Лесли Хэзлтон
Иезавель
Нерассказанная история великой царицы

для Дороти Пантановиц
и сорокалетней дружбы
Введение
в результате чего Иезавель приобрела репутацию
Иезавель, Иезавель, блудодеяние под стенами святого города
Божьего!
Эти слова вторглись в то, что до этого момента было
прекрасным весенним утром в Иерусалиме. Я мирно шел,
когда внезапно столкнулся с этим разгневанным, неряшливо
одетым незнакомцем, который, казалось, появился из ниоткуда.
Моя воображаемая блудница озарила его праведным
негодованием. Это придало ему сил, даже доставило
удовольствие. Судя по его высокопарным фразам, меня
доносили до небес и земли — или, по крайней мере, до стен
Старого города, где он следовал за мной, крича и буйствуя всю
дорогу. У Сионских ворот он наконец сдался и повернул назад,
несомненно, чтобы наброситься на другую блудницу,
заслуживающую осуждения.
Неважно, что настоящая Иезавель никогда не ступала на землю
Иерусалима. Неважно и то, что любое сходство между мной и
ней можно в лучшем случае назвать совершенно случайным.
Этот истинный верующий увидел светскую женщину, чья

3

рубашка с длинными рукавами и джинсы ничего не скрывали
от его праведного взгляда.
Я же выставляла себя напоказ на публике, бесстыжая
распутница, разжигающая его самые низменные желания
одним своим присутствием. В его представлении я могла быть
лишь еще одной Иезавелью, стремящейся осквернить
святость.
Он, конечно, был безумен — еще одна жертва того, что
психиатры называют «иерусалимским синдромом», когда
библейская история становится переломным моментом,
ведущим к шизофрении у людей с неустойчивой психикой. Но
безумие не возникает в вакууме. Форма, которую оно
принимает, — это искаженное отражение культуры. Огромный
культурный вес Библии проецирует трехтысячелетние
стереотипы глубоко в современное сознание, и, кажется, ни
один из них не проник так глубоко, как имя Иезавель.
В именах есть что-то волшебное. Сила, порой чарующая,
порой проклятая.
Их можно нежно произносить, шептать, бормотать между
влюбленными. Их можно воспевать и провозглашать в
поклонении. Их можно призывать в клятвах. Их можно
бросать и плевать в гневе. Имя Иезавели всегда бросают,
всегда плюют. Более того, его искажают именно для того,
чтобы вызвать такую реакцию.
Ее настоящее имя было Ита-Баал, что на ее родном
финикийском языке означает «женщина Господня». Но в игре
слов, достойной самого искусного современного мастера

4

манипуляций — в духе игр слов, распространенных в
еврейской Библии, — это имя было изменено на иврите на Изевель, или «женщина из навоза», что позже было написано
как Иезавель на греческом, а затем и на английском языке.
В результате изменения сохранился тот же семитский корень
из трех согласных, но ему было придано противоположное
значение.
Недостаток
тонкости
компенсировался
эффективностью.
Еврейское значение этого имени сохранилось до наших дней,
сформировав различные образы, которые Иезавель принимала
в воображении. Она — прототип злой женщины,
первоначальная роковая женщина, «существо одновременно
сильное и дерзкое», по словам историка I века Иосифа Флавия,
который описывал её как «доводящуюся до крайности в
распутстве и безумии». Её окутывает аура предательства и
вероломства. Она — царица блудниц, бесстыжая распутница,
распутная
красотка,
коварная
соблазнительница,
заманивающая невинных в пучину зла. Голливудские образы
женской извращенности обыгрывают различные аспекты её
образа: тёмноглазая кровососущая роковая женщина Теды
Бары; коварная южная красавица Бетт Дэвис в алом бальном
платье; безжалостная манипуляторша Марлен Дитрих в
«Голубом ангеле»; холодная соблазнительница Шэрон Стоун в
«Основном инстинкте». Но, как выразился писатель Том
Роббинс: «В Зале славы стерв у Иезавели есть своя комната —
нет, целое крыло».
Клеопатра по сравнению с Иезавелью была ханжой, а
Екатерина Медичи — порядочной гражданкой. В

5

исторических романах, якобы основанных на жизни Иезавели,
она превращается в ориенталистскую фантазию об опасном
эротизме. На первой странице романа «Иезавель» Дениз
Робинс она изображена совершенно обнаженной.
«за исключением единственного рубина, сверкающего в ее
пупке». К третьей странице ее гардероб пополняется «черножелтым питоном, послушно обвившимся вокруг ее лодыжек».
В романе Фрэнка Слотера «Проклятие Иезавели» она
предстает как женщина «почти ненасытного желания»,
впервые
показанная
обнаженной,
«за
исключением
крошечного золотого пояса на бедрах и золотой краски,
покрывающей соски ее пышной груди».
Эффект на героя романа — «всплеск желания настолько
сильный, что он задрожал». Такая чрезмерно эмоциональная
проза — норма. В пьесе израильского драматурга Матитиягу
Шохама « Тир и Иерусалим» одного взгляда на Иезавель
достаточно, чтобы попасть под ее сексуальное чары. Только
пророк Илия проявляет сверхчеловеческую способность
сопротивляться, и даже тогда, согласно одной из сценических
ремарк, «он поворачивается, чтобы еще мгновение взглянуть
на нее, чтобы наполнить свои глаза молящей славой плоти,
чтобы воспламенить св ою кровь и заставить ее кипеть от
безумной похоти».
Вынырнув на поверхность, вы понимаете, что вряд ли можно
винить безумца за то, что он ухватился за имя Иезавели, когда
так много, казалось бы, здравомыслящих людей поступали
точно так же. Ее имя настоль ко могущественно, что почти три

6

тысячи лет спустя после ее жизни — и смерти одной из самых
ужасных смертей в книге, не отличавшейся жестокостью, —
само упоминание о нем вызывает некое запретное очарование.
В
Соединенных Штатах его до сих пор используют для
осуждения женщин, считающихся сексуально распущенными.
«Эта маленькая Иезавель», — злобно пробормочет кто-нибудь.
И у этого имени особенно пагубная история как стереотипа,
использовавшегося для стигматизации и эксплуатации
чернокожих женщин в эпоху рабства, когда оно служило
оправданием для сексуального насилия со стороны белых
рабовладельцев.
Этот огромный багаж осуждений прочно укоренился в Библии,
где Иезавель упоминается чаще, чем любая другая женщина,
включая Еву и Марию. В двух книгах Царств — двух книгах
просто из-за стандартной длины папирусных свитков, на
которых они были первоначально написаны, — эта чужеземная
принцесса, ставшая царицей Израиля, названа блудницей,
колдуньей, лжецом и убийцей. Она, кажется, в высшей степени
достойна ужасной фетвы Илии: «Иезавель будет съедена
псами у стен Изрееля», — и действительно, в конце концов, её
низвергают со стен дворца, растерзают псы, съедят, и, наконец,
для пущей убедительности, она будет извергнута ими. Она
становится буквально женщиной из навоза. И даже тогда
Библия не закончила с ней. Спустя девятьсот лет уровень
библейской ненависти ещё больше возрос, когда её
представили как олицетворение зла, сообщницу Вавилонской
блудницы в ужасающем видении святого Иоанна Патмосского,

7

известном сегодня как последняя книга Нового Завета,
Откровение.
Несмотря на всё это — или, скорее, из-за этого — сегодня мало
кто знает, кем на самом деле была Иезавель. Образ блудницы
настолько закрепился, что для многих становится
неожиданностью, что она была принцессой самой развитой
цивилизации
своего
времени:
финикийского
города
-государства Тир, расположенного на побережье современного
Ливана. Или что она была двоюродной бабушкой Дидоны,
основательницы Карфагена, той самой Дидоны, которую
Вергилий сделал возлюбленной своего легендарного героя
Энея. Или что её драматическое противостояние с великим
израильским пророком Илией стало поворотным моментом в
борьбе между поли теизмом и монотеизмом.
На этой грандиозной сцене Иезавель занимает свое место в
центре
повествования.
Разворачивается
великолепная,
масштабная сага, рассказанная в Книге Царств с размахом и
блеском. Она включает в себя ужасающие публичные клятвы и
проклятия, а также задушевные разговоры между Иезавелью и
ее мужем, царем Ахавом. В ней присутствуют злые замыслы и
коварные интриги, войны и измена, ложные боги и еще более
лживые люди, и все это с судьбой целых народов на кону.
Короче говоря, грандиозная опера. А в ее центре — один
мужчина и одна женщина: Илия, чье еврейское имя Элиягу
означает «Яхве — мой Бог», и Иезавель, «женщина Господня».
Они идеально подходили друг другу: одинаково гордые,
одинаково высокомерные, одинаково преданные своим

8

принципам и вере. Их противостояние представляло собой
драматическое
столкновение
противоположностей:
её
утонченность против его сурового пуританства; её политеизм
против его монотеизма; её политика космополитизма и
разрядки против его политики абсолютизма и конфронтации.
Их эпический конфликт должен был столкнуть терпимость с
праведностью, прагматичную государственную политику с
божественными
предписаниями,
либерализм
с
консерватизмом. Это стало чем-то гораздо большим, чем
просто история двух людей, ибо это оригинальная история
нечестивого брака секса, политики и религии. Она
прослеживает поражение прагматизма идеологией и
катастрофические последствия для всех участников, поэтому
она звучит неприятно близко к современности.
Это, по сути, основополагающая история современного
радикального фундаментализма.
Когда вашу историю пишут те, кто яростно противостоит
всему, во что вы верите, она, мягко говоря, искажается. Всё
переворачивается с ног на голову; каждое действие, каждый
жест не только вызывают подозрение, но и оказываются
перевёрнутыми с ног на голову. Самые дикие слухи выдаются
за
факты.
Неудобные
факты
игнорируются
или
вычеркиваются, отправляются в забвение, пока от нас не
остаётся не реальный человек, а образ, персонаж
нравоучительной истории, подобно тому, как Иезавель
превращается в своего рода злую ведьму Востока.

9

История о ней была впервые написана спустя три столетия
после её правления и ужасной смерти, и написана она её
врагами. Если мы хотим хоть как-то понять, кто эта женщина,
стоящая за лихорадочной легендой, нам необходимо это
помнить. Верим ли мы в божественное вдохновение Библии
или нет, мы склонны считать её чем -то, что существовало
всегда. Учитывая то почтение, с которым мы её воспринимаем,
легко забыть, что она была напис ана конкретными людьми в
конкретное время и в конкретном месте, по конкретным
причинам. Нигде это не проявляется так очевидно, как в книге
Царств, которая повествует о взлёте и падении израильской
монархии от её зарождения при Давиде и Соломоне в золотой
век, которого на самом деле не было, через её разделение на
два царства — Израиль на севере и Иудею на юге — до её
исчезновения в изгнании.
Раскол произошел вскоре после смерти Соломона. Север,
недовольный контролем со стороны иудейской столицы
Иерусалима, отделился и быстро стал региональной державой,
оставив Иудею в качестве изолированной и обедневшей
страны-родственницы. Однако всего двести лет спустя
северное царство исчезло. Оно было поглощено Ассирийской
империей, а его население депортировано, образовав так
называемые «десять потерянных колен Израилевых». Вскоре
после этого южное царство оказалось под аналогичной
угрозой со стороны другой могущественной империи на
востоке, Вавилона. Это было идеальное время для написания
полемическо й истории, которая объяснила бы причины краха
севера и послужила бы наглядным уроком для юга.

10

Авторы Книги Царств утверждали, что север, управляемый
злыми царями, но «никто не был злее Ахава, подстрекаемого
своей женой Иезавелью», был неверен национальному богу,
Яхве. Таким образом, крах Израильского царства был
божественным наказанием за эту неверность. Но одной
полемики было недостаточно. Для того, чтобы захватить
воображение, нужна была хорошая история, и повествование в
Книге Царств читаетс я так хорошо именно потому, что это
великолепная история, полная эмоций. Ее иудейские авторы
веками питали обиду на павшее северное царство, и, как
обнаружил Гиббон в отношении Рима, падение неизбежно
оказывается гораздо интереснее, чем восхождение. Всегда
присутствует элемент того, что немцы называют злорадством
— наслаждение несчастьями того, кому ты завидуешь или кого
ненавидишь. И действительно, в Книге Царств наслаждение
авторов ощутимо. Они воспользовались возможностью свести
старые счеты, выразив свое негодование по отношению к
мятежному королевству и праведное удовлетворение тем, что
считали его заслуженным концом.
В предвзятости есть определённая прелесть. Это почти
роскошь — иметь возможность выплескивать все свои обиды и
разочарования на конкретную цель, и тем лучше, когда эта
цель персонифицирована. Найдите человека, который будет
олицетворять всё, против чего вы хотите обрушиться с
критикой
—
высокомерие,
тщеславие,
роскошь,
космополитизм, всех ложных богов тех, кто поклонялся комулибо, кроме Яхве, — и вы на верном пути. Тем лучше, когда
олицетворением таких грехов является не просто женщина, а
могущественная иностранка. Иностранное влияние подрывало
чистоту яхвистского государства, и Иезавель была его

11

воплощением. Авторы Книги Царств, должно быть,
благодарили судьбу за само её существование. Если бы она
никогда не жила, им пришлось бы её выдумать. И в каком-то
смысле они это сделали.
Упиваясь своей предвзятостью, они нарисовали огромную
мишень на спине Иезавели, метафорическую мишень.
Буква «H» означает блудницу, такую же большую, как алая
буква «A» в слове «прелюбодеяние» в романе Натаниэля
Хоторна «Алая буква». Неизбежно, эта «H» затмила бы
реальную женщину, потому что мы до сих пор очень
привязаны к образу блудницы. Каким бы пагубным ни был
образ злой, сексуальной женщины, он также забавен. Как вам
скажет любой ведущий радиопередач, предвзятость может
быть жестокой, но людям она нравится. Нам нужны «плохие
парни» в наших историях так же, как и хорошие; иначе не
было бы и истории. Каждому герою нужен антигерой, так же
как Илии нужна была Иезавель; без нее, противостоящей ему,
великий пророк никогда бы и не появился на свет.
Но такова логика историй, а не реальной жизни. В реальности
противостояние добра и зла никогда не бывает таким
абсолютным, как в более поздних пересказах. Оглядываясь
назад, всё кажется более ясным, и поэтому история
адаптируется, расширяясь и сужаясь, чтобы соответствовать
этому видению, которое со временем упрощается. В
случае с Иезавелью мы взяли за образец Книгу Царств,
добавили немного Откровения и создали образ, который

12

теперь имеет мало общего с гордой царицей, существовавшей
на самом деле. И мы сделали это потому, что сами создаём
мифы и образы, которые нам нужны. Идея Иезавели как
манипулятивной
соблазнительницы
удовлетворяет
как
мужчин, так и женщин, по-разному — мужчин как несчастных
жертв женской сексуальности, женщин как могущественных
искусительниц, имеющих власть над мужчинами. Оба образа
имеют большую ценность: оба сексуальны, оба являются
сюжетом мыльных опер, даже порнографии. Но что ещё
важнее, оба сводят жизненно важные политические,
культурные и социальные проблемы к сексу и тем самым отв
лекают наше внимание от того, что действительно важно.
Как разрушить репутацию женщины? Эта тактика хорошо
знакома в современном мире манипуляций общественным
мнением. Её сексуализируют. Распространяют намёки.
Занимаются клеветой. И делают это снова и снова, до
тошноты, так что никому не приходит в голову спросить, что
на самом деле происходит под поверхностью.
Когда Салман Рушди назвал премьер-министра Пакистана
Беназир Бхутто «девственницей в железных штанах», когда
Эдвард Кляйн заподозрил лесбиянку в отношении Хиллари
Клинтон, когда Голду Меир назвали «единственной с яйцами в
израильском кабинете» — всех их сексуализировали. Даже
когда их, казалось бы, хвалили (приписывание Меир половых
органов было задумано как высший комплимент), их унижали.
Их сексу альность искажали, чтобы апеллировать к
общественным предрассудкам. Их власть не могла быть
отделена от их пола, и в результате унижались как власть, так и
пол.

13

Вот что мы сделали с Иезавелью за последние три тысячи лет.
Величие этой древней царицы прев ратилось в вульгарный
стереотип. Поэтому весьма поразительно осознавать, что нигде
в книге Царств Иезавель не проявляет сексуальных
наклонностей. Есть лишь одно слово обвинения —
«Блудница!» — произнесенное непосредственно перед ее
убийством и обреченное эхом разноситься сквозь тысячелетия.
Учитывая ту ярость, которой авторы «Королевской церкви»
осыпали её, ясно, что если бы Иезавель вела себя хоть скольконибудь в соответствии со своей репутацией, они бы
набросились даже на самую незначительную сексуальную
проступку. Но либо она действовала с величайшей
осмотрительностью, в этом случае слово «блудница» здесь едв
а ли уместно, либо она была воплощением сексуальной
верности своему мужу. Она ведёт себя как иностранка, это
очевидно. Как царица, безусловно. Но она, конечно же,
никогда не играет роль блудницы. Скорее наоборот, она играет
роль чрезмерно преданной жены, настолько заботящейся о
благополучии своего мужа, что авторы «Королевской церкви»
обвиняют её в готовности убить ради этого.
И все же она действительно блудница. В библейском смысле,
разумеется. Сексуализированный образ заставил нас упустить
из виду то, что Библия ясно дает понять. В библейском
понимании блудница не была вопросом сексуальной
распущенности или продажи секса; это был вопрос религии.
Ты продавала себя ложным богам — тем самым богам,
которых Иезавель принесла с собой из Финикии в Израиль.

14

Секс был метафорой, и, как мы увидим, удачно выбранной.
Три тысячи лет назад действовало то же правило, что и
сегодня: секс продает. Библейские авторы хотели донести свою
мысль, и они знали, как продать историю так же хорошо, как и
любой современный автор любовных романов.
Как это часто бывает, секс — это дымовая завеса.
Превращение Иезавели в синоним распущенности и похоти —
это отвлекающий маневр, скрывающий истинную значимость
ее жизни. Снимите семь покрывал, и мы увидим поразительно
современную историю, настолько современную, что порой
кажется, будто прошло три тысячи лет с тех пор, как…
Её время и наше вообще никогда не совпадали.
Иезавель подставили, это несомненно. Это было сделано по
политическим и идеологическим причинам, спустя столетия
после того, как её буквально бросили на растерзание собакам.
Её сделали, так сказать, козлом отпущения за упадок и падение
Израильского царства. Но тот факт, что её подставили, не
обязательно означает, что она была невиновна.
Когда я только начала работать над этой книгой, я
представляла себе, что это будет реабилитация Иезавели, даже
выбрав «реабилитация» в качестве рабочего подзаголовка. Но
чем глубже я погружалась в её историю, тем больше понимала,
что это всего лишь замена одного стереотипа другим,
стереотипом «доброй женщины, обиженной». А

15

Иезавель была слишком интересной личностью, чтобы её
можно было загнать в такие рамки. Если она и не была той
самой злодейкой, какой её изображает Кинг, то и ангелом её
тоже не назовёшь. Возможно, заманчиво видеть в ней то или
иное, потому что мы склонны недооценивать тех, кто жил в
том, что мы считаем древностью. Мы представляем, что тогда
всё было проще, как будто люди были менее умны и менее
эмоционально сложны, чем мы сейчас. На самом деле, мы
делаем исторический эквивалент взгляда в телескоп наоборот,
так что всё кажется меньше, лишённым тех деталей, которые
необходимы, чтобы увидеть реальных людей и реальные
проблемы.
Готовы ли мы увидеть главную героиню, высокомерную и
амбициозную, но при этом достойную восхищения? Мы
можем принять безжалостных, амбициозных мужчин; мы
представляем их, возможно, обаятельными мошенниками или
капитанами промышленности. Даже если они нам не нравятся,
мы склонны ими восхищаться, пусть и неохотно.
Но неосознанная потребность видеть женщин «хорошими» все
еще сохраняется, наряду с тенденцией осуждать женщин за те
самые качества, которые мы считаем приемлемыми в
мужчинах. Например, стратегическое планирование одного
мужчины превращается для другой женщины в коварную
манипуляцию. Даже самые светские из нас могут быть более
привержены библейским принципам, чем мы себе
представляем, когда речь идет о женщинах у власти.
Иезавель была царицей в IX веке до нашей эры, а это означало,
что она была гордой, высокомерной, диктаторской и настолько

16

безжалостной, насколько это было необходимо. Если бы она не
обладала ни одним из этих качеств, она бы никогда не дожила
до тридцати лет правления. Но она выжила и преуспела.
Несмотря на фетву против неё, она пережила человека,
наложившего её, Илию. Она помогла Израилю достичь
вершины могущества в регионе, пережив непревзойденную
эпоху процветания и безопасности. И когда на неё наконец
обрушились хулиганы, её смерть ознаменовала момент, когда
само царство начало умирать, окончательно исчезнув под
натиском ассирийцев сто лет спустя.
Нам необходимо переосмыслить почти трехтысячелетнее
порицание, чтобы увидеть Иезавель во всей полноте: не только
ее гордость и даже безжалостность, но и ее интеллект и
проницательность. Ее история слишком важна, чтобы ее
загонять в рамки эротического подтекста.
За всеми ориенталистскими фантазиями скрывалась реальная
женщина по имени Иезавель, которая была так же предана
своим многочисленным богам, как Илия — своему единому.
Она была сильной, сложной женщиной, чье мужество и
достоинство не могли не признать даже самые яростные ее
противники. Ее роковой недостаток заключался в
высокомерии, которое заставило ее недооценить опасность,
исходящую от подъема радикального фундаментализма — ту
же опасность, с которой мы сталкиваемся в современном мире,
с тем же катастрофическим потенциалом.
История её столкновения с Илией и его последователями —
это история того, что происходит, когда люди верят в свою
прямую связь с божественным; как эта вера может быть

17

использована в политических целях; и как она в конечном
итоге уничтожает не только предполагаемых врагов, но и саму
себя. Нам необходимо видеть Иезавель целиком не только в
контексте исторической реальности, но и потому, что её
история является основополагающим примером столкновения
плюрализма и толерантности, с одной стороны, и
фундаменталистского фанатизма, с другой. В XXI веке
игнорирование её подлинной истории чревато серьёзными
последствиями.
Если бы прагматичный плюрализм Иезавели возобладал, это
вполне могло бы спасти Израильское царство от поглощения
ассирийцами. Это также могло бы предотвратить последующее
падение Иудейского царства в изгнание.
Но, конечно, если бы это было так, большая часть еврейской
Библии в том виде, в каком мы её знаем, никогда бы не была
написана. Является ли это иронией или справедливостью, я
оставляю решать читателю.
То, как рассказывается история, так же важно, как и её
содержание. Несмотря на всю свою драматичность,
повествование Царя — это лишь голая основа реальности,
которая скрывает столько же, сколько и раскрывает. Моя цель
здесь — воссоздать жизнь Иезавели, вывести её из области
легенд и вернуть на твёрдую почву истории, используя
основные достижения последних четырёх десятилетий в
археологии, истории Ближнего Востока и истории религии. В
этом мне очень помог мой собственный тринадцатилетний
опыт работы в Иерусалиме в качестве психолога и репортёра

18

по Ближнему Востоку; когда ты живёшь и работаешь в месте с
такой древней историей, и когда эта история является
неотъемлемой частью его современной идентичности, кажется
гораздо менее сложным обратиться к прошлому и раскрыть
реальность, скрывающуюся за завесой легенд.
И хотя это научно-популярная книга, я иногда использую то,
что великий оксфордский историк Р. Г. Коллингвуд назвал
«историческим воображением», чтобы воссоздать точку зрения
Иезавели.
Не менее важно то, что я вернулся к оригинальному
еврейскому тексту Книги Царств. Мы представляем Библию
как прекрасный, возвышенный язык, каким она и является в
переводе короля Яко ва. Но в еврейском тексте чаще
используется земной язык не князей, а крестьян. Так и должно
было быть, чтобы сохранить воображение и память на
протяжении всех лет, прежде чем легенды, на которых она
основана, были записаны и кодифицированы. Яркий, даже
мрачный язык Книги Царств совершенно не соответствует
благопристойному тону большинства переводов.
История словно оживает на страницах. Проклятия и клятвы
изобилуют образами, игра слов просто возмутительна, а
временами текст приобретает поразительный, почти
кощунственный оттенок, из-за которого Яхве кажется слишком
реальным в человеческом понимании.
В отдельных местах, безусловно, можно найти отрывки,
которые достигают своего величия на английском языке,
особенно в версии короля Якова, но в большинстве случаев

19

переводчики,
кажется,
были
скованы
собственной
набожностью. Они «приукрасили» текст, замаскировав его
яркие образы и прямоту. В еврейском тексте используются
каламбуры для очернения и унижения, как, например, в игре
слов с именем Иезавели или в превращении бога ВаалЗебула
— «Господа-Князя» на финикийском языке — в еврейского
Вельзевула, что означает «Повелитель мух». Это провоцирует
свист и шипение со стороны зрителей, которые стали обычным
явлением во времена Шекспира, когда театр был видом спорта,
в котором участвовали все, и те, кто стоял в партере театра
«Глобус», реагировали с пьяным энтузиазмом. И это оставляет
мало места для приличий иносказательных фраз. Например,
если стандартный перевод пророческого проклятия Ахава и
всех его наследников гласит: «Я истреблю каждого мужчину и
каждого младенца мужского пола», то в оригинальном
еврейском тексте это не так. Там дословно написано: «Я
истреблю каждого, кто мочится на стену». Вот что я имею в
виду под «яркими подробностями».
История написана именно так, и на то есть веские причины. В
иврите вполне можно сказать «каждый инфантильный
мужчина». Так говорится и в других местах Библии. Но авторы
не собирались использовать здесь столь вежливые выражения.
Это было проклятие. Оно было произнесено не с
торжественной помпезностью, а с гневом, поистине с
пылающей божественной яростью. Авторы Книги Царств
намеренно использовали максимально грубый язык —
уличный язык оскорблений, древнееврейский эквивалент
англосаксонских ругательств. Как и наче можно было бы
добиться силы проклятия? Грубость преднамеренна, её эффект
одновременно поразительный и ужасающий.

20

Все цитаты из Книги Царств в этой книге — мои собственные
переводы
с
оригинального
иврита,
максимально
приближенные как к духу, так и к букве текста. Это включает в
себя все диалоги, ни один из которых не был придуман — по
крайней мере, мной. Места, где
История Иезавели тоже не выдумана. Я провел несколько
недель на Ближнем Востоке, разыскивая те места, которые мне
были неизвестны, некоторые из них теперь представляют
собой лишь безымянные руины вдали от проторенных дорог.
Как и следовало ожидать от такой грандиозной саги,
повествование охватывает широкий спектр тем. Оно включает
в себя древние названия, до сих пор живые в воображении,
такие как Карфаген, Вавилон, Мегиддо и Тир; столицы, такие
как Иерусалим и Дамаск; и места, названия которых давно бы
затерялись, если бы не Библия, такие как Изреель, Галаад и
Самария.
Иезавель вошла в историю как молодая невеста, только что
прибывшая в столицу Израиля Самарию из финикийского
города-государства Тир. Это был 872 год до нашей эры. Она
находилась в самом начале своего тридцатилетнего правления,
и если когдалибо и был момент, когда её можно было бы
назвать невиновной, то это был именно он. Она ещё не
представляла, с чем ей предстоит столкнуться. Или, возможно,
только начинала это осознавать. И так начинается её история…

21

1.
Шина
в которой Иезавель тоскует по дому
Она не обладает общепринятыми представлениями о красоте.
Скорее, она совершенно поразительна. Длинные орлиные
волосы.
Нос, густые брови, гордый, почти презрительный взгляд на
губах — всё это говорит о молодой женщине, рожденной для
власти, привыкшей к повиновению. За исключением сна.
Ночью она просыпается с пересохшим горлом и пылью в
ноздрях. Прошло всего несколько часов с тех пор, как ее
служанки окропили пол водой с ароматом цитрона, чтобы
освежить воздух, но облегчения не было. Тяжелые гобелены на
стенах удерживают тепло, и теперь кажется, что оно сжимает
ее изнутри. Ей нужно выйти на свежий воздух. Возможно, там
она сможет дышать свободно.
Правда в том, что с момента прибытия в это расположенное
вдали от моря королевство она не спала всю ночь, хотя
жаловаться на это было бы ниже её достоинства. В конце
концов, она родилась принцессой королевской крови, ведущей
дочерью первой великой морской империи в мире, и всё в ней
говорит о её статусе. Величественная осанка, длинная шея и
прямая спина, высоко поднятая голова, благодаря которой она

22

кажется высокой даже по современным меркам, плавные
движения, когда она поднимается и накидывает на плечи тёмно
-пурпурное платье — она во всех отношениях аристократка.
Это Иезавель в пятнадцать лет, только что прибывшая в
Самарию на свадьбу с Ахавом, царем Израиля.
Недельное празднование ее свадьбы подходит к концу. Утром
она будет коронована как царица, и они с Ахавом станут
мужем и женой.
Она не уверена, хочет она этого или боится.
Крик павлина — вот что её разбудило. Она слышит его снова,
долгий, печальный, пронзительный звук, эхом разносившийся
по каменным дворам, словно это существо расплачивалось за
свою красоту тем, что его звук был настолько неприятен.
Она осторожно ступает босиком. Если она будет вести себя
тихо, то сможет побыть наедине с собой впервые с тех пор, как
покинула Тир. Служанки, лежащие на полу у изножья ее
кровати, шевелятся, но не просыпаются.
Спящие евнухи за дверями охраняют пустую из царских
владений комнату, пока она направляется к лестнице в башню
западных ворот. В свете полной луны, возможно, она сможет
увидеть море.
Она никогда никому не расскажет, как сильно скучает по этому
бескрайнему водному простору. Ее легкие жаждут его
ритмичного дыхания, ее уши — звуков морских птиц,

23

кружащих над ним. Тир был островным городом, окруженным
водой, и только сейчас, в его отсутствие, она понимает, как
море оберегало ее жизнь.
Есть люди моря, а есть люди гор, думает она, и она — человек
моря, оказавшийся на необитаемом острове в стране горцев.
Даже их речь отражает суровость гор — финикийский и
израильский языки так близки, по сути, разные диалекты
одного и того же языка, но так различны на слух. Если
финикийский язык мягкий и шипящий, как плеск воды, то
израильский иврит несет в себе суровость камня и пыли. Это
диалект народа воинов.
В Тире она воспринимала воду как нечто само собой
разумеющееся. Она плескалась в фонтанах во дворах дворцов
и храмов; мерцала, словно зеркало, в декоративных прудах,
засаженных лотосами, цветком великой богини Астарты;
изящно переливалась из серебряных кув шинов в стеклянные
бокалы, наполненные свежей мятой. Самая сладкая вода,
мягкая и освежающая. Да, думает она, даже вода была нежной.
Здесь, в Самарии, вода на вкус твердая, как камень, из которого
она добывается. Здесь никто не воспринимает воду как нечто
само собой разумеющееся. Они живут в постоянном страхе
перед ее отсутствием, в ужасе перед засухой и…
Голод, сопровождающий это. Как иначе, когда их бог Яхве,
кажется, использует это как оружие, угрожая лишить его? Он
так похож и в то же время так непохож на финикийского Ваала
Шамема, Владыку Небес, который каждый год возрождается с

24

первыми дождями, охотно даруя воду, когда его сестра Анат
спасает его из пасти бога смерти Мота. И Яхве, и Ваал Шамем
восседают на грозовых тучах. Оба несут молнии в своих
колесницах. Оба говорят громом. Они могли бы быть
братьями, даже близнецами. Но нет, этот Яхве Израиля
отворачивается от всех других богов и правит один на этой
земле — единственный израильский бог, по крайней мере,
согласно его пророку Илии, который утверждает, что слышит
его голос и говорит от его имени. Иезавель считает все это
очень странным. Конечно, чем больше богов ты признаешь,
тем безопаснее ты в мире, которым они правят. Как может
быть слишком много богов? Но она готова уважать выбор
израильтян. Когда веришь во многих богов, уважаешь и богов
других людей, даже если у них только один. Ей никогда
раньше не приходило в голову, что терпимость может быть не
взаимной.
Ей почти жаль Яхве. Бог без семьи, несомненно, одинок;
неудивительно, что он так завидует всем остальным богам. И
всё же её интригует тот трепет, который он вызывает, и то, как
люди шепчут имя его пророка Илии, словно в страхе. Говорят,
что этот пророк живёт в пустыне и редко появляется в городе.
Когда же он появляется, кажется, будто из ниоткуда, и
драматизм такого внезапного явления делает его заявления ещё
более ужасающими. Он звучит свирепо, сурово и неумолимо,
полная противоположность всему, что дорого Иезавели, но чем
больше она слышит, тем больше ей хочется увидеть его самой.
Её советники предупреждают, что последнее, чего ей следует
желать, — это привлекать его внимание, но она лишь смеётся.
Она уже привлекла его внимание, просто своим присутствием.

25

Кроме того, она принцесса, теперь ей предстоит стать царицей;
какую угрозу может представлять для неё такой человек?
Павлины успокаиваются, когда она проходит мимо.
Крошечные белые обезьянки — свадебный подарок
египетского фараона — тихонько щебечут в своей клетке,
словно разговаривая во сне.
Скрытая в лунной тени тёмно-пурпурным цветом своей
мантии, она проскальзывает мимо часовых и поднимается на
самый верхний уровень башни. Воздух здесь настолько чист,
что кажется, будто он наполнен тишиной, чистым,
колокольным звоном, который продлится ещё пару часов, пока
рассвет не разбудит город внизу. Она прислоняется к парапету
и смотрит вниз, сквозь холмы этого отрезанного от моря
королевства, этой странной земли, в которой ей суждено стать
королевой.
Она смотрит вниз, мимо камней и колючек, мимо болотистой
прибрежной равнины, и там видит слабый проблеск моря
вдали, и её глаза наполняются слезами — наконец-то влагой.
Самарию от Тира по прямой разделяют всего шестьдесят пять
миль. Но люди — не вороны, ни сейчас, ни тогда. Культурный
шок — слишком мягкое слово для того, что, должно быть,
испытала Иезавель, прибыв в этот город на вершине холма.
Для неё это была глушь. В одно мгновение она была отрезана
от самой развитой культуры своего времени, и ей больше
никогда не вернуться. Но никто, кто хоть раз видел Тир, не
говоря уже о том, чтобы жить там, никогда не смог бы его
забыть.

26

В физическом плане островной город
потрясающим. Его название означает « Скала»

был

просто

— Цор на финикийском и иврите, — и легенда гласит, что он
образовался, когда две скалы соединились корнями священной
оливковой рощи. Но в этом случае даже легенда не могла
сравниться с реальностью. Он произвел такое впечатление не
только потому, что был настолько великолепен, что даже его
враги воспевали его достоинства, но и потому, что был
совершенно невероятен. Ничего подобного не существовало в
мире того времени. И до сих пор нет.
С материка Тир словно парил посреди моря, белый город,
возвышающийся прямо над водой, с мраморными стенами
высотой сто пятьдесят футов — стеклянные небоскребы
своего времени, — а внутри стен виднелись богато
украшенные позолоченные крыши королевского дворца и
величественных храмов. Жемчужина Средиземноморья, так
его называли: остров длиной полмили и почти такой же
ширины, к которому вел арочный виадук длиной шестьсот
ярдов.
Казалось, оно скользило по волнам, словно вереница белых
дельфинов.
Казалось невероятным, что люди могли создать это
великолепие, и всё же оно было создано человеком. За
столетие до рождения Иезавели царь Тира и Сидона Хирам I
приказал своим каменщикам соединить два небольших
острова на скалистом прибрежном рифе в один и построить

27

город, который бы отражал новый статус Тира как самого
могущественного из всех финикийских городов -государств
вдоль побережья современного Ливана. Он заказал три храма,
украшенных драгоценными камнями: первый был посвящен
Мелькарту, буквально «Царю города», чьи титулы включали
Баал-Зебула или «Владыку-Князя»; второй — великой матери
Астарте, супруге Эль, отца всех богов; и третий — их сыну
Баал-Шамуму, «Владыке небес», богу дождя и плодородия.
Эти храмы стали настолько известны, что библейские авторы
впоследствии утверждали, что Хирам послал своих
каменщиков к царю Соломону, чтобы тот построил в
Иерусалиме еще более величественный храм Яхве.
Восхваления Тиру писали по всему известному миру, от
греческого историка Геродота до еврейского пророка
Иезекииля, который подробно описывал его величие, чтобы
лучше предвкушать его последующее падение.
«Высокомерный
гордостью», и
великолепием:

Тир»,
даже

— называл он его, «раздутый
он, казалось, наслаждался его

Вы были образцом совершенства.
Полный мудрости,
Совершенная красота,
Ты был в Эдеме, в саду Божьем.
И тысяча драгоценных камней образовала твою мантию.

28

Сард, топаз, алмаз, хризолит, оникс,
Яшма, сапфир, рубин, изумруд,
Золото ваших флейт и тамбуринов —
Всё было подготовлено в день вашего сотворения.
Эта ослепительная роскошь была результатом мастерства Тира
в мореплавании. Истинное сердце островного города было
источником его богатства: две глубоководные гавани,
высеченные в скале и защищенные волнорезами шириной в
пятьдесят футов — инженерное достижение, не имевшее себе
равных на протяжении сотен лет. Одна гавань была обращена
на север, другая — на юг. Независимо от направления ветра,
финикийские торговые суда с прямыми парусами всегда могли
благополучно зайти в порт. Не нужно было ждать у берега,
пока изменится ветер, не было опасности затонуть на
скалистых рифах — тирийские капитаны были настолько
искусны, что заходили в гавань прямо с поднятыми парусами.
Их мастерство было столь же легендарным, как и сам остров, а
их богат ство было настолько велико, что, по слухам, их якоря
были сделаны из чистого серебра.
Город, выросший из моря, жил у моря. Финикийцы не просто
контролировали морские торговые пути Средиземноморья; они
их создали. Они первыми нанесли на карту течения и на
бирали скорость, ориентируясь по ним; первыми начали
ориентироваться по Полярной звезде, чтобы плыть ночью;
первыми использовали триангуляцию, снимая показания с

29

мысов и гор, чтобы определить свое точное местоположение и
продвижение.
Они отважились отправиться туда, куда раньше не
осмеливались выходить корабли, за пределы Средиземного
моря, в открытый Атлантический океан через узкий пролив
Средиземного моря, сначала известный как Столпы Мелькарта,
затем греки как Столпы Геркулеса, и в конце концов, мирно
секуляризированный, как Гибралтарский пролив.
Вот как крошечное островное государство с ограниченными
природными ресурсами зарабатывает себе состояние и имя:
оно создает первую великую морскую торговую империю. Оно
вырубает кедры на…
Она строила огромные корабли с круглыми корпусами,
используя горы для строительства, а затем отправляла их на
торговлю. Она добывала золото в Африке и перерабатывала
его в ювелирные изделия.
Ввозила необработанный шелк и лен и окрашивала их в
изысканные оттенки красного и пурпурного.
Покупала редкие специи и смолы и продавала их. Ее богатство
основывалось на принципе добавленной стоимости: импорт
сырья, экспорт предметов роскоши. И она стала блестящим
исключением из политики завоевания и порабощения других
империй своего времени, завоевывая путем торговли, а не
силой. Очень современный тип империи.

30

Короче говоря, финикийцы были первыми в мире
капиталистами. А Тир был торговым центром, местом встречи
Востока и Запада, Севера и Юга. Весь центр города между
двумя гаванями был полон зрелищ, запахов и звуков,
исходящих от торговцев из разных культур. Анат олийцы,
хетты, дамаскинцы, ассирийцы, египтяне, киприоты, греки —
эти и десятки других смешивались на площадях и вдоль
причалов.
Финикийцы
определили
слово
«космополитический» еще до того, как его изобрели греки. Но
именно греки дали им их название.
Народ, которого мы сейчас называем финикийцами, был
коренными хананеями. Так они сами себя называли. Они стали
финикийцами, так сказать, благодаря греческому названию
самого известного из всех их экспортных товаров: красителя,
известного как «тирийский пурпур». Добываемый из желез
колючей спиралевидной морской улитки, он, как говорили, был
цвета сверкающих крыльев феникса, легендарной птицы,
возродившейся из пепла. Краситель был настолько желанным
на протяжении веков, что его стоимость в три раза превышала
его вес в золоте, и настолько почитаемым, что римский
император Нерон в конце концов заявил, что только он может
носить одежды, пропитанные этим красителем, положив
начало традиции того, что впоследствии стало «царским
пурпуром».
Иезавель оставила после себя самую развитую цивилизацию
своего времени, и Израиль неизбежно проигрывал в сравнении
с ней. Переход, должно быть, был непростым. Гордая и
высокомерная, как и сверкающий город, из которого она

31

происходила, она, возможно, и собиралась стать царицей, но,
видя море лишь далеким мерцанием в свете угасающей луны,
она, несомненно, чувствовала себя скорее заложницей
политики.
Это был не брак по любви со стороны Иезавели и даже не брак
по выбору. Такого брака не существовало для принцессы её
времени. Как и все царские браки, это был союз между
правителями, между её отцом Итбаалом, царём Тира, и её
мужем Ахавом, царём Израиля. Как царская принцесса, её рука
в браке была даром, который должен был преподнести её отец.
Она была главным знаком его дружбы с Израилем и самым
ценным знаком его уважения. Её тело должно было стать
печатью этого союза; её присутствие в Самарии — её
собственное, а также присутствие священников и придворных,
дипломатов и торговцев, ремесленников, евнухов и слуг,
составлявших её свиту, — должно было стать присутствием
Тира.
Она всегда знала, что выйдет замуж за иностранного короля, и
что и страну, и мужа будет решать её отец, а не она сама. По
сегодняшним меркам она была молода, но иллюзий у неё не
было. Она была старшей принцессой королевства и,
следовательно, хорошо разбиралась в том, как работает власть,
в тонкостях убеждения и манипуляции, в завуалированных
угрозах и закулисных сделках. Даже, если потребуется, в
применении силы. Теперь она станет главным представителем
своего отца в этом странном израильском анклаве, его
политическим и культурным послом. Что бы она ни думала о

32

его решении, это не имело значения. Важно было сделать так,
чтобы эта договоренность сработала.
И выбор Ахава со стороны Итбаала казался мудрым.
Израильское царство стало грозной силой. Благодаря своему
господству над слабой южной сестрой, Иудеей, оно
контролировало не только главный торговый путь с востока на
запад из Дамаска в Средиземное море, но и жизненно важные
участки двух торговых путей с севера на юг в регионе: Виа
Марис на север из Египта вдоль побережья и Царскую дорогу
на востоке.
Берег реки Иордан, от Дамаска до Красного моря. Благодаря
браку Иезавели с Ахавом Тир получил самое ценное для
торгового государства: доступ к еще не освоенным рынкам.
Теперь Тир развивал порт Эцион Гебер на Красном море, дав
ему финикийское название, которое затем было заимствовано
из иврита: Эйлат, что означает «богиня» — великая мать
Астарта. Тирские корабли — «корабли Таршиша», как их
назовет Исаия, — бороздили берега Аравии и Восточной
Африки, доходя до Индии в поисках пряностей и шелка. А за
привилегию доступа Тир щедро платил Израилю пошлины и
сборы. В современных терминах это была беспроигрышная
ситуация.
В знак признания значимости брака Иезавель была коронована
как царица-консорт. Как и все правители того времени, Ахав
был многоженцем, но она стала самой высокопоставленной из
его многочисленных жен и единственной, чье имя было
упомянуто в Царстве. У нее была собственная резиденция во

33

дворце и собственная печать, и, что наиболее важно, ее дети
стали наследниками престола. Она и Ахав создали династию,
объединив финикийский ум и израильскую силу в том, что
планировалось как идеальный союз.
Жители Самарии, безусловно, так и считали. Хотя, судя по
царским преданиям, об этом никогда не подумаешь, брак
пользовался популярностью. Более того, его всячески
приветствовали.
Одно из придворных стихотворений, написанное по этому
случаю, было адресовано королю и «дочери Тира, богатейшей
из всех людей». В нем восхвалялись ее красота и богатство
приданого, а также давалась надежда на рождение наследников
мужского пола.
Вся слава царской дочери во дворце!
Ее одеяние было из тонкой парчи, инкрустированной золотом.
Ее приведут к королю в богато вышитом одеянии.
К вам приведут её девственных спутниц.
Их следует вести с радостью и ликованием.
Они войдут во дворец царя.
Вместо отцов ваших будут сыновья ваши.
И вы поставите их князьями по всей земле.

