни— въ добро.
Но все, чтб говорю я самъ, или что говорятъ обо мнѣ другіе, —
все это не значитъ ничего. Но вотъ — то главное, что мнѣ пред­
стоитъ, чтб я долженъ выполнить, прежде чѣмъ будетъ изуродованъ,
стертъ и уничтоженъ короткій остатокъ моей жизни: — все, что
было причинено мнѣ, я долженъ растворить въ себѣ, сдѣлать частью
себя, принять все безъ ропота, страха и возмущенія. Половинча­
тость — величайшій порокъ. Все, чтб осуществилось до конца —
законно.
Когда только-что началось мое заключеніе въ тюрьмѣ, нѣкоторые
совѣтовали мнѣ постараться забыть, кто я. То былъ пагубный со­
вѣтъ. Лишь въ сознаніи, кто я, находилъ я себѣ отраду. Теперь дру­
гіе совѣтуютъ мнѣ, когда я выйдула свободу, забыть, что я когда-ни­
будь былъ въ тюрьмѣ. И, я знаю, это было бы такой же роковой ошиб­
кой. Тогда всю жизнь меня бы преслѣдовалъ невыносимый стыдъ,
ибо все, чтб такъ же дорого мнѣ, какъ всякому другому: красота
солнца и луны, чередующаяся роскошь временъ года, музыка раз­
свѣта и молчаніе долгихъ ночей, дождь, чтб струится сквозь листву,
роса, чтб скользитъ по травѣ и серебритъ ее,— все это стало бы за­
пятнаннымъ для меня и потеряло бы свою цѣлительную силу и свою
власть заразительной радости.
Сожалѣть о собственныхъ испытаніяхъ значитъ— остановить свое
развитіе. Отрекаться отъ своихъ испытаній значитъ— влагать ложь
въ уста собственной жизни. Это все равно, что отрекаться отъ своей
души. Ибо, какъ тѣло принимаетъ въ себя всевозможныя вещества,
и среди нихъ грубое и нечистое, какъ и то, чтб освящено свя­
щенниками или видѣніями,— и превращаетъ все это въ ловкость и
силу, въ игру красивыхъ мускуловъ, въ формы прекраснаго тѣла, въ
волнистость и цвѣтъ волосъ, губъ, глазъ, — такъ и душа имѣетъ
свое питаніе, и то, чтб само по себѣ — пошло, жестоко и унизи­
тельно, можетъ она обратить въ благородные порывы и страсти, пол­
ныя глубокаго смысла. И больше того: именно здѣсь найдетъ душа
самый возвышенный способъ развернуться и раскроется въ совер­
шенствѣ черезъ посредство того, чтб вначалѣ имѣло оскверняющую
или разрушительную цѣль.
Тотъ фактъ, что я былъ обыкновеннымъ арестантомъ— въ обыкно­
венной тюрьмѣ, мнѣ надо признать чистосердечно. Какъ бы странно
это ни казалось:. я долженъ еще научиться не стыдиться этого. Я
долженъ принять это, какъ наказаніе; а если человѣкъ стыдится
своего наказанія, это равносильно тому, какъ бы онъ не былъ нака­
занъ никогда.

—

252

—

Правда, меня обвиняли во многомъ, чего я не дѣлалъ; съ другой
стороны, многое, въ чемъ я былъ обвиненъ, я сдѣлалъ; и еще больше
есть въ моей жизни того, за что я никогда не привлекался къ отвѣт­
ственности.
Боги— непостижимы, и они наказываютъ за то, чтб есть -въ насъ
добраго и человѣчнаго, какъ и за то, чтб дурно и извращено. Й я
долженъ примириться съ тѣмъ, что за хорошее дѣло, какъ за дур­
ное, несемъ мы равную кару. И я не сомнѣваюсь, что это справедливо
вполнѣ. Это помогаетъ, или должно помогать человѣку осуществлять
н то и другое, и не дорожить ни хорошимъ ни злымъ.
Итакъ, если я не буду стыдиться своего наказанія, — какъ я на­
дѣюсь,— я буду въ состояніи свободно мыслить, свободно двигаться
и жить.
Многіе, возвращаясь къ свободѣ, уносятъ съ собой, на ея чистый
воздухъ, тюрьму, скрываютъ ее, какъ тайный позоръ, въ своемъ
сердцѣ, и наконецъ, какъ несчастныя отравленныя твари, забиваются
въ какую-нибудь дыру и умираютъ. Отвратительно— то, что имъ не
остается иного, и несправедливо, страшно несправедливо со стороны
общества, что оно толкаетъ ихъ на эту дорогу.
Общество присваиваетъ себѣ право налагать на человѣка тяжкія
кары; но само оно обладаетъ величайшимъ изъ пороковъ — поло­
винчатостью; оно не доводитъ до конца того, что сдѣлало. Когда при­
говоренный отбылъ кару, общество предоставляетъ его себѣ самому,
т.-е. предоставляетъ ему падать какъ разъ въ то мгновеніе, когда
собственно начинается величайшая обязанность къ нему общества.
Поистинѣ, оно стыдится своихъ собственныхъ поступковъ и избѣ­
гаетъ тѣхъ, кого оно покарало, какъ бѣгутъ отъ кредитора, которому
не могутъ уплатить, или отъ того, кому причинили непоправимое,
невознаградимое зло. И если я вспоминаю, чтб выстрадалъ, я тре­
бую, чтобы и абщество вспоминало, чтб оно мнѣ причинило; и по­
тому съ обѣихъ сторонъ не должно быть ни раздраженія ни злобы.
Я, разумѣется, знаю, что для меня обстоятельства складываются
тяжелѣе, чѣмъ для другихъ, и такъ должно быть по самой природѣ
вещей. Жалкіе воры и бродяги, заключенные здѣсь, вмѣстѣ со
мной — во многихъ отношеніяхъ счастливѣе меня. Маленькая по­
лоска земли, которая, въ мрачномъ городѣ или на зеленомъ полѣ,
видѣла ихъ грѣхъ, пройдена быстро; и если они хотятъ найти лю­
дей, не знающихъ ничего объ ихъ проступкѣ, имъ не надо итти
дальше, чѣмъ улетаетъ птица отъ сумерекъ до утренней зари.
Для меня же весь міръ — не шире ладони; вездѣ, куда бы ни
обратился я, мое имя желѣзными знаками вырѣзано на скалахъ.
Ибо не изъ мрака выступилъ я на яркій свѣтъ мгновенной славы
преступленія; но отъ вѣчности славы перешелъ я къ вѣчности без­
славія.

— 253 —
Порой мнѣ кажется, я доказалъ, если это вообще нуждается въ
доказательствѣ, что отъ славныхъ до безславныхъ лишь шагъ, п
даже меньше, чѣмъ шагъ.
Пусть такъ; но именно въ томъ, что люди узнаютъ меня вездѣ,
куда бы я ни пришелъ, и узнаютъ все о моей жизни, до послѣднихъ
предѣловъ ея безумствъ, могу я еще найти для себя хорошее. От­
сюда возникаетъ для меня необходимость вновь утвердиться, какъ
художнику — и какъ можно скорѣе.
Если я буду въ состояніи создать хоть одно прекрасное художе­
ственное произведеніе, я найду силу отнять у клеветы ея ядъ и у
трусости ея жало, и вырвать съ корнемъ языкъ, который поро­
читъ меня.
'
Если жизнь, дѣйствительно, проблема для меня, то не меньше п
я— проблема для жизни. Люди должны найти какой-нибудь способъ
обращаться со мной, такой, чтобы приговоръ коснулся и ихъ и меня.
Я, конечно, при этомъ не намекаю на опредѣленныхъ лицъ. Един­
ственные люди, которыхъ хотѣлъ бы я теперь имѣть возлѣ себя,—
художники и люди страдавшіе: тѣхъ, кто знаетъ, что такое красота,
и тѣхъ, кто знаетъ, чтб такое боль. Кромѣ нихъ, меня не инте­
ресуетъ никто.
Я не предъявляю никакихъ требованій къ жизни. Все, чтб я вы­
сказалъ здѣсь, касается только личнаго моего отношенія къ моей
жизни въ цѣломъ.
Я чувствую, что мнѣ не нужно стыдиться своего наказанія; это
одинъ изъ первыхъ пунктовъ, которыхъ я долженъ достигнуть, ради
моего совершенствованія и потому, что я такъ несовершененъ.
Затѣмъ я долженъ научиться быть счастливымъ. Выло время,
когда я зналъ это, или думалъ, что знаю— инстинктивно.
Прежде въ моемъ сердцѣ была всегда весна. Мой темпераментъ
былъ естественно связанъ съ радостью. Высоко, до самыхъ краевъ
наполнялъ я свою жизнь наслажденіемъ, какъ наполняютъ до края
кубокъ виномъ.
Теперь я подхожу къ жизни съ совёршенно другой стороны, п
часто мнѣ бываетъ необычайно трудно даже представить себѣ
счастье.
Я помню — это было во время моего перваго семестра въ Окс­
фордѣ — я прочелъ въ „Ренессансѣ" Патера (книга, имѣвшая та­
кое странное вліяніе на мою жизнь *),— какъ Данте поселяетъ тамъ,
въ глубинахъ Ада, тѣхъ, кто своевольно предается печали; я по­
шелъ тогда въ библіотеку коллэджа и раскрылъ то мѣсто въ „Божс*) Уольтеръ Патеръ — изысканный англійскій писатель, эстетъ. Его
книга «Ренессансъ» переведена на русскій языкъ (пзд. «Проблемы
эстетики». Москва. 1912).

—

254

—

ственной Комедіи'S гдѣ говорится, какъ внизу, въ адскихъ тоняхъ,
тѣснятся тѣ, что „въ миломъ воздухѣ печальны были и вѣчно сте­
наютъ и вздыхаютъ теперь:
Tristi fummo
Nell aer dolce dal sol s’allegra, —
„Мы были печальны въ миломъ воздухѣ,
Что веселится солнцемъи.
Я зналъ, что церковь осуждала „ассісііа", но вся эта идея каза­
лась мнѣ въ высокой степени фантастичной; такой грѣхъ, думалось
мнѣ, только и могъ изобрѣсти не знающій жизни священникъ. И я
также не понималъ, какъ могъ Данте, который говоритъ въ другомъ
мѣстѣ: „Скорбь вновь вѣнчаетъ насъ съ Богомъ“ , какъ могъ онъ
такъ круто обойтись съ тѣми, кто имѣлъ склонность къ меланхоліи—
если только дѣйствительно таковые были. Я не подозрѣвалъ тогда,
что это будетъ когда-нибудь однимъ изъ величайшихъ искушеній
моей жизни.
Когда я сидѣлъ въ тюрьмѣ въ Вандсвортѣ, я страстно желалъ
смерти. Умереть— было мое единственное желаніе. Когда я, послѣ
двухмѣсячнаго пребыванія въ тюремной больницѣ, былъ перевезенъ
сюда, и мое здоровье стало понемногу возстанавливаться, я кипѣлъ
яростью. Я рѣшилъ покончить съ собой въ тотъ день, когда меня
выпустятъ на свободу. Спустя нѣсколько времени мое уныніе про­
шло, и я рѣшилъ, что буду жить, но одѣнусь въ печаль, какъ ко­
роль одѣвается въ пурпуръ: я никогда не буду больше улыбаться;
каждый домъ, куда я войду, я обращу въ домъ печали. Я заставлю
моихъ друзей итти рядомъ со мной въ тоскѣ, медлительной по­
ступью. Я научу ихъ тому, что истинная тайна жизни — меланхо­
лія; чужимъ горемъ я отравлю ихъ радость, истерзаю ихъ своей
скорбью.
Теперь я чувствую совсѣмъ иначе: я вижу, какъ неблагодарно и
нелюбезно было бы съ моей стороны вытягивать такое длинное лицо,
что друзья мои, наиѣіцая меня, сочли бы себя обязанными вытяги­
вать свои щ е длиннѣе въ знакъ сочувствія. Это то же самое, что
пригласить ихъ, попросить молча сѣсть за поминальный обѣдъ и уго­
стить горькими травами. Я долженъ научиться быть радостнымъ и
счастливымъ.
Два послѣднихъ раза, когда моимъ друзьямъ позволили извѣстить
меня здѣсь, я старался быть какъ можно веселѣе и показать имъ
свое хорошее настроеніе, чтобы хоть немного вознаградить ихъ за
длинный путь, который оны продѣлали отъ Лондона сюда. Я знаю,
это— слабая награда, но никакая другая—я въ этомъ убѣжденъ—■
не была бы имъ пріятнѣе.
Въ субботу, восемь дней тому назадъ, мнѣ позволили цѣлый часъ
говорить съ Робби; я приложилъ всѣ старанія, чтобы показать ему

— 255 —
сакъ можно яснѣе, какую сердечную радость испыталъ я отъ нашего
свиданія. Что тѣ взгляды и убѣжденія, которые складывались у меня
здѣсь въ тиши, направлены по вѣрному пути, подтверждается мнѣ
тѣмъ, что теперь я, впервые послѣ осужденія, дѣйствительно испы­
тываю желаніе жить.
У меня такъ много впереди, что для меня было бы страшной тра­
гедіей умереть, прежде чѣмъ удастся исполнить, по крайней мѣрѣ,
хоть часть задуманнаго. Я вижу новыя возможности въ развитіи
искусства и жизни, и каждая возможность — новый путь къ совер­
шенству. Я жажду жизни, чтобы извѣдать то, чтб теперь является
для меня новымъ міромъ.
Хотите знать, чтб такое этотъ новый міръ? Вамъ это легко уга­
дать. Это міръ, въ которомъ я жилъ послѣдніе два года. Страданіе
и то, чему оно учитъ,— вотъ мой новый міръ. Прежде вся жизнь моя
была отдана наслажденію. Я всячески избѣгалъ страданій и заботъ.
Они мнѣ были противны. Я рѣшился отдавать имъ какъ можно
меньше вниманія, смотрѣть на нихъ до нѣкоторой степени, какъ на
несовершенство. Они не умѣщались въ моемъ представленіи о жизни.
Имъ не было мѣста въ моей философіи. Моя мать, которая постигла
сущность жизни, часто приводила мнѣ стихи Гёте, когда-то записан­
ные ей Карлейлемъ въ книгу, которую онъ ей подарилъ. Если ио
ошибаюсь, онъ же и перевелъ эти стихи:
„Кто никогда не ѣлъ свой хлѣбъ въ печали,
Кто никогда не проводилъ полуночныхъ часовъ
Въ слезахъ, ожидая завтрашній день,—
Тогъ васъ не знаетъ, небесныя силы*.
Эти стихи, въ изгнаніи и униженіи, обыкновенно повторяла благо­
родная королева Пруссіи, съ которой такъ грубо обошелся Напо­
леонъ. Эти стихи часто приводила и мать моя среди невзгодъ своей
послѣдующей жизни.
Тогда я рѣшительно отказывался принять и даже допустить воз­
можность скрытой въ нихъ чудовищной правды. Я не могъ нонять
ея. Я еще помню отлично, какъ я говорилъ тогда моей матери, что
у меня нѣтъ ни малѣйшей охоты ѣсть хлѣбъ въ слезахъ и плакать
ночи напролетъ, ожидая еще болѣе печальнаго утра. Я не предчув­
ствовалъ тогда, что это будетъ одна изъ особенностей, уготованныхъ
мнѣ судьбой, и что цѣлый годъ моей жизни я не буду дѣлать почти
ничего другого. Но такова ужъ была отмѣренная мнѣ мѣра.
За немногіе послѣдніе мѣсяцы, послѣ страшной борьбы и усилій,
мнѣ удалось воспринять нѣкоторые уроки, сокрытые въ сердцѣ Пе­
чали. Духовенство и люди, употребляющіе обороты рѣчи безъ пони­
манія ихъ, часто говорятъ о страданіи, какъ о таинствѣ; въ дѣй­
ствительности же это— откровеніе. Постигаешь то, чего никогда но
понималъ раньше. Подходишь къ событіямъ съ иного угла зрѣнія.

—

256

—

То, чтб инстинктивно, смутно предчувствовалъ въ искусствѣ, въ
области мысли и чувства,— осуществляется съ совершенной ясностью
прозрѣнія, съ безусловной силой пониманія.
Теперь я вижу, что страданіе, какъ самое благородное душевное
движеніе, на какое способенъ человѣкъ, есть самая типичная черта
и вѣрнѣйшій признакъ всякаго возвышеннаго искусства. Къ чему
вѣчно стремится художникъ,— это тотъ видъ бытія, гдѣ тѣло и душа
составляютъ одно нераздѣльное цѣлое; гдѣ внѣшнее— выраженіе
внутренняго; гдѣ открывается смыслъ формы. Различны бываютъ
эти виды бытія. Юность и тѣ искусства, чтб заняты изображеніемъ
юности, могутъ служить намъ образцомъ. Другимъ образцомъ мо­
жетъ служить намъ современная пейзажная живопись. Въ нѣжности
и утонченности ея впечатлѣній, въ ея пріемахъ, открывающихъ
намъ тотъ духъ, который живетъ во внѣшнемъ и создаетъ себѣ
одежду изъ земли и воздуха, изъ тумана и города,— въ болѣзненно
раздражительной гармоніи ея настроеній, тоновъ и красокъ, —
осуществляется для насъ въ живописи то, чтб грекамъ удалось до­
вести до совершенства въ пластикѣ. Музыка, въ которой содержаніе
поглощено выраженіемъ и не можетъ быть отъ него отдѣльно,— это
сложный примѣръ, а цвѣтокъ или дитя— простой примѣръ того, чтб
я разумѣю. Но страданіе— конечный типъ какъ въ жизни, такъ и
въ искусствѣ.
За смѣхомъ и весельемъ можетъ скрываться жестокій, грубый,
безчувственный темпераментъ: за страданіемъ всегда— лишь стра­
даніе. Горе не носитъ маски, какъ радость. Правда въ искусствѣ
заключается не въ соотвѣтствіи между основной мыслью и случайнымъ
существованіемъ; это не есть подобіе между образомъ и тѣнью его,
пли формой, отраженной въ кристаллѣ, и самой формой; это не эхо,
звучащее изъ горной пещеры, не серебристый ключъ въ долинѣ, гдѣ
вода отражаетъ мѣсяцъ— мѣсяцу и Нарцисса— Нарциссу.
Правда въ искусствѣ есть единство предмета съ нимъ самимъ:
внѣшнее дѣлается выраженіемъ внутренняго, душа претворяется въ
плоть, тѣло проникается духомъ. Потому никакая истина не можетъ
сравниться со страданіемъ.
Временами мнѣ кажется, что страданіе— единственная истина.
Всѣ другія ощущенія могутъ быть обманомъ зрѣнія или обманомъ
желаній, они созданы, чтобы дѣлать слѣпыми глаза и гасить жела­
нія. Только изъ страданій созидаются міры, и гдѣ рождается ребе­
нокъ или звѣзда— тамъ и боль.
Болѣе того: страданіе— напряженнѣйшая, величайшая реальность
міра.
Я говорилъ о себѣ самомъ, что между мной, искусствомъ и куль­
турой моего вѣка есть символическая связь. Нѣтъ ни одного не­
счастнаго въ этомъ домѣ несчастія, ни одного моего собрата по за-

■ ■ - т

^

'

3

5

7

;

-

ключенію, у котораго не было бы символическаго отношенія къ
самой сокровенной тайнѣ жизни. Потому что тайна жизни— страда­
ніе. Оно скрывается за всѣмъ.
Когда мы начинаемъ жить, сладкое—такъ сладко намъ и горь­
кое— такъ горько, что мы неизбѣжно устремляемъ всѣ наши жела­
нія къ наслажденіямъ и не только желаемъ „мѣсяцъ или два пи­
таться медомъ но хотимъ и всю жизнь не вкушать иной пищи,
хотя забываемъ при этомъ, что тѣмъ самымъ мы даемъ нашей душѣ
умереть голодною смертью.
Я, помню, однажды говорилъ объ этомъ съ однимъ изъ прекрас­
нѣйшихъ созданій, какія я только знавалъ; то была женщина, про­
являвшая, до моего ареста и во время всей этой трагедіи, столько
благородной доброты, столько симпатіи ко мнѣ, что я не сумѣю
описать ихъ. Какъ никто на свѣтѣ она помогла мнѣ вынести тяжесть
моего горя, хотя и не сознавала этого сама. И всѣмъ этимъ я обя­
занъ лишь тому, что она существуетъ, что она— то, чт5 она есть:
отчасти идеалъ, отчасти сила, какъ бы намекъ на то, чѣмъ можно
сдѣлаться, какъ бы опора въ стремленіи къ этому. Она — душа,
дающая радость воздуху повседневности; духовное она заставляетъ
казаться такимъ простымъ и естественнымъ, какъ солнечный свѣтъ
или море: для нея Красота и Печаль идутъ рука объ руку, и цѣль
ихъ— одна.
Я помню хорошо, какъ -я говорилъ ей: „на любой узкой улицѣ
Лондона уже довольно скорби, чтобы убѣдиться, что Богъ не любитъ
людей44. Я говорилъ ей: „гдѣ есть страданіе, будь то ребенокъ, чт5
плачетъ въ садикѣ о сдѣланномъ или даже несдѣланномъ имъ про­
ступкѣ,— это уродуетъ окончательно весь ликъ мірозданія44. И я
былъ совершенно неправъ. Она мнѣ такъ и сказала, но я не могъ ей
повѣрить. Я еще не былъ въ тѣхъ сферахъ, гдѣ можно достичь та­
кой вѣры.
Теперь же мнѣ кажется, что любовь, какого бы рода она нн
была,— единственное возможное объясненіе той чудовищной безмѣр­
ности страданія, которое разлито на свѣтѣ. Я не могу себѣ предста­
вить другого объясненія. Я убѣжденъ, что другого и нѣтъ. И если
дѣйствительно міры, какъ я раньше сказалъ, создаются страданіемъ,
то они создаются силой любви; потому что иначе не могла бы душа
человѣческая, для которой созданъ міръ, достигнуть полнаго совер­
шенства. Наслажденіе нужно, чтобъ было прекраснымъ тѣло, боль—
чтобъ стала прекрасной душа.
Когда я говорю, что убѣжденъ въ этомъ, въ моихъ словахъ слиш­
комъ много гордости.
Тамъ, вдали, какъ безпорочная жемчужина, виднѣется Градъ
Господень. Онъ такъ чудесенъ, что, можно подумать, дитя дойдетъ
до него въ лѣтній день. Дитя могло бы.
Сочиненія Оскара Уайльда. T. II.

17

—

258

—

Не такъ обстоитъ дѣло со мной и подобными мнѣ. Лишь млго*
веньями мы постигаемъ нѣчто, но это теряется снова въ тѣ долгіе
часы, чтб свинцовой поступью слѣдуютъ за ними. Такъ тяжело „дер­
жаться на высотахъ, которыя доступны дуіпѣ“.
Мы думаемъ въ вѣчности, но мы медленно движемся во времени.
Какъ медленно проходитъ время для насъ, сидящихъ въ тюрьмѣ, я
не буду больше говорить, какъ не буду говорить о скукѣ и отчаяніи,
чтб съ такимъ страннымъ упорствомъ прокрадываются въ нашу ка­
меру и въ келыо нашего сердца, такъ что приходится мести и уби­
рать свой домъ для нихъ, какъ для непрошеннаго гостя, для стро­
гаго господина, или для раба, чей рабъ— ты самъ— случайно или
добровольно.
Хотя друзьямъ моимъ будетъ трудно повѣрить этому теперь, все же
тѣмъ, чтб живутъ на свободѣ, среди праздности и комфорта, несо­
мнѣнно легче воспринимать уроки смиренія, чѣмъ мнѣ, начинающему
свой рабочій день съ того, что я на колѣняхъ мою полъ своей ка­
меры. Жизнь въ тюрьмѣ съ ея безчисленными лишеніями и ограни­
ченіями дѣлаетъ человѣка мятежнымъ. И самое ужасное въ этомъ
не то, что разбивается сердце,— затѣмъ и сердца, чтобы разби­
ваться,— но то, что сердце обращается въ камень.
Порой является такое чувство, что только съ металлическимъ лбомъ
и съ презрѣніемъ на губахъ хватитъ силъ пережить день. Но кто
находится въ состояніи возмущенія, тотъ не можетъ „пріобщиться
благодати44,— употребляю выраженіе, которое такъ любитъ Церковь.
И совершенно справедливо любитъ— дерзну я сказать,— ибо въжизни,
какъ и въ искусствѣ, мятежъ преграждаетъ душѣ пути и отнимаетъ
воздухъ у небесъ.
Всему этому я долженъ научиться здѣсь, если только гдѣ-либо
долженъ я этому научиться. Я долженъ исполниться радостью, если
стопы мои на вѣрной дорогѣ и лицо „обращено къ вратамъ, кото­
рыя именуются прекрасными44, хотя бы мнѣ пришлось иногда падать
въ грязь и въ туманѣ часто сбиваться съ пути.
Эта „Новая Жизнь44, какъ я люблю называть ее изъ любви къ
Данте, вовсе не есть новая жизнь, а только продолженіе, новая
ступень въ эволюціи моей прежней
Помшо, когда я былъ въ Оксфордѣ, я сказалъ однажды— одному
изъ своихъ друзей, бродя съ нимъ по узкимъ, излюбленнымъ пти­
цами тропинкамъ, около коллэджа Магдалины, въ послѣдній годъ
моего пребыванія въ университетѣ,— что я жажду вкусить отъ пло­
довъ всѣхъ деревъ въ саду жизни и съ этой жаждой въ сердцѣ
вступаю въ міръ. И дѣйствительно, такъ я вступилъ въ міръ и
такъ я жилъ. Моей единственной ошибкой было то, что я исключи­
тельно ограничился деревами, что стояли на виду, на позлащенной
солнцемъ сторонѣ сада, и избѣгалъ другой части сада, съ ея тѣнями

— 259 —
и сумракомт*Неудача, стадъ, бѣдность, забота, отчаяніе, страданіе,
даже слезы,— оборванныя слова, чтб лепечутъ скорбныя губы,—
раскаяніе, усѣивающее шипами нашъ путь,— совѣсть, чтб осу*
ждаетъ,— самоуниженіе, чтб наказуетъ,— несчастіе, что посыпаетъ
пепломъ голову,— душевная мука, чтб одѣвается во вретище и при­
мѣшиваетъ желчь въ свой собственный напитокъ:— всего этого я
страшился. Л рѣшилъ не знать изъ этого ничего, и за то мнѣ было
суждено отвѣдать всего по порядку, питаться этой пищей и на нѣ­
которое время отказаться отъ всякой иной.
Я не жалѣю ни минуты, что жилъ наслажденіемъ. Я дошелъ въ
этомъ до предѣла, какъ надо доходить до предѣла во всемъ. Ие
было наслажденія, котораго бы я не испыталъ. Жемчугъ души своей
я бросилъ въ кубокъ вина. Подъ звуки флейтъ я шелъ внизъ доро­
гой, усыпанной первоцвѣтами. Я питался медомъ.
Но было бы ложно продолжать эту жизнь, потому что она была
бы ограниченной. Мнѣ нужно было шагнуть за грань. И другая по­
ловина сада имѣла для меня свои тайны.
Разумѣется, тѣнь и прообразъ всего этого были уже въ моихъ
книгахъ. Кое-что есть въ „Счастливомъ Принцѣ", кое-что — въ
сказкѣ „Юный Король", особенно въ томъ мѣстѣ, гдѣ епископъ го­
воритъ колѣнопреклоненному юношѣ: „Развѣ тогъ, кто сотворилъ
страданіе, не былъ мудрѣе тебя?" Когда я писалъ эту фразу, она
мнѣ казалась не больше, чѣмъ просто фразой.
Еще больше можно найти въ томъ судномъ гласѣ, который, какъ
пурпуровая нить, проходитъ по золотой парчѣ „Доріана Грея"; мно­
гими красками переливается то же предчувствіе въ очеркѣ „Кри­
тикъ, какъ художникъ"; а въ „Душѣ человѣка" оно написано та­
кими отчетливыми буквами, что ихъ увидитъ каждый. Это одинъ
изъ тѣхъ припѣвовъ, которые, какъ возвращающіеся мотивы, дѣ­
лаютъ изъ „Саломеи" произведеніе почти музыкальное, связываютъ
ее въ одно цѣлое, какъ балладу.
Это воплощено въ прозаическомъ стихотвореніи о ваятелѣ, ко­
торый долженъ создать изъ бронзы, изображающей „Гадость мгно­
венья", образъ „Скорби, что длится вѣчно". Иначе не могло и быть.
Въ каждый данный моментъ человѣкъ — не только то, чѣмъ онъ
былъ, но й то, чѣмъ онъ будетъ. Искусство — символъ, потому что
человѣкъ— символъ.
Если мнѣ удастся достичь эгого вполнѣ, это будетъ завершитель­
ное осуществленіе естественной жизни художника. Потому что
жизнь художника— просто саморазвитіе. Смиреніе художника — въ
томъ, что онъ принимаетъ всѣ испытанія безпрекословно, какъ лю­
бовь художника — просто чувство красоты, раскрывающее міру его
тѣло и душу.
Въ своемъ романѣ „Марій Эпикуреецъ" Натеръ старается согла-

іт

—

260

—

совать художническую жизнь съ религіозной жизнью,— въ глубокомъ,
нѣжномъ и строгомъ значеніи этого слова. Но Марій вѣдь только
зритель— о, конечно, идеальный, зритель, которому дано „созерцать
зрѣлище жизни соотвѣтствующими чувствами*, какъ опредѣляетъ
Вордсвортъ истинное назначеніе поэта; но все же онъ только зри­
тель, который, быть-можетъ, нѣсколько черезчуръ занятъ красотой
скамеекъ въ храмѣ, чтобы замѣтить, что передъ нимъ — храмъ
страданія.
Я вижу гораздо болѣе глубокую и непосредственную связь между
истинной жизнью Христа и истинной жизнью художника; мнѣ доста­
вляетъ большую радость мысль, что задолго до того, какъ днями
моими завладѣла скорбь и привязала меня къ своему колесу, я
Записалъ въ статьѣ „Душа человѣка*: „Кто хочетъ жить подобно
Христу, тотъ долженъ быть всецѣло и совершенно самимъ собой*.
И я приводилъ въ примѣръ не только пастуха въ полѣ и за­
ключеннаго въ темницѣ, но и художника, для кого міръ — зрѣ­
лище, и поэта, для кого міръ — пѣсня. Я какъ-то разъ говорилъ
Андрэ Жиду, когда мы съ нимъ сидѣли въ одномъ парижскомъ кафэ,
что метафизика представляетъ для меня очень мало дѣйствительнаго
интереса, а мораль— никакого. Несмотря на это, все то, чтб сказали
Платонъ и Христосъ, можетъ быть легко перенесено въ область искус­
ства и найти тамъ свое полное осуществленіе.
Въ такомъ обобщеніи это было такъ же ново, какъ и глубоко. Въ
личности Христа можно не только усмотрѣть тѣсный союзъ индиви­
дуальности и совершенства, составляющій истинное различіе между
классическимъ и романтическимъ движеніемъ въ жизни,— но въ са­
мой основѣ Его естества было то, въ чемъ состоитъ и сущность ху­
дожника: мощное, пламенное воображеніе.
Онъ сознавалъ, что во всѣхъ областяхъ человѣческихъ отношеній,
какъ и въ искусствѣ, въ воображеніи— вся тайна творчества. Онъ по­
нималъ болѣзнь прокаженнаго, темноту слѣпого, жестокое бѣдствіе
тѣхъ, кто живетъ въ наслажденіи, и удивительную нищету бо­
гатыхъ.
Въ моемъ несчастій мнѣ написалъ кто-то: „Если вы не стойте на
пьедесталѣ, вы неинтересны*. Какъ далеко былъ писавшій это письмо
отъ того, чтб Мэтью Арнольдъ называетъ „Тайной Іисуса*! Они оба
могли бы объяснить ему, что все, чтб касается другого, касается и
насъ самихъ.
Хотите надпись, которую вы могли бы читать день и ночь, въ горѣ
и въ радости? Напишите на стѣнахъ вашего дома, чтобы солнце зо­
лотило эти слова и луна серебрила ихъ: „все, чтб касается другого,
касается насъ самихъ*.
До Него были боги и люди, и въ своей мистической симпатіи Онъ
ощущалъ, что въ Немъ Самомъ воплощены и Богъ и человѣкъ, Онъ

—

261

—

называетъ себя то Сыномъ одного, то сыномъ другого, въ соотвѣт­
ствіи со своимъ настроеніемъ.*
Дѣйствительно, Христосъ принадлежитъ къ поэтамъ. Все Его по­
ниманіе человѣчества вытекало непосредственно изъ воображенія и
только воображеніемъ можетъ быть понято. Чѣмъ былъ для пантеиста
Богъ, тѣмъ для Христа былъ человѣкъ. Онъ первый постигъ различ­
ныя расы, какъ единство.
Болѣе, чѣмъ кто-нибудь въ исторіи, пробуждаетъ Онъ въ насъ
стремленіе къ чудесному, — къ чему всегда стремится романтизмъ...
Мнѣ все еще кажется почти невѣроятнымъ, чтобы молодой про­
столюдинъ, галилеянинъ, вообразилъ себѣ, что онъ можетъ понести
на своихъ плечахъ бремя цѣлаго міра: все, чтб было уже свершено
и выстрадано раньше, и все, что должно еще быть свершено и вы­
страдано впереди: грѣхи Нерона, Цезаря Борджіа, Александра VI
и того, кто былъ императоромъ Рима и жрецомъ Солнца; страданія
тѣхъ, чье имя— легіонъ, и кто живетъ среди могилъ; страданія угне­
таемыхъ народовъ, дѣтей на фабрикахъ, воровъ, преступниковъ,
обездоленныхъ, тѣхъ, кто нѣмы въ своемъ униженіи и чье молчаніе
внятно лишь Богу.
И Онъ не только воображалъ Себѣ это, Онъ осуществилъ *это на
дѣлѣ такъ, что еще и понынѣ всѣ, кто соприкасается съ Его лич­
ностью,— если даже не повергаются предъ Его алтаремъ и не пре­
клоняютъ колѣнъ предъ Его служителемъ, чувствуютъ все же, непо­
нятнымъ образомъ, что уродство грѣховъ ихъ снимается съ нихъ, и
раскрывается имъ красота ихъ страданій.
Я сказалъ: Онъ принадлежитъ къ поэтамъ. Это вѣрно. Шелли и
Софоклъ— братья Ему. Но и самая жизнь Его— чудеснѣйшая поэма.
Если искать „состраданія и ужаса“, то въ области греческой тра­
гедіи не найдешь ничего, что могло бы сравниться съ этой поэмой.
Безукоризненная чистота главнаго дѣйствующаго лица поднимаетъее на такую высоту романтическаго искусства, откуда исключены,,
въ силу одного ихъ ужаса, страданія Ѳивскаго дома и Пелопидовъ.
Это показываетъ, насколько невѣрно изреченіе Аристотеля въ
его трактатѣ о драмѣ: „Зрѣлище безвинно-страдающаго — невыносимо“.
Ни у Эсхила, ни у Данте, этихъ суровыхъ мастеровъ нѣжности,,
ни у Шекспира, наиболѣе въ своей чистотѣ человѣчнаго изъ всѣхъ
великихъ художниковъ, ни въ кельтійскихъ миѳахъ и легендахъ, гдѣ
сквозь туманъ слезъ свѣтится все очарованіе міра и жизнь человѣ­
ческая цѣнится, какъ жизнь цвѣтка,— нигдѣ нѣтъ того, чтобы про­
стота страданія равнялась возвышенности трагическаго дѣйствія,,
растворялась въ немъ и могла бы уподобиться послѣднему акту Стра­
стей Христовыхъ или хотя бы приблизиться къ нему.
Скромная тпапеза съ учениками, изъ которыхъ одинъ уже, ради