34

Если эти слова кажутся вам знакомыми, то это потому, что они
сохранились лишь для того, чтобы быть переосмысленными
как мессианский гимн — гимн, который мы теперь знаем как
Псалом 45, — а это значит, что свадебная песня Иезавели до
сих пор поется в синагогах и церквях по всему миру, а ее брак,
сам того не осознавая, отмечается в рамках тех самых
традиций, которые ее осуждают. Если бы она была жива
сегодня, она бы не смогла устоять перед неким злорадным
удовольствием от этой мысли.
Ирония, заложенная в 45-м псалме, усугубляется тем фактом,
что вся Библия никогда не была бы написана, если бы не
Иезавель и её народ. Все пурпурные краски, золотая
филигрань и кедровое дерево в мире никогда не сравнятся с
величайшим вкладом финикийцев в историю: они изобрели
письменность в том виде, в каком мы её знаем. И сделали они
это по самой прагматичной причине — она была им
необходима для торговли.
Существовавшие до этого шумерская клинопись и египетские
иероглифические системы были ужасно неуклюжими,
содержащими тысячи иконок и символов. Они были слишком
громоздкими и отнимали слишком много времени для
повседневной работы по регистрации грузов и пунктов
назначения.
Вместо этого финикийцы разработали новую упрощенную
систему обозначений, используя простой алфавит из двадцати
двух букв — письменность, которая впоследствии стала
основой всех современных западных и ближневосточных

35

языков, сначала принятая соседями Финикии, а затем всеми
странами, с которыми она вела торговлю.
Израильтяне были одними из первых, кто использовал новую
письменность, по этому древнееврейское письмо практически
идентично финикийскому. Но масштабы культурного долга
становятся еще больше, когда мы понимаем, что у нас даже не
было бы слова «Библия», если бы не финикийцы, поскольку
оно происходит от Библоса, греческого названия города
Джибайль, расположенного в двадцати милях к северу от
современного Бейрута, который когда-то импортировал
огромные объемы необработанных египетских папирусных
стеблей и перерабатывал их для экспорта, став таким образом
главным центром распространения самого материала для
письма. И, возможно, самым ярким примером культурного
заимствования является то, что даже библейское название
Израиля — «земля, текущая молоком и медом, место
хананеев», как оно называется в Исходе, — происходит из
Финикии, где белопенная река Нахр-эль-Лебан, буквально
«река молока», до сих пор течет к Средиземному морю из
своего истока, Медового источника.
Греки немного расширили алфавит, добавив гласные, чтобы
адаптировать его к своему языку.
Либо более великодушные, чем библейские авторы, в своем
чувстве долга перед Финикией, либо более уверенные в своей
самобытности, они создали прекрасный миф, признавая
европейский долг перед Финикией. Это история Кадма, сына
легендарного тирского царя Феникса, который, как говорят,
был сыном морского бога Посейдона. Когда сестра Кадма,

36

Европа, была похищена и увезена через море на Крит Зевсом,
который для этого превратился в быка, Кадм отправляется на
ее поиски и приносит в Грецию алфавит — алеф-бет, или
альфа-бета — своей родины. Он так и не находит свою сестру,
но находит и женится на нимфе Гармонии, с которой
основывает город Фивы.
Это было прекрасное имя, Гармония, данное ей матерью
Афродитой, богиней любви и красоты, которая была греческим
воплощением финикийской Астарты, великой богини,
перевезенной через море тирскими торговыми кораблями, так
что возникла легенда о том, что она родилась из морской пены,
совершенной на своей знаменитой полураковине. Выбор
имени Гармония для дочери говорил о народах, открытых
влиянию друг друга, живущих в мире друг с другом,
делящихся своими силами. Он говорил о взаимном уважении,
терпимости и обмене. Он говорил, то есть, о принципах, на
которых был основан Тир, тех самых принципах, которые
привели к браку Иезавели с Ахавом, и чье поражение привело
к окончательной разобщенности.
Когда взойдет солнце, служанки Иезавели соберутся вокруг,
чтобы раскрасить ее хной во имя красоты и плодородия.
Замысловатые узоры из листьев и цветков лотоса распустятся
на ее лбу.
Виноградные лозы обвятся вокруг ее лодыжек и запястий, их
усики будут тянуться вниз, обвивая каждый палец на руках и
ногах. На ее ногах дельфины будут прыгать над ее сводами
стоп, словно она идет по воде. Но в эту последнюю ночь

37

невесты, когда луна опускается за западный горизонт и
мерцание моря растворяется во тьме, она понимает, что эти
дельфины для нее потеряны.
Единственное утешение, которое остается, — это далекий
блеск заснеженной горы Хермон далеко на севере,
возвышающейся над всеми остальными вершинами. Дом
Ваала Шамема, она господствует даже над этой землей, где его
отрицают, так же ясно отсюда, как из Тира или из Дамаска.
Она станет для Иезавели Полярной звездой, решает она, — ее
точкой отсчета, ее идентичности и принадлежности. Что бы ни
случилось на этой чужой земле, Хермон всегда будет рядом с
ней, маня её домой.
Воодушевленная, она спускается с башни, проходит мимо
массивных ворот храма Яхвиста и вместо этого попадает в
небольшой, но идеально пропорциональный храм Астарты,
построенный для нее Ахавом в качестве свадебного подарка.
Лицо богини спокойно смотрит на нее с искусно вырезанных
из слоновой кости пластин, вставленных в алтарь. На них
изображена только ее голова, обрамленная храмовым окном, с
улыбкой настолько загадочной, что пройдет две тысячи триста
лет, прежде чем Леонардо да Винчи удастся воспроизвести ее
на губах женщины, которую он назовет Моной Лизой.
Воистину, подумала Иезавель, божественная улыбка.
Она помнит момент из финикийской саги о богах, когда
Астарта приходит…
навестить своего мужа, великого бога Эль:

38

Как только Эль её заметил,
Он расстегнул ножны и рассмеялся.
Он поставил ноги на подставку для ног.
И пошевелил пальцами ног.
Как можно не обожать бога, который шевелит пальцами ног в
предвкушении секса? Как можно не захотеть подражать Элю и
Астарте в брачном чертоге, снять с Ахава ножны и заставить
его смеяться от удовольствия?
Иезавель чувствует улыбку Астарты на своих губах, обновляя
благовония в светильниках, сначала для великой матери, а
затем для Гулы, богини исцеления, чьи гигантские псы
охраняют территорию между здоровьем и болезнью, жизнью и
смертью. Она наливает вино в чаши для возлияний, с изящно
выгравированными молитвами, спирально спускающимися с
края, а затем медленно выливает его на алтари. В этом ритуале
есть утешение.
Утешение и решимость.
Вскоре её служанки искупают её и надушат мускусными
ароматами кассии и сандалового дерева. Они разделят её
волосы на тяжёлые косы, затем обвяжут их золотыми
цепочками и проденут через украшенную драгоценными
камнями диадему, пока её голова не будет так же наряжена, как
и тело. Они нарисуют ей высокие брови, обильно подведут
глаза подводкой, отбелят лицо, превратив его в царственную

39

маску. Они накинут ей на плечи её лучшую расшитую золотом
мантию; повесят ей в уши тяжёлые золотые серьги; затянут на
шее широкий чокер из золота и драгоценных камней; наденут
браслеты на лодыжки и наручные браслеты, кольца на пальцы
ног и на пальцы рук — тяжёлые, массивные украшения,
которые будут её утяжелять и заставлять её стоять ещё прямее,
бросая вызов гравитации, высоко поднимая голову, чтобы
казаться невесомой. И если за маской макияжа и нарядов
скрывается тревожная девушка-подросток, никто этого не
увидит. Если всё, чего она хочет, — это сбежать из этого
сурового места и вернуться в свою стихию, к морю, то об этом
никто никогда не узнает. Как бы она ни жалела, что когдалибо
покидала Тир, именно здесь, в этом отрезанном от моря
королевстве, боги предопределили её место. То, что задумал её
отец — объединение двух народов, укрепляющих друг друга,
— это будет её брак. Она сделает всё, чтобы он сложился. Она
достаточно молода, чтобы верить, что всё возможно. Этот союз
может заменить сепаратизм.
Прагматизм — идеологию. Торговля — кровопролитие.
Все оракулы были приглашены к обсуждению. Внутренности
принесенных в жертву животных, расположение звезд, цвета и
узоры закатов — все было признано благоприятным.
Боги смотрят сверху с одобрением, и её многочисленные боги,
и единственный бог Ахава. И когда будут спеты псалмы хвалы
последнего дня, произнесены речи, завершены процессии,
возлияния и приёмы, даже когда пиршество ещё продолжается
в большом зале дворца, Иезавель поведут в её новые брачные
покои, словно в человеческую жертву, её тело — залог союза.

40

Её служанки разденут её, распустят её волосы и оставят её.
Войдёт Ахав. Впервые оставшись наедине, они начнут
выяснять, за кого каждый из них женился.

41

2.
Самария
в котором Ахав — мирный воин
Может возникнуть соблазн представить себе романтический
идеал любви с первого взгляда. Иезавель Она, безусловно,
знала, что выходит замуж за солдата, а не за придворного,
поэтому была готова к темной коже Ахава, загорелой от солнца
и ветра, к его глазам, испещренным глубокими морщинами от
сурового полевого опыта, к его длинным воинским волосам,
которые никогда не стригли как знак мужественности. Она
оценила бы его непринужденную уверенность, свойственную
заслуженной власти — власти, заработанной не силой, а
искренним уважением своих людей. Возможно, она
почувствовала бы, что это человек, который может скакать как
единое целое со своим конем, презирая колесницы, обычно
используемые царями в битвах.
Ахав нёс с собой запахи своего мира: пыли и кожи, лошадей и
пота, а под ними — резкий, едкий запах стали. Но если мы
представляем, что его непреодолимо тянуло к утончённой
женщине воин, человек, который досконально знает смерть и
чья любовь к жизни отточена этим знанием, то это лишь
потому, что мы слишком много подвержены влиянию
романтической литературы. На самом деле, Ахав, скорее всего,
сначала шокировал бы Иезавель. Даже оттолкнул бы её.

42

Запах конского пота и кожи, обветренное лицо и руки, рваные
шрамы на ногах от вражеских мечей — всё это вызвало бы у
неё отвращение. Он показался бы ей диким и свирепым,
жестоким по сравнению с гладкокожими мужчинами
тирийского двора. Она привыкла к мужчинам, которых стригли
и надушивали, чьи бороды были ухоженными, завитыми и
смазанными маслом, а тела источали ароматы такие же редкие
и дорогие, как и её собственные. Мужчинам с мягкими
голосами, чьи глаза, как и её, были подведены сурьмой. Здесь
же она увидела сурового мужчину, который предпочёл бы
находиться среди лошадей в военном лагере, чем во дворце с
украшениями из слоновой кости и лазурита, коврами под
ногами и занавесами на стенах. Чьим музыкальным чутьём
были трубы его колесничих, а не флейты, лиры и звон
колокольчиков её музыкантов. Её речь, хотя и была настолько
близка к её собственной, что она могла разобрать большую её
часть, звучала для неё резко и гортанно. Если бы она знала
сказку о Красавице и Чудовище, именно об этом бы она и
подумала. И вспомнила бы, что Красавица превращает
Чудовище.
Хотя Ахав был знаменит при жизни, сегодня его имя помнят в
основном благодаря Герману Мелвиллу, который выбрал его
для обреченного капитана китобойного судна в своем романе
«Моби Дик», пронизанном библейскими мотивами. Учитывая
источник, Мелвилл сделал правильный выбор.
Капитан Ахав продает свою душу в своей одержимости белым
китом, которого он превращает в своего рода ложного бога, что
приводит его к неизбежной гибели. Он получает свое имя
потому, что в Книге Царств Ахав обвиняется в продаже своей

43

души ложным богам Иезавели, в том, что он оставил Яхве
ради ее политеистического пантеона и тем самым обеспечил
себе гибель. В конце концов, он построил храм для ее бога.
Неважно, что это была стандартная практика при заключении
дипломатического брака с иностранной принцессой; Соломон
поступал так же со своими иностранными невестами.
Идеологи -яхвисты, выступавшие против брака Ахава и
Иезавели, видели в расширенном акрополе Самарии символ
иностранного вторжения в культуру, самобытность и бога
Израиля.
На самом деле, Ахав вовсе не оставил Яхве, а правил от Его
имени, как и все цари того времени.
Время царило во имя их национальных богов. Некоторые даже
включили божественное имя в своё собственное, как,
например, БенХадад из Дамаска — буквально «сын бога
Хадада» — как средство установления божественного права на
трон. Ахав не претендовал на сыновнюю божественность, но
он был коронован во имя Яхве, как и короли и королевы
Англии до сих пор.
Он сражался и праздновал свои победы во имя Яхве, искал
совета и благословения у священников Яхве и назвал всех
троих своих детей от Иезавели в честь Яхве: двух сыновей,
Ахазию, что означает «тот, кто держит Яхве близко», и
Иорама, «Яхве возвышен», и дочь, Аталию, «Яхве на высоте».
Как оказалось, библейский образ Ахава так же искажен, как и
образ Иезавели.

44

Как ни странно это может звучать в контексте современной
ближневосточной политики, авторы Книги Царств были
яростными противниками Израиля. Их версия истории была
продуктом как теологии, так и политики — то есть
теополитики. Писая почти три столетия спустя в южном
царстве Иудеи, они настолько принизили и очернили северное
царство, что его существование было практически забыто.
Лишь в конце ХХ века, когда ближневосточная археология
наконец сбросила иго традиционной библейской археологии и
ее цель «доказать» Библию, а не исследовать ее, исследователи
начали ценить династию Омри и Ахава как золотой век,
которым никогда не была эпоха Давида и Соломона.
В своей книге «Раскопанная Библия» археолог Израиль
Финкельштейн и историк Нил Ашер Силберман изложили
параметры нового археологического подхода: «Если бы
библейские авторы и редакторы были историками в
современном понимании, они могли бы сказать, что Ахав был
могущественным царем, который первым выв ел Израильское
царство на мировую арену, и что его брак с дочерью
финикийского царя Итбаала был блестящим дипломатическим
ходом. Они могли бы сказать, что Омриды построили
великолепные города, которые служили административными
центрами их расширяющегося ца рства».
Можно было бы сказать, что Ахав и Омри, его отец до него,
сумели создать одну из самых могущественных армий в
регионе, с помощью которой они завоевали обширные
территории на крайнем севере и в Заиорданье.

45

Подлинная история Омридов — династии, основанной Омри,
— это история стабильности, достигнутой из почти полного
хаоса. Череда государственных переворотов в северном
царстве достигла таких абсурдных масштабов, что
предшественник Омри, коррумпированный командир колесниц
Зимри, продержался на троне ровно семь дней, пока Омри не
загнал его в угол в столице Тирзе, не сжег ее дотла и не
построил новую столицу на холме Самарии. В
течение следующих двенадцати лет, до своей смерти от
естественных причин — к тому времени это была совершенно
иная смерть для израильского царя — Омри приступил к
созданию своего наследия для своего старшего сына Ахава:
вновь стабилизированного царства с расширенными
границами, достигнутого благодаря разумному использованию
военной мощи.
Даже враги Израиля признавали военное превосходство
Омридов. Они делали это, исходя из принципа: чем сильнее
твой враг, тем сильнее ты сам. Сила твоих врагов была
мерилом твоей собственной силы, и Омри, и Ахав были в
высшей степени достойными противниками.
Один из сохранившихся каменных документов того времени,
изобилующий высеченными в камне фрагментами, описывает
военные походы Салманезера III, правителя опасно
экспансионистской Ассирийской империи на территории
современного северного Ирака и Сирии. Известная как
Монолитная надпись, она указывает, что «Ахав Израильский»
выставил самое большое войско — две тысячи колесниц и

46

десять тысяч пехотинцев — в составе коалиции, которая
сдержала ассирийскую армию в битве при Каркаре на реке
Оронт. Другой документ, чер ная базальтовая стела, известная
как Моавитский камень, найденная в Иордании, но ныне
хранящаяся в Лувре, повествует от лица царя Моава Меши о
том, что Омри и Ахав «много дней угнетали Моав», строя там
пограничные крепости, чтобы укрепить свой контроль над
караванным путем Царской дороги, который проходил из
Аравии и Красного моря через Эдом, Моав и Галаад до
Дамаска. Даже после уничтожения династии Омридов
ассирийские записи продолжали называть Израиль бит-Хумри
— Домом Омри — а его царей сыновьями Омри. Благодаря
этим каменным документам и другим археологическим
свидетельствам мы теперь знаем, что Ахав, царь, которого
Библия назвала бы «самым злым из всех царей Израиля»,
вероятно, был самым одаренным, самым уважаемым и самым
могущественным. Таким же могущественным был и его новый
царь.
Брак с Иезавелью был особенно важен для Ахава, поскольку
этот союз с Тиром ознаменовал собой важный поворотный
момент в израильской политике. Как и его отец до него, Ахав к
тому времени имел репутацию, основанную на его военных
достижениях, расширив контроль над Израилем на север до
горы Хермон и на восток почти до Дамаска. Он проявил себя
как великий воин, ведя своих людей в бой, а не отдавая
приказы из тыла, потому что знал, что это вдохновит их. В
процессе он заложил военное наследие, которое почти три
тысячи лет спустя стало основой современной израильской
армии, с её боевым кличем « ахарай » («следуйте за мной»),
необычайной сплоченностью её рядов и офицеров, а также

47

легендами о военных подвигах таких генералов, как Моше
Даян, Ицхак Рабин и Ариэль Шарон — легендами,
сыгравшими большую роль в продвижении их политической
карьеры.
Подобно своим современным преемникам, Ахав участвовал в
большем количестве войн, чем кому-либо когдалибо следовало
бы участвовать. Теперь он был готов к плодам победы. Не к
обычным длинным очередям закованных в цепи и кандалы
пленников, оргиям резни и обезглавливания, к печали царских
гаремов, целиком включенных в его собственный; это были
трофеи победы, а не её плоды. Плодом был мир и процветание,
которое придёт вместе с ним. Как и Рабин, даже как Шарон,
опытный солдат в конце концов понимает, что всё
кровопролитие напрасно, если оно не гарантирует ему и его
народу жизнь без постоянного страха перед возмездием.
Только те, кто настолько молод, что их идеализм не запятнан
человечностью, или те диванные воины, которые громко и
смело выступают за отправку других на смерть, думают, что в
чужой крови можно найти славу.
Тир господствовал благодаря торговле, а не оружию, и доказал
— как и в последующие сотни лет — что торговля является
гораздо более эффективным средством поддержания мира, чем
меч. Ахаву, возможно, не хватало той внешней утонченности, к
которой привыкла Иезавель, но он обладал воинским чувством
стратегического прагматизма. Эта тирская принцесса
олицетворяла процветание, которого он желал для своего
царства. Если она поклонялась другим богам, помимо Яхве,
это не имело большого значения. Ее боги могли быть

48

могущественны на своей территории на севере, но они не
могли представлять для него угрозу на израильской земле,
независимо от того, что думал пророк Илия.
Всю неделю, предшествовавшую их брачной ночи, наблюдая
за тем , как Иезавель проявляет самообладание, и отмечая
благоговейный восторг в его дворе при виде этого явления
утонченности и культуры, Ахав, должно быть, поздравлял себя
со своим выбором. Если эта принцесса и вызывала
отвращение, то она никак этого не показывала.
Весь принцип этого союза заключался в браке
противоположностей; каждый нуждался в другом. Иезавель не
должна была быть ошеломлена запахом пота и кровопролития.
Хотя, возможно, ей следовало бы.
От царского города Самарии до сих пор остались следы
сражений. Даже добраться туда оказывается непростой
задачей, полной напряжения и неопределенности. Двигаясь на
север от Иерусалима, вы проезжаете через длинную череду
израильских военных блокпостов.
Солдаты измучены жарой и усталостью, и это последнее
место, где они хотели бы оказаться — на палестинской дороге,
по которой израильским гражданским лицам запрещено
ездить. Они являются наиболее наглядным свидетельством
крайне нежелательной военной оккупации Западного берега, и
это делает их раздражительными, резкими и грубыми. Если вы
путешествуете, как я, с палестинскими археологами, все
разговоры в машине прекращаются на каждом контрольнопропускном пункте. Вы сдерживаетесь, терпеливо ждете, пока

49

солдаты делают вид, что изучают документы, отвечаете на их
вопросы как можно короче. Обе стороны прекрасно осознают
потенциальную опасность внезапного насилия.
Пейзаж, прерываемый колючей проволокой и бетонными
баррикадами, вряд ли можно назвать красивым, но по мере
того, как вы медленно продвигаетесь от высокогорных
пустынных районов Иудейских холмов в северную часть
Западного берега, холмы словно сглаживаются и теряют часть
своей суровости. Пейзаж начинает казаться немного мягче,
более склонным к человеческому заселению.
Вы не осознаете, насколько крутой холм Самарии, пока
двигатель вашей машины не начнет протестующе стонать на
узкой извилистой дороге, проходящей через расположенную на
склоне холма деревню Себастия. Люди смотрят на вас со
смесью любопытства и негодования, когда вы проезжаете
мимо пересохшего фонтана на деревенской площади, мимо
полуразрушенной мечети, где, как говорят, похоронена голова
Иоанна Крестителя, и поднимаетесь на вершину холма, на
высоту четырнадцатьсот футов над уровнем моря. Парковка
пуста; вокруг нее расположено полдюжины ресторанов и кафе,
но все они закрыты. Сюда больше никто не приезжает. Нет
автобусов с туристами или школьниками, даже большинство
археологов. Поездка слишком непредсказуема; в зависимости
от ситуации с безопасностью, дорога от Иерусалима до города
может занять часы или даже дни, а вы можете и вовсе не
добраться до места назначения.
Израильтяне считают это слишком опасным; палестинцы —
слишком сложным.

50

Однако, оказавшись здесь, вы, кажется,
повседневных страданиях, связанных с
ситуацией.

забываете о
политической

Холм возвышается в одиночестве, окруженный глубокими
долинами, которые выделяют его на фоне остальной части
высокогорья, так что во всех направлениях возникает
головокружительное ощущение простора и высоты.
Легкий ветерок сдувает жар пыльных дорог, по которым вы
проехали. Создается иллюзия покоя, ощущения себя выше
всего этого.
Самые впечатляющие руины — самые новые: колоннадная
улица римской эпохи, храм Августа, многоярусный каменный
театр, огромные ворота, созданные Иродом, тираноммарионеточным царем римлян, который вообразил, что сможет
вписать себя в историю. Для него было бы горькой иронией
осознать, что его главная историческая слава досталась бы ему
благодаря нищему крестьянину-проповеднику из Галилеи. Но
Ирод — запоздалый в библейском понимании. Он построил
город на руинах, существовавших почти девятьсот лет назад:
городе Омри и Ахава.
Остатки дворца Ахава и Иезавели великолепно расположены
на юго-западной стороне акрополя, на самом краю холма. Вид
потрясающий, словно здесь, на месте гнездования орлов, был
построен величественный пентхаус. Мои спутники говорят,
что в ясный день отсюда можно увидеть Средиземное море,
сверкающее в двадцати пяти милях к западу, но сейчас ясных

51

дней очень мало; дымка от загрязнения затуманила горизонт,
сбивая с толку некогда четко различимую географию
местности. Мне приходится верить Средиземному морю на
слово.
Сохранились лишь фундаменты, голые опоры некогда
великолепно отделанных стен. Сделанные из гигантских
тесаных блоков с обработанными краями, они были вырезаны
финикийскими мастерами-каменщиками настолько ровно, что
идеально подогнаны друг к другу. Лишь изредка встречаются
богато украшенные верхние камни, указывающие на то, что
когда-то было окружено стенами: массивные колонны, крытые
переходы, лестницы дворца, называемого в «Книге царей»
«домом из слоновой кости», так что многие до сих пор,
вопреки всякой вероятности, считают, что всё здание было
сделано из слоновой кости. Точно так же потенциальные
иммигранты когда-то верили, что улицы Манхэттена буквально
вымощены золотом.
Но слоновая кость там, безусловно, была, и в изобилии. В
1930-х годах археологи обнаружили внутри стен дворца
большие тайники с тонко вырезанными барельефами и
резными
панно
из
слоновой
кости
—
панно,
использовавшимися в качестве декоративных вставок на
тронах, алтарях и пиршественных ложах.
Эти картины, раскрашенные синей фаянсовой краской и
украшенные сусальным золотом и драгоценными камнями,
несомненно, были работой финикийских мастеров. На
некоторых изображены горные козлы, питающиеся плодами

52

пальмы, символизирующей великую богиню-мать Астарту —
дерева, которое в Книге Бытия будет известно как Древо
Жизни. На других изображена сама богиня в тройном
витражном окне, ее волосы уложены подобно ветвям Древа
Жизни. На третьих изображены львы, охотящиеся на оленей,
пиршества и декоративные мотивы, такие как голуби и лотосы,
— сами по себе эти мотивы свидетельствуют об их
финикийском происхождении, поскольку полупустынные
высокогорья Самарии — это далеко не лотосовая страна.
Неподалеку от дворца находятся остатки, вероятно,
декоративного бассейна с фонтаном в центре, вокруг которого
расхаживали павлины, расправляя хвосты в пышном пируэте.
Конечно, воды в бассейне больше нет; туннели и шахты,
которые доставляли родниковую воду к акрополю, давно
исчезли, и теперь на холм поступает только вода, выпадающая
зимой. Но, прогуливаясь по периметру дворца в тени диких
фруктовых деревьев, вы все еще можете утолить жажду.
Над головой свисают белые шелковицы, тяжелые и сочные от
влаги. Вы тянетесь вверх, срываете то одну, то другую ягоду и
позволяете роскоши сладости наполнить ваш рот. Это как пить
фрукты. Вы срываете…
Вы разламываете незрелый абрикос и разрезаете его, чтобы
насладиться косточками, свежими и с зеленым вкусом,
напоминающим нежный молодой миндаль. Вы оглядываетесь
вокруг на оливковые и фиговые деревья, растущие на крутых
склонах, и на поля пшеницы, посаженные среди руин, и все
это, сочетаясь в вашем сознании со всем, что вы знаете о

53

дворце, который когда-то здесь был — его звуках, его
обстановке, его храмах — и вы понимаете, что древняя
Самария могла быть довольно приятным местом для жизни.
Если, конечно, вы не были родом из Тира. И не привезли с
собой своих тирских богов.
Иезавель путешествовала с шиком. В её свиту входили не
только придворные и слуги, посланники и торговцы, но и,
согласно «Царствам», не менее четырёхсот жриц и четырёхсот
пятидесяти жрецов, служивших в её новом храме.
Учитывая большое количество жриц, этот храм почти
наверняка был посвящён богине Астарте, но авторы «Царей»
тем не менее называли его «храмом Ваала». Отказываясь
отдавать должное какому -либо чужеземному божеству, они
вместо этого приняли своего рода упрощённый способ
обозначения всех чужеземных богов как «Ваалов», что
означает «владык». Но как бы они ни ненавидели присутствие
Астарты на самарийском акрополе, она была далеко не такой
чужеземкой, как им хотелось. Как Иезавель ещё предстояло
узнать, у Яхве действительно была супруга — меньшая версия
Астарты, известная как Ашера.
Мы знаем о ней из древних надписей, призывающих
благословения «Яхве и его Ашеры», а также из самой Библии.
В книге Иеремии она известна как «царица небесная», и её
изображение — стилизованное Древо Жизни — помещалось
рядом с главным алтарём в храмах Яхве. Паломники
«украшали» его лентами и занавесами и приносили
ритуальные подношения в виде лепёшек плодородия:

54

сложенных треугольников из теста, наполненных маком, что
явно символизировало женские половые органы. Как и
большинство израильтян того времени, они не видели
противоречия между поклонением национальному богу Яхве и
обращением к его супруге за заступничеством. Они
практиковали то, что историк религии Марк Смит назвал
«политеистическим яхвизмом».
Подобным же образом анимистические верования и практики
были поглощены современным христианством в Азии, Африке
и Карибском бассейне, создав гибрид, часто называемый
«народной религией». Но в Израиле IX века до нашей эры
Ашера как помощница Яхве — это одно, а Астарта как
могущественная богиня сама по себе — совсем другое. Для
пуристов-яхвистов новый храм быстро стал источником
негодования.
За официальным приветствием Иезавели в Самарии
скрывалась потенциально взрывоопасная смесь культурной
неприязни и религиозного абсолютизма, которая назревала
задолго до её прибытия. Пока Израиль находился в состоянии
почти непрерывной войны со своими соседями, эта неприязнь
держалась взаперти, а внешние враги были отличным
средством для подавления внутреннего инакомыслия. Но
теперь, когда царство достигло стабильности, оно лишь ждало
искры, которая бы привела к взрыву.
Присутствие изысканного храма Астарты в самом сердце
акрополя Самарии производило примерно такое же
впечатление, как McDonald’s в Париже или Starbucks внутри

55

стен Запретного города в Пекине — он был хорошо виден,
пользовался огромной популярностью и, следовательно,
вызывал еще большее негодование у идеологов, стремящихся
сохранить отдельную национальную идентичность. Это был
кусочек тирской территории в самом сердце Самарии, подобно
тому как сегодня иностранное посольство в столице страны
является независимым представительством в принимающей
стране. И точно так же, как американские посольства в
исламских странах воспринимались как оплоты богатства и
привилегий,
угрожающие
культурной
целостности
принимающих стран, так и храм Иезавели стал объектом
внимания тех, кто выступал против политики Ахава, основ
анной на союзе и разрядке.
Эти противники опасались культурного доминирования, и у
них были веские аргументы. Дело было не только в алфавите
или точных границах «земли молока и меда». Сходство между
Яхве и Ваал-Шамемом было слишком велико, чтобы…
монотеистическое утешение, как мы знаем из сотен глиняных
табличек, найденных начиная с 1929 года в Рас-Шамре, на
месте самого северного финикийского города -государства
Угарит. Среди этих табличек была великолепная серия
религиозных эпических поэм, известных как цикл о Ваале, в
которых мы видим Ваала Шамема, восседающего на облаках с
громом и молнией в руках — тот же самый образ, который
позже был использован в библейском изображении Яхве. Мы
видим Астарту, названную «царицей небес» и супругой
великого бога Эля, подобно тому как Ашера была бы супругой
Яхве. И мы понимаем, что многие обычаи, которые мы счи

56

таем уникально израильскими, на самом деле были
заимствованы из финикийских практик, включая праздники
мацы в начале сбора урожая ячменя и суккота во время сбора
урожая винограда.
Такое влияние не вызывает благодарности. Как и в
современных исламских странах, оно порождает смесь зависти
и негодования, смесь, наиболее ярко проявляющуюся в форме
религиозных принципов. Идеологи-яхвисты видели в новом
храме Иезавели явную и непосредственную угрозу чистоте
израильского царства, но им нужно было нечто большее, чем
храм, чтобы заклеймить царя как неверного. Теперь они нашли
идеальную возможность на той самой арене, которая сделала
его таким грозным противником: на поле битвы.
Современному человеку то, что произошло дальше, кажется
историей необычайно успешного завершения военных
действий. Но библейскому мышлению это была история
позорного отступничества.
Перефразируя высказывание Шекспира о Юлии Цезаре, можно
сказать, что Ахаву было велено не восхвалять, а похоронить.
Эта история, рассказанная как отдельная глава в Книге Царств,
начинается с объявления войны. Как раз когда кажется, что
стабильность достигнута, традиционный враг Израиля,
Дамаск, главный город -государство Арамея, возобновляет
боевые действия. Это неожиданный шаг со стороны
БенХадада, царя Дамаска, и очень своевременный.

57

Ахав относительно недавно взошел на престол, он был
закаленным в боях воином, но еще не проверен в качестве
главнокомандующего, а история уже доказала, что молодые,
неопытные цари, как правило, падают легче, чем более старые
и хитрые.
БенХадад требует от Израиля уступить территорию Галаада на
восточном берегу Иордана и заявляет, что превратит царство
Ахава в прах, если тот не подчинится.
В классической для того времени формулировке он призывает
своих богов в подтверждение своей угрозы. «Пусть боги
поступят со мной так же, и даже хуже, — говорит он, — если
Самария окажется чем-то большим, чем просто горсткой пыли
по сравнению с моей силой». Он даже выдвигает
возмутительные требования о дани. «Ваше золото и серебро —
мои, — заявляет он, — и ваши жены и дети тоже».
И жены, и дети тоже? Хотя в то время было обычной
практикой, когда победивший царь брал в свой гарем жен
побежденного противника, реакция новой жены Ахава,
Иезавели, должна была быть весьма впечатляющей. Забудьте о
ярости и негодовании; это было чистое, ничем не прикрытое
оскорбление. Если бы такое слово существовало в то время,
можно было бы почти услышать, как она говорит: «Какая
наглость!» Но для Иезавели не будет никакой змеи, подобной
Клеопатре, на случай, если БенХадад добьется успеха. Царица,
которая через тридцать лет будет насмехаться над своим
убийцей в мгновения перед смертью, вряд ли испугается
высокомерных угроз из Дамаска. Да и воин не был бы столь
опытным, как Ахав.

58

БенХадад недооценил молодого израильского царя. Ахав не
только не сдаётся, но и отвечает мудрыми афоризмами:
«Хвастаться должен не тот, кто надевает доспехи, — говорит
он, — а тот, кто их снимает».
Это потрясающий ответ. Любой современный антивоенный
активист гордился бы им. И он мог исходить только от
человека, обладающего абсолютной уверенностью. В этом
одном заявлении мы видим человека, за которого вышла замуж
Иезавель: воина, уверенного в своих силах на поле боя, но
также и дальновидного политика, который понимает, что, хотя
военные действия могут быть эффективны в краткосрочной
перспективе, они…
Это лишь продлит цикл насилия. Он хочет положить конец
порочной серии нападений и кон тратак, той самой
межплеменной войне, которая ослабила каждое царство на
Ближнем Востоке и сделала их все уязвимыми для вторжений
Ассирийской империи на востоке, в обширной долине
Месопотамии. Ахава не остановит оппортунизм БенХадада, и
его не запугают, не заставят подчиниться.
БенХадад по глупости решает рассматривать нежелание Ахава
сражаться как признак слабости, а не силы. Он советуется со
своими жрецами, которые играют важнейшую роль в военном
деле, поскольку каждое царство воюет под знаменем своего
национального бога. Война начинается только после того, как

59

жрецы царского двора посоветуются с оракулами и заверят
царя, что его бог благоволит ему и обеспечит победу. Но, как и
во все времена и во всех местах, придворные, по природе
своей профессии, стремятся угодить царю. Поскольку плохой
знак от национального бога – плохая новость для царя, они
склонны толковать знаки так, как хочет царь, что и делают
теперь жрецы БенХадада. Если он сможет переманить армию
Ахава за реку Иордан, говорят они ему, то дамасский бог ВаалХадад одержит победу над Яхве, чья власть ослабнет за
пределами его собственной территории.
К тому времени, как БенХадад выходит на поле боя, его армия
настолько велика, что израильская выглядит «как два стада
козлов против них». Это маловероятное несоответствие,
учитывая похвалы других правителей в адрес военного
мастерства Ахава, но это яркий оборот речи. Понимая, что
война неизбежна, Ахав советуется со своими священниками,
которые призывают его взять инициативу в свои руки, перейти
Иордан и застать БенХадада врасплох. Яхве отомстит за
оскорбление, нанесенное царем Дамаска, говорят они. Во имя
Яхве Ахав одержит победу.
Так оно и оказалось. В зловещем предзнаменовании
Шестидневной войны 1967 года и внезапного превентивного
удара Израиля по окружающим его огромным арабским силам,
дамасский царь потерпел сокрушительное поражение в
недельном сражении, а его войска были практически
уничтожены.

60

В отчаянии генералы БенХадада советуют обратиться к
милосердию Ахава. «Мы слышали, что цари Израиля —
милосердные цари, — говорят они ему. — Если мы оденемся в
рубище, накинем веревки на шею и пойдем к царю Израиля,
может быть, он пощадит твою жизнь». И снова мы узнаем об
Ахаве больше от его врагов, чем от собственного народа;
репутация милосердного человека сделала бы великого воина
еще более легендарным.
Генералы Дамаска раздеваются догола, оставляя на себе лишь
рубище, а затем накидывают веревки себе на шеи, как будто
уже находятся в плену. На памятных досках того времени
можно увидеть ряды почти обнаженных пленников, связанных
таким образом, часто с крюками, пронзившими им носы. Если
этого недостаточно, то это еще и счастливчики по сравнению с
теми, кого изображают насаженными на длинные палки или
пронзенными в глаз.
Генералы БенХадада, возможно, и надеются на лучшее, но,
исходя из естественного предположения, что их враг поступит
так же, как они поступили бы на его месте, они опасаются
худшего. Поэтому, когда они достигают шатра Ахава, они
бросаются перед ним на землю.
«Ваш слуга БенХадад умоляет вас, пощадите мою жизнь», —
говорят они, но совершенно ошеломлены ответом:
«Что, он еще жив?» — спрашивает Ахав. «Он мой брат. Иди и
приведи его ко мне».

61

Учитывая кровожадность БенХадада, проявленную всего
неделю назад, это заявление о братстве — в смысле, о
братских отношениях — является экстраординарным даже по
сегодняшним меркам. По меркам древних времен это было
практически беспрецедентным. «Ваш брат?» — заикаются
генералы, едва веря своим ушам. Но Ахав демонстрирует, что
он говорит серьезно. Когда сам БенХадад прибывает, в
веревке, рубище и всем прочим, Ахав буквально протягивает
руку мира: он спускается со своей колесницы и поднимает
побежденного царя, чтобы тот встал рядом с ним не как
побежденный враг, а как брат и союзник.
Это великолепный жест, одновременно драматичный и тонкий.
Он одновременно позорит прежнюю воинственность
БенХадада и прощает его. Ахаб снимает свои доспехи и тем
самым доказывает свою точку зрения о том, кто должен
хвастаться. Даже мастер дзен не смог бы сделать лучше.
Теперь Ахав мог диктовать условия: заиорданские города,
такие как РамотГилеад, крепость на Царской дороге в Дамаск,
останутся под контролем Израиля; Израиль получит
посольство в огромном оазисе Дамаск, нервном центре
караванной торговли с востока; два царства, Израиль и Дамаск,
подпишут пакт о взаимной обороне. Это был мирный договор
на самых выгодных условиях, скрепленный непролитой
кровью дамасского царя, который теперь был обязан своей
жизнью, не говоря уже о троне, Ахаву.
Но одним махом Ахав сыграл на руку и ортодоксальным
евреям в своем собственном царстве. То, что нам кажется

62

дальновидной государственной мудростью, для них было
ересью и изменой, ибо царь нарушил самый основной
принцип войны, как они его понимали. Эта война, как и все
войны того времени — и, по сути, как многие войны сегодня
— была священной войной. Она велась во славу Яхве, и
победа была дарована Яхве. Плоды победы — пленники врага
— таким образом, принадлежали Яхве и должны были быть
принесены в жертву во имя Его.
Второзаконие, составленное незадолго до Книги Царств и,
вероятно, той же группой книжников, ясно говорит об этом:
«Когда Господь, Бог твой, предаст их в твою власть, и ты
победишь их, тогда ты должен будешь истребить их
полностью. Не заключай с ними завета и не оказывай им
милосердия». Здесь нет места человеческому состраданию или
компромиссу; божественное притязание воспринимается как
абсолютное, и оно ужасает в своем абсолютизме.
Это был не первый случай, когда израильский царь не смог
принести требуемую жертву.
Примерно за двести лет до этого пророк Самуил, говоря от
имени Яхве, приказал царю Саулу «поразить Амалека»
следующими словами: «И истребите всё, что у них есть, и не
щадите их, но убейте и мужчину, и женщину, и младенца, и
грудного ребёнка, и вола, и овцу, и верблюда, и осла». Когда
Саул, тем не менее, пощадил царя Амалека в обмен на дань,
Самуил объявил божественное наказание: «Поскольку ты
отверг слово Яхве, Он отверг тебя как царя Израиля», — и
помазал истинного царя-воина на место Саула. Давид,

63

описанный как «человек крови», занял трон, оставив Саула в
отчаянии и безумии. Послание было ясным: лишить Яхве
причитающегося ему — значит рисковать своим рассудком, а
возможно, и жизнью.
Это не значит, что Яхве был единственным богом, который
забирал жизни своих врагов. Эта практика существовала по
всему Ближнему Востоку. Будь то моавский Хамош, дамасский
Ваал-Хадад или ассирийский Ассур, жертвоприношение
пленников богу, даровавшему победу, было священным
долгом. На Моавитском камне царь Меша записал: «Я схватил
и убил всех — семь тысяч туземцев, иноземцев, туземок,
иноземок, наложниц, — ибо я посвятил их своему богу АштарХемушу».
Признаком преданности было разрушение.
Эта практика называлась херем — понятие столь же сложное в
толковании, как и джихад в исламе. Оно означает
«отделенный» для бога или посвященный ему. Так, гора
Хермон, величественная заснеженная достопримечательность,
являющаяся самой высокой точкой на Ближнем Востоке,
буквально означает «освященная гора». Она принадлежит богу
и является харамом, запрещенным для людей. Точно так же
Харам аш -Шариф, арабское название Храмовой горы в
Иерусалиме с ее двумя великолепными куполами — золотым
Купола Скалы и серебряным куполом мечети Эль-Акса, — в
принципе, отделена для Аллаха и тех, кто следует за ним, и
недоступна для неверных. Но в контексте битвы херем был
совершенно ясен: он требовал жертвоприношения тех, кто был
побежден. Когда Ахав нарушил этот божественный закон,

64

пощадив БенХадада, он был явлен как неверный — тот, кто
буквально был неверен своему богу. Он действовал не как
израильский воин, а как безбожный чужеземец. Или, вернее,
чужеземец, у которого слишком много богов. Он вел себя,
иными словами, как финикиец.
Как бы ни презирали финикийскую мифологию авторы
«Царей», они, безусловно, были с ней знакомы; она была
слишком распространена, чтобы её игнорировать. Им были
известны легенды о Ваале, и в частности, то, что произошло,
когда бог Ваал Шамем победил своего врага, Яма, и попытался
убить его. Великая Астарта сама вмешалась, умоляя, что
убивать пленника — это бесчестно, и слова её женщины
смягчили гнев Ваала. Он пощадил Яма, и они заключили мир,
согласившись править своей сферой — Ваал — небесами, Ям
— морем. Теперь же авторы «Царей» настаивали на том, что
слова другой финикийской женщины вмешались, чтобы спасти
жизнь. Ахав, говорили они, «предал себя злу в глазах Яхве,
подстрекаемый Иезавелью, своей женой».
Язык здесь — чистая демагогия. Намек на проституцию во
фразе «продал себя» намеренный, идеально сочетающийся с
темой блуда, которая до сих пор преследует образ Иезавели.
Столь же намеренным является использование слова
«подстрекал». В большинстве переводов используется гораздо
более мягкая фраза «подстрекал Иезавель, жена его», но
еврейское слово « хасат » имеет явное политическое значение
незаконной или подрывной агитации. Оно подразумевает
преднамеренный и злонамеренный умысел. Но если сегодня

65

мы говорим о подстрекательстве к бунту или убийству, то в
данном случае это было подстрекательство не к убийству.
Иезавель действительно оказала влияние на Ахава, как
утверждают авторы Книги Царств. Но он не «продал себя злу»
в постели Иезавели, как подразумевается в этом намеке на
проституцию. Ее влияние было не сексуальным, а
политическим: Ахав продал душу своего воина за мир.
Согласно истинам яхвистской традиции, только израильский
царь, находившийся под властью Финикии, мог бы даже
подумать о том, чтобы пощадить жизнь пленника ради
заключения мира. Они считали это признаком слабости.
Это не только подрывало суровый военный дух воинского
государства, но и представляло собой опасное проникновение
чужеродных ценностей в высшие эшелоны израильского
общества. По сути, это было предательством и бога, и страны в
то время, когда между ними не было никакой разницы.
Боевые действия были предрешены: с одной стороны —
божественный
закон,
с
другой
—
прагматичная
государственная политика. Компромиссов не было, и теперь
закон хема будет применен в полную силу. Поскольку Ахав
отрицал божественное право на жизнь своего врага, ему
придется заплатить своей собственной. «Так говорит Господь»,
— провозгласил странно безымянный пророк.
«За то, что ты отпустил человека, посвященного Мне для
погибели, твоя жизнь будет отдана за его жизнь, и твой народ
— за его народ». Иными словами: «Умри, неверный!»

66

С этого момента — с того, что, несомненно, должно было
стать его величайшей победой, — Ахав был объявлен
мишенью. И все было готово для того, чтобы Илия совершил
свой триумфальный выход и обрушил на Иезавель свою
ужасающую ярость.

67

3.
Гилеад
в котором Илия окружен блудницами
Весть о прибытии пророка разлетелась по городу со скоростью
ле wildfire. Приём был таким, каким его встретили.
Зал был переполнен, а снаружи собралась огромная толпа,
ожидая, когда те, кто стоял впереди, передадут весть о
происходящем. В толпе приглушенных голосов чувствовалось
напряжение.
Многие,
несомне
нно,
наслаждались
предвкушением конфронтации.
Сам факт появления Илии, не говоря уже о его внезапности,
гарантировал драматизм; перспектива противостояния двух
великих авторитетов, царского и божественного, была
слишком хороша, чтобы её упустить. Другие, более
искушенные, дрожали. Если Илия появлялся вот так внезапно,
это не предвещало ничего хорошего. Они боялись момента
божественного наказания за преступление Ахава.
Однако, как только она увидела этого человека, первым
порывом Иезавели был насмешливый смех. Неужели это был
великий израильский пророк, чье имя она слышала с таким
страхом и трепетом? Все, что она увидела, — это истощенный,
жалкий человек, чья одежда — если ее вообще можно было
назвать одеждой — состояла лишь из шкур, все еще
пропитанных кровью животных, от которых она была

68

получена. Его длинные, спутанные волосы были покрыты
грязью, борода — комком спутанных узлов, а зубы были
окрашены в коричневый цвет плодами рожкового дерева,
которыми, как она слышала, он питался — медом и саранчой,
скажут в грядущие столетия, не понимая, что рожковое дерево
— это плод медоносной акации.
Она разглядела скрюченные пальцы, сжимающие грубый
деревянный посох; длинные, зазубренные ногти, пожелтевшие
от запущенности; глаза, горящие лихорадкой, или, может быть,
пылом — в конце концов, все это было примерно одно и то же.
Что за человек мог так поступить с собой? Конечно, человек,
страдающий от заблуждений.
Существо, которого следует жалеть, от которого следует мягко
отвернуться, съев объедки со стола. Жалкое существо, над
которым издеваются мальчишки и которого забрасывают
камнями подростки -хулиганы.
Конечно, она не рассмеялась. У нее было слишком много
самообладания, чтобы поддаться такому импульсу.
Но она с легкой дрожью прижала к себе шелковые складки
своей мантии, словно само присутствие пророка могло ее
заразить. Ему не место было здесь, в ее дворе, в ее владениях.
Он был вторжением, призраком из мира, который был полной
противоположностью ее собственному. И она видела в его
глазах, что он это знал. Что именно поэтому он здесь.

69

Даже королевская стража не смелла отказать ему во входе в
главный зал самарианского дворца. Если в их взгляде и
присутствовала насмешка, то и благоговение. Возможно, им
хотелось усмехнуться над его внешностью и одеждой, над его
грубой речью и растрепанными волосами, но, казалось, в нем
была сила, которую они не смели оспаривать. Он обладал
аурой человека, избранного божеством, того, кто услышал
голос их бога и передал его им. И его жалкий вид лишь
усиливал эту харизматичную ауру. Его примитивная одежда
была знаком святости не в смысле скромности и смирения —
это не босоногий францисканец, — а как преднамеренная и
продуманная пощечина всей человеческой власти и обычаям.
Иезавель взяла пример со своего мужа, который сидел рядом с
ней с невозмутимым и бесстрастным выражением лица.
Она понимала, что Илии невозможно отказать в доступе. Даже
такой популярный царь, как Ахав, не мог отстранить этого
грозного пророка. Придворных жрецов можно было назначать
и увольнять; они были прежде всего придворными, и их
средства к существованию зависели от того, чтобы говорить
власть имущим то, что те хотели услышать. Тех, кто осмелился
критиковать Ахава за то, что тот пощадил жизнь БенХадада,
уволили.
Ходили слухи, что они живут в пещерах в пустыне, питаясь
хлебом и водой, которые им тайно доставляют сочувствующие
сторонники.

70

Остались те, кто научился уравновешивать двойные
привилегии царственного и божественного начал. Их удалось
приручить. Но Илия был совершенно диким.
Для него не существовало компромиссов, он не признавал
никакой власти, кроме Яхве. Он был Пророком — буквально ,
призванным. Призванным, то есть, защищать божественный
закон. И это призвание делало его неприкасаемым по
человеческому закону, как он сам ясно дал понять. Он стоял
перед царем непоколебимо — даже не кивнув головой, не
говоря уже о глубоком поклоне или полном земном поклоне в
царском присутствии. Казалось, он почти ожидал, что царь
поклонится ему. Он вошел в приемную с походкой человека
вдвое моложе себя, словно был истинным царем этого дворца,
а Ахав — всего лишь самозванцем.
Эта непоколебимая спина, эта напряженная шея, не
позволяющая даже кивну ть в знак почтения, этот свирепый,
немигающий взгляд из покрасневших, покрытых пылью глаз
— все это говорило о безграничной уверенности. Хотя
Иезавель и не хотела этого признавать, он выбивал ее из колеи.
Поэтому, если первым ее порывом был смех, то вторым —
ярость. Как он смеет! Как он смеет приносить вонь дикой
природы в этот маленький оазис цивилизации?
Как он смеет являться ко двору грязным и неопрятным? Как он
смеет выставлять напоказ свое неуважение?
И тут эти свирепые глаза сосредоточились на ней, и она
увидела в них не только ненависть — этого она и ожидала, —
но и наслаждение этой ненавистью, её бурлящей, бодрящей

71

силой. И это застало её врасплох. Что она ему такого сделала,
подумала она, чтобы вызвать такую сильную враждебность? В
каком странном мире он жил, что его породила эта
подпитываемая ненавистью страсть? Из какой суровой и
жестокой страны он пришёл?
Образ Илии действительно предстает перед нами как образ
сурового человека из жестокой земли. И все же по сравнению с
западным берегом Иорданской долины, его родной Галаад на
восточном берегу реки является олицетворением плодородия.
Сегодня это часть Иорданского царства, но там попрежнему
есть то, чего нет в Самарии: вода. Ахав знал, что делает, когда
пощадил БенХадада в обмен на сохранение контроля над этой
территорией. В засушливом Ближнем Востоке вода – это
жизнь.
На протяжении всего пятнадцати миль местность резко
поднимается от реки Иордан, расположенной на высоте
пятисот футов ниже уровня моря, до покрытых сосновыми
лесами холмов на высоте трех тысяч футов. После этого она
сменяется
обширными
пустынными
степями,
простирающимися на пятьсот миль на восток в Месопотамию.
Однако на этих первых нескольких милях это редкий зеленый
оазис, где растут виноградники, оливковые рощи и фиговые
сады. Вечные реки, от Ярмука на севере до Зарки на юге, с
бурлящими волнами проносятся через глубокие ущелья.
Заглянув за край, можно увидеть пышные заросли тростни ка в
сотнях футов ниже и услышать рев воды, словно она прорезает
ущелье еще глубже, даже стоя там. Приехав сюда, как это
сделал я, перейдя через Иордан, невольно подумаешь,

72

насколько абсурдно, что между израильтянами и палестинцами
существует столько конфликтов из-за сухого и бесплодного
западного берега реки, когда эти пышные холмы находятся
всего в нескольких милях отсюда, на восточном берегу. По
сравнению с вечной пылью на другой стороне, воздух здесь
кажется свежим и ароматным. Но первое впечатление не всегда
бывает самым лучшим.
«Идите в Галаад и возьмите бальзам», — писал Иеремия, лишь
насмехаясь над слушателями: «Разве нет бальзама в Галааде?»
Конечно, он знал ответ. Действительно, в Галааде нет бальзама
— ни в его время, ни сегодня. Куда бы я ни спрашивал на
рынках, никто даже не слышал о Галааде — это древнее
библейское название, поэтому его нет на современных
иорданских картах, — и единственным бальзамом, который я
мог найти, был индийский тигровый бальзам.
Я был там в мае, когда с запада поднимается сильный, но
успокаивающий ветерок, как раз когда послеполуденная жара
начинает изматывать и длится до вечера. Естественный
кондиционер, с благодарностью думаешь ты. Но этот комфорт
раннего лета обманчив, говорили мне люди. Представьте себе,
как здесь зимой, говорили они, когда этот освежающий
ветерок превращается в неумолимый пронизывающий ветер,
несущийся через ущелья с горьким холодом и
Даже снег лежит неделями, пока не покажется, что вся земля
воет на тебя. Вернись тогда, говорили они, и увидишь, как
здесь может быть сурово. Но суровость уже ждала меня, когда
я отправился на поиски места, где родился Илия.

73

Мне повезло с проводником. Дееб родился и вырос в Гилеаде,
он был приветливым и щедрым человеком, чье имя — «волк»
по-арабски — казалось совершенно неуместным. Услышав, что
я собираюсь в Тель-Мар-Элиас — дом господина Илии, — он
рассмеялся при одной мысли, что я могу найти его сам, и
настоял на том, чтобы пойти со мной. Он был прав; указателей
на проселочных дорогах Иордании практически нет, и если бы
я вообще нашел это место, то только после нескольких часов
блужданий в поисках нужного пути. И даже тогда, как это
часто бывает на Ближнем Востоке, я бы оказался не в том
месте.
Тель-Мар-Элиас расположен на одном из самых высоких
холмов Галаада, и вид на запад, на долину реки Иордан,
Палестину и Израиль, просто потрясающий. Вся вершина
холма покрыта остатками большой византийской церкви, и
многие мозаичные полы до сих пор сохранились, так что,
глядя вниз, вы увидите п од ногами изображения виноградных
беседок и винных кубков, которым четырнадцать веков. С
западной стороны величественный дуб нависает над входом в
глубокий колодец, его тень — идеальное место, чтобы
посидеть и поразмышлять о том, что это место обладает
покоем и величием, которые кажутся уместными для места, где
родился и вырос великий пророк.
Легко понять, почему византийцы объявили это место родиной
Илии и решили построить здесь свою церковь, а не на нижнем
холме Листиб, расположенном западнее, — небольшом холме,
пересеченном грунтовыми дорогами, на котором сегодня
находится полдюжины глинобитных хижин.

74

Листиб находится всего в нескольких сотнях метров от ТельМар-Элиаса, но, стоя на византийских руинах, вы можете даже
не заметить его, если не будете специально искать. Даже тогда
взгляд тянет пройти мимо, остановившись на окружающих его
пшеничных полях, садах и ущельях, а не на этом неуклюжем
пятне на ландшафте. И все же именно это место является
главным кандидатом на звание Тишби, настоящего места
рождения Илии. Если, конечно, такое место вообще когдалибо
существовало.
В Библии Илия отождествляется с Элиягу ха-тишби митошвей
Гилад, и эта фраза может быть истолкована двояко: либо как
«Илия из Тишби, из жителей Галаада», либо как «Илия,
поселенец из поселений Галаада». Выбор перевода может
зависеть как от современной политики, так и от лингвистики;
последний вариант, безусловно, кажется уместным, если
учесть, что один из гимнов современного израильского
поселенческого движения на палестинской территории — это
гимн, прославляющий Илию. Можно с уверенностью сказать
лишь то, что, хотя место под названием Тишби не сохранилось,
те, кто ценит словесные игры, столь распространенные в
еврейской Библии, указывают на то, что Листиб — эль-Истиб
на арабском языке — содержит согласные буквы Тишби и,
следовательно, является отличным кандидатом на роль места
рождения Илии.
Итак, когда мы с Деебом вернулись к моей арендованной
машине в Тель-Мар-Элиас, я свернул на узкую
асфальтированную дорожку, ведущую в сторону Листиба. Мне
не пришло в голову посоветоваться с пассажиром.

75

Проехать так далеко и не оказаться на месте, где родился Илия,
было для меня немыслимо. Но не для Дееба. Для него вид с
византийских руин был самым близким, к которому только
можно было приблизиться. «Ни за что», — сказал он с
тревогой, поняв, куда мы направляемся. — «Там собаки, а я
боюсь собак».
Казалось абсурдным, что человек, названный в честь волка,
боится собак, но Дееб был абсолютно серьёзен. Мы
попытались договориться. «Хорошо, но я не выйду из
машины», — сказал он, и, исходя из этого понимания, я
свернул на грунтовую дорогу и поехал вверх по холму. Вот
тогда и появились собаки.
Они появились словно из ниоткуда, пять или шесть штук — в
суматохе момента даже не было времени сосчитать.
Некоторые были чисто белыми, другие пятнистыми, и сразу
стало ясно, что они были сложены и двигались как волки, а не
просто собаки. Это были дикие волкособы, и явно больше
волки, чем собаки.
Они перекрыли дорогу, свирепо рыча, с безумными глазами и
нервозностью. Не нужно было представлять, как эти зубы
отрывают руку от тебя и возвращаются за добавкой. Затем, без
предупреждения, мы оказались в их окружении. Они
бросились на машину — на колеса, на капот, на окна, которые
мне удалось закрыть в последний момент. Они визжали,
отскакивая от листового металла, а затем швырялись.

76

Они снова оказались втянуты в одностороннюю схватку, когти
искали опору. Машина содрогнулась под натиском.
Передо мной открытые пасти разбрызгивали слюну на лобовое
стекло. С одной стороны, клыки нависали в нескольких
сантиметрах от моих глаз. С другой стороны, Де’еб согнулся
пополам, уткнувшись головой в руки.
Я искал когонибудь, кто мог бы остановить нападение, но
вокруг не было ни единого человека. Ни развешенного для
сушки белья, ни кур, ни ослов, ни каких-либо других
признаков человеческого присутствия. Насколько я мог судить,
глинобитные хижины были заброшены, а холм принадлежал
волкособакам.
Металлический корпус машины внезапно показался мне очень
хрупким. На узкой дороге не было места для поворота,
поэтому я наконец пришел в себя и, пока в шинах еще был
воздух, так быстро, как только осмелился, спустился с холма.
Волкособы продолжали атаку до асфальта, а затем
выстроились в ряд у порога грунтовой дороги, перекрывая ее.
Они рычали и тяжело дышали, но больше не атаковали, их
поза напоминала почетных стражей, успешно защитивших
свою территорию.
Дееб просто смотрел на меня, широко раскрыв от страха глаза
и качая головой. Я начала дрожать только тогда, когда
отъезжала, и тогда поняла, что у меня больше нет сомнений в
том, что именно здесь родился Илия.

77

Рвение и ревность — близкие родственники. В иврите они
происходят от одного корня, кана, и эта двойственность
сохранилась в английском языке: оба слова происходят от
греческого zelos, что означает как «нападение», так и
«защита». Можно ревновать к человеку и одновременно
ревновать к делу; можно до сих пор слышать о человеке,
ревнующем к своей чести, в то время как еврейская Библия
говорит о людях, ревностно преданных Яхве. И никто не был
так ревнив, как Илия. Подобно волкособам своего родного
края, он ревностно оберегал свою территорию и ревностно её
защищал. В своей преданности он доказал, что является
великим родоначальником ревностного поклонения.
Это, безусловно, резкое описание его личности, но столь же
резкое, что он, несомненно, очень гордился бы им. Его другая
сторона — заботливый заступник, защитник бедных,
угнетенных и ложно обвиненных — сформировалась бы в
далеком будущем, когда раввинская легенда описала бы ему
загробную
жизнь,
которая
стала
бы
полной
противоположностью его образу IX века до нашей эры, словно
некая вселенская карма преобразила бы его в полную
противоположность тому, кем он был, как вечный урок
искупления.
Илия, живший в действительности, презирал бы такую идею.
Кротость была не для него. В его представлении не могло быть
никакой терпимости к тому, что он считал злым влиянием
Иезавели на Ахава и Израиль. Не было места компромиссам
или переговорам, когда на карту были поставлены законы
самого Яхве. И перед лицом такого абсолютизма Иезавель
оказалась бы в ловушке, с которой сталкивается каждый

78

современный либерал. С одной стороны, терпеть нетерпимость
— значит молчаливо соглашаться с её разрушительностью и
позволять ей разрастаться и укореняться; с другой стороны,
если вы нетерпимы к ней, вы рискуете стать тем, чему
противостоите. Насколько проще мир, когда есть только одна
рука, и это рука Божья.
Иезавель вряд ли можно винить, если она поначалу
недооценила своего противника. Она никак не могла знать, что
столкнулась лицом к лицу с прототипом пророка,
проповедующего огонь и серу, первоначальным образцом для
каждого «пролайф»-проповедника, приветствующего убийство
врачей, каждого экстремистского имама, восхваляющего
нападение на башни-близнецы на Манхэттене, каждого
фанатичного раввина, призывающего к депортации или
убийству всех палестинцев. Илия олицетворял новый уровень
радикальной нетерпимости. Он был основателем того, что
ученые
сейчас
называют
«воинственным»
или
«оппозиционным» пророчеством, одержимостью подчинением
царства человеческих царству Божьему.
Это действительно одержимость, и приносящая огромное
удовлетворение. В своей книге «Под знаменем» он пишет:
Джон Кракауэр, автор книги «Небеса» , отмечает: «Факторы
фанатизма могут быть внешне мотивированы предвкушением
великой награды на другом конце — богатства, славы, вечного
спасения, — но реальным вознаграждением, вероятно,
является сама одержимость… В результате этой одержимости
существование переполнено смыслом. Неопределенность

79

исчезает из мировоззрения фанатика; нарциссическое чувство
самоуверенности вытесняет все сомнения.
Восхитительная ярость учащает его пульс, подпитываемая
грехами и недостатками низших смертных, которые портят
мир, куда бы он ни посмотрел. Его кругозор сужается, пока из
его жизни не исчезнут последние Из-за чрезмерной
расточительности он испытывает нечто сродни экстазу.
Именно эту восхитительную ярость, должно быть, увидела
Иезавель в глазах Илии. И, возможно, ее потрясло осознание
того, что это ее рук дело. То есть, именно она оживила его.
Если бы не Иезавель, Илия никогда бы не появился. В книге
Царств он появляется только благодаря ее прибытию в
Израиль. Само ее существование стало призывом к воину Яхве
явиться на службу, выведя его из укрытия на вершине холма и
отправив через реку в царский дворец в Самарии.
К тому моменту, когда он остановился перед тронами Ахава и
Иезавели, Илия увидел всё, что ему было нужно, чтобы
вынести приговор. Не только новый храм Астарты с его
тирийскими жрецами и, что ещё хуже, жрицами, хотя они и так
были достаточно плохи, но и показную роскошь, которая
окружала его повсюду. Золотая фольга, панели из слоновой
кости, драгоценные камни, шёлк, ароматы — всё было именно
таким, каким он его ожидал. Всё, что одновременно искушало,
и вызывало отвращение. Он увидел целый город с сытыми,
довольными
лицами,
людей,
самодовольных
своим
новообретённым процветанием, не осознающих глубины
унижения, в которое их ввергли царь и царица. Даже называя
себя верными последователями Яхве, они спокойно принимали

80

и перенимали чуждые нормы и ценности. Куда бы он ни
посмотрел, он видел ослабление морал ьных устоев, угрозу
строгим ценностям, которые он ценил, даже насмешку над
всей традицией закона Яхве. То, что Ахав пощадил жизнь
БенХадада, было лишь самым наглядным проявлением
божественной воли, подавленной человеческой высокомерием.
Израильские правители предали Яхве и сбили народ с пути
истинного, и эта болезнь проникла в самую суть каждого
израильтянина. Они продавали свои души за прибыль, за
материальные выгоды от этих несчастливых союзов с
Дамаском и Финикией. Влияние этой финикийской царицы
ввергло их во зло и разложение.
Пожалуй, наиболее близкий современный аналог того, как
Илия видел Самарию, можно найти, с неприятной иронией, в
трудах Сайида эль-Кутба, египетского идеолога, чья книга «
Вехи» стала тем, что Джонатан Рабан назвал «основным
уставом движения джихада — его «Майн Кампф»».
Анализируя труды Кутба, Рабан отмечает, что «он
демонстрирует сильное, похотливое отвращение к падшей
морали современного города… и возводит религию в ранг
очищающей силы в оскверненном мире».
Письма, которые Кутб отправлял домой из США в начале
1960-х годов, «показывают, как он, одинокий паломник,
скрупулезно пробирается сквозь «грязное болото этого мира»».
«Верующий со своего роста смотрит вниз на людей, тонущих в
грязи и слякоти».

81

Кутб писал: «Сегодня человечество живет в огромном борделе!
Достаточно взглянуть на его прессу, фильмы, показы мод,
конкурсы красоты, бальные залы, винные бары и
радиостанции! Или понаблюдать за его безумной жаждой
обнаженного
тела,
провокационными
жестами
и
отвратительными двусмысленными заявлениями в литературе,
искусстве, средствах массовой информации!» В арабском мире
Кутб тоже видел упадок повсюду. Его собственный народ
поклонялся ложным богам материализма, соблазненный
состоянием джахалийи — темными веками невежества и
варварства до прихода ислама. Они стали неверными.
Если бы священной книгой Кутба была еврейская Библия
вместо Корана, он бы…
Он использовал то же слово, что и израильские пророки, для
обозначения того, что он видел вокруг себя: блуд.
Слово «блудница» попрежнему способно ранить. В нём есть
определённая доля умысла, которая
Это выходит за рамки простой продажи секса. Это
подразумевает похоть, некое непристойное наслаждение
декадентством. Однако неуказанные «блудодеяния», в которых
Иезавель обвиняли незадолго до ее убийства, означали в
Израиле IX века до нашей эры нечто совершенно иное, чем на
Западе XXI века. Они не имели никакого отношения к
проституции. На самом деле — и это может быть гораздо
более шокирующим для современного читателя, чем любая
степень морального разложения, придуманная самым

82

пламенным проповедником, — они имели очень мало общего,
если вообще имели, с сексом.
Фундаменталисты могут воспринимать слово «блудница» в
Библии буквально, но те, кто изначально его написал,
поступили иначе. Они сознательно использовали блуд как
метафору. И они прекрасно понимали, что метафоры не
нейтральны. Напротив, они окрашивают весь наш образ
мышления и поведения.
Возьмем, к примеру, приведенный лингвистом Джорджем
Лакоффом в его анализе силы метафоры. Представьте спор как
войну, и это повлияет на то, как вы будете спорить —
агрессивно, с намерением «победить» своего «оппонента». Но
представьте его как танец, и вы будете спорить совершенно
иначе: игриво, а не враждебно, конструктивно, а не
деструктивно. Выбор метафоры, то есть, имеет решающее
значение.
Блуд и неверность — две из самых мощных метафор,
когдалибо придуманных. Тот факт, что они сохранили своё
влияние на протяжении трёх тысяч лет, свидетельствует об их
силе. Молодых женщин до сих пор могут унижать словами
«шлюха» и «проститутка» или их олицетворением —
«Иезавель». Писательниц обвиняют в том, что они «продают»
свой талант Голливуду. На Ближнем Востоке палестинских
женщин, выступающих против политики фундаменталистского
движения ХАМАС, называют проститутками; мужчин,
делающих то же самое, называют неверными. Библейские
метафоры до сих пор определяют наш образ мышления.

83

«Вы осквернили страну своим блудом и пороками», — сказал
пророк Иеремия, обличая поклонение идолам и ложным богам.
«Видели ли вы, что совершил неверный Израиль? Как он
взбирался на каждую высокую гору и на каждое раскидистое
дерево и прелюбодействовал там?… Он прелюбодействовал с
кусками камня и дерева». Осия, Исаия и Иезекииль
присоединились к Иеремии, обвиняя не только Самарию и
Иерусалим, но и весь Израиль в «блуде» с чужими богами и
«прелюбодействе» перед ложными божествами. Израильтяне
стали, по словам Исаии, «сынами колдуньи, семенем
прелюбодейки и блудницы».
«Ты предлагал свои услуги всем желающим, — негодовал
Иезекииль. — Ты продал себя ассирийцам; ты блудил и даже
этого не удовлетворился».
«Вы упрёлись в блуде с хананеями и халдеями, и даже этого не
насытились». Если Иеремия ограничился описанием
Иерусалима как «похотливой верблюдицы, бегающей в течке»,
то Иезекииль настолько увлёкся собственной риторикой, что
она выродилась в непристойную порнографию. В тех самых
откровенных подробностях, ко торые обычно умалчиваются
при переводе, он описывает Иудею как «увлечённую
распутницами с пенисами размером с ослиные, извергающими
сперму так же яростно, как жеребцы» — фраза, деликатно
переведённая в версии короля Якова как «обожаемая своими
любовниками, чья плоть подобна плоти ослов, а
семяизвержение подобно семяизвержению лошадей».

84

Страх перед иностранцами — перед иностранным влиянием,
иностранной властью — ощутим. Они — жеребцы и Казановы.
Они неотразимы, властны, всепоглощающи. Намек на то, что
изра ильтяне слабы и женоподобны по сравнению с ними,
является преднамеренным. Оскорбление направлено не против
женщин, а против мужчин, поскольку членами завета с Яхве
были исключительно мужчины — те, кто прошел обрезание,
знак завета. Изображать их как распутных женщин означало
атаковать их там, где это причинит наибольшую боль, — в их
чувстве мужественности. Иеремия и Иезекииль знали, что
делают: они привлекали внимание своей аудитории, используя
оскорбления, насмешки и самые грубые образы, пытаясь
шокировать людей и заставить их осознать происходящее.
Сексуализация религии — представление религиозного
неверия в сексуальном контексте — и вы донесете свою мысль
с отчаянной интенсивностью.
Действительно, значительная часть еврейской Библии,
кажется, одержима идеей неверности. Как иначе, если одно и
то же слово используется как для обозначения половых
отношений с кем-то, кроме супруга, так и для поклонения богу,
отличному от «истинного»? Двойное значение становится
поразительно сильным , когда Яхве представлен не только как
единственный истинный бог Израиля, но и как его
муж. Осия рассматривал завет как договор между Яхве,
женихом, и Израилем, его невестой, и поэтому обиженный
муж проклинает свою неверную жену:
Пусть она избавится от своего блудного образа жизни.

85

и ее груди из-за ее прелюбодеяния,
иначе я раздену её догола.
Разоблачить её так, как будто она родилась именно в этот
день…
Я намерен заставить её заплатить за все эти дни.
когда она приносила жертвы Ваалам
и украсила себя кольцами и ожерельями.
ухаживать за своими любовниками,
забывая меня…
Она будет называть меня «мой муж».
Она больше не будет называть меня «мой Ваал».
Я сниму с её губ имена Ваалов.
Их имена никогда больше не будут произнесены.
Жестокость преданного бога усиливается в книге Иезекииля,
когда Яхве угрожает истребить свой собственный народ, лишь
бы тот не поклонялся другим богам. Неизбежно на ум
приходит параллель с мужем, убивающим свою жену из

86

ревности. Неуверенный в своем статусе единственного
истинного бога, Яхве требует абсолютной верности и,
следовательно, налагает столь же абсолютное наказание.
Неверие смертельно. Израиль будет принадлежать Яхве или не
принадлежать никакому богу.
Иезекииль изображает Иерусалим, раздетый догола перед
своими чужеземными любовниками, затем расчлененный,
забитый камнями, заколотый и сожженный: «Они сравняют с
землей холм твой и разрушат высоты твои; они обнажат тебя,
заберут твои драгоценности и оставят тебя совершенно нагой;
они будут бить толпу против тебя; тебя будут побивать
камнями и пронзать мечом; они подожгут дома твои… Я
положу конец твоему блудодеянию. Больше никаких платных
любовников для тебя. Я изолью на тебя ярость Свою».
Но воспринимать слова Иезекииля буквально — значит
полностью упустить его более глубокий смысл, который,
возможно, заключается в самой пронзительной и болезненной
игре слов во всей еврейской Библии.
Его слово «раскрыть» — «гала» на иврите — также означает
«изгнание», высшее состояние отсутствия укрытия, защиты.
Быть в изгнании — значит быть нагой, уязвимым, покинутым.
Это Израиль, покинутый своим Господом и Защитником, Яхве,
и оказавшийся во власти чужеземцев. Это худший кошмар
пророка, ставший реальностью.
Спустя чуть более века после того, как северное царство
достигло пика своего могущества под властью Ахава и
Иезавели, оно было уничтожено в 720 году до н.э., а его

87

население рассеяно по всей Ассирийской империи. Чуть более
ста лет спустя Исаия и Иеремия увидели, что та же участь
нависла над южным царством Иудеи. Но для Иезекииля
худшее уже случилось: он писал в изгнании, в Вавилоне. Яхве
больше не угрожал оставить свой народ; Он уже сделал это.
Израиль, раздетый и изнасилованный, изгнанный и
расчлененный, символизирует опыт изгнания, его горечь и
насилие. Для Иезекииля неумолимое наказание за блуд и
прелюбодеяние — за неверность, то есть — уже вступило в
силу.
Мы склонны считать, что мы, современные люди, более
искушены, чем древние — предположение, которое, можно
сказать, граничит с высокомерием, если не выходит далеко за
его рамки. Репутация Иезавели как блудницы сохранилась
лишь потому, что мы стали безнадежно буквальны в своем
прочтении еврейской Библии, придерживаясь самых
поверхностных смыслов глубоко метафорических текстов.
Вопрос тогда в том, почему мы так слепы к тому, что древние
писатели и их аудитория прекрасно понимали.
Древние мифы часто воспринимаются как довольно наивные,
но занимательные системы верований, но в XXI веке мы
можем быть столь же наивными. Мы создали свои
собственные современные мифы об античности, как правило,
под видом сомнительных научных исследований. И, будучи
ведущей политеисткой, отведенной ролью злодейки в
монотеистической морализаторской истории, Иезавель стала
своего рода магнитом для мифов. Так называемая «языческая
царица» подчиняется совершенно непроверенному комплексу
верований, в котором монотеизм является ключом к высоким

88

моральным ценностям, а политеизм — рассадником
безнравственности. Она определяется, то есть, тем, что можно
назвать только мифом об оргии.
Этот миф основан на существовании «священной
проститутки» — обычный английский перевод слова qdesha,
буквально «освященная женщина», которое встречается во
всех древних семитских языках.
Священные проститутки, как предполагалось, использовались
в языческих храмах, особенно в тех, которые были посвящены
великой богине-матери, для проведения обрядов плодородия с
верующими.
Эта идея, несомненно, была завораживающей для европейских
ученых конца XIX — начала XX веков, которые придали ей
академическую респектабельность. Она соответствовала их
представлению о чувственном, соблазнительном, танцующем
танец живота Востоке, полном гаремных девушек и одалисок,
знающих, как они говорили, «способы доставить удовольствие
мужчине».
Само использование термина «язычник», происходящего от
римского
слова,
обозначающего
крестьянина
в
противоположность горожанину, является показателем
предвзятого отношения к политеизму. Оно вызывает в
воображении образы примитивных людей, живущих в мрачном
мире — как в « Сердце тьмы» Конрада , — склонных к бурным
танцам нагишом, странным сексуальным практикам и
невообразимой жестокости. Чем глубже моральная тьма их
существования, тем чище и нравственнее западный монотеизм

89

его сторонников по сравнению с ними. Таким образом, миф об
оргии служил весьма приятной двойной цели: с одной
стороны, те, кто его пропагандировал, чувствовали себя
праведными и превосходящими по сравнению с ним, а с
другой — предавались явному похотливому удовольствию,
распространяя этот миф.
«Храмы семитских божеств были переполнены священными
проститутками», — заявил Уильям Робертсон Смит в своей
знаменитой книге «Религия семитов», опубликованной в 1889
году и до сих пор занимающей почетное место почти в каждой
библиографии по древней религии. Карл Будде последовал его
примеру десять лет спустя, описав ханаанскую религию как
«сладострастную и распутную» и добавив, что «разврат и
излишества шли ей рука об руку». В 1911 году Франц Кумон
развил эту мысль дальше: «Нигде безнравственность не была
столь вопиющей, как в храмах Астарты, чьи служанки
почитали богиню с неустанным рвением… превращая храмы в
обители разврата». В том же году сэр Джеймс Джордж
Фрейзер завершил работу над «Золотой ветвью»,
необыкновенным сборником мифов о мифологии, который до
сих пор пользуется неизменным спросом, не в последнюю
очередь благодаря утверждению, что от Вавилона до
Гелиополя и от Баальбека до Армении «все девушки были
обязаны заниматься проституцией, чтобы заработать
приданое», и «все женщины по обычаю были обязаны
заниматься проституцией с незнакомцами в святилище
богини». Даже археологи оказались уязвимы для мифа об
оргии: «Священная проституция, по-видимому, была почти
неизменным сопутствующим явлением культа финикийской и
сирийской богини», — писал Уильям Олбрайт в 1946 году.

90

«Эротические аспекты их культа, должно быть, опустились до
крайне низменных глубин социальной деградации».
Поскольку это одни из самых уважаемых имен в своих
областях, неудивительно, что священное обвинение в
проституции
продолжало
жить,
повторяться
и
приукрашиваться, несмотря на отсутствие каких-либо
оснований для этой идеи. Однако начали появляться и
некоторые уточняющие термины —
Здесь «по-видимому», там «в этом нет никаких сомнений», и
даже совершенно верное «общепринято». Но, как выразился
историк из Гарварда Роберт Оден еще в 2000 году:
«Безусловно, растет нежелание утверждать о наличии четких и
недвусмысленных свидетельств существования священной
проституции в ряде ближневосточных религий.
Но это нежелание едва ли мешает ученым неоднократно
заявлять, что этот обряд должен был существовать».
Чем внимательнее присматриваешься, тем больше сакральная
проституция предстает как своего рода академическая
городская легенда — вымысел, который, поскольку он
соответствует предвзятым представлениям тех, кто его
слышит, бесконечно передается как факт. Но даже городская
легенда с чего-то начинается.
Эта конкретная история началась не во времена Иезавели, а
четыре столетия спустя, с Геродота, греческого историка V
века до н.э., которого часто называют «прародителем истории»

91

— титул, который многие историки сегодня считают клеветой
на саму идею истории.
Один-единственный абзац его книги о Вавилоне и Кипре, как
оказалось, стал единственной основой для бредовой фантазии
о священной проституции.
«Самый отвратительный вавилонский обычай, — писал он, —
это тот, который обязывает каждую женщину в стране хотя бы
раз в жизни сесть в храме Афродиты и вступить в половую
связь с каким -нибудь незнакомцем».
Неважно, что Афродита была греческой богиней, неизвестной
вавилонянам, — более поздним воплощением некогда
могущественных Иштар и Астарты. Геродот описывал, как
женщины выстраивались в очередь, чтобы вступить в половую
связь с незнакомцами, и закончил, пожалуй, самой ранней
известной версией грубой шутки из раздевалки: «Итак,
прекрасные и высокие женщины вскоре могут уйти, а
непривлекательным приходится долго ждать, потому что они
не могут исполнить закон; некоторые из них остаются три года
или четыре».
И без того плохо, что это единственный источник всей
легенды, которую с различными риторическими изысками
повторяли классические авторы от Страбона и Лукиана до
современных почтенных писателей, таких как Фрейзер и
Мирча Элиаде, создавая факты посредством простого
повторения.
Однако растет и понимание того, что Геродот, вероятно,
никогда не видел того, что утверждал, по той простой причине,

92

что он никогда не был в этих местах. Как отмечает Роберт
Оден, «наблюдения» Геродота были в лучшем случае
причудливыми, его интерпретации поверхностными, а его
знания, по-видимому, основывались на неназванном
источнике, который мог существовать, а мог и не
существовать.
Несколько простых вопросов быстро развеяли бы миф об
оргии. Если от каждой женщины ожидалось, что она потеряет
девственность с незнакомцем в храме, почему тогда древние
семитские культуры настаивали на женской девственности при
замужестве? Поскольку девственность по сути являлась
гарантией отцовства — она обеспечивала неоспоримую
личность отца первенца — и поскольку отцовство было
ключевым элементом всей системы наследования, как такие
культуры могли определять наследство, если существовала
священная проституция? И
почему они применяли смертную казнь за супружескую
измену или добрачный секс, если одновременно требовали
этого в храмах? Чем больше вопросов задаётся, тем шатче
становится вся основа мифа об оргии. Но до конца ХХ века к
таким вопросам проявлялось мало интереса. Только когда
женщины начали поднима ться по карьерной лестнице в
религиоведении, миф об оргии стал серьёзно подвергаться
анализу. Их работы ясно показали, что кдеша как священная
проститутка — это не просто неверный перевод, а серьёзное
непонимание роли женщин в древней религии. По сути, это
была бессознательная проекция на древние времена — или,
как выразился бы Эдвард Саид из Колумбийского

93

университета,
общество.