—

262

—

корысти, продалъ Его; томленіе души въ тихомъ, освѣщенномъ луною
саду; лживый другъ, что подходитъ къ Нему предать Его поцѣлуемъ;
и другой, кто еще вѣровалъ въ Него и на комъ, какъ на скалѣ, ду­
малъ Онъ заложить человѣчеству твердыню прибѣжища,— отрекается
отъ Него, когда пѣтухъ запѣлъ передъ свѣтомъ; Его полное одино­
чество, Его покорность и Его безропотность; и рядомъ опять сцены,
когда первосвященникъ храма, въ гнѣвѣ, раздираетъ одежды свои,
и чиновникъ гражданскаго судилища велитъ принести воды, въ тщет­
ной надеждѣ смыть съ себя пятно безвинной крови,— пятно, которое
дѣлаетъ его фигуру кроваво-красной въ исторіи; вѣнчаніе терновымъ
вѣнцомъ ■
— одно изъ самыхъ удивительныхъ событій въ книгахъ
всѣхъ временъ; распятіе неповиннаго, на глазахъ у матери и ученика,
котораго Онъ любилъ; солдаты играющіе, бросающіе кости и дѣля­
щіе одежды Его; ужасная смерть, которой далъ Онъ міру его вѣчный
символъ, и, наконецъ, Его погребеніе, въ склепѣ богача, и трупъ Его,
что омытъ благовоніями, помазанъ драгоцѣнными маслами и завер­
нутъ въ египетское полотно, какъ будто Онъ былъ царскимъ сыномъ.
Если посмотрѣть на все это съ точки зрѣнія искусства, надо быть
благодарнымъ за то, что самое торжественное богослуженіе церкви
есть изображеніе этой трагедіи, безъ пролитія крови: мистическое
представленіе исторіи Страстей Господнихъ, при помощи діалога,,
одѣяній и священнодѣйствій.
И для меня всегда служить источникомъ благоговѣйнаго душев­
наго подъема — мысль, что въ церковнослужителѣ, подающемъ на
обѣднѣ отвѣты священнику, сохранились послѣдніе остатки эллин­
скаго хора, который безъ этого былъ бы совершенно утраченъ для
искусства.
Но въ общемъ жизнь Христа, гдѣ такъ полно сливаются Страда­
ніе и Красота, въ ихъ послѣдней глубинѣ и въ самомъ осязатель­
номъ выраженіи,— есть въ дѣйствительности идиллія, хотя эта идил­
лія и кончается тѣмъ, что раздирается надвое завѣса храма, тьма
скрываетъ лицо земли, и входъ ко гробу заваленъ камнемъ.
Его всегда представляешь себѣ, какъ юнаго жениха, въ кругу уче­
никовъ; вѣдь Онъ и самъ въ одномъ мѣстѣ изображаетъ Себя пасту­
хомъ, бредущимъ съ овцами долиной, въ поискахъ зеленыхъ паст­
бищъ или прохладнаго потока, — пѣвцомъ, который музыкой хочетъ
воздвигнуть стѣны Града Господня, — любящимъ, для чьей любви
весь міръ недостаточно великъ. Его чудеса кажутся мнѣ драгоцѣн­
ными, какъ приближеніе весны— и столь же естественными.
Мнѣ нисколько не трудно повѣрить въ волшебное дѣйствіе Его
личности. Я вѣрю, что одно присутствіе Его могло приносить миръ
измученнымъ душамъ, и тѣ, чтб касались Его одежды или рукъ, за­
бывали свою боль; и когда Онъ шелъ мимо, по большой дорогѣ жизни,
люди, для кого до сихъ поръ тайна жизни оставалась сокрытой, ясно

—

263

—

видѣли ее теперь; и другіе, Чьи уши до тѣхъ поръ были глухи ко
всякому звуку, кромѣ звуковъ ликованья, слышали впервые голосъ
любви и находили его „благозвучнымъ, какъ лира Аполлона44; и дур­
ныя страсти исчезали при Его приближеніи; и люди, чья тупая, ли­
шенная фантазіи жизнь была лишь видомъ смерти, какъ бы вста­
вали изъ гроба, когда Онъ звалъ ихъ. И толпа, когда Онъ проновѣдмвалъ на склонѣ холма, забывала и голодъ, и жажду, и заботы міра
сего. И друзьямъ Его, внимавшимъ Ему, когда Онъ сидѣлъ за трапе­
зой, грубая пища казалась вкусными яствами, вода— прекраснымъ
виномъ; и весь домъ какъ будто наполнялся сладкимъ ароматомъ нарда.
Ренанъ говоритъ гдѣ-то въ своей „Жизни Іисуса44, — въ этомъ
прелестномъ пятомъ евангеліи, которое хотѣлось бы назвать „Еван­
геліемъ отъ Ѳомы44: „величайшее дѣло Христа, что Онъ сумѣлъ со­
хранить и по смерти любовь, принадлежавшую Ему при жизни44.
Конечно, если мѣсто Его между поэтами, то Онъ идетъ во главѣ
любящихъ, Ояъ видѣлъ, что любовь прежде всего есть тайна міра, къ
которой стремились мудрые, и что только черезъ любовь можно при­
близиться къ сердцу прокаженнаго н къ стопамъ Господнимъ.
Христосъ прежде всего — величайшій индивидуалистъ. Смиреніе,
какъ всѣ художественныя переживанія — лишь одинъ изъ видовъ
откровенія. Душу человѣческую всегда стремится уловить Христосъ.
Онъ называетъ ее „Царствіемъ Божіимъ44— rj fiaadeta то5 Оеоо—
и находятъ ее у каждаго. Онъ сравниваетъ ее съ очень маленькими
вещами: съ горчичнымъ зерномъ, съ пригоршнею дрожжей, съ жем­
чужиной. И это вѣрно: потому что душу свою можно усовершенство­
вать, лишь отбросивъ прочь всѣ чуждыя ей страсти, всю до5ытую
культуру и всякое внѣшнее пріобрѣтеніе— хорошее ли, дурное ля,—
все равно.
Всѣмъ упорствомъ воли, и больше,— всей мятежностью моей души
я-возсталъ противъ всего на свѣтѣ, пока наконецъ у меня ничегэ
во всемъ мірѣ не осталось, кромѣ Кирилла. Я лишился имени, поло­
женія, счастья, свободы, имущества. Я былъ преступникомъ s ни­
щимъ. Но еще одна драгоцѣнность оставалась у меня: мои дѣти. Вдругъ
они были отняты у меня закономъ. Ударъ былъ такъ оглушителенъ,
что я не зналъ, чтб дѣлать: я бросился на колѣни, склонилъ голову,
зарыдалъ и сказалъ: „тѣло ребенка, какъ тѣло Господне; я недо­
стоинъ ихъ44. Это мгновеніе, кажется, спасло меня.
Тогда я понялъ, что мнѣ не остается ничего иного, какъ взять все
на себя. И съ тѣхъ поръ,— это, несомнѣнно, покажется страннымъ, -—
съ тѣхъ поръ я сталъ счастливѣе. Я достигъ тогда послѣдней фазы
въ развитіи своей души. Во многихъ отношеніяхъ я былъ ея вра­
гомъ, но она, оказывается, ждала меня, какъ другъ. Когда прихо­
д а » въ соприкосновеніе съ душой, становишься простодушенъ, какъ
дитя, какъ и должно быть, по словамъ Христа.

—

264

—

Какъ трагично, что столь немногимъ людямъ удается раньше
смерти „овладѣть своей душой“. Эмерсонъ говоритъ: „ничто такъ
рѣдко не встрѣчается у людей, какъ самостоятельный поступокъ
воли". Это совершенная правда. Большинство людей— не они сами.
Ихъ мысли — мнѣнія другихъ, ихъ жизнь — подражаніе, ихъ стра­
сти— цитата. Христосъ былъ индивидуалистъ — не только величай­
шій, но и первый въ исторіи. Были попытки сдѣлать изъ Него обык­
новеннаго филантропа въ духѣ ужасныхъ филантроповъ XIX столѣ­
тія; или Его ставили, какъ альтруиста, на ряду съ невѣждами и
чувствительными мечтателями. Въ дѣйствительности, Онъ не былъ
ни тѣмъ ни другимъ.
Конечно, у Него было состраданіе къ бѣднымъ, къ заключеннымъ
въ тюрьмѣ, къ униженнымъ и несчастнымъ; но еще больше состра­
данія было у Него къ богатымъ, къ сытымъ гедонистамъ, къ тѣмъ,
кто носитъ мягкія одежды и живетъ въ царскихъ чертогахъ. Богат­
ство и роскошь казались Ему большими трагедіями, чѣмъ бѣдность
и горе. Что касается Его альтруизма, кто зналъ лучше Его, что не
свободная воля, а предопредѣленіе вершитъ наши судьбы, и что не
собираютъ винограда съ терновыхъ кустовъ и смоквъ съ репейника?
Жить для другихъ, какъ сознательная формула, никогда не было
основой Его вѣры. Когда Онъ говоритъ: „прощайте врагамъ вашимъ“, Онъ говоритъ это не ради врага, но ради насъ самихъ, а тащке
потому, что любовь красивѣе ненависти. Когда Онъ предлагаетъ
богатому юношѣ: „продай все, чтб имѣешь, и раздай нищимъ", Онъ
думаетъ при этомъ не о нищихъ, а о душѣ этого юноши, которую
губило богатство. Въ своемъ пониманіи жизни Онъ сходится съ ху­
дожникомъ, который знаетъ хорошо, что, въ силу неумолимаго за­
кона самоусовершенствованія, поэтъ долженъ пѣть, ваятель — ду­
мать въ бронзѣ, живописецъ — дѣлать міръ зеркаломъ своихъ .на­
строеній, со столь же неизмѣнной опредѣленностью, какъ боярышникъ
долженъ цвѣсти весной, хлѣбъ— превращаться въ золото осенью, и
луна, въ своихъ скитаніяхъ, дѣлаться щитомъ, изъ щита— серпомъ.
Хотя Христосъ не говорилъ людямъ: „живите для другихъ", но
"Онъ сдѣлалъ то, что нѣтъ разницы между жизнью другихъ и нашей
собственной жизнью. Этимъ Онъ далъ личности человѣка громадную,
титаническую силу. Съ тѣхъ поръ, какъ Онъ явился, исторія каждой
отдѣльной личности— міровая исторія, или можетъ сдѣлаться міровою исторіей.
Во всякомъ случаѣ, культура возвысила личность человѣка.. Искус­
ство сдѣлало насъ существами съ миріадами душъ. Кто обладаетъ
художественной природой, тотъ идетъ съ Данте въ изгнаніе и узнаётъ,
что солонъ хлѣбъ чужихъ и круты ихъ ступени. Онъ на мгновеніе
обрѣтаетъ ясность и спокойствіе Гёте. Но онъ слишкомъ хорошо
знаетъ и то, что Водлэръ воскликнулъ, обращаясь къ Богу:

—

265

—

„0, Seigneur, -donnez-moi la force, et le courage
De contempler mon corps et mon cœur sans dégoût".
„О, Боже, дай мнѣ силу и мужество созерцать тѣло мое и сердце
мое безъ отвращенія! “
Онъ узнаетъ изъ сонетовъ Шекспира, быть-можетъ, на погибель
себѣ, тайну его любви и усваиваетъ ее себѣ. Онъ видитъ своими
глазами современную жизнь, потому что онъ прислушивался къ
ноктюрнамъ Шопэна, или занимался греческимъ искусствомъ, или же
прочелъ исторію страстной любви мертвеца къ мертвой женщинѣ,
чьи волосы походили на тонкія золотыя нити, а губы— на гранатовое
яблоко. Но это сочувствіе художественнаго темперамента, по необ­
ходимости, направляется лишь на то, чтб получило свое выраженіе.
Въ словахъ или въ краскахъ, въ звукахъ или въ мраморѣ, за рас­
крашенными масками Эсхиловой драмы или черезъ аросверленные и
связанные вмѣстѣ тростники нѣкоего сицилійскаго пастуха долженъ
быль открываться человѣкъ и назначеніе его.
Изображеніе для художника — единственный способъ восприни­
мать жизнь вообще. То, что нѣмо,— мертво для него. Иначе у Хри­
ста: Своей чудесной, безграничной фантазіей, наполняющей священ­
нымъ трепетомъ человѣка, захватилъ Онъ міръ невысказаннаго.
Міръ скорби, не имѣющій голоса, сдѣлалъ Онъ царствомъ Своимъ, и
Самъ сталъ его вѣчнымъ глаголомъ.
Какъ я сказалъ уже— тѣхъ, кто нѣмы въ несчастій своемъ и
„чье молчаніе внятно лишь одному Богу“, — ихъ выбралъ Онъ
братьями Себѣ. Онъ стремился быть окомъ слѣпого, ухомъ глухого и
крикомъ боли въ устахъ того, чей языкъ былъ связанъ. Онъ желалъ
быть трубнымъ гласомъ для тѣхъ миріадъ, чтб не нашли себѣ
языка, трубнымъ гласомъ, посредствомъ котораго могли бы они воз­
звать къ небу.
: Благодаря художественной натурѣ Своей, для которой страданія
и горе были формами, черезъ которыя Онъ могъ осуществить Свое
понятіе о красотѣ, Онъ понималъ, что мысль ничтожна, пока не во­
плотится и не станетъ образомъ; и потому Онъ явился въ образѣ
Страдальца, и этотъ Страдалецъ вызвалъ къ жизни искусство, и за­
владѣлъ имъ, и сталъ господствовать въ немъ, какъ это не удава­
лось еще никогда ни одному греческому богу. Потому что боги Гре­
ціи, несмотря на бѣлизну и алость своихъ прекрасныхъ, гибкихъ
тѣлъ, были въ дѣйствительности не тѣмъ, чѣмъ они казались.
Высокое чело Аполлона походило на солнечный дискъ, когда онъ
въ сумерки стоитъ надъ холмомъ; и ноги его были, какъ крылья утра.
Но онъ былъ жестокъ съ Марсіемъ, и онъ отнялъ дѣтей у Ніобеи.
Въ глазахъ Аѳины, въ этихъ стальныхъ щитахъ, не промелькнуло
состраданія къ Арахнѣ. Пышная надменность и павлицы Геры— это
единственное, что было въ ней истинно-величественнаго, И самъ

- -

266

—

отецъ боговъ черезчуръ любилъ дочерей человѣческихъ. Выли два
глубоко значительные образа въ греческой миѳологіи: въ религіи—■
Диметра, земное, не олимпійское божество, въ искусствѣ— Діонисъ,
сынъ смертной, для которой мигъ его рожденія былъ мигомъ смерти.
Но сама Жизнь, изъ среды скромной и привлекательной, вызвала
дивный образъ, неизмѣримо прекраснѣйшій, чѣмъ мать Прозерпины
или сынъ Семелы. Изъ мастерской Назаретскаго Плотника вышла
личность безконечно высшая, чѣмъ могли ее когда-либо измыслить
миѳы и сказанія. И этой личности страннымъ образомъ суждено было
раскрыть міру таинственное значеніе вина и истинную красоту по­
левыхъ лилій, какъ никто не могъ сдѣлать этого, ни на Киѳеронѣ
ни въ Эннѣ.
Огяхъ Исаіи: „Онъ былъ презрѣнъ и умаленъ предъ людьми,—
мужъ скорбей н извѣдавшій горести— Онъ былъ презираемъ, и мы
отвращали отъ Него лицо свое“,— этотъ стихъ прозвучалъ Ему, какъ
предвѣщаніе, и пророчество исполнилось въ Немъ. Мы не должны
бояться этихъ словъ: каждое произведеніе искусства — исполненіе
пророчества; каждое произведеніе искусства есть претвореніе идеи
въ образъ.
И каждое человѣческое существо должно быть исполненіемъ про­
рочества, ибо каждое человѣческое существо должно воплощать
какой-нибудь идеалъ, въ планахъ Бога или человѣка.
Христосъ нашелъ типъ и установилъ его, и, аѳ прошествіи сто­
лѣтій, осуществилась мечта поэта, родственнаго Вергилію, писавшаго
въ Іерусалимѣ или въ Вавилонѣ, о томъ, чье пришествіе ожидалъ
міръ: „Столько былъ обезображенъ паче всякаго человѣка ликъ его,
и видъ его,— паче сыновъ человѣческихъ4*, — это отмѣтилъ Исаія,
между отличительными признаками новаго идеала.
Всего прискорбнѣе для меня въ исторіи то, что христіанское Воз­
рожденіе, создавшее соборъ въ Шартрѣ, циклъ легендъ о королѣ
Артурѣ, жизнь ев. Франциска Ассизскаго, искусство Джотто и „Боже­
ственную Комедію" Данте, — не могло больше двигаться впередъ но
своему пути, но было прервано и испорчено печальной йамяти
классическимъ Возрожденіемъ, подарившимъ насъ Петраркой, и 4
фресками Рафаэля, и архитектурой Палладіо, и оцѣпенѣлыми фор­
мами французской трагедіи, и соборомъ св. Павла, и творчествомъ
Пона,— словомъ, всѣмъ тѣмъ, чтб является извнѣ, вытекаетъ изъ
мертвыхъ правилъ, вмѣсто того, чтобы исходить изнутри, изъ глу­
бинъ животворящаго духа.
Но вездѣ, гдѣ есть романтическое движеніе въ искусствѣ, тамъ
есть, въ какомъ бы то ни было образѣ, Христосъ или душа Христа.
Онъ— въ „Ромео и Джульеттѣ44, и въ „Зимней сказкѣ", и въ про­
вансальской поэзіи, въ „Старомъ морякѣ" Кольриджа и въ „La Belle
Dame вавз merci" Джона Китса, и въ чаттертоновской „Балладѣ о ми­

—

267

—

лосердіи". Ему мы обязаны удивительнымъ разнообразіемъ людей и
вещей. „Несчастные" Гюго, „Цвѣты Зла" Бодлэра, состраданіе— въ
русскихъ романахъ, Верлэнъ и поэзія Верлэна, цвѣтныя стекла и обои,
и работы въ стилѣ кватроченто — Вёрнъ-Джонса и Морриса, — все
это принадлежитъ Христу, такъ же, какъ колокольня Джотто, Лансе­
лотъ и Джипевра, Тангейзеръ, мучительныя, романтическія мра­
морныя созданія Микель-Анджело и готическій стиль, а также лю­
бовь къ дѣтямъ и цвѣтамъ, ибо для тѣхъ и другихъ осталось такъ
мало мѣста въ классическомъ искусствѣ, — едва лишь достаточно,
чтобы они тамъ могли расти и играть, но съ двѣнадцатаго вѣка и
до нашихъ дней дѣти и цвѣты постоянно появляются въ искусствѣ.
Они приходятъ въ различныхъ образахъ и въ различное время, при­
чудливо и капризно, какъ это подобаетъ дѣтямъ и цвѣтамъ. Вѣдь
весна всегда дѣлаетъ видъ, что прячетъ цвѣты, и въ концѣ концовъ
они выходятъ на солнце, испугавшись, что взрослые люди устанутъ
искать ихъ и прекратятъ свои поиски. Жизнь ребенка не болѣе,
какъ апрѣльскій день, который то орошаетъ дождемъ, то озаряетъ
солнцемъ цвѣтокъ нарцисса.
Богатство фантазіи, въ самомъ существѣ Христа, дѣлаетъ Его
живымъ средоточіемъ романтизма. Смѣлыя тропы и фигуры въ дра­
махъ и балладахъ созданы воображеніемъ другихъ; но Іисусъ изъ
Назарета создалъ Себя Самъ, Своимъ собственнымъ воображеніемъ.
Вопль ужаса Исаіи имѣетъ на дѣлѣ не больше отношенія къ Его
появленію, чѣмъ пѣснь соловья къ восходу луны, — не больше, но,
можетъ-быть, и не меньше. Онъ столько же былъ отрицаніемъ,
сколько подтвержденіемъ пророчества.
На каждое ожиданіе,
Имъ оправданное, приходилось другое, которое Онъ опровергалъ.
„Во всякой красотѣ, — говоритъ Бэконъ: — есть нѣкоторая стран­
ность пропорцій". И, по слову Христа, всѣ рожденные въ духѣ,
т.-е. тѣ, кто, какъ Онъ, — суть стихійныя силы, подобныя вѣтру,
который „дышитъ, гдѣ хочетъ, но никто не знаетъ, откуда при­
ходитъ и куда уходитъ". Потому Онъ такъ чаруетъ художниковъ.
Въ Немъ есть всѣ красочные элементы жизни: тайна, странности,
паѳосъ, вдохновеніе, восторгъ, любовь. Онъ обращается къ, вѣрѣ въ
чудесное н создаетъ то настроеніе, посредствомъ котораго, един­
ственно, Онъ только и можетъ быть понятъ.
И для меня радость вспомнить, что если Онъ — всеобъемлющее
воображеніе, то вѣдь и міръ имѣетъ ту же основу. Въ „Доріанѣ Греѣ"
я сказалъ, что величайшіе грѣхи міра совершаются въ мозгу, но и все
совершается въ мозгу. Мы не знаемъ того, чего мы не видимъ гла­
зами и не слышимъ ушами. Глазъ и ухо въ сущности— лишь каналы
для передачи, соразмѣрной или несоразмѣрной чувственнымъ впе­
чатлѣніямъ. Это въ мозгу— алѣютъ маки, благоухаетъ яблоко, и поетъ
жаворонокъ.

—

268

—

Съ нѣкотораго времени я работаю съ горячимъ рвеніемъ надъ
тѣми четырьмя поэмами въ прозѣ, чтО говорятъ о Христѣ. Къ
Рождеству мнѣ удалось достать себѣ греческое Евангеліе. И каж­
дое утро, прибравъ свою камеру и вычистивъ свою оловянную
посуду, я читалъ немного Евангелія, стиховъ двѣнадцать, гдѣ-нибудь
наудачу.
Восхитительно начинать такъ день. Каждому слѣдовало бы это дѣ­
лать, даже тому, кто ведетъ неправильную, бурную жизнь.
Евангеліе — кстати и не кстати — до такой степени затаски­
ваютъ, что его свѣжесть и наивность, его простая, романтическая
прелесть пострадали отъ этого. Намъ слишкомъ часто читаютъ его и
слишкомъ плохо; а всякія повторенія убиваютъ душу. Но когда воз­
вращаешься назадъ, къ греческому, то чувствуешь себя такъ, какъ
будто вышелъ изъ тѣснаго, темнаго дома въ садъ лилій. И для
меня удовольствіе удваивается отъ размышленій, что мы имѣемъ
подлинныя выраженія, ipsissima verba, Христа. До сихъ поръ пред­
полагали, что Христосъ говорилъ на арамейскомъ нарѣчіи. И даже
Ренанъ думалъ это. Теперь же мы знаемъ, что простолюдины Гали­
леи, подобно современнымъ ирландскимъ крестьянамъ, говорили
равно на двухъ языкахъ, и что греческій былъ обычнымъ разговор­
нымъ языкомъ во всей Палестинѣ и во всемъ восточномъ мірѣ.
Мнѣ никогда не нравилась мысль, что мы можемъ знать по­
длинныя слова Христа дищь по переводу съодревода. Теперь же
я съ восторгомъ думаю, что, поскольку возможна между ними бесѣда,
Хармидъ могъ бы слушать Его, Сократъ могъ бы философствовать съ
Нимъ, Платонъ понимать Его; и что Онъ дѣйствительно сказалъ:
„’Еуш eijù ô îrot[i.7|v о xaXoç*— „Азъ есмь пастырь прекрасный*;
и когда Онъ думалъ о лиліяхъ полевыхъ, что не работаютъ, не пря­
дутъ, — слова Его въ точности гласили: „хатоср.аі)ете та хріѵа
тоо ауроо тш<; а6£аѵгі об хотсіа оиог V'rçftet*— „поучитесь у лилій
полевыхъ, — какъ растутъ онѣ: не трудятся, не прядутъ*.
И послѣдній вопль Его, какъ передаетъ его намъ Іоаннъ, именно
таковъ: „Жизнь Моя исполнилась, дошла до предѣла, достигла со­
вершенства* „тетеХеотои*, „совершилось* — и ничего болѣе.
При чтеніи Евангелій — въ особенности того, чтб было написано
самимъ Іоанномъ, или кѣмъ-нибудь изъ раннихъ гностиковъ, приня­
вшимъ на себя его санъ и его имя,— я вижу, какъ воображеніе по­
стоянно беретъ у Него верхъ надо всѣмъ, что это — основа всей Его
духовной и матеріальной жизни. И дальше, я вижу, что для Христа
воображеніе было только однимъ изъ видовъ любви; любовь же
была владычицей въ полномъ смыслѣ слова. Недѣль шесть тому на­
задъ врачъ разрѣшилъ мнѣ ѣсть бѣлый хлѣбъ, вмѣсто грубаго чер­
наго или бураго хлѣба — нашей обычной тюремной пищи. Для
каждаго это лакомство. Для меня же это такъ много, что я послѣ

—

269

—

каждой ѣда осторожно подбираю всѣ крошки, оставшіяся на моей
оловянной тарелкѣ или упавшія- на грубую скатерть, которою по­
крывается столъ, чтобы не загрязнить его. Я дѣлаю это не изъ го­
лода — теперь мнѣ даютъ ѣсть совершенно достаточно, а просто за­
тѣмъ, чтобы ничего не пропадало изъ того, чтб дается мнѣ. Такъ
слѣдовало бы поступать и съ любовью.
Христосъ, какъ всѣ обаятельныя личности, обладалъ даромъ не
только Самъ говорить прекрасное, но также и другихъ заставлять
говорить Себѣ прекрасное.
Я люблю этотъ разсказъ апостола Марка о греческой женщинѣ:
когда Христосъ, чтобы испытать ея вѣру, сказалъ ей, что Онъ не
можетъ отдать ей хлѣбъ дѣтей Израиля, она отвѣтила ему: „И
щенки — xuvaptot — ѣдятъ подъ столомъ крохи, падающія отъ
дѣтей". Большая часть людей живетъ для любви и восхищенія. Мы
должны бы жить любовью и восхищеніемъ. Если намъ выказываютъ
любовь, мы должны бы сознавать, что мы совершенно недостойны
ея. Никто не заслуживаетъ быть любимымъ. Тотъ фактъ, что Богъ
любитъ людей, доказываетъ, что въ божественномъ распредѣленіи
Идеальныхъ благъ написано, что вѣчная любовь должна быть даро­
вана вѣчно недостойному, пли же, если эта мысль слишкомъ горька,
можно сказать такъ: каждый заслуживаетъ любви, только не тотъ,
кто думаетъ, что онъ ея заслуживаетъ.
Колѣнопреклоненно слѣдовало бы принимать таинство любви; и
„Domine, non snm dignus" („Господи, я не достоинъ") должно
быть на устахъ и въ сердцѣ тѣхъ, кто пріемлетъ Его.
Если я когда-либо еще напишу новое художественное произ­
веденіе, у меня есть темы, о которыхъ и въ которыхъ мнѣ хотѣ­
лось бы высказаться.
Во-первыхъ — „Христосъ, какъ предвѣстникъ романтическаго
движенія въ жизни"; во-вторыхъ— „Жизнь художника и ея отно­
шеніе къ морали".
Первая тема, разумѣется, очень завлекательна; потому что въ
Христѣ я усматриваю не только существенные признаки высшаго
романтическаго типа, но также и неожиданность и даже прихотли­
вость романтическаго темперамента. Онъ былъ первымъ, сказа­
вшимъ народу: „живите, какъ цвѣты полевые". Онъ нашелъ
слово.
Дѣти представлялись Ему образцомъ, къ которому надо стремиться.
Онъ указываетъ на нихъ, какъ на примѣръ для родителей; по-моему,
это и есть главное назначеніе дѣтей, если только совершенное мо­
жетъ имѣть цѣль.
Данте описываетъ человѣческую душу, какъ она выходитъ изъ
рукъ Творца, „плача и смѣясь, какъ маленькое дитя". И Христосъ
признавалъ также, что душа каждаго должна быть, „какъ дѣ-

—

270

—

вояка, чтб рѣзвится, плача и смѣясь44, — „а guisa di fanciulla die
piangendo e ridendo pargoleggia44.
Онъ чувствовалъ, что жизнь перемѣнчива, текуча, дѣятельна, п
что она умираетъ, когда ей стараются придать стереотипную форму.
Онъ понималъ, что людямъ не слѣдуетъ слишкомъ серьезно отно­
ситься къ матеріальнымъ вопросамъ дня, что въ непрактичности есть
что-то великое, и не надо слишкомъ много заботиться о повседнев­
номъ. Не заботятся птицы небесныя, — зачѣмъ заботиться людямъ?
Плѣнительны слова Его: „Не пекитесь о завтрашнемъ утрѣ!
Жизнь не больше ли пищи? И тѣло не больше ли одежды?44
Послѣднее могъ бы сказать эллинъ: такъ много тутъ греческаго
чувства. Но одинъ Христосъ могъ сказать н то и другое вмѣстѣ
и всю жизнь свести для насъ къ этимъ немногимъ словамъ.
Его мораль всецѣло основана на состраданіи, какъ оно и должно
быть. Если бы Его единственныя слова были: „много грѣховъ отпу­
стится ей, ибо оиа возлюбила много44, то — за одно такое слово
стоило умереть.
Его справедливость есть справедливость чисто-поэтическая, какой
именно она и должна быть. Нищій попадаетъ въ царство небесное,
потому что онъ былъ несчастенъ. Лучшаго основанія я не могу пред­
ставить себѣ.
Люди, работавшіе въ виноградникѣ одинъ часъ, прохладнымъ
вечеромъ, получаютъ такую же плату, какъ тѣ, кто трудился весь
день подъ палящимъ солнцемъ. И почему бы нѣтъ? Никто, вѣроятно,
и не заслуживалъ ничего. А, быть-можетъ, они были совсѣмъ разные
люди? Христосъ не выносилъ этихъ тупыхъ, мертвящихъ, механиче­
скихъ системъ, которыя относятся къ людямъ, какъ къ вещамъ. Для
Него законовъ не было, были одни лишь исключенія, какъ будто никто
и ничто на свѣтѣ никогда не имѣли себѣ подобныхъ. Самая сущность
романтическаго искусства была для Него простой и естественной осно­
вой жизни. Онъ не зналъ другой основы, и когда къ Нему привели
женщину, только-что уличенную въ прелюбодѣяніи, произнеся надъ
ней тотъ приговоръ, который стоитъ въ законѣ, и спросили у Него,
какъ поступить,— Онъ сталъ чертить пальцемъ но землѣ, какъ будто
не слышалъ ихъ; и когда они снова приступили къ Нему, Онъ поднялъ
наконецъ глаза и сказалъ: „Кто изъ васъ безъ грѣха, пусть первый
броситъ въ нее камень44. Для одного такого слова стоило жить. Какъ всѣ
поэтическія натуры, Онъ любилъ простыхъ людей. Онъ зналъ, что въ
смиренной душѣ цс-егда есть мѣсто великой мысли. ІІо Ему были невыно­
симы люди тупые, особенно ставшіе таковыми благодаря воспитанію. У
такихъ людей имѣется множество различныхъ сужденій, изъ кото­
рыхъ они сами не понимаютъ ни одного. Это особый типъ людей,
свойственный тому времени; людей, которыхъ Христосъ описалъ,
какъ владѣющихъ ключомъ познанія. Обладая этимъ ключомъ, они

—

271

—

не умѣютъ имъ пользоваться и другимъ его не даютъ, хотя бы для
того, чтобы отомкнуть врата Царствія Божія. Его главныя нападки
были направлены противъ филистеровъ. И каждое дитя свѣта осу­
ждено на такую войну. Филистерство было основной чертой эпоха
и того общества, въ которомъ Онъ жилъ. Эти іерусалимскіе евреи,
съ ихъ тяжелой невоспріимчивостью къ идеямъ, съ ихъ тупой чопор­
ностью, скучной ортодоксальностью и погоней за дешевымъ успѣ­
хомъ, охи евреи, занятые исключительно грубой, матеріальной сто­
роной жизни, исполненные важности и смѣшного самообольщенія,
являются точной параллелью современныхъ филистеровъ Британіи.
Христосъ въ насмѣшку назвалъ ихъ „гробами повапленными" ихр
почтенности и отдалъ это выраженіе вѣкамъ. Онъ совершенно пре­
зиралъ мірской успѣхъ. Онъ не видѣлъ въ немъ никакой заслуга.
Онъ смотрѣлъ на богатство, какъ на помѣху для человѣка. Онъ не
хотѣлъ жизни, приносимой въ жертву какой-либо системѣ мышленія
или морали. Онъ указывалъ на то, что формы и обрядности созданы
для человѣка, а не человѣкъ для нихъ. Онъ не признавалъ день суб­
ботній. Онъ безжалостно бичевалъ холодную филантропію, тщеслав­
ную общественную благотворительность, отвратительный формализмъ,
столь дорогой мѣщанскимъ умамъ. Для насъ все, носящее названіе
ортодоксальности, есть лишь недомысліе, у нихъ же и въ ихъ рукахъ
это было ужасной и парализующей тиранніей; Христосъ смелъ ее. Онъ
показалъ, что только одинъ духъ имѣетъ цѣну. Для Него было
острой радостью указывать имъ на то, что они, хотя и изучаютъ по­
стоянно законъ и пророковъ, въ дѣйствительности не смыслятъ въ
ііихъ ничего. Они учили дѣлить дни по разъ принятой привычкѣ, по
предписаннымъ правиламъ, Онъ же проповѣдывалъ великую важ­
ность жизни для мгновенія. Спасенные Имъ отъ грѣховъ были просто
спасены красотой этихъ мгновеній въ ихъ жизни.
Увидя Христа, Марія Магдалина разбиваетъ драгоцѣнный але­
бастровый сосудъ, подарокъ одного изъ ея семи возлюбленныхъ, и
возливаетъ благовонныя масла на Его усталыя, пыльныя ноги. За это
одно мгновеніе она возсѣдаетъ навѣки съ Руоью и Беатриче въ
вѣнцахъ изъ райскихъ бѣлоснѣжныхъ розъ. И сущность всѣхъ ма­
лыхъ увѣщаній Христа въ томъ, чтобы сдѣлать каждое мгновеніе
красивымъ. Душа должна быть постоянно готовой къ принятію же­
ниха, вѣчно ожидающей услышать голосъ возлюбленнаго. Филистер­
ство есть та сторона человѣческой природы, которая не озарена во­
ображеніемъ. Онъ же смотритъ на каждое плѣнительное вліяніе
жизни, какъ на какой-то лучъ свѣта. Само воображеніе является
для Него цѣлымъ міромъ свѣта. Міръ сотворенъ Имъ, но міръ не спо­
собенъ постичь Его. Это потому, что воображеніе есть не чтб иное,
какъ проявленіе любви, а только любовь и способность къ любви
отличаетъ одно человѣческое существо отъ другого.

—

272

—

Ио всего болѣе романтиченъ Онъ по духу, въ томъ смыслѣ, что
наиболѣе реаленъ, когда Ему приходится имѣть дѣло съ грѣшниками.
Міръ всегда любилъ святыхъ, какъ наивысшее приближеніе кт» со­
вершенству Бога. Христосъ, силою Своего божественнаго чутья, всегда
любилъ грѣшниковъ, какъ наиболѣе возможное приближеніе къ со­
вершенству человѣка. Его главнымъ желаніемъ вовсе не было испра­
влять людей, какъ не было Его главнымъ желаніемъ — облегчать
страданія. Ему не важно было превращать интереснаго вора въ
скучнаго, благопристойнаго человѣка. Не высоко бы цѣнилъ Онъ Обще­
ство Воспомоществованія Заключеннымъ и другія современныя бла­
готворительныя учрежденія этого рода. Обращеніе мытаря въ фари­
сея, конечно, не показалось бы Ему великимъ пріобрѣтеніемъ. Но
Онъ усмотрѣлъ въ грѣхѣ и страданіи нѣчто, доселѣ еще не понятое
никѣмъ, нѣчто прекрасное и священное, священное само по себѣ,
какъ ступень къ совершенству.
Это кажется очень опасной мыслью. Но всѣ великія мысли —
опасны...
...Грѣшникъ, конечно, долженъ раскаяться. Но почему? Просто
потому, что безъ этого онъ не былъ бы въ состояніи сознать то, что
онъ сдѣлалъ. Моментъ раскаянія есть моментъ освященія. Больше
того: это средство измѣнить свое прошлое. Греки считали это не­
возможнымъ. Бъ ихъ изреченіяхъ и. афоризмахъ значится часто:
„Сами боги не могутъ.измѣнить прошлаго". Христосъ доказалъ, щ
самый простой грѣшникъ можетъ сдѣлать это; и это единственное,
чтб можетъ сдѣлать грѣшникъ.
Если бы спросили у Христа, Онъ сказалъ бы:— Я вполнѣ увѣренъ,
что блудный сынъ, послѣ того какъ онъ растратилъ имущество съ
блудницами и пасъ свиней, и терпѣлъ голодъ, и завидовалъ
свиньямъ, ѣвшимъ барду,— однимъ лишь мигомъ, когда онъ палъ на
колѣни и заплакалъ, сдѣлалъ всѣ эти мгновенія прекрасными и
святыми.
Большинству людей будетъ трудно понять эту мысль. Быть-можетъ, нужно пробыть въ тюрьмѣ, чтобы постичь ее. Тогда стбитъ си­
дѣть въ тюрьмѣ.
Есть что-то единственное въ образѣ Христа. Но подобно тому,
какъ зарѣ предшествуютъ обманчивыя мерцанія, и солнце порой, въ
зимній день, вдругъ такъ ясно засвѣтитъ, что осторожный крокусъ
дастъ соблазнить себя, раньше времени расточивъ свое золото, и
глупая птица станетъ звать свою подругу, чтобы свить гнѣздо на го­
лыхъ вѣтвяхъ: такъ навѣрное и до Христа бывали христіане. И мы
должны бы быть благодарны за то. Жаль только,— съ тѣхъ поръ ихъ
больше ужъ не было.
Есть лишь одно исключеніе: Францискъ Ассизскій. Но Богъ далъ
ому при рожденіи душу поэта, и въ юности, вступая въ мистическій

273

—

бракъ, избралъ онъ своей невѣстой— Бѣдность. Ему, съ душой поэта
и съ тѣломъ нищаго, пути совершенства не казались тяжелыми. Онъ
понималъ Христа и подражалъ Ему. Намъ нѣтъ надобности читать
Liber Conformitatum, чтобы узнать, что жизнь Франциска была истин­
нымъ „Подражаніемъ Христу"-— поэмой, передъ которой книга, но­
сящая то же имя— проза.
Поистинѣ все очарованіе Христа въ томъ, что Онъ подобенъ про­
изведенію искусства. Въ сущности Онъ ничему насъ не учитъ, но че­
резъ общеніе съ Нимъ мы становимся чѣмъ-то новымъ. Каждому изъ
насъ суждено пріобщиться Ему. Каждый изъ насъ хотя бы разъ въ
жизни идетъ со Христомъ въ Эммаусъ.