западная

проекция

на

ближневосточное

Священная проституция — один из старейших и наиболее
вопиющих симптомов синдрома, который Саид определил как
ориентализм. По сути, рассуждал он, западный образ Ближнего
Востока был искажен совокупностью фантазий и
предположений, основанных на стойком антисемитизме — не
конкретно антиеврейском, а предрассудках против всех
семитских народов. «Восток» или «Левант» — от
французского слова «восходящий», поскольку солнце восходит
на востоке — воспринимался как чувственный, опасный и
коварный, особенно по сравнени ю с тем, что считалось
рациональным, логическим, развитым умом Запада.
Чем более деградировавшим казался Восток, тем более
просвещенным по сравнению с ним был Запад. Как это было
при Геродоте и греках, так же обстояло дело и с XIX веком.
В XX веке ориенталисты рассматривали миф об оргии как акт
культурного саморекламы, который становился еще более
мощным
благодаря
своей
способности
будоражить
сексуальное воображение. Восток стал хранилищем всего, что
одновременно искушало и отталкивало западных ученых. Он
был не просто экзотическим, эротическим и таинственным; он
подрывал весь достойный западный порядок. По сути,
ориенталистское восприятие Ближнего Востока служило почти
зеркальным отражением восприятия Сайида эль -Кутба
деградирующего влияния западной культуры на достойный
исламский порядок.

94

Учёные-джентльмены
старой
закалки,
скованные
ориентализмом и ослеплённые женоненавистничеством,
просто не могли представить себе женщин в качестве жрецов.
Для них существовало лишь одно возможное объяснение
присутствия женщин, совершающих богослужения в храмах
Ближнего Востока: посвящённая женщина могла быть
посвящена только сексу.
Сам Илия, вероятно, в отчаянии развел бы руками, увидев
поразительную буквальность мифа об оргии. Он, конечно,
считал Иезавель блудницей, но он так считал каждого
израильтянина. Израиль продавал свою душу, а не тело. Это
было мерзостью. Это было предательс твом.
Это было блудничество. Распутная чужеземная царица со
своими жрецами и жрицами Ваала соблазнила царя и его народ
к неверности. Но если бы вы предположили Илии, что под
этим он подразумевает доступность Иезавели для сексуальных
отношений, он бы плюнул вам в лицо и проклял вас, будучи
убежден, что вы смеетесь над делом крайне серьезным. А
проклятие из уст Илии потрясло бы вас до глубины души.
Это был человек, умевший проклинать. Человек, способный
призвать безграничную силу божественного, чтобы его слова
обрели силу неизбежной судьбы. И именно это он и сделал
сейчас в большом приемном зале самарианского дворца. Стоя
перед Ахавом, Иезавелью и толпой людей, плотно
окруживших его, он сделал то, ради чего пришел: он произнес
наказание за блуд, громко, ясно и с абсолютной уверенностью,
не оставляющей места для иллюзий милосердия.

95

«Как жив Господь, Бог Израилев, пред Которым я стою, так не
будет и росы».
«И не будет дождя в эти годы, кроме как по моему слову».
Слова прозвучали с ужасающей ясностью в тишине
переполненного зала, отражаясь от стен и проникая с силой,
более мощной, чем сталь, в сердца и умы каждого
израильтянина. В стране, постоянно балансирующей на грани
засухи, это была самая ужасная из возможных участь. Засуха
означала бы медленное удушение всей страны. Почва
затвердеет и потрескается, растения завянут и высохнут.
Сначала погибнет урожай, затем стада, голодающие и
лишенные пищи, а потом и люди.
Дети плакали по ночам, нуждаясь во влаге, а затем, что еще
хуже, когда у них не оставалось сил плакать, они погружались
в ужасную тишину, их животы вздувались, конечности
истощались, глаза становились огромными, а плоть вокруг них
втягивалась в череп.
Слова Илии обрушивались как удары, каждый из которых
подчеркивал ужасную участь, которую он предписывал. Ни
капли дождя, ясно дал он понять. Ни капли росы. Ничего.
Ничего. Ноль.

96

4.
Кармель
в которой боги устраивают решающую схватку
Ругательства попрежнему пугают. Кто хоть раз слышал, как
другой водитель на дороге обзывал кого -то?
Знает об этом. Сам факт того, что ты вызвал такую ярость у
другого человека, вызывает дискомфорт. Ты едешь дальше,
убеждая себя, что что бы ни было сказано, это были всего
лишь слова, но все же, кажется, на день нависла какая-то
мрачная атмосфера. Ты понимаешь, что слова были
безличными, что они были проявлением проблемы другого
водителя, а не твоей, и все же ты не можешь не воспринимать
их лично. Они отзываются эхом, потому что проклятия
обладают силой даже в XXI веке. В IX веке до нашей эры они
несли гораздо большую силу. Это было прямым приглашением
богам совершить худшее. Или, скорее, прямым обещанием
богов .
Библия полна проклятий. Они преследуют её истории,
наполняя их предзнаменованиями ужасного и страшного
будущего. В устах того, кто говорил от имени божественного,
эти проклятия были буквально внушающими трепет —
полными благоговения. Назови проклятие именем своего бога,
и за проклятием стояла сила этого бога. Назови проклятие как
пророк Яхве, и это было проклятие Яхве.

97

Многие из самых поразительных проклятий в еврейской
Библии звучат непосредственно от лица самого Яхве в конце
книги Второзаконие, которая кодифицирует Его завет с
Израилем.
Книга, построенная по образцу других вассальных договоров и
соглашений того времени, определяет стороны, их историю,
обязательства обеих сторон, выгоды от договора и наказания за
его нарушение.
Первые четырнадцать стихов двадцать восьмой главы
посвящены выгодам в виде благословений; оставшиеся
пятьдесят четыре — в четыре раза больше места —
перечисляют наказания в виде проклятий. И какие проклятия!
Именно здесь Второзаконие достигает своего полного величия,
в щедрости своих карательных фантазий.
«Будешь проклят в городе и проклят в поле… Проклят в плоде
чрева твоего и проклят в плоде земли твоей… Проклят при
входе и проклят при выходе». Чума, мор, лихорадка, безумие,
слепота, голод, жажда, нищета, рабство, каннибализм,
изгнание — все это предсказано в изобилии. Воображение в
Второзаконии простирается от всеобъемлющего стиха 61,
своего рода всеобъемлющего утверждения: «Также всякую
болезнь и всякую язву, не записанную в этой книге закона,
Господь наведёт на тебя, пока ты не погибнешь», до
экзистенциального
отчаяния
стиха
67,
определения
хронического страдания, которое даже Кьеркегор не смог бы
превзойти: «Жизнь твоя будет висеть перед тобой, и ты будешь

98

в ужасе днем и ночью, и не будешь иметь уверенности в своей
жизни».
Утром вы скажете: «Ах, если бы наступил вечер!», а вечером
скажете: «Ах, если бы наступило утро!»
Но из всех возможных проклятий худшим, безусловно, была
засуха. Израильское нагорье почти полностью зависело от
дождевой воды, и зимние дожди тогда были такими же
изменчивыми, как и сегодня в любой полупустынной
местности. Человеческие поселения стали возможны всего
два-три столетия назад благодаря появлению железных орудий,
которые позволили фермерам выкапывать цистерны в
известняке для сбора и удержания зимних дождей, а также
строить каменные террасы на склонах холмов для сохранения
почвы и влаги. Но всё железо в мире было бесполезно, если не
было дождя. Это был ресурс, который никогда нельзя было
воспринимать как должное.
Дождь был вне контроля человека. Он был прерогативой
богов. В отсутствие науки теология давала объяснение природе
и служила одновременно физикой и метеорологией того
времени. Всё было либо результатом божественных действий,
либо…
Это просто случайно повлияло на людей, именно так
финикийцы видели мир, или же это была явная воля Бога,
именно так её видели яхвисты. Можно сказать, что если
финикийцы были во власти своих богов, которые не были ни
благосклонны, ни злобны, то Израиль определял действия

99

своего бога его поведением, и он мог быть как благосклонным,
так и злобным. Когда он был доволен, он ниспосылал дождь;
когда был недоволен, он его не давал.
И никогда, по словам Илии, он не был так недоволен, как
сейчас.
«Берегитесь, чтобы не обманулось сердце ваше, и чтобы вы не
уклонились от пути и не стали служить другим богам и
поклоняться им, — предупреждал Второзаконие, — ибо
воспылает гнев Господень на вас, и Он закроет небеса, и не
будет дождя, и земля не принесет плодов своих». Осия
повторял эту угрозу словами самого Господня, обращенными к
неверному народу: «Я превращу ее в пустыню, в бесплодную
землю, и оставлю ее умирать от жажды». Но угроза засухи —
это одно, а ее осуществление — совсем другое. Никогда
прежде засуха не навязывалась как божественное наказание.
Никогда прежде о ней не объявлялось заранее. И никогда с
такой разрушительной тщательностью, как будто Илия
наслаждался каждой деталью.
«Не будет ни росы, ни дождя, кроме как по слову Моему» — а
это слово было недоступно, ибо, едва Илия вынес приговор, он
развернулся, вышел из суда и исчез.
Иезавель, должно быть, усомнилась в собственных ушах, когда
слова Илии разнеслись по всему дворцу.
Конечно, ни один пророк не мог бы обрушить такие страдания
на свой народ. И не только с таким удовольствием, но и с такой

100

абсолютной самоправедностью. Утверждать, что они должны
умереть ради собственного блага? Нет, это было невыносимо.
Невозможно. И все же гулкая тишина в приемной говорила ей,
что она все прекрасно слышала.
Она видела, как кровь отхлынула от лица ее мужа; смотрела,
ошеломленная, как Илия вышел из комнаты, а толпа
расступалась перед ним, словно боясь малейшего
прикосновения; слушала лишь приглушенным ухом, как Ахав
наконец пошевелился, созвал своих советников и начал
отдавать распоряжения о закупке зерна.
Как могли эти израильтяне это терпеть? Как они не восстали и
не убили этого пророка, не заставили замолчать слова
обреченности в его устах? Как они могли не видеть, что это
была измена, и что он был лжепророком? Но даже ее муж не
пошевелил и пальцем против Илии. Ахав был так же крепко
связан, как и самые бл агочестивые из своих подданных,
яхвистской идеей человеческой ответственности за действия
своего бога. В его пепельном лице Иезавель видела вину,
убеждение, что его собственные действия привели к этому —
женитьба на ней, строительство нового храма Астарте,
пощадание жизни БенХадада. Никогда еще Ахав не казался ей
таким чужим, таким далеким от всего, во что она верила.
Как могли люди считать себя настолько важными в
божественном замысле, что их действия могли определять
засуху и изобилие, жизнь и смерть? Сама идея божественного
как системы наград и наказаний была отвратительна Иезавели.
Ревность бога к людям — ревность к их похвале и

101

преданности — казалась ужасным принижением всей идеи
божественного. Ваал Шамем играл на небесах независимо от
того, что делали люди внизу. Ему не нужно было их
поклонение и преданность, чтобы обеспечить свое
существование. Он был вне такой уверенности; в этом
заключалась суть его божественности. Но этот израильский
брат, Яхве, был одержим такой яростной ревностью и
настолько зависел от человеческой преданности, что при
малейшем пререкании приходил в невероятный гнев.
Иезавель считала полнейшим безумием представлять, что
поведение любого бога зависит от поведения людей, как будто
боги — всего лишь марионетки человечества, а не наоборот.
Либо это было самовозвеличивающее заблуждение, либо Яхве
был настолько мелочен, что ему больше нечем было заняться,
кроме как требовать абсолютной верности от простых людей и
наказывать их, если он считал, что она не соблюдается.
Однако её реакция была именно такой, какую задумал Илия:
шок и трепет. Шок от суровости наказания и трепет перед его
силой произнести его и перед силой Яхве воплотить его в
жизнь. Для него Яхве был политическим богом, активным
богом, глубоко вовлеченным в человеческие дела.
Историческим богом, то есть, который поможет сформировать
историю своего народа. Эта история будет определяться
послушанием израильтян завету, первоначально заключенному
с Авраамом, в котором Яхве обещал эту землю в обмен на
верность. Никакие человеческие договоры или заветы не могли
сравниться с этим. Власть Яхве была безгранична. Простое
признание существования других богов означало сомнение в
этом превосходстве, а терпимость к этой чужеземной царице с

102

её чужеземными богами и чужеземными ценностями была
мерзостью.
Как считал Илия, Израиль продавал свою душу за
материальные выгоды от торговли с Финикией и Дамаском.
Это блуд должно было быть наказано, и наказание должно
было быть коллективным — таким, в котором пострадали бы
все, виновные и невиновные. Ибо в представлении Илии не
было невиновных. Каждый израильтянин был частью завета, и
каждый, следовательно, нес ответственность. Только
коллективное наказание могло побудить их к действию,
пробудить от их языческого состояния благополучия и вернуть
их к истинной вере.
Двадцать восемь веков спустя Айман аз-Завахири, второй по
значимости главарь «Аль-Каиды», переосмыслил эту позицию
как «внутренний джихад». Он заявил, что для пробуждения
исламских масс к осознанию необходимы шоковые методы.
Мусульманские неверующие были не просто язычниками, а
хуже язычников, поскольку их предательство исходило
изнутри. Таким образом, религиозная война против них была
законным средством защиты чистоты ислама. Как выразилась
Джессика Стерн из Гарварда, ведущий специалист по
религиозному терроризму: «Поскольку истинная вера
находится под угрозой, возникают чрезвычайные условия, и
убийство невинных становится религиозно и морально
допустимым».
Любая стратегия считалась действенной для того, чтобы
разрушить то, что Завахири называл «чарами»

103

иностранного влияния, нечистоты и коррупции. Подобно
Сайиду аль-Кутбу до него, он видел себя ведущим эпическую
битву против злой империи. Иностранные идеи развращали
мусульманские умы, ценности и общество; однажды
развращенные,
люди
переставали
быть
истинными
мусульманами и поэтому могли быть убиты.
Созданный таким образом террор должен был побудить других
к восстанию и свержению режимов, находящихся под
влиянием Запада. Насилие должно было стать тем, что Франц
Фанон называл «очищающей силой», восстанавливающей
гордость и достоинство. Оно должно было стать
искупительным.
Наиболее резкая критика со стороны радикального ислама
была направлена не против Запада, а, как отметил Штерн,
против
арабских
лидеров.
«Высокомерные,
коррумпированные, вестернизированные князья и автократы»,
— так назвал их Сайид эль-Кутб. В Египте убийца президента
Анвара Садата считал его предателем ислама и исламского
народа. Точно так же в Израиле убийца премьер-министра
Ицхака Рабина считал его предателем Яхве и еврейского
народа. Парадоксально, но радикальный фундаментализм
преодолевает религиозные различия.
Экстремистски настроенные евреи и мусульмане могут
ненавидеть друг друга, но они являются зеркальным
отражением. Они подчиняют основные ценности иудаизма и
ислама своему радикальному мировоззрению до тех пор, пока
сам экстремизм не становится отдельной, самостоятельной
верой.

104

Авторы Книги Царств нигде не показывают последствий
засухи для Израиля. В них нет упоминания о разрушениях,
страданиях или количестве погибших, хотя их, должно быть,
исчислялось тысячами. Мы знаем, что царство в целом было
достаточно организовано, чтобы противостоять засухе; без
постоянных войн с соседними государствами, истощающих его
ресурсы, Ахав смог сосредоточиться на укреплении
инфраструктуры своей страны.
Огромный подземный зерновой элеватор, обнаруженный
археологами в Мегиддо, безусловно, был одним из многих.
Но по мере того, как засуха затянулась на второй, а затем и на
третий год, страна неизбежно ослабела. Из-за отсутствия
излишков пострадала торговля; из-за сокращения запасов
продовольствия ослабла армия; из-за опустевших зерновых
элеваторов люди голодали.
Четвертый год был немыслим.
А что же Илия, пока Израиль страдал? Нам рассказывают, что
едва он обрек Израиль на засуху, как исчез в НахальКарит, у
небольшого источника недалеко от долины реки Иордан, где
вороны дважды в день кормили его мясом и хлебом. Когда
источник высох из-за засухи, он отправился в Финикию, на
родину Иезавели, словно поменявшись с ней местами. Пока
она правила в измученном засухой Израиле, он жил в достатке
в ее стране с полноводными реками. Пока его собственный
народ страдал, голодал и умирал, он нашел гостеприимную
вдову в Сарепте, к северу от Тира, и она приняла его и
заботилась о нем. Взамен он творил для нее чудеса.

105

Легенда об Илии как о человеке из народа, пророке,
заботящемся о бедных и угнетенных, начинается здесь, на
территории Иезавели. Когда у нищей вдовы остается только
один кувшин муки и маленький флакончик масла, Илия
взывает к Господу умножить их, ясно давая понять, что при
желании он мог бы сделать то же самое для всего народа
Израиля. А когда ее сын заболевает и умирает, Илия
распростёрся над мальчиком и вдохнул в него жизнь, как он
мог бы сделать это и для Израиля, если бы захотел.
«Теперь я знаю, что ты человек Божий, — заявляет
новообращенная вдова, — и что когда ты говоришь слово
Яхве, оно — истина». Смысл ясен: если простая финикийская
вдова может принять истину Яхве, почему же тогда утонченная
финикийская принцесса не может?
Спустя три года Господь наконец смягчается. «Иди, покажись
Ахаву, — говорит Он Илии, — и Я пошлю дождь на землю». В
устах Бога это звучит достаточно просто, но на самом деле
ниспослать дождь будет сложным и кровавым делом.
Илия возвращается в Самарию, как ему было велено,
несомненно, ожидая, что его встретят как спасителя.
Ахав, несомненно, упадет на колени при виде пророка,
распростершись у его ног и поцелует их с отчаянным
возгласом: «Наконец-то ты пришел!» Возможно, у него будут
слезы благодарности. По крайней мере, Илия будет встречен с
почестями и уважением раскаявшимся царем, осознавшим
свои ошибки. Но если он действительно этого ожидает, то его
ждет большое разочарование. Он прибывает, и его встречают

106

крайне холодно. «Это ты, смутитель Израиля?» — спрашивает
его Ахав.
Это известная фраза, «смутитель Израиля», но слишком
мягкая. В еврейском языке используется слово «окар», что
означает «тот, кто причиняет страдания», и страдания,
безусловно, больше соответствуют трехлетней засухе, чем
просто беде. Когда Илия первоначально объявил засуху, он
намеревался возложить вину на Иезавель и Ахава, полагая, что
народ восстанет и свергнет их. Вместо этого вина легла на
него, человека, который не только обрушил страдания на свой
народ, но и отвернулся от него.
Он резко отвечает Ахаву: «Не я причинил страдания Израилю,
— говорит он, — а ты и дом отца твоего, нарушив заповеди
Господа и обратившись к Ваалам». В самом верху своего
самодовольства он не может представить себя виновным. И
кроме того, у него в руках козырь. Он знает, что только он
может остановить засуху.
«Идите и соберите весь Израиль на горе Кармель, —
приказывает он, словно царь был всего лишь его слугой, —
вместе с четырьмястами пятьюдесятью священниками Ваала и
четырьмястами священниками Астарты, которые едят за
столом Иезавели».
У Ахава нет иного выбора, кроме как подчиниться. Это уже не
эмоциональный шантаж, а шантаж в чистом виде. Он и его
народ находятся в самой безжалостной власти этого пророка.
Засуха закончится только по слову Илии, и он не будет

107

спешить с этим. Это будет его звездный час, поэтому он
намерен растянуть его до предела. Тысячи израильтян
соберутся вместе, ожидая, когда он пошлет дождь, и он
использует все возможные театральные приемы, чтобы создать
драматическую атмосферу, доведя их нервы до предела,
прежде чем дать окончательное доказательство могущества
Яхве.
Великая битва между монотеизмом и политеизмом, между
жрецами Ваала из Иезавели и пророком Иеговы Илией, вот-вот
начнётся.
Место для этого было выбрано на самой высокой точке горы
Кармель, известнякового
хребта, который эффектно
возвышается над морем у современного города Хайфа,
простираясь на юго-восток в форме гигантского лука. В IX
веке до нашей эры этот хребет обозначал границу между
Израильским царством на юге и востоке и Финикией на севере,
и оба народа считали его святым местом. Израильское
название Кармель — это сокращение от «керем-эль»,
«виноградник Божий», и само название содержало в себе
сущность религиозной тайны, поскольку тогда, как и сейчас,
на Кармеле не росли виноградные лозы. Его крутые склоны
могли поддерживать только кустарники и заросший дуб,
поэтому люди никогда не заселяли его, оставив его
божественному и делу, посвященному божественному: делу
жертвоприношения. Это происходило в месте, известном до
сих пор как Мухрака (произносится как мух-рака) — поарабски «место сожжения», то есть всесожжения.

108

Илия мудро выбрал место для своего выступления. Кармель
разделял и объединял два царства и был священен для обоих.
Не было более подходящего места для противостояния между
священниками одного народа и пророком другого.
На высоте 1540 футов над уровнем моря Мухрака видна
издалека даже ночью, когда полная луна вырисовывает силуэт
монастыря, который сейчас стоит на этом месте. Чтобы
добраться до нее, нужно резко повернуть направо в конце
дороги, которая извивается вверх по склону Кармелитского
монастыря с запада, и проехать несколько миль по узкой,
залитой солнцем дорожке вдоль вершины хребта. По обе
стороны, сквозь сосны, оливковые деревья и кустарниковый
дуб, открываются проблески бескрайних просторов. Это
прекрасная поездка, и к тому времени, как дорожка
заканчивается у кармелитского монастыря Мар Элиас —
Мастера Илии — вы чувствуете невероятное умиротворение.
Поэтому вы не совсем готовы к тому, что увидите первым
делом, войдя во двор: это десятифутовая статуя Илии,
стоящего в героической позе воина с поднятым мечом.
На первый взгляд, в этом мече есть что-то странное; он
выглядит явно гибким и неуклюжим. Создается впечатление,
будто он сжался в самый неподходящий момент и полностью
утратил свое предназначение. Вы рассматриваете надпись на
постаменте статуи в поисках объяснения. На латыни, арабском
и иврите это цитата из апокрифической библейской книги БенСира, также известной как Книга Премудрости Сираха: «И
восстал пророк Илия, как огонь, и слово его, как горящий
факел». И тут вы понимаете, что меч должен быть сделан из

109

огня, а не из стали, и что огонь — это не просто огонь,
сошедший с небес и воспламенивший жертву Илии Яхве на
этом месте, а огонь истинной веры, ревностного убеждения,
гнева и мести всем, кто не разделяет эту истину и это
убеждение.
Но есть еще кое-что тревожное в этой статуе Илии с огненным
мечом. Образ кажется знакомым, но требуется время, чтобы
понять связь, потому что она иронична, а к ироничной цитате в
таком месте не готов. Поза в точности повторяет позу древних
статуэток финикийского бога Ваала Шамема, который
изображался именно так: одна нога впереди, молния поднята
вверх, как меч, готовая поразить. Илия в этой позе может
рассматриваться как еще один способ перехватить инициативу
у Ваала. А болтающийся меч, возможно, служит
напоминанием о том, что не стоит пытаться высекать
метафоры в камне.
Евреи и мусульмане обычно сюда не приезжают — в конце
концов, это христианский монастырь, — но каждое 20
июля, в день памяти Илии, это место заполняется арабскими
христианами, которые приезжают на грузовиках и
микроавтобусах, привозя с собой одеяла и мангалы,
холодильники и корзины для пикника, и располагаются в тени
деревьев у стен монастыря, жарят шашлыки и отдыхают в
воздухе, наполненном ароматом сосен. Другие христиане,
приезжающие в Мухраку, делают это в автобусах с
кондиционерами: иностранные евангелисты, которые не тратят

110

время на отдых под деревьями и лишь мельком обращают
внимание на статую во дворе. Они здесь не для того, чтобы
Вспоминать Илию, а не Иезавель, а любоваться видом с крыши
монастыря. Ведь смысл высокого места не только в том, что
оно видно за много миль во всех направлениях, но и в том, что
с него открывается вид на многие мили во всех направлениях.
Отец Джорджо, итальянский монах, отвечающий за
общественные части монастыря, сопровождает меня на крышу.
Это худощавый, но невероятно приветливый человек, который
так наслаждается обществом, что поневоле задаешься
вопросом, как он вообще выдерживает монашескую жизнь.
Когда он понимает, что я читал Книги Царств и знаю историю
того, что здесь произошло, его лицо озаряется предвкушением
приятной беседы, а не обычного краткого библейского урока.
Мы вместе смотрим на обширную территорию библейской
земли. Всего в девяти милях к юго -востоку находится
Мегиддо, «место Армагеддона», как любезно озаглавило свой
официальный путеводитель по этому месту Управление
национальных парков Израиля, учитывая количество туристовевангелистов, сосредоточенных на книге Откровения.
За Мегиддо находится Изреель, построенный на скалистом
отроге, с которого открывается вид на всю долину, названную
в его честь, и, таким образом, идеальное место для военного
командного центра Ахава, а также место его и Иезавели
зимнего дворца. Через широкую долину, Назарет уютно
расположился на первом невысоком хребте Галилейских
холмов. Немного дальше находится гора Фавор, место

111

Преображения, где Иисус явился своим ученикам вместе с
Моисеем и Илией. На юге виднеются холмы Самарии, а за
ними, в более высоких иудейских холмах, скрывается
Иерусалим, в то время как далеко на севере сияет безошибочно
узнаваемая заснеженная вершина горы Хермон, земная
Полярная звезда Иезавели.
С такой высоты все выглядит совершенно мирно. Если ваше
воображение
не
наполнено
апокалиптическими
предсказаниями из Откровения, трудно вспомнить, что это,
пожалуй, самая залитая кровью долина в мире. Военные
историки насчитали тридцать четыре крупных сражения,
произошедших здесь с 2350 г. до н.э. по 1967 г. н.э., и все они
имели веские стратегические причины, с военной точки
зрения, поскольку Изреельская долина была важным
перекрестком: не только основным маршрутом с востока на
запад от Иордана к Средиземному морю, но и частью
основного маршрута из Египта на север в Финикию и Дамаск
— маршрута, который римляне называли бы Via Maris, «путь к
морю», вынужденно проложенного вглубь материка из-за
внезапного подъема реки Кармель из моря у Хайфы.
Пока мы с отцом Джорджо осматриваем место происшествия,
позади нас стоит группа американских евангелистов, с
удовольствием представляя себе долину внизу, залитую
кровью. Двое из мужчин пытаются подсчитать точное
количество галлонов крови, которое потребовалось бы, чтобы
заполнить всю долину. Я поднимаю брови; отец Джорджо
пожимает плечами. Он уже всё это слышал.

112

«Что вы думаете?» — спрашиваю я. «Действительно ли Илия
победил жрецов Ваала на этом месте?»
Он дружелюбно пожимает плечами. «Давайте скажем так, —
говорит он. — Здесь есть все необходимые элементы для этой
истории. Это самое высокое место на многие мили вокруг, и
все же прямо под монастырем есть своего рода естественная
площадка, где могли собираться тысячи людей. Отсюда видно
море, откуда шел дождь. Прямо под нами протекает река
Кишон, где истребили жрецов Ваала. И это достаточно близко
к Изреелю, чтобы Илия смог впоследствии с победой
пробежать туда впереди колесницы царя Ахава, как и
предсказывает Библия».
Другими словами, это место подходит под описание, но
является ли оно исторически «правильным» местом, кто знает?
Глаза отца Джорджо сверкают от веселья при одной только
мысли о «доказательстве» в вопросах веры. «Да, — говорит он,
— если вы чувствуете необходимость определить конкретное
место, это вполне подойдёт».
Наверное, потребовались дни, чтобы собрать такое количество
людей у Мухраки, но как только они собрались, Илия не стал
терять времени. Он обрушился с критикой на неверных
израильтян, которые, очевидно, не были достаточно наказаны
трехлетней засухой. «Выбирайте!» — кричал он. «Как долго
вы собираетесь сидеть на двух стульях? Если Яхве…»
Если Ваал — бог, то следуйте за ним, а если Ваал — бог, то
следуйте за ним.

113

Вот с чего все начинается: с бинарного мышления. Либо/или.
Ты либо со мной, либо против меня; либо верующий, либо
неверующий; либо добро, либо зло. Середины нет. Мир
делится на черное и белое, без оттенков серого, не говоря уже
о настоящем цвете. Илия бросает классический вызов, который
можно услышать повсюду, от исламистских медресе и
радикальных ешив до евангелических семинарий: ты один из
нас или один из них.
Простое терпение существования других религий – это
проявление опасной слабости; это равносильно тому, чтобы
самому быть неверным. Верь, или будь проклят.
Неудивительно, что никто из собравшихся израильтян не
осмеливается сказать ни слова в ответ. Зачем им это?
После трёх лет их волнует только прекращение засухи и
начало дождей. Ваал-Шамем — бог плодородия, приносящий
дождь. То же самое можно сказать и о Яхве. Зачем раскрывать
свои карты до этого события? Они объявят о своей вере в того
бога, который одержит победу, и будут молча наблюдать до тех
пор.
Илия испытывает к ним отвращение. Он заявляет, что только
он один здесь обладает истинной верой. Он один против сотен
священников Иезавели. Неважно, что это должно быть
противостояние бога богу, а не человека человеку; Илия
мгновенно превращает это в классическую историю о
противостоянии одного и многих — сюжет, который занимает
важное место в современном израильском сознании, особенно
во время Шестидневной войны 1967 года. И он излагает

114

условия своего вызова. Священники Ваала приготовят быка
для жертвоприношения; они зарежут его, построят жертвенник
и навалят на него много дров. Илия сделает то же самое со
вторым быком. Но ни одна из сторон не сможет зажечь огонь,
который поглотит их жертву. Они должны призвать своих
богов, и «кто ответит огнём, тот и будет богом».
Теперь Илия всех держит в своих руках. Кто сможет устоять
перед таким противостоянием? Состязание один на один,
победитель забирает всё — это будет захватывающая и
напряженная борьба, и самое приятное в ней то, что финал
гарантирован: какой бы бог ни принял жертву, засуха
закончится.
Первыми идут священники Иезавели. Они снова и снова
взывают к Ваалу Шамуму: «О Ваал, ответь нам!», но «не было
голоса, и никто не ответил». С течением дня их отчаяние
усиливалось. «Они прыгали вокруг жертвенника, который
сделали. И в полдень Илия насмехался над ними: „Вопите как
можно громче, ибо он бог; может быть, он размышляет, или
справляет нужду, или заблудился, или спит и его нужно
разбудить“. И они кричали как можно громче и, как обычно,
рубили себя ножами и копьями, пока не покрылись кровью».
Это крайне тревожная сцена, написанная с позиции
предполагаемого превосходств а. Подобно Илии, авторы Книги
Царств видели в жрецах Ваала безумных глупцов —
отношение, которое столетия спустя перенял римский писатель
Апулей, использовавший стиль описания странных обычаев
туземцев в своем описании сирийских жрецов великой богини

115

в «Золотом осле»: «Они начали выть совершенно нестройно и
метаться туда-сюда, словно обезумев.
Они делали тысячи движений ногами и головами; они сгибали
шеи и кружились так, что их волосы развевались кругом; они
кусали себя; наконец, каждый взял свое обоюдоострое оружие
и ранил себя в разных местах… Между тем, был один, более
безумный, чем остальные, который издавал множество
глубоких вздохов из глубины своего сердца, словно он был
охвачен духовным потрясением или исполнен божественной
силы; шумно прор очествуя, обвиняя и ругая себя, он, наконец,
истязал себя».
Экстатический транс явно не входил в религиозную систему
взглядов Апулея. «Посмотрите, какие эти люди примитивны
по сравнению с нами, утонченными», — кажется, говорит он,
прокладывая путь своим преемникам, ориенталистам. Но
детали, приведенные в «Золотом осле» и в «Книге царей», в
основном верны, как мы знаем из описаний ближневосточных
религий. Еще в XXIII веке до нашей эры Энхедуанна,
месопотамская принцесса, жрица и поэтесса, которую часто
называют шумерским Шекспиром, описывала оплакивание
умершего бога плодородия, когда жрецы и жрицы доводили
себя до исступления, вырывая себе волосы.
и царапают им глаза, бедра и грудь. Поток слез и крови
призван ими тировать поток воды с небес, который будет
ниспослан воскресшим богом. Жрецы ходатайствуют между
жизнью — дождем и сопутствующим ему плодородием — и
смертью.

116

Именно это и пытаются делать жрецы Ваала во время
Мухраки. Они не молятся напрямую о дожде; вместо этого они
оплакивают его отсутствие. Они разыгрывают драматическую
скорбь богинивоительницы Анат, когда ее брата, бога дождя
Ваала, уводит в подземный мир Мот, бог, чье имя означает
«смерть»:
Она порезала кожу камнем.
Она порезала себя ножом.
Она провела рукой по лицу и щекам.
Она вспахала грудь, словно огород.
Она прорубила себе путь через долину…
Она утолила свою жажду слезами.
Она пила слезы, как вино.
Жрецы Ваала не могут призвать силу своего бога — это
означало бы предположить, что они сами обладают
богоподобными способностями, что именно и предполагает
для себя Илия, и за что его позже будут критиковать
раввинские комментаторы. Жрецы могут лишь воссоздать
условия, при которых бог дождя может воскреснуть.
Они скорбят и оплакивают своих близких, как и Анат. И Илия
насмехается над их горем. Когда он дразнит их мыслью о том,
что Ваал, должно быть, «справляет нужду», эта грубая
ассоциация
с
экскрементами
и
навозом
является

117

преднамеренной — тема, как и блуд, которая неоднократно
встречается на протяжении всей этой истории.
Несмотря на всю свою неистовую ярость, священники
Иезавели терпят неудачу. И вот, когда день подходит к концу,
настаёт очередь Илии. С блеском непревзойденного шоумена
он уделяет много внимания приготовлениям.
Он берёт двенадцать камней, по одному на каждое колено
Израилево, и строит свой жертвенник. Он закалывает своего
быка и кладёт его на дрова, которые он сложил на
жертвеннике. И в ка честве дополнительного элемента
шоумена он приказывает трижды вылить на дрова четыре
кувшина воды — снова двенадцать колен — чтобы они были
полностью пропитаны. Затем, наконец, он молится, как можно
короче и лаконичнее, чтобы усилить контраст с затянутыми
плачами Ваала. «Господь, бог Авраама, Исаака и Израиля, —
произносит он, — да будет известно сегодня, что Ты — бог в
Израиле, и что я — раб Твой, и действовал по повелению
Твоему».
Ответ внезапный, мгновенный и буквально поразительный. «И
сошёл огонь Господень и поглотил жертву, и дрова, и камни, и
прах, и поглотил воду». Огонь Господень: молния,
появившаяся из ниоткуда, с такой величественной силой, что
поглотила не только самого быка, но и камни жертвенника, на
котором он лежит.
Молния — одно из самых внезапных и ужасающих
проявлений природы, почти такое же редкое, как снег на

118

Кармеле, и тем более ужасающее, когда ты не имеешь
представления о законах физики, и единственное объяснение
физическим явлениям — божественное вмешательство.
Молния Ваала никогда не поражает. Он остается бессильным.
Но Яхве находится в расцвете сил: Он — мужественный,
могущественный. Меч огня, который показан как меч Ваала и
который будет увековечен как меч Илии, Яхве владеет с
величайшей силой.
Реакция собравшихся израильтян предсказуема: они падают
ниц, крича, что Яхве — бог. Но Илии этого недостаточно. Он
одержал великую победу, и теперь побежденные должны
заплатить цену за свою самонадеянность.
«Ухватитесь за…»
«Жрецов Ваала, — приказывает он. — Не дайте ни одному
сбежать». И он приказывает народу стащить языческих жрецов
вниз по крутому восточному склону Кармеля к реке Кишон,
где всех их убивают.
В повествовании Царя неясно, идет ли речь «только» о
четырехстах пятидесяти жрецах Ваала или также о
четырехстах жрицах Астарты. Нет также никаких признаков
осознания того, что такая резня может быть буквально
чрезмерной. Яхве — победитель, а проигравшие попадают под
закон херема . Побежденные должны быть принесены в
жертву, и их тела будут изгнаны из земли Израильской,
унесены в Средиземное море, откуда они…

119

пришел.
Ученые называют Тель-Кассис местом этой резни, но сегодня
его трудно найти, как будто никто в Израиле не желает
вспоминать об этом событии. К тель-Кассису нет указателей ,
нет и никаких опознавательных знаков. От реки Кишон
остался лишь небольшой холмик у неглубокого ручья, воды
которого были отведены для орошения в начале ХХ века.
Мухрака выглядит внушительно высокой отсюда, из долины, и
т рудно представить, как сотни сопротивляющихся жрецовваалитов могли быть стащены вниз по этому устрашающе
крутому склону, чтобы быть убитыми в этом месте. Но, сидя на
камне у ручья и глядя на Мухраку, понимаешь, что Илия был
не так уж сильно отличался от жрецов-ваалитов; кровь должна
была пролиться в подражание дождю, хотя там, где они
проливали свою кровь, он проливал кровь «других».
После того, как прогремела молния и потекла кровь, настало
время дождя. В Книге Царств Илия возвращается к Мухраке и
кланяется, пригнувшись лицом к земле, как это делают
мусульмане во время молитвы. Он посылает своего слугу семь
раз посмотреть на море. Шесть раз слуга возвращается и
сообщает, что ничего не происходит, но в седьмой раз он
сообщает, что из моря поднялось облако, «размером с
человеческую ладонь». По этому волшебному числу семь вы
знаете, что произойдет дальше: маленькое облако
увеличивается, «и вскоре небо почернело от туч и ветра, и
пошел сильный дождь».

120

Такие «великие дожди» до сих пор идут в Израиле. Первый
дождь после обычной летней засухи — это драматическое
событие. Начинается всё с нескольких крупных капель,
отскакивающих от сухой земли, словно шарики, с таким
громким звуком, что пугает. Затем их становится всё больше и
больше, пока вскоре они не начинают барабанить по земле,
отбивая ритм, подобный ударам таблы. Только первый дождь
бывает таким громким. Птицы пробуждаются от оцепенения и
присоединяются к барабанному бою, словно флейты. Над
холмами начинает греметь гром, добавляя низкие частоты.
Через несколько минут потоки дождя обрушиваются на
ландшафт, словно гигантские белые занавесы, и земля
оказывается в разливе. Дороги превращаются в ручьи; сухие
вади — в бурные потоки. Дети кричат от восторга, выбегая под
ливень, чтобы покружиться с распростертыми объятиями,
опьяненные
свежестью,
поддавшись
первобытной
человеческой потребности во влаге.
И это всего лишь после одного обычного засушливого лета.
После трех полных лет засухи первый дождь, должно быть,
вызвал не что иное, как эйфорию, и, возможно, именно эта
эйфория побудила Илию сделать то, что, как нам говорят, он
сделал дальше. В ликовании — можно сказать, в безумии — он
бежал впереди колесницы Ахава от Мухраки до Изрееля,
сквозь дождь, грязь и внезапно вышедшие из берегов реки,
чтобы прославиться своей победой.
Как деликатно заметил отец Джорджо, нет смысла спрашивать,
правдива ли эта история буквально. Если я не вижу способа,
как сотни изнемогающих жрецов Ваала могли быть сброшены

121

с крутого склона Кармеля, чтобы быть убитыми в реке Кишон,
это не имеет значения. Не имеет значения и тот факт, что
пожилой человек, даже пророк, вряд ли сможет пробежать
девять миль впереди колесницы, не говоря уже о вероятности
того, что после трех лет засухи Кишон полностью пересох.
Истории об Илии — это легенды, вплетенные в…
Библейская история царей Израиля, и это могущественные
цари. Снова и снова Илия демонстрирует сверхчеловеческие
способности — такие способности он передаст своему
преемнику, Елисею, но которые никогда не будут видны у
более поздних израильских пророков; начиная с Исаии, им
приходилось довольствоваться написанным словом.
Илия был великим волшебником Израиля, чародеем,
человеком, который мог внезапно появиться и так же внезапно
исчезнуть, который мог вызывать молнии и дождь, воскрешать
детей из мертвых, умножать зерно и масло, и который, умирая,
не оставлял тела, но был вознесен на небо в вихре. И если
многие из его деяний кажутся знакомыми по другим
библейским легендам, это было сделано намеренно авторами
Книги Царств. Они представляли Илию как нового Моисея,
великого освободителя, поэтому Илия и Моисей явились
вместе с третьим великим освободителем, Иисусом, на
Преображении на горе Фавор. Подобно тому, как Моисей
построил жертвенник из двенадцати камней для двенадцати
колен Израилевых на Синае, так и Илия сделал это на Кармеле.
Подобно тому, как Моисей сказал после дела о золотом быке:
«Кто на стороне Господа, тот мне», так и Илия потребовал от
израильтян выбрать сторону. Подобно тому, как Моисей
руководил левитами в истреблении почитателей быка на

122

Синае, так и Илия руководит израильтянами в истреблении
священников Ваала.
Это кульминационный момент в жизни Илии, его великая роль
в истории Израиля. И все внимание приковано к нему.
Иезавель, его главная противница, поразительно отсутствует в
описании противостояния при Мухраке. Засуха, которая так
драматично закончилась, была прекращена благодаря ей.
Священники, которым бросили вызов, были ее священниками,
и их публичное поражение, таким образом, стало и ее
поражением. Там был Ахав; там были тысячи израильтян; но
Иезавель, кажется, необъяснимо отсутствует. Если, конечно, не
учесть, что она думала о состязании богов лицом к лицу.
Для неё сама эта идея была оскорблением. Для политеистки
даже мысль о том, чей бог «лучше» или «единственный»,
казалась абсурдной и бессмысленной. Представить, что люди
могут бросить вызов богам, было оскорблением всех богов
повсюду
—
оскорблением
самого
существования
божественного, которое по определению находится на другом
уровне, чем человеческое. Это было не просто отвратительно и
неуважительно, это было святотатством.
Она ни за что не стала бы удостаивать такое событие своим
присутствием. Она бойкотировала бы мероприятие, сожалея
лишь о том, что её жрецы и жрицы не проявили достаточно
здравого смысла, чтобы поступить так же. Неужели они не
понимали, что это всего лишь идеальная возможность для
Илии покрасоваться? Что весь вызов был предрешён с самого
начала, и он никогда бы не бросил его, если бы не был уверен в
победе?