Что касается другой темы: „Отношеніе жизни художника къ мо­
рали", то должно, несомнѣнно, казаться страннымъ, что я изби­
раю ее. Люди указываютъ на Рэдингскую тюрьму и говорятъ: „Вотъ
куда приводить жизнь художника". Она могла бы привести къ худ­
шимъ мѣстамъ. Торгаши, для кого жизнь— хитроумная спекуляція,
зависящая отъ мелочного разсчитыванія нужныхъ для нея средствъ
и путей,— всегда знаютъ, куда идутъ, и идутъ туда. Выступятъ они
съ идеаломъ жизни — сдѣлаться служителями церкви, они будутъ
служителями церкви, куда бы ихъ ни поставили. Но и больше ничѣмъ.
Человѣкъ, стремящійся стать не тѣмъ, чт5 онъ есть, — членомъ
парламента, преуспѣвающимъ лавочникомъ, выдающимся чиновни­
комъ, судьей, или чѣмъ-нибудь еще, столь же скучнымъ, — всегда
достигаетъ того, къ чему онъ стремится. Въ томъ его кара. Кому
нужна маска, тотъ долженъ носить ее.
Иначе обстоитъ дѣло съ силами, движущими жизнь, и съ тѣми
людьми, чтб воплощаютъ въ себѣ эти силы. Люди, которые заботятся
только о воплощеніи своего собственнаго „я", никогда не знаютъ,
куда это приведетъ ихъ. Они не могутъ знать.
Въ извѣстномъ смыслѣ слова, конечно, необходимо познать себя
самого, какъ того требовалъ греческій оракулъ; это первый шагъ ко
всякому знанію. Но сознаніе того, что человѣческая душа— непо­
стижима,— послѣдній выводъ мудрости. Послѣдняя тайна— мы сами.
Если положено и взвѣшено солнце, измѣренъ путь луны, занесены
на карту всѣ семь небесъ, звѣзда за звѣздой, все же Остается еще
одно: мы сами. Кто исчислитъ орбиту своей собственной души?
Когда сынъ вышелъ, чтобы искать ослицъ отца своего, онъ не зналъ,
что Слуга Господень ждалъ его съ сосудомъ мира, чтобы помазать
его на царство, и душа его уже была тогда душою царя.
Я надѣюсь прожить еще достаточно долго и создать еще такія
произведенія, чтобы въ концѣ дней моихъ я могъ сказать: „Вы
видите теперь, куда приводитъ жизнь художника!"
Сочиненія Оскара Уайльда. T. II.

18

—

274

—

Къ числу самыхъ законченныхъ жизней, какія я только встрѣ­
чалъ— насколько простирается мой опытъ — принадлежитъ жизнь
Верлена и жизнь князя Кропоткина. Оба эти человѣка годами сидѣли
въ тюрьмѣ: Верленъ — единственный христіанскій поэтъ послѣ
Данте, а другой, съ душой Христа, прекраснаго, бѣлоснѣжнаго, при­
шедшей, какъ говорятъ, изъ Россіи.
Въ теченіе послѣднихъ семи или восьми мѣсяцевъ, несмотря на цѣ­
лый рядъ огорченій изъ внѣшняго міра, чтб безпрерывно преслѣдо­
вали меня, я поддерживалъ тѣсное общеніе съ тѣмъ новымъ духомъ,
который преображалъ людей и предметы въ этой тюрьмѣ и который
мнѣ больше помогъ, чѣмъ я словами могу выразить это: весь первый
годъ своего заключенія я только и дѣлалъ, что ломалъ себѣ руки
въ безсильномъ отчаяніи и восклицалъ: „Какой конецъ, какой ужас­
ный конецъ!44. Теперь же я стараюсь уговорить себя, и иногда, когда
я самъ не подвергаю себя пыткамъ, мнѣ удается это, и я отъ всей
души говорю себѣ: „Какое начало, какое чудесное начало!44. И это
дѣйствительно можетъ быть такъ. Такъ можетъ случиться. И если
это случится, я многимъ буду обязанъ той новой личности, которая
измѣнила здѣсь жизнь всѣхъ.
Вы поймете это, если я скажу, что, будь я выпущенъ на свободу
въ прошломъ году, въ маѣ, какъ я этого желалъ, я покинулъ бы
это мѣсто, исполненный отвращенія и съ такой горькой неіавиетью
ко всѣмъ служащимъ здѣсь, что она отравила бы мнѣ жизнь. Мнѣ
оставалось— вытерпѣть еще одинъ годъ тюрьмы; но всѣхъ насъ въ
этихъ стѣнахъ посѣтила человѣчность; и теперь, когда я выйду на
свободу, я всегда буду помнить безконечную ласковость, которую я
видѣлъ здѣсь почти отъ всѣхъ, и въ день моего освобожденія я
буду многихъ благодарить и буду просить, чтобы и они, съ своей
стороны, сохранили обо мнѣ добрую память.
Весь строй тюремной жизни безусловно плохъ. Я все отдалъ бы
за то, чтобы когда-нибудь измѣнить его. И я намѣренъ попытаться
сдѣлать это. Но никто въ мірѣ не бываетъ до того дуренъ, чтобы
духъ человѣчности, — который есіъ духъ любви, духъ Христовъ,
хотя и не находящійся въ церквахъ,— не могъ, если не направить его
на вѣрную стезю, то по крайней мѣрѣ сдѣлать его такимъ, чтобъ
люди могли выносить его безъ слишкомъ большого озлобленія. И я
знаю, тамъ, на волѣ, много восхитительнаго ожидаетъ меня, начиная
съ того, чтб Францискъ Ассизскій называетъ „братъ мой вѣтеръ
и сестра моя вода44— и то и другое блаженство,— кончая выстав­
ками въ окнахъ магазиновъ и закатами солнца въ большихъ горо­
дахъ. Если бы я хотѣлъ пересчитать все, чтб таится еще во мнѣ,
я бы не зналъ, гдѣ остановиться; ибо воистину Богъ создалъ міръ
для меня такъ же, какъ и для всякаго другого. Быть-можетъ, я даже
выйду на свободу съ чѣмъ-нибудь, чего прежде во мнѣ не было.

—

275

—

Нечего и говорить, что всякое нравственное возрожденіе кажется
мнѣ такъ же безсмысленнымъ и безвкуснымъ, какъ и религіозная
реформація.
Если строить планы исправленія— признакъ невѣжественнаго ли­
цемѣрія, то привилегія тѣхъ, кто страдалъ,— стать глубже. Мнѣ ка­
жется, это случилось со мной. Если бы кто-либо изъ друзей моихъ
устроилъ праздникъ по моемъ выходѣ изъ тюрьмы и не пригласилъ
меня на него, это бы не огорчило меня. Я могу быть совершенно
счастливъ самъ съ собою. Со свободой, цвѣтами, книгами и луной—
развѣ можно не быть счастливымъ вполнѣ. Впрочемъ, пиры— не для
меня. Я слишкомъ много давалъ ихъ, чтобы они были чѣмъ-нибудь
для меня. Эта сторона жизни миновала меня— весьма для меня
счастливо, долженъ я сказать.
Но если бы кого-нибудь изъ моихъ друзей, послѣ моего освобо­
жденія, постигло горе, и онъ не допустилъ бы меня раздѣлить его,
это причинило бы мнѣ боль. И если бы онъ заперъ передо мной
врата дома печали своей, я все же возвращался бы къ нимъ и про­
силъ бы впустить меня, чтобы принять участіе въ томъ, на что я
теперь имѣю право. И если бы онъ счелъ меня недостойнымъ и не
далъ бы мнѣ плакать съ нимъ, я принялъ бы это, какъ самое же­
стокое униженіе, какъ самый страшный позоръ, какой только мо­
жетъ обрушиться на меня.
Но этого не будетъ. Я имѣю право дѣлить горе другихъ; тотъ,
кто умѣетъ созерцать красоту міра, дѣлить его скорбь и хоть
отчасти понимать то чудесное, чтб заключено въ той и въ дру­
гой, тотъ прикоснулся божественному и подошелъ, какъ никто, къ
Божіей тайнѣ.
Быть-можетъ, и въ мое искусство проникнетъ, какъ въ мою жизнь,
болѣе глубокій тонъ,— тонъ большаго единства страстей и большей
непосредственности. Проникновеніе въ глубь, а не распространеніе
поверху— истинная цѣль современнаго искусства. Намъ нечего болѣе
дѣлать въ искусствѣ съ типами. Намъ предстоитъ имѣть дѣло съ
исключеніями. Я не могу передать мои страданія въ той формѣ, въ
какой они явились мнѣ, нечего и говорить объ этомъ. Искусство на­
чинается лишь тогда, когда кончается подражаніе, но въ моемъ твор­
чествѣ должно явиться нѣчто новое: быть-можетъ, углубленныя вос­
поминаніями слова, болѣе богатые переливы, болѣе изысканные
эффекты, болѣе простая архитектура, и все это— несомнѣнныя эсте­
тическія цѣнности.
Когда Марсій былъ вытащенъ изъ футляра своего тѣла — délia
vagina delle membra sue,— употребляя одинъ изъ самыхъ страшныхъ
тацитовскихъ Образовъ Данте,— его пѣсня была спѣта, какъ гово­
рили греки: Аполлонъ остался побѣдителемъ. Пастушеская свирѣль
была покорена лирой. Но, быть-можетъ, греки ошибались. Въ совре-

18*

—

276

-

менномъ искусствѣ я часто слышу крикъ Марсія: онъ — горекъ у
Бодлера, нѣженъ и жалобенъ у Ламартина, таинствененъ у Верлена.
Онъ звучитъ въ замедленныхъ разрѣшеніяхъ шопеновской музыки,
въ недовольствѣ, которымъ проникнуты женскія лица Бёрнъ-Джонса.
Даже у Мэтью Арнольда, чье стихотвореніе „Калликлъ" въ такихъ
яркихъ, лиричееки-прекрасныхъ звукахъ разсказываетъ о „торже­
ствѣ сладостной выразительной лиры" и о „послѣдней побѣдѣ",—
даже и у него слышенъ сильно этотъ призывъ въ тоскливой повтор­
ности его стиховъ, въ которыхъ звучатъ сомнѣніе и горе. Ни
Гёте ни Вордсвортъ не могли помочь ему, хотя онъ пооче­
редно примыкалъ къ нимъ обоимъ. И когда онъ .пытается оплаки­
вать „Тиртея" или воспѣвать „Цыганскаго студента", ему прихо­
дится браться за пастушескую свирѣль, чтобы передать эги мелодіи.
Но, замолчалъ или нѣтъ фригійскій фавнъ, я не могу молчать.
Выражать себя— такая же необходимость, какъ листья и цвѣты не­
обходимы чернымъ вѣтвямъ деревьевъ, что поднимаются надъ стѣ­
нами тюрьмы и безпокойно качаются по вѣтру. Между моимъ искус­
ствомъ и міромъ зіяетъ теперь огромная пропасть, но ея нѣтъ между
искусствомъ и мною. По крайней мѣрѣ, я надѣюсь.
Каждому изъ насъ назначенъ свой удѣлъ: вамъ— свобода, удо­
вольствія, радости, наслажденія, мнѣ— открытый дозоръ, долгая
тюрьма, разореніе, безчестіе; но я не- стбю этого — еще. не сгбю,
по крайней мѣрѣ. Я помню, какъ я говорилъ однажды, что я буду
въ силахъ вынести настоящую трагедію, если она приблизится ко
мнѣ въ пурпуровой мантіи и въ маскѣ благородной скорби; ибо весь
ужасъ современности въ томъ, что она рядитъ трагедію въ одежды
комедіи; и черезъ это великая дѣйствительность ежедневно является
или общимъ мѣстомъ, или чѣмъ-то лишеннымъ стиля.
Для современности это оказывается вѣрнымъ. А къ дѣйствитель­
ной жизни это, вѣроятно, подходило всегда. Утверждаютъ, будто всѣ
мученичества всегда кажутся зрителю низменными. XIX вѣкъ не со­
ставляетъ исключенія изъ правила.
Все въ моей трагедіи было отвратительно, вульгарно, противно,
нестильно. Ужъ одно одѣяніе наше дѣлаетъ насъ смѣшными. Мы—
скоморохи страданія. Мы— клоуны съ разбитыми сердцами. Какъ будто
наше предназначеніе— вызывать чувство юмора. 13-го ноября 1895 г.
меня доставили сюда изъ Лондона. Съ двухъ часовъ дня до половины
третьяго я долженъ былъ выстоять, въ одеждѣ каторжника и въ руч­
ныхъ кандалахъ, на среднемъ вокзалѣ узловой станціи — Клафамъ,
на виду у всѣхъ.
Я только-что вышелъ изъ тюремной больницы и къ этому не былъ
приготовленъ. Между всѣми отверженными самый уродливый былъ
я. Люди смѣялись, когда видѣли меня. Съ каждымъ новымъ прихо­
дящимъ поѣздомъ число зрителей увеличивалось. Ихъ шутки не

—

277

—

знали границъ. Конечно, такъ было, пока они не знали, кто я. Но
какъ только узнали, они стали смѣяться еще больше. Полчаса я
стоялъ такъ, подъ сѣрымъ ноябрьскимъ дождемъ, посреди гогочущей
черни. .
Уже годъ спустя послѣ того, какъ я прошелъ черезъ это, въ этотъ
день, въ тотъ самый часъ я долго плакалъ. Это не такъ трагично,
какъ, пожалуй, можетъ вамъ показаться. Для тѣхъ, кто сидитъ въ
тюрьмѣ, слезы— повседневное занятіе. День безъ слезъ— это день,
когда сердце ожесточается, а не день, когда сердце радуется.
И все-таки во много разъ больше жалѣю я тѣхъ людей, чѣмъ
себя. Когда они увидѣли меня, я стоялъ не на пьедесталѣ, а у по­
зорнаго столба. Но вѣдь только люди, совсѣмъ лишенные фантазіи,
способны интересоваться тѣми, кто стоитъ на пьедесталѣ.
Пьедесталъ можетъ оказаться на дѣлѣ, совсѣмъ недѣйствитель­
нымъ. Позорный столбъ — страшная дѣйствительность. Имъ слѣдо­
вало бы истолковать страданіе лучше. Я сказалъ уже, что за стра­
даніемъ всегда таится страданіе. Выло бы еще вѣрнѣе сказать: за
страданіемъ всегда таится душа. Издѣваться надъ страдающей ду­
шой— отвратительно. Въ странно-простой экономіи міра можно по­
лучить лишь то, чтб отдаешь самъ; и какое состраданіе, кромѣ
презрительнаго, возможно къ тѣмъ, у кого не хватаетъ воображенія
проникнуть дальше наружной оболочки вещей и почувствовать со­
страданіе?
Я привожу разсказъ о моемъ перемѣщеніи въ эту тюрьму просто для
того, чтобы показать, какъ трудно мнѣ было извлечь изъ моего на­
казанія что-нибудь иное, кромѣ злобы и отчаянія. Все же я долженъ
это сдѣлать, и меня уже посѣщаютъ минуты смиренія и покорности.
Въ одной маленькой почкѣ, быть-можетъ, таится вся весна; и гнѣздо
жаворонка, на пашнѣ, хранитъ въ себѣ радость — возвѣщать при­
шествіе многихъ розовѣющихъ зорь. Быть-можетъ, вся красота, чтб
уготована еще для меня въ жизни, лишь— въ одномъ мгновеніи по­
корности, уничиженія и смиренія.
Но какъ бы то ни было, дальше я могу итти по пути моего соб­
ственнаго развитія; и, принявъ все, чтб выпало мнѣ на долю, я по­
кажу себя достойнымъ этого.
Люди обыкновенно говорили про меня, что я — слишкомъ индиви­
дуалистъ. Я долженъ стать еще большимъ индивидуалистомъ, чѣмъ
былъ когда-нибудь. Все больше и больше долженъ я извлекать изъ
себя и еще меньше требовать извнѣ. Въ сущности, моя гибель была
послѣдствіемъ не чрезмѣрнаго, а слишкомъ малаго индивидуа­
лизма.
Единственный— непростительный, позорный и на вѣки вѣчные
презрѣнный поступокъ моей жизни— въ томъ, что я позволилъ себѣ
искать у общества защиты и помощи. Съ индивидуалистической точки

— 278 - ,
зрѣнія достаточно дурно искать у общества такого прибѣжища, а
какое оправданіе найду я когда-либо своему поступку?
Какъ только привелъ я въ движеніе общественныя силы, само
собой разумѣется, общество обратилось противъ меня и сказало;
„Всю жизнь ты жилъ, насмѣхаясь надъ моими законами, а теперь тѣ
самые законы призываешь себѣ на помощь? Хорошо же, тебѣ дадутъ почувствовать эти законы. Ты п#оиесещь ихъ тяжесть". И вотъ— я
въ тюрьмѣ. Въ теченіе моихъ трехъ процессовъ я горько прочувствовадъ иронію и позоръ моего положенія. Навѣрно, никогда ни
одинъ человѣкъ не бывалъ извергнутъ столь позорно и такими по­
зорными средствами, какъ я. Въ одномъ мѣстѣ „Доріана Грея“ го­
ворится: „Никогда нельзя быть достаточно осторожнымъ въ выборѣ
своихъ враговъ". Мнѣ и не снилось, что я, черезъ парія, стану
паріей самъ. И потому я такъ презираю себя.
Филистерство не есть неумѣніе понимать искусство. Много прекрасныхъ людей, какъ-то: рыбаки, пастухи, землепашцы, крестьяне
и другіе— не знаютъ ничего объ искусствѣ, и несмотря на то— они
истинная соль земли. Филистеръ— тотъ, кто поддерживаетъ инертныя, слѣпыя, механическія общественныя силы и не узнаётъ стихій,
ной силы, когда встрѣчаетъ ее въ человѣкѣ или въ движеніи.
Въ губительномъ для меня смыслѣ было истолковано то, что за
столомъ моимъ сидѣли отщепенцы жизни, и я находилъ удовольствіе
въ ихъ обществѣ. Но, съ той точки зрѣнія, съ какой я подходилъ
къ нимъ, для меня— художника въ жизни— они были великолѣпными
возбуждающими средствами. Это было точно пиршественный празд­
никъ съ пантерами. Половина опьяненія была опасность.
Мнѣ казалось, что я— заклинатель змѣй, манящій кобру, чтобы
она поднялась изъ Камышевой корзины съ пестраго платка и по
знаку раскрыла свой щитъ и распустила его по воздуху, какъ
растеніе, тихо качающееся на рѣкѣ.

Въ моихъ глазахъ это были самыя сверкающія изо всѣхъ позоло­
ченныхъ змѣй; и ядъ ихъ былъ отчасти ихъ достоинствомъ. Я ни­
когда не стыжусь своего знакомства съ ними. Они были въ высшей
степени интересны. Чего я стыжусь, такъ это — той отвратительной
атмосферы филистерства, куда меня вовлекли.
Мое мѣсто, какъ художника, было рядомъ съ Аріэлемъ. л я до­
пустилъ себя до борьбы съ Калибаномъ. Вмѣсто того, чтобы писать
пышныя, красочныя, музыкальныя вещи, какъ „Саломея", „Флорентинская трагедія" и „La Sainte Courtisane", мнѣ пришлось разсылать длинныя юридическія письма и отдаваться подъ защиту того
самаго, отъ чего я всегда себя оберегалъ. К. и А. были неподражаемы
въ своемъ низкомъ походѣ противъ жизни. Дюма-отецъ, Челлини,
Гойя, Эдгаръ По, Бодлеръ поступили бы точно такъ же, какъ я...
Одинъ изъ моихъ близкихъ друзей, чья дружба исиытана десятыд

—

279

—

годами, недавно посѣтилъ меня и сказалъ мнѣ, что онъ не вѣритъ
ни единому слову изъ того, въ чемъ меня обвиняли: онъ далъ мнѣ
понять, что онъ убѣжденъ въ моей невиновности и считаетъ меня
жертвой гнуснаго заговора. Когда онъ говорилъ это, я разрыдался
и сказалъ, что, конечно, многіе пункты обвиненія— ложны и соста­
влены съ низкимъ коварствомъ, но что жизнь моя была полна извра­
щенныхъ радостей и своеобразныхъ склонностей, и если онъ не при­
метъ этого факта и ясно не представитъ себѣ его, тогда я не могу
больше быть ему другомъ и даже оставаться въ его обществѣ.
Это былъ страшный ударъ для него, но мы и донынѣ друзья съ
нимъ, и я сохранилъ его дружбу не происками и не обманнымъ пу­
темъ. Мучительно сказать правду: еще хуже быть вынужденнымъ лгать.
Это было во время моего процесса; я сидѣлъ на скамьѣ под­
судимыхъ и слушалъ молніеносную обвинительную рѣчь Локвуда; ее
можно было слушать, какъ отрывокъ изъ Тацита, какъ стихъ Данте,
какъ одну изъ обличительныхъ рѣчей Савонароллы противъ рим­
скихъ папъ.
Мнѣ сдѣлалось гадко отъ того, что пришлось услышать. И тутъ,
вдругъ, у меня промелькнула мысль: какъ было бы величественно,
если бы я самъ сказалъ все это про себя! И тотчасъ мнѣ стало ясно:
то, чтб говорятъ о человѣкѣ— ничто; важно лишь,—кто говоритъ.
Величайшій моментъ для человѣка — для меня несомнѣнно —
тотъ, когда онъ повергается ницъ, во прахъ, бьетъ себя въ грудь и
исповѣдуетъ грѣхи своей жизни...
Силы души, какъ я сказалъ въ одномъ мѣстѣ „Замысловъ", въ
своей напряженности и длительности такъ же ограничены, какъ силы
физической энергіи. Если маленькій кубокъ вмѣщаетъ въ себѣ из­
вѣстное количество вина, онъ вмѣщаетъ именно столько и ни капли
больше, хотя бы всѣ багряныя бочки Бургундіи были до краевъ полны
виномъ и виноградари стояли по колѣно въ виноградѣ, собранномъ
въ каменистыхъ виноградникахъ Испаніи.
Нѣтъ болѣе распространеннаго заблужденія, чѣмъ мнѣніе, будто
люди, вызывающіе великія трагедіи или прикосновенные къ нимъ,
раздѣляютъ чувства, соотвѣтствующія трагическому настроенію ге­
роевъ; нѣтъ болѣе роковой ошибки, какъ ожидать отъ нихъ этого.
Мученикъ на кострѣ въ своей „огненной одеждѣ", быть-можетъ,
узритъ ликъ Бога, но для того, кто подбрасываетъ хворостъ въ ко­
стеръ или раздуваетъ головни, чтобы онѣ разгорѣлись ярче, вся эта
сцена имѣетъ не больше значенія, чѣмъ для мясника, когда онъ
убиваетъ быка, или для угольщика въ лѣсу, когда онъ рубитъ дерево,
или для того, кто коситъ траву и косой срѣзаетъ цвѣтокъ. Великія
страсти— удѣлъ великихъ душъ, и великія событія могутъ воспри­
нимать лишь тѣ, кто находится на одинаковой съ ними высотѣ.

— 280 —

Съ художественной точки зрѣнія, я не знаю во всеобщей дра­
матической литературѣ пріема болѣе несравненнаго, болѣе порази­
тельнаго по тонкости наблюденія, чѣмъ тотъ, которымъ Шекспиръ
рисуетъ Розенкранца и Гильденштерна.
Это были университетскіе товарищи Гамлета, его друзья. Они
приносятъ съ собой воспоминанія о минувшихъ веселыхъ дняхъ. Въ
тотъ моментъ, когда Гамлетъ встрѣчается съ ними, онъ склоняется
подъ тяжестью бремени, невыносимаго для человѣка съ его темпера­
ментомъ.
Умершій всталъ, вооруженный, изъ гроба, для того, чтобы возло­
жить на него задачу, которая слишкомъ велика и въ то же время
слишкомъ низменна для него. Онъ мечтатель, а долженъ дѣйствовать.
У него наклонности поэта, а его заставляютъ бороться съ обычнымъ
сцѣпленіемъ причинъ и слѣдствій, съ жизнью въ ея практическомъ
обликѣ, о которомъ онъ не знаетъ ничего, а не съ жизнью въ ея
идеальной сущности, о которой онъ знаетъ такъ много.
Онъ понятія не имѣетъ о томъ, чтб надлежитъ ему дѣлать, и его
сумасшествіе заключается въ томъ, что онъ притворяется сума­
сшедшимъ.
Брутъ драпируется въ безуміе, какъ въ плащъ, чтобы скрыть подъ
нимъ мечъ умысла, кинжалъ своей воли, Гамлетъ же пользуется
безуміемъ только какъ маской, чтобы скрыть свою слабость. Въ гри­
масахъ и остротахъ онъ находитъ предлогъ къ отсрочкѣ рѣшенія.
Онъ постоянно играетъ съ поступкомъ, какъ художникъ играетъ съ
теоріей. Онъ дѣлается шпіономъ своихъ собственныхъ поступковъ
и прислушивается къ своимъ собственнымъ словамъ, хотя онъ
и знаетъ, что это только „слова, слова, слова“! Вмѣсто того,
чтобы отважиться и сдѣлать попытку стать героемъ своей собствен­
ной исторіи, онъ старается быть зрителемъ своей собственной тра­
гедіи. Онъ не вѣритъ никому, даже себѣ, и все-таки сомнѣніе не
помогаетъ ему, такъ какъ оно исходитъ не изъ скептицизма, а изъ
раздвоенной воли.
Изъ всего этого Розенкранцъ и Гильденштернъ ничего не пони­
маютъ. Они кланяются, улыбаются и усмѣхаются, и, чт5 говоритъ одинъ,
какъ эхо, повторяетъ другой, съ противной интонаціей въ голосѣ.
Когда наконецъ Гамлетъ, при помощи игры маріонетокъ драмы
въ драмѣ, уловляетъ короля въ „западню его совѣсти" и прогоняетъ
испуганнаго злодѣя съ трона, Розенкранцъ и Гильденштернъ усматри­
ваютъ въ его поведеніи не болѣе, чѣмъ нѣсколько непріятное нару­
шеніе придворнаго этикета.
Настолько дано имъ „созерцать зрѣлище жизни соотвѣтствующими
чувствами". Они попали на слѣдъ его тайны, но ничего не знаютъобъ этомъ. И было бы безцѣльно посвящать ихъ въ эту тайну. Они—
маленькіе кубки, которые вмѣщаютъ ровно столько, и не больше,

— 281 —

Въ концѣ трагедіи имѣются намеки на то, что они попались въ
силки, разставленные другому, и погибли или погибнутъ внезапной
насильственной смертью.
Но такой трагическій конецъ (хотя юморъ Гамлета отчасти одѣ­
ваетъ его нечаянностью и справедливостью комедіи) все же не под­
ходитъ къ господамъ подобнаго рода. Такіе не умираютъ никогда.
Гораціо, для того, чтобы разъяснить незнающимъ поступки Гамлета,
„отрекается отъ блаженства и съ трудомъ дышитъ въ этомъ грубомъ
мірѣ", но и Гораціо умираетъ, хотя и не передъ зрителями, и не
оставивъ по себѣ братьевъ. Розенкранцъ и Гильденштернъ— без­
смертны, какъ Анджело и Тартюфъ, и должны бы стоять рядомъ съ
ними. Они— вкладъ современной жизни въ античный идеалъ дружбы.
Тотъ, кто въ будущемъ напишетъ новую книгу „De amicitia",
„О дружбѣ"— долженъ будетъ отвести имъ мѣсто и восхвалить ихъ
цицероновской прозой. Это постоянные типы всѣхъ временъ. Бранить
ихъ— значило бы недостаточно вѣрно оцѣнивать ихъ. Они только—
внѣ своей сферы.
Вотъ и все: величіе души— не заразительно. Высокіе помыслы п
высокія чувства, по самой природѣ своей, одиноки.
*

*
•V.

Въ концѣ мая, если все пойдетъ хорошо, меня выпустятъ на
свободу. И тогда я надѣюсь сейчасъ же поѣхать за границу, въ какойнибудь маленькій приморскій уголокъ, съ Робби и Моромъ Эди.
„Море,— говоритъ въ одной изъ своихъ трагедій объ Ифигеніи
Еврипидъ,— смываетъ грязь и раны міра". Я надѣюсь провести съ
моими друзьями по крайней мѣрѣ мѣсяцъ, пока не найду душевнаго
спокойствія и болѣе кроткаго настроенія.
Я чувствую странное стремленіе къ великому, простому, перво­
бытному, къ морю, которое для меня такая же мать, какъ земля.
Мнѣ кажется, мы всѣ слишкомъ много смотримъ на природу и слиш­
комъ мало живемъ съ ней. Я нахожу много здраваго смысла въ
отношеніи грековъ къ природѣ.
Они никогда не болтали о закатахъ и не спорили о томъ, дѣйстви­
тельно ли тѣни на травѣ лиловыя, или нѣтъ. Но они понимали, что
море существуетъ для пловца и песокъ для ногъ состязающихся въ
бѣгѣ. Они любили деревья за тѣнь, которую они бросаютъ, и лѣсъ за
его молчаніе въ полдень. Виноградарь обвивалъ свои волосы плю­
щомъ, чтобы предохранить себя отъ лучей солнца, когда онъ на­
клонялся надъ молодыми побѣгами; артистъ и атлетъ— два типа,
которые дала намъ Греція— вплетали въ вѣнки листья горькаго
лавра и дикаго сельдерея,— растеній, которыя раньше ни для чего
не служили людямъ.
Мы называемъ нашъ вѣкъ утилитарнымъ, но не умѣемъ использо­
вать ни одной отдѣльной вещи. Мы позабыли, что вода можетъ омывать,

—

282

—

огонь— очищать, и что земля— наша общая мать. И потому наше искус­
ство— отъ луны, оно играетъ съ тѣнями, а греческое— отъ солнца и
касается непосредственно вещей. Я увѣренъ, что стихіи обладаютъ
очистительной силой, я хочу вернуться къ нимъ, я хочу жить съ ними.
Конечно, для человѣка столь современнаго, какъ я, такого „enfant
de mon siècle", видѣть міръ будетъ всегда наслажденіемъ. Я дрожу
отъ радости, когда подумаю, что въ тотъ день, когда я покину
тюрьму, въ садахъ будетъ цвѣсти ракитникъ и сирень, и я увижу,
какъ вѣтеръ неустанно будетъ качать безъ конца висящее золото
ракитника и шевелить блѣдно-пурпурныя перья сирени, и весь воз­
духъ будетъ для меня Аравіей. Линней упалъ на колѣни и заплакалъ
отъ радости, когда впервые увидалъ обширные луга англійскаго на­
горья, желтые отъ пахучихъ цвѣтовъ дрока; и я страстно тоскую по
цвѣтамъ и знаю, что меня ждутъ слезы въ лепесткахъ розъ.
Съ самой юности со мной бывало такъ. Нѣтъ ни одной краски,
чтб прячется въ чашечкѣ цвѣтка или въ изгибѣ раковины, на ко­
торую не отвѣчала бы моя душа нѣжнымъ сочувствіемъ Душѣ вещей.
Подобно Готье, я всегда былъ однимъ изъ тѣхъ, „pour qui le
monde visible existe". Однако я знаю, что за всей этой красотой,
какъ бы убѣдительна она ни была, скрывается душа, и различные
образы и формы служатъ лишь ея проявленіями; съ этой душой
желалъ бы я гармонически слиться.
Все явственно выраженное въ людяхъ и вещахъ— утомило меня.
Мистическое въ искусствѣ, мистическое въ жизни, мистическое въ
природѣ,— вотъ чего я ищу; и, быть-можетъ, въ величественныхъ
музыкальныхъ симфоніяхъ, въ священной скорби и въ морскихъ глу­
бинахъ я найду его. Но гдѣ бы то ни было я долженъ, безусловно,
найти его.
Во всѣхъ судебныхъ процессахъ дѣло идетъ о жизни, ибо всѣ
приговоры— смертные приговоры. Я три раза являлся передъ судомъ.
Въ первый разъ я былъ взятъ со скамьи подсудимыхъ подъ стражу;
во второй разъ, какъ подслѣдственный арестантъ, былъ отведенъ
назадъ въ тюрьму, и въ третій разъ я былъ приговоренъ къ двух­
лѣтнему заключенію. Въ обществѣ, какъ оно устроено теперь, нѣтъ
мѣста для меня; но Природа, чей благодатный дождь падаетъ-равно
на правыхъ и неправыхъ, найдетъ для меня ущелья въ горахъ, гдѣ
могу я укрыться, и глухія долины, въ молчаніи которыхъ я могу
плакать спокойно.
Она осыплетъ ночь звѣздами, чтобы, не падая, могъ я блуждать во
мракѣ, и вѣтромъ завѣетъ слѣды моихъ ногъ, чтобы никто не могъ
преслѣдовать меня, въ великихъ водахъ очиститъ меня Природа и
исцѣлитъ меня горькими травами.
1897

ПИСЬМА О ТЮРЕМНОЙ ЖИЗНИ*).
Переводъ М,

Л и к іа р д о п у л о .

I. Дѣло надзирателя Мартина: о нѣкоторыхъ жестокостяхъ
тюремной жизни.
(Письмо въ редакцію „Daily Chronicle", 28 мая 1897 г.).

Милостивый государь.
Съ чувствомъ глубокаго огорченія прочиталъ я въ вашей газетѣ,
что надзиратель Рэдингской тюрьмы, Мартинъ, уволенъ тюремнымь
управленіемъ за то, что онъ далъ маленькому голодному ребенку
нѣсколько сладкихъ сухарей. Я лично видѣлъ этихъ трехъ дѣтей въ
понедѣльникъ, наканунѣ моего освобожденія. Ихъ только-что при­
говорили къ тюремному заключенію, и они стояли рядомъ въ цен­
тральной залѣ въ тюремномъ платьѣ, держа подъ мышками свои про­
стыни, въ ожиданіи того, чтобы ихъ отвели въ предназначенныя имъ
камеры. Я случайно проходилъ но одному изъ коридоровъ, напра­
вляясь въ пріемную, гдѣ меня ожидало свиданіе со знакомымъ.
Дѣти были совсѣмъ маленькія, самый юный изъ нихъ— тотъ, кото­
рому надзиратель далъ сухарей— былъ крошечный мальчуганъ, для
котораго, очевидно, даже не нашли одежды достаточно малаго раз­
мѣра. Конечно, я видѣлъ много дѣтей въ тюрьмѣ за два года моего
собственнаго заключенія. Въ Вандсвортскомъ острогѣ въ особен­
ности было всегда очень много дѣтей. Но мальчикъ, котораго я ви­
дѣлъ днемъ въ понедѣльникъ 17-го, въ Рэдингѣ, былъ меньше ихъ
всѣхъ. Нечего и говорить, какое чувство боли вызвалъ во мнѣ видъ
этихъ дѣтей въ Рэдингѣ, ибо я зналъ, какое обращеніе ожидаетъ
ихъ. Жестокости, которымъ подвергаются днемъ и ночью дѣти въ
англійскихъ тюрьмахъ, прямо невѣроятны, и повѣрить могутъ только
тѣ, кто сами наблюдали ихъ и убѣдились въ безчеловѣчіи этой
системы.
*) Въ русскомъ изданіи печатаются рпервыс,

—

284

—

Люди, въ наши дни, не сознаютъ, что такое жестокость. Они счи­
таютъ ее своего рода ужасной средневѣковой страстью и связываютъ
нредставленіе о ней съ такими людьми, какъ Эччелино да-Ромено,
которымъ сознательное причиненіе боли доставляло воистину безумное
наслажденіе. Но люди, въ родѣ Эччелино, просто ненормальные типы
извращеннаго человѣчества, обыкновенная же жестокость — просто
результатъ глупости. Это — абсолютное отсутствіе воображенія. Въ
наши дни это— результатъ стереотипныхъ системъ, строгихъ, нена­
рушимыхъ правилъ и— глупости. Тамъ, гдѣ царствуетъ централи­
зація, всегда царитъ и глупость. Безчеловѣчнѣе всего въ нашей со­
временной жизни — бюрократизмъ. Власть такъ же гибельна для
тѣхъ, кто ее проявляетъ, какъ и для тѣхъ, надъ кѣмъ она про­
является. Основной источникъ жестокостей, которымъ подвергаются
дѣти въ нашихъ тюрьмахъ— главное тюремное управленіе и вырабо­
танная имъ система. У людей, защищающихъ эту синему, прекрас­
ныя намѣренія. И тѣ, кто проводятъ ее въ жизнь, тоже руководятся
человѣчными стремленіями. Отвѣтственность падаетъ на дисципли­
нарныя правила. Думаютъ: разъ что-нибудь возведено въ правило,
значитъ, оно прекрасно.
Обращеніе съ дѣтьми въ настоящее время въ тюрьмахъ ужасно,
главнымъ образомъ, потому, что дѣти поручены людямъ, не имѣю­
щимъ понятія объ особенностяхъ дѣтской психологіи. Ребенокъ спо­
собенъ понять кару, налагаемую отдѣльной личностью, скажемъ —
родителемъ или опекуномъ, и онъ перенесетъ ее съ нѣкоторой
долею покорности. Но чего ребенокъ не можетъ понять, это— кары,
налагаемой обществомъ. Онъ не можетъ уяснить себѣ, что такое
общество. У взрослыхъ, конечно, происходитъ какъ разъ обратное
явленіе. Тѣ изъ насъ, которые находятся или находились въ тюрьмѣ,
могутъ ясно сознать и сознаютъ значеніе этой коллективной силы,
именуемой обществомъ; и, что бы мы ни думали о его пріемахъ и
требованіяхъ, мы можемъ заставить себя принять ихъ. Наоборотъ,
наказаніе, налагаемое на насъ отдѣльной личностью, представляетъ
нѣчто такое, чего не потерпитъ ни одинъ взрослый, и къ этому его
не принудитъ никто.
И вполнѣ естественно, что ребенокъ, отнятый у родителей тѣми,
кого онъ прежде никогда не видѣлъ и о комъ ничего не знаетъ,
очутившійся въ одинокой, незнакомой камерѣ, гдѣ ему прислужи­
ваютъ незнакомыя лица, гдѣ имъ распоряжаются и его наказываютъ
представители такой системы, которой онъ не можетъ понять,— ре­
бенокъ этотъ немедленно дѣлается жертвой перваго и наиболѣе
яркаго чувства, вызываемаго современной тюрьмой— чувства ужаса.
Ужасъ, испытываемый ребенкомъ въ тюрьмѣ, не знаетъ предѣловъ.
Помню, однажды въ Рэдингѣ, собираясь на прогулку, я увидѣлъ
въ скудно освѣщенной камерѣ, находившейся противъ моей, кро-

—

285

—

Щечнаго Мальчугана. Два надзирателя— далеко не злые— говорили
ему что-то, очевидно, довольно строгимъ тономъ, быть-можетъ, они
давали ему какіе-нибудь полезные совѣты относительно его пове­
денія. Одинъ изъ нихъ былъ въ камерѣ, другой стоялъ у дверей.
Личико ребенка было одинъ сплошной комочекъ безграничнаго ужаса.
Въ глазахъ его свѣтились искры, какъ у затравленнаго звѣрька. На
слѣдующее утро я слышалъ, какъ онъ плакалъ за завтракомъ и мо­
лилъ, чтобы его выпустили; онъ звалъ родителей. Время отъ
времени я слышалъ грудной голосъ дежурнаго надзирателя, говори­
вшаго ему, чтобы онъ не шумѣлъ. А между тѣмъ мальчикъ этотъ
еще не былъ осужденъ за ту ничтожную вину, которую ему вмѣняли.
Онъ находился еще только въ предварительномъ заключеніи. Это
я могъ узнать по тому, что на немъ было собственное платье, до­
вольно чистенькое и аккуратное, хотя онъ былъ въ тюремныхъ нос­
кахъ и башмакахъ. Это доказывало бѣдность мальчика, ибо его
собственные башмаки, если только таковые имѣлись, были, очевидно,
въ очень плачевномъ состояніи. Полицейскіе и мировые судьи, въ
общемъ совершенно невѣжественные люди, часто подвергаютъ
дѣтей предварительному заключенію на недѣлю и потомъ отмѣняютъ
приговоръ, который имъ слѣдовало бы вынести. Они называютъ это:
„не сажать ребенка въ тюрьму“. Это, конечно, чрезвычайно глупая
точка зрѣнія. Для ребенка, сидитъ ли онъ въ тюрьмѣ въ предвари­
тельномъ заключеніи или по приговору — юридическая тонкость,
которой онъ не въ состояніи понять. Для него самое ужасное,— что
онъ вообще въ тюрьмѣ. И въ глазахъ человѣчества должно, быть
тоже ужаснымъ^ что допущена вообще возможность пребыванія ре­
бенка въ тюрьмѣ.
Ужасъ, который охватываетъ и порабощаетъ ребенка, какъ онъ
охватываетъ также взрослаго, конечно, неизмѣримо усугубляется
еще системой одиночныхъ камеръ, примѣняемой въ нашихъ тюрьмахъ.
Каждый ребенокъ изъ двадцати четырехъ часовъ въ сутки прину­
жденъ двадцать три часа провести въ одиночествѣ своей камеры.
И это самое страшное. Запереть ребенка въ тускло освѣщаемую
камеру на двадцать три часа изъ двадцати четырехъ— вотъ образ­
чикъ того, какъ жестока глупость. Если бы какая-нибудь отдѣльная
личность, родитель или опекунъ, поступилъ такъ съ ребенкомъ,
его бы строго наказали. „Общество защиты дѣтей отъ жестокаго обращенія“ сразу возбудило бы дѣло. Со всѣхъ сторонъ проявлялось бы
крайнее осужденіе того, кто былъ бы виновнымъ въ подобной же­
стокости. И онъ былъ бы наказанъ тяжелымъ судебнымъ приговоромъ.
Но наше общество, въ томъ видѣ, въ какомъ оно теперь существуетъ,
поступаетъ гораздо хуже: для ребенка въ тысячу разъ хуже, когда
съ нимъ обращается какая-то незнакомая, отвлеченная сила, о пра­
вахъ которой онъ ничего не знаетъ,— чѣмъ если бы такъ съ нимъ

— 286 —

поступали отецъ или мать, или кто-нибудь, кого бы онъ зналъ. Без­
человѣчное обращеніе съ дѣтьми всегда останется безчеловѣчнымъ,
кто бы въ немъ ни былъ повиненъ. Но безчеловѣчное отношеніе со
стороны общества для ребенка наиболѣе ужасно, такъ какъ тутъ
не къ кому обратиться за защитой. Отца или опекуна можно угово­
рить, тронуть, и онъ выпуститъ ребенка изъ темной пустой комнаты,
въ которую онъ его заперъ. Но надзирателя нельзя упросить. Боль­
шинство надзирателей, правда, очень любитъ дѣтей. Но тюремныя
правила запрещаютъ имъ смягчать участь малютокъ. Если они на
это рѣшаются, какъ рѣшился надзиратель Мартинъ, то ихъ тотчасъ
же увольняютъ.
Второе, отъ чего страдаетъ ребенокъ въ тюрьмѣ, это — голодъ.
Ѣда, которая отпускается ребенку для завтрака въ половинѣ вось­
мого утра, обычно состоитъ изъ плохо испеченнаго тюремнаго хлѣба
и кружки воды. Въ двѣнадцать ему даютъ обѣдъ: миску грубой ку­
курузной похлебки; въ половинѣ шестого онъ получаетъ на ужинъ
кусокъ сухого хлѣба и кружку воды, Эта діэта даже у взрослаго
человѣка всегда вызываетъ какую-нибудь болѣзнь, главнымъ обра­
зомъ, конечно, поносъ, за которымъ слѣдуетъ общая слабость. Въ
большихъ тюрьмахъ обыкновенно всѣ надзиратели постоянно снаб­
жаются вяжущими лѣкарствами. Чтб же касается дѣтей, то, конечно,
ребенокъ не въ состояніи совсѣмъ ѣсть подобную пищу. Всякій, кто
хоть немного знакомъ съ дѣтьми, знаетъ, какъ легко разстраивается
пищевареніе ребенка, если онъ плачетъ, волнуется и вообще огор­
ченъ. .Ребенокъ, который проплакалъ цѣлый день, быть-можетъ, по­
ловину ночи, въ одиночной, тускло освѣщенной камерѣ, весь объятый
ужасомъ, разумѣется, не можетъ ѣсть эту грубую, ужасную пищу.
Такъ было и въ случаѣ съ малы «номъ, которому надзиратель Мар­
тинъ далъ сухарикъ: ребенокъ плакалъ отъ голода во вторникъ
утромъ, но былъ совершенно не въ состояніи проглотить хлѣбъ и
воду, которые ему подали къ завтраку. Мартинъ, не будучи въ си­
лахъ видѣть, какъ ребенокъ голодаетъ, вышелъ послѣ завтрака и
купилъ ребенку нѣсколько сладкихъ сухариковъ. Это былъ прекрас­
ный поступокъ съ его стороны, и его вполнѣ оцѣнилъ ребенокъ, ко­
торый, будучи совершенно незнакомъ съ правилами тюремнаго упра­
вленія, разсказалъ одному изъ старшихъ надзирателей, какъ былъ
къ нему добръ этотъ младшій надзиратель. Разумѣется, въ резуль­
татѣ явился рапортъ и увольненіе Мартина. Я очень хорошо знаю
Мартина и самъ былъ подъ его надзоромъ въ теченіе послѣднихъ
семи недѣль моего заключенія. Когда его назначили въ Рэдингъ,
ему былъ порученъ надзоръ за галлереей С, въ которой находилась
моя камера, такъ что я постоянно видѣлъ его. Меня поразила его не­
обычайная доброта и гуманность; въ камерѣ онъ разговаривалъ со мной
и съ другими заключенными. Привѣтливыя слова много значатъ въ

—
2 61 тюрьмѣ, искренно сказанное „доброе утро" или „добрый вечеръ"
дѣлаютъ человѣка счастливымъ, насколько это возможно заключен­
ному. Онъ всегда былъ мягокъ и внимателенъ. Я знаю и другіе
случаи, когда онъ проявилъ большую доброту къ одному изъ заклю­
ченныхъ, и я ни на минуту не задумываюсь привести ихъ. Одно изъ
самыхъ ужасныхъ явленій въ тюрьмѣ— это плохое устройство сани­
тарной части. Ни одинъ заключенный ни подъ какимъ предлогомъ
не можетъ покинуть своей камеры послѣ половины шестого вечера.
Слѣдовательно, если онъ страдаетъ разстройствомъ желудка, онъ
принужденъ пользоваться своей камерой, какъ отхожимъ мѣстомъ,
и долженъ провести ночь въ зловоніи и крайне нездоровой атмо­
сферѣ. За нѣсколько дней до моего освобожденія, Мартинъ, съ однимъ
изъ старшихъ надзирателей, въ половинѣ восьмого обходилъ камеры,
собирая паклю и инструменты заключенныхъ. Одинъ изъ недавно
приговоренныхъ, страдающій сильнѣйшимъ поносомъ, какъ слѣд­
ствіемъ ужаснаго питанія, попросилъ у старшаго надзирателя разрѣ­
шенія вынести и опорожнить парашу изъ своей камеры, вслѣдствіе
ужаснаго зловонія и возможности повтореній пароксизмовъ болѣзни
ночью. Старшій надзиратель наотрѣзъ отказалъ: это противорѣчило
правиламъ. Человѣкъ принужденъ былъ провести ночь въ такихъ
ужасныхъ условіяхъ. Но Мартинъ, не будучи въ силахъ видѣть че­
ловѣка въ такомъ отвратительно-безвыходномъ положеніи, предло­
жилъ самъ вынести парашу заключеннаго и сдѣлалъ это. Надзи­
ратель, убирающій парашу заключеннаго— тоже, конечно, нарушеніе
тюремныхъ правилъ, но Мартинъ совершилъ этотъ добрый поступокъ,
руководимый просто гуманностью своей натуры, и, естественно, за­
ключенный былъ крайне признателенъ.
Чтб касается дѣтей, то очень много въ послѣднее время говори­
лось и иисалось о томъ, какъ развращающе вліяетъ на нихъ тюрьма.
Все это совершенно справедливо. Ребенокъ окончательно портится
въ условіяхъ тюремной жизни. Но дурное вліяніе здѣсь не исходитъ
отъ заключенныхъ. Это вліяніе всей тюремной системы — началь­
ника, священника, надзирателей, одиночной камеры, уединенія, от­
вратительной пищи, правилъ, выработанныхъ тюремнымъ управле­
ніемъ, порядка дисциплины, какъ она называется, всего склада
тюремной жизни. Всѣ мѣры предосторожности принимаются къ
тому, чтобы изолировать ребенка даже отъ взоровъ всѣхъ осталь­
ныхъ заключенныхъ старше шестнадцати лѣтъ. Въ церкви дѣти си­
дятъ за занавѣсью, и ихъ посылаютъ на прогулку въ маленькіе, ли­
шенные солнца дворики, — иногда въ тотъ дворъ, гдѣ сложенъ ка­
мень, иногда въ тотъ, гдѣ мастерскія,— лишь бы они не видались со
старшими заключенными на прогулкѣ. Но единственное облагора­
живающее, истинно-человѣчное вліяніе въ тюрьмѣ, это— вліяніе за­
ключенныхъ. Ихъ жизнерадостность, бодрость при ужасныхъ усло­

288 —
віяхъ, ихъ сочувствіе другъ другу, ихъ смиреніе, мягкость, при­
вѣтливыя улыбки при встрѣчахъ другъ съ другомъ, ихъ полная по­
корность наказаніямъ, — все это прямо поразительно, и я самъ на­
учился у нихъ многому. Я этимъ не хочу предлагать, чтобы дѣти не
сидѣли за занавѣской въ церкви, или чтобы ихъ пускали на про­
гулку куда-нибудь въ уголокъ общаго двора. Я просто указываю,
что дурное вліяніе на дѣтей не исходитъ и никогда не могло бы ис­
ходить отъ заключенныхъ, а есть слѣдствіе и всегда останется
слѣдствіемъ самой тюремной системы. Нѣтъ ни одного человѣка въ
Рэдингской тюрьмѣ, который съ радостью не согласился бы вынести
на себѣ наказаніе, вмѣненное тремъ дѣтямъ, о которыхъ я пишу.
Я ихъ увидѣлъ въ послѣдній разъ въ ближайшій вторникъ послѣ
ихъ осужденія. Я въ половинѣ двѣнадцатаго былъ на прогулкѣ
вмѣстѣ съ десяткомъ другихъ заключенныхъ, когда мимо насъ, въ
сопровожденіи надзирателя, прошли эти трое дѣтей изъ сырого,
мрачнаго, каменнаго двора, гдѣ они были на прогулкѣ. Я видѣлъ
крайнюю жалость и сочувствіе, свѣтившіяся въ глазахъ моихъ това­
рищей, когда они смотрѣли на дѣтей. Въ общемъ всѣ заключенные
крайне добры и ласковы другъ къ другу. Страданіе и общность
страданія дѣлаютъ людей добрыми, и день за днемъ, когда я шагалъ
по двору, я съ радостью и утѣшеніемъ испытывалъ то, чтб Карлейль
гдѣ-то называетъ „молчаливымъ ритмическимъ очарованіемъ человѣ­
ческаго товарищества". Тутъ, какъ и во всемъ остальномъ, филан­
тропы и имъ подобные люди ошибаются: не заключенные въ тюрь­
махъ нуждаются въ исправленіи, а сами тюрьмы.
Разумѣется, ни одинъ ребенокъ моложе четырнадцати лѣтъ не
долженъ быть вообще посаженъ въ тюрьму. Это явленіе— нелѣпо и,
какъ большинство нелѣпостей, приводитъ къ абсолютно-трагическимъ
послѣдствіямъ. Но, если все же ихъ сажаютъ въ тюрьму, то день
они должны проводить въ мастерской или классной подъ наблюде­
ніемъ надзирателя. Ночью они должны спать въ общей спальнѣ,
подъ присмотромъ ночного надзирателя. Имъ должны давать не
меньше трехъ часовъ на прогулку ежедневно. Темныя, плохо венти­
лируемыя, дурно пахнущія тюремныя камеры ужасны для дѣтей,
ужасны вообще для кого бы то ни было. Въ тюрьмѣ постоянно вды­
хаешь испорченный воздухъ. Пища, отпускаемая дѣтямъ, должна
состоять изъ чая, хлѣба съ масломъ и супа. Тюремный супъ очень
хорошъ и питателенъ. Резолюція Нижней Палаты могла бы въ те­
ченіе получаса урегулировать обращеніе съ дѣтьми въ тюрьмахъ.
Надѣюсь, что вы используете все свое вліяніе, чтобы добиться этого.
То, какъ теперь обращаются съ дѣтьми въ тюрьмахъ, прямо насиліе
надъ человѣчествомъ и здравымъ смысломъ. Это послѣдствіе глу­
пости.
Позвольте обратить ваше вниманіе на другое ужасное явленіе,
—

— 289 —
Наблюдаемое въ англійскимъ тюрьмахъ, да и вообще въ тюрьмахъ
всего міра, гдѣ практикуется система молчанія и одиночнаго заклю­
ченія. Я говорю о томъ огромномъ количествѣ людей, которые сходятъ
съ ума, или у которыхъ разстраиваются умственныя способности въ
тюрьмѣ. Въ каторжныхъ тюрьмахъ, конечно, это обычное явленіе;
но даже въ простыхъ домахъ заключенія, въ родѣ того, въ которомъ я
содержался, это тоже наблюдается нерѣдко.
Три мѣсяца тому назадъ я замѣтилъ среди заключенныхъ, выхо­
дившихъ вмѣстѣ со мной на прогулку, молодого человѣка, произво­
дившаго впечатлѣніе полоумнаго или идіота. У каждой тюрьмы, ко­
нечно, имѣются свои полоумные кліенты, которые возвращаются
время отъ времени и, можно сказать, проводятъ всю жизнь въ
тюрьмѣ. Но этотъ молодой человѣкъ произвелъ на меня впе­
чатлѣніе полупомѣшаннаго: онъ глупо улыбался, идіотически
смѣялся, руки у него вѣчно дергались въ разныя стороны. Благо­
даря странности его поведенія, на него обращали вниманіе всѣ
остальные заключенные. Время отъ времени онъ не появлялся
на прогулкѣ, и это было для меня показателемъ того, что онъ нака­
занъ. Наконецъ я узналъ, что онъ находится подъ наблюденіемъ, и что
день и ночь за нимъ слѣдятъ надзиратели. Когда онъ появлялся
на прогулкѣ, онъ всегда казался истеричнымъ и обыкновенно совер­
шалъ свои круги но двору, смѣясь или плача. Въ церкви онъ сидѣлъ
непосредственно подъ наблюденіемъ двухъ надзирателей, которые
тщательно за нимъ слѣдили. Иногда онъ пряталъ голову въ руки,—
прегрѣшеніе противъ тюремныхъ церковныхъ правилъ,— и тогда го­
лову его немедленно поднималъ одинъ изъ надзирателей, такъ,
чтобы глаза его были прямо направлены въ сторону престола.
Иногда онъ плакалъ — совершенно беззвучно, но слезы лились по
лицу его, и горло его истерично сжималось. Иногда онъ по-идіотски
про себя улыбался или дѣлалъ гримасы. Не разъ высылали его
обратно изъ церкви въ камеру и, разумѣется, его постоянно подвер­
гали взысканіямъ. Такъ какъ скамья, на которой я сидѣлъ въ церкви,
находилась непосредственно сзади скамьи, на концѣ которой сидѣлъ
этотъ несчастный, у меня была полная возможность наблюдать за
нимъ. Кромѣ того, разумѣется, я постоянно видѣлъ его на прогулкѣ,
и я замѣтилъ, что онъ постепенно сходитъ съ ума, а между тѣмъ съ
нимъ обращаются, какъ съ симулянтомъ.
Въ позапрошлую субботу я около часа дня находился въ своей
камерѣ, гдѣ чистилъ и вытиралъ свою посуду послѣ обѣда. Вдругъ
тюремное безмолвіе неожиданно нарушилось ужаснѣйшими и отвра­
тительнѣйшими криками, иля, скорѣе, ревомъ; я вздрогнулъ, такъ
какъ въ первую минуту мнѣ пришло въ голову, что кго-нибудь неумѣло рѣжетъ у стѣнъ тюрьмы какое-нибудь животное въ родѣ быка
или коровы. Но вскорѣ я сообразилъ, что крики исходятъ изъ подСочпиенія Оскара Уайльда. T. II.

19

—

290

—

Ьальнаго этажа тюрьмы, и я понялъ, что какого-нибудь Несчастнаго
подвергаютъ тѣлесному наказанію. Излишне будетъ упоминать, какъ
зто было для меня чудовищно и ужасно, и я началъ размышлять,
кого бы это наказывали такимъ отвратительнымъ способомъ. Вдругъ
меня осѣнила мысль* что, можетъ-быть, они порютъ этого несчастнаго
полоумнаго^ Не стану излагать, какія чувства я испытывалъ въ это
время: они къ дѣлу не относятся.
На слѣдующій день, въ воскресенье, 16-го числа, й увидалъ не­
счастнаго на прогулкѣ, съ блѣднымъ, некрасивымъ, несчастнымъ
лицомъ, запятнаннымъ слезами и искривленнымъ истеріей почти до
неузнаваемости. Онъ гулялъ въ центральномъ кругу, вмѣстѣ со ста*
риками, нищими и хромыми, такъ что я все время могъ наблюдать
за нимъ. Это было послѣднее воскресенье, проведенное мною въ
тюрьмѣ; былъ прекрасный день, лучшій день почти за всю зиму, и
такъ, въ радостныхъ лучахъ солнца шагалъ этотъ несчастный, когдато сотворенный по образу и подобію Божію, скаля зубы, какъ
обезьяна, дѣлая руками самые причудливые жесты, словно онъ игралъ
въ воздухѣ на какомъ-нибудь невидимомъ струнномъ инструментѣ
или разставлялъ и раздавалъ марки въ какой-то странной игрѣ.
И все время истеричныя слезы, б£зъ которыхъ никто изъ насъ ни­
когда его не видѣлъ, стекали по грязнымъ бороздкамъ на его рас­
пухшемъ, блѣдномъ лицѣ. Отвратительная и сознательная грація его
жестовъ дѣлала его похожимъ на шута» Онъ былъ живымъ гротес­
комъ. Остальные заключенные всѣ смотрѣли на него, но ни одинъ
изъ нихъ не улыбался. Каждый зналъ, чтб съ нимъ приключилось,
и что его систематично доводятъ до безумія, что онъ уже безуменъ.
Полчаса спустя надзиратель приказалъ ему вернуться въ камеру, и,
очевидно, его опять наказали. По крайней мѣрѣ онъ не былъ на про­
гулкѣ въ понедѣльникъ, хотя, мнѣ кажется, я увидѣлъ его въ томъ
углу двора, гдѣ складывали камень; онъ гулялъ въ сопровожденіи
надзирателя.
Во вторникъ — послѣдній день, проведенный мною въ тюрьмѣ— я
видѣлъ его опять на прогулкѣ. Онъ былъ еще въ худшемъ состояніи,
чѣмъ прежде, и его опять прогнали обратно въ камеру. Съ тѣхъ
поръ мнѣ ничего о немъ неизвѣстно, но я узналъ отъ одного изъ
заключенныхъ, съ которымъ я выходилъ вмѣстѣ на прогулку, что въ
субботу, въ судомойной, ему дали двадцать четыре кнута, по распо­
ряженію ревизующихъ судей, на оеѣованіи рапорта врача. Вопли,
всѣхъ ужаснувшіе, исходили отъ него.
Человѣкъ этотъ несомнѣнно сходитъ съ ума. Тюремные врачи не
имѣютъ ни малѣйшаго понятія о какой бы то ни было формѣ умствен­
наго недуга. Въ общемъ врачи эти крайне невѣжественны. Патоло­
гія мозга имъ совершенно неизвѣстна. Когда человѣкъ начинаетъ ли­
шаться разсудка, они рѣшаютъ, что онъ симулянтъ. И распоряжаются,

—

291

—

чтобы его неоднократно наказывали. Естественно, человѣку дѣлается
хуже. Когда обыкновенныя наказанія исчерпаны, докторъ доноситъ
о случаѣ судьямъ. И ъъ итогѣ— порка. Конечно, сѣкутъ не кнутомъ,
а такъ называемыми розгами. Инструментъ этотъ представляетъ
собою прутъ, и результатъ такой операціи надъ полоумнымъ человѣ­
комъ легко можно себѣ представить.
Тюремный номеръ этого несчастнаго А. 2. 11; но крайней мѣрѣ
это былъ его номеръ. Мнѣ удалось также узнать и его фамилію —
Припсъ. Что-нибудь необходимо немедленно предпринять для облег­
ченія его участи. Онъ— солдатъ и присужденъ военнымъ судомъ. Онъ
приговоренъ къ шести мѣсяцамъ тюремнаго заключенія. И изъ нихъ
онъ отсидѣлъ только три.
Могу я просить васъ употребить все ваше вліяніе на то, чтобы
случай этотъ былъ разслѣдованъ, и чтобы съ этимъ полоумнымъ за­
ключеннымъ обращались по-человѣчески?
Никакіе рапорты врачебнаго надзора тутъ не помогутъ. Этимъ ра­
портамъ нельзя довѣрять. Врачебные инспекторы какъ будто не по­
нимаютъ разницы между идіотствомъ и слабоуміемъ, между абсолют­
нымъ отсутствіемъ данной функціи или даннаго Органа и заболѣва­
ніемъ функціи или органа. Этотъ человѣкъ, А. 2. 11, я не сомнѣ­
ваюсь, будетъ еще въ состояніи назвать себя, свою вину, число и
точную дату начала его заключенія и срока его и отвѣтить на какіенибудь обыкновенные, простые вопросы; но что разумъ его пому­
тился, не подлежитъ сомнѣнію. Въ настоящее время это— страшный
поединокъ между нимъ и врачомъ. Докторъ борется за теорію. Этотъ
несчастный борется за свою жизнь. Я хочу, чтобы несчастный побѣ­
дилъ. Но пусть все дѣло будетъ разслѣдовано экспертами, знающими
толкъ въ нервныхъ заболѣваніяхъ, и людьми, одаренными человѣче­
скими чувствами, не лишенными здраваго смысла и жалости. Но
нѣтъ никакой необходимости, чтобы къ участію былъ привлеченъ
чувствительный, сентиментальный человѣкъ. Онъ всегда приноситъ
только вредъ.
Этотъ случай— яркій примѣръ жестокости, не отдѣляемый отъ
глупой системы, такъ какъ нынѣшній начальникъ Рэдингской тюрьмычеловѣкъ, одаренный мягкимъ и гуманнымъ характеромъ, чрезвы­
чайно любимый и уважаемый всѣми заключенными. Его назначили
туда въ прошломъ іюлѣ, и, такъ какъ онъ не можетъ измѣнить правилъ
тюремной системы, онъ измѣнилъ тотъ духъ, въ которомъ они iïpoводйлись его предшественникомъ. Онъ очень популяренъ какъ среди
заключенныхъ, такъ и среди надзирателей. Собственно говоря, онъ
совершенно измѣнилъ весь тонъ тюремной жизни. Съ другой стороны,
конечно, система находится внѣ его власти, поскольку дѣло касается
измѣненія правилъ. Я убѣжденъ, что ему ежедневно приходится
наблюдать многое, чтб онъ самъ считаетъ несправедливымъ, глу­
19*

— 292 —
пымъ и жестокимъ. Но руки у него связаны. Конечно, я не имѣю ни
малѣйшаго представленія о его истинномъ взглядѣ на случай съ
А. 2. 11, или вообще о его точкѣ зрѣнія на нашъ нынѣшній тю­
ремный режимъ. Я только сужу по той полной перемѣнѣ, которую
онъ внесъ въ Рэдингскую тюрьму. При его предшественникѣ этотъ
режимъ проводился съ необычайной жестокостью и глупостью.
Примите и проч.
Оскаръ Уайльдъ.
27 мая,

II. О тюремныхъ реформахъ.
Письмо въ редакцію газеты „Daily Clironicle*.
Милостивый государь! Я только-что узналъ, что внесенный мини­
стромъ внутреннихъ дѣлъ билль о тюремной реформѣ будетъ вы­
слушанъ въ первомъ или второмъ чтеніи на этой недѣлѣ, и такъ
какъ ваше изданіе является единственной англійской газетой, про­
явившей истинный и живой интересъ въ этомъ важномъ вопросѣ, я
надѣюсь, что вы разрѣшите мнѣ, въ качествѣ человѣка, на основа­
ніи долгаго личнаго опыта ознакомившагося съ жизнью англійской
тюрьмы, указать, какія реформы въ нынѣшнемъ нашемъ глупомъ н
варварскомъ тюремномъ режимѣ неотложны и необходимы.
Изъ передовой статьи, появившейся на столбцахъ вашего изданія
около недѣли тому назадъ, я узналъ, что главная предполагаемая
реформа сводится къ увеличенію числа инспекторовъ и офиціаль­
ныхъ посѣтителей, которымъ будетъ открытъ доступъ въ наши бри­
танскія тюрьмы/
Такого рода реформа совершенно безполезна. И по слѣдующей
простой причинѣ. Тюремные инспекторы и мировые судьи, посѣщаю­
щіе тюрьмы, дѣлаютъ это съ единственной цѣлью провѣрить точное
исполненіе тюремныхъ правилъ. Они не приходятъ съ другой цѣлью
и не имѣютъ ни малѣйшаго права, даже если бы они захотѣли, измѣ­
нить хотя бы одинъ пунктъ въ тюремныхъ правилахъ. Пи одинъ за­
ключенный не пользуется ни малѣйшимъ облегченіемъ, или внима­
ніемъ, или заботой со стороны офиціальныхъ посѣтителей тюремъ.
Они являются не для того, чтобы облегчить участь заключенныхъ,
а чтобы провѣрить, точно ли исполняются правила. Цѣль ихъ посѣ­
щеній— обезпечить точное выполненіе глупаго и безчеловѣчнаго ко­
декса. Такъ какъ должны же они хоть чѣмъ-нибудь заниматься, то
вотъ они всячески стараются слѣдить за его выполненіемъ. Заклю­
ченный, которому было оказано малѣйшее послабленіе, страшно боится
посѣщенія инспекторовъ. И въ дни какой-нибудь тюремной инспекціи
тюремные чиновники болѣе, чѣмъ когда-либо, грубы и жестоки съ

—

293

—

заключенными. Ихъ цѣль въ этомъ, конечно, показать, какъ они
блестяще поддерживаютъ дисциплину.
Необходимыя реформы очень несложны. Они сводятся къ тѣлес­
нымъ и духовнымъ нуждамъ каждаго несчастнаго заключеннаго.
Что касается нуждъ перваго рода, то имѣются три постоянныхъ
формы наказанія, допускаемыя закономъ въ англійскихъ тюрьмахъ:
1. Голодъ.
2. Безсонница.
3. Болѣзнь.

Пища, которой кормятъ заключенныхъ, никуда не годится.
Ббльшая часть ея прямо вызываетъ отвращеніе, къ тому же ея страшно
мало. Каждый заключенный страдаетъ день и ночь отъ голода.
Извѣстное количество пищи тщательно отвѣшивается унція за унціей
на каждаго заключеннаго. Ея едва достаточно, чтобы поддерживать
не жизнь, а лишь существованіе. И каждаго непрестанно терзаютъ
муки и боли голода.
И такъ какъ эта пища большею частью состоитъ изъ жидкой ка­
шицы, сала и воды, то слѣдствіемъ является болѣзнь въ формѣ не­
прекращающагося поноса. Эта болѣзнь, которая въ концѣ концовъ
у большинства заключенныхъ становится хронической— явленіе не­
избѣжное во всѣхъ тюрьмахъ. Въ Вандевортской тюрьмѣ, напр.,—
гдѣ я находился въ заключеніи два мѣсяца, пока меня не перевели
въ больницу, гдѣ я пролежалъ еще два мѣсяца,— надзиратели обхо­
дятъ камеры два или три раза въ день съ вяжущими лѣкарствами,
которыя они выдаютъ заключеннымъ, какъ нѣчто полагающееся по
порядку дня. Излишне будетъ прибавлять, что черезъ недѣлю такого
лѣченія эти лѣкарства не производятъ никакого эффекта. И заклкь
ченный остается жертвой самой унизительной, ослабляющей, угне­
тающей болѣзни, какую только можно себѣ представить; и если, какъ
часто случается, онъ не въ состояніи, по слабости, выполнить возло­
женную на него работу у колеса или давильни— на него подается
рапортъ съ обвиненіемъ въ лѣности, и его наказываютъ съ вели­
чайшей строгостью и жестокостью. Но это не все.
Ничего не можетъ быть хуже санитарнаго устройства англійскихъ
тюремъ. Прежде каждая камера была снабжена парашей. Теперь
эти параши уничтожены. Они больше не существуютъ. Взамѣнъ
каждый заключенный снабжается небольшимъ жестянымъ сосудомъ.
Трижды въ день заключенному разрѣшается опоражнивать эти со­
суды. Но его допускаютъ въ тюремныя уборныя только разъ въ день,
въ теченіе часа, назначеннаго для прогулки. А послѣ пяти часовъ
вечера ни одинъ заключенный ни подъ какимъ предлогомъ и ни для
какой надобности не можетъ покинуть своей камеры. Естественно,
что человѣкъ, страдающій поносомъ, такимъ образомъ поставленъ
въ такія отвратительныя условія, что излишне, даже невозможно

—

294

—

распространяться о нихъ. Мученія и пытки, которымъ подвергаются
заключенные вслѣдствіе возмутительныхъ санитарныхъ условій —
прямо неописуемы. А затхлый, испорченный воздухъ тюремныхъ ка­
меръ, усугубленный никуда негодной системой вентиляціи—такъ не­
здоровъ, такъ отвратителенъ, что нерѣдко надзиратели, приходя
утромъ съ чистаго воздуха и растворяя дверь камеры, страдаютъ
сильными приступами тошноты и головокруженія. Я самъ наблюдалъ
Три такихъ случая, и нѣкоторые изъ надзирателей мнѣ указывали на
этотъ фактъ, какъ на одну изъ самыхъ отвратительныхъ сторонъ ихъ
обязанностей.
Пища, которую выдаютъ заключеннымъ, должна быть здоровой и
достаточной по количеству. Она не должна быть такого рода, чтобы
вызывать безпрестанный поносъ, переходящій въ хроническій недугъ.
Санитарныя условія англійскихъ тюремъ должны быть кореннымъ
образомъ измѣнены. Каждому заключенному долженъ быть предоста­
вленъ доступъ въ уборныя и возможность опорожнивать свои со­
суды, когда явится въ этомъ надобность. Нынѣшняя система венти­
ляціи въ камерахъ совершенно безполезна. Воздухъ имѣетъ достуиъ
только сквозь узкую рѣшетку и крошечный вентиляторъ въ маленькомъ
рѣшетчатомъ окнѣ, слишкомъ маленькій и слишкомъ плохо устроен­
ный, чтобы впускать достаточное количество свѣжаго воздуха. Изъ
камеры выпускаютъ только на одинъ часъ изъ двадцати четырехъ^
составляющихъ длинныя сутки, и двадцать три часа приходится ды­
шать самымъ ужаснымъ воздухомъ.
#
Что касается наказанія безсонницей, то оно существуетъ только
въ китайскихъ и англійскихъ тюрьмахъ. Въ Китаѣ оно достигается
тѣмъ, что сажаютъ заключеннаго въ узкую бамбуковую клѣтку; въ
Англіи— съ помощью дощатой постели. Цѣль дощатой постели-^
вызывать безсонницу. Другой цѣли нѣтъ, и она, безусловно, блестяще
достигается. И даже тогда, когда впослѣдствіи отпускается заключен­
ному— съ теченіемъ времени— жесткій матрацъ^ все еще безсонница
остается, ибо здоровый сонъ, какъ и всѣ здоровыя явленія— слѣд­
ствіе привычки. Каждый заключенный, принужденный когда-либо спать
на голой дощатой постели, страдаетъ безсонницей. Это отвратитель­
ное и невѣжественное наказаніе.
Что касается духовныхъ потребностей заключеннаго, то позвольте
мнѣ высказать нѣкоторыя соображенія.
Современный тюремный режимъ какъ будто имѣетъ своей цѣлью
разрушеніе и расшатываніе умственныхъ способностей заключеннаго.
Безуміе и сумасшествіе являются если не цѣлью, то результатомъ
этого режима. Это фактъ, давно провѣренный и установленный. При­
чины его очевидны. Лишенный книгъ, всякаго общенія съ людьми,
изолированный отъ всякаго человѣческаго и очеловѣчивающаго влія­
нія, приговоренный къ вѣчному молчанію, оторванный отъ всякихъ