123

В каком-то смысле Илия понимал свою веру лучше, чем они
сами. Богам политеизма можно было поклоняться, но нельзя
было уговаривать. Они были независимыми существами, чьи
действия просто влияли на человеческую жизнь, так что, хотя
Ваала Шамема можно было прославлять, на него нельзя было
повлиять. Однако в сформировавшемся у Илии монотеизме
Яхве был открыт для убеждения людей; он был партнером
людей, действующим с ними согласованно. Хотя никакая
молитва к Ваалу не гарантировала определенного результата,
правильная молитва к Яхве могла заставить его вмешаться.
Священники Иезавели были обманом загнаны в ситуацию, в
которой они никак не могли одержать победу.
Пока на Мухраке разворачивается противостояние богов,
Иезавель остается в зимнем дворце в Изрееле. Если ее и
возмущает безрассудство ее священства, она хранит молчание.
Важно, рассуждает она, чтобы засуха закончилась — чтобы
пришли дожди и ресурсы царства, истощенные до предела
после трех лет, получили шанс восстановиться. Пусть Илия
одержит победу, пусть он провозгласит Яхве единственным
истинным богом. Благо царства превыше всего.
Затем Илия вбегает через главные ворота Изрееля, промокший
под дождем, покрытый грязью, опережая колесницу Ахава, и
Иезавель слышит эту новость: все ее священники убиты.
Какие
бы
условия
отношений
она
ни
считала
существовавшими между ней и Илией, они кардинально
изменились. Устроить резню сотням священников другой
веры? Она с трудом поверила бы в это, если бы услышала об
этом от кого-либо, кроме Илии. Но когда он, задыхаясь, стоит

124

под ее балконом во дворе дворца, его промокшая одежда
залита кровью ее священников, она видит безумие в его глазах.
Отдал ли он приказ о резне, потому что был охвачен чувством
победы, или же…
Он всё это спланировал с самого начала? Она не может знать, и
сейчас, охваченная таким глубоким и горьким отвращением,
что даже не представляла, на что способна, она не знает.
забота.
Она не впадает в шок. Она не отчаивается. Она не плачет, не
скорбит и не тратит время на обвинения в адрес Ахава за то,
что он не защитил её священников. Не Иезавель.
Она действует, и делает это со всей силой царственной ярости.
Она выходит на свой балкон, высоко поднимает руки к небу и,
позволяя дождю стекать по ее лицу, громко и ясно, чтобы все
услышали, провозглашает Илии следующее послание:
«Пусть боги поступят со мной так же, и даже хуже, если я не
отниму твою жизнь за них этим».
«Завтра будет время».
А затем, в великолепной коде, включенной в Септуагинту, III
века до нашей эры, Она добавляет, цитируя греческий перевод
Библии: «Если ты Илия, то я Иезавель».

125

Это грандиозно: её жизнь или его. Иезавель призывает всех
своих богов в свидетели своей клятвы против человека,
который теперь является её заклятым врагом. Она даёт ему
двадцать четыре часа. Либо он сбежит из страны к этому
времени, либо умрёт. А если нет, она призывает своих богов
убить её вместо себя.
Это её форма херема : она посвятила жизнь Илии своим богам
и поклялась своей жизнью в качестве гарантии. «Ты думаешь,
ты могущественный? — говорит она. — Попробуй вот это,
чтобы обрести настоящую власть».
Силу такой клятвы нельзя отрицать, и Илия не отрицает её. Он
знает, на что способны её боги.
Финикийская принцесса, ставшая царицей Израиля,
проникнута духом Анат, сестры Ваала, богинивоительницы с
ожерельем из черепов врагов и поясом из их рук — или, как
утверждают некоторые учёные, из их половых органов. Это та
самая Анат, которая ликует во время резни, сражаясь за
возвращение своего брата к жизни из царства Мота, бога
смерти:
Ее печень раздулась от смеха.
Ее сердце наполнилось радостью,
Печень Анат ликовала
Погрузившись по колено в кровь могучего,

126

По самые бёдра она была покрыта кровью воинов.
Она буквально уничтожает самого Мота:
Она похитила сына Эл, Мота.
Она рассекла его мечом.
Она просеяла его через сито.
Она сожгла его огнём.
Она перемолола его жерновами.
Она посеяла его в поле.
Илия не намерен быть рассеченным, веящим, сожженным,
перемолотым и засеянным, хотя вскоре он заявит, что нечто
ужасно похожее случится с Иезавелью. Он
Он так же напуган ее клятвой, как и она хочет его напугать.
Она поставила на кон свою жизнь — «да поступят со мной
боги» — и тем самым подчинила его своим богам.
Если он останется, он умрёт. Человек Яхве теперь буквально
предан финикийским богам — обещанный как обетное
приношение. Несмотря на его отрицание их ложности, если он
признает силу её клятвы и бежит, он признает их власть и,
сделав это, предаст своего собственного бога Яхве.

127

Или, возможно, ему действительно следует признать
невероятную силу этой женщины, ее ужасающую храбрость и
стальную решимость. Она поставила свою жизнь на кон;
теперь его очередь. Но у Илии нет такой храбрости. Он не
готов понести последствия своего абсолютизма, и Иезавель это
знает. Она распознала в нем эту слабость.
Позерство, смертоносная риторика, самовозвеличивание —
ничто из этого не свидетельствует о человеке, готовом отдать
свою жизнь за то, во что он верит. Жизни других — да, но не
свою собственную.
Перед лицом решимости Иезавели Илия чахнет и бежит. «Он
бежал, спасая свою жизнь».
В Книге Царств нам вплоть до Хореба приводится древнее
название горы Синай. И тем самым воин Яхве предает своего
бога. Он может и способен вызывать молнии, но в ужасе он
убегает от слова Иезавели.
И все же почему пощадили его жизнь? Почему Иезавель дает
Илии двадцать четыре часа, предоставляя такую свободу
действий противнику, который, кажется, намерен довести ее до
предела безжалостности? Наверняка самым эффективным
способом положить конец его вражде было бы его убийство.
Для могущественной царицы -консорта не было бы ничего
проще. «Сердечный приступ», «несчастный случай» — такое
можно было бы организовать в мгновение ока верными
помощниками. Никто бы ничего не заподозрил, если бы этот
человек упал замертво на месте после побега от Мухраки.

128

Но величественная клятва Иезавели явно направлена на
изгнание Илии, а не на его смерть. Она хочет избавиться от
него, но не ценой его убийства. Она питает многобожное
уважение к божественному — ко всем божествам, как к своим
собственным, так и к божествам других вероисповеданий.
Убийство пророка другой веры противоречило бы всему, во
что она верит, уважению, оказываемому всем богам и их
представителям. Что б ы она ни думала об Илии как о
личности, он представляет Яхве, а что бы она ни думала о
Яхве, он — бог, и поэтому его следует почитать на его
собственной территории, здесь, в Царстве Израильском.
Кроме того, Иезавель — прагматик, её волнуют практические
последствия. Она знает, что убийство Илии обойдётся дорого
— не в риске разоблачения, а в создании мученика, в
возведении его с положения великого пророка и заклинателя
дождя до положения великого пророка и заклинателя дождя,
трагически погибшего на пике с воих возможностей.
Она понимает, насколько непрактичной была бы месть и как
легко мог бы тогда укорениться культ мученичества.
Единственное, что могущественнее мстительного пророка, —
это мстительный мученик. Пусть Илия будет одержим местью;
она не намерена позволить желанию мести обмануть ее и
сделать из него мученика.
И есть еще одна, более веская причина для того, что в данных
обстоятельствах следует рассматривать как великодушие
Иезавели. Она достаточно хорошо знала Илию, чтобы
понимать, что изгнание будет для него более жестокой

129

участью, чем смерть. Выбрав изгнание, пророк подчинится не
только ее власти, но и власти ее богов. Для человека,
подобного Илии, смерть, возможно, была бы милостью по
сравнению с этим.
Когда она клянется своими богами, а Илия убегает, он
оказывается слабее её. Она рискует своей жизнью; он бежит за
своей. Вместо непоколебимой храбрости, которую Яхве
требует от своего пророка, он проявляет трусость.
Иезавель разоблачила блеф Илии и вышла победительницей.
Но только пока, потому что, как бы малы ни были шансы,
Элайдже еще предстоит их реализовать.
Последнее появление. Иезавель, возможно, пощадила его
жизнь; он не пощадит её.

130

5.
Виноградник
в котором Иезавель обвиняется в убийстве
Город, давший название всей Изреельской долине, давно исчез.
Даже Телль Изреель, холм, образовавшийся на месте обломков,
с момента последних раскопок превратился в заросшую
колючками пустыню. Поздней весной среди высоких сорняков
и чертополоха расцветают полевые цветы: анемоны,
цикламены и красные фламандские маки, такие же, какие до
сих пор раздают в День памяти в Англии, где, согласно
солдатским преданиям, их цвет происходит от того, что они
росли на залитых кровью полях сражений Первой мировой
войны. Кое-где можно различить остатки древней стены или
обрушившееся отверстие цистерны, теперь ставшее гнездом
для голубей.
Это был зимний дворец, место, куда осенью, когда в
высокогорьях Самарии начинали дуть холодные ветры,
переезжал весь царский двор. Его руины были обнаружены
лишь в конце 1980-х годов, когда близлежащий кибуц
направил тяжелую технику для расчистки земли под военный
мемориал, и бульдозер врезался прямо в явно древние
укрепления. Бульдозеры уступили место археологам. Серия
раскопок под руководством Давида Уссишкина из ТельАвивского университета выявила остатки прямоугольного
города, окруженного стеной и глубоким сухим рвом,

131

высеченным вручную в скальной породе со всех сторон, кроме
северной, которая круто спускается к дну долины и источнику
Изреель.
Внутри рва возвышались огромные крепостные стены,
увенчанные казематами — внутренними и внешними стенами
с камерами между ними. По углам располагалась массивная
круглая сторожевая башня диаметром тридцать футов, а с
южной стороны внушительные тройные ворота служили
главным входом. Этот колючий холм из обломков когда-то был
впечатляющим укрепленным городом, и не без причины.
Омри и Ахав превратили израильскую армию в крупную силу
с
сильными
кавалерийскими
и
колесничными
подразделениями. Но Самария, столица, находилась в горах,
что было не лучшим местом для колесниц. Как писал
Уссишкин:
«Необходимо
было
построить
большой
укрепленный военный центр, который служил бы прежде всего
центральной базой для расширенной армии, а также мощным
фортом для новообразованной правящей династии». Если
Самария была столицей, церемониальным центром и оплотом
власти, то Изреель был построен как оплот силы. Изреель для
Самарии был, возможно, тем же, чем когда-то был Лондонский
Тауэр для Виндзорского замка: один — для государственных
дел, другой — для безопасности.
Город-крепость идеально располагался на скалистом отроге на
высоте трехсот футов над широкой плоской равниной долины
— это была естественная смотровая площадка с прекрасным
видом на Галилею и гору Хермон на севере, Самарийское
нагорье на юге, Галаад через реку Иордан на востоке и
дугообразную форму Кармеля на западе. Но, несмотря на

132

массивные укрепления и контрольное положение, Изреель
просуществовал недолго. Самым поразительным открытием
Уссишкина стало то, что город существовал всего около сорока
лет. Его команда однозначно установила, что он был построен
Омри и расширен его сыном Ахавом, а затем был полностью
разрушен, став с тех пор лишь местом, где изредка возникали
небольшие поселения. Изреель в переводе с иврита означает
«Бог посеет», но было ясно, что все, что было посеяно в этом
городе, — это раздоры.
«Когда-то в Изрееле, недалеко от царского дворца, находился
виноградник, принадлежавший Навофу».
«Ахав». Так начинается глава в книге Царств, посвященная
эпизоду, который окончательно обвинит Иезавель, но на
первый взгляд это кажется странным. Мы ничего не знаем о
Навофе, кроме того, что ему принадлежит этот виноградник.
От великих деяний богов и народов повествование резко
переходит к спору о землевладении. Ахав хочет купить
виноградник, Навот отказывается продавать, и Иезавель
вмешивается, что приводит к фатальным последствиям. Это
звучит как история о неудачной сделке с недвижимостью, но
она имеет центральное значение для истории Иезавели,
поскольку её участие в этом деле приведет к последнему
грандиозном у появлению Илии. В
том же городе, где она совсем недавно произнесла свою
великолепную клятву против него, пророк теперь снова явится,
чтобы произнести ещё более леденящий душу приговор.

133

«Отдай мне свой виноградник, чтобы я мог превратить его в
огород, ведь он находится недалеко от моего дворца, —
говорит Ахав Навоту, — а взамен я дам тебе виноградник
получше, или, если хочешь, я дам тебе его стоимость в
деньгах».
Современному читателю это может показаться разумным
предложением, но на самом деле оно очень странное.
Зачем кому-то превращать виноградник в огород? Выкорчевать
все эти лозы, на формирование и выращивание которых ушли
годы? Отказаться от фруктов и вина, тени и прохлады ради
сада, который можно посадить где угодно?
Это еще более загадочно, если учесть, что еврейское слово «
ган ярок», буквально означающее «зеленый сад», сегодня
означает огород; трудно представить, чтобы какой -либо царь
хоть на мгновение задумался о чем-то столь простом и
обыденном, как огород.
Однако Ахав, возможно, представлял себе сад совсем другого
рода: показной сад, наполненный экзотическими растениями и
животными, такими как обезьяны, павлины и леопарды,
причем чем эффектнее, тем лучше. Такие сады были
символами статуса, которые предпочитали могущественные
цари всего региона, подобно знаменитым Висячим садам
Вавилона Навуходоносора, одному из семи чудес древнего
света. Подобные сады существовали в Египте и Персии, а
важной частью более позднего культа Адониса, греческой
адаптации финикийского Баала Шамема (семитское слово

134

adon, как и baal, означает «господин»), было создание
декоративных садов в его честь.
Идея травяного сада, безусловно, таит в себе множество
интересных возможностей. Травы использовались не просто
для придания вкуса пище; в первую очередь они применялись
для лечения. Медицинские знания были связаны с
траволечением. Целители и акушерки — «мудрые женщины»
— выполняли повседневную работу по сбору и приготовлению
трав, а также их применению, но публичное исцеление
чудотворца, такого как Илия, рассматривалось как проявление
божественного. Это оставляло открытым вопрос о том, какое
именно божество действовало. Илия исцелял во имя Яхве, но
самым известным божеством-целителем на Ближнем Востоке
была месопотамская богиня Гула, та самая, с гигантскими
мастифами, охраняющими врата между жизнью и смертью.
Травяной сад вполне мог быть эвфемистическим обозначением
храма Гулы, который Ахав должен был построить в качестве
еще одного дара Иезавели.
Однако, будь то сад или храм, об винограднике Навофа можно
с уверенностью сказать одно: на самом деле это был не
виноградник. Долина Изреель — не место для виноградных
лоз, ни тогда, ни сейчас. Виноград выращивали на более
высоких участках склонов холмов. В условиях влажного лета и
болотистой почвы Изрееля он бы просто сгнил.
Но такова логика реальности, и истории не всегда отражают
реальность. Какими бы ни были факты, в книге царей
говорится, что виноградник — это именно виноградник. В

135

этом и заключается его смысл. Как знали все, кто впервые
услышал эту историю, виноградная лоза — библейский символ
благодеяния и благополучия, как, например, раздутая гроздь
винограда, принесенная разведчиками Моисея из земли
Ханаанской в книге Чисел — изображение, которое теперь
используется в качестве логотипа Министерства туризма
Израиля. Зерно было гораздо важнее для повседневной жизни,
как и оливковое масло; виноградная лоза по сравнению с ним
была роскошью, и в этом вся ее прелесть. Сладость сиропа,
приготовленного из ее плодов, деликатесы, завернутые и
запеченные в ее листьях, тень от ослепительного летнего
солнца — все это было даром, восхитительным пода рком. И,
конечно же, вино из виноградника было источником
опьянения. Это выводит вас из ежедневной борьбы за
существование и переносит в экстатическое царство
божественного, что и символизирует виноградник.
Это не просто участок земли с виноградниками. Виноградник
– это сам Израиль, в верности традициям.
Яхве. Это земля, принадлежащая Яхве; Он не дал её Израилю,
а лишь предоставил право пользования ею. Она остаётся Его
землёй в вечности: керем-эль, как в Кармеле, винограднике
Божьем. Речь идёт не о физической земле, а о метафизической.
В библейской метафоре, когда Ахав говорит, что хочет
выкорчевать виноградник, на самом деле он хочет выкорчевать
Израиль, разорвать его завет с Яхве. Слепой к своему долгу
перед Яхве — или ослепленный Иезавелью, как говорят
авторы Книги Царств, — он видит виноградник просто как

136

недвижимость.
Слово
«недвижимость»
в
значении
«недвижимость» — это адаптация старофранцузского слова
«королевский», поскольку в феодальные времена вся земля
считалась собственностью царя; но здесь феодальным
правителем является Яхве, а не Ахав, и хотя царь может
желать игнорировать этот факт, Навот этого не желает. Отсюда
его ответ на предложение Ахава: «Яхве запрещает мне
отдавать тебе наследство моих отцов».
Слово, которое Навот использует для обозначения своего
виноградника, — « нахала», что подразумевает не только
человеческое, но и божественное наследие. Поскольку земля в
конечном итоге принадлежит не ему, а Яхве, его отказ продать
её — это вопрос веры. Как пишет библейский учёный Уолтер
Брюггеманн: «Земля — центральная, если не главная , тема
библейской веры.
Участие Израиля всегда связано с землёй и с Яхве, никогда не
только с Яхве, как будто живя лишь в строгом послушании,
никогда только с землёй, как будто просто владея и управляя
ею… Земля и завет, наследство и верность — всё это
неразрывно связано». Их нельзя разделить; они образуют
своего рода святую троицу яхвизма — этот бог, этот народ, эта
земля.
Завет, заключенный с Авраамом и возобновленный с Моисеем
на горе Синай, обещал землю Израиля евреям, народу, чье имя
произошло от ханаанского слова habiru, «странники». Это был
волшебный дар странствующему народу — конец странствий;
дом. Историю этого завета можно рассматривать в разных
ракурсах: как основополагающую историю перехода от
кочевого образа жизни к земледелию; как уважение к земле как

137

божественному дару; но чаще и более устойчиво — как
претензию на право собственности на землю, претензию, за
которую до сих пор проливается кровь на Ближнем Востоке.
Если израильтяне будут верны завету, они сохранят землю, и
она будет плодородной. Но только при этом условии. В
некотором смысле, завет — это долгосрочная аренда, которая
может быть расторгнута по усмотрению владельца.
Предупреждение будет дано, но арендаторы никогда не
должны думать, что у них есть абсолютное право на землю.
Абсолютное право собственности принадлежит Яхве; народ
владеет ею лишь в доверительном управлении. А
это значит, что они не могут отказаться от земли. Это не
подлежит обсуждению.
Такое отношение к земле Израиля напрямую отражается в
современном исламистском отношении к Палестине, той же
земле, но под другим названием. Устав правящей партии
ХАМАС — её соглашение — описывает эту землю как вакф,
религиозный фонд или пожертвование, и заявляет, что «земля
Палестины была исламским вакфом на протяжении поколений
и до Судного дня. Никто не может отказаться от неё или какойлибо её части, или покинуть её или какую-либо её часть».
Обе стороны израильско-палестинского конфликта буквально
считают эту землю святой. На самом деле, святой является не
просто земля, а сама почва. Позже в Книге Царств, когда
военачальник отправляется в Дамаск, он берет с собой два
мула, нагруженных израильской землей, чтобы поклоняться
Яхве на чужой земле. Подобное мышление до сих пор можно
увидеть в телевизионных новостях, когда возвращающиеся из

138

плена или изгнанники выходят из самолета, падают на колени
и целуют землю своей родины. Это древнее представление о
земле, достаточно распространенное на Ближнем Востоке, но
глубоко противоречащее западному мышлению, что,
возможно, объясняет, почему лучшие умы, самые искренние
усилия и самые долгие бессонные ночи переговорщиков в
Кэмп-Дэвиде попрежнему терпят неудачу перед лицом
эмоциональной, исторической и религиозной сложности.
Вот почему Навот говорит «нет». Он ссылается на завет: земля
принадлежит ему не в той же мере, в какой он принадлежит
земле. Нахала принадлежит ему не просто по человеческому
наследию, но по божественному. Ни один простой царь не
может настаивать на обратном.
Ахав крайне негативно реагирует на то, что с ним обращаются
как с простым царём. Его поведение поражает своей
невоспитанностью,
особенно
для
столь
уважаемого
государственного деятеля. Он возвращается во дворец в
Изрееле «угрюмым и недовольным», затем ложится,
отворачивается от стены и отказывается от еды.
Это не первый случай, когда Ахава описывают как «угрюмого
и недовольного». Точно такие же слова использовались для
описания его реакции, когда неназванный пророк Яхвиста
обличил его за то, что он пощадил жизнь царя БенХадада из
Дамаска. На самом деле, эту фразу лучше перевести как
«недовольный и разгневанный».
Выбор слова «угрюмый», подразумевающего подростковую
обиду — протест избалованного ребенка, не получающего

139

желаемого, — является результатом предвзятых представлений
переводчиков. Однако с точки зрения сов ременной
психиатрии, то, что Ахав отвернулся от стены, кажется явным
признаком депрессии, как и любой царь, привыкший к власти,
когда обнаруживает, что его власть не абсолютна.
Иезавель, естественно, встревожена душевным состоянием
своего мужа. «Почему т ы так недоволен, что отказываешься
от еды?» — спрашивает она. И когда он рассказывает ей о
Навоте, она уверяет его, что всё будет хорошо. «Разве ты не
правитель Израиля? — говорит она. — Встань, поешь и
поправляйся. Я дам тебе виноградник Навота».
Как странно, что Иезавель, шлюха и блудница из легенд, здесь
выглядит как верная жена. Ее забота о настроении и здоровье
мужа делает ее скорее похожей на еврейскую маму, чем на
источник зла, до такой степени, что можно почти представить,
как она говорит: «Эсс, мой добрый!» Она звучит совсем не как
блудница. На самом деле, такие ученые, как известный
талмудист Адин Штейнзальц, утверждают, что ее можно
рассматривать как слишком преданную жену, слишком
стремящуюся угодить и ставящую интересы и желания мужа
превыше всего. Конечно, этот аргумент отчасти ироничен;
Штейнзальц, как и отец Джорджо в «Мухраке», слегка
подшучивает над фундаменталистскими предрассудками,
прекрасно осознавая опасность буквального толкования
истории, которая могла произойти, а могла и не произойти так,
как было рассказано.

140

Однако мало кто из комментаторов столь открыт для новых
идей. Эли Визель, например, принял классическую линию
поздней раввинской литературы, которая предполагала, что
Иезавель использовала секс, чтобы обвести своего мужа
вокруг пальца. «Очевидно, — писал он, — Ахав был настолько
зависим от нее, что позволял ей управлять государством.
Иезавель определяла внутреннюю политику страны, ее
внешнюю политику и ее богословие — с разрешения Ахава.
Нам говорят, что он был великим полководцем, но только когда
ее не было рядом; он был слабаком, но только когда она была
рядом».
«Слабак» — величайшее оскорбление для мужчины, высшее
испытание его мужественности.
Визель не отдает должное ни Ахаву, ни Иезавели, просто беря
современное понятие сексуальной зависимости и, в
ориенталистском стиле, переосмысливая его применительно к
предполагаемой распущенности Иезавели. Это язык мачизма,
«он был недостаточно мужественным», своего рода мышление,
свойственное
мужчинам,
которые
боятся
женской
сексуальности до такой степени, что наделяют ее всемогущей
силой — силой, то есть, силой лишать мужчин воли, силы и
разума, превращая их всех в Самсонов с короткой стрижкой.
Исходя из этой логики, когда Иезавель говорит: «Разве ты не
правитель Израиля?», она насмехается над Ахавом, словно
спрашивая: «Ты мужчина или мышь?». Она предстает не как
человек, успокаивающий мужа, а как тот, кто бросает вызов
его мужественности. Она становится прототипом другой

141

«дьявольской царицы», леди Макбет у Шекспира, которая
бросает вызов мужественности своего мужа, чтобы
подтолкнуть его к убийству. «Хочет ли Макбет быть «трусом в
собственных глазах»?» — спрашивает его жена. Она называет
его «слабым в своих намерениях» и «безрассудным», и
подстрекает его словами: «Когда ты осмеливался это сделать,
тогда ты был мужчиной». И в довершение всего, она
узурпирует мужскую роль; поскольку он не хочет вести себя
как мужчина, она будет вести себя как мужчина. «Придите,
духи, лишите меня женственности!» — восклицает она,
призывая их даровать ей, предположительно, мужскую
решимость действовать там, где Макбет парализован
нерешительностью — будучи, как она насмехается, «слишком
полон человеческой доброты».
Две женщины, Иезавель и леди Макбет, практически
идентичны; вполне вероятно, что Шекспир взял за образец для
«Макбета» «Королей». Как и Иезавель, леди Макбет полна
решимости сделать все необходимое для укрепления своих
позиций.
Власть ее мужа. Подобно Иезавели, леди Макбет превращается
в ведьму-кастраторшу. Но даже она меркнет по сравнению с
ней. Показано, как она подстрекает своего мужа к убийству;
Иезавель же совершает это сама.
Пока Ахав дуется, Иезавель действует. «Она написала письма
от имени Ахава, запечатала их его печатью и разослала
старейшинам и знатным людям города». В этих письмах
говорится: «Объявите пост и посадите Навофа во главе совета,

142

и поставьте там двух низких людей, которые будут
свидетельствовать против него и говорить, что он проклял Бога
и царя. Затем выведите его и побейте камнями до смерти».
Навофа должны подставить, а затем убить в результате
санкционированного судом убийства. В
том, что библейский ученый Александр Рофе описывает как
«своего рода закон линчевания древних времен», закон царства
гласит, что всякий, кто проклинает Бога и царя, должен быть
забит камнями до смерти за богохульство и измену, а
имущество предателя затем конфискуется в пользу короны.
Таким образом, в момент убийства Навофа его виноградник
перейдет в собственность Ахава. И все это кажется достаточно
простым для Иезавели. Будучи регентом Ахава, правящей от
его имени, пока он находится в военных походах, она,
разумеется, использует его печать.
Объявление поста — это идеальная уловка: пост можно
объявить во времена национального кризиса, одновременно
разыскивая грешников, которые стали причиной этого кризиса
— обычай, который сохранится до времен Талмуда. Какой
именно национальный кризис Иезавель использует в качестве
предлога, остается неясным, но Навот явно должен быть
назван грешником.
Сюжет содержит достаточно правдоподобных деталей, чтобы
замаскировать свою основную неправдоподобность. Во
многом это версия дела Уайтуотер железного века 1990-х
годов, еще одного скандала с недвижимостью, раздутого до
невероятных размеров в политических ц елях. В конце концов,

143

история Навофа так же трудно принять, как и история
Уайтуотер. Как отмечает Рофе, «Иезавель раскрывает весь
заговор в своих письмах к знати, вместо того чтобы тайно
нанимать лжесвидетелей». Его лаконичный комментарий:
«Слишком откровенная игра!» Слишком откровенная,
особенно для такой искушенной в вопросах власти, как
Иезавель. Ожидать, что все эти дворяне и старейшины, не
говоря уже о двух лжесвидетелях, не раскроют план — и даже
ожидать, что все они будут ему подчиняться — как минимум,
невероятно. В небольшом городе, окруженном стенами, таком
как Изреель, информация распространилась бы мгновенно;
королева никак не могла надеяться избежать наказания.
Настоящая Иезавель презирала бы весь этот неуклюжий план,
придуманный авторами «Короля».
Даже если бы она была виновна, она бы поступила более
искусно. На самом деле, она была бы царственно оскорблена
самой мыслью о том, что ей приписывают такой абсурдный
заговор. Можно почти услышать, как она насмехается, говоря,
что это плод воображения лишь рассказчиков, да ещё и
второсортных, сказочников, которые хотят довести свою
аудиторию до исступления, освистывая и шипя злодея.
Неужели они, эти писцы, написавшие эту историю, считали её
идиоткой? Неужели они думали, что она не умеет устроить всё
так, чтобы никто ничего не заподозрил? Только полный
дилетант в осуществлении власти мог действовать настолько
прозрачно. Было так много лучших способов заполучить этот
участок земли, если это действительно было её целью — если,
конечно, само существование этого виноградника не было
выдумкой. Насилие было наименьшим из вариантов.

144

Было бы проще и гораздо изящнее, например, подделать
документы, в которых Навот мог бы согласиться продать
виноградник Ахаву, а затем отка заться от своего обещания и,
таким образом, лишиться спорной собственности.
Зачем доходить до убийства, когда достаточно простого
письма? Такая находчивая и утонченная королева, как
Иезавель, знала бы, что истинное проявление власти никогда
не заключается в том, чтобы переоценить свои возможности.
Но такого рода махинации? Эта трудоемкая и прозрачная
видимость законности с участием «низших людей»,
старейшин, знати и судей? Иезавель пришла бы в ярость от
одной только мысли, что такие нелепые интриги могут быть
приписаны ей.
Это была та самая женщина, которая разоблачила блеф
великого пророка Илии, заявившего: «Если ты Илия, то я
Иезавель», и своей клятвой заставила его бежать, спасая свою
жизнь, погасив его огонь и серу, поколебав его веру в
собственного бога. Иезавель, безусловно, гордилась бы тем,
что её называют безжалостной, и ожидала бы лишь
высокомерия. Но никогда, никогда не глупости. А этот заговор,
как он был написан, был просто глупостью. Она бы мгновенно
поняла, что весь этот шаткий механизм эпизода с
виноградником Навофа был задуман как средство, чтобы
подготовить её к неизбежному падению.
Глупая она или нет, но история выполнила свою задачу.
Авторы Книги Царств наконец-то твердо утвердили Иезавель

145

как убийцу. Они и раньше намекали на ее кровожадную натуру,
но эти намеки были на удивление двусмысленными.
В описании засухи нам говорится, что она «отсеяла»
священников Яхве, хотя точно неизвестно, когда и как это
произошло. Еврейское слово — карат, которое обычно
используется как антитеза слову яраш, «владеть», поэтому мы
до сих пор говорим по-английски о том, что кого-то лишают
завещания или отстраняют от владения. То же слово, карат,
используется и при заключении завета или договора, поэтому
можно сказать «разрезать» договор. В
древнегреческом языке Гомер использовал фразу horkia
tamnein, буквально «разрезать клятвы», и в современном
английском языке мы до сих пор говорим о «заключении
сделки».
Изначально разрез был буквальным. Знаком завета между Яхве
и Израилем был обрезание, а торжественность крови
скрепляла договор. Можно увидеть слабый отголосок этого в
том, как дети режут друг другу пальцы, чтобы заключить
кровавый договор, или проводят пальцем по горлу в
торжественной клятве, произнося: «Перережь мне горло,
клянись мне сердцем и надейся умереть». Такие детские
ритуалы — бледное отражение древней практики, упомянутой
в книге Иеремии, где договор скреплялся тем, что обе стороны
проходили между двумя половинами забитого животного.
Сразу же на ум приходят инсталляции скульптора Дэмиена
Херста, изображающие разделанных животных — свиней и
коров, разрезанных на части и выставленных в отдельных
витринах, так что зрители могут буквально пройти между

146

ними. Херст, олицетворение гипермодерна, возможно,
работает в одной из древнейших известных традиций.
Таким образом, в IX веке до нашей эры можно было и
заключить договор, и исключить кого-то из него, что, казалось
бы, указывает на то, что, «отрезав» священников Яхве,
критиковавших её, Иезавель лишила их официальной
поддержки. Они были бы отрезаны от дворца, от города, от
своих рабочих мест — отрезаны, то есть, от государственного
устройства. Однако всего через семь стихов, когда обвинение
повторяется, слово «карат» резко меняется на «хараг»,
«убиты», и нас внезапно просят поверить, что Иезавель «убила
священников Яхве» — всех, кроме ста, которые прятались в
пеще рах.
Изменение слов, по-видимому, указывает на более позднюю и
небрежную правка редактора, особенно если учесть странную
скудность деталей. Если бы Иезавель действительно приказала
убить всех яхвистских священников, вряд ли такие враждебно
настроенные летописцы, как авторы Книги Царств, упустили
бы возможность подробно описать эту резню. Они так
старались показать, как она убила одного человека, Навофа;
они наверняка потратили бы гораздо больше чернил на
убийство сотен священников, со всеми возможными
подробностями этого кощунственного ужаса.
Нам бы рассказали о крови и криках, общественном трауре и
национальном возмущении. Но хотя нам точно показано, когда
и где были убиты священники Ваала, предполагаемая резня
яхвистских
священников,
совершенная
Иезавелью,

147

упоминается лишь вскользь и спустя долгое время после
предполагаемого деяния.
Большинство ученых приходят к выводу, что даже если бы она
захотела, Иезавель не смогла бы отдать приказ о массовом
убийстве яхвистских священников и остаться царицей — или
вообще выжить.
Кроме того, она была слишком искусна в осуществлении
власти, чтобы позволить себе столь опр ометчивое проявление
мести. Первобытное стремление к крови и возмездию должно
было
быть
подчинено
национальным
интересам,
прагматичному признанию реальности. То, что было
эмоционально желательным, не обязательно — и на самом
деле очень редко — было политически желательным.
Могла ли она отдать приказ об убийстве всех священников
Яхве? Безусловно. Сделала ли она это? Почти наверняка нет.
Такой поступок был бы и контрпродуктивным, и
нехарактерным для нее. Вставка слова « харага», «убитые»,
должна рассматриваться как редакторская запоздалая мысль,
призванная подготовить нас к судебному убийству Навофа.
Но на этот раз каждая деталь будет тщательно продумана. На
этот раз авторы «Королей» используют яркие цвета, чтобы
изобразить Иезавель злодейкой.
Как ни странно, вся эта пышная афера с виноградником
срабатывает. Старейшины и вельможи делают в точности так,
как им велено, а «подлые люди» дают ложные показания;

148

Навофа признают виновным в проклятии Бога и царя,
вытаскивают и забивают камнями до смерти. С триумфом
Иезавель говорит Ахаву: «Встань и возьми виноградник
Навофа».
Царь теперь полностью замешан в убийстве Навофа.
Возможно, инициативу проявила Иезавель, но когда Ахав
спускается в виноградник, чтобы заявить права на него, мы
понимаем, что он должен был знать о поступке своей царицы.
Он стал соучастником преступления и теперь является
соучастником зла — молчаливым соучастником, но тем не
менее виновным в этом. То же самое можно сказать и о его
подданных, ни один из которых не осмелился выступить с
осуждением произошедшего, если вообще знает об этом. Но
конечный владелец земли знает об этом.
Как иначе? Навот ссылался на Яхве как на причину, по которой
он не продал землю, и вот теперь сам Яхве вмешивается,
повелевая Илии отправиться в Изреель и поговорить с Ахавом.
Ну и что, если Илия уже бежал на гору Синай? В этой истории
правит эмоциональная логика, а не рациональная.
Пророк попрежнему тот человек, который победил жрецов
Ваала, который ниспослал дождь и продемонстрировал силу
своего бога. Он попрежнему маг, способный на невозможное.
Ни один яхвист не станет упрекать его за этот последний шанс
доказать свою доблесть, искупить свою вину после позорного
бегства от Иезавели. Поэтому, несмотря ни на что, мы видим
его в последний раз в Израиле, великолепного и ужасающего в
своем возродившемся гневе.

149

В тот момент, когда Илия входит в виноградник, Ахав
понимает, что игра окончена. Само появление пророка
является доказательством вины царя. Илия больше не просто
«возмутитель спокойствия Израиля», а нечто гораздо более
прямое и личное.
«Ты нашёл меня, враг мой?» — спрашивает Ахав. Он
использует еврейское слово «маца», и оно звучит многозначно,
имея двойной смысл: не просто «обнаружить», но и
«раскрыть». На самом деле он говорит: «Ты меня разоблачил?»
Илия отмахивается от вопроса своим собственным: «Ты
совершил убийство, а также…»
«Завладели?»
Фраза состоит всего из трех слов на иврите — ха-рацахта в-гам
ярашта, — но эти три слова эхом отзываются в Израиле сквозь
тысячелетия и преследуют его до сих пор. Эти слова
заканчивают письмо, написанное в 2005 году премьерминистру Ариэлю Шарону женщиной из одного из поселений
в Газе, которое он приказал снести: «Я хочу спросить вас,
можете ли вы посмотреть мне прямо в глаза и сказать, чтобы я
покинула свой дом, тот самый дом, где мой сын вырос до
восемнадцати лет, и отдала его в дар убийцам моего сына. Харацахта в-гам ярашта — вы убили и завладели?»
Как и задумывал автор, эти древние слова преследовали
Шарона до такой степени, что он хранил письмо в своем
личном портфеле неделями. Его обвиняли в том, что он — еще
один Ахав, что он предал заветную связь между людьми, богом

150

и землей. Неважно, что логика не совсем выдерживала
критики; выбор этой фразы был своего рода эмоциональным
шантажом, ставшим возможным только потому, что автор знал,
что Шарон был к этому готов.
Неизбежно, когда Шарон перенес обширный инсульт и всего
через несколько месяцев впал в глубокую кому, его критикифундаменталисты — как христиане, так и евреи — назвали это
божественным наказанием за отказ от земли в Газе.
Ахав, «подстрекаемый своей женой Иезавелью», забыл, что
вся земля находится в доверительном управлении только по
милости Яхве. Он присвоил себе привилегии владения
недвижимостью или царскими владениями.
Вот почему Иезавель в современном Израиле до сих пор
помнят не столько за предполагаемое блудничество, сколько
как иностранную царицу, убивавшую ради захвата земли. В
этом мораль каждой израильской интерпретации этой истории,
начиная с пьесы Маттитиягу Шохама « Тир» 1930 года и
заканчивая…
Иерусалим, где в конце 2004 года состоялась грандиозная
постановка, а несколькими годами ранее в кибуце Изреель был
показан юбилейный спектакль: будьте верны земле, никогда не
отказывайтесь от нее, никогда не отпускайте ее.
История Навофа не просто религиозна; она также
националистична. И в этом она напрямую обращается к
современным израильским страхам и неуверенности. Землю
никогда нельзя воспринимать как должное. Ее всегда нужно
защищать.

151

Этот посыл находит отклик даже на самом обыденном уровне.
В стране, границы которой оспариваются с момента её
основания в 1948 году, порой кажется, что каждый
израильский домовладелец так или иначе вовлечен в споры о
недвижимости. Это может быть что-то незначительное,
например, возражение против того, чтобы соседи замуровали
свой балкон, или что-то печальное, например, старый,
заброшенный дом, приходящий в упадок из -за споров
наследников о том, что с ним делать и как разделить
вырученные средства. Это может быть спор о точ ном
расположении границы участка или о праве собирать лимоны с
дерева соседа, свисающего над стеной. Но каким бы
незначительным он ни был, он задевает за живое. Вопросы
недвижимости, даже самые мелкие, являются одними из самых
щекотливых,
отражая
глубоко
укоренившуюся
экзистенциальную тревогу нации в целом. Эпизод с
виноградником
Навота
—
почти
идеальное
тому
подтверждение.
Под влиянием Ахава и Иезавели древние израильтяне начали
воспринимать землю как нечто само собой разумеющееся.
Опыт Израиля как обычного царства, живущего в мирных и
процветающих отношениях с окружающими царствами,
заставил их забыть об условиях завета. Пророк за пророком
предупреждал, что их соблазняет физическая прочность земли,
заставляя игнорировать шаткость их претензий на неё. «Г оре
тем, кто живёт в комфорте на Сионе, и тем, кто чувствует себя
в безопасности на горах Самарии», — писал Амос, явно имея в
виду Ахава и Иезавель: «Горе тем, кто лежит на ложах из
слоновой кости». Никогда нельзя позволять себе роскошь
чувствовать себя комфортно на этой земле. Будьте неверны

152

своему богу и его завету, и земля будет потеряна. Вас ждёт
окончательное лишение земли — изгнание.
Это подлинная история Книги Царств: ожидание, переживание
и, в конечном итоге, память об изгнании. Как сказал Уолтер
Брюггеманн: «Книга Царств — это история Израиля,
получившего землю, в процессе её утраты».
Иезавель и Ахав разоблачены, их преступление раскрыто.
Библейски справедливо, что суд теперь будет вынесен именно
в том месте, которого они так желали. В винограднике,
символе божественной благодати, среди лоз, усыпанных
огромными гроздьями разбухших виноградин — плодов того
же цвета, что и пролитая кровь Навофа, — Илия теперь
говорит как великий защитник израильской троицы: народа,
Бога и земли. Голосом Яхве он провозглашает приговор.
«Я наведу на тебя зло и уничтожу тебя, — говорит он Ахаву. —
В том месте, где…»
«Собаки пили кровь Навофа, они будут пить и кровь Ахава».
Но смерти царя будет недостаточно, чтобы отомстить за
оскорбление Яхве. Недостаточно и неприятной мысли о его
крови, пролитой с таким размахом, что вокруг будут толпиться
псы, чтобы её слизать. Миссия Илии — положить конец всей
династии, основанной отцом Ахава, Омри, и для этой цели он
прибегает к грубому, яркому языку проклятий: «И истреблю от
Ахава всякого, кто мочится на стену».