— 295 —
сношеній съ внѣшнимъ міромъ, подвергаемый такому обращенію,
какому подвергаютъ лишь неразумныхъ животныхъ, — несчастный,
попавшій въ англійскую тюрьму, едва ли можетъ избѣжать безумія.
Я не хочу распространяться объ этихъ ужасахъ и еще меньше же­
лаю вызвать какой-либо минутный сентиментальный интересъ къ
этому явленію. Поэтому, съ вашего разрѣшенія, я только постараюсь
указать, чтб можно предпринять.
Каждый заключенный долженъ быть снабженъ достаточнымъ ко­
личествомъ хорошихъ книгъ. Въ настоящее время, въ теченіе пер­
выхъ трехъ мѣсяцевъ заключенія, арестанту не выдается никакихъ
книгъ, кромѣ Библіи, молитвенника и сборника гимновъ. По истеченіи
трехъ мѣсяцевъ выдается одна книга въ недѣлю. Это, конечно, не­
достаточномъ тому же всѣ книги, составляющія обыкновенно тюрем­
ную библіотеку, совершенно негодны. Онѣ состоятъ главнымъ образомъ
изъ третьеразрядныхъ, плохо написанныхъ, такъ называемыхъ рели­
гіозныхъ книгъ,— книгъ, написанныхъ, очевидно, для дѣтей, но совер­
шенно неподходящихъ ни для дѣтей, ни для кого бы то ни было. Среди
заключенныхъ чтеніе должно быть поощряемо, и имъ должна быть
предоставлена возможность получать какія угодно книги, и книги
должны быть умѣло подобраны. Въ настоящее время подборъ книгъ
въ тюремныхъ библіотекахъ предоставляется тюремному священнику.
При ^настоящемъ режимѣ заключенный имѣетъ право свиданія со
своими друзьями только четыре раза въ году, по ^двадцати минутъ
на каждое свиданіе. Это совершенно неправильно. Заключенный дол­
женъ имѣть право видѣть своихъ знакомыхъ разъ въ мѣсяцъ и на
болѣе продолжительное время. И теперешняя система показывать за­
ключеннаго его друзьямъ — должна быть измѣнена. При тепереш­
немъ режимѣ заключенный запирается въ большую желѣзную клѣтку,
или въ большой деревянный ящикъ съ маленькимъ отверстіемъ, за­
тянутымъ проволочной сѣткой, въ которое ему разрѣшается смот­
рѣть. Его друзей сажаютъ въ подобную же клѣтку, отстоящую отъ
первой на три-четыре фута, и между ними стоять два надзирателя,'
которые слушаютъ и, если они этого пожелаютъ, прекращаютъ или
прерываютъ разговоръ, какой бы онъ ни былъ. Я предлагаю, чтобы
заключенному разрѣшалось видѣться со своими родственниками или
друзьями въ какой-нибудь комнатѣ. Теперешнія правила невыра­
зимо отвратительны и стѣснительны. Посѣщеніе родственниковъ
или друзей — только усугубляетъ униженіе и душевное отчаяніе
каждаго заключеннаго. Многіе, чтобы только не переносить подоб­
ной процедуры, отказываются отъ свиданія съ близкими. И я не
могу сказать, чтобы это меня удивляло. Когда видишься со своимъ
адвокатомъ, разрѣшается быть съ нимъ въ одной комнатѣ со сте­
клянной дверью, по ту сторону которой стоитъ надзиратель. Для
свиданія съ женой, или съ дѣтьми, родителями или друзьями, должна

— 296 —
быть предоставлена та же привилегія. Быть же выставленнымъ,
словно обезьяна въ клѣткѣ, передъ близкими, передъ людьми, ко­
торыхъ любишь и которыми любимъ— ненужное и отвратительное
униженіе.
Каждому заключенному должно быть разрѣшено отправлять и
получать по одному письму хотя бы разъ въ мѣсяцъ. Въ настоящее
время это разрѣшается только четыре раза въ годъ. Это совершенно
недостаточно. Одна изъ трагедій тюремной жизни въ томъ, что эта
жизнь обращаетъ человѣческое сердце въ камень. Чувства естествен­
ной привязанности, какъ и всякія другія чувства, нуждаются въ
поддержкѣ и питаніи. Они легко глохнутъ отъ бездѣйствія. Коро­
тенькія письма четыре раза въ годъ недостаточны для того, чтобы
поддерживать болѣе нѣжныя и болѣе человѣческія привязанности,
благодаря которымъ, въ конечномъ итогѣ, душа остается чувстви­
тельной ко всѣмъ прекраснымъ и возвышеннымъ вліяніямъ какія
могуть исцѣлить разбитую и разрушенную жизнь.
Привычка уродовать и сокращать письма заключенныхъ должна
быть уничтожена. Въ настоящее время, если заключенный приведетъ
въ письмѣ какую-нибудь жалобу на тюремный режимъ, эта часть
письма вырѣзывается ножницами. Точно такъ же, если онъ по­
добную жалобу выскажетъ своимъ знакомымъ черезъ прутья клѣтки
или отверстіе въ деревянномъ ящикѣ, его терроризируютъ надзиратели
и его наказываютъ еженедѣльно, пока не придетъ время для слѣдую­
щаго свиданія, къ которому, какъ предполагаютъ, онъ научится— не
мудрости, а хитрости; а ей всегда научаешься. Это одно изъ немно­
гихъ умѣній, которому научаешься въ тюрьмѣ. Къ счастью, другія
вещи, которымъ научаешься въ нѣкоторыхъ случаяхъ, имѣютъ болѣе
важное значеніе.
Если мнѣ дозволено будетъ злоупотребить еще вашимъ внима­
ніемъ, разрѣшите мнѣ высказать слѣдующее.
Въ вашей передовой статьѣ вы предлагаете, чтобы ни одинъ тю­
ремный священникъ не имѣлъ прихода или занятій внѣ самой
тюрьмы. Но этотъ вопросъ совершенно не важенъ. Тюремные свя­
щенники рѣшительно безполезны. Въ массѣ они полны благихъ на­
мѣреній, но— довольно недалекіе, даже глупые люди— они никакой по­
мощи не въ силахъ принести заключенному. Приблизительно разъ
въ шесть недѣль поворачивается ключъ въ замкѣ вашей камеры, и
входитъ священникъ. Сейчасъ же, конечно, встаешь. Онъ спраши­
ваетъ, читали ли вы Библію. Вы отвѣчаете „да“ или „нѣтъ". Онъ
цитируетъ нѣсколько мѣстъ изъ Священнаго Писанія, уходитъ и за­
пираетъ за собой дверь. Иногда онъ оставляетъ душеспасительную
брошюрку.
Но если кому должны быть запрещены занятія внѣ тюрьмы и
вообще запрещена частная практика, это—тюремнымъ врачамъ. Въ

297

—

настоящее время у тюремныхъ врачей, у большинства, если не у
всѣхъ, имѣется обширная частная практика, и многіе изъ нихъ за­
нимаютъ должности въ другихъ учрежденіяхъ. Слѣдствіемъ этого
является то, что на здоровье заключенныхъ не обращаютъ надлежа­
щаго вниманія, и санитарныя условія тюрьмы находятся въ пол­
номъ запущеніи. Лично я смотрю (и съ дѣтскихъ лѣтъ всегда
смотрѣлъ) на врачей, какъ на представителей наиболѣе гуманной
профессіи въ мірѣ. Но я долженъ сдѣлать исключеніе для тюрем­
ныхъ врачей. Они всѣ, насколько мнѣ приходилось сталкиваться
съ ними и наблюдать ихъ въ больницѣ, — грубы въ обращеніи,
нетерпимы и относятся совершенно равнодушно къ здоровью заклю­
ченныхъ. Если бы тюремнымъ врачамъ была запрещена частная прак­
тика, они принуждены были бы хоть немного интересоваться здо­
ровьемъ и санитарными условіями, въ которыя поставлены люди, на­
ходящіеся подъ ихъ попеченіемъ.
Я пытался указать въ своемъ письмѣ нѣсколько преобразованій,
которыя необходимо ввести въ нашъ англійскій тюремный режимъ.
Они просты, практичны и гуманны. Конечно, это только начало. Но
пора, чтобы починъ былъ сдѣланъ, и онъ возможенъ только подъ
сильнымъ давленіемъ общественнаго мнѣнія, выразителемъ и вос­
питателемъ котораго можетъ быть ваша вліятельная газета.
Но для того, чтобы даже эти реформы принесли плоды, необхо­
димо многое сдѣлать. И первой и, быть-можетъ, самой трудной за­
дачей будетъ внушить начальникамъ тюремъ болѣе человѣчныя
чувства, надзирателямъ — обходительность въ обращеніи, священ­
никамъ— христіанскія чувства.
Примите и пр.

Авторъ „Баллады Рэдшиской тюрьмы"щ

ПИСЬМА ИЗЪ

ТЮРЬМЫ

(Къ Роберту Россу).
Переводъ

Ек. А н д р е е в о й .

I.

6 января 1896.
Обдумай теперь мое предложеніе, мой милый Робби. Я надѣюсь,
моя жена, которая такъ благородна и великодушна въ денежныхъ
дѣлахъ, вернеть эти уплаченные за меня 75 фунтовъ. Въ этомъ я не
сомнѣваюсь, Но предложеніе должно бы исходить отъ меня, а между
тѣмъ мнѣ неудобно принимать отъ нея ничего, кромѣ ренты; я могу
принять то, чтб дается мнѣ изъ любви и сердечной склонности, но
никакъ не то, чтб выплачиваютъ нехотя или подъ разными условіями.
Иначе, лучше я совсѣмъ освобожу отъ себя жену. Тогда пусть она
вторично выходитъ замужъ. Во всякомъ случаѣ, когда она будетъ
свободна, я надѣюсь, она разрѣшитъ мнѣ время отъ времени видѣть
моихъ дѣтей. Только этого я хочу. Но прежде всего я долженъ дать
ей свободу. Я долженъ сдѣлать это, какъ дѣлаетъ честный чело­
вѣкъ, склонивъ голову и покорный всему.
Подумай еще разъ, чтб вышло изъ этого, благодаря тебѣ, благо­
даря твоему необдуманному поступку. И тогда сообщи мнѣ, чтб
думаешь ты объ этомъ и чтб думаютъ другіе. Само собой разумѣется,
ты желалъ лишь наилучшаго; но твой взглядъ былъ ложенъ. Я могу
сказать открыто и честно: я постепенно прихожу къ убѣжденію, что
все, чтб ни случается,— къ лучшему. Быть-можетъ, это философія,
или сужденіе разбитаго сердца, или религія, или тупое равнодушіе
отчаянія. Все равно, откуда идетъ это чувство, но оно сильно во мнѣ.
Приковать къ себѣ деену противъ воли— несправедливо, У нея есть
основаніе желать свободы. И мнѣ было бы радостно, если бы она не
помогала мнѣ деньгами. Быть у нея на содержаніи — позорно. По­
совѣтуйся объ этомъ съ Моромъ Эди. Пусть онъ покажетъ тебѣ

—

299

— ?

письмо, которое я писалъ ему. Попроси также своего брата Алека
дать мнѣ совѣтъ. У него блестящій дѣловой умъ.
Теперь поговоримъ о другомъ. У меня не было случая поблаго­
дарить тебя за книги. Онѣ были мнѣ очень желанны. Мнѣ были за­
прещены газеты, и это для меня было тяжелымъ ударомъ; но романъ
Мередита привелъ меня въ восхищеніе. Какая здоровая художествен­
ная натура! Онъ вполнѣ нравъ, отстаивая здоровое, какъ главное
въ романѣ, хотя въ жизни и въ литературѣ до сихъ поръ преобладало
лишь ненормальное. Письма Россетти—-страшно прозрачныя поддѣлки
его брата. Все же я съ интересомъ узналъ изъ нихъ, что „Мельмотъ"
моего двоюроднаго дѣда и „Сидонія" моей матери находились въ
числѣ книгъ, плѣнявшихъ его въ юности. Что касается заговора,
возникшаго противъ него впослѣдствіи, я думаю, онъ дѣйствительно
существовалъ, и средства для него давались Хэкскимъ банкомъ. По­
веденіе дрозда въ Чэйнской аллеѣ кажется мнѣ въ высшей степени
подозрительнымъ, хотя Вильямъ Россетти и говоритъ: „я не могъ
усмотрѣть въ пѣніи дроздовъ ничего необыкновеннаго". И письма
Стивенсона тоже— горькое разочарованіе. Для романтическаго писа­
теля не можетъ быть худшей обстановки, чѣмъ романтическая,— вотъ
что ясно стало для меня. Живи Стивенсонъ въ улицѣ Гауэръ, онъ
могъ бы написать книгу въ родѣ „Трехъ мушкетеровъ", между тѣмъ
на островѣ Самоа онъ писалъ письма о нѣмцахъ въ „Times". Л вижу
также указанія на то, какой страшной борьбы стоитъ вести естествен­
ную жизнь. Кто рубитъ дрова,-—для себя ли, или для пользы дру­
гихъ,—тотъ не долженъ умѣть описывать это. Вѣдь естественная
жизнь въ дѣйствительности—безсознательна. Только переселившись
на Грабенъ, Стивенсонъ расширилъ область искусственнаго. Кое-чему
я научился изъ этой безотрадной книги: и теперь, если бы я и про­
велъ остальную жизнь въ кафэ, читая Бодлера, все же она будетъ
болѣе естественной, чѣмъ если бы я сталъ чинить заборы или сажать
какао въ илистомъ болотѣ.
„En Route" Гюисманса оцѣниваютъ не но заслугамъ. Это просто—
журналистика. Ни звука не слышно изъ той музыки, что описы­
вается въ ьѣигѣ. Тема восхитительна; но стиль не стоящій совер­
шенно ничего, заѣзженный, вялый. Французскій языкъ его еще хуже,
чѣмъ у Онэ. Тотъ старается быть банальнымъ, и это удается ему;
Гюисмансъ старается не быть банальнымъ, и это не удается ему... Ро­
манъ Гарди читается съ удовольствіемъ, а романъ Гаральда Фреде­
рика очень интересенъ но матеріалу... Впослѣдствіи — такъ какъ
въ тюремной библіотекѣ почти совсѣмъ нѣтъ романовъ, которые
могли бы читать мои бѣдные товарищи но заключенію—я хочу по­
дарить туда съ дюжину хорошихъ романовъ Стивенсона (здѣсь нѣтъ
ничего, кромѣ его „Черной стрѣлы"), нѣсколько романовъ Теккереи
(нѣтъ вовсе), Джека Остина (нѣтъ вовсе.) и нѣсколько хорошихъ

— зоо —
книгъ въ духѣ Дюма-отца, какъ, напримѣръ, Стэнли Веймана
и другихъ современныхъ молодыхъ писателей. Ты говорилъ о какомъ-то protégé Хэнли? Пусть кто-нибудь еще изъ кружка Антони
Хопа войдетъ въ этотъ списокъ. Послѣ Пасхи ты можешь мнѣ со­
ставить ихъ списокъ, такъ около четырнадцати, и позаботиться о
томъ, чтобы они были мнѣ присланы. Они понравятся тѣмъ немно­
гимъ, которые не придаютъ значенія дневнику Гонкуровъ. Не забудь,
что я хотѣлъ бы заплатить за нихъ самъ. Съ ужасомъ думаю о томъ,
что я выйду въ міръ, не имѣя права назвать своей собственностью
ни одной книги. Захочетъ ли кто-нибудь изъ моихъ друзей подарить
мнѣ двѣ-три книги, хотя бы, напримѣръ, Космо Ленноксъ, Рэджи Тёр­
неръ, Гильбертъ Бёргессъ, или Максъ? Ты знаешь, какія книги мнѣ хо­
чется имѣть? — Флобера, Стивенсона, Бодлера, Метерлинка, Дюмаотца, Китса, Марло, Чаттертона, Кольдриджа, Анатоля Франса, Готье,
Данте и всю литературу о Данте, Гёте и всю литературу о Гёте, и т. д.
Я счелъ бы величайшей любезностью, если бы были готовы книги
для меня— и, быть-можетъ, у меня еще есть друзья, которые охотно
окажутъ мнѣ эту услугу. Право, я умѣю быть благодарнымъ, хотя,
къ сожалѣнію, съ виду и кажется, что я неблагодаренъ. Но ты дол­
женъ имѣть въ виду, что, даже и помимо жизни въ тюрьмѣ, у меня
были вѣчно хлопоты и непріятности.
Въ отвѣтъ* ты можешь послать мнѣ длинное письмо, гдѣ будетъ
говориться лишь о театральныхъ пьесахъ и книгахъ. Твой почеркъ въ
послѣднемъ письмѣ былъ ужасенъ, словно ты пишешь трехтомный ро­
манъ объ устрашительномъ распространеніи коммунистическихъ идей
среди богатыхъ, или какимъ-нибудь инымъ способомъ губишь свою
молодость, которая была всегда многообѣщающей и таковой остается
и теперь. Если я несправедливъ къ тебѣ и нашелъ невѣрное объ­
ясненіе, припиши его болѣзненной раздражительности— отъ долгаго
тюремнаго заключенія. Но, прошу тебя, — пиши яснѣе. А не то мо­
жетъ показаться, что ты что-то скрываешь.
Въ этомъ письмѣ, вѣрно, много отвратительнаго. По я долженъ
бранить тебя тебѣ самому, а не другимъ. Дай прочесть мое письмо
Мору. Гаррисъ, надо надѣяться, навѣсгитъ меня въ субботу. Покло­
нись отъ меня Артуру Клифтону и его женѣ, я нахожу въ ней много
сходства съ женой Россетти: такіе же великолѣпные волосы, но, ко­
нечно, она много прелестнѣе, хотя и миссъ Сиддаль*) тоже очарова­
тельна, какъ и ея поэма „Іа“.
Всегда твой

Оскаръ.
*) Миссъ Сиддаль—дѣвичье имя жены художника Россетти- она послужила моделью для многихъ его картинъ.

— 301 —

IL
10 марта 1896 г.

Мой милый Робби!
Пожалуйста, напиши адвокату м-ру N. письмо слѣдующаго со­
держанія: такъ какъ моя жена обѣщала оставить мнѣ треть иму­
щества, въ случаѣ, если она умретъ раньше меня, я ничего противъ
этой пожизненной ренты не имѣю. Я сознаю,— я принесъ ей столько
несчастія и навлекъ на дѣтей такое горе, что не имѣю права какъ
бы то ни было противорѣчить ея желаніямъ. Она была ласкова и
добра ко мнѣ здѣсь, когда навѣщала меня. Я вполнѣ довѣряю ей.
Пожалуйста, пусть все это будетъ немедленно исполнено. Поблаго­
дари моихъ друзей за ихъ одолженія. Я чувствую, что я поступаю
правильно, предоставляя все женѣ.
Пожалуйста, напиши также въ Парижъ Стюарту Меррилю, или
Роберту Шерарду, какъ я радовался постановкѣ моей пьесы, и пе­
редай Люнье-Поэ мою благодарность; вѣдь это что-нибудь да зна­
читъ, что я, несмотря на мой стыдъ и позоръ, все еще считаюсь ху­
дожникомъ. Я желалъ бы еще больше радоваться, но, очевидно, я
умеръ для всѣхъ ощущеній, кромѣ горя и отчаянія. Все-таки пере­
дай Люнье-Поэ, что я вполнѣ оцѣнилъ честь, которую онъ оказалъ
мнѣ. Онъ самъ поэтъ.
Я боюсь, ты съ трудомъ разберешь мое писаніе. Но мнѣ не позво­
ляютъ здѣсь имѣть письменныя принадлежности, и, кажется, я точно
разучился писать. Ты долженъ извинить меня. Поблагодари Мора
за хлопоты: онъ присылалъ мнѣ книги; къ несчастью, у меня дѣлаются
головныя боли, какъ только я начинаю читать модхъ греческихъ и
римскихъ писателей. И потому они еще немного мнѣ помогли, — но
было очень мило съ его стороны предоставить мнѣ ихъ выборъ. За­
тѣмъ, попроси еще его выразить мою благодарность дамѣ, которая
живетъ въ Вимбледонѣ,
Въ отвѣтъ на это напиши мнѣ, чтб новаго въ литературѣ:
какія книги появились и т. д.; также о пьесѣ Джонса, о поста­
новкахъ Форбса Робертсона и о всякихъ новыхъ теченіяхъ въ
театральномъ мірѣ Лондона и Парижа. Постарайся также узнать,
чтб сказали о „Саломеѣ" Леметръ, Бауэръ и Сарсэ, и сдѣлай для меня
изъ этого краткое извлеченіе. Пожалуйста, напиши Анри Бауэру,
что я былъ тронутъ его дружественной статьей. Робертъ Шерардъ
знаетъ его. Какъ было мило съ твоей стороны, что ты навѣстилъ
меня. Ты долженъ въ слѣдующій разъ прійти опять. Здѣсь ужасъ

—

302

—

смерти Окружаетъ меня, но жизнь здѣсь еще ужаснѣе. Йъ молчаній
и несчастій...... *)
Я всегда думаю о тебѣ съ глубокой нѣжностью.
Я желалъ бы, чтобы Эрнестъ взялъ Haf Оклей-стритѣ мой ручной
чемоданъ, мою шубу, мои платья и тѣ мои книги, которыя я пода­
рилъ моей дорогой матери. Сироси Эрнеста, на чье имя была куп­
лена могила моей матери.
Всегда твой другъ

Оскаръ Уайльдъ.
III.
Королевская тюрьма, Рэдингъ. 1 апрѣля 1897 г.

На эти чисто-дѣловые вопросы, быть-можетъ, Моръ Эди будетъ
добръ отвѣтить. Если въ его письмѣ рѣчь будетъ только о дѣлахъ,
мнѣ его передадутъ. Я думаю, оно не помѣшаетъ твоему литератур­
ному обозрѣнію, чтб же касается его, то начальникъ какъ разъ толькочто прочелъ мнѣ твое дружеское извѣщеніе.
Лично о себѣ, мой милый Робби, я могу тебѣ сказать мало утѣ­
шительнаго. Отклоненное ходатайство о помилованіи сразило меня,
какъ ударъ свинцовымъ мечомъ. Тупая боль оглушила мейя. Я пи­
тался надеждой, а теперь мука, въ своемъ ненасытимомъ голодѣ,
гложетъ меня, словно сама изнемогая отъ своей жадности. А между
тѣмъ въ эту скверную тюремную атмосферу вошли болѣе кроткіе эле­
менты: у меня нѣтъ недостатка въ сочувствіи, и больше я не ощущаю
себя внѣ человѣческихъ движеній, — чтб раньше причиняло мнѣ
такой страхъ и безпокойство; по крайней мѣрѣ, я читаю теперь
Данте и дѣлаю замѣтки и выписки, на радостяхъ, что мнѣ позволено
употреблять перо и чернила. Кажется, во многомъ мнѣ стало лучше.
Я хочу также вернуться къ изученію нѣмецкаго языка. Для этого
тюрьма въ самомъ дѣлѣ мѣсто самое подходящее. Но еще осталась
у меня заноза въ тѣлѣ, столь же острая, какъ та, чтб была у апостола
Павла, хотя и совершенно иная, и въ этомъ письмѣ я хочу извлечь ее.
Причина — извѣстіе, которое ты написалъ Мнѣ на клочкѣ бумаги.
Если я буду держать его втайнѣ, оно разрастется у меня въ го­
ловѣ, какъ ядовитыя растенія растутъ въ темнотѣ, и сольется съ
*) Пропускъ въ этомъ письмѣ является благодаря ножницамъ началь­
ника тюрьмы, майора Исааксона. Вѣроятно, тамъ шла рѣчь о жестоко­
стяхъ и дурномъ обращеніи, которымъ подвергался Уайльдъ при немъ
на ряду со всѣми ' заключенными. Вскорѣ послѣ того на мѣсто его
былъ назначенъ человѣколюбивый майоръ Вельсонъ, доброту котораго
Уайльдъ не переставалъ восхвалять послѣ своего выхода на свободу;
онъ никогда не уставалъ разсказывать о немъ; см. стр. 291 и 292.

— 303 —
другими страшными мыслями, чтб гложутъ меня... Для тѣхъ, кто
модна и одиноко сидитъ въ оковахъ, мысль — не крылатое „живое
существо", какимъ представлялъ ее себѣ Платонъ, а мертвое, по­
рождающее ужасъ,— какъ болото, являющее чудовищъ лунѣ.
Я разумѣю, конечно, тѣ слова твои, что сочувствіе людей мнѣ
чуждо, или— есть опасность— будетъ чуждымъ благодаря глубокой го*
речи моихъ ощущеній..*
...Я подозрѣваю, что мое письмо показывали и давали читать
другимъ. Но я не желаю, чтобы мои письма ходили по рукамъ, какъ
курьезы; это мнѣ въ высшей степени противно.
Я пишу тебѣ откровенно, какъ одному изъ самыхъ дорогихъ друзей,
какихъ я имѣю или когда-нибудь имѣлъ; сочувствіе другихъ въ тѣхъ
предѣлахъ, въ какихъ оно простирается, за немногими исклю­
ченіями, меня почти не трогаетъ. Человѣкъ моего положенія не
можетъ упасть въ жизненную грязь безъ того, чтобы его не пожа­
лѣли всѣхъ болѣе люди, стоящіе ниже его; и я знаю также, — зри­
тели утомляются, когда представленіе затягивается. Моя трагедія
длилась слишкомъ долго; она перешла уже высшую точку, конецъ
ея вульгаренъ. И я хорошо понимаю, что, когда придетъ конецъ,
непрошеннымъ гостемъ вернусь я въ міръ, гдѣ я для всѣхъ буду
лишній. Un revenant, какъ говорятъ французы, я буду, какъ чело­
вѣкъ, чье лицо посѣрѣло и исказилось отъ боли въ долгомъ зато­
ченіи. Ужасны мертвые, когда они встаютъ изъ гробовъ: но живые,
выходящіе изъ гроба, еще ужаснѣе. Все это я знаю слишкомъ хо­
рошо. Когда проведешь 18 страшныхъ мѣсяцевъ въ тюремной камерѣ,
тогда начинаешь видѣть людей и вещи такими, какъ они есть въ
дѣйствительности. Каменѣешь отъ этого зрѣлища. Не думай, чтобы
я винилъ кого-нибудь въ своихъ порокахъ. Мои друзья такъ же мало
причастны къ нимъ, какъ я къ ихъ порокамъ. Виновата природа,
наша общая мачеха. До я за то лишь упрекаю своихъ друзей, что
они не сумѣли оцѣнить человѣка, котораго погубили. Имъ не было
дѣла ни до чего, пока мой столъ былъ красенъ отъ розъ и вина.
Мой геній, моя жизнь, какъ художника, мои работы и необходимое
для нихъ спокойствіе,— все это ничего не значило въ ихъ глазахъ.
Я допускаю, что потерялъ голову, что былъ разстроенъ и не могъ
больше разсуждать. Роковой шагъ былъ сдѣланъ. А теперь? — те­
перь я сижу здѣсь, на скамейкѣ, въ тюремной камерѣ. Во всѣхъ
трагедіяхъ есть шутовской элементъ. Ты знаешь шутовскую сторону
моей трагедіи? Не думай, что я не упрекаю себя. Я кляну себя день
и ночь за свою глупость, за то, что я далъ извѣстной силѣ взять
верхъ надъ жизнью. Если бы эхо жило въ этихъ стѣнахъ, то со
всѣхъ сторонъ звучало бы немолчно: „Глупецъ! Глупецъ!". Теперь я
стыжусь своихъ дружескихъ связей. Потому что: скажи мнѣ, кто
твой другь, и я скажу тебѣ, кто ты. Это пробный камень для каж-

—m —
даго. Я исполненъ жгучаго стыда, вспоминая кружокѣ моихъ зна­
комыхъ.
Для меня ежедневно это — источникъ умственнаго уничиженія. О
нѣкоторыхъ изъ нихъ я не думаю никогда. Они не тревожатъ меня*
Они незначительны.,* Въ дѣйствительности, моя трагедія кажется
мнѣ шутовствомъ, — не больше* Я далъ заманить себя въ ловушку,
и вотъ сижу въ глубокой тинѣ Малебольга, между Жиль де-Рецомъ
и маркизомъ де-Садъ* Въ извѣстныхъ мѣстахъ никому не позволено
смѣяться, за исключеніемъ дѣйствительно сумасшедшихъ; и даже
тогда это считается проступкомъ противъ устава, иначе, конечно,
я сталъ бы смѣяться надъ этимъ... Впрочемъ, пусть никто не во­
ображаетъ, что я приписываю другимъ недостойныя побужденія. Я
думаю, у нихъ вообще не бывало въ жизни никакихъ побужденій.
Побужденіе— относится къ области ума. Они знали только страсти,
а такія страсти— ложные боги, которые требуютъ жертвы во что бы
то ни стало; и въ настоящемъ случаѣ они нашли себѣ жертву, чье
„чело повито лавромъ".
Ну, теперь я вынулъ занозу въ иисьмѣ своемъ. Короткая, на­
царапанная твоей рукой строчка гноилась страшно. Я думаю теперь
лишь о томъ, чтобы ты былъ опять совершенно здоровъ и наконецъ
написалъ чудесную исторію о N...
Пожалуйста, передай мой привѣтъ и выраженіе моей благодар­
ности твоей милой матери, а также Алеку. „Вызолоченный сфинксъ",
вѣроятно, все еще великолѣпенъ. И все, чтб есть хорошаго въ
моихъ мысляхъ и чувствахъ, и столько поклоновъ и преданности,
сколько захочетъ принять отъ меня, пошли отъ моего имени лэди,
живущей въ Вимбледонѣ, чья душа— святилище израненнымъ и при­
бѣжище страдающимъ.
Не показывай другимъ этого письма и не возвращайся къ нему
въ твоемъ отвѣтѣ. Разскажи мнѣ про міръ тѣней, который я такъ
любилъ. И о жизни и о живущихъ. Я охотно узналъ бы что-нибудь о
томъ насѣкомомъ, которое ужалило меня; моя боль знаетъ еще со­
страданіе.
Твой
Оскаръ .
IV.

G апрѣля 1897 года.
Мой милый Робби!
Посылаю тебѣ отдѣльно отъ этого письма рукопись*), которая, на­
дѣюсь, придетъ навѣрное. Какъ только прочтешь ее ты, а также,
*) При этомъ письмѣ Оскаръ Уайльдъ послалъ Роберту Россу руко­
пись «De Profuudis».

—

305

—

конечно, Моръ Эди, котораго я никогда не отдѣляю отъ тебя, пожа­
луйста, пусть съ нея снимутъ точную копію.
Мнѣ хочется этого по разнымъ соображеніямъ. Тебѣ довольно
одного,— я хотѣлъ бы, на случай смерти, назначить тебя своимъ
литературнымъ душеприказчикомъ: ты долженъ имѣть полное право
распоряжаться моими драмами, книгами и статьями. Какъ только я
получу законное право составить завѣщаніе, я сдѣлаю это. Жена
моя ничего не понимаетъ въ моемъ искусствѣ, и нельзя ожидать отъ
нея, чтобы она сколько-нибудь имъ интересовалась. Кириллъ еще
ребенокъ. И потому, естественно, я обращаюсь къ тебѣ, какъ я это
дѣлалъ всегда; тебѣ .я желаю передать всѣ мои произведенія. Воз­
можный убытокъ пусть пополнятъ мои дѣти: Кириллъ и Вивьенъ.
Но, разъ ты станешь моимъ литературнымъ душеприказчикомъ, ты
долженъ имѣть въ рукахъ единственный документъ, проливающій
истинный свѣтъ на мое необычайное поведеніе... Когда ты прочтешь
это письмо, ты найдешь психологическое объясненіе моимъ дѣй­
ствіямъ, которыя по внѣшности кажутся совершенно безсмысленными
и вмѣстѣ пошлыми. Когда-нибудь истина должщь обнаружиться, и
она обнаружится: нѣтъ надобности, чтобы это случилось при моей
жизни. Но у меня нѣтъ охоты стоять всю жизнь у шутовского по­
зорнаго столба, къ которому меня привязали. Причина простая: я
получилъ въ наслѣдство отъ своего отца и своей матери имя, звуча­
щее громко, и не могу стерпѣть, чтобы это имя было опозорено
навѣки...
Л не защищаю своего образа дѣйствій. Я объясняю его. Въ моемъ
письмѣ встрѣчаются мѣста, гдѣ говорится о моемъ духовномъ раз­
витіи въ тюрьмѣ и о той неизбѣжной эволюціи, что произошла въ
моемъ характерѣ и въ умѣ по отношенію къ жизни. Ты и другіе, что
ещё близки мнѣ и ко мнѣ привязаны, вы должны непремѣнно узнать,
въ какомъ настроеніи и съ какой осанкой надѣюсь пойти я навстрѣчу
повой жизни. Конечно, съ извѣстной точки зрѣнія, я знаю, что въ
день моего выхода изъ тюрьмы я только перейду изъ одной темницы
въ другую, и временами весь міръ кажется мнѣ не больше моей ка­
меры и полнымъ ужаса, какъ она. Но все же, думаю я, Богъ сотво­
рилъ изначала для каждаго человѣка отдѣльный міръ, и надо стараться
жить въ этомъ мірѣ, чтб заключенъ внутри насъ. Во всякомъ случаѣ,
эту часть моего письма ты будешь читать съ меньшею болью, чѣмъ
другія. Конечно, мнѣ нечего напоминать тебѣ, какъ измѣнчиво-зыбка
мысль,—у меня— у насъ всѣхъ,— и изъ какого тончайшаго вещества
состоятъ наши ощущенія. Вмѣстѣ съ тѣмъ мнѣ чудится впереди цѣль,
къ которой я могу приблизиться путемъ искусства. И въ этомъ,
вѣроятно, ты поддержишь меня
Теперь, чтб касается способа переписки, то рукопись слишкомъ
длинна, чтобы ее поручить секретарю. А твой собственный почеркъ,
Сочиненія Оскара Уайльда. T. II.
20

—

306

—

йилый Робби, въ твоемъ послѣднемъ письмѣ особенно тща­
тельно предостерегаетъ меня, чтобъ я не довѣрялъ тебѣ эту
работу.
По-моему, мы не можемъ поступить иначе, какъ сдѣлаться со­
временными и призвать на помощь пишущую машину. Само собой
разумѣется, ты не долженъ выпускать рукопись изъ рукъ. Не мо­
жешь ли ты поэтому попросить г-жу Маршалль прислать въ Хорнтонъстритъ или въ Филлиморъ-гарденъ одну изъ ея молодыхъ дамъ— жен­
щины удобнѣе всего въ этомъ случаѣ, потому что у нихъ совсѣмъ
нѣтъ памьтл для важнаго— и пусть она работаетъ подъ твоимъ при­
смотромъ. Пишущая машина, если на ней работаютъ со смысломъ,
по-моему, непріятна ничуть не больше, чѣмъ когда сестра или род­
ственница играетъ на роялѣ. Да многіе изъ тѣхъ, чтЬ мечтаютъ о
семейномъ уютѣ, даже предпочли бы пишущую машину. Копія должна
быть изготовлена не на шелковой бумагѣ, а на хорошей бумагѣ,
какая употребляется для театральныхъ пьесъ, съ широкими, отчеркну­
тыми краснымъ полями для добавленій. Когда копія будетъ готова и
свѣрена съ рукописью, пошли оригиналъ къ лорду Альфреду Дёгласу,
и тогда пусть машинистка изготовитъ еще вторую копію, чтобы ты и я,
мы оба, получили по экземпляру. Далѣе, двѣ копіи должны быть сдѣ­
ланы со страницы 4-й девятаго листа до послѣдней страницы че­
тырнадцатаго листа,— начиная съ „и конецъ всего* до„но же между
мной ^искусствомъ* (я цитирую на намять); также со страницы 3-й
восемнадцатаго листа, отъ „если все пойдетъ хорошо, я выйду на сво­
боду" до „горькими травами"... на страницѣ 4-й. Свяжи это вмѣстѣ
съ другими листами, которые ты можешь выбрать по своему усмотрѣнію, поскольку они хороши и благородна цѣль ихъ, какъ, напримѣръ,
первая страница пятнадцатаго листа, и пошли экземпляръ лэди N...,
о которой я говорилъ, не упоминая ея имени, а другой— N...H знаю,
обѣимъ этимъ очаровательнымъ дамамъ будетъ очень интересно
узнать, чтб творится въ моей душѣ— не въ теологическомъ смыслѣ,
но единственно и исключительно въ смыслѣ того внутренняго созна­
нія, чтб не зависитъ отъ дѣйствительныхъ занятій тѣла. Это своего
рода посланіе или письмо, которое онѣ получатъ отъ меня,— един­
ственное, чтб я осмѣливаюсь послать имъ. Если N. захочетъ показать
это своему брату, который всегда мнѣ нравился, пусть она сдѣлаетъ
это; но для свѣта это должно, конечно, оставаться строгой тайной.
Это надо объяснить также и лэди N...
Если копія будетъ изготовляться въ Хорнтонъ-стритѣ, то придется,
быть-можетъ, кормить пишущую даму черезъ рѣшетку двери, какъ
кардиналовъ, когда опи выбираютъ папу, пока она не выйдетъ на
балконъ и не провозгласитъ міру: „Habet mundus epistolam". На
самомъ дѣлѣ, вѣдь это окружное посланіе, энциклика; и, какъ
будхы святого отца называются по вступительнымъ словамъ своимъ,

— 307 —
ее можно назвать: „Epistola ін carcere et vinculis"... Лордъ Дёгласъ
не долженъ знать, что снята копія.
Право, Робби, жизнь въ тюрьмѣ заставляетъ видѣть людей и вещи
такими, какъ они есть въ дѣйствительности. И потому она пре­
вращаетъ человѣка въ камень. Тамъ снаружи, за тюремной стѣной,
люди обманываются иллюзіями вѣчно движущейся жизни. Они кру­
жатся вмѣстѣ съ жизнью и сами виновны въ ея призрачности. Мы,
неподвижные, мы видимъ и знаемъ.
Полезно или нѣтъ будетъ мое посланіе для натуръ ограниченныхъ
п для чахоточныхъ умовъ, я не знаю: мнѣ принесло оно добро. Я
„очистилъ грудь отъ тяжести злого"— заимствую этотъ оборотъ у
одного поэта, котораго мы оба— ты и я— когда-то хотѣли, вырвать
у филистеровъ.
Мнѣ нечего напоминать тебѣ, что даръ выражать себя— есть
высшая и единственная форма жизни для художника. Мбг живемъ,
.пока мы проявляемся. За многое, очень многое я благодаренъ началь­
нику тюрьмы, но ни за что такъ, какъ за разрѣшеніе писать тебѣ,
когда угодно, и такъ пространно, какъ вздумается.
Почти два года носилъ я въ себѣ все возраставшую тяжесть
озлобленія,— теперь я почти поборолъ его. Тамъ, по ту сторону тю­
ремной стѣны, стоятъ нѣсколько жалкихъ, черныхъ, покрытыхъ сажей
деревьевъ, и,на нихъ какъ разъ сейчасъ пробиваются почки, зеле­
ныя ночка— почти кричащаго цвѣта. Я знаю хорошо, чтб происхо­
дитъ съ ними: онѣ выражаютъ себя.
Всегда твой
Оскаръ Уайльдъ.

д а ЧЕЛОВѢКА DPI СОЦІАЛИСТИЧЕСКОМЪ СГРОЪ.
Переводъ

М. П. Б л а г о в ѣ щ е н с к о й .

Было бы очень хорошо завести соціалистическій строй,— главнымъ
образомъ потому, что мы избавились бы тогда отъ унизительной
необходимости жить для другихъ, чтб, при нынѣшнемъ положеніи
вещей, тяжкимъ бременемъ ложится почти на каждаго изъ насъ. И
врядъ ли кому удается избѣгнуть этого.
Время отъ времени, въ теченіе нашего вѣка удавалось великшгь
ученымъ, какъ Дарвинъ, великимъ поэтамъ, какъ Китсъ, тонкимъ
критическимъ умамъ, какъ Э. Ренанъ, превосходнымъ художникамъ,
какъ Флоберъ, стать особнякомъ отъ другихъ, не считаться съ ихъ
крикливыми требованіями, спрятаться „подъ защиту стѣны", по вы­
раженію Платона, и такимъ образомъ усовершенствовать то, чтб въ
нихъ было къ несравненной выгодѣ для нихъ самихъ и къ несрав­
ненной и неизмѣнной выгодѣ для всего человѣчества. Но это, конечно,
лишь исключенія. Въ громадномъ же большинствѣ люди губятъ свою
жизнь нездоровымъ, чрезмѣрнымъ альтруизмомъ,— въ сущности, они
принуждены губить ее. Со всѣхъ сторонъ ихъ окружаютъ ужасающая
нищета, ужасающее безобразіе, ужасающій голодъ. Конечно, все это
неизбѣжно должно волновать пхъ. Чувство же гораздо скорѣе под­
дается возбужденію, чѣмъ умъ. И, какъ я указывалъ недавно въ
одной своей статьѣ о задачахъ критики, несравненно легче про­
никнуться симпатіей къ страданію, нежели къ мышленію. Поэтомуто люди, движимые прекрасными, но невѣрно направленными побу­
жденіями, очень серьезно и очень сентиментально приступаютъ къ
излѣченію того зла, которое они видятъ. Но ихъ лѣкарства не исцѣ­
ляютъ недуга: они только затягиваютъ его. И, въ сущности, ихъ лѣ­
карства не чтб иное, какъ частица того же недуга.
Стремясь разрѣшить проблему бѣдности, они, напримѣръ, под­
держиваютъ жизнь бѣдняковъ, а самые передовые изъ нихъ даже
забавляютъ этихъ несчастныхъ.
Но это не разрѣшеніе вопроса: это лишь новое нагроможденіе

— 309 —
препятствій. И ст инная задача— переустройство общества'па
т акихъ началахъ, п р и которыхъ бѣдность была бы невоз­
мож на. Альтруистическія же добродѣтели, воистину, лишь препят­
ствуютъ достиженію этой цѣли. Наиболѣе зловредными рабовладѣль­
цами были тѣ, которые человѣчно обращались со своими рабами,
ибо они такимъ образомъ смягчали для рабовъ ужасъ обременявшей
ихъ системы и мѣшали стороннимъ наблюдателямъ увидѣть этотъ
ужасъ во всей наготѣ. Точно также и въ Англіи, при настоящемъ
положеніи вещей, наиболѣе вреда приносятъ тѣ, кто старается тво­
ритъ наиболѣе добра. И наконецъ дошло до того, что люд^ серьезно
изучившіе этотъ вопросъ и узнавшіе жизнь, образованные люди, по­
селившіеся въ Истъ-Эндѣ *) — стали обращаться къ обществу съ
мольбами сдерживать свои альтруистическіе порывы къ благотвори­
тельности, пожертвованіямъ и тому подобному. Дѣлали они это,
основываясь на томъ, что благотворительность унижаетъ и развра­
щаетъ. И они совершенно правы. Благотворительность рождаетъ
множество пороковъ. Прибавимъ также, что безнравственно пользо­
ваться частной собственностью для смягченія того ужаснаго зла,
которое является послѣдствіемъ именно частной собственности. Это
н нечестно и безнравственно.
Конечно, при соціалистическомъ строѣ все это измѣнится. Не
будетъ больше людей, живущихъ въ вонючихъ конурахъ, одѣтыхъ
въ вонючія лохмотья и рождающихъ на свѣтъ Божій болѣзненныхъ,
истощенныхъ дѣтей, въ самой невозможной и омерзительной обста­
новкѣ. Благополучіе нашего общества не будетъ зависѣть, какъ
теперь, отъ состоянія погоды. Съ наступленіемъ морозовъ сотни ты­
сячъ безработныхъ, доведенныхъ до отвратительной нищеты, не
будутъ топтаться по улицамъ, не будутъ выманивать подаянія у
своихъ ближнихъ или толпиться у входа въ мерзкія убѣжища, пы­
таясь добыть себѣ ломоть хлѣба и ночлегъ въ грязномъ помѣщеніи.
Каждый членъ общества будетъ участникомъ общаго довольства и
благополучія, и, если наступитъ морозъ, никому отъ этого не ста­
нетъ хуже.
Съ другой стороны, соціализмъ самъ по себѣ будетъ имѣть
значеніе , уж е хот я бы только потому , что онъ приведетъ
къ индивидуализм у .
Соціализмъ, коммунизмъ,— назовите эго, какъ хотите*— обративъ
частную собственность въ общественную и замѣнивъ конкуренцію
коопераціей, возродитъ общество къ естественному состоянію абсо­
лютно-здороваго организма и обезпечитъ матеріальное благополучіе
каждому члену общества. И онъ дѣйствительно дастъ жизни надле­
жащую основу и надлежащее опредѣленіе. Однако для полнаго раз­

*) Кварталы въ Лондонѣ, населенные бѣдняками.

—

310

—

витія жизни вплоть до высшей степени ея совершеиетва необходимо
еще нѣчто большее. Необходимъ индивидуализмъ. Если соціализмъ
будетъ обладать высшей властью, если появятся правительства,
облеченныя властью экономической, подобно тому, какъ въ настоящее
время они облечены властью политической,— если, однимъ словомъ,
мы будемъ имѣть дѣло съ промышленной тиранніей, тогда подобный
строй будетъ для насъ хуже прежняго. Въ настоящее время, благо­
даря существованію частной собственности, очень многіе имѣютъ
возможность, правда, въ весьма ограниченной степени, развить свою
индивидуальность: они или не принуждены работать изъ-за куска
хлѣба, или же просто имѣютъ возможность избрать тотъ родъ дѣя­
тельности, который соотвѣтствуетъ ихъ способностямъ и доставляетъ
имъ удовольствіе. Таковы поэты, философы, ученые, люди культуры—
однимъ словомъ, настоящіе люди, люди, которые проявили свою лич­
ность и въ которыхъ такимъ образомъ хоть сколько-нибудь прояви­
лось человѣчество. Съ другой стороны, есть множество людей, не
имѣющихъ никакой частной собственности, которые, постоянно на­
ходясь подъ страхомъ голода, принуждены исполнять работу вьюч­
ныхъ животныхъ, работу совершенно для нихъ чуждую, ибо ихъ при­
нуждаетъ къ этому роковая, нелѣпая и унизительная тираннія нужды.
Такова участь бѣдняковъ. îl среди нихъ пѣть пи изящныхъ манеръ,
ни изысканной рѣчи, ни цивилизаціи, пи культуры, ни утонченныхъ
наслажденій, ни радости жизни. Благодаря ихъ соединеннымъ силамъ,
человѣчество много выигрываетъ въ матеріальномъ благополучіи.
Но въ результатѣ получается лишь матеріальная выгода, а самъ по
себѣ этотъ бѣднякъ не имѣетъ никакого значенія. Онъ лини» безко­
нечно-малый атомъ той силы, которая слѣпо давитъ его, предпочи­
таетъ давить его, ибо тогда онъ становится гораздо податливѣе.
Могутъ, конечно, возразить, что индивидуумъ, порождаемый частной
собственностью, не всегда отличается утонченностью и высокимъ
благородствомъ, тогда какъ бѣдняки, при отсутствіи культуры и
внѣшняго обаянія, обладаютъ многими добродѣтелями. Оба эти по­
ложенія, пожалуй, похожи на правду. Обладаніе частной собствен­
ностью нерѣдко дѣйствуетъ развращающе, и здѣсь, конечно, одна
изъ причинъ, вслѣдствіе которыхъ соціализмъ стремится избавиться
отъ этого института. Дѣйствительно, собственность— это настоящая
язва. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ у насъ появились люди, которые*
провозглашали на всѣхъ перекресткахъ, что богатство сопряжено
съ обязанностями. Они такъ часто и такъ назойливо твердили объ
этомъ, что наконецъ и церковь стала повторять за иимн эти рѣчи,
и теперь ихъ можно услышать съ любой каѳедры. И они совершенно
правы. іМило того, что собственность имѣетъ обязательства,— этихъ
обязатольстіп, такъ много, что обладаніе большою собственностью
становится настоящей обузой. Приходится безпрестанно слѣдить за

— â i ï —*
всѣми дѣлами, безпрестанно хлопотать, безпрестанно быть озабочен­
нымъ. Если бы собственность доставляла лишь одно удовольствіе, то.
ее слѣдовало бы оставить; но обязательства, которыя она влечетъ
за собой, невыносимы. Въ интересахъ самихъ же богатыхъ мы должны
освободиться отъ нея. Нельзя не признавать добродѣтелей бѣдняковъ,
но въ то же время нельзя не скорбѣть о нихъ. Намъ часто прихо­
дится слышать, что бѣдняки благодарны за благодѣяніе. Нѣкоторые
изъ нихъ, конечно, благодарны, но лучш іе изъ бѣдняковъ ни ­
когда не пит аю т ъ чувст ва благодарност и. Они неблаго­
дарны, недовольны, непокорны и мятежны. Они имѣютъ полное
право быть такими. Они чувствуютъ, что благотворительность пред­
ставляетъ собою до смѣшного несоотвѣтствующую форму частич­
наго возмѣщенія или же сентиментальную благостыню, сопровождае­
мую обыкновенно какой-нибудь наглой попыткой со стороны сенти­
ментальныхъ благодѣтелей распространить свою тираннію на ихъ
частную жизнь. Съ какой стати имъ питать благодарность за тѣ
крохи, которыя падаютъ со стола богачей? Они должны были бы си­
дѣть за тѣмъ же столомъ,— и это они начинаютъ понимать. Что же
касается недовольства, то человѣкъ, который способенъ былъ бы
примириться съ такой обстановкой и такимъ низменнымъ образомъ
жизни, уподобился бы настоящему скоту. Непокорность, съ точки
зрѣнія всякаго, кто знаетъ исторію, есть основная добродѣтель чело­
вѣка. Благодаря непокорности сталъ возможенъ прогрессъ,— благо­
даря непокорности и мятежу. Иногда бѣдняковъ хвалятъ за умѣ­
ренность. Однако совѣтовать бѣдняку быть умѣреннымъ — и грубо
и оскорбительно. Это все равно, что умирающему съ голода совѣ­
товать поменьше ѣсть. Для городского или деревенскаго рабочаго
быть умѣреннымъ безусловно безнравственно. Человѣкъ не долженъ
проявлять готовности жить впроголодь, словно скотъ, котораго плохо
содержатъ. Онъ долженъ былъ бы отказываться отъ такого образа
жизни, и одно изъ двухъ: или воровать, или жить насчетъ благо­
творительности, чтб многіе считаютъ своеобразной формой воров'ства. Чтб касается нищенства, то безе паснѣе просить милостыню,
чѣмъ брать, но брать благороднѣе, чѣмъ просить подаяніе. Да,
бѣднякъ, неблагородный, невоздержанный, строптивый и мятежный,
скорѣе всего представляетъ собой настоящую личность, таящую въ
себѣ много хорошихъ задатковъ. Ко всякомъ случаѣ— воплощенный
протестъ. ЧтО же касается бѣдняковъ добродѣтельныхъ, то ихъ, ко­
нечно, можно жалѣть, но нельзя же восхищаться ими. Они вошли въ
частную сдѣлку со своимъ врагомъ и продали свое первородство за
очень скверную похлебку. Къ тому же они, должно-быть, необычайно
глупы. Я вполнѣ понимаю человѣка, который принимаетъ законы,
охраняющіе частную собственность, и допускаетъ накопленіе ея. если
онъ при подобныхъ условіяхъ можетъ осуществить ту или иную

—

312х

—

форму одухотворенной и красивой жизни. Но для меня совершенно
непостижимо, какимъ образомъ человѣкъ, вся жизнь котораго испор­
чена, искалѣчена такими законами, можетъ мириться съ^ихъ суще­
ствованіемъ.
Впрочемъ, найти объясненіе этому, въ сущности, довольно легко.
Все дѣло въ слѣдующемъ. Бѣдность и нищета до такой степени при­
нижаютъ, парализуютъ характеръ человѣка, что ни одинъ обще­
ственный классъ не отдаетъ себѣ яснаго отчета въ своихъ собствен­
ныхъ страданіяхъ. Другіе люди должны разсказать имъ объ этомъ и
отказываются віГрить, когда кто-нибудь другой разсказываетъ имъ
объ ихъ страданіяхъ. Нареканія крупныхъ работодателей на агита­
торовъ безусловно основательны. Агитаторы— это люди, принимаю­
щіе близко къ сердцу чужія дѣла; они являются въ извѣстный классъ
общества, вполнѣ довольный своимъ положеніемъ, и сѣютъ среди этихъ
людей сѣмена недовольства. Но по этой именно причинѣ агитаторы*
безусловно необходимы. Безъ нихъ при нашемъ несовершенномъ
строѣ не было бы движенія по пути цивилизаціи. Рабство въ Аме­
рикѣ было отмѣнено отнюдь не изъ-за какихъ-нибудь энергическихъ
дѣйствій со стороны рабовъ: нѣтъ, рабы даже не выражали желанія
стать свободными. Рабство было отмѣнено благодаря явно-незакон­
нымъ поступкамъ извѣстныхъ агитаторовъ въ Бостонѣ и другихъ
мѣстахъ, агитаторовъ, которые сами не были ни рабами ни рабо­
владѣльцами и вообще не имѣли никакого отношенія въ этому
вопросу. Нѣтъ сомнѣнія, что именно они зажгли факелъ и положили
начало всему движенію. Любопытно отмѣтить, что сами рабы пе
только не оказали имъ хотя бы маленькой поддержки, по даже не
проявили по отношенію къ нимъ особаго сочувствія. А когда, по
окончаніи войны, рабы стали свободными,— дѣйствительно, настолько
свободными, что могли свободно помирать съ голоду, — то многіе
изъ нихъ горько сѣтовали на установленіе новаго строя. Для мы­
слителя самымъ трагическимъ во всей французской революція
является не казнь Маріи-Антуанетты, которую убили за то, что она
была королевой, а возстаніе голодныхъ вандейскихъ крестьянъ,
добровольно шедшихъ на смерть во имя отвратительнаго феодализма.
Такимъ образомъ ясно, что соціализмъ не долженъ создавать ни­
какихъ стѣсненій. Ибо, если при настоящей системѣ множество лю­
дей могутъ пользоваться въ жизни извѣстной долей свободы, силы и
счастья, то при промышленно-казарменной системѣ или при системѣ
экономической тиранніи никто не будетъ пользоваться даже и такой
свободой. Конечно, это очень жаль, что часть нашего общества
фактически находится въ рабствѣ, но разрѣшать этотъ вопросъ
обращеніемъ въ рабство всего общества было бы истиннымъ ребя­
чествомъ. Каждый долженъ йполнѣ свободно выбирать ту дѣятель­
ность, которая ему по душѣ, не испытывая на себѣ давленіе въ ка­

— 3 13 —

кой бы то ни было формѣ. Въ противномъ случаѣ работа человѣка
не будетъ полезна ни для него самого, ни сама по себѣ, ни для дру­
гихъ. Подъ работой же я разумѣю просто всякаго рода дѣятельность.
Я думаю/ что въ настоящее время едва ли найдется хоть единый
соціалистъ, который серьезно посмѣлъ бы предложить, чтобы каждое
утро являлся во всѣ дома надзиратель и слѣдилъ за гражданами:
в5-время ли они встали, и занимаются ли они ручнымъ трудомъ
въ продолженіе восьми часовъ. Человѣчество переросло эту стадію
и сохранило эту форму жизни лишь для тѣхъ, кого оно весьма
произвольно называетъ преступниками. Долженъ, однако, сознаться,
что многія изъ тѣхъ соціалистическихъ изслѣдованій, съ которыми
мнѣ приходилось сталкиваться, проникнуты, на мой взглядъ, именно
такою идеей власти и даже, пожалуй, насилія. Само собой раз­
умѣется, что тутъ о власти и насиліи не можетъ быть и рѣчи. Вся­
кая ассоціація должна быть вполнѣ добровольна. Только въ добро­
вольной ассоціаціи челот къ совершененъ .
Но могутъ спросить, какимъ же образомъ индивидуализмъ, раз­
витіе коего такъ или иначе зависитъ теперь отъ существованія част­
ной собственности, выиграетъ, если эту частную собственность уни­
чтожить. Отвѣтъ чрезвычайно простой. Да, при существующихъ
условіяхъ нѣкоторые избранные, обладающіе собственными сред­
ствами, какъ Байронъ, Шелли, Броунингъ, Викторъ Гюго, Бодлэръ
и другіе, дѣйствительно имѣли возможность болѣе или менѣе полно
проявлять свою личность. Ни одному изъ нихъ и сутокъ не пришлось
проработать по найму. Они были избавлены отъ бѣдности. На ихъ
долю выпало большое преимущество. Спрашивается, было ли бы это
въ интересахъ индивидуализма, если бы подобное преимущество было
устранено? Предположимъ, что оно дѣйствительно устранено. Чтб
случится тогда съ индивидуализмомъ? Чтд хорошаго и полезнаго
почерпнетъ онъ изъ этого новаго положенія вещей?
Много хорошаго и полезнаго дочерпнетъ индивидуализмъ изъ но­
ваго положенія вещей. При новыхъ условіяхъ онъ будетъ не­
сравненно свободнѣе, несравненно прекраснѣе и несравненно интен­
сивнѣе, нежели'въ настоящее время. Я говорю не о томъ индиви­
дуализмѣ, который проявилъ себя въ громадной силѣ воображенія
упомянутыхъ мною поэтовъ, но о великомъ дѣйствительномъ инди­
видуализмѣ, потенціально таящемся во всемъ человѣческомъ
родѣ. Ибо признаніе частной собственности въ сущности повредило
индивидуализму, затемнило его, смѣшавъ человѣка съ тѣми вещами,
которыми онъ обладаетъ. Это совершенно сбило индивидуализмъ съ
«эго истиннаго пути. Матеріальную прибыль поставили выше духов­
наго развитія. Благодаря этому человѣкъ сталъ думать, что глав­
ное — это имѣть, и упустилъ изъ виду, что главное — это быть.
И ст инное совершенство человѣка заключает ся не въ томъ ,

—

314

—

что опъ имѣетъ , а въ томъ , wno

собою предст авляет ъ .

Частная собственность низвергла истинный индивидуализмъ и со­
здала вмѣсто него индивидуализмъ ложный. Она лишила одну часть
общества индивидуализма, заставивъ ее жить впроголодь. Она ли­
шила другую часть общества индивидуализма, совративъ ее на лож­
ный путь и загромоздивъ ей дорогу. Въ самомъ дѣлѣ, человѣческая
личность до такой степени поглощена своею собственностью, что
англійскіе законы стали гораздо строже карать преступленія про­
тивъ собственности, шекели противъ личности; и до сихъ поръ еще
собственность является непремѣннымъ условіемъ для пріобрѣтенія
человѣкомъ полныхъ гражданскихъ правъ. Крайне развращаетъ
также и необходимость пріобрѣтать деньги, что обусловливается
нашимъ экономическимъ строемъ. Въ обществѣ, подобномъ нашему,
гдѣ собственность обусловливаетъ громадную разницу въ соціаль­
номъ положеніи, почетъ, уваженіе, титулы и тому подобныя прелести,
человѣкъ, но природѣ честолюбивый, ставитъ себѣ цѣлью скопить со­
стояніе и, увлекшись скучнымъ, томительнымъ процессомъ накопленія,
идетъ несравненно далѣе, чѣмъ вначалѣ хотѣлъ, такъ что не мо­
жетъ ужъ больше ни пользоваться споимъ богатствомъ ни насла­
ждаться имъ, а можетъ-быть, даже и но отдаетъ себѣ полнаго въ
немъ отчета. Человѣкъ готова» убить, изнурить себя непосильной ра­
ботой въ погонѣ за собственностью, и этому нельзя удивляться, если
принять во вниманіе тѣ громадныя преимущества, которыя даетъ
собственность. Къ сожалѣнію, общество построено на такихъ осно­
вахъ, что люди какъ будто насильно забиты въ яму, гдѣ они не мо­
гутъ свободно развивать то,'что въ нихъ есть удивительнаго, обая­
тельнаго и прекраснаго, и гдѣ они дѣйствительно не знаютъ ни
истиннаго удовольствія ни радости жизни. Кромѣ того, при настоя­
щихъ условіяхъ, человѣкъ не можетъ чувствовать себя обезпечен­
нымъ. Несмѣтно богатый коммерсантъ въ любой моментъ своей
жизни можетъ очутиться — а это часто бываетъ — въ зависимости
отъ явленій, находящихся внѣ его вліянія. Поднимется сильный вѣ­
теръ, или погода внезапно измѣнится, или случится нѣчто самое обы­
денное — и судно его погибнетъ, предпріятіе его рушится, и онъ
сдѣлается бѣднякомъ, лишаясь вмѣстѣ съ тѣмъ и еврего обществен­
наго положенія. А въ сущности ничто не должно бы озабочивать чело­
вѣка, кромѣ его внутренняго „л“. Ничто не должно было бы обра­
щать человѣка въ нищаго. Бъ дѣйствительности человѣкъ обладаетъ
лишь тѣмъ, что находится въ немъ самомъ. Все же, чтб внѣ его, не
должно имѣть никакого значенія.
Такимь образомъ, съ уничтоженіемъ частной собственности, у
пасъ будетъ истинно-прекрасный, здоровый индивидуализмъ. Никто
не захочетъ губить свою жизнь накопленіемъ вещей и денегъ.
Будутъ жить. Просто жить! — о, это такъ рѣдко выпадаетъ

—

315

на дота людей. Большая часть изъ ниіъ лишь существуетъ —
вотъ и все.
Еще вопросъ, видѣли ли мы когда-нибудь полное выраженіе чело­
вѣческаго „я“ въ какой бы то ни было области, кромѣ области твор­
ческаго воображенія. Въ дѣйствительной жизни намъ это зрѣлище
не встрѣчалось ни разу. Момзенъ говоритъ, будто Цезарь— цѣльный и
совершенный человѣкъ. Но до чего трагически-непрочно было по­
ложеніе Цезаря! Разъ человѣкъ проявляетъ власть, то онъ въ то жз
время и борется съ чьею-нибудь чужою властью. Цезарь былъ совер­
шенный человѣкъ, но какимъ опаснымъ путемъ шло его совершен­
ство! Ренанъ говоритъ, будто Маркъ-Аврелій былъ совершенный че­
ловѣкъ. Да, великій императоръ былъ совершенный человѣкъ. Но
до чего невыносимы тѣ безконечныя требованія, которыя предъ­
являлись къ нему. Онъ изнемогалъ подъ бременемъ имперіи. Онъ со­
знавалъ, до какой степени непосильно для человѣка нести бремя Ти­
тана, бремя слишкомъ обширнаго земного шара. Подъ совершеннымъ
человѣкомъ я подразумеваю такого, который развивался бы при со­
вершенныхъ условіяхъ,— не израненнаго, не искалѣченнаго, не под­
верженнаго никакой опасности. Больш инство личностей были
вынуждены ст ат ь мят еж ными . П оловину своихъ силъ опи
за т рат и л и на превдолѣпіе внѣшняго т ренія . Такъ, напри­
мѣръ, личность Байрона была страшно ослаблена борьбою съ тупо­
стью, лицемѣріемъ и филистерствомъ англичанъ. Подобная борьба
не всегда укрѣпляетъ силы; очень часто она увеличиваетъ слабость.
Байронъ никогда не былъ въ состояніи дать намъ все, чтб онъ могъ
бы дать. Шелли отдѣлался легче. Подобно Байрону, снъ покинулъ
Англію при первой возможности. Но онъ былъ не такъ знаменитъ.
Если бы англичане имѣли хоть малѣйшее представленіе, какой это
въ дѣйствительности великій поэтъ, они вцѣпились бы въ него зу­
бами и когтями и приложили бы всѣ старанія, чтобы сдѣлать его
жизнь какъ можно тягостнѣе. Но онъ не былъ замѣтной фигурой
въ обществѣ, вслѣдствіе чего ему и удалось до извѣстной степени
избѣжать гоненій. Однако и въ Шелли мятежное чувство сказывается
иногда слишкомъ сильно. Совершенной же личности свойственно не
возмущеніе, а покой.
Это будетъ нѣчто удивительное — истинная личность человѣка,
если только намъ придется увидѣть ее. Она будетъ расти естественно
и просто, подобно цвѣтку или дереву. Въ ней ие будетъ разлада.
Она никогда не будетъ убѣждать или спорить. Она ничего не будетъ
доказывать. Ей будетъ вѣдомо все; хоть она и не станетъ заботиться
объ этомъ, мудрость будетъ ея достояніемъ. Не матеріальными цѣнно­
стями будутъ измѣрять ея значеніе. Она будетъ совершенно неимуща.
И все же она будетъ безмѣрно-богата, и, сколько бы у нея ни отни­
мали, у нея останется столько же, такъ она будетъ богата. Она не

— 316 —
будетъ сокрушаться о дѣлахъ своихъ ближнихъ, не будетъ требовать,
чтобы они стали подобными ей. Она будетъ любить другихъ именно
за то, что они на нее непохожи. И хотя она не будетъ вмѣшиваться
въ чужія дѣла, бна все-таки будетъ на пользу всему человѣчеству,
какъ полезны прекрасные предметы уже тѣмъ, что они прекрасны.
Личность человѣка будетъ 'такъ удивительна, какъ личность ре­
бенка.
Ея развитію можетъ благопріятствовать христіанство, если только
люди пожелаютъ того; но если они не пожелаютъ, то она отлично
разовьется безъ всякаго подобнаго содѣйствія. Ибо она не станетъ
тревожиться о прошломъ, и, чтб бы ни случилось, она пребудетъ спо­
койна. Она не будетъ признавать никакіе другіе законы, только свои
собственные; никакую иную власть, только свою собственную. Однако
она будетъ любить тѣхъ, кто уготовалъ ей путь и торжество, и вѣчно
будетъ о нихъ вспоминать. Д къ числу послѣднихъ принадлежитъ и
Христосъ.
„Познай самого себя"— было начертано на порталѣ античнаго
міра. На порталѣ же новаго міра будетъ начертано: „Будь самимъ
собою". И миссія Христа къ человѣку выражалась именно въ сло­
вахъ: Будь самимъ собою". Въ этомъ— Іисусова тайна.
Говоря о бѣдныхъ , Іисусъ подразумѣваетъ подъ ними
человѣческія личности, говоря же о богат ыхъ , опъ подраз­
умѣваетъ подъ ними людей, не развивш ихъ въ себѣ свою
личност ь . Іисусъ жилъ въ такомъ обществѣ, гдѣ, такъ же, какъ и

у насъ, допускалось накопленіе частной собственности. И въ своихъ
проповѣдяхъ Онъ вовсе не говорилъ, будто въ такомъ обществѣ
человѣку и надобно жить, скудно питаясь нездоровой пищей, носить
рваныя нездоровыя лохмотья, спать въ ужасныхъ нездоровыхъ жи­
лищахъ, и будто вредно жить въ здоровыхъ, пріятныхъ и приличныхъ
условіяхъ. Это было бы совершенно неправильно даже по отношенію
къ той странѣ и къ тому времени. Но особенно невѣрно было бы по от­
ношенію къ Англіи въ настоящее время; ибо по мѣрѣ того, какъ
человѣкъ подвигается къ сѣверу, матеріальныя потребности пріоб­
рѣтаютъ все большее жизненное значеніе, а наше общество несрав­
ненно болѣе сложно, и крайности роскоши и нищеты въ немъ не­
сравненно болѣе рѣзки, нежели въ какомъ-либо государствѣ антич­
наго міра. Іисусъ же разумѣлъ вотъ чтô. Онъ сказалъ человѣку: „У
тебя удивительная личность. Совершенствуй ее. Будь самимъ собой.
Не думай, что совершенство твое заключается въ накопленіи внѣш­
нихъ благъ или обладаніи ими. Твое совершенство внутри тебя. Если
ты только сумѣешь осуществить его, то тебѣ не зачѣмъ желать богат­
ства. Обыкновенныя богатства могутъ быть украдены. Истинныя же
богатства украсть нельзя. Въ сокровищницѣ твоей души скрыты бо­
лѣе драгоцѣнныя сокровища, которыхъ нельзя у тебя отнять. А по­

— 317 —
тому старайся устроить твою жизнь такъ, чтобы ничто внѣшнее не
причиняло тебѣ огорченій. Старайся также отрѣшиться отъ частной
собственности. Она влечетъ за собой низменныя заботы, безконечный
трудъ, безпрерывную несправедливость. Частная собственность пре­
пятствуетъ индивидуализму на каждомъ шагу..." Надо замѣтить, что
Іисусъ нигдѣ не говоритъ, будто бѣдные непремѣнно хороши, а бо­
гатые непремѣнно дурны. Это было бы, невѣрно. Богатые люди, какъ
цѣлый классъ, лучше бѣдныхъ, нравственнѣе, развитѣе, воспитаннѣе.
В ъ обществѣ существуетъ рдинъ только классъ, дум ающ ій
о деньгахъ болѣе , неж ели думаютъ о деньгахъ богатые , —
эт о именно бѣдные . Бѣдные и не могутъ думать ни о чемъ дру­

гомъ. Бѣдность— это великое несчастье. А Іисусъ говоритъ, что че­
ловѣкъ достигаетъ совершенства не въ <кту того, чтб онъ имѣетъ,
и не въ силу того, чтб онъ дѣлаетъ, а исключительно благодаря тому, что
онъ собою представляетъ. Такъ, богатый юноша, который пришелъ
къ Нему, изображенъ вполнѣ благонамѣреннымъ гражданиномъ, не
нарушившимъ ни одного закона своей страны и ни одного предпи­
санія своей религіи. Онъ вполнѣ порядочный человѣкъ въ обыкно­
венномъ смыслѣ этого необыкновеннаго слова. Іисусъ говоритъ ему:
„Ты долженъ отказаться отъ частной собственности. Она мѣшаетъ
тебѣ совершенствоваться. Это обуза на твоей шеѣ. Это бремя. Твоя
личность не нуждается въ немъ. То, чт5 ты ищешь и чтб тебѣ дѣй­
ствительно необходимо, находится внутри тебя, а не вовнѣ". Своимъ
ученикамъ Онъ говоритъ то же самое. Онъ учитъ ихъ быть самими
собой и не гнаться ни за чѣмъ инымъ. Къ чему все прочее? Чело­
вѣкъ совершененъ въ самомъ себѣ. Когда они пойдутъ въ міръ, то
міръ вступитъ во вражду съ ними. Это неизбѣжно. Міръ ненавидитъ
индивидуализмъ. Но это не должно смущать ихъ. Они должны оста­
ваться спокойными и сосредоточиться въ самихъ себѣ. Если кто-ни­
будь возьметъ у нихъ рубашку, пусть отдадутъ и платье, чтобы по­
казать, что матеріальныя блага не имѣютъ никакого значенія. Если
ихъ будутъ оскорблять, они не должны платить тѣмъ же. Чтб это
значитъ? Людская молва не можетъ измѣнить человѣка. Онъ остается
тѣмъ, чтб онъ есть. Общественное мнѣніе не имѣетъ никакой цѣны.
Если даже совершатъ надъ ними насиліе, они не должны отвѣчать
насиліемъ. Это значило бы опуститься до такого же низкаго уровня.
И даже въ тюрьмѣ человѣкъ можетъ оставаться свободнымъ. Его
душа свободна. Его личность можетъ быть невозмутимой и покой
его души ненарушеннымъ, и, главное, не нужно входить въ пререканія
съ людьми или-осуждать ихъ за что бы то ни было. Личность вѣдь
таинственна, загадочна. Не всегда можно судить о человѣкѣ по
дѣяніямъ его. Онъ можетъ блюсти законъ и быть недостойнымъ
человѣкомъ. Онъ можетъ нарушать законы и все-таки быть благо­
роднымъ. Онъ можетъ быть дурнымъ, не дѣлая ничего дурного. Онъ

— 318 —
можетъ согрѣшить противъ общества и все-таки, благодаря именно
грѣху, достигнуть истиннаго совершенства.
Вотъ женщина, уличенная въ прелюбодѣяніи. Намъ не разсказана
исторія ея любви, но любовь ея, должно-быть, была весьма велика,
ибо Іисусъ отпустилъ ей грѣхи не потому, что она раскаялась, а по­
тому, что ея любовь была такъ сильна и прекрасна. Позже, неза­
долго до Его кончины, когда,Онъ возлежалъ на пиру, женщина по­
дошла къ нему и вылила на его голову дорогіе духи. Ученики его
стали пререкаться съ нею, говоря, что это безумная расточитель­
ность, и что стоимость этихъ благовоній лучше было бы употребить
на милостыню бѣднымъ или на что-нибудь въ этомъ родѣ. Однако
Іисусъ не согласился съ ними и тѣмъ указалъ, что матеріальныя по­
требности человѣка велики и постоянны, но духовные запросы еще
больше, и что личность человѣка можетъ стать совершенной въ
одинъ божественный мигъ, избравъ свой особый способъ проявленія.
Весь свѣтъ и донынѣ чтитъ эту женщину, какъ святую.
Да, индивидуализмъ заключаетъ въ себѣ многое. Соціализмъ, на­
примѣръ, уничтожаетъ семейную жизнь. Съ упраздненіемъ частной
собственности долженъ исчезнуть и бракъ въ его настоящей формѣ.
Это— часть соціалистической программы. Выполнить ее берется инди­
видуализмъ и облагораживаетъ бракъ. Онъ превращаетъ законное
принужденіе въ особый видъ свободнаго чююза, а это будетъ содѣй­
ствовать потому развитію личности й сдѣлаетъ любовь между муж­
чиной и женщиной болѣе прекрасной, болѣе удивительной и болѣе
облагораживающей. И Іисусъ зналъ это. Онъ не признавалъ обяза­
тельствъ по отношенію къ семьѣ, несмотря на то, что въ Его время
и въ Его обществѣ эти обязательства проявлялись въ очень сильной
степени. „Кто Моя мать? Кто Мой братъ?" — спросилъ Онъ, когда
Ему сказали, что они хотятъ говорить съ Нимъ. Когда одинъ изъ
Его учениковъ попросилъ у Него позволенія сходить похоронить отца,
то получилъ ужасающій отвѣтъ: „Пусть мертвые хоронятъ своихъ
мертвыхъ." Онъ не хотѣлъ допустить, чтобы къ личности предъявляли
какія-нибудь требованія.
А потому тотъ, кто хочетъ вести жизнь по примѣру Христа, дол­
женъ быть безусловно и всецѣло самимъ собой. Пусть онъ будетъ
великимъ поэтомъ или великимъ ученымъ, юнымъ студентомъ универ­
ситета, пастухомъ, стерегущимъ барановъ въ степи, драматургомъ,*
подобно Шекспиру, мудрецомъ, размышляющимъ о Богѣ, какъ Спи­
ноза, ребенкомъ, играющимъ въ саду, или рыбакомъ, забрасываю­
щимъ сѣти въ море — это безразлично, кто онъ, разъ онъ будетъ
стремиться къ усовершенствованію души, которая вложена въ него.
Всякое подражаніе, какъ въ области отвлеченнаго міра, такъ и въ
жизни, губительно. По улицамъ Іерусалима бродитъ теперь сума­
сшедшій съ деревяннымъ крестомъ на плечахъ. Онъ представляетъ