153

Анатомическая точность фразы «каждый, кто мочится на
стену» намеренна. Она привлекает внимание к мужским
половым органам, чтобы подчеркнуть, что на земле не
останется ни одного «семени» Омридов. Каждый мужчина из
семьи Ахава — сыновья, племянники, внуки, любой мужчина,
даже отдаленно связанный с ним родством, — будет убит, а
династия окончательно стерта с лица земли.
Однако даже этой массовой смерти недостаточно. После этого
будет вторая смерть.
Первый из них столь же ужасающий, если не более
ужасающий. «Тот, кто умрет в городе от рук Ахава, будет
съеден псами, — продолжает Илия, — а тот, кто умрет в поле,
будет съеден птицами небесными».
Простая смерть для них слишком хороша; они не только умрут,
но и станут падалью. Их трупы обрекут на дальнейшее
унижение: их растерзают хищники, когти стервятников и
острые клыки волкособак. Хуже того, они обречены на
древний ужас — остаться непогребенными, их души будут
вечно скитаться в беспокойных муках. Даже после смерти они
будут страдать за грехи Ахава.
В рамках повествования Книги Царств нет сомнений в силе
этого проклятия. Та же участь уже была предначертана
потомкам двух предшественников Ахава на израильском
престоле — царю Иеровоаму и царю Вааше, — и хотя оба
правителя умерли во сне, их потомки в конечном итоге были

154

истреблены, а их трупы оставлены в качестве падали. Но на
этот раз дикие волкособы Израильского царства будут
пировать еще более царственно, чем когдалибо прежде.
Илия приберег всю свою ярость напоследок. Его миссия будет
исполнена только со смертью женщины, чье присутствие в
Израиле привело его к рождению: его смыслом существования,
Иезавели. И вот теперь он, выпрямившись во всей красе,
блистательный в своем гневе, обрушивает на неё самое
страшное из своих проклятий. Это проклятие не имеет
прецедента в Библии; это смерть, предназначенная специально
для неё. Это должна быть месть пророка, его расплата за то,
что Иезавель заставила его поколебаться в верности Яхве,
когда он бежал от её гнева после убийства её священников на
горе Кармель. Он намерен, чтобы его ужасающий и страшный
суд вселил в сердце его врага непреодолимый страх. В
его сознании это будет преследовать её дни до самого момента
исполнения, так что она умрёт смертью, которую он
предсказывает не один раз, а тысячу раз и более в её
воображении. В самом ужасном ужасе она может даже
почувствовать облегчение, когда это наконец произойдёт.
И вот, от имени своего бога, Илия выносит приговор своему
заклятому врагу. В своих последних словах перед тем, как
навсегда исчезнуть из Самарии, он провозглашает печально
известную фетву: «И псы съедят Иезавель у стен Изрееля».
Теперь он может уйти, его работа выполнена.

155

6.
Синай
в котором Илия едет на вихре
Гора Синай — это внушительная масса остроконечного
красного гранита в южной части Синайской пустыни.
Эта гора выделяется на фоне окружающих гор не только своей
высотой, но и глубокими ущельями. На самой вершине из
гранита пробивается огромный столб черной вулканической
породы, образуя пик, известный как Джебель-Муса, что в
переводе с арабского означает «Пик Моисея». Стоя здесь на
рассвете, вы словно находитесь на самой вершине огромного
алтаря. С величественной медлительностью Вселенная словно
открывается вам под ногами, одна за другой горные цепи, пока
у вас не возникнет завораживающая иллюзия того, что вы
действительно находитесь на вершине мира.
В этих высоких пустынных горах происходят странные вещи.
Странные игры света, например, когда идешь по узкому
тенистому ущелью и вдруг оказываешься в глубоком красном
свете, который, кажется, наполняет тебя неземной красотой.
Странные игры ветра тоже. Порой кажется, что слышишь
дыхание горы, даже ее стоны. В сухой пустынной жаре и
разреженном воздухе на высоте трудно отличить реальность от
собственных мыслей. Малейшие детали — внезапный полет
трех птиц, единственный луч света, пробивающийся сквозь
расщелину в скале, — кажутся предзнаменованиями.

156

Репутация горы пронизывает каждую минуту, проведенную на
ней. Она становится, как назвал ее Никос Казандзакис, «горой,
по которой ступала нога Бога».
Начиная с III века нашей эры, сюда стекались христианские
отшельники, ищущие мистических откровений, каждый из
которых находил свою собственную пещеру в высокой горной
впадине чуть ниже вершины. Местные бедуины называют её
Фарш Элиас, или Впадина Илии, и это тайна горы. Вы даже не
догадываетесь о её существовании, пока внезапно не выйдете в
неё из узкой тропы между высокими скалами. Если ДжебельМуса — это глаза горы Синай, то эта изрытая пещерами
впадина — её скрытое сердце.
В конце концов, здесь стало так много отшельников, что
уединенная жизнь стала невозможной, и отшельникам не
оставалось ничего другого, как образовать общину у подножия
горы, известную сегодня как монастырь СантаКатерина. Но
можно с уверенностью предположить, что двенадцать веков
назад, когда Илия бежал сюда от гнева Иезавели, на горе
больше никого не было.
Подробности его побега — это легенда. Ему потребовалось
сорок дней и сорок ночей, чтобы добраться сюда из Изрееля,
что перекликается с сорока днями и ночами, которые, как
говорят, Моисей провел на горе. Его кормили ангелы, как
прежде кормили вороны. Он нашел убежище в одной из пещер,
окружающих Фарш -Элиас, а затем поднялся на вершину, где
Яхве явился в одном из самых прекрасных и таинственных

157

отрывков всей еврейской Библии. В непревзойденной
музыкальности перевода Библии короля Якова это звучит так:
И вот, Господь прошёл мимо.
И сильный, мощный ветер разорвал горы.
И разбил камни на куски,
Но Господа не было в ветре.
А после ветра — землетрясение.
Но Господа не было во время землетрясения.
А после землетрясения — пожар.
Но Господа не было в огне.
А после пожара,
Тихий, едва слышный голос.
Это самое необыкновенное проявление божественного. Ветер,
землетрясение, огонь: все это проявления великой природной
силы, и все же Яхве выбирает этот «тихий, едва слышный
голос».
Этот момент чистой поэзии — несомненно, сущность
религиозного опыта — вызывает ощущение такой внушающей
благоговение силы, что она превосходит силы природы, делая
их по сравнению с ней ничтожными. Даже буквальный

158

перевод вызывает трепет: этот тихий, едва слышный голос —
это «звук тонкой тишины» — тишина, которую можно найти
только на отдалённых горных вершинах, где воздух настолько
чист, что если стоять совершенно неподвижно, кажется, что он
звучит как высокий, таинственный звук, существование
которого, как вы понимаете, невозможно, даже когда слышите
его.
И тут раздается тихий, едва слышный голос, и то, что он
говорит, столь же необыкновенно, только не своей
трансцендентной
красотой.
Совсем
наоборот.
Необыкновенным его делает абсолютная простота и
непринужденность.
Ma lecha po, Eliahu?—“Что ты здесь делаешь, Илия?”
Это резкий, бескомпромиссный тон, такой, какой мог бы
сказать занятой родитель ребенку, внезапно появившемуся
дома, когда он должен быть в школе. И действительно,
Элайджа отвечает, как капризный ребенок, которого избили
школьные хулиганы, рассказывая отцу, как все несправедливо,
потому что он был таким хорошим, а все все над ним
издеваются:
«Я был весьма ревностен к Господу воинств, — говорит он, —
ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили
жертвенники Твои и предали мечу священников Твоих, а я,
один, остался, и они хотят отнять мою жизнь».

159

Это явно преувеличенная история о горестях, абсурдная из-за
жалости к себе и её следствие — самовозвеличивания.
Неудивительно, что у Яхве мало терпения к своему пророку.
Илия не должен был находиться здесь, в Синайской пустыне,
изливая свою душу в личной беседе с Богом.
Он должен был вести праведную борьбу на севере Израиля.
Вместо этого он оставил свой пост. Он дезертировал — бежал,
спасая свою жизнь, в страхе и панике, оставив Иезавель
торжествовать. Его страх свидетельствует о могуществе её
богов, тех самых богов, которых он осуждал и высмеивал на
горе Кармель. И это также свидетельствует о её могуществе.
Илия лишён власти Иезавели. Он — несостоявшийся пророк, и
он это знает.
То же самое делает и Яхве. Подобно корпоративному боссу, у
него нет времени на жалость к себе или неудачи.
Если вы ожидаете от него понимания, ободрения Илии и
восстановления его уверенности, сентиментальности и заботы,
подобной родительскому поведению, — вы выбрали не того
бога. Илия, возможно, и хотел бы задушевной беседы с Яхве,
но он этого не получает. Яхве ледян, полон божественной
безжалостности, отдавая Илии приказы:
«Вернитесь через Дамаск и помажьте Хазаила царём Арама. И
помажьте Иегу, сына Нимши, царём Израиля. И
помажьте Елисея, сына Шафата из Авель-Мехолы, пророком
вместо себя. И кто избежит меча Хазаила, тот будет убит Иегу;
и кто избежит Иегу, тот будет убит Елисеем. И оставлю в

160

живых семь тысяч человек в Израиле — всех, кто не
преклонил колени перед Ваалом, и всех, кто не целовал его
устами».
Кровавая бойня явно неминуема, но Илия слишком несчастен,
чтобы произнести хотя бы слово протеста. Он слышит только
одно: «Помажь Елисея пророком вместо себя». Его время
вышло, и его отправляют на покой. Снимают с должности.
Отзывают. Увольняют. Он больше не нужен Яхве. Всё, что ему
остаётся, — это передать своё пророческое служение и
умереть.
Вся сцена, от обстановки до использованных слов, полна
удивительной драматичности.
Есть лишь одна довольно существенная проблема: хронология
совершенно неверна. В повествовании Царств эта сцена
происходит до появления Илии в винограднике Навофа.
Это значит, что Яхве уже уволил его, когда вынес свою фетву
против Иезавели и Ахава. В один момент он обречен, в
следующий – в полной боевой готовности. Как такое
возможно?
Проблема выходит далеко за рамки простого отказа от
здравого смысла; хронология просто не имеет смысла. По
крайней мере, если мы настаиваем на логическом подходе. Но
хронологический смысл не о бязательно является
эмоциональным, как знает любой, кто когдалибо рассказывал
хорошо отработанную историю, а кто-то из очевидцев говорил:

161

«Нет, это было не так, вы всё неправильно поняли». Истории
создают
свою
собственную
динамику.
Детали
перестраиваются; время, место, даже точные слова меняются
тонко, а иногда и не очень тонко. Мы не обязательно лжем,
когда рассказываем истории таким образом; скорее, наша
память адаптировалась к требованиям повествования. И то, как
она адаптируется, зависит не только от с амой истории, но и от
мотивов и обстоятельств того, кто её рассказывает. Поэтому
нам нужно на мгновение остановиться и посмотреть, как
возникло повествование, которое мы теперь знаем как
«Кингс».
Для современного читателя книга — это цельное
произведение, написанное в ограниченные сроки одним
человеком, если не указаны другие авторы. Когда мы думаем о
библейских книгах, мы представляем себе либо божественное
авторство, либо единого человека, предположительно
писавшего во время описываемых собы тий. Однако
десятилетия современных исследований показали, что книга
Царств была начата лишь в начале VI века до н.э., незадолго до
вавилонского плена, и закончена, по меньшей мере, примерно
через пятьдесят лет, уже в плену, поскольку именно на этом
моменте повествование заканчивается. Предполагать, что она
была полностью написана раньше, — это всё равно что
предполагать, что повествование от первого лица, от лица
человека, которого убивают в конце, является правдивым. Вы
знаете, что это должно быть вымысел, иначе автор не мог бы
написать эту книгу.
Во всяком случае, не этот автор.

162

Но это был лишь первый черновик. После возвращения из
ссылки были сделаны и последующие черновики.
Так было необходимо, и причина тому была сугубо
практической. Тексты, которые впоследствии стали Библией,
были написаны на папирусных свитках, и эти свитки быстро
приходили в негодность, если их не запечатывали и не
хоронили. Единственный способ сохранить их содержание
заключался в том, чтобы писцы переписывали их на новый
папирус снова и снова на протяжении веков. Этих
переписчиков -копиров сейчас называют редакторами Библии.
Сегодня, услышав слово «редактор», мы представляем себе
человека, занимающегося составлением рукописи, её
редактированием с точки зрения стиля и согласованности,
точности и достоверности. Фраза «библейские редакторы»
кажется своего рода древним аналогом знаменитого отдела
проверки фактов журнала « Нью-Йоркер». Но условия, в
которых они работали, были совершенно иными. На самом
деле, это был кошмар для любого современного редактора.
Одни только физические проблемы были огромны, поскольку
папирусные свитки были настолько громоздкими, что было
трудно развернуть их и проверить, что было сказано несколько
глав или даже несколько стихов назад. Самым близким
современным сравнением с тем, как работали библейские
авторы и редакторы, может быть работа человека, пишущего
компьютерный документ, состоящ ий исключительно из одного
длинного абзаца, без возможности распечатать его или
пролистать назад и проверить, что уже было написано. У
писателя не оставалось бы иного выбора, кроме как
продолжать, полагаясь на память (как всегда, подверженную

163

влиянию воображения и эмоций) и на разум (как часто бывает,
подверженный влиянию политики и теологии), чтобы
заполнить пробелы. И таким образом, неизбежно, создавались
бы всё большие пробелы.
Ситуацию осложняло то, что писцы работали с языком,
который был еще лишь частично развит для чтения. Все те
элементы, которые мы считаем само собой разумеющимися
для читаемости письменности, такие как абзацы и кавычки, не
существовали в древнееврейском языке.
Неизбежно, каждому переписчику приходилось в той или иной
степени заниматься интерпретацией. И эта степень…
Возможности интерпретации расширялись благодаря тому, что
авторы-редакторы жили в другое время и в другом месте,
нежели то, о котором они писали. Они работали не в
Израильском царстве, где происходит большая часть событий
Книги Царств, а в южном царстве Иудеи, спустя сотни лет.
Никто из них никогда не бывал в Израильском царстве.
Они не смогли бы туда попасть, даже если бы захотели,
поскольку к тому времени, когда они впервые запечатлели
события на папирусе, северного царства уже не существовало;
оно было поглощено ассирийцами, и большая часть его
населения была переселена в другие части Ассирийской
империи, образовав легендарные «десять потерянных колен
Израилевых». Падение северного царства стало наглядным
уроком для южных иудеев, которые создали повествование в
Книге Царств. Изгнание — кошмар того, что могло произойти
и действительно должно было произойти в Иудее, — уже

164

произошло на севере. Пренебрегите словом Яхве, и вот что вас
ждет. Позвольте Иезавели этого мира влиять на вас, и вы
потеряете всякую индивидуальность. Вы исчезнете в пре
словутом тумане времени.
Таким образом, как и большинство рассказчиков, книжники
Царств имели свою цель. Они не были независимыми
историками, а сотрудниками Иерусалимского храма,
сознательно работавшими над священными текстами, которые
играли центральную роль в идентичности иудейского народа.
И это были именно тексты, а не книги, потому что книг тогда
не существовало в том виде, в каком они существуют сейчас.
Эти повествования не были чем-то, что можно было взять в
руки и прочитать. Почти никто не умел читать, не говоря уже о
письме,
поэтому
существовал
особый
класс
профессиональных писцов. Книги Библии изначально были
написаны не для чтения так, как мы читаем сегодня, а для
декламации вслух во время торжественных мероприятий, как
это до сих пор делается с Торой в синагогах по всему миру.
Поскольку устные традиции, на которых они основывались,
были настолько сильны, к ним не нужно было обращаться за
информацией; их громоздкость в любом случае делала их
практически бесполезными для этой цели. Письменное слово
было не средством коммуникации, а священным объектом
само по себе, предназначенным для сохранения, освящения и
увековечивания традиций нации и идентичности. Таким
образом, с каждой последующей копией писцы «улучшали»
текст, чтобы привести его в соответствие со своими целями.

165

Основой Книги Царств, на которую часто ссылаются в тексте,
являются «хроники царей Израиля», хотя ни одной копии этих
хроник так и не было найдено. Даже если предположить, что
они действительно существовали, это лишь одна из
многочисленных сюжетных линий Книги Царств. На
протяжении веков переписчики расширяли повествование,
добавляя целые разделы, такие как рассказы о чудесах Илии и
его преемника Елисея, которые несут в себе явные признаки
народной легенды. Они добавляли отдельные главы, например,
о том, как Ахав пощадил жизнь царя Дамаска, или историю
виноградника Навофа, и, поскольку было очень трудно
пролистать назад, чтобы проверить хронологический ход
повествования, они добавляли их там, где им казалось это
уместным. То есть, они работали, руководствуясь интуицией, а
не логикой. Или, скорее, они использовали эмоциональную
логику.
Всё это не создавало никаких проблем для переписчиков. Им
не нужна была последовательность. Это современный кошмар,
постоянно преследующий современного читателя, особенно
когда самая известная несогласованность в еврейской Библии
встречается прямо в начале, где первые две главы Книги Бытия
предлагают совершенно разные и взаимоисключающие
описания сотворения Адама и Евы: в первой главе —
одновременно на шестой день творения, а во второй — Ева из
ребра Адама в Эдемском саду.
Царствование королей приобрело свой нынешний облик лишь
в III веке до нашей эры, когда еврейская Библия была
переведена на греческий язык и начала канонизироваться —

166

словно запечатлеваться в камне. К тому времени оно
приобрело некую логику сновидений. Время сжимается,
растягивается или даже обращается вспять. География
расширяется или сжимается по прихоти. То, что мы считаем
невозможным, происходит с беззаботной уверенностью факта.
Но всё это не имело значения. Это была повествовательная
история взаимоотношений человека и божественного,
свидетельство триединства Бога, людей и земли. И она
предъявляла свои собственные требования.
Повествование требовало, чтобы Илия не был побежден
Иезавелью. Оно требовало, чтобы последнее слово осталось за
ним, чтобы он искупил свою трусость и страх и чтобы он
обрушил на нее суд Яхве. Поэтому история о винограднике
была добавлена в текст позже одним из редакторов, потому что
именно там она приобрела эмоциональный смысл. Илия
должен был вновь предстать в роли защитника справедливости
и завета. Виноградник Навофа был его последним шансом, и
благодаря авторам книг царей он использовал его великолепно.
Теперь, когда он
Если бы он заслужил свое место в легендах, он мог бы
передать свой пророческий дар Елисею и умереть.
Имя Елисея означает «Бог спасает». Судя по всему, он был
довольно состоятельным человеком, поскольку, когда Илия
находит его, тот пашет поля Авель-Мехолы, используя не
менее двенадцати пар волов. Однако следует помнить о
племенном символизме числа двенадцать, потому что
достаточно взглянуть на Авель-Мехолу сегодня, чтобы понять,

167

что ни один крестьянин в этом месте никогда не смог бы
разбогатеть настолько, чтобы владеть таким количеством
волов.
На моей карте это место было обозначено как расположенное
на палестинской территории, примерно в 25
милях к югу от Галилейского моря, в раскаленной жарой
долине реки Иордан. Но когда я добрался до того места,
которое, как мне казалось, было правильным, я не увидел
ничего, что указывало бы на место рождения второго из двух
великих воинствующих пророков Израиля. Я остановился у
придорожного ларька, где продавались лишь лук и
подгоревшие бананы, но палестинцы там лишь пожали
плечами, когда я спросил об Авель-Мехоле.
Я понял их молчание всего через несколько миль, когда увидел
новую дорогу, ведущую к огромной ешиве на мысе,
возвышающемся над долиной. На указателе было написано
«Мехола», и это явно было религиозное израильское
поселение — место, которое местные палестинцы не спешили
признавать.
Солдат, которому было поручено охранять электронные
металлические ворота поселения, понятия не имел, построены
ли они на месте древнего Авель-Мехолы. Я предположил, что,
возможно, кто-нибудь из поселенцев знает. Он пожал плечами
и открыл ворота. «Удачи вам с ними», — сказал он,
подразумевая, что она мне понадобится.
Я проехал мимо ешивы, которая еще строилась. Трудно было
представить себе одетых в черное студентов ешивы в этой

168

изнуряющей полуденной жаре. Суровый пустынный пейзаж
казался враждебным, как и мой прием в продуктовом магазине
поселения, где я остановился, чтобы купить бутылку воды и
снова поинтересоваться Абелем Мехолой. «Зачем вам туда
ехать?» — спросил владелец, как будто я спрашивал дорогу к
секретной военной базе.
«Разве это не родина пророка Елисея? Где он пахал
двенадцатью парами «из волов, когда пришел пророк Илия и
помазал его?»
Он позволил себе немного
пришли?» — спросил он.

расслабиться.

«Откуда

вы

«С севера».
Он слегка усмехнулся: «Ты сдал».
“Где?”
«К северу отсюда».
Наконец мне удалось выведать достаточно информации, чтобы
точно определить место, я заплатил за воду и уехал. Когда я
отъезжал, в зеркале заднего вида я увидел владельца, стоящего
перед магазином и смотрящего на заднюю часть машины. Я
понял, что он запоминает номерной знак.
Когда я наконец увидел тел — его было легче распознать с
юга, чем с севера, из-за чего я его и пропустил, — я немного
лучше понял его подозрения. Зачем вообще кому-то сюда

169

приезжать? Это был небольшой, почти конический холм, на
южной стороне которого велись лишь небольшие
разведывательные археологические раскопки — достаточно,
чтобы понять, что здесь не осталось неоткрытых роскошных
дворцов, и поэтому никаких почестей от продолжения
раскопок не было никакой выгоды.
Несколько скудных посевов пшеницы и полдюжины
фруктовых деревьев ниже тел указывали на наличие пресной
воды, которая оказалась небольшим родником, едва больше
лужицы, расположенным неподалеку от пары разрушенных
глиняных построек. В ста ярдах отсюда находился бедуинский
лагерь.
Две длинные черные палатки, но, как ни странно, ни души
вокруг. Казалось, все, что касалось этого места, было окутано
молчанием и подозрениями.
Любое земледелие здесь, вероятно, всегда было лишь
маргинальным, скудным делом. Практически не было
пахотной земли, за исключением небольшого участка, где
бедуины разбили свои шатры. Тем не менее, решение
библейских авторов сделать это место родиной Елисея хорошо
послужило их цели. Происхождение «человека из народа»
было столь же полезно для пророка в библейские времена, как
и для политика сегодня, хотя и столь же сомнительно. По мере
развития повествования в Книге Царств становится ясно, что
Елисей не мог происходить из бедной деревни, расположенной
далеко от центров власти; его связи, его доступ и его
отношение указывают на человека высокого социального
положения, рожденного для влияния. Но имидж был так же

170

важен в первом тысячелетии до нашей эры, как и сейчас, и
образ Елисея за плугом мгновенно устанавливает его роль в
центральном заветном единстве Бога, земли и народа.
Описание событий в Авель-Мехоле почти обрывочно. Илия
просто подходит к Елисею и набрасывает на него свою мантию
— плащ, сделанный из недубленых шкур животных, который
служит символом его пророческих способностей.
Нам остается лишь предположить, что Елисей узнает Илию,
что он каким-то образом готов к этому и знает, что накинуть на
голову зловонную шкуру животного — это честь, от которой
нельзя отказаться. Он тут же прощается со своей семьей и
отправляется с Илией в пророческое путешествие.
Можно было бы ожидать чего-то большего, вроде ритуала
помазания: использования благовонного масла, особых молитв
и заклинаний, ощущения торжественности. Этот ритуал
кажется странно формальным, как будто Илия не вкладывает в
него душу. Но его трудно винить. Быть уволенны м — это уже
плохо, но необходимость помазывать собственного преемника
— это еще больше усугубляет ситуацию. В итоге, это будет
единственное из трех заданий, порученных ему на горе Синай,
которое Илия действительно выполнит. Два других задания
останутся за Елисеем, поскольку уже ясно, что старик больше
не справляется. Ему не хватает той абсолютной
безжалостности, которую проявит Елисей. Больше не будет
пророческих нытья и жалоб. Яхве нужен человек дела, и
Елисей идеально подходит под это описание.

171

Первая миссия новопомазанного пророка — стать свидетелем
смерти своего предшественника и, таким образом,
унаследовать его власть. Двое мужчин вместе идут вниз по
долине реки Иордан в Иерихон. На трёх этапах своего пути
Илия просит Елисея отпустить его одного навстречу смерти, и
Елисей трижды отвечает: «Как жив Господь и как жива душа
твоя, так не оставлю тебя».
Это, безусловно, клятва верности и преданности, и все же
невольно думаешь, что Елисей слишком уж протестует.
Может быть, он так близко стоит к Илии, потому что хочет
абсолютно точно убедиться, что старик действительно умрет,
освободив ему путь?
В Иерихоне они встречаются с пятьюдесятью «сынами
пророков» — священниками-антироялистами, нашедшими в
убежище на скалах над городом, — и спускаются к реке
Иордан.
Там Илия ударяет по поверхности воды своим плащом, и вода
расступается, как это случилось с Моисеем у Красного моря.
Затем он и Елисей оставляют сынов пророков и переходят на
другой берег по суше.
На самом деле использование мантии для разделения вод
носит чисто демонстрационный характер, поскольку на другом
берегу Иордана было множество мест, пригодных для перехода
вброд. Более того, у двух мужчин не было веских причин
переходить реку; напротив, были все основания этого не

172

делать, поскольку против оположный берег Иордана у
Иерихона был тогда таким же бесплодным, как и сейчас. Но
это классический пример того, как учитель и ученик переходят
на «другой берег», чтобы передать божественные тайны. Дар
мага передается от одного человека к другому, и в той же
мистической традиции старший оставляет младшему
последнее завещание.
«Что я могу для вас сделать, прежде чем меня заберут от вас?»
— спрашивает он.
Елисей отвечает без всякой скромности, которую можно было
бы ожидать в подобных обстоятельствах. Он не выражает
желания умереть вместо Илии, не заявляет, что само
пребывание в присутствии Илии уже является для него даром.
Напротив, он полон амбиций. «Да удвоится дух твой во мне»,
— отвечает он.
Возможно, таким образом он просит Илию считать его своим
сыном,
поскольку,
согласно
традиционным
правам
наследования, первенцу достается двойная доля. Но это также
может быть чистой амбицией: Елисей хочет быть вдвое
могущественнее своего предшественника, и Илия явно
понимает его именно так. «То, о чем ты просишь, трудно, —
говорит он, — но если увидишь меня, когда я буду взят от тебя,
так и будет; а если нет, то не будет».
Но, конечно, весь смысл этой истории в том, что Елисей
действительно видит, что происходит дальше. Он —
привилегированный
наблюдатель,
единственный,
кто
становится свидетелем того, что происходит, когда из ниоткуда

173

появляется огненная колесница, запряженная огненными
конями. Не говоря ни слова, Илия садится в колесницу, и с
неба обрушивается вихрь, который окутывает его, унося
пророка, колесницу, коней и огонь на небо.
Елисей в благоговении восклицает при виде этого: «Отец мой,
отец мой — колесница Израиля и кони её!» Мы не знаем,
относится ли «отец» к Яхве или к Илии, но остальная часть
восклицания, скорее всего, была знакома израильтянам как
боевой клич колесничего. Елисей становится новым воином
Яхве. Став свидетелем того, как Илия был «взят», он
принимает на себя роль великого защитника веры. Он
поднимает плащ Илии, который вихрь предусмотрительно
уронил на землю, возвращается к реке и на глазах у пятидесяти
сынов пророков, ожидающих на другом берегу, ударяет
плащом по воде, как это сделал Илия. Вода расступается, как и
для Илии, доказывая, что пророческий плащ теперь
принадлежит Елисею. Пятьдесят свидетелей спешат
засвидетельствовать это. «Дух Илии пребывает на Елисее», —
говорят они и кланяются у его ног.
Передача власти завершена.
Эта история несёт в себе все признаки мистической легенды.
Трижды повторенная Елисеем клятва преданности Илии,
подобное Моисею, разделение вод, переход на «другую
сторону», огненная колесница, вихрь, несущий Илию вверх —
всё это указывает на мистическое преображение. Илия
возносится в царство духа, не оставляя после себя тела.

174

Его восхождение – это трансценденция, а его огненная
колесница настолько сильна в воображении, что в конечном
итоге вдохновит всю школу каббалы, известную как меркаба
(колесница) мистицизм. Он преобразился из пророка в вечного
героя, и его история теперь полностью вписана в
универсальную традицию, описанную Джозефом Кэмпбеллом
в книге «Герой с тысячью лиц». Неопределенное
происхождение, испытания и скитания, победа, отчаяние,
преображение в дух – все это этапы его борьбы против
Иезавели и ее богов.
Спрашивать, что на самом деле произошло у реки Иордан, —
это все равно что спрашивать, что на самом деле произошло в
Эдемском саду. Рациональный ум приходит к выводу, что Илия
умер на горе Синай, когда его отстранили от должности. Более
хитрый рациональный ум мог бы даже заподозрить, что если
он и выжил на Синае и встретился с Елисеем, то младший
убил старшего и похоронил его на другом берегу Иордана,
чтобы узурпировать его пророческое наследие. Но эта история
не имеет ничего общего с разумом или логикой. Смерть Илии
прочно утверждает его как второго великого героя завета,
стоящего прямо по стопам Моисея. Оба умерли, едва
достигнув своей цели, но ни один из них не дожил до ее
осуществления. Герой, в конце концов, — трагическая фигура:
он должен умереть на пороге
успех.
Моисей умер на горе Небо, в пятнадцати милях к югу от того
места, откуда Илия должен был взойти в вихре. Он умер в

175

пределах видимости обещанной земли Ханаанской, но так и не
ступил туда. Почему так близко и в то же время так далеко?
Раввинская традиция гласит, что ему не было позволено
ступить на ханаанскую землю, потому что он знал, что значит
жить в рабстве в Египте, и поэтому был лишен права войти в
землю как свободный человек.
По той же логике, у израильтян не было выбора, кроме как
скитаться по пустыне сорок лет; поколения, знавшие рабство,
должны были вымереть, чтобы только те, кто не был запятнан
им, могли войти в новую землю, обещанную по завету. И
теперь Илия был подобным образом запятнан — не рабством, а
общением со своим заклятым врагом Иезавелью. Сам факт
того, что он испытал трепет и трепет, когда она поклялась
своими богами, означал, что он был скомпрометирован.
Сбежав от клятвы Иезавели, он поддался ее власти. Хотя ему и
было позволено вынести фетву против неё, ему не суждено
было дожить до её исполнения.
Елисей же, напротив, непорочен. Он никогда не видел
Иезавели. Он…
Он никогда не встречал её и никогда не встретит. Даже если он
будет стремиться к её уничтожению так же решительно, как
если бы сам бросил её на растерзание собакам, он никогда не
произнесёт её имени, словно сам факт его произнесения может
скомпрометировать его. Только абсолютная чистота —
безжалостный абсолютизм — может исполнить фетву .
Таким образом, Елисей становится новой, улучшенной версией
Илии: моложе, более мужественным, не «лишенным

176

мужества» Иезавели или какого-либо контакта с ней. Если он
может управлять двенадцатью парами волов, он может
управлять и их символическим аналогом, Израиле м.
Фактически, его можно рассматривать не как отдельную
личность, а как второе проявление Илии, преображенное
встречей с Яхве на горе Синай и перевоплотившееся в более
молодого человека, чтобы служить эффективным орудием
божественного возмездия.
Авторы «Королей» без промедления дают понять, насколько
эффективным может быть Елисей.
В тот момент, когда он переправляется обратно через реку
Иордан и его объявляют наследником духа Илии, он совершает
два чуда, призванных продемонстрировать свою силу. Первое
— это классическая история о чудесах. Источник в Иерихоне
осквернился, и город станет непригодным для жизни, если
воду не очистить. Горожане обращаются к Елисею с просьбой
«исцелить воду», и он делает это, возвращая жизнь городу.
Источник до сих пор известен как Источник Елисея и остается
основным источником водоснабжения города — сводчатый
каменный водоем, недавно закрытый и покрытый крышей,
расположенный неподалеку от руин древнего Иерихона.
Внутри воздух прохладный и благоухающий. Можно
перегнуться через перила и наблюдать, как вода бурлит между
камнями на дне водоема; кажется, она живет своей
собственной жизнью, подтверждая древнееврейскую фразу «
майим хаим», «живая вода».

177

Но то, что Елисей делает дальше, не совсем соответствует
классической истории о чуде. На самом деле, это попросту
тревожно. Это не дар жизни, а наказание смертью. И по самой
тривиальной причине: тщеславие.
Как оказалось, новый пророк лысый. Мы склонны
представлять себе еврейских пророков по образу Илии, с
львиной гривой волос, тем более что длинные волосы были
признаком воина. Сама идея лысого пророка кажется нелепой,
и, очевидно, она казалась такой же нелепой в древние времена,
как и сейчас, потому что, восстановив водоснабжение
Иерихона и отправившись в путь, Елисей встреча ет группу
мальчиков, которые, будучи мальчиками, не могут удержаться
от того, чтобы дразнить его из-за отсутствия пророческой
гривы.
«Вставай, лысый, вставай, лысый!» — кричат они, или, по
крайней мере, так говорят в большинстве переводов. На самом
деле они говорят — алех кареах — «Вставай, лысый!», что в
древнееврейском языке максимально близко к насмешливому
«Ях, лысый!»
Можно было бы подумать, что новоиспеченный пророк, обретя
уверенность в себе, не говоря уже о любви своего народа,
сможет снисходительно улыбаться толпе непослушных детей.
Но это не так. Чувство пророческого достоинства Елисея не
потерпит ни малейшего отклонения от абсолютного почтения,
не говоря уже о таком вопиющем неуважении. Он проклинает
мальчиков именем Яхве и призывает двух медведей, чтобы те
напали и растерзали их всех, сорок два человека.

178

Всё это происходит почти непринужденно, всего в паре стихов,
после чего следуют слова: «И оттуда он отправился на гору
Кармель, а затем в Самарию». Как будто убийство сорока двух
детей — израильских детей, своего собственного народа —
всего лишь незначительный инцидент в пути, едва ли
заслуживающий упоминания, если бы это не было
доказательством его магических способностей. Самым
холодным и ужасающим доказательством.
Однако эта история пугающе эффективна. Если Елисей
способен так легко наказывать за детские насмешки, то нет
сомнений в том, на что он способен, когда дело касается
людей, которых он действительно ненавидит. Мы видим новый
уровень безжалостности. Илия, воз можно, и издавал фетвы;
Елисей же будет их исполнять.

179

7.
Дамаск
в которой Ахав сражается в своей последней битве
Иранские имамы не изобрели религиозное постановление,
известное на арабском языке как фетва .
печально известный благодаря тому, что аятолла Хомейни
наложил санкции на писателя Салмана Рушди в день святого.
День святого Валентина 1989 года. Он существовал и в
древнем Израиле, и, как и в современном исламе, после того,
как такое религиозное постановление было провозглашено,
оно наполнилось аурой божественной неизбежности.
Иезавель прекрасно это понимала. Но если бы Илия надеялся
на то, что ей будут сниться только кошмары, он был бы сильно
разочарован. Любого другого могли бы преследовать видения
волков, разрывающих их тела на части, крови, льющейся на
землю, диких тварей, рычащих, пускающих слюни и
сражающихся друг с другом за лучшие куски плоти, так и
Илии было бы немыслимо, чтобы Иезавель не дрожала при
мысли о том, что её выбрали для уничтожения таким ужасным
образом. Какая-то часть её, вопреки себе, наверняка боялась
бы гнева Яхве. Но трагедия этих двух великих противников в
том, что им было суждено постоянно недооценивать друг
друга. Точно так же, как убежденность и высокомерие
Иезавели не позволили ей в полной мере оценить силу Илии,

180

так и его собственная убежденность и высокомерие помешали
ему в полной мере оценить её силу. Столь явная попытка
запугать ее — заставить подчиниться — могла только
провалиться.
Иезавель, должно быть, восприняла угрозу Илии скорее как
грубость, чем как ужас, и поэтому — как откровенную
жалость. Быть съеденной собаками, находясь под защитой
Гулы, охранявшего врата смерти в образе гигантского
мастифа? Сама мысль об этом была настолько абсурдна, что
едва ли заслуживала второго взгляда. Это был всего лишь
очередной поток риторики от неуправляемого пророка,
настолько увлеченного своими словами, что они потеряли
всякий смысл.
То, что Илия желал ей смерти, тем более таким ужасным
способом, никого не могло удивить. Будучи царицей, Иезавель,
возможно, ожидала обожания, но знала, что ненависть —
неотъемлемая часть власти. Это было частью уравнения, с чем
нужно было справляться быстро и эффективно, а не принимать
близко к сердцу. Если бы она даже сочла слова Илии угрозой
своей жизни, она бы просто отмахнулась от них. Для неё он
был всего лишь смутьяном и не мог с ней сравниться.
Была ли это высокомерие с её стороны? Несомненно. В
древнем Ближнем Востоке — да и вообще в любое время и в
любом месте — невозможно было быть правителем, не
обладая хотя бы стойкой долей высокомерия. Тогда, как и
сейчас, смирение не входило в понятие власти. И, судя по
царским повествованиям об Илии и его преемнике Елисее, оно

181

не входило в обязанности израильского пророка. Если
высокомерие следует ставить в вину Иезавели, а не её
противникам, то можно сделать вывод, что только её следует
осудить, потому что у неё было три недостатка: как
могущественная женщина, чужеземка и многобожница, она
была практически непреодолимой мишенью для яхвистских
книжников, которые собирались написать её историю.
Однако роковое наказание, несомненно, затронуло Иезавель и
глубоко повлияло на нее: она боялась не за свою жизнь, а за
жизнь своего мужа. Нам рассказывают, что когда Ахав
услышал эти ужасные слова, произнесенные Илией в
винограднике, «он разодрал одежду свою, и надел вретище, и
постился». И на этот раз Иезавель ничем не могла ему помочь.
Возможно, ей было бы достаточно легко отмахнуться от фетвы
— бог Илии не был ее богом, и поэтому она не могла
представить, что он может иметь над ней какую-либо власть,
— но у Ахава не было такой психологической
невосприимчивости.
Тень слов Илии омрачала каждый миг жизни Ахава. Как иначе,
если его смерти желал его собственный бог? Ахав терпел
другие веры по прагматическим соображениям, но только его
вера в Яхве могла довести его до такого раскаяния. Однако это
не означало, что он отказался от того, что яхвисты считали
ошибкой в его поступках. Менее храбрый человек, безусловно,
подчинился бы божественной угрозе своей жизни, но Ахав всю
свою жизнь прожил с постоянным осознанием смерти. И он
был, несмотря на то, как его изображали цари, человеком
принципиальным.

182

Даже возобновив свою преданность Яхве через вретище и
пост, он твердо придерживался своей прагматичной политики
терпимости и союза. В результате он стал раздвоенным
человеком, разрываемым как никогда прежде между
яхвистским пуризмом, с одной стороны, и рациональным
лидерством, с другой, и этот разрыв между ними поверг его в
отчаяние. Уже по одной этой причине слова Илии тяжело легли
на плечи Иезавели, и тем тяжелее они стали, когда Ахав,
неизбежно, действительно умер.
Это должна была быть героическая смерть в пылу битвы. И
хотя стрела, нанесшая смертельную рану, была выпущена
далеко от дома, задним числом это кажется пугающе близким к
месту рождения Илии.
То, что когда-то было крепостью РамотГилеад — Высоты
Гилеада — теперь представляет собой невысокий холм к
востоку от северного иорданского города Ирбид, в пятнадцати
милях от Листиба. На его широких земляных валах теперь
пасется лишь стадо черных коз, а за ними осталась лишь груда
полузакопанных камней, свидетельствующих о всей пролитой
здесь крови. Но как только вы встанете на вершину холма, вы
поймете, почему это место имело такое стратегическое
значение: оно находится в центре высокой равнины,
простирающейся на многие мили вокруг, а когда вы находитесь
в центре равнины, даже малейший подъем создает
значительное стратегическое преимущество, особенно если вы
находитесь прямо на Царской дороге, главном торговом пути
на юг от Дамаска к Красному морю.

183

Когда Ахав пощадил жизнь дамасского царя Бен -Хадада,
заключенный
им
договор
гарантировал
сохранение
израильского контроля над Рамот-Гилеадом. Но это был лишь
один этап столетней войны между двумя государствами за эту
крепость. Ни один договор не мог долго продержаться в это
время и в этом месте, и этот договор закончился со смертью
престарелого БенХадада. Его сын унаследовал престол, приняв
титул БенХадада II, и немедленно расторг договор своего отца
с Ахавом. Кипя от негодования из-за согласия отца уступить
столь важную крепость, новый царь напал на РамотГилеад.
Дамаск и Израиль снова оказались в состоянии войны.
Для Ахава это, должно быть, был серьёзный удар. Договор со
старшим Бен-Хададом был краеугольным камнем его внешней
политики. Он понёс неизмеримую скорбь от Илии и его
сторонников из-за него, нарушив закон херема, почитая
БенХадада вместо того, чтобы принести его в жертву, и
настаивая на дружеских отношениях с Дамаском ради
долгосрочного благополучия своего царства. С этим договором
он даже предпринял шаги по урегулированию разногласий с
южным царством Иудеи, двигаясь к воссоединению царства,
организовав брак Аталии, своей дочери от Иезавели, с
наследником иудейского престола. Как брак самой Иезавели
скрепил союз, так и брак её дочери скрепит его; и как сын
Иезавели вскоре станет царём Израиля, так и сын её дочери
вскоре станет царём Иудеи. Этот брак был одновременно
блестящим политическим ходом и стратегическим военным
решением, поскольку новый союз двух царств включал в себя
пакт о взаимной обороне. Ахав сослался на этот пакт и призвал
иудейского царя Иосафата помочь ему отвоевать РамотГилеад.