— 319 —
собою символъ всѣхъ человѣческихъ жизней, изуродованныхъ подра­
жаніемъ. Святой Даміанъ, удалясь къ прокаженнымъ, уподобился
Христу, ибо въ этомъ добромъ дѣлѣ онъ полностью проявилъ то,
чтб было въ немъ лучшаго. Однако онъ вовсе не былъ болѣе по­
добенъ Христу, нежели Вагнеръ, проявившій свою душу въ музыкѣ,
или Шелли, проявившій свою душу въ пѣснѣ. Для человѣка нѣтъ
образца. Совершенствъ столько же, сколько несовершенныхъ людей.
И если человѣкъ сохраняетъ еще свободу, уступая требованіямъ
милосердія, то онъ уже никоимъ образомъ не можетъ сохранить сво­
боду, уступая требованіямъ подражанія.
Итакъ, индивидуализмъ— это то, чего мы должны достигнуть при
содѣйствіи соціализма. Само собою разумѣется, государство должно
отказаться отъ всякой идеи власти. Оно принуждено будетъ отка­
заться отъ нея, потому что,— какъ это сказалъ одинъ мудрецъ еще
за нѣсколько вѣковъ до Христа, — для человѣка естественно быть
независимымъ и совершенно противоестественно быть управляе­
мымъ. В с ѣ ф ормы п равлен ія несостоятельны . Деспотизмъ не­
справедливъ по отношенію ко всѣмъ, включая сюда и самого де­
спота, которому, вѣроятно, предназначена была лучшая доля. Оли­
гархія несправедлива къ большинству, а охлократія — къ меньшин­
ству. Большія надежды возлагали нѣкогда на демократизмъ; но
демократизмъ есть не чтб иное, какъ угнетеніе народа народомъ во
имя народа; это наконецъ было понято. Давно пора, ибо всякая
власть въ высшей степени унизительна. Она унижаетъ и тѣхъ, кто
облеченъ ею, и тѣхъ, на комъ ее проявляютъ. Если ее примѣ­
няютъ необузданно, грубо и жестоко, то это даетъ хорошіе резуль­
таты, такъ какъ создаетъ, или во всякомъ случаѣ пробуждаетъ
духъ индивидуализма и мятежа, который убьетъ ее. Если же властью
пользуются до извѣстной степени мягко и при этомъ пускаютъ въ
ходъ награды и поощренія, то такая власть дѣйствуетъ страшно
развращающе. При подобныхъ условіяхъ люди не такъ ясно отдаютъ
себѣ отчетъ въ производимомъ надъ ними насиліи и живутъ въ
* какомъ-то грубомъ довольствѣ, словно холеная скотина, не со­
знавая, что они думаютъ чужія мысли, преслѣдуютъ чужія цѣли, но­
сятъ, такъ сказать, платье съ чужого плеча, и ни на одинъ мигъ не
бываютъ самими собою. „Кто хочетъ быть свободнымъ,— говоритъ
одинъ тонкій мыслитель:— тотъ не долженъ повиноваться". А власть,
приводя людей къ повиновенію, порождаетъ среди нихъ нѣчто въ родѣ
грубо-пресыщеянаго варварства.
Вмѣстѣ съ властью исчезнутъ и наказанія. Это будетъ крупнымъ
выигрышемъ— выигрышемъ дѣйствительно неисчислимой цѣнности.
Если читать исторію не по исправленнымъ учебникамъ, которые
пишутся для школьниковъ и гимназистовъ, а по оригинальнымъ
источникамъ каждой эпохи, то можно прійти въ настоящее отчая-

— 320 —
nie,— не отъ преступленій, которыя совершали порочные люди, а
отъ тѣлъ наказаній, которыя налагали на нихъ непорочные; обще­
ство несравненно болѣе грубѣетъ вслѣдствіе привы чка при­
мѣнятъ н аказан ія , неж ели отъ случайно совершаемыхъ
прест упленій . Изъ этого несомнѣнно слѣдуетъ, что чѣмъ больше

примѣняется наказаній, тѣмъ больше совершается преступленій; и
наиболѣе передовыя законодательства сознаютъ это очень хорошо
и ставятъ своею задачей ослабить наказанія настолько, насколько,
по ихъ мнѣнію, возможно. Тамъ, гдѣ дѣйствительно уменьшали на­
казанія, всегда получались необычайно хорошіе результаты. Меньше
наказаній, — меньше преступленій. Когда совсѣмъ исчезнутъ нака­
занія, то и преступленія или совсѣмъ прекратятся, или же, если бу­
дутъ случаться, то ихъ будутъ разсматривать, какъ весьма печаль­
ную форму слабоумія, которое надо лѣчить лаской и вниманіемъ при
помощи врачей. Ибо тѣ, кого теперь называютъ преступниками, ни­
сколько не преступники. Нищета, а не порочность— мать современ­
ныхъ преступленій. Вотъ почему въ дѣйствительности наши преступ­
ники въ общемъ не представляютъ никакого интереса съ психоло­
гической точки зрѣнія. Это не великолѣпные Макбеты, не наводящіе
ужасъ Вотрены. Они представляютъ собою просто то, чѣмъ стали бы
многіе изъ почтенныхъ, заурядныхъ людей средней руки, если бы
у нихъ явился недостатокъ въ пищѣ. Съ уничтоженіемъ частной соб­
ственности не будетъ необходимости въ преступленіи, не будетъ по­
вода къ нему; оно прекратитъ свое существованіе. Конечно, не всѣ
преступленія относятся къ разряду преступленій противъ собствен­
ности; но таковы тѣ, за которыя англійскіе законы караютъ съ осо­
бенной суровостью, оцѣнивая не то, чтб человѣкъ [собою предста­
вляетъ, а то, чтб онъ имѣетъ (если исключить убійство и смотрѣть
на смертную казнь, какъ на болѣе тяжкое наказаніе, нежели ка­
торга, съ чѣмъ едва ли согласятся наши криминалисты). Но если
даже преступленіе и не относится къ разряду преступленій противъ
собственности, оно все-таки является слѣдствіемъ нищеты, озлоблен­
ности и отчаянія, порождаемыхъ нашей неправильной системой
пользованія собственностью. А потому съ уничтоженіемъ этой сиг
стемы исчезнутъ и преступленія. Когда каждый членъ общества бу­
детъ имѣть достаточно для удовлетворенія своихъ потребностей и
его ближніе не будутъ ни въ чемъ соперничать съ нимъ, то у него
вообще не найдется никакого повода для столкновенія съ кѣмъ бы
то ни было. Чувство зависти— этотъ неисчерпаемый источникъ пре­
ступленій въ современной жизни — находится въ тѣсной связи съ
нашими понятіями о собственности, а потому при индивидуализмѣ и
соціализмѣ это чувство умретъ. Замѣчательно, что въ коммунисти­
ческихъ общинахъ чувство зависти совершенно неизвѣстно.
Теперь спрашивается, чтб же будетъ съ государствомъ, разъ оно

— 321 — 3

не будетъ управлять? Государство превратится въ добровольную
ассоціацію, которая будетъ организовать трудъ и производить
и раздавать продукты. Государство должно производить по­

лезное, отдѣльные люди должны производитъ прекрасное.
Употребивъ слово „трудъ“, не могу не замѣтить, какое множество
безсмыслицъ писали и говорили по поводу благородства ручного
труда. Въ ручномъ трудѣ нѣтъ ничего безусловно благороднаго, а
многія его отрасли прямо унизительны. Какъ въ интеллектуальномъ
отношеніи, такъ и въ моральномъ, для человѣка унизительно испол­
нять работу, не доставляющую ему удовольствія; а многія отрасли
труда представляютъ собой очень непріятную работу, и, какъ таковую,
ее и слѣдуетъ разсматривать. Восемь часовъ въ сутки подметать
грязную улицу въ то время, какъ дуетъ восточный вѣтеръ,— отвра­
тительное занятіе. Мести съ интеллектуальнымъ, нравственнымъ и
физическимъ достоинствомъ, мнѣ кажется, невозможно. Мести съ
радостью— было бы ужасно. Человѣкъ созданъ для лучшаго назна­
ченія, нежели копаніе въ грязи. Всѣ работы подобнаго рода должны
исполняться машинами.
И я не сомнѣваюсь, что такъ это и будетъ. До настоящаго вре­
мени человѣкъ былъ до извѣстной степени рабомъ машины, и есть
нѣчто трагическое въ томъ, что, едва человѣкъ изобрѣлъ ма­
шины, которыя стали исполнять его работу, онъ началъ голодать.
Однако это, конечно, лишь результатъ нашей системы собственности
и нашей системы конкуренціи. Одинъ человѣкъ пріобрѣтаетъ ма­
шину, производящую работу пятисотъ человѣкъ. Благодаря этому
выброшены изъ строя пятьсотъ человѣкъ, которые, не имѣя
работы, голодаютъ и начинаютъ воровать. Одинъ человѣкъ беретъ
сёбѣ весь продуктъ, изготовляемый машиной, и такимъ образомъ
получаетъ въ пятьсотъ разъ болѣе того, чтб онъ долженъ былъ бы
получить, и, вѣроятно (чтб гораздо важнѣе), несравненно болѣе
того, чтб ему дѣйствительно необходимо. Будь эта машина достоя­
ніемъ всѣхъ, каждый и получалъ бы выгоду отъ нея. Это было бы
огромнымъ преимуществомъ для общества. Весь не интеллектуаль­
ный щ д ъ , весь однообразный, скучный трудъ, весь трудъ, сопряжен­
ный съ опасностью и обставленный непріятными условіями, —- дол­
женъ выполняться машинами. Машины должны работать за насъ въ
каменноугольныхъ копяхъ и исполнять всѣ санитарныя работы, онѣ
должны быть кочегарами на пароходахъ, должны чистить улицы и
исполнять порученія въ ненастные дни, и вообще дѣлать все скуч­
ное и непріятное. Въ настоящее время машина конкури­

руетъ съ человѣкомъ. П ри нормальныхъ условіяхъ ~жизни
машина будетъ служить человѣку . Нѣтъ ни малѣйшаго со­
мнѣнія въ томъ, что такбва будущность машины, и, подобно тому,
какъ деревья растутъ въ то время, пока помѣщикъ спитъ, такъ и
Сочиненія Оскара Уайльда. T. И.

21

— 322 —
человѣчество будетъ забавляться и наслаждаться культурнымъ до­
сугомъ, лъ чемъ— а отнюдь не въ трудѣ— и состоитъ призваніе че­
ловѣка, творить прекрасные предметы или читать прекрасныя про­
изведенія, или же просто съ восторгомъ и наслажденіемъ созерцать
міръ въ то время, какъ машины будутъ производить всю необходи­
мую и непріятную работу. Фактъ тотъ, что цивилизація нуждается
въ рабахъ. Въ этомъ отношеніи греки были совершенно правы. Но
до тѣхъ поръ, пока безобразную, отвратительную, неинтересную ра­
боту исполняютъ рабы, культура и созерцаніе невозможны. Рабство
человѣка— это нѣчто несправедливое, непрочное и развращающее.
Будущее человѣчества зависитъ отъ порабощенія машинъ. Когда
образованные люди не будутъ больше принуждены посѣщать угне­
тающій душу Истъ-Эндъ, чтобы тамъ раздавать голодающимъ
скверное какао н еще болѣе скверныя одѣяла, у нихъ будетъ пріят­
ный досугъ для прекрасныхъ и интересныхъ открытій на радость
себѣ самимъ и всѣмъ другимъ. Въ каждомъ городѣ, а если пона­
добится, то и въ каждомъ домѣ, будетъ большой запасъ энергіи, ко­
торую люди, смотря по надобности, будутъ обращать въ свѣтъ,
тепло или движеніе. Это Утопія? Но не стбитъ и смотрѣть на карту, разъ
на ней не обозначена Утопія, ибо это та страна, на берега кото­
рой всегда высаживается человѣчество. А высадившись, оно начи­
наетъ осматриваться по сторонамъ и, увидя лучшую страну, снова
поднимаетъ паруса. Осуществленіе утопій и есть Прогрессъ.
Я сказалъ, что всѣ полезныя вещи будутъ производиться маши­
нами, тогда какъ все прекрасное будутъ создавать индивидуумы.
Это не только необходимо,— это единственный способъ, благодаря
которому возможно получить то или другое. Индивидуумъ, изгото­
вляющій предметы для потребленія другихъ, считающійся съ чужими
нуждами и желаніями, не можетъ работать съ увлеченіемъ и слѣ­
довательно не можетъ вложить въ свою работу лучшее, чтб въ
немъ есть. Съ другой стороны, каждый разъ, когда общество, или
какая-нибудь вліятельная часть его, или же какое-нибудь прави­
тельство пыталось указывать художнику, чтб онъ долженъ дѣлать,
искусство или совершенно исчезало, или становилось шаблоннымъ,
или же вырождалось въ грубую, низменную форму ремесла. Про-

изведете искусства — это индивидуальный результатъ
индивидуальнаго темперамента. Красота его обусловли­
вается тѣмъ, что авторъ проявилъ въ немъ свою индиви­
дуальность, ничуть не считаясь съ тѣмъ, чего желаютъ
другіе. И дѣйствительно, какъ только художникъ начинаетъ счи­
таться съ желаніями другихъ и старается итти навстрѣчу ихъ за­
просамъ, онъ перестаетъ быть художникомъ и превращается въ
тупого или смѣшного ремесленника, въ честнаго или безчестнаго
торговца. Онъ уже не имѣетъ больше права требовать, чтобы на

•— 323 —
него смотрѣли какъ на художника. И скусст во — самая я р к а я
ф орм а выраж енія индивидуализма^ какую когда-либо зн а л и
лю ди . Я сказалъ бы даже, что искусство — единственная настоя­

щая форма индивидуализма, какую когда-либо знали люди. Въ пре­
ступленіи, которое при извѣстныхъ условіяхъ могло бы тоже пока­
заться проявленіемъ индивидуализма, всегда замѣшаны другіе
люди. Оно относится къ области дѣйствія. Одинъ лишь художникъ
можетъ творить прекрасныя произведенія, не считаясь съ другими,
безъ всякаго вмѣшательства другихъ людей; если же онъ творитъ
не исключительно ради своего удовольствія, то онъ отнюдь не ху­
дожникъ.
Тутъ слѣдуетъ отмѣтить, что именно на искусство, эту саму»
яркую форму выраженія индивидуализма, толпа и старается
оказать давленіе; а это столько же безнравственно, сколько
смѣшно, столько же недобросовѣстно, сколько низко. И толпу
нельзя обвинить въ этомъ всецѣло. Она всегда, во всѣ времена,
была дурно воспитана. Она постоянно требуетъ, чтобы искусство
было популярнымъ, чтобы оно отвѣчало ея вкусу,— вѣрнѣе, ея без­
вкусицѣ,— льстило ея безсмысленному тщеславію, говорило ей то, о
чемъ ей было говорено уже раньше, показывало то, на что е і
давно должно было надоѣсть смотрѣть, развлекало ее, когда она
чувствуетъ тяжесть послѣ слишкомъ обильной пищи, занимало ея
мысли, когда она томится отъ своей собственной глупости. А
меж ду тѣмъ искусство никогда не должно стремиться
къ популярност и , п убли ка же долж на стремиться къ
развит ію въ себѣ самой худож ественнаго вкуса . Въ этомъ

большая разница. Скажите ученому, что результаты его опытовъ «
выводы, къ которымъ онъ придетъ, не должны опровергать устано­
вившихся вульгарныхъ свѣдѣній по данному предмету, или колебать
вѣру въ народные предразсудки, или же задѣвать чувства людей,
ничего не понимающихъ въ наукѣ; скажите философу, что онъ
имѣетъ полное право производить изслѣдованія въ высшихъ сфе­
рахъ мысли, съ тѣмъ однако условіемъ, чтобы онъ пришелъ къ
тѣмъ же выводамъ, которыхъ придерживаются люди, которые ни­
когда не мыслили ни въ какихъ сферахъ, — и ученый и философъ
расхохотались бы на это самымъ искреннимъ образомъ. А мевду
тѣмъ еще нѣсколько лѣтъ тому назадъ наука и философія была
подчинены грубому контролю толпы, вѣрнѣе, были во власти пол­
наго невѣжества, или же находились въ страхѣ и трепетѣ передъ
могуществомъ духовнаго или правящаго класса. Правда, мы уже въ
значительной степени освободились отъ какихъ-либо посягательствъ
со стороны общества, церкви или правительства вмѣшиваться въ
область индивидуализма въ сферѣ спекулятивнаго мышленія, однако
попытки вмѣшиваться въ проявленіе индивидуализма въ области
21*

— 324 фантазіи все еще продолжаются. Болѣе того: попытки эти прини­
маютъ агрессивный характеръ, становятся оскорбительными п
грубыми.
В ъ А т л ш въ этомъ отношеніи болѣе посчастливилось
тѣмъ видамъ искусст ва . кот орыми п убли к а не инт ере­
сует ся. Въ данномъ случаѣ я подразумѣваю поэзію. У насъ въ

Англіи могла народиться прекраснѣйшая поэзія только благодаря
тому, что публика не читаетъ ея, а слѣдовательно, и не оказываетъ
на нее давленія. Публика любитъ оскорблять поэтовъ за то, что
они индивидуальны, но, разъ оскорбивъ, она оставляетъ ихъ въ по­
коѣ. Чтб же касается романа и драмы, этихъ отраслей искусства,
къ которымъ публика относится съ интересомъ, то результаты вмѣ­
шательства толпы въ эту область прямо смѣшны. Ни въ одной
странѣ не пишутъ такихъ скверныхъ разсказовъ, такихъ скучныхъ,
пошлыхъ* произведеній въ формѣ романа, такихъ глупыхъ, вуль­
гарныхъ пьесъ, какъ въ Англіи. Да иначе и быть не можетъ. Идеалъ
толпы такого свойства, что ни одинъ художникъ не можетъ прими­
риться съ нимъ. Быть популярнымъ романистомъ — и слишкомъ
легко и слишкомъ трудно въ одно и то же время. Слишкомъ легко—
потому, что требованія, предъявляемыя публикой къ фабулѣ, стилю,
психологіи, пониманію жизни и пониманію литературы, весьма огра­
ничены и вполнѣ подъ силу самомулосредствеиному дарованію, са­
мому неразвитому уму. Слишкомъ трудно — потому, что, приспосо­
бляясь къ подобнымъ требованіямъ, художникъ долженъ писать
не ради художественнаго наслажденія, которое даетъ само по себѣ
творчество, а для забавы полуобразованной толпы, онъ долженъ
подавлять свой индивидуализмъ, забывать о своей культурности,
лишать характера свой стиль и отбросить все, чтб въ немъ есть
цѣннаго. Чтб касается драмы, то съ ней дѣло обстоитъ нѣсколько
лучше: правда, публика, посѣщающая театры, любить все, чтб ба­
нально и несложно, но зато опа не любитъ того, чтб скучно; а фарсъ
и комедія, наиболѣе популярныя формы драматическихъ произведе­
ній, несложны и удобопонятны. Публикѣ доставляютъ удовольствіе
только тѣ пьесы, которыя написаны въ формѣ шутки или фарса, и
въ произведеніяхъ такого рода писателямъ Англіи предоставляется
широкая свобода. Только въ высшихъ формахъ драмы становится
чувствительнымъ результатъ контроля толпы. Чего толпа особенно
не любитъ, такъ это новшествъ. Всякая попытка расширить область
искусства ненавистна толпѣ; а между тѣмъ жизненность и прогрессъ
искусства въ значительной степени зависятъ отъ непрерывнаго рас­
ширенія его области. Толпа не любитъ новшествъ, потому что боится
ихъ. Новшества представляются толпѣ особымъ видомъ индивидуа­
лизма, проявленіемъ со стороны художника самостоятельности, какъ
въ выборѣ самой темы, такъ и въ характерѣ ея разработки. И толпа

—

325

—

совершенно права. Искусство— это индивидуализмъ, а индивидуа­
лизмъ— сила, уничтожающая и раздробляющая. Въ этомъ-то и за­
ключается огромное значеніе индивидуализма. Онъ стремится уничто­
жить однообразіе типа, рабство передъ обычаемъ, тираннію при­
вычки и низведеніе человѣка до уровня машины. Въ искусствѣ толпа
принимаетъ то, чтб было, потому что не можетъ уже больше измѣ­
нить этого, а вовсе не потому, что цѣнитъ это. Она глотаетъ класси­
ковъ цѣликомъ, но никогда не входитъ во вкусъ ихъ. Она терпитъ
ихъ, какъ нѣчто неизбѣжное, и такъ какъ она не можетъ исказить
ихъ, то она кричитъ о нихъ. Странно это или нѣтъ — это зависитъ
отъ личной точки зрѣнія,— но подобное признаніе классиковъ при­
носитъ много вреда. Примѣромъ этому можетъ служить восторжен­
ное, лишенное всякой критики, отношеніе къ Библіи и Шекспиру.
Чтб касается Библіи, то я не буду останавливаться на этомъ пунктѣ,
такъ какъ иначе тутъ пришлось бы коснуться воззрѣній авторите­
товъ церкви.
Чтб же касается Шекспира, то ясно, что толпа на самомъ дѣлѣ
не видитъ ни красотъ ни недостатковъ его пьесъ. Если бы она ви­
дѣла красоты, то не препятствовала бы дальнѣйшему развитію драмы,
а если бы она видѣла недостатки, то и въ этомъ случаѣ не препягствовала бы развитію драмы. Д ѣ ло въ томъ, что т олпа поль­
зует ся классиками, какъ средствомъ тормозить прогрессъ
въ искусст вѣ . Она низводитъ классиковъ на степень авторите о гь.

Она пользуется ими, какъ дубинкой, чтобы препятствовать свобод­
ному проявленію красоты въ новыхъ формахъ. Писателя часто спра­
шиваютъ, почему онъ не пишетъ, какъ такой-то, или живописца, по­
чему онъ не творитъ, какъ такой-то, совершенно забывая, что ебли
бы тотъ или другой поступилъ такимъ образомъ, то пересталъ бы
быть художникомъ. Новая форма красоты противна толпѣ, и, какъ
только она появляется, толпа такъ теряется и приходитъ въ такое
негодованіе, что всегда пускаетъ въ ходъ два глупыхъ выраженія—
одно, что произведеніе искусства совершенно непонятно; другое, что
произведеніе искусства совершенно безнравственно. Мнѣ кажется,
она подразумѣваетъ подъ этими словами вотъ чтб. Когда она гово­
ритъ, что произведеніе совершенно непонятно, то это означаетъ, что
художникъ сказалъ или сдѣлалъ нѣчто прекрасное и новое; а когда
она характеризуетъ произведеніе, какъ совершенно безнравственное,
то это означаетъ, что художникъ сказалъ или создалъ нѣчто пре­
красное и правдивое. Первое относится къ формѣ, второе — къ
содержанію. Но, повидимому, толпа употребляетъ эти выраженія
крайне безсознательно, подобно тому, какъ чернь пускаетъ въ ходъ
находящійся подъ рукой булыжникъ. Н ѣт ъ пи одного наст оя­
щаго поэт а и ли п розаи ка хот я бы нашего ст олѣт ія , ко­
т орому брит анская п убли ка не выдала бы торжественно

— 326 —

диплома па безнравственность. А подобный дипломъ у насъ
фактически соотвѣтствуетъ офиціальному избранію въ члены ака­
деміи наукъ во Франціи, такъ что въ Англіи, къ счастью, нѣтъ на­
добности въ подобномъ учрежденіи. Правда, публика весьма опро­
метчиво пользуется этимъ словомъ. Остается только ожидать, что она
назоветъ Вордсворта безнравственнымъ поэтомъ. Вордсвортъ былъ
дѣйствительно поэтомъ. А что она признала романиста Чарльза Кингслея безнравственнымъ,— это удивительно, ибо проза Кингелея не
отличалась высокими качествами. Но благо есть слово, толпа и поль­
зуется имъ, какъ умѣетъ. Истинный художникъ безусловно вѣритъ
въ самого себя, ибо онъ безусловно выражаетъ самого себя. Но мнѣ
кажется, что если бы художникъ создалъ такое произведеніе искус­
ства въ Англіи, которое сейчасъ же но своемъ появленіи было бы
кризпано публикой, черезъ своего посредника— прессу, за вполнѣ
нравственное, то онъ, художникъ, совершенно серьезно могъ бы
гнросить себя, проявилъ ли онъ самого себя въ своемъ произведе­
ніи, и слѣдовательно вполнѣ ли оно его достойно, не представляетъ ли
собою его произведеніе чего-то второстепеннаго, и есть ли въ немъ
хоть какія-нибудь художественныя достоинства.
А впрочемъ, я, быть-можетъ, былъ несправедливъ къ публикѣ,
ограничивъ ея опредѣленія такими словами, какъ „безнравственно^,
„непонятно", „экзотично" и „нездорово". Есть еще одно слово, ко­
торое она употребляетъ. Слово это— „вредно". Однако публика упо­
требляетъ его довольно рѣдко. Значеніе этого слова такъ просто,
что нублика боится пользоваться имъ. Но она все-Уаки время отъ
времени пускаетъ его въ ходъ и разитъ имъ кого-нибудь въ газетахъ.
Конечно, это довольно смѣшное слово чъ примѣненіи его къ произ­
веденію искусства. Ибо какой вредъ можетъ принести та или иная
форма выраженія чувства или образа мысли? Вотъ толпа—-та всегда
вредна, ибо она никогда ни для чего ие находитъ выраженія. Х у­
дожникъ же никогда не вреденъ. Онъ выражаетъ все. Онъ
находится внѣ своего сюжета и, при посредствѣ его, производить
несравнимое художественное впечатлѣніе. Назвать художника вред­
нымъ только потому, что сюжетами ему служатъ порокъ и безнрав­
ственность, такъ же дико, какъ назвать Шекспира безумнымъ только
потому, что онъ написалъ „Короля Лира".
Въ общемъ, въ Англіи художникъ даже кое-что выигрываетъ,
благодаря нападкамт на него. Его индивидуальность выражается
интенсивнѣе. Онъ -тановится болѣе самимъ собой. Нападки же на
него, конечно, очень грубы, очень дерзки и очень недостойны. Но
художникъ и не ждетъ пощады отъ вульгарной души, или приличнаго
отношенія со стороны низменнаго ума. Пошлость и глупость — вотъ
два весьма яркихъ явленія современной жизни. Объ этомъ, конечно,
приходится пожалѣть. Но они налицо. Они представляютъ собою

—

327

—

даже предметъ изученія, какъ и все прочее. А что касается совре­
менныхъ журналистовъ, то къ чести ихъ нужно сказать, что наединѣ
они всегда извиняются передъ вами за то, что публично оскор­
бляли васъ.
За послѣднія нѣсколько лѣтъ весьма краткій словарь бранныхъ
словъ по адресу искусства, находящійся въ пользованіи публики,
пополнился еще двумя прилагательными. Одно изъ нихъ „нездоровыи“, другое— „экзотичный^. Послѣднее выражаетъ лишь безсиль­
ную злобу преходящаго грибка противъ безсмертной, восхитительной
и изысканно-прекрасной орхидеи. Это дань, но дань, не имѣющая
значенія. Тогда какъ слово „нездоровый“ слѣдуетъ подвергнуть ана­
лизу. Это очень интересное слово. И дѣйствительно, оно тѣмъ болѣе
интересно, что люди, употребляющіе его, не знаютъ его значенія.
Что же оно означаетъ? Чтб такое само по себѣ здоровое и что
такое нездоровое произведеніе искусства? Всѣ термины, примѣняе­
мые къ произведенію искусства — если только предположить,
что ихъ примѣняютъ со смысломъ, — относятся или къ формѣ,
или къ содержанію, или же къ тому и другому вмѣстѣ. Съ точки
зрѣнія формы, здоровое произведеніе— ото такое, въ формѣ кото­
раго проявила себя красота употребленнаго матеріала — будь это
слово или бронза, краска или слоновая кость — лишь бы красота
эта служила факторомъ для полученія эстетическаго впечатлѣнія. Съ
точки зрѣнія содержанія, здоровое произведеніе искусства— это та­
кое, выборъ содержанія котораго обусловленъ темпераментомъ ху­
дожника и прямо изъ него вытекаетъ. Однимъ словомъ, здоровое
произведеніе искусства, — это такое, въ которомъ есть и красота
формы и сильно выраженная личность. Само собою разумѣется, въ
произведеніи искусства форма не можетъ быть отдѣлена отъ содер­
жанія— они всегда слиты воедино, но, ради анализа и на мгновеніе
оставляя въ сторонѣ цѣльность эстетическаго впечатлѣнія, мы мо­
жемъ мысленно отдѣлить ихъ другъ отъ друга. Съ другой стороны,
нездоровое произведеніе искусства — это такое, форма котораго
проста, стара и заурядна, а содержаніе— выбрано съ опредѣленной
цѣлью, но не потому, что это доставило художнику какое-либо удо­
вольствіе, а просто потому, что художникъ разсчиталъ выгодно про­
дать свое произведеніе. Въ дѣйствительностиу популярный
ролшп7>, который публика называетъ здоровымъ, всеіда пред•
ставляетъ собою продуктъ насквозь нездоровый; а романъ,
который публика называетъ нездоровымъ, всегда предста­
вляетъ собою прекрасное и здоровое произведеніе искусства.
Нужно ли говорить, что я ни одной минуты нс сѣтую на публику и
на прессу за то, что они злоупотребляютъ этими словами. Я не пред­
ставляю себѣ, какимъ образомъ, при полномъ отсутствіи пониманія
сущности искусства, они могли бы употреблять ихъ въ ихъ истинномъ

— 328 ^
значеніи. Я только указываю на злоупотребленіе; чт5 же касается
происхожденія его и скрытаго за нимъ смысла, то объясняется это
очень просто. Оно является слѣдствіемъ варварскаго пониманія власти.
Оно является слѣдствіемъ природной неспособности общества, раз­
вращеннаго властью, понять и оцѣнить индивидуализмъ. Однимъ сло­
вомъ,— это слѣдствіе того чудовищнаго и невѣжественнаго явленія,
которое называется „общественнымъ мнѣніемъ". Хорошо оно или
дурно, когда оно контролируетъ дѣйствія,— не знаю, но оно всегда
отвратительно и пагубно, когда оно пытается контролировать мысль
или художество.
Въ самомъ дѣлѣ, гораздо больше можно сказать въ пользу физи­
ческой силы общества, нежели въ пользу общественнаго мнѣнія. Пер­
вая мозкетъ быть благородной. Послѣднее всегда глупо. Часто гово­
рятъ, что сила не есть доказательство. Это однако всецѣло зависитъ
отъ того, чтб надо доказать. Многіе изъ наиболѣе важныхъ вопро­
совъ послѣднихъ нѣсколькихъ столѣтій, какъ, напримѣръ, вопросы
объ абсолютизмѣ въ Англіи, или феодализмѣ во Франціи, были раз­
рѣшаемы исключительно при посредствѣ физической силы. Самые
эксцессы революціи могутъ на нѣкоторое время сдѣлать толпу вели­
кой и прекрасной. Это былъ роковой мигъ, когда толпа открыла, что
перо могущественнѣе булыжника и опаснѣе, чѣмъ осколокъ кирнича.
Она тотчасъ же принялась искать журналиста, а найдя, ока воспи­
тала его д сдѣлала «вшяъ 7С^|Щ!>№^д хорошо оплачиваемымъ слу­
гою. Приходится искренно пожалѣть ихъ обоихъ. Въ баррикадахъ
есть много благороднаго и героическаго. А чтб есть въ руководя­
щихъ статьяхъ? Предразсудокъ, глупость, ханжество и пустая бол­
товня, которые, сливаясь воедино, образуютъ страшную силу, уста­
навливаютъ новую власть.
Въ старыя времена существовала пытка. Теперь у насъ есть пе-*
чать. Это, конечно, прогрессъ. Но все же печать неблагородна, лжива
и безнравственна. Кто-то— кажется, Бэркъ — назвалъ печать чет­
вертымъ государственнымъ установленіемъ. Это было совершенно
вѣрно по отношенію къ тому времени. Но въ настоящее время пе­
чать, въ сущности, единственное государственное установленіе. Она
поглотила остальныя три. Князья свѣтскіе ничего не говорятъ, князьямъ
духовнымъ нечего сказать, палатѣ общинъ тоже нечего сказать,
она только и говоритъ, что объ этомъ. Нами управляютъ журналисты.
Въ Америкѣ президентъ управляетъ страною въ теченіе четырехъ
лѣтъ, журналисты же захватили власть на вѣки вѣчные. Къ счастью,
въ Америкѣ зкурналисты довели свою власть до послѣднихъ предѣ­
ловъ грубости. Естественнымъ слѣдствіемъ этого явилось пробужде­
ніе духа возмущенія. Однихъ пресса забавляетъ, въ другихъ — вы­
зываетъ чувство отвращенія,— смотря по темпераменту. Но какъ бы
то ни было, она не представляетъ собою больше ту силу, какою была.