184

Когда объединённые силы готовились к бою, два царя
призвали своих жрецов дать благословение Яхве на битву.
Придворные жрецы Ахава обратились к своим оракулам —
внутренностям принесённых в жертву животных, положению
звёзд, цветам восхода солнца — и заверили его, что все знаки
указывают на победу. «Иди в РамотГилеад и преуспевай»,
Они сказали: «Ибо Господь предаст это в ваши руки». Но когда
дело дошло до иудейских священников, Ахав с ужасом увидел,
что ими руководит Михей, один из «сынов пророков»,
поддерживавших Илию и Елисея. «Он не будет
пророчествовать мне добро, только зло», — воскликнул Ахав.
И он был прав.
Сначала Михей повторил слова священников Ахава: «Иди в
РамотГилеад и преуспевай». Но Ахав понимал, когда ему
просто внушают то, что, по его мнению, он хотел услышать.
«Сколько раз я должен заставлять тебя клясться, что ты будешь
говорить мне только правду во имя Яхве?» — с раздражением
сказал он.
И вот открылась истина: «Господь вложил дух лжи в уста всех
ваших».
«Священники, — сказал Михей. — Господь злословил вас».
Такое сильное пророчество против войны обычно остановило
бы любого царя. Но здесь на карту была поставлена
национальная
безопасность,
и,
кроме
того,
это
предупреждение исходил о от человека, который, как знал

185

Ахав, больше всего на свете хотел подорвать его власть. Он
попытался разоблачить блеф Михея, угрожая бросить его в
тюрьму, где он будет питаться только хлебом и водой, в
качестве заложника от несчастья, «пока я не вернусь с миром»,
но Михей стоял твердо: «Если ты вернешься с миром, то
Господь не говорил через меня».
Оказавшись между скалой страха перед Яхве и твердым
местом безопасности своего царства, Ахав, как и подобает
великому воину, принял решение атаковать. Однако слова
Михея явно встревожили его, потому что вместо того, чтобы
идти в бой с высоко развевающимся над колесницей царским
знаменем, он отправился без своих обычных знаков отличия,
переодевшись в обычного колесничего.
Поэтому, когда стрела попала в него «между нижней частью
доспехов и нагрудником», она не могла быть предназначена
именно для него. Это была случайная стрела, выпущенная
вражеским лучником «по невинности», как говорится в Книге
Царств, — без знания того, попадет ли она вообще в
когонибудь, не говоря уже о том, в кого именно.
Это можно назвать неизбежным. Человек может сражаться
лишь определённое количество раз, пока рано или поздно — а
в
случае
Ахава
это
произошло
позже,
после
девятнадцатилетнего правления — стрела не найдёт путь к
цели, проскользнув под мышкой или в поясницу в момент
поднятия руки и проникнув в уязвимый сантиметр или два
внезапно оказавшейся беззащитной плоти. Но для врагов
Ахава, последователей Яхве, это было исполнением проклятия
Илии, наложенного на него.

186

Как они бы рассказывали, в полёте этой стрелы не было ничего
случайного. Рационалист мог бы назвать это случайным актом
войны; тот, кто верит, что у каждой пули есть свой номер,
назвал бы это капризным перстом судьбы; но верующий назвал
бы это суровой рукой Яхве, воздающей возмездие.
Нет сомнения, что Ахав знал, что его ранение смертельно.
Менее сильный чело век упал бы и приказал увезти себя с поля
боя, но царь настоял на том, чтобы остаться. Он прикрыл бок
одеждой, чтобы скрыть стрелу и остановить кровотечение, а
затем приказал своим помощникам удержать его в колеснице,
чтобы его люди могли видеть его и не падать духом. Он
оставался в таком положении до победы в битве, и только
тогда, когда наступила темнота и его войска отвоевали
РамотГилеад, он позволил себе сдаться смерти. «И кровь
вытекла из раны на дно колесницы». Ахав умер так, как жил,
проявив мужество, стойкость и лидерские качества.
Для его помощников обратный путь в Самарию, должно быть,
был долгим, ведь они несли тело военачальника и правителя,
которого любили и уважали. Однако авторы Книги Царств не
дают никаких подробностей о том, как царство отреагировало
на смерть Ахава, не говоря уже о его похоронах. Вместо этого
они сосредотачиваются на окровавленной колеснице. Нам
сообщается, что она «была омыта у купальни, и псы лизали
кровь Ахава, и блудницы омылись в воде, как и сказал
Господь».
Выбор деталей тщательный и продуманный. Окровавленная
колесница резко контрастирует с огненной колесницей,
которая вознесла Илию на небо. Псы, жадно слизывающие

187

кровь Ахава, — это предвестники псов, которые растерзают
Иезавель. А что насчет эт их блудниц?
Авторы Книги Царств явно усовершенствовали своего бога,
поскольку Яхве никогда не говорил ни слова о блудницах,
купающихся в крови Ахава; вместо этого мы имеем дело с
очередным возмутительным примером библейской игры слов.
Еврейское слово, обозначающее «проституток», — зонот, и,
как отмечает Джон Грей в своем комментарии, это слово
действительно так.
В Книге Царств это, скорее всего, намеренное сокращение
исходного слова «зиюнут», означающего «оружие» или
«доспехи». Действительно, еврейская фраза имеет гораздо
больший грамматический смысл, если читать её не как
«блудницы омылись», а как «его оружие было вымыто». Она
также имеет гораздо больший исторический смысл, поскольку
слуги Ахава чистили бы его мечи, чтобы похоронить их рядом
с ним. По всей вероятности, оружие было превращено в
проституток не первоначальными авторами, а более поздним
редактором,
оскорбленным
необходимостью
описать
героическую смерть этого «самого злого из всех царей
Израиля», и таким образом воспользовавшимся возможностью
в последний раз упрекнуть Ахава. Поскольку, согласно
яхвистской точке зрения, Ахав осквернил себя ложными
богами, женившись на Иезавели и терпя поклонение Ваалу, то
в смерти его спутниками будут псы и блудницы — те самые
фигуры, которые сыграют столь важную роль в предстоящем
повествовании о смерти самой Иезавели.

188

Стоя у главных ворот Самарии, чтобы принять тело своего
убитого мужа, с лицом, застывшим в царственной маске,
Иезавель, несомненно, проклинала эту землю. Ее брак был
редким явлением по меркам того времени — истинным
союзом, несмотря на враждебность Илии и его сторонников.
Она знала, что они должны радоваться смерти Ахава, и сама
мысль об их радости лишь усиливала ее горечь.
Ей было уже за тридцать. Возможно, она выглядела даже более
эффектно, чем в подростковом возрасте. Черты лица стали
орлиными, уже не смягченными молодостью. Нос стал острее
и аристократичнее, губы тоньше, глаза, подведенные черной
подводкой, — тяжелее и глубже посажены.
В одно мгновение эти глаза все еще могли вспыхнуть гневом
или почернеть от задумчивости, но теперь в них появилась
жесткость, которой раньше не было. Это можно было бы почти
назвать вызовом, если бы это не подразумевало признание
какой-то иной власти, которой следует противостоять.
Возможно, это была жесткость этого места, камня и пыли
этого царства, не имеющего выхода к морю, далекого от
спокойного финикийского побережья, словно камень проник в
ее душу так же, как он проник в души воинствующих
пророков.
Чтобы разглядеть боль в ее глазах, скрытую тоску по тому, что
когда-то было ее домом, а теперь утрачено, нужно было уметь
заглянуть за царственную маску. Для нее не было пути назад,
не сейчас.

189

Ее отец, король Итбаал, умер шесть лет назад, и ее сводный
брат занял трон Тира. Ей больше негде было находиться там —
только здесь, в том месте, которое в конце концов отняло
жизнь ее мужа.
«Земля, пожирающая своих обитателей» — так описывали эту
страну разведчики Моисея.
В книге Чисел. Но Иезавель не должна была быть поглощена.
Пока нет.
Когда она начала процесс подготовки тела Ахава к переходу в
загробную жизнь, она чувствовала силу Гулы, которая
оберегала её в этом ничейном мире скорби, где встречаются
жизнь и смерть. Она объявила неделю публичного траура, и
когда начались ритуальные причитания и стоны, она
руководила жрецами, которые омывали тело, смазывали его
маслом, покрывали миррой, бальзамом и пряностями, а затем
плотно заворачивали в саваны. Она шла перед гробом, когда
Ахава торжественно несли к высеченной в скале гробнице
царей Самарии, и стояла непоколебимо, когда его положили
рядом с останками его отца, Омри. Она наблюдала, как рядом с
ним ставили кувшины с вином и зерном, чтобы напитать его
душу в долгом путешествии в загробный мир, и склонила
голову в знак приветствия, когда одно за другим его оружие —
его изысканно украшенные финикийские мечи и кинжалы с
рукоятью, инкрустированными драгоценными камнями, —
хоронили вместе с ним, каждое из них ритуально сгибали и
«убивали», прежде чем положить на его грудь. Она стояла

190

прямо и с каменным лицом, когда внутри гробницы
раздавались песнопения погребального ритуала:
Тебя призвали, Ахав!
Вы вызваны.
О престол Ахава, оплакивай его!
Она пролила слезы над его подставкой для ног.
Сойди в землю,
Превратиться в прах.
Опустошение, и опустошение из опустошений!
А затем, когда тяжелая каменная дверь гробницы снова
запечаталась, и даже тела Ахава не осталось с ней, она
предалась самоуничижению в трауре.
Когда Ваал был убит своим сводным братом Мотом в
эпическом цикле поэм о Ваале, его сестра Анат «пила слезы,
как вино». И чтобы облегчить поток слез, она царапала себе
лицо, руки и грудь ножом, пока кровь не потекла вместе со
слезами — ритуал траура, который совершали жрецы Ваала на
горе Кармель, призывая своего бога остановить засуху и
ниспослать дождь. Обычно этот ритуал совершали мужчины, а
не женщины, но какое дело великой богине до таких различий?
Анат намеренно переступила границы дозволенного, и теперь

191

то же самое сделала Иезавель. Подобно богине-воительнице,
она царапала себя ножом, пока кровь не потекла по ее лицу и
шее, по груди и рукам. Она выразила свою внутреннюю боль
через поверхностную боль.
Кровь за кровь, ее жизненная кровь за кровь Ахава.
Всю неделю траура она обходилась без пудры, румян,
подводки и теней для век. Она отложила шелка и тонкое
льняное полотно, расшитые одежды и тяжелые украшения, и
вместо этого надела рубашку из грубой конопли — траурный
мешок. Она запретила служанкам укладывать ей волосы и
посыпала голову пылью, пока она не превратилась в гнездо
Медузы из седых спутанных прядей. Она рыдала и стонала от
горя, позволяя тяжелой боли внутри нее подниматься по телу и
достигать горла, вырываясь наружу в долгом, пронзительном,
леденящем душу стоне, который издают люди, если позволяют
себе, — звуке существа, испытывающего смертельную боль,
совершенно жутком и ужасающем.
Если эти звуки, вырывавшиеся из её уст, были неузнаваемы,
пусть так и будет. Если на протяжении этой недели она
отказывалась от спокойной, царственной, бесстрастной маски
королевы, пусть так и будет.
Маска стала бы еще более впечатляющей, когда она снова ее
надела. Но сначала нужно было проделать важную работу.
Спустя почти три тысячелетия Зигмунд Фрейд назвал бы ее
«работой скорби», и это действительно работа —
изнурительная, истощающая, всепоглощающая, словно не
только сердце, но и все тело растворяются в горе. Иезавель

192

ожидала от себя не меньшего. Как и ее двор, и израильский
народ. Это был ритуал, и если современному взгляду он
кажется лишенным достоинства, то именно в этом и
заключался его смысл. Это было сознательное погружение в
горе, добровольное отречение от самоконтроля, чтобы боль
могла быть полностью пережита, пока скорбящий, лишенный
даже слез, не будет готов встать и снова взять на себя
обязанности повседневной жизни.
И скорбела Иезавель, и весь двор скорбел вместе с ней. Семь
полных дней.
А по ночам единственным делом в царском дворце Самарии
было оплакивание.
За пределами акрополя жизнь была подавлена. Если кто-то в
городе и верил, что смерть Ахава является исполнением фетвы
Илии, никто не осмеливался сказать об этом вслух. По крайней
мере, публично. Но траур был не единственной причиной
уныния, окутавшего повседневную жизнь. Ахав правил
девятнадцать лет, и это были годы, когда царство находилось
на пике своего могущества и процветания. Он дважды одержал
решительную победу над Дамаском.
Но когда могущественный король внезапно умирает, будущее
его подданных становится неопределенным.
К скорби примешивался страх — страх государственного
переворота, который повергнет все царство в пучину
неуверенности и беспорядков, вплоть до анархии. Страх также
заключался в том, что при малейшем признаке слабости

193

Дамаск снова нападет, и на этот раз, без сильного руководства
Ахава, сделает это успешно.
Но, как считала Иезавель, поддаться этому страху означало
игнорировать весь смысл цикла Ваала. Из смерти рождается
обновление. В великой парадигме плодородия Анат отомстила
кровожадному Моту, расчленив его, затем просеяв и
измельчив, и, наконец, посеяв в земле, чтобы вернуть Ваала к
жизни.
Подобно тому, как Иезавель оплакивала, как Анат, теперь она,
подобно богине, предпримет действия, чтобы цикл
продолжился. Оплакивание умершего царя шло рука об руку с
коронацией его живого преемника. Задача Иезавели
заключалась в том, чтобы ее старший сын занял трон в
упорядоченной последовательности, и поэтому на восьмой
день песня разнеслась по всему дворцу громко и отчетливо:
Благополучие для Ахава,
Благополучие в его доме.
Благополучие Израиля,
Благополучие для её ворот.
Царь умер — да здравствует царь! Сын Иезавели был
коронован, и всему городу было приказано ликовать и
ликовать.

194

Иезавель больше не была королевой-консортом, но это не
означало, что её статус пошатнулся. Напротив, она взяла на
себя ещё более влиятельную роль. Теперь она была королевойматерью, носившей титул Великой Госпожи или гевиры —
женскую форму слова гевир, означающего «господин», от
которого происходит гевирут, «мужественность». Её
сексуальная роль матери наследников престола теперь
формально осталась позади; в своей новой постсексуальной
роли, как предполагает титул гевиры , она отказалась от своей
женственности и приняла мужественность, став защитницей
престола, той, кто обеспечивала преемственность и
благополучие династии.
Положение царицы-матери было далеко не тем чисто
декоративным статусом, который всё ещё признавался в
британской монархии. На самом деле это был внушающий
страх и уважение институт на всём Ближнем Востоке.
Например, в Египте XV века до н.э. культ Хатшепсут, самой
известной женщиныфараона, был почти так же велик, как и
культ её мужа Тутмоса II. После его смерти она правила как
регент при своём пасынке Тутмосе III, который был ещё
несовершеннолетним,
но
даже
когда
он
достиг
совершеннолетия, она доминировала над ним и правила как
«соправитель» в течение двадцати одного года — года, за
которые она постепенно отказалась от титулов и знаков
отличия царицы и приняла титулы и знаки отличия царя,
поэтому скульптуры того времени изображают её с бородой и
одетой как мужчина, и поэтому среди её титулов был «Сын
Ра».
«Владыка двух земель» и «Царь Верхнего и Нижнего Египта».

195

На севере обнаружены несколько финикийских глиняных
табличек, свидетельствующих о том, что царицы-матери
обладали огромной экономической властью, по крайней мере,
с X IV по VIII век до нашей эры.
В отличие от обычных женщин, они могли владеть, покупать и
продавать недвижимость — факт, который, возможно,
послужил основой для истории о предполагаемых убийствах,
совершенных Иезавелью из-за виноградника Навофа. Там, где
все остальные кланялись царю, царь кланялся царице-матери,
обращаясь к ней как к адат, женской форме слова адон , или
«господин». Если её сын был ещё несовершеннолетним, она
исполняла обязанности регента, правя вместо него, но даже
когда царь был совершеннолетним, она занимала более
высокое положение. И не только в Финикии. Когда царь Давид
правил в Иерусалиме, а Вирсавия была царицей-консортом, в
Книге Царств показано, как она посещает своего мужа и
кланяется ему, но со смертью Давида и её возвышением до
роли царицы-матери баланс сил меняется: её сын, царь
Соломон, кланяется…
и посадил ее по правую руку.
На
востоке
легендарными
были
могущественной Ассирийской империи.

царицы-матери

Семирамида, например, позже будет изображена как царицавоительница, убившая своих любовников после одной ночи
любви, чтобы они не имели над ней власти. Но опять же,
якобы ненасытная сексуальность могущественной женщины
— это искажение исторической реальности. Настоящей

196

Семирамидой была царица Самур-Амат конца IX века до н.э.,
которая стала регентом после смерти своего мужа ШамсиХадада и правила твердо, но мудро в течение пяти лет, пока ее
сын не достиг совершеннолетия и не взошёл на трон. Столетие
спустя Накия-Закату стала ещё более влиятельной царицейматерью. После смерти своего мужа, царя Сеннахериба, она
захватила трон для своего сына, несмотря на то, что он не был
первенцем, а она — старшей женой, и когда он умер, она снова
вмешалась, чтобы обеспечить трон последнему великому
ассирийскому царю Ашшурбанипалу, чья библиотека в
Ниневии стала основным источником текстов эпоса о
Гильгамеше.
Именно в эту традицию теперь вступила Иезавель. Как
царица-мать, она должна была стать хранительницей наследия
Ахава — его политики, а также его сыновей. Но она не могла
не питать иллюзий относительно того, насколько сложной
окажется эта задача. Со смертью Ахава его враги — и её
собственные — получили больше власти, а у её двух сыновей
не было ни мудрости, ни мужества отца. Когда Ахав взошёл на
трон, он не только унаследовал власть отца, но и приумножил
её; теперь же настала очередь его сыновей, и они будут её
истощать. И в самом важном месте — на поле битвы —
Иезавель была бессильна помочь. Дух воительницы Анат,
возможно, и был силён в ней, но даже она была связана
условностями своего времени.
Всего через год после коронации старший сын Иезавель упал
со второго этажа балкона — падение, которое, как можно

197

предположить, произошло из-за сильного толчка, — и
скончался от полученных травм.
Хотя царица-мать быстро провозгласила своего младшего сына
Иорама царем, слабость была очевидна, и первым ею
воспользовалось Моавское царство. Завоеванное Омри и
строго контролируемое Ахавом, это пустынное царство,
расположенное по другую сторону Мертвого моря от Иудеи,
подняло полномасштабное восстание против Израиля.
Одна из версий этого восстания изложена на стеле Меши,
богато испещренном надписями базальтовом камне из бывшей
моавитской столицы Дибана, который является самым
длинным из найденных на сегодняшний день текстов IX века
до н.э. В нем описываются подвиги моавитского царя Меши, с
акцентом на роль его бога Хемоша в изгнании израильтян из
его земли. «Я Меша, сын ХемошаЯта, царя Моава,
диванитянина, — говорится в тексте. — Мой отец был царем
над Моавом тридцать лет, и я стал царем после моего отца…
Омри, царь Израиля, много дней угнетал Моав, ибо Хемош
разгневался на его землю. Его преемник сказал: «Я буду
угнетать Моав». В мои дни он сказал это…»
«Хемош сказал мне: иди и возьми Небо у Израиля. И я пошел
ночью, и сражался от рассвета до полудня, и взял его, и
истребил всех, кто был в нем, семь тысяч мужчин и женщин,
туземцев и пришельцев, и рабынь, ибо я посвятил его ИштарХемошу. И взял оттуда сосуды Господни и потащил их к
Хемошу… И увидел я желаемое над домом Омри, и Израиль
погиб совершенно навсегда».

198

Ну, не совсем. Как и современные правители, древние, как
правило, преувеличивали свои достижения, особенно когда
они высекались на каменных скрижалях на века. Царство
Израильское не «погибло навсегда» из-за восстания Меши; это
произойдет более чем через сто лет, и виновниками полного
уничтожения станут ассирийцы. Но Меша действительно
изгнал Израиль из Моава. Даже авторы Книги Царств
признавали это, но, как им казалось, это произошло только
потому, что Меша схитрил.
В царском повествовании о произошедших событиях
повествование начинается с того, как царь Иорам следует
указаниям своего отца.
например, призвав Иудею к формированию совместной
военной кампании, на этот раз против Моава.
Престарелый царь Иудеи Иосафат соглашается, не в
последнюю очередь потому, что Моав находится, так сказать,
прямо у его порога, через Мертвое море. Но когда приходит
время священнического благословения перед битвой, Иосафат
настаивает на том, чтобы призвать не кого иного, как пророка
Елисея, который не скрывает своей неприязни к Иораму.
«Что мне до тебя?» — говорит Елисей израильскому царю.
«Иди к священникам отца твоего и к священникам матери
твоей» — то есть к священникам Иезавели, священникам
Ваала, и к священникам Яхве при дворе Самарии, — «ибо, как
жив Господь, перед Которым я стою, я бы не смотрел на тебя и
не видел тебя, если бы не присутствие царя Иудеи».

199

Оскорбление огромно. По сути, Елисей говорит: «Беги к маме
и папе». Тот факт, что Елисей мог так говорить царю Иораму и
не быть убитым на месте, свидетельствует о благоговении,
которое испытывали к пророкам. Или, скорее, это
свидетельствует о слабости Иорама. И всё же, несмотря на
явную ненависть к новому царю, Елисей одобрительно
одобряет его слова. «И Господь предаст моавитян в руки твои,
— говорит он. — И ты поразишь всякий укреплённый город, и
срубишь всякое доброе дерево, и заткнёшь все источники, и
испортишь всякий хороший участок земли».
Если бы Ахав услышал это от Елисея, он был бы так же
подозрителен, как и тогда, когда услышал оптимистичное
пророчество Михея перед роковой битв ой при Рамот-Гилеаде.
Но царь Иорам не обладает мудростью своего отца. Он
слышит то, что хочет слышать, и отдает приказ двинуться в
Моав, где, действительно, все идет так, как предсказывал
Елисей. Города рушатся, деревья вырубаются, источники
забиваются. Победа кажется неизбежной. Но затем следует
гениальный ход Меши, по крайней мере, согласно Книге
Царств. На грани полного поражения моавитский царь «взял
своего старшего сына, наследника престола, и принес его в
жертву всесожжения на стене своего города. И великое
смятение постигло израильские войска, и они прекратили
наступление и вернулись домой».
Отступление в «великом смятении» представлено как
признание неизбежного — в данном случае, господства
моавитского бога Хемоша на его собственной территории.
Когда Хемош принимает столь ужасную жертву, израильтяне

200

понимают, что он обеспечит их поражение, и признают это,
отступая.
Поступая так, они не изменяют Яхве; они просто принимают
божественную реальную политику того времени. Это ещё не
был век полноценного монотеизма; это был ещё век его
предшественника, монолатрии, когда каждый народ
поклонялся одному богу превыше всего. Монотеизм —
настаивание на одном универсальном боге — придёт позже.
Тем временем монолатрия всё ещё оставалась вопросом
физической территории. На своей земле Яхве был всемогущ,
но на чужой земле столь радикальная жертва местному богу
Хемошу превосходила Яхве в божественном плане вещей.
Всё это казалось бы логичным, пока вы не поймёте, что если
бы царь Меша действительно принёс такую жестокую жертву,
он бы непременно упомянул об этом на своей победной стеле,
хотя бы в знак своей преданности богу и царству. «И я принёс
в жертву своего старшего и самого любимого сына огню и
гневу Хамоша, — написал бы он, — ради народа моего и
царства моего, чтобы изгнать захватчиков из земли отца моего
и предков моих». На стеле нет подобных слов по той простой
причине, что подобная жертва, скорее всего, никогда не
совершалась.
Детское жертвоприношение — часть западных легенд древних
времен. Например, когда в Карфагене, финикийской колонии,
основанной
на
побережье
современной
Туниса,
археологические раскопки обнаружили сосуды, полные пепла
и обгоревших костей младенцев, это было воспринято как

201

доказательство того, что финикийцы практиковали детское
жертвоприношение. Но такой аргумент отдает предпочтение
фантазии, а не гораздо более убедительной реальности.
Чрезвычайно высокий уровень младенческой смертности того
времени — до трех из пяти — означал, что новорожденных
даже не называли до сорокового дня жизни; тех, кто умирал
без имени либо при родах, либо вскоре после них,
кремировали, а их прах хранили отдельно в знак их особого
статуса в своего рода чистилище, подобно тому, как когда -то в
христианском Западе считалась смерть некрещеного младенца.
Предположение о том, что их останки являются
доказательством детского жертвоприношения, основано на
древнегреческих и римских текстах, обвиняющих другие
культуры именно в этой практике, но принимать такие
рассказы за исторический факт — рискованное дело.
Как и в случае с предполагаемой практикой ритуальной
проституции, слух о жертвоприношении детей был
Это способ навешивать на других ярлыки невероятно
примитивных и варварских существ, а значит, готовых к
цивилизующему влиянию колонизации. Несмотря на
знаменитый анализ Эдварда Саида, ориентализм не был
изобретением XIX века; это была древняя традиция империи.
Если царь Моава Меша действительно принес жертву Хемошу,
когда тот был на грани поражения, то вместо ребенка почти
наверняка было бы использовано животное, как в истории об
Аврааме и Исааке. Ребенок тогда стал бы гарантией клятвы
своего отца, так что если бы отец нарушил свой обет перед
богами, его ребенок был бы лишен права на него. В этом
израильская культура ничем не отличалась от своих соседей.

202

«Посвятите Мне каждого первенца. Преступление всякой
утробы у израильтян, у человека и у животного, принадлежит
Мне», — говорится в первом стихе 13-й главы Исхода.
Еврейский текст ясно показывает, что подразумевается
жертвоприношение, но контекст подразумевает окончательное
искупление каждого первенца в виде либо жертвоприношения
животного, либо выплаты храмовым священникам. Идея
состоит в том, что вся новая жизнь — по благодати Яхве и,
следовательно, принадлежит Яхве, но представлять, что это
означает, что каждый первенец был убит, — значит понимать
это буквально, доходя до абсурда. Если, конечно, речь не идёт
о вымышленной культуре вр ага.
Авторы Книги Царств использовали старую поговорку о
жертвоприношении детей, чтобы оправдать поражение
израильтян, несмотря на пророчество Елисея о победе. «Что
еще могли сделать цивилизованные люди перед лицом такого
варварского поведения?» — подразумевают они. Нам дают
понять, что, став свидетелями такого религиозного
экстремизма, израильтяне не имели иного выбора, кроме как
отступить в шоке и ужасе. На самом деле, отступление
свидетельствует о слабом руководстве. Победа царя Меши
была ясным знаком для всех соседей Израиля, и прежде всего
для его давнего врага Дамаска, что эпоха Омри и Ахава
закончилась. Царь Иорам не был ни воином, ни вождем, каким
были его отец и дед, и Израиль был уязвим. С этого момента
события быстро начали складываться против израильского
царя и царицы-матери. Или, вернее, против Елисея.

203

Что бы ни случилось, казалось, что Елисей не мог ошибиться
— или, по крайней мере, не нести за это ответственности.
Его предсказание успеха в Моаве оказалось заведомо ложным,
но если и возникали вопросы о том, почему столь
могущественный пророк не мог предвидеть разгром, то мы
ничего о них не знаем. Невольно задаешься вопро сом, не мог
ли «дух лжи», приведший Ахава к смерти в Рамот-Гилеаде,
быть и в устах Елисея. Намеренно ли он ввел в заблуждение
Иорама и отправил его на поражение в Моав, тем самым
ослабив Израильское царство и способствуя осуществлению
плана по уничтожению династии Омридов и окончательному
поражению
Иезавели?
Насколько
безжалостным
манипулятором он мог быть?
Укрепив свою репутацию такими радикальными способами,
как убийство мальчиков, дразнивших его за лысину, и, повидимому, не пострадав от событий в Моаве, Елисей обратился
к более классическим формам чудес. В течение следующих
нескольких лет он умножал ячменные хлебы, чтобы накормить
сотни людей; он заставлял один кувшин масла наполнять
бесчисленное множество других кувшинов; он воскресил
мертвого ребенка. Он был повсюду: иногда на горе Кармель,
иногда в Самарии, иногда в долине реки Иордан. Весть о его
чудесных способностях распространилась далеко и широко,
принеся ему известность не только среди израильтян и иудеев,
но и за рубежом — и особенно в Дамаске, постоянном
сопернике Израиля.

204

Участие Елисея в делах дамасского двора поразительно. Во
всей еврейской Библии это единственный случай, когда
израильский пророк пророчествует, служа чужой стране, не
говоря уже о вражеской. Всё начинается с того, что
высокопоставленный дамасский генерал заболевает проказой и
в отчаянии обращается за помощью к Елисею.
Во имя Яхве пророк велит ему семь раз омыться в реке
Иордан. Генерал выходит не только исцелённым, но и
пламенным новообращённым в яхвизм, даже забрав с собой в
Дамаск две воза израильской земли, чтобы поклоняться Яхве
на своей земле. Теперь у Елисея есть могущественный
союзник по правую руку царя БенХадада II Дамасского, и так
начинается его роль своего рода двойного агента —
фактически, тройного агента, поскольку его
Истинная преданность принадлежит только Яхве. В стратегии,
на фоне которой даже Макиавелли покажется дилетантом, он
будет манипулировать главным врагом Израиля, заставляя его
выполнять большую часть работы за себя.
Пророк стал частым гостем в Дамаске, усердно ухаживая за
главными советниками царя, пока его не стали называть в
городе «человеком Божьим». Поэтому, когда сам царь тяжело
заболел, он приказал своему начальнику штаба, Хазаилу,
осыпать Елисея дарами в надежде на исцеление. Очевидно,
что исцеление обходится дорого, поскольку Хазаил использует
«все блага Дамаска, сорок верблюжьих возов», когда
отправляется навестить Елисея в его жилище в городе.

205

«Твой сын БенХадад, царь Дамаска, послал меня спросить:
„Выздоровею ли я от этой болезни?“» — говорит Хазаил. Его
поведение перед этим чужеземным пророком выражает
исключительное почтение, а слова «твой сын» — его
смирение.
Елисей отвечает тщательно продуманным двойным посланием.
«Иди и скажи царю, что он непременно выздоровеет», —
говорит он, а затем тихо добавляет: «Но Господь показал мне,
что он непременно умрет». БенХадад выздоровеет от болезни,
но все равно умрет. И тут, без предупреждения, Елисей
разражается слезами.
«Почему ты плачешь, господин мой?» — спрашивает Хазаэль,
и снова выбор слов — «господин мой» — Это свидетельствует
о том, насколько высоко ценится пророк здесь, в Дамаске.
Ответ, исходящий от израильского пророка в столице главного
врага его страны, способен вызвать недоверие. «Потому что я
знаю зло, которое ты совершишь с израильтянами, — говорит
Елисей Хазаилу. — Ты подожжешь их крепости, и будешь
убивать их юношей мечом, и будешь терзать их младенцев, и
будешь разрывать животы их беременных жен».
Для главы администрации Дамаска это должно звучать не как
пророчество, а скорее как пророчество.
например, подробные инструкции о том, что именно он
должен делать.

206

Вспышку гнева Елисея, безусловно, можно рассматривать как
отчаяние человека, бессильного предотвратить гнев Яхве на
свой собственный народ за то, что он терпел злую династию
Омридов, а его слезы — как слезы человека, покорившегося
силе неизбежного. Вероятно, именно так авторы Книги Царств
и хотели, чтобы их поняли. Но менее преданному читателю
они кажутся скорее крокодильими слезами. Для человека,
настолько безжалостного, что он небрежно убивает детей из
тщеславия, они выглядят подозрительно постановочными, как
будто написанными по заказу, чтобы придать дополнительный
вес его наставлениям Хазаилу. То, что он сделал с этими
мальчиками, Елисей теперь планирует сделать со всем
Израильским царством, используя Дамаск в качестве орудия
своей мести. Лысый пророк держит в своей власти
длинноволосых воинов Израиля, а воинов Дамаска — в своем
распоряжении. Он продемонстрировал силу ума над силой,
силу манипуляции над мощью и могуществом.
Хазаэль, как и следовало ожидать, ошеломлен. «Но кто я такой,
твой слуга, всего лишь пёс, чтобы совершить такое великое
дело?» — говорит он.
И вот настало время исполнения второй части указаний Яхве
Илии на горе Синай, указаний, которые Илия не смог
выполнить из-за своей безжалостности, поэтому его уволили и
приказали помазать Елисея на его место. «Яхве показал мне,
что ты будешь царём Дамаска», — говорит Елисей Хазаилу.
Манипуляция безупречна. Елисею больше нечего сказать. Он
точно знает, как его слова, в сочетании с амбициями и

207

жадностью Хазаэля, приведут к фатальному результату. Если
БенХадад должен выздороветь от болезни, но при этом
умереть, то этому есть только один путь, и Хазаэль — тот, кто
сможет это осуществить.
Елисей открыто призвал к государственной измене при дворе
Дамаска. Он искусно спланировал убийство и государственный
переворот, и теперь ему остается лишь наблюдать за тем, как
механизм приходит в движение.
И действительно, Хазаил возвращается к Бен-Хададу с
радостной вестью о выздоровлении царя. «На следующий день
он взял тряпку, смочил её водой и покрыл ею лицо БенХадада,
пока тот не задохнулся и не умер». Это было совершенное
убийство, бескровное и незаметное. «И Хазаил стал царём
Дамаска вместо БенХадада».
«Хадад», — продолжается повествование. Царь Дамаска,
получивший приказ от Елисея.
Осталось лишь вступить в игру еще одному элементу, и тогда
эпоха прагматичного государственного управления Омридов
встретит свой насильственный конец. Последнее повеление
Яхве Илии на горе Синай заключалось в том, чтобы «помазать
Иегу, сына Нимши, царем Израиля», и теперь эта задача
ложится на плечи Елисея, который выбирает идеальное время
и место: возобновление военных действий за контроль над
крепостью Рамот -Гилеад.

208

Воодушевленный видением будущего, данным Елисеем,
новоиспеченный Хазаил совершает внезапное нападение на
крепость, намереваясь использовать ее в качестве базы для
полномасштабного вторжения в Израиль. Царь Иорам
бросается на оборону, но получает ранение в битве — легкое,
как мы скоро поймем, — и покидает поле боя.
Даже когда его люди продолжают сражаться, он возвращается
через реку Иордан, чтобы восстановить силы в Изрееле, где
проживает Иезавель. Это тот момент, которого ждал Елисей.
«Препояшь чресла твои, — говорит он одному из своих
учеников (фраза, обычно используемая в битвах), — и возьми
этот сосуд с елеем в РамотГилеад. Найди Иегу, сына Нимши, и
отведи его в сторону. И возлей елеем на голову его и скажи:
„Так говорит Господь: Я помазал тебя царём Израиля“. Иди же
и возвращайся скорее».
Если бы Иорам всё ещё находился в Рамот -Гилеаде, Елисей
никогда бы не смог пойти на такой шаг. Но Иорам — не Ахав.
Если Ахав остался на поле боя, несмотря на смертельную рану,
сдерживая кровотечение из бока скомканной одеждой, то
Иорам воспользовался лёгкой раной, чтобы покинуть поле боя,
оставив командование в руках своего начальника штаба — не
кого иного, как Иегу, сына Нимши. Ни его отец, ни его дед не
допустили бы такой ошибки.
Из соображений хорошего руководства они сами вели свои
войска в бой; из соображений выживания они никогда не
оставляли свои силы под командованием кого-либо ещё,
поскольку слишком хорошо знали, что старшие военачальники

209

в этом регионе имели долгую историю захвата власти. Сам
Омри был коман диром колесницы до того, как захватил трон;
в Дамаске начальником штаба был Хазаил. А Иегу был таким
же амбициозным начальником штаба, как и любой другой, и
этот факт Елисей теперь использует в своих целях.
Ученик поступает, как ему было велено, отводит Иегу в
сторону и помазывает его елеем. Но его речь перед
начальником штаба перерастает в настоящую тираду,
поскольку он повторяет не только слова Елисея, но и фетву
Илии, а также обвинение в том, что Иезавель убила
священников Яхве: «Так говорит Господь, бог Израилев: Я
помазал тебя царём над народом Господним, Израилем. Иди и
порази дом господина твоего Ахава, чтобы Я мог отомстить за
кровь рабов Моих, священников Господних, от рук Иезавели.
Весь дом Ахава погибнет. Я истреблю всякого, кто мочится у
стены, где бы он ни был в Израиле… И псы съедят Иезавель у
стен Изрееля, и никто не похоронит её». Строгая редакторская
рука книжников Царств явно работает, расставляя все точки
над «и » . Теперь Иегу получил приказ отправиться в путь.
Остальные военачальники одобряют выбор Елисея. В
отсутствие Иорама на поле боя и с его неудовлетворительными
результатами в качестве главнокомандующего, они готовы к
восстанию. Получив возможность сплотиться вокруг одного из
своих, «они затрубили в рог, говоря: Иегу — царь». Вся
верховная власть Израиля теперь замышляет заговор с целью
захвата власти. И когда они готовятся отправиться из РамотГилеада в Изреель, чтобы расправиться с царем и царицей-

210

матерью, становится ясно, что всё это должно было быть
сделано, по крайней мере, с молчаливого согласия Дамаска,
поскольку Иегу и другие военачальники не смогли бы
покинуть Рамот -Гилеад, если бы Хазаил не отозвал свои
войска. Таким образом, Иегу становится марионеткой царя
Дамаска, а оба, в свою очередь, становятся марионетками
Елисея, который оставался в тени, мастерски управляя каждой
нитью.
Начался вой крови, и фетва против Иезавели наконец-то может
быть приведена в исполнение.

211

8.
Изреель
в котором пируют собаки
Когда-то существовали буквально такие существа, как боевые
псы. Специально выведенные мастифы, прошедшие
специальную подготовку.
И египтяне, и ассирийцы использовали их в бою, привязывая к
тугому месту, чтобы сделать их более агрессивными, а затем
приводили в бой на длинных цепях, чтобы по команде
бросаться и рвать любые открытые части тела. Сама мысль о
них была ужасающей, не говоря уже о реальности.
Американские солдаты в Ираке действовали в гораздо более
древней традиции, чем они предполагали, когда использовали
сторожевых собак для терроризирования и пыток заключенных
в Абу-Грейбе.
Это регион, где собаки до сих пор пользуются
кровожадностью людей, чтобы утолить свою собственную.
«Дикие собаки Наджафа хорошо поели на этой неделе», —
начиналась статья на первой полосе New York Times ,
посвященная последствиям трехнедельного сражения между
американцами и иракцами в августе 2004 года. «В одном доме
на окраине города лежали четыре изувеченных трупа, от
которых сильно пахло в полдень. Собаки провели ночь у тел.

212

Действительно, одна из собак прокралась неподалеку, когда
иракские медики несли останки в машину скорой помощи».
Жители Запада могут позволить себе роскошь считать собак
своими лучшими друзьями, но на Ближнем Востоке они с
самых древних времен внушали сложную смесь страха и
благоговения. В цикле поэм под названием « Возвышение
Инанны», написанном верховной жрицей Энхедуанной в XXIII
веке до нашей эры, свирепость шумерской богинивоительницы
сравнивается по трепету и трепету с собачьей силой:
Да будет известно, что вы ревёте перед землёй!
Да будет известно, что вы убиваете!
Пусть все знают, что трупы едят, как собаки!
Конечно, собак можно было дрессировать для охоты, поля боя
или охраны, но их послушание всегда воспринималось как
условное. Никогда не позволяли забыть, как легко они могли
обернуться против вас, или насколько ужасным могло быть
возвращение к дикому состоянию. В « Илиаде» Гомера
стареющий Приам предвидит, что произойдет, когда греки
возьмут Трою: «Когда меня убьет копье или меч, меня
растерзают алчные псы у моих собственных дверей. Те самые
собаки, которых я кормил за столом и дрессировал охранять
мои ворота, будут валяться перед ними, обезумевшие от крови
своего хозяина».

213

Собаки считались стражами не только порога здания, но и
порога между жизнью и смертью — роль, которая позже была
перенята и расширена в европейских легендах, где ужасающие
образы легендарных псов отражали ужас самой смерти. В
греческой мифологии врата Аида охранял чудовищный
сторожевой пес Цербер, а зверь Гекаты, богини призраков,
тьмы и колдовства, изображался в виде гигантского мастифа.
Волкособ Гарм из скандинавских легенд охранял вход в
подземный мир, а адские псы кельтского фольклора летали по
воздуху на завывающем ветру, их вой был предзнаменованием
смерти — легенда, которую Артур Конан Дойл, как известно,
использовал в « Собаке Баскервилей». Все эти собаки
неподвластны человеку; они принадлежат другому миру,
непредсказуемому миру духов и таинственных сил. Они
напоминают нам, что грань между страхом и благоговением
размыта — более того, что благоговение может быть нашим
ритуальным способом справиться со страхом.
Благоговение, которое испытывали к собакам, усиливалось
еще и тем, что они могли не только убивать, но и исцелять —
противоречие,
которое
могло
принадлежать
только
божественной сфере.
Граница между жизнью и смертью была областью болезней,
поэтому месопотамская Гула и её египетский аналог Анубис,
бог с головой шакала, который направлял души умерших к
воскрешению, почитались как божества-целители.
Вера в целебные свойства собак сохранялась в храмах
греческого бога-целителя Аскулепия, где собак поощряли
зализывать раны больных и раненых. Эта практика может

214

показаться всего лишь суеверием, если не откровенно
отвратительной, однако современный химический анализ
собачьей слюны действительно показывает, что она обладает
мягкими антибактериальными свойствами, а эксперименты
продемонстрировали, что собаки так же эффективны, как и
высокотехнологичные медицинские исследования, а иногда и
более эффективны, в выявлении рака у людей. Подобного
научного подтверждения не было найдено для другой древней
лечебной практики: глиняная табличка XIV века до нашей эры,
обнаруженная в северном финикийском городе Угарит,
рекомендует положить на лоб шерсть собаки в качестве
средства от похмелья — это самый ранний известный
источник крепкого напитка, который закусывают на завтрак и
который пьющие называют «шерстью собаки, которая тебя
укусила».
Археологи обнаружили древние собачьи кладбища, где
животные, очевидно, были ритуально забиты, а затем
мумифицированы в попытке увековечить их целительные
свойства. Такие останки были найдены как в Месопотамии,
так и в Израиле, где огромный собачий некрополь в храме V
века до н.э. недалеко от прибрежного города Ашкелон породил
предположение, что легенда об Аскулепии зародилась здесь, а
не в Греции. Однако за пределами храмов, поскольку
большинство собак были падальщиками, к ним относились с
презрением. На нескольких глиняных табличках с надписями,
отправленных полевыми командирами своим царям, авторы
называют себя «вашими слугами, всего лишь собаками», давая
понять, что они не просто кланяются своим господам, но и
пресмыкаются у их ног. Точно так же ответ Хазаила Елисею,
когда его призвали напасть на Израиль, был: «Но кто я такой,

215

ваш слуга, всего лишь собака, чтобы совершить такое великое
дело?»
Собаки считались самыми низшими существами, поэтому
библейские книжники регулярно называли жрецов Ваала
собаками. Все неверные были собаками в глазах тех, кто
считал себя носителями истинной веры, и эта традиция
сохранилась на протяжении веков и в разных культурах.
Сегодня радикальные исламисты используют слово «собака»
как синоним слова «неверный», в то время как в большинстве
западных языков назвать кого-либо собакой попрежнему
считается оскорблением.
И, конечно же, одно из первых слов, которое бросают в адрес
любой
женщины,
считающейся
слишком
конкурентоспособной или амбициозной, — это «сука».
Учитывая это презрение, неудивительно, что угроза быть
съеденным собаками была распространенным проклятием на
древнем Ближнем Востоке. Мало того, что не было бы
погребения — участь столь же ужасная тогда, как и в
иудейской и христианской традициях, где «душа, не знающая
покоя», обречена на вечные скитания в агонии, — но и
оскорбление усугублялось бы самой мыслью о том, что тебя
съедят как падаль, что твоя собственная плоть станет не чем
иным, как собачьим кормом. В договоре, продиктованном VII
веком до нашей эры, говорится, что в нем описывается
ситуация, когда человек становится не более чем собачьим
кормом.