— 329 —
Еъ ней перестали относиться серьезно. Въ Англіи журналистика, за
исключеніемъ нѣсколькихъ хорошо извѣстныхъ примѣровъ, не дошла
еще до такой крайней грубости, а потому все еще является крупнымъ
факторомъ общественной жизни, весьма значительной силой. Тираннія, которой она пытается подвергнуть частную жизнь, представляется
мнѣ чѣмъ-то поразительнымъ. Л ю ди теперь проявляютъ нена­
сытное любопытство и эюеланіе узнат ь все, кромѣ того,
чт о слѣдовало бы знат ь . Журналистика, прекрасно сознавая это

и обладая смѣтной настоящаго торговца, удовлетворяетъ запросамъ
толпы. Въ прежнія времена толпа прибивала журналистовъ за уши
къ столбамъ. Это было ужасно. Въ настоящее время журналисты сами
прибили свои уши къ замочнымъ скважинамъ. Это гораздо хуже. Но
особенно усугубляетъ зло то обстоятельство, что наиболѣе вреднымъ
являются не тѣ журналисты, которые забавляютъ публику и пишутъ
въ великосвѣтскихъ газетахъ. Вредъ причиняютъ главнымъ образомъ
журналисты серьезные, умные и заслуженные, которые торжественно
выволакиваютъ на свѣтъ Божій какой-нибудь инцидентъ изъ частной
жизни виднаго государственнаго дѣятеля, лидера политической партіи,
а слѣдовательно создателя политической силы, и приглашаютъ пу­
блику обсудить этотъ инцидентъ, оказать вліяніе, высказать свое мнѣ­
ніе, п не только высказать его, но и провести на дѣлѣ, предписать этому
дѣятелю тотъ или иной образъ дѣйствія, предписать извѣстное поведе­
ніе его партіи, его странѣ— однимъ словомъ, приглашаютъ публику
сдѣлаться смѣшной, грубой и зловредной. Частная жизнь мужчины и
женщины не должна быть достояніемъ толпы. Толпѣ нѣтъ до этого ника­
кого дѣла. Во Франціи въ этомъ отношеніи дѣло обстоитъ гораздо
лучше. Тамъ не разрѣшено оглашеніе подробностей бракоразводнаго
процесса на забаву или на обсужденіе толпы. До свѣдѣнія публики
доводится только, что произошелъ такой-то разводъ, который былъ
начатъ по просьбѣ той или другой стороны, или же обѣихъ сторонъ.
Во Франціи журналистовъ дѣйствительно нѣсколько сдерживаютъ, а
художникамъ предоставляютъ, по возможности, полную свободу. У
насъ о/ce предоставляютъ полную свободу ж урналист амъ и
совершенно связываютъ худож никовъ . Надо замѣтить, что англій­

ское общественное мнѣніе прилагаетъ всѣ усилія къ тому, чтобы
стѣснять какъ можно болѣе человѣка, создающаго дѣйствительно
прекрасныя произведенія, мѣшать ему на каждомъ шагу и во что бы
то ни стало подчинять его своему вліянію, побуждая въ то же время
торговать по мелочамъ всякой дрянью, внушающей отвращеніе и
дѣйствительно возмутительной. Вотъ почему журналисты у насъ важ­
ничаютъ болѣе, чѣмъ гдѣ бы то ни было, и почему у насъ такія не­
пристойныя газеты. Безъ преувеличенія можно сказать, что это
является слѣдствіемъ насилія. Весьма возможно, что есть журналисты,
которые находятъ истинное удовольствіе въ разглашеніи всякой грязи

— 330 —

путемъ печати, или которые, подъ давленіемъ бѣдности, смотрятъ
на скандалы, какъ на источникъ постояннаго дохода. Но есть и дру­
гіе журналисты, — я въ этомъ убѣжденъ, — люди образованные и
культурные, которымъ дѣйствительно противно печатать чго-либо
подобное, которые сознаютъ, что это дурно, и все-таки дѣлаютъ это
только потому, что нездоровыя условія ихъ работы заставляютъ ихъ
поставлять публикѣ то, на что есть спросъ, конкурируя съ прочими
журналистами въ томъ, чтобы, по возможности, удовлетворить огром­
ный аппетитъ толпы. Эго унизительно для всякаго образованнаго че­
ловѣка, и я не сомнѣваюсь, что многіе изъ нихъ чувствуютъ угры­
зенія совѣсти.
Однако оставимъ эту грязную сторону вопроса и вернемся къ
контролю толпы надъ искусствомъ; я подразумеваю общественное
мнѣніе, предписывающее художнику форму, которой онъ долженъ
пользоваться, способъ примѣненія ея и матеріалъ, который онъ дол­
женъ обработывагь. Л уже указывалъ на то, что въ Англіи наибо­
лѣе счастливая участь постигла тѣ отрасли искусства, которыми
публика не интересовалась. Однако публика интересуется драмой, и
если за послѣднія десять-пятнадцать лѣтъ въ области драмы мы
замѣчаемъ нѣкоторый прогрессъ, то этимъ опа обязана исключи­
тельно нѣсколькимъ художникамъ съ сильно выраженной индиви­
дуальностью, которые отказались признать своимъ знаменемъ без­
вкусныя желанія толпы, отказались смотрѣть на искусство, какъ на
предметъ спроса и предложенія. Ирвингъ, съ его прекрасной, ярко
выраженной индивидуальностью, съ его пріемами, отличавшимися
красочностью, съ его необычайной мощью не въ области простого
подражанія, а въ области воображенія и интеллектуальнаго твор­
чества, Ирвингъ,— если бы только онъ задался единственной цѣлью
дать публикѣ то, чего она проситъ,— игралъ бы въ самыхъ пошлыхъ
пьесахъ самымъ шаблоннымъ образомъ, пользовался бы шумнымъ
успѣхомъ и наживалъ бы громадныя суммы денегъ. Но задача его
была другая. Онъ стремился проявить свою художественную силу,
при опредѣленныхъ условіяхъ и въ опредѣленной области искусства.
Вначалѣ онъ игралъ для очень малочисленной публики; теиерь онъ
воспиталъ уже многихъ. Онъ развилъ въ публикѣ вкусъ и темпера­
ментъ, и публика высоко цѣнитъ его художественный успѣхъ. Л часто
спрашиваю себя, понимаетъ ли публика, что успѣхъ этотъ всецѣло
обусловленъ тѣмъ, что артистъ, не принявъ ея знамени, воздвигъ
свое собственное. Оставаясь подъ знаменемъ публики, ,,Lyceum“
превратился бы въ нѣчто въ родѣ второстепеннаго балагана, что
и представляютъ собой въ настоящее время нѣкоторые попу­
лярные лондонскіе театры. Понимаетъ публика это или нѣть, но на­
лицо остается тотъ фактъ, что у нея до извѣстной степени появился
вкусъ и темпераментъ, и что опа способна развивать въ себѣ эти ка­

—

331

—

чества. Тутъ является выросъ: почему же публика ле совершен­
ствуется далѣе? Вѣдь у нея есть способность къ атому. Чтб же мѣ­
шаетъ ей?
Повторяю, препятствуетъ атому стремленіе публики оказывать
давленіе на художника и на произведенія искусства. Въ нѣкоторые
театры, какъ ,,Lyceum“ и „Haymarket", публика приходитъ, повидимому, въ надлежащемъ настроеніи. Въ обоихъ этихъ театрахъ
есть индивидуальные артисты, которымъ удалось создать въ своей
аудиторіи — вѣдь въ каждомъ лондонскомъ театрѣ есть своя ауди­
торія— темпераментъ, который необходимъ для осуществленія искус­
ства. А чтб такое этотъ темпераментъ? Способность къ воспріятію.
Вотъ и все.
Вели человѣкъ подходитъ къ произведенію искусства съ намѣре­
ніемъ тѣмъ или инымъ способомъ оказать на него и на художника
давленіе, то въ такомъ настроеніи онъ не можетъ получить никакого
художественнаго впечатлѣнія. П роизведеніе искусст ва должно
властвовать падь зрит елемъ; зрит ель же никоимъ обра­
зомъ ие долженъ властвовать надъ произведеніемъ и ск ус­
ст ва . Зритель долженъ быть воспріимчивъ. Онъ долженъ быть

скрипкой, на которой играетъ маэстро. И чѣмъ полнѣе зритель мо­
жетъ подавить въ себѣ свои наивныя мнѣнія, свои глупые предраз­
судки, свои безтолковыя идеи относительно того, какимъ должно н
какимъ не должно быть искусство,— тѣмъ легче ему понять и оцѣ­
нить данное произведеніе искусства. Это особенно ясно видно по не­
интеллигентной публикѣ, по мужчинамъ н женщинамъ, посѣщающимъ
театры въ Англіи. Но это такъ же справедливо и по отношенію къ
такъ называемымъ образованнымъ людямъ. Ибо у образованнаго
человѣка понятія объ искусствѣ вполнѣ естественно вытекаютъ изъ
того, чѣмъ искусство было въ прежнее время, тогда какъ новое про­
изведеніе искусства прекрасно именно тѣмъ, чѣмъ искусство некогда
не било. И оцѣнивать произведеніе искусства, примѣняя къ нему
идеалы прошлаго — это значитъ примѣнять къ нему какъ разъ тѣ
идеалы, отвергнувъ которые, оно и достигло совершенства. Только
такой темпераментъ, который способенъ воспринимать при посред­
ствѣ воображенія и при воображаемыхъ условіяхъ, можетъ оцѣнить
произведеніе искусства. И насколько это справедливо по отношенію
къ оцѣнкѣ скульптуры и живописи, настолько же это справедливо, н
даже болѣе, по отношенію къ такому виду искусства, какъ драма.
Ибо ни живопись ни скульптура не находятся во враждѣ съ време­
немъ. Онѣ не считаются съ постепенностью. Полное впечатлѣніе
можно легко получить въ одинъ моментъ. Другое дѣло литература.
Здѣсь, для полученія цѣльнаго впечатлѣнія, необходимъ нѣкоторый
промежутокъ времени. Такъ, въ драмѣ первое дѣйствіе можетъ отли­
чаться большими художественными достоинствами, которыя станутъ

— 332 —
ясными Зрителю лишь въ третьемъ или четвертомъ дѣйствіи. Такъ не­
ужели же изъ-за этого какой-нибудь глуиый человѣкъ имѣетъ основаніе
выхбдить изъ себя, орать, мѣшать игрѣ и раздражать артиста? Нѣтъ.
Порядочный человѣкъ сидитъ спокойно и наслаждается чувствомъ уди­
вленія, любопытства и недоумѣнія. Онъ идетъ въ театръ не для того,
чтобы проявлять вульгарный нравъ. Онъ идетъ въ театръ, чтобы удо­
влетворить свой художественный темпераментъ. Онъ идетъ въ театръ,
чтобы пріобрѣсти художественный темпераментъ. Онъ не судья про­
изведенія искусства. Онъ одинъ изъ тѣхъ, кого допустили созерцать
произведеніе искусства, и если оно прекрасно, то — забыть въ со­
зерцаніи его весь эгоизмъ, который портитъ его — эгоизмъ своего
невѣжества или эгоизмъ своихъ знаній. Мнѣ кажется, что по отно­
шенію къ драмѣ это обстоятельство едва ли въ достаточной мѣрѣ
оцѣнено. Я вполнѣ допускаю, что если бы „Макбетъ44 былъ поста­
вленъ впервые передъ современной лондонской публикой, то на мно­
гихъ зрителей очень непріятно подѣйствовали бы, во введеніи къ
первому дѣйствію, вѣдьмы съ ихъ грубыми рѣчами и смѣшными вы­
раженіями. Но по окончаніи игры становится яснымъ, что смѣхъ
вѣдьмъ въ „Макбетѣ44 такъ же ужасенъ, какъ безумный смѣхъ въ
„Королѣ Лирѣ44, и еще ужаснѣе смѣха Яго въ „Отелло44. Ни одинъ
видъ искусства не требуетъ отъ зрителя такой воспріимчивости, какъ
драма. Какъ только зритель дѣлаетъ попытку проявить свою власть,
онъ сейчасъ
въ^откретаго врага искусства и са­
мого себя. Искусство не подчиняется ему. Страдаетъ же онъ самъ.
То же самое происходитъ и съ романомъ. Авторитетъ толпы и
признаніе этого авторитета фатальны. „Эсмондъ44 Теккерея — пре­
красное произведеніе искусства, потому что онъ писалъ его ради
своего собственнаго удовольствія. Въ другихъ же его романахъ, въ
„Пенденнисѣ44, въ „Филиппѣ44 и даже въ „Ярмаркѣ тщеславія44,
онъ иногда слишкомъ считается съ публикой и портитъ свое произ­
веденіе, прямо поддѣлываясь къ симпатіямъ публики или же просто
высмѣивая ихъ. И ст инны й худооютікъ не обращ ает ъ н и ка­
кого вним анія н а т олп у . Т олп а для него не сущ ест вует ъ .
У него нѣтъ маковыхъ и медовыхъ пряниковъ, чтобы насытить ими
чудовище или усыпить его. Онъ предоставляетъ это бульварнымъ
романистамъ. Въ настоящее время у насъ, въ Англіи, есть не­
сравненный романистъ, Джорджъ Мередитъ. Во Франціи есть лучшіе,
но ни у кого изъ нихъ нѣтъ такого широкаго взгляда на жизнь, та­
кого разносторонняго и такого правдиваго воображенія. Въ Россіи
есть беллетристы, которые гораздо живѣе проникаются страданіемъ
въ творчествѣ. Но Мередитъ— романистъ-философъ. Изображаемые
имъ люди не просто живутъ, но живутъ духовно, живутъ своими
мыслями. На нихъ можно смотрѣть съ цѣлой миріады точекъ зрѣнія.
Они внушительны. Душа и въ нихъ и вокругъ нихъ. Они интерпре-

—

333

—

тативны и символичны. А тотъ, кто создалъ ихъ, эти удивительные
живые и подвижные образы, создалъ ихъ ради своего собственнаго
удовольствія, онъ никогда не спрашивалъ толпу, чего она хочетъ*
никогда не старался узнать ея желаній, никогда не позволялъ пред­
писывать ему, или вліять на него какимъ бы то ни было способомъ,
но шелъ впередъ, расширяя свою личность и творя свои индиви­
дуальныя произведенія. Вначалѣ никто не шелъ къ нему. Это было
не важно. Потомъ къ нему стали приходить нѣкоторые. Это не измѣ­
нило его. Теперь къ нему пошли многіе. Онъ все тотъ же. Онъ все
тотъ же несравненный романистъ.
Съ декоративными искусствами дѣло обстоитъ точно такъ же.
Толпа съ какимъ-то трогательнымъ упорствомъ цѣплялась за то, чтб,
по-моему, представляло собою прямыя традиціи Великой Выставки
интернаціональной вульгарности,— традиціи, столь устрашающія, что
дома, въ которыхъ жили люди, были выстроены какъ бы спеціально
для слѣпыхъ. Но вотъ люди стали производить прекрасные предметы;
колористы создали прекрасныя краски; фантазія художниковъ на­
чала изобрѣтать прекрасные узоры, — и значеніе прекрасныхъ пред­
метовъ и необходимость въ нихъ стали проникать въ сознаніе людей.
Толпа крайне возмущалась этимъ. Она выходила изъ себя. Она стала
говорить глупости. Но никто не слушалъ ея. Никто не считалъ себя
хуже ея. Никто не признавалъ авторитета общественнаго мнѣнія.
Теперь, войдя въ современный докъ, нельзя не замѣтить нѣкоторыхъ
признаковъ хорошаго вкуса; уже признали отчасти значеніе кра­
сивой обстановки, и есть уже указанія, что красота получила из­
вѣстную оцѣнку. И въ самомъ дѣлѣ, жилые дома въ настоящее время
въ большинствѣ случаевъ прелестны. Люди дошли до высокой сте­
пени цивилизаціи. И при этомъ особенно пріятно отмѣтить тотъ
фактъ, что необыкновеннымъ успѣхомъ переворота въ украшеніи
домовъ, въ домашней утвари и тому подобномъ мы, въ сущности,
обязаны отнюдь не проявленію необыкновенно-тонкаго вкуса со сто­
роны широкой публики. Мы обязаны этими успѣхами главнымъ обра­
зомъ мастерамъ, которые настолько цѣнили наслажденіе творить
прекрасное и такъ глубоко сознавали безобразіе и пошлость того,
чего ранѣе требовала толпа, что подчинили ее своимъ вкусамъ просто
изморомъ: для того, чтобы теперь обставить жилище такъ, какъ
обставляли комнаты нѣсколько лѣтъ тому назадъ, надо ходить по
аукціонамъ, гдѣ продается скверная мебель изъ небогатыхъ квартиръ.
Теперь такихъ вещей болѣе уже не производятъ. Однако на это мо­
гутъ замѣтить, что и въ настоящее время люди находятъ извѣстную
прелесть въ этой отжившей обстановкѣ. Но, къ счастью для нихъ,
ихъ притязанія на авторитетъ въ этой отрасли искусства потерпѣли
полное фіаско.
Очевидно, что всякое давленіе въ области искусства вредно.

— 334 —
Спрашиваютъ иногда, какая форма правленія наиболѣе благопріятна
для художника. На это можетъ быть только одинъ отвѣтъ. Н а п болгье благопріят ная для худож ника ф орм а правленія —
от сут ст віе всякаго правленія. Власть надъ нимъ и надъ его
искусствомъ смѣшна. Правда, бывали случаи, что и при деспотіяхъ
художники творили прекрасныя произведенія. Однако это не без­
условно такъ. Художники посѣщали деспотовъ не какъ подданные, под­
властные тиранніи, а какъ странствующіе чудодѣи, какъ обаятельные
скитальцы, которыхъ деспоты содержали, баловали, которымъ они
предоставляли полный покой и позволяли творить. Въ пользу деспота
надо сказать, что онъ, представляя собой индивидуальность, можетъ
быть культуренъ, тогда какъ толпа, это чудовище, никогда не мо­
жетъ быть культурна. Императоръ и король могутъ нагнуться, чтобы
поднять художнику кисть, — демократія же, если нагнется, то лишь
для того, чтобы швырять грязью. А между тѣмъ ей не надо даже
наклоняться такъ низко, какъ императору. Въ сущности, для того,
чтобы достать грязь, ей вовсе не надо наклоняться. И все - таки
нѣтъ никакого основанія отдѣлять монарховъ отъ толпы; всякая
власть одинаково вредна.
Есть три рода деспотовъ. Есть деспотъ— тиранящій тѣло. Есть
деспотъ—тиранящій душу. Есть деспотъ— тиранящій и тѣло и душу.
Первый называется монархомъ. Второй называется папой; Третій
называется толпой. Монархъ можетъ быть культуренъ. Многіе мо­
нархи были культурны. И все-таки монархи могутъ быть опасны.
Отбитъ вспомнить Данте на жестокомъ пиру въ Веронѣ или Тассо
въ феррарской кельѣ для сумасшедшихъ. Для художниковъ лучше
держаться подальше отъ монарховъ. Папы могутъ быть культурны.
Многіе папы были культурны; таковы были многіе дурные паны.
Дурные папы любили Красоту почти такъ же страстно,— нѣтъ, такъ
же страстно, какъ хорошіе папы ненавидѣли Мысль. Безнравствен­
ности папства человѣчество обязано многимъ. Добронравность же
папъ является ужаснымъ грѣхомъ передъ человѣчествомъ. И, хота
Ватиканъ, утративъ силу своихъ молній, сохранилъ еще трескотню
своихъ громовъ, художникамъ все-таки лучше держаться подальше
отъ папъ. Одинъ папа, говоря о Челлини, заявилъ конклаву карди­
наловъ, что обычные законы и обычная власть, непримѣнимы къ
такимъ людямъ; другой папа заключилъ Челлини въ темницу. Въ
темницѣ Челлини заболѣлъ отъ безсильной злобы и началъ страдать
галлюцинаціями, а когда къ нему въ оконце однажды заглянулъ зо­
лотой лучъ солнца, онъ пришелъ въ такой экстазъ, что рѣшилъ бѣ­
жать и сталъ перебираться съ башни на башню, но оборвался и,
упавъ съ головокружительной высоты, искалѣчился. Какой-то вино­
градарь прикрылъ его виноградными листьями и въ своей телѣжкѣ
отвезъ его къ человѣку, любившему прекрасное и принявшему уча-

— 335 —
crie в% художникѣ. Папы опасны. А что же сказать о толпѣ и о ел
власти? Но, пожалуй, о толпѣ и ея власти было достаточно сказано.
Власть толпы слѣпа, глуха, страшна, груба, трагична, смѣшна, зна­
чительна и безстыдна. Художникъ не можетъ ужиться съ толпой. Всѣ
деспоты подкупаютъ. Толпа же подкупаетъ и оскотиниваетъ. Кто
позволилъ ей властвовать? Она создана для того, чтобы жить, пови­
новаться и любить. Кто-то причинилъ ей великое зло. Она изуродо­
вала себя подражаніемъ, наименѣе достойнымъ. Она присвоила себѣ
жезлъ монарха. Чтб ей дѣлать съ этимъ жезломъ? Она присвоила
себѣ тройную тіару паны. Какъ ей нести ея бремя? Она подобна
священнику, душа котораго еще не родилась. Пусть всѣ, кто любитъ
красоту, пожалѣютъ толпу. И, хотя сама толпа и не любитъ красоты,
пусть она все-таки пожалѣетъ самоё себя. Кто внушилъ ей ковар­
ство тиранніи?
Многое можно бы еще замѣтить по этому поводу. Можно бы ука­
зать на то, какъ велика была эпоха Возрожденія, потому что она не
помышляла о разрѣшеніи соціальныхъ проблемъ и вообще не зани­
малась такими вопросами, а давала индивидуальностямъ возмож­
ность развиваться свободно, прекрасно и естественно, почему и со­
здала великихъ индивидуальныхъ художниковъ и великихъ индиви­
дуальныхъ людей. Можно бы указать на то, какъ Людовикъ ХІУ,
создавъ современное государство, уничтожилъ индивидуальнаго ху­
дожника и вызвалъ къ жизни произведенія искусства, чудовищныя
по своему однообразію и внушающія презрѣніе своимъ слѣпымъ
подражаніемъ шаблону, какъ онъ уничтожилъ во всей Франціи вся­
кое проявленіе той прекрасной свободы, которая создала новыя тра­
диціи въ красотѣ и новыя формы ея, равныя античнымъ. Но прошлое
не имѣетъ значенія. Настоящее не имѣетъ значенія. Мы должны счи­
таться съ будущимъ. Ибо прошлое — это то, чѣмъ мы не должны
были быть. Настоящее — это то, чѣмъ мы не должны быть. Буду­
щее же— это художники.
Конечно, на это могутъ возразить, что схема, подобная приведен­
ной здѣсь, непрактична и противорѣчитъ природѣ человѣка. Это со­
вершенно вѣрно. Она непрактична и противорѣчитъ природѣ чело­
вѣка. Поэтому-то ее и трздно осуществить, поэтому-то она и пред­
лагается. Ибо чтб такое практичная схема? П ракт и ч н ая схем а —
эт о т а к а я схема, кот орая и л и уэюе сущ ествуетъ, и л и мо­
жетъ бытъ проведена въ эюизиь п р и сущ ествующ ихъ усло­
віяхъ. Но вѣдь именно противъ существующихъ-то условій и воз­

стаютъ; и всякая схема, которая признавала бы эти условія, ложна
и глупа. Разъ будутъ устранены эти условія, измѣнится и природа
человѣка. Единственно, чтб намъ доподлинно извѣстно о природѣ,
человѣка, это то, что она измѣнчива. Измѣнчивость ея— единствен­
ная наша опора. Гибнутъ тѣ системы, которыя опираются на непо-

—

336

—

Движность человѣческой природы, а не на ея ростъ и развитіе.
Ошибка Людовика XIY заключалась въ томъ, что онъ считалъ при­
роду человѣка неизмѣнной. Результатомъ его ошибки была француз­
ская революція. Это былъ восхитительный результатъ. Всѣ резуль­
таты ошибокъ правительства восхитительны.
Надо также отмѣтить, что индивидуализмъ является къ человѣку
отнюдь не съ назойливымъ нытьемъ о долгѣ, подъ которымъ просто
подразумѣвается: „дѣлай то, чего хотятъ другіе, въ силу того, что
они этого хотятъ", и отнюдь не съ отвратительнымъ нытьемъ о само­
пожертвованіи, представляющимъ собою лишь пережитокъ само­
истязанія дикарей. Д ѣ йст вит ельно, онъ являет ся къ человѣку
безъ всякихъ т ребованій. Онъ естественно и неизбѣэ/сно
самъ собою возникаетъ въ человѣкѣ . Это тотъ пунктъ, къ ко­

торому стремится все развитіе. Это дифференціація, которой дости­
гаетъ всякій организмъ. Это то совершенство, которое свойственно
каждой формѣ жизни и черезъ посредство котораго каждая форма
жизни оживотворяется. Такимъ образомъ индивидуализмъ не ока­
зываетъ давленія на человѣка. Напротивъ, онъ учитъ человѣка не
признавать надъ собой никакого насилія. Онъ не пытается заставить
человѣка быть хорошимъ. Онъ знаетъ, что люди хороши, когда ихъ
оставляютъ въ покоѣ. Человѣкъ разовьетъ индивидуализмъ въ са­
момъ себѣ. Въ настоящее время человѣкъ именно такъ развиваетъ
въ себѣ индивидуализмъ. Спрашивать, осуществимъ ли индивидуа­
лизмъ, это то же самое, что спрашивать, осуществима ли эволюція.
Эволюція— эт о законъ ж изни , и для эволюціи нѣтъ иного
'направленія, какъ въ ст орону индивидуализм а . Тамъ, гдѣ эта
тенденція не выражена, налицо искусственное задержаніе роста, или
болѣзнь, или смерть.
Притомъ индивидуализмъ будетъ естествененъ и безкорыстенъ.
Выло уже указано, что однимъ изъ результатовъ крайней тиранніи
власти явилось то, что слова совершенно утратили свое простое и
подлинное значеніе, и ихъ употребляютъ въ обратномъ смыслѣ. Чтб
справедливо по отношенію къ искусству, то справедливо и по отно­
шенію къ жизни. Теперь про человѣка, который одѣвается такъ,
какъ ему хочется, говорятъ, что онъ ломается. Однако, поступая
такъ, онъ поступаетъ вполнѣ естественно. Наоборотъ, неестественно,
когда человѣкъ одѣвается согласно со вкусами своего сосѣда, су­
жденія котораго, являясь взглядами большинства, по всей вѣроят­
ности, крайне глупы. Или же человѣка, поставившаго главной цѣлью
своей жизни саморазвитіе, называютъ эгоистомъ только потому, что
онъ живетъ такъ, какъ на его взглядъ надо жить, чтобы легче всего
полностью проявить свою личность. В ъ томъ, чт о живешь т акъ ,
какъ хочешь , нѣтъ эгоизм а; эгоист ично же другихъ заст а­
влять ж ить по-своему . Отсутствіе эгоизма выражается въ томъ,

—

337

—

что человѣкъ предоставляетъ другимъ жить такъ, какъ имъ хочется,
не вступая съ ними изъ-за этого въ пререканія. Эгоизмъ всегда
стремится создать вокругъ себя полное однообразіе типа. Чело­
вѣкъ же, въ которомъ отсутствуетъ эгоизмъ, считаетъ безконечное
разнообразіе типовъ явленіемъ въ высшей степени пріятнымъ; онъ
допускаетъ это, свыкается съ этимъ, наслаждается этимъ. Думать о
самомъ себѣ— не эгоистично. Человѣкъ, не думающій о самомъ себѣ,
ни о чемъ не думаетъ. Грубо, эгоистично, когда человѣкъ требуетъ
отъ другого, чтобы онъ думалъ совершенно такъ же, какъ онъ самъ,
и чтобы у него были тѣ же сужденія. Съ какой стати требуетъ онъ
этого? Если другой способенъ думать, то онъ, надо полагать, ду­
маетъ ираче. Если же другой вообще не способенъ думать, то было
бы чудовищно требовать отъ него какихъ бы то ни было сужденій.
Красную розу нельзя назвать эгоистичной только за то, что она хочетъ
быть красной. Но она была бы крайне эгоистична, если бы потребо­
вала, чтобы всѣ цвѣты въ саду были красными, и чтобы всѣ они
были розами. При индивидуализмѣ люди будутъ вполнѣ естественны
и въ нихъ будетъ совершенно отсутствовать эгоизмъ; они познйютъ
истинный смыслъ словъ и будутъ употреблять ихъ въ ихъ свобод­
номъ и іі| екрасномъ значеніи. И люди не будутъ эгоистичны, какимц они являются въ настоящее время. Ибо эгоисты — это люди,
предъявляющіе требованія къ другимъ, а индивидуализмъ этого не
пожелаетъ. Это не доставитъ ему удовольствія. Когда человѣкъ про­
ведетъ въ жизнь индивидуалистическое начало, онъ осуществитъ
также и чувство симпатіи, которое будетъ проявлять свободно и
добровольно. До настоящаго времени человѣкъ едва ли культивиро­
валъ чувство симпатіи. Онъ знаетъ лишь симпатію, смѣшанную съ
страданіемъ, а такое проявленіе симпатіи не есть высшая форма ея.
В ся к а я симпат ія прекрасна , но сим пат ія , смѣш анная съ
ст раданіемъ , наименѣе прекрасное проявленіе этого чувст ва .
Такая симпатія уже окрашена эгоизмомъ. Она можетъ сдѣлаться
болѣзненной. Въ ней есть извѣстная доля страха за нашу личную
безопасность. Мы боимся, что сами сдѣлаемся прокаженными или
ослѣпнемъ и никто не позаботится о насъ. Такое чувство до смѣш­
ного узко, слишкомъ узко. Человѣкъ долженъ любить жизнь во
всей ея полнотѣ и сочувствовать не только горю и болѣзнямъ, но
также и радости бытія, красотѣ, силѣ, здоровью, свободѣ. Конечно,
чувство симпатіи въ его широкомъ значеніи достигается труднѣе.
Такая симпатія требуетъ полнаго отсутствія эгоизма. Всякій спосо­
бенъ сочувствовать страданіямъ друга, но для того, чтобы сочувство­
вать успѣхамъ друга, необходимо обладать въ высшей степени бла­
городной натурой— для этого необходимъ истинный индивидуализмъ.
При современной конкуренціи, доведенной до крайности, и борьбѣ
изъ-за мѣста, такое сочувствіе, разумѣется, встрѣчается очень
Сочиненія Оскара Уайльда, T. II.

22

— 338 —
рѣдко, потому что оно также совершенно подавлено безнравствен­
нымъ идеаломъ однообразія типа и однообразія правила, господ­
ствующимъ повсюду и, быть-можетъ, наиболѣе зловреднымъ въ
Англіи.
Симнатія, смѣшанная съ страданіемъ, конечно, всегда будетъ
существовать. Это одинъ изъ главныхъ инстинктовъ человѣка. Жи­
вотныя индивидуальныя, т.-е. высшія, также обладаютъ этимъ
инстинктомъ. Не слѣдуетъ однако забывать, что, тогда какъ симпа­
тія, смѣшанная съ радостью, увеличиваетъ сумму радости на землѣ,
симпатія, смѣшанная съ
страданіемъ, отнюдь не уменьшаетъ
суммы страданій. Она можетъ помочь человѣку легче перенести не­
взгоду, но невзгода остается налицо. Сочувствіе къ чахоточному не
исцѣляетъ его отъ болѣзни, — это дѣло науки. И когда соціализмъ
разрѣшитъ проблему бѣдности, а наука разрѣшитъ проблему бо­
лѣзни, арена сентиментальности сузится, а чувство симпатіи станетъ
широкимъ, здоровымъ и добровольнымъ. Человѣкъ будетъ радо­
ваться, глядя на счастливую жизнь другихъ.
Ибо индивидуализмъ будущаго будетъ развиваться при посред­
ствѣ радости. Христ осъ не пы т ался переуст роит ъ общество ,
а пот ому тотъ индивидуализм ъ , кот оры й Онъ проповѣди валъ людямъ, можетъ бытъ осуществленъ лиш ь путемъ
ст раданій и л и въ пуст ынѣ . Идеалы, приписываемые нами Хри­

сту, это идеалы того, кто совершенно докинулъ свѣтъ или
который безусловно противится общественному строю. Но человѣкъ
обществененъ по природѣ. Даже Ѳиваида была заселена въ концѣ
концовъ. И хотя монахъ проявляетъ свою личность, но онъ часто
проявляетъ лишь оскудѣвшую личность. Съ другой стороны, ужасная
истина, что страданіе есть путь къ самосовершенствованію, дѣй­
ствуетъ на людей необыкновенно чарующе. Ограниченные проповѣд­
ники и узкіе мыслители съ каѳедръ и трибунъ часто громятъ людей
за ихъ любовь къ радостямъ жизни и льютъ слезы по этому поводу;
но въ міровой исторіи рѣдко встрѣчается идеалъ радости и красоты.
Гораздо чаще человѣчество преклоняется передъ идеаломъ страда­
нія. Средніе вѣка съ ихъ святыми и мучениками, съ ихъ любовью
къ самоистязаніямъ, съ ихъ дикой страстью къ самобичеванію, къ
нанесенію себѣ ранъ ножомъ, Средніе вѣка— это эпоха истиннаго
христіанства, и средневѣковый Христосъ — истинный Христосъ.
Когда надъ міромъ засіяла эпоха Возрожденія, принеся съ собой
новые идеалы красоты жизни и радости бытія, люди перестали по­
нимать Христа. Объ этомъ свидѣтельствуетъ и искусство. Художники
эпохи Возрожденія изображали Христа маленькимъ мальчикомъ,
играющимъ съ другимъ мальчикомъ во дворцѣ или въ саду, или ле­
жащимъ на спинѣ на колѣняхъ у матери и улыбающимся ей; изобра­
жали они Его также съ цвѣткомъ или яркой птицей; или въ видѣ

— 339 —
благородной, стройной фигуры, величественно шествующей черезъ
міръ; или же въ видѣ удивительнаго существа, въ какомъ-то
экстазѣ возрождающагося отъ смерти къ жизни. Даже изображая
Его распятымъ, они писали Его прекраснымъ Богомъ, на котораго
злые люди наложили печать страданія. Вообще же Онъ интересовалъ
ихъ очень мало. Зато имъ доставляло громадное удовольствіе из­
ображать мужчинъ и женщинъ, которые имъ нравились, и показы­
вать прелести нашей милой земли. Они писали много религіозныхъ
картинъ— по правдѣ сказать, они писали ихъ слишкомъ* много,— и
однообразіе типа и мотива въ нихъ утомительно и принесло вредъ
искусству. Таковъ былъ результатъ вліянія толпы на искусство, а
это заслуживаетъ глубокаго сожалѣнія. Однако душа художника
отсутствовала въ такого рода творчествѣ. Рафаэль былъ великимъ
художникомъ, когда писалъ портретъ папы, но, когда онъ писалъ
своихъ Мадоннъ и Младенцевъ Іисусовъ, онъ вовсе не былъ вели­
кимъ художникомъ. У Христа не было ничего общаго съ Возрожде­
ніемъ, и эпоха эта была прекрасна именно потому, что принесла съ
собой новые идеалы; изображеніе же истиннаго Христа мы должны
искать въ средневѣковомъ искусствѣ. Тутъ Онъ немощенъ и небла-голѣпенъ; Онъ лишенъ красоты, ибо красота — забава; Онъ не
одѣтъ въ яркія одежды, ибо это тоже забава: это нищій съ дивной
' душой, это прокаженный съ божественнымъ духомъ; Онъ не ну­
ждается ни въ собственности ни въ здоровьѣ, — это Богъ, достиг­
шій совершенства путемъ страданій.
Эволюція человѣка совершается медленно. Несправедливость
людская велика. Необходимо было выдвинуть страданіе, какъ сред­
ство къ самоусовершенствованію. И въ настоящее время еще про­
повѣдь Христа необходима въ нѣкоторыхъ мѣстахъ на землѣ. Никто
изъ живущихъ въ современной Россіи не могъ бы достичь совершен­
ства инымъ путемъ, какъ только путемъ страданій. Нѣкоторые рус^
скіе художники проявили себя въ искусствѣ творчествомъ средне­
вѣковаго характера, потому что доминирующая нота въ немъ— со­
вершенствованіе человѣка путемъ страданій. А для не-художниковъ,
для тѣхъ, кто не знаетъ иной жизни, кромѣ дѣйствительной, страда­
ніе — единственный путь къ совершенству. Русскій, живущій сча­
стливо при существующей системѣ правленія въ Россіи *), долженъ
думать, что у человѣка или вовсе нѣтъ души, или, если таковая у
него есть, она не стоитъ того, чтобы ее развивать. Нигилистъ,
который отрицаетъ всякую власть, потому что знаетъ, что власть
дурна, и который привѣтствуетъ всякое страданіе, потому что пу­
темъ страданія человѣкъ совершенствуется— истинный христіанинъ.
И все-таки Христосъ не возставалъ противъ власти. Онъ призна­
*) П исано о Р о ссіи восьмидесятыхъ годовъ.

22*

— 340 —
валъ власть римскаго императора и платилъ подати. Онъ мирился
съ властью іудейской церкви и не сталъ бы прибѣгать къ насилію
для борьбы съ нею. У Него, какъ я уже говорилъ, не было намѣре­
нія перестроить общество. Между тѣмъ въ настоящее время люди
возымѣли это намѣреніе. Они хотятъ уничтожить бѣдность и тѣ
страданія, которыя она влечетъ за собой. Они хотятъ уничтожить
чувство жалости и тѣ страданія, которыя оно влечетъ за собой. Они
полагаются на соціализмъ и на науку, какъ на средства къ дости­
женію этого. Цѣль ихъ— индивидуализмъ, выражающійся въ счастьѣ.
Такой индивидуализмъ будетъ шире, полнѣе, прекраснѣе какоголибо иного индивидуализма. Жалость не есть предѣльная форма
совершенства. Это чувство лишь временно и является протестомъ.
Оно вытекаетъ изъ ложныхъ, нездоровыхъ, несправедливыхъ окру­
жающихъ условій. Когда ложь, болѣзнь и несправедливость будутъ
уничтожены, чувству жалости не будетъ больше мѣста. Оно испол­
нитъ свое дѣло. Это было великое дѣло, но оно уже почти завер­
шено. Сфера примѣненія его съ каждымъ днемъ уменьшается.
И человѣкъ добьется этого. Ибо человѣкъ ст ремит ся не къ
ст раданію и ли удовольствію , а просто къ ж изни . Онъ стре­
мится жить интенсивно, полно, совершенно. Когда ему можно будетъ
достичь этого, не притѣсняя другихъ и не испытывая на себѣ
никакого гнета, и когда всѣ виды его дѣятельности будутъ ему по
душѣ, онъ станетъ могучѣе, здоровѣе, культурнѣе, онъ станетъ бо­
лѣе самимъ собою. Радость— это проба, выбиваемая природой, эта
знакъ ея одобренія. Когда человѣкъ счастливъ, онъ въ гармоніи съ
самимъ собой и съ окружающимъ. Новый индивидуализмъ, для ко­
тораго волей или неволей работаетъ соціализмъ, будетъ совершен­
ной гармоніей. Онъ будетъ тѣмъ, къ чему стремились греки, но чтб
они могли осуществить вполнѣ лишь въ области мышленія, потому
что у йихъ были рабы, и они ихъ кормили; онъ будетъ тѣмъ, къ
чему стремилась эпоха Возрожденія, но чтб она могла осуществить
вполнѣ лишь въ области искусства, потому что у нея были рабы, и
она морила ихъ голодомъ. Онъ будетъ совершененъ, и при его по­
средствѣ человѣкъ достигнетъ совершенства. Новый индивидуа­
лизмъ— это новый эллинизмъ.

1891 и

О г л а в л е н іе
И го тома.
СТР.

П о р т р е т ъ Д о р іа н а

Г р е я . П ер еводъ

С т и х о т в о р е н ія

п р о з ѣ . П ер еводъ

въ

Х удож ни къ

. . .

М. Ричардса ..............................
Ѳедора Соллогуба.

3

• ..........................................................................213

Творящій благо . . ...............................
—
Поклонникъ .................................................................................. 215
Учитель ......................................................................................
—
Чертогъ Суда
.......................... . .................................................2 1 6
Учитель мудрости
...............................................................................217
Б аллада

Р эди нгской

Валерія Брюсова. . . . 2 2 3
Ек. Андреевой. ...................................................... 241
ж и з н и . П ер еводъ М. Ликіардопуло.

тюрьмы. П ереводъ

D e p r o f u n d is . П ереводъ
П исьм а о тю рем ной

I. Дѣло надзирателя Мартина: о нѣкоторыхъ жестокостяхъ
тюремной жизни............................................................................ 283
II. О тюремныхъ реформахъ.....................................................292
П и с ь м а и з ъ т ю р ь м ы . П ер еводъ

Ек. А н дреевой ....................................... 2 9 8
П. Благо­

Д у ш а ч е л о в ѣ к а п ри с о ц і а л и с т и ч е с к о м ъ с т р о ѣ . П ереводъ Ж

вѣщенской

......................................................

Сочиненія Оскара Уайльда. T. II.

308

22а