216

Ассирийский царь Эсархаддон за нарушение договора получил
наказание в виде: «Да наполнится долина их телами, и псы
съедят их». Другая угроза, продиктованная его сыном
Ашшурбанипалом, гласила: «Их трупы съедят псы».
Идентичная угроза была высказана пророками Яхве против
двух израильских царей, предшествовавших Омри и Ахаву,
хотя в итоге оба умерли естественной смертью и были
похоронены, чтобы «спать со своими отцами».
Единственный случай, когда эта угроза была фактически
исполнена в отношении конкретного человека, — это фетва
против Иезавели. И она была исполнена с таким рвением.
Нигде во всей еврейской Библии не описывается смерть с
такой ужасающей и точной детализацией, вплоть до последней
части тела.
Заключительная сцена в жизни Иезавели начинается с того, как
новопомазанный Иегу мчится на огромной скорости.
Иегу спускается из Рамот-Гилеада и пересекает Иордан,
направляясь в крепость Изреель, где царь Иорам
восстанавливается после боевого ранения. Иегу нужно
действовать быстро, чтобы известие о случившемся не дошло
до Иорама. Он не хочет давать царю возможности собрать
силы для обороны, поэтому он едет, как говорится по
еврейски, « бешигаон», что буквально означает «в безумии». В
своем стремлении завладеть троном он едет как одержимый.
По всей видимости, он не предвидел, что Иорам — не
единственный царь, проживающий в Изрееле.

217

Новоиспеченный царь Иудеи Ахазия — юный внук Иезавели,
сын ее дочери Аталии — прибыл с большой свитой, чтобы
оказать поддержку своему дяде в войне с Дамаском. Оба
правителя совещаются с ц арицей-матерью, в то время как
Иегу и его люди мчатся вверх по долине к городу. Когда
стража на башнях узнает вымпелы Иегу, они посылают весть,
что начальник штаба уже в пути. Предполагая, что Иегу едет с
хорошими новостями с фронта, Иорам с нетерпением требует
свою колесницу, чтобы выехать навстречу ему. Ахазия
приказывает приготовить свою колесницу, чтобы выехать
вместе со своим дядей, и оба царя, ничего не подозревая,
отправляются в путь безоружными.
Тот факт, что Иорам вообще отправился в путь, является
верным свидетельством того, что его рана была лишь
незначительной, и что ему никогда не следовало покидать поле
боя. И хотя отсутствие оружия может быть трогательным
знаком доверия к его начальнику штаба, это также
демонстрирует поразительное непонимание недовольства,
которое назревало в его собственной армии. Тот факт, что
такой неэффективный правитель продержался на израильском
престоле целое десятилетие, следует рассматривать не как
свидетельство его собственных способностей как царя, а как
свидетельство способностей Иезавели как царицы-матери.
Как нам сообщают, два царя и Иегу встречаются именно в том
месте, где когда-то находился виноградник Навофа.
Конечно, это слишком очевидное совпадение, но авторы
«Царей» не смогли устоять перед ним. Правда, первоначально
виноградник описывался как расположенный рядом с дворцом

218

Ахава и Иезавели, а теперь внезапно оказывается в нескольких
минутах езды на колеснице, но поэтическая справедливость
требует, чтобы именно здесь погиб сын Ахава и Иезавели.
Истории о мести имеют свою собственную динамику и редко
бывают тонкими.
«Мир ли это, Иегу?» — спрашивает Иорам. Ирония настолько
сильна, что почти жалеешь человека, способного задать такой
поразительно наивный вопрос в данных обстоятельствах.
Надежда Иорама на победу в битве за РамотГилеад и
поражение Дамаска затмевает всякое чувство реальности.
Ответ на его беззаботный оптимизм должен прийти как гром
среди ясного неба.
«Какой покой, когда у твоей матери Иезавели так много
блудниц и колдовства?» — возражает Иегу.
И вот оно, впервые за всю царскую книгу, повествующую о
жизни Иезавели, — прямое обвинение в том, что она блудница
и колдунья вдобавок ко всему, использующая злые чары и
заклинания, чтобы навязать свои злодеяния Ахаву, Иораму и
всему Израилю.
Теперь от реальности никуда не деться. Иорам понимает, что
попал в ловушку. «Предательство, Ахазия!» — кричит он и
разворачивает колесницу, чтобы помчаться обратно в Изреель.
Слишком поздно. В классическом акте трусости и обмана Иегу
стреляет безоружному царю в спину. «Он натянул лук со всей
силой и попал Иораму между плеч, и стрела прошла сквозь его
сердце, и он упал в колеснице». Точно так же, как его отец
Ахав упал в колеснице до него.

219

Ахазия не ждет следующей стрелы. Воспользовавшись
предупреждением своего дяди, он бежит на юг, к Эйн Ганниму,
современному палестинскому городу Дженин на дороге в
Самарию, но Иегу бросается в погоню. «Убейте и его тоже», —
приказывает он, и его лучники подчиняются. Иегу убил и царя
Израиля, и царя Иудеи. Он — двойной цареубийца, и его
работа только начинается.
Когда помощники Иорама спешат обратно в Изреель, чтобы
сообщить о смерти царя, Иезавель ясно видит, что произойдет
дальше. В этом нет никаких сомнений. Узурпатор, только что
убивший ее сына, станет и ее убийцей. Пока она получает
известие, он и его люди вс е еще преследуют Ахазию, но до
Изрееля им остается лишь вопрос времени, и то совсем
недолго: максимум несколько часов. И
все же то, что происходит за это время, поразительно. Если мы
можем только представить себе плач и панику во дворце, когда
царские слуги понимают, что их ждет, нам не нужно
представлять реакцию Иезавели. Она очевидна: «Она
накрасила глаза, уложила волосы и посмотрела в окно».
Сын мертв, внук практически мертв, ее собственная смерть
неминуема, а все, что она может сделать, это накраситься и
сделать прическу? На первый взгляд, Иезавель выглядит как
женщина, находящаяся в глубоком отрицании, даже в шоке. Но
видеть ее такой — значит снова недооценивать ее. Глаза,
волосы, окно — все это значит гораздо больше, чем может
показаться современному читателю на первый взгляд.

220

«Нанесение боевой раскраски» — так многие американские
женщины описывали процесс нанесения плотного макияжа, и
именно так следует воспринимать накрашенные глаза
Джезебель — в буквальном смысле, как боевую раскраску. Это
гордое и дерзкое принятие ею роли врага номер один.
Королева-мать не питает иллюзий относительно того, что
должно произойти; её уход неизбежен, и поэтому она встретит
его с достоинством. Она не будет дрожать, не подкосится, ей и
в голову не придёт молить о пощаде. Она встретит смерть с
подобающим её положению спокойствием. Она уйдёт смело,
как настоящая королева.
Шекспир, несомненно, имел в виду Иезавель, когда писал
заключительную сцену « Антония и Клеопатры», в которой
египетская царица — еще одна правительница, чья власть в
легендах сведена к чему-то вроде сексуального влечения —
готовится к смерти. «Покажите мне, мои женщины,
подобающую царице, — приказывает она своим слугам. —
Принесите мои лучшие наряды… Дайте мне мою мантию,
наденьте на меня корону; во мне таятся бессмертные
желания». Подобно Иезавели, Клеопатра Шекспира знает, что
чем драматичнее будет ее смерть — чем прекраснее и
величественнее она будет — тем большее впечатление она
произведет. Как и Иезавель, она умрет так, что это запомнится
навсегда.
Итак, по указанию Иезавели, её служанки готовят её. Как и к
её свадьбе тридцать один год назад, так они готовят её к скорой
смерти. Они разделяют её длинные волосы, окрашенные хной,
на пряди, а затем искусно укладывают их одну за другой
высоко на голове, создавая массивный венок из кос и локонов,

221

продетых через золотые цепочки и украшенную драгоценными
камнями диадему. Они застегивают высокий чокер на её шее,
приподнимая подбородок и делая её длинную шею ещё
длиннее. Они вешают на её мочки ушей тяжёлые серьгикольца; надевают на запястья, локти и лодыжки богато
украшенные кольца; украшают пальцы рук и ног кольцами.
Они накидывают на ее плечи самое роскошное из всех ее
одеяний — темно-пурпурный парчовый шелк, богато
расшитый золотом и серебром, — а затем приступают к
макияжу. С помощью свежемолотой пасты хны они рисуют на
ее лбу лотосы — цветы великой богини Астарты — и
прочерчивают тонкие линии, тянущиеся от ладоней к пальцам
рук, обвивающие лодыжки и каждый палец ноги. Наносят на
лицо белый свинцовый порошок, а вокруг глаз длинными
мазками — черный сурьмяный порошок, известный как кохль,
и золотые тени для век от век до элегантно изогнутых бровей.
И наконец, обводят губы насыщенным алым цветом и
заполняют их поразительно сияющим красным.
Прическа, макияж, одеяние — маска на месте. Если Иезавель
почувствует хоть малейший страх, ее враги никогда этого не
увидят. Но маска — это не просто средство сокрытия. Это
способ, которым царица теперь принимает другой облик. Когда
ее убийца едет в Изреель, чтобы совершить свое последнее
убийство за день, Иезавель приказывает поставить свой трон
на балкон, в окно. Сидя там в полном облачении, она будет не
просто представлять великую богиню; она станет ею.

222

Чтобы понять Иезавель в этот момент, достаточно взглянуть на
многочисленные искусно вырезанные барельефы из слоновой
кости, известные как «женщина у окна», найденные
археологами на акрополе израильской столицы Самарии. Не
более трех-четырех дюймов в высоту и двух-трех дюймов в
ширину, они изображают женскую голову. Ее глаза
Ее портрет обведен густой подводкой, волосы искусно
уложены в пышную массу длинных локонов, уши увешаны
богато украшенными серьгами. На губах играет загадочная
улыбка, напоминающая улыбку Моны Лизы, что делает ее
совершенно таинственной и неземной. Ее обрамляет тройное
утопленное окно, подобное тем, что встречаются в древних
храмах, а подоконник поддерживается богато украшенными
колоннами, капители которых перекликаются с укладкой ее
волос. Стиль и мастерство исполнения этих панно
безошибочно финикийские, а не израильские — явное
свидетельство присутствия и влияния Иезавели.
Сегодня образ женщины в витрине, особенно в контексте
запятнанной репутации Иезавели, вызывает в памяти
проституток, выставляющих свои товары в витринах квартала
красных фонарей в Амстердаме.
Нас настолько приучили считать Иезавель блудницей, что эта
ассоциация практически неизбежна. Но, глядя на эти
изысканные пластины из слоновой кости, даже сквозь стекло
музейных витрин, становится совершенно ясно, что это не
просто декоративные, а ритуальные предметы. Женщина в
витрине — это воплощение великой богини-матери Астарты, и
этот образ был так же принят и любим в свое время, как и

223

современный образ Девы Марии в
распростертыми в благословении руками.

синем

плаще

с

Образ Астарты из слоновой кости — именно то, что Иезавель
твердо представляет себе, когда ей делают прическу,
раскрашивают лицо и выносят трон на балкон, где она будет
ждать
своего
свержения
в
маске
непостижимой
божественности. Как и Астарта, она изображена в витраже.
Она буквально становится женщиной в рамке.
Что творилось у неё в голове, когда она сидела в роскоши,
ожидая убийцу? Сожалела ли она о своей жизни? Проклинала
ли память отца за то, что он послал её в это царство?
Признавала ли она силу израильских пророков? Возможно,
библейские авторы хотели, чтобы мы так думали, но на самом
деле, если она и сожалела о чём-либо, то, несомненно, о том,
что позволила Илии уйти в изгнание, вместо того чтобы
приказать его убить. Хотя вряд ли она вообще так думала;
сожаление, возможно, и преследовало Ахава, но оно не
входило в лексикон Иезавели. Вместо этого она выбрала
непокорность. Она знала, что её смерть неизбежна, но это не
значит, что она смирилась с ней. Скорее наоборот, она
поднялась над ней. Вместо того чтобы беспомощно негодовать
по поводу трусливого убийства её сына и внука, она приняла
стальную, ледяную ненависть к убийце; вместо слёз — маску
божественного превосходства из слоновой кости.
В необычайно сочувственном изображении Иезавели
израильская поэтесса Шуламит Калугай, скрыв под этой

224

маской глубокое чувство утраты и уязвимости, приняла голос
царицы в последние часы ее жизни:
Моя жизнь начинает растворяться, словно туман.
Я полностью теряю ощущение времени и места.
Баал и Астарта кажутся далекими.
И мое королевство тоже, и мои враги.
Окруженный, обрамленный, я не вижу будущего.
Теперь никто не придёт меня спасать.
Даже ворона из Нахал Карит не нашлось.
С оливковой ветвью во рту.
Мечта о королевстве моего отца, Тире.
Приснилось мне, как я пришёл к стенам Самарии.
Сон, мои священники и пророки Яхве,
Дикие, озлобленные люди, полные праведного гнева.
Сыновья и союзники, власть и любовь,

225

Память об Ахаве — на всю мою жизнь.
Как гордая, блистательная, славная королева —
Всё исчезло, разрушено, остались лишь столбы дыма…
Темная, как могила, летняя ночь.
На небе над головой лишь несколько звёзд.
Затем раздался зов сторожа, шелест листьев,
И короткий, резкий лай собак,
О собаках.
Калугай прав: у Иезавели не могло быть никаких фантазий о
спасении, никаких мечтаний о рыцаре в белых доспехах,
который бы в последний момент пришел ей на помощь. Она
была слишком реалисткой для этого. Но сострадание, которое
вызывает поэма, — это именно то, что Иезавель отвергла бы.
Она презирала бы сочувствие поэта. Она никогда бы не стала
опускаться до того, чтобы взывать к чьему-либо пониманию,
тем более к жалости. Это было бы ниже достоинства царицы.
Ее гордость — ее высокомерие — не позволили бы этого. Как
и ее гнев. И никогда, никогда она бы не подумала позволить
Баалу и Астарте ускользнуть от нее.
Напротив, она умерла бы, в полной мере осознавая Астарту,
как человеческое воплощение богини.

226

Иегу прибывает в Изреель, его колесница с грохотом
проносится сквозь ворота безмолвного города, где все, кроме
Иезавели, сидят взаперти, ожидая худшего. Он подъезжает к
стенам дворца, останавливаясь прямо у балкона, где Иезавель
сидит, обрамленная аркой окна позади себя. Его кони фыркают
и пылают от внезапной остановки, ерзая на месте, но Иегу
игнорирует их. На мгновение он замирает, как Иезавель,
словно в стоп-кадре, и в этот момент сцена кажется
поразительно
знакомой:
это
почти
извращенное
переворачивание знаменитой сцены на балконе в «Ромео и
Джульетте». Любовь привела Ромео на балкон Джульетты, а
ненависть привела Иегу на балкон Иезавели. И все же вот они,
он смотрит вверх, она смотрит вниз, каждый из них — объект
самых сильных эмоций другого.
Возможно, под влиянием Шекспира, некоторые комментаторы
добавили оскорбление к этому.
К Иезавели приписывается странная идея, что это на самом
деле сцена соблазнения. Аргумент состоит в том, что Иезавель
накрасилась и предстала перед окном в отчаянной последней
попытке соблазнить Иегу и тем самым спасти свою жизнь.
Однако в Книге Царств об этом нет и намека; даже древние
авторы относились к ней с большим уважением. И как можно
всерьез принять эту сцену за попытку соблазнения? Такие
комментаторы настолько заложники унизительной репутации
Иезавели как распутницы и распутни цы, что задним числом
навязывают ее исторической царице. Они не видят, что макияж
— это маска, а маска — средство установления контроля.

227

Глядя на Иегу, Иезавель мобилизует все свои запасы гордости
и непокорности. Она не будет просить пощады ни у кого, и
особенно у человека, убившего и её сына, и внука. Она ищет
утешения в презрении. Ещё одна маска?
Безусловно, но такая, которая позволит ей умереть как
королева и бросить вызов унижению собак — как собак,
ожидающих её тела, так и собаки, которая вот-вот отдаст
приказ убить её. Она не контролирует происходящее, и всё же
ведёт себя так, будто контролирует. Фактически, она почти
плюёт в лицо своему убийце.
Ее голос звучит отчетливо, без дрожи: «Мир ли это, Зимри,
убийца твоего господина?» И сарказм остр, как острие меча.
Именно Зимри убил израильского царя Елаха всего сорок пять
лет назад и правил всего семь дней, прежде чем отец Ахава,
Омри, сверг его. Зимри, сгоревший заживо в своем дворце, чье
имя стало синонимом лжи и измены.
Теперь Иегу — еще один Зимри, еще один убийца и узурпатор,
ниже Иезавели как морально, так и физически, когда она
насмехается над ним с балкона. Она знает, что он не знает, что
такое мир; пусть убьет ее, если посмеет.
Однако имя Зимри в этой истории звучит ещё глубже, именно
так, как и задумывали авторы Книги Царств. Оно происходит
от еврейского слова, означающего «обрезка виноградной
лозы», поэтому сразу же вспоминается виноградник Навофа.
Здесь действует божественное возмездие. Как отмечает
библеист из Йельского университета Саул Олян, Иегу берёт на
себя роль обрезчика, которому поручено срезать то, что авторы

228

Книги Царств считают гнилыми ветвями — дом Ахава. Но он
не запятнает свои руки, прикоснувшись к Иезавели сам.
Другие сделают за него эту работу.
«Кто со мной? Кто?» — кричит он. И когда в ответ к окну
подходят трое евнухов Иезавели, он рявкает: «Сбросьте её
вниз».
На иврите это всего одно слово: шимтуха. Краткое, резкое и
пренебрежительное. И этим одним словом мы понимаем, что
низвергнута — свергнута — не только сама Иезавель, но и всё,
что она собой представляет: прагматизм, плюрализм и, прежде
всего, политеизм. Иезавель приняла образ Астарты, и сама
богиня должна быть низвергнута. Смерть царицы — это не
просто личное поражение; в сознании библейских авторов и
тех, кто впервые услышал их труды, она представляет собой
окончательную победу яхвизма над политеизмом, критический
поворотный момент в многовековой эволюции к монотеизму.
И, конечно же, именно евнухи должны были свергнуть
Иезавель. Она лишила царский воинственный дух
воинственности, так что служить ей могли только мужчины,
уже лишенные мужественности. Фактически, они могли быть
буквально кастрированы, поскольку еврейское слово srisim
здесь может быть игрой слов от более древнего семитского
слова sarisi, означающего «тот, кто стоит во главе царя», или
старший царский советник. Если это так, то игра слов
эффективна: Иезавель должна быть свергнута своими
старшими
советниками,
которые
были
лишены
мужественности, находясь у нее на службе, настолько, что у
них нет ни принципов, ни верности. Видя, что центр власти

229

переместился к Иегу, они соответственно меняют свою
преданность:
«И они бросили её на землю. Часть её крови брызнула на
стену, а часть — на…»
«Лошади, и лошади растоптали ее ногами».
Закончив свою дневную работу, Иегу оставляет окровавленный
труп, прижавшийся к стенам дворца, триумфально входит в
тронный зал и приказывает устроить праздничный пир. Только
насытившись, он вспоминает об Иезавели.
«Пойдите к этой проклятой женщине и похороните её, —
говорит он своим помощникам, — ибо она дочь царя». Не
царица, заметьте, и не царица-мать, а лишь её первоначальный
статус до того, как она пришла в Израиль: дочь царя Тира. Для
Иегу дом Ахава уже стёрт из истории. Труп Иезавели — всего
лишь второстепенный элемент.
Тем не менее, приказ похоронить её кажется странным. Иегу
наверняка знает о фетве Илии, и собаки никак не смогут её
съесть, если её похоронят. Возможно, приход к власти
достаточно отрезвил его, чтобы он понял: раз он только что
самым бесславным образом убил принцессу Тира, то, по
крайней мере, он должен скрыть улики, если хочет хоть как-то
восстановить отношения с её родиной. Или, возможно — и это
более вероятно — кто-то из более поздних редакторов пытался
спасти репутацию Иегу, наделив его достаточным чувством
чести, чтобы тот достойно похоронил своего врага, хотя на

230

самом деле репутация Иегу оказалась бы безнадёжно
испорченной.
Погребение действительно было элементарной приличием.
Убить кого-то — одно дело; оставить его непогребенным —
совсем другое. «Люди боялись самой смерти меньше, чем
лишения погребения», — говорит историк Герберт Ханан
Бричто. Это было «самое ужасное наказание, предназначенное
для тех, кто совершил тяжкие преступления». Угроза
непогребения была стандартным проклятием не только в
еврейской Библии, но и на всем Ближнем Востоке. Египетские
фараоны выгравировали его на дверях своих гробниц как часть
своих проклятий против грабителей могил, как и финикийский
царь V века до н.э. Итмуназар, чей саркофаг содержал ужасное
предупреждение для тех, кто мог его потревожить: «Да не
будет им места покоя среди теней; да не будет им погребено в
могиле». И в Греции, и в Риме самоубийц и преступников
намеренно оставляли непогребенными, чтобы съесть как
падаль, а позже, в средневековой Англии, тела казненных
предателей четвертовали, а куски вешали, чтобы они сгнили.
Однако, когда помощники Иегу отправляются выполнять его
приказ, ужас усиливается. Они приходят к месту у стен дворца,
где Иезавель была растоптана конями колесницы Иегу, но
обнаруживают, что тела не осталось. Пока узурпатор пировал
внутри дворца, дикие собаки пировали снаружи. От Иезавели
осталось лишь «голова, ноги и ладони».
Собаки, животные, которые в финикийских традициях
исцеляют больных и провожают умерших в загробный мир,

231

вместо этого ополчились на Иезавель. Те самые существа,
которые, как она считала, должны были ее защитить,
поглотили ее.
Ужас теперь усилился, отвращение стало крайним. Если
человеческие трупы вызывают отвращение, то раздробленные
— тем более. В еврейской традиции тело должно быть целым
для погребения, что усугубляет и без того тревожную
ситуацию, когда части тела подбирают на улице после
террористического акта в Израиле. Люди, впервые
услышавшие историю смерти Иезавели, часто говорят: «Нет,
этого не может быть. В Библии не может быть сказано, что её
съели собаки». И я бы, пожалуй, согласился, что собаки — это
вымышленное дополнение авторов Книги Царств, если бы не
эта конкретная деталь: они оставили голову, руки и ноги
Иезавели. Остальное они съели, но эти части оставили
нетронутыми. И когда мы спрашиваем «почему?», ответ
убедительно доказывает, что этот ужасный рассказ правдив.
Когда Иезавель приказала своим служанкам подготовить её к
встрече с убийцей, они раскрасили её хной как знаком ранга,
который в то время регулярно использовали женщины
высокого положения, особенно для ритуальных мероприятий,
таких как храмовые праздники и царские торжества. В
финикийских эпосах хна была боевой раскраской
богинивоительницы Анат, которая наносила её перед битвой с
Мотом, и, должно быть, именно в этом духе Иезавель
приказала нанести её на лоб, руки и ноги для ритуала своей
грядущей смерти. Сегодня хна всё ещё используется во многих
частях Азии и на Ближнем Востоке, особенно невестами; но её
никогда не используют вокруг рта, поскольку её активное

232

вещество — дубильный краситель — имеет очень горький
вкус, настолько сильный, что некоторые люди утверждают, что
могут определить, когда еда приготовлена человеком с руками,
покрытыми хной. При умеренном употреблении это растение
безопасно, но при слишком обильном применении может быть
ядовитым; были даже случаи смерти детей от кожного
впитывания пасты. Собаки, с их высокой степенью риска
Развитое обоняние и вкус, они бы точно никогда не
прикоснулись ни к чему, покрытому хной, поэтому волкособы
Изрееля оставили после себя именно то, что оставили.
Мы до сих пор не знаем, что случилось с головой, руками и
ногами Иезавели. Оставили ли их там, где они должны были
гнить? Собрали ли и похоронили? Выбросили ли за городские
стены как мусор? В книге Царств об этом ничего не говорится.
Они словно во сне витают в истории, несъеденные и
неучтенные. Древние были правы: непогребенные, они до сих
пор преследуют нас. Но не Иегу. Когда его помощники
возвращаются, чтобы рассказать ему о случившемся, он
произносит то, что авторы Книги Царств явно считают
последним суд ом: «Вот слово Господа, которое Он сказал рабу
Своему Илии: псы съедят плоть Иезавели у стен Изрееля, и
труп Иезавели будет как навоз, разбросанный по полям, так
что не скажут: это была Иезавель».
Суд Иегу достигает идеального соответствия, и в итоге
Иезавель приводится в соответствие с искаженным еврейским
вариантом ее имени: И-зевель, «женщина из навоза». Это
можно было бы почти назвать поэтическим совершенством, и,

233

несомненно, именно таким оно и задумывалось, если бы образ
не был столь намеренно грубым.
Подобно идее о собаках, поедающих падаль, тема навоза
проходит красной нитью через всю еврейскую Библию.
«Вы будете печь ячменные лепешки из человеческого навоза»,
— говорит Господь в книге Иезекииля, называя эти лепешки
«оскверненным хлебом». Псалом 83 рассказывает о том, как
враги Израиля «стали как навоз на земле». В
книге Иеремии пророк навязчиво возвращается к этому образу:
«Они будут как навоз на лице земли», — говорит Господь о
тех, кто предал Его, и показывает, как Он трижды угрожает:
«Трупы человеческие упадут, как навоз, на поле». В книге
Малахии Господь говорит: «Вот, Я извратю семя ваше и
посыплю навозом лица ваши», так что «вы будете презренны и
низки перед всем народом». А в книге Даниила ассирийский
царь Навуходоносор дважды угрожает: «Ваши дома
превратятся в навозную кучу» — предзнаменование того, что
римляне сделают с Иерусалимским храмом, когда разрушат его
в 70 году н.э. и превратят это место в выгребную яму.
Поражения недостаточно; побежденных нужно довести до
самой глубокой степени унижения.
Как отмечает французский философ и психоаналитик Юлия
Кристева в эссе об отвращении, тело автоматически
защищается от контакта с навозом. «Отвращение, тошнота,
отталкивают меня в сторону и уводят от нечистоты, сточных
вод и грязи… Я не усваиваю это, я изгоняю. Навоз
символизирует другую сторону границы, место, где меня нет, и

234

которое позволяет мне быть». Фекалии, предполагает она, «это
цена, которую тело должно заплатить, чтобы стать чистым и
приличным». Грязь должна быть изгнана.
И проклятый.
Быть проклятым — значит быть поверженным, и именно так в
Библии используется угроза быть съеденным навозом —
съесть его, превратиться в него. Это наказание за осквернение
чистоты яхвистского идеала путем поклонения другим богам
и, таким образом, вхождения в состояние крайней нечистоты.
И если это кажется примитивным, учтите тот факт, что эта
идея сохранилась в нашем понимании «грязного» или
«непристойного»
языка — языка, который является нечистым или
недопустимым, даже если он не так явно выражается, как,
например, оскорбление кого-либо словами «кусок дерьма».
Отдаться миру навоза и экскрементов — значит перейти «на
другую сторону границы», как выразилась Кристева. Это
значит пересечь грань между человеческим и звериным. Это
поистине значит скатиться до собачьего состояния.
Иезавель подвергалась унижению не один, а трижды: её
бросали на растерзание собакам, они её съедали, они её
испражняли. Унижение наконец достигло своего предела. То,
что отвергает отдельный организм, отвергается и
политическим сообществом; Иезавель – за гранью
дозволенного. Теперь собачий помёт высохнет на солнце, будет
размываться ветром, превращаясь в пыль, невидимую

235

человеческому глазу. От Иезавели ничего не останется –
ничего
Гробница, нет памятника, нет святилища. В представлении
библейских авторов боги, которых она олицетворяет, были
свергнуты и растоптаны, поглощены и изгнаны, чтобы быть
стертыми из человеческой памяти.
Однако память не покидает нас. Узнав подробности смерти
Иезавели, мы навсегда запечатлели их в своей памяти. По
иронии судьбы, настойчивое требование Иегу забыть её делает
её смерть — и, следовательно, её жизнь — незабываемой.
Когда он говорит: «Не будут говорить: это была Иезавель», он
предполагает, что вместе с её телом и её имя будет рассеяно по
лицу земли в ничто.
Как же он ошибался.

236

9.
Вавилон
в котором Яхве возрождается в изгнании
Войдите в Зал 6 Британского музея — длинную галерею на
первом этаже, которая является Ассирийская комната — и вы
почти чувствуете Иезавель, стоящую рядом, с полуулыбкой,
застывшей в уголках ее губ. Это не улыбка удовлетворения или
триумфа, а улыбка чистого презрения. «Видите ли, — вы почти
слышите, как она говорит, — Иезавель нельзя убить
безнаказанно. За это есть последствия. И они быстры, ужасны
и неоспоримы».
Перед вами шестифутовый столб, известный как Черный
обелиск. Обнаруженный в древнем ассирийском бастионе
Нимруд в 1846 году, он является убедительным
доказательством цены, заплаченной за свержение Иегу
династии Омридов. Плотные клинописные надписи и
графические барельефы, высеченные в полированном черном
камне, повествуют о военных завоеваниях ассирийского
Салманезера III, «царя множества людей, владыки всего мира».
На одном из самых заметных фрагментов Шальманезер
изображен в тени слуги с зонтиком; его лицо сильное и
чувственное, волосы — ниспадающие, как у прерафаэлитов,
пряди, перевязанные украшенной драгоценными камнями
повязкой, борода завитая и заплетенная в косу. Он смотрит
прямо на человека, низко склонившегося в покорности у его

237

ног, как будто тот, кто недостоин внимания, не говоря уже о
презрении. Человек стоит на коленях, голова на земле, а
ягодицы высоко подняты в воздух, в позе льстивой собаки.
Надпись гласит: «Иегу из дома Омри».
Узурпатор, приказавший бросить Иезавель на растерзание
псам, теперь сам изображен в образе собаки, пресмыкающейся
перед своим новым хозяином. Салманезер, очевидно, разделял
презрение Иезавели. Надпись, сопровождающая эту панель,
идентифицирует нового израильского правителя не как «Иегу,
царь Израиля», а как «Иегу из дома Омри», поскольку, даже
если он и истребил Омридов, он все равно существовал лишь в
тени их величия. И только благодаря их богатству. Надпись
ясно показывает, что цена за вступление Израиля в
Ассирийскую империю была высока: дань, уплаченная Иегу,
включала золото, серебро, оружие и царские регалии — все
обычные платежи в рамках, по сути, своего рода имперской
рэкетной системы. Но наиболее поразительной деталью
является указанная дата этой дани: восемнадцатый год
правления Салманезера. Это 841 год до н.э. — всего через год
после того, как Иегу захватил трон.
Редко когда история так быстро и драматично раскрывает
политическую глупость. В один момент Иегу, кажется,
находится на вершине славы, в следующий — его буквально
низвергают. И всё же с того момента, как он, подстрекаемый
пророком Елисеем, решил захватить корону, его унижение — и
унижение его царства — было неизбежным.

238

История того, как это произошло, рассказывается в Книге
Царей с праведным, кровавым рвением. На следующее утро
после своего тройного цареубийства Иегу приступил к
укреплению своей власти жестокой чисткой царства. Он
разослал указания всем старейшинам и местным правителям:
«Если вы со мной, отрубите головы сыновьям вашего
господина и приходите ко мне в Изреель завтра в это же
время». Каждый мужчина, каким-либо образом связанный с
домом Омри, должен был быть схвачен и обезглавлен. Смысл
был ясен: «Вы либо со мной, либо против меня; докажите
свою верность новому режиму».
Опасаясь за свою жизнь, старейшины и правители выполнили
приказ. Семьдесят голов были должным образом отправлены в
Изреель, где их сложили в две кучи у главных ворот, создав
подходящий ужасающий фон для первой речи Иегу к жителям
Изрееля. «Вы праведны, — заявил он. — Я замыслил против
господина моего и убил его, и кто бы ни убил всех этих,
знайте, что это слово Господа против дома Ахава, и что
Господь исполнил то, что Он объявил через раба Своего
Илию».
Это классический пример того, как установить тоталитарный
режим. Манипулировать населением, заставляя его выполнять
вашу работу, так что кровь оказывается на руках каждого;
таким
образом,
все
оказываются
полностью
скомпрометированы, а сопротивление будет минимальным.
Старейшины и правители были вовлечены в царство террора
Иегу, и теперь он успокаивал их самооправдывающимся
клише, которое так же актуально сегодня, как и три тысячи лет

239

назад: они исполняли волю Божью. «Посмотрите на мою
ревность к Яхве», — заявлял он, облачаясь в флаг яхвизма,
чтобы представить свои личные амбиции как высший
принцип. Это был первый известный нам случай столь
циничного манипулирования верой. Но, конечно, не
последний.
Закон херема теперь был применен против «внутреннего
врага». Царство должно было быть очищено от омридской
скверны, последнее пятно должно было быть стерто. Резня за
резней. Следующими погибли все советники и священники
царя Иорама, вскоре за ними последовала свита,
сопровождавшая иудейского царя Ахазию в Изреель,
пойманная при попытке бегства домой. И наконец, что не
менее важно, «священники и поклонники Ваал а» в Самарии,
которых призвали в храм, построенный для Иезавели, и
систематически предали мечу. Сам храм был разрушен и
превращен в выгребную яму — деяние, которое повторится
девять веков спустя, когда римляне захватят Иерусалим,
сожгут дотла второй храм Яхве и используют это место для тех
же целей.
Всего за несколько дней Иегу свел на нет все достижения
многолетнего правления Омридов.
Тир, возмущенный жестокой смертью своей бывшей
принцессы, разорвал все связи с Израилем. То же самое
сделала и Иудея, где теперь правящей царицей-матерью стала
Аталия, дочь Иезавели. Возмущение — мягко говоря, не
лучшая реакция на трусливое убийство сына и ужасную

240

смерть матери; она пришла в ярость, захватила иудейский трон
и устроила собственную резню всех, кто мог бы,
вдохновленный «яхвистским» восстанием Иегу, подняться
против нее. Разрыв с северным царством стал необратимым.
Израиль никогда не был так изолирован. В своем недавно
очищенном состоянии он стал легкой добычей для своего
традиционного врага, Дамаска, где царь Хазаил приступил к
исполнению пророчества Елисея о том, что он сеет
опустошение в Израиле. «Я убил Иорама, сына Ахава, царя
Израиля, и убил Ахазию, сына дома Давидова, и разрушил их
города и опустошил их землю», — хвастался он на остатках
монумента победы, найденного археологами в Дане, самом
северном форпосте Израиля.
Действительно ли это так? На первый взгляд, это кажется
полным противоречием повествованию в Книге Царств, где
смертоносные стрелы находятся в руках Иегу. Но это имеет
смысл,
если
Иегу
действительно
действовал
под
покровительством Хазаила и, таким образом, фактически, как
его агент. И на самом деле государственный переворот Иегу
мог произойти только в том случае, если бы Хазаил согласился
на прекращение военных действий в Рамот Гилеаде, оставив
узурпатора свободным для своей кровавой работы на
внутреннем фронте. По сути, Иегу действовал как пешка
Хазаила, ослепленный амбициями и не замечавший
очевидного: планы царя Дамаска не совпадали с его
собственными.

241

Вскоре ему открылись глаза. В тот момент, когда Омриды и все
их сторонники были истреблены, а союзы Израиля
безвозвратно разорваны, Дамаск возобновил наступление,
оставив Иегу лишь с одним отчаянным вариантом: обратиться
за защитой к Ассирии, могущественной империи к востоку от
Дамаска. Так самопровозглашенный фанатик Яхве поклялся в
верности Ассирии, пресмыкался перед Салманезером и тем
самым предал своего бога.
Даже Иезавель была бы безмолвна от безрассудства Иегу.
Любое мстительное удовлетворение, которое она могла бы
испытать, видя, как он унижается, было бы с лихвой
перевешено тем фактом, что она мгновенно увидела бы то,
чего не смог увидеть Иегу: ты пригласил ассирийцев лишь
ценой сначала своей независимости, а затем и своей…
Само существование. Иегу не только уничтожил всю династию
Омридов; он фактически уничтожил всё Израильское царство.
Хотя на это потребовалось более столетия, он подписал
смертный приговор Израилю так же верно, как и приговор
Иезавели.
Когда авторы царской книги рассказывали историю Израиля,
они придерживались весьма узкой точки зрения, заслоняя
более
широкую
политическую
реальность,
которая
заключалась в том, что драмы Израиля разворачивались
исключительно в тени Ассирийской империи, управляемой из
её столицы Ниневии на реке Тигр — великолепного города с
каналами и акведуками, богато украшенными дворцами и
колоссальными барельефами, ныне превратившегося в

242

израненный войной иракский город Мосул. Для ассирийцев
конфликты между Израилем и его соседями были сродни
ссорам муравьев на спине слона. Их интерес к региону был
сосредоточен на получении доступа к Средиземному морю и
контроле над торговыми путями; для этого им был необходим
мир, поэтому Салманезер и его преемники установили своего
рода «Пакс Ассирийский», превратив все ближневосточные
царства в вассалитизм. Теперь Израиль полностью зависел от
благосклонности
ассирийцев.
А
те
не
славились
благосклонностью.
Тоталитарный режим Иегу просуществовал двадцать восемь
лет, но царство было настолько ослаблено, что так и не смогло
восстановиться. Пророки VIII века Амос и Осия оба
предвидели грядущее. «Они умножают ложь и насилие.
Они заключают сделку с Ассирией, но Ассирия нас не спасёт»,
— говорил Осия. По мере того как насилие нарастало, Яхве
«отомстит за кровь Изрееля дому Иегу». Вскоре царство стало
настолько анархичным, что за пятнадцать лет были убиты
четыре правителя, один из них — всего через шесть месяцев
после восшествия на престол. И поскольку ассирийцы, как и
все имперские державы, предпочитали, чтобы их вассальные
государства были спокойными и покорными, они вторглись,
чтобы «умиротворить» царство, которое они всё ещё называли
«землёй дома Омри».
Умиротворение в ассирийском стиле было жестоким делом.
Пощады не было. Простое обезглавливание считалось почти
актом милосердия. Клинописная надпись от имени Саргона,

243

ассирийского царя, захватившего и разрушившего Самарию в
722 году до н.э., содержит ужасающие подробности: «Я
построил столб у городских ворот и содрал кожу со всех
главных мужей, и покрыл столб их кожей… Некоторых я
насадил на кол. И отрубил конечности военачальникам…
Многих пленников из них я сжег огнем… Некоторым я отрезал
носы, уши и пальцы. Многим я выколол глаза».
После того, как были сняты шкуры, насажены на колья,
сожжены и изувечены люди, Саргон применил стандартную
ассирийскую стратегию перемещения населения. Все, кто мог
оказать сопротивление — писцы и жрецы, чиновники и
ремесленники, и, конечно же, солдаты — были депортированы,
а на их место прибыли поселенцы из других частей
Ассирийской империи. Эта стратегия оказалась ужасно
эффективной. На земле остались только крестьяне, которые
поддерживали её плодородие, и они были основательно
запуганы и покорены.
По одной из оценок, за триста лет существования Ассирийской
империи в результате различных перемещений населения было
перемещено более четырех миллионов человек. Даже если
сдвинуть десятичную запятую на один знак влево, как это
часто делается при подсчете древних чисел, число все равно
приблизится к полумиллиону.
Израильтяне составляли лишь небольшую часть этого
огромного перемещения населения; Саргон перечислил 27
290 депортированных из города Самарии, предположительно
всех тех, кто пережил первоначальное нападение и не смог

244

бежать.
Их сковали цепями, проделанными сквозь носы кольцами, а
затем силой гнали на сотни миль на восток; тех, кто не погиб
по пути, рассеяли по разным уголкам обширной Ассирийской
империи. О десяти коленах, которые, согласно легенде,
составляли северное царство, больше никогда не было
слышно, и они стали легендарными «десятью потерянными
коленами Израиля».
Прошло ровно 120 лет с того дня, как Иезавель была предана
псам — идеальный библейский срок. Теперь же всю царскую
участь постигла и вся царская жизнь. Она была буквально
стерта с лица земли. По иронии судьбы, заявление Иегу о
судьбе Иезавели вполне могло бы звучать так: «Не будут
говорить: это был Израиль».
Но если бы в гибели Израиля была какая-то ужасная
поэтическая справедливость — или, как говорили цари,
божественная справедливость, — Иезавель первой бы её
отвергла. Возмездие.
Это было для воинствующих яхвистов, а не для неё. «Кто вы
меня считаете, чтобы получать удовольствие от таких
страданий и несчастий?» — сказала бы она, её голос был
полон оскорблений и ещё больше — осознания того, что её
политика оказалась верной после её отмены. Была полностью
уничтожена не только гордость, могущество и независимость
Израиля того времени; самым горьким было то, что это
падение, по сути, было предопределено собственными

245

пророками
царства.
В
поразительном
самоисполняющегося
пророчества
Илия
и
способствовали тому, чего больше всего боялись.

примере
Елисей

Идеология заменила прагматизм; вера грубо попрала чувство
реальности. Как и сегодня, результатом могла быть только
катастрофа.
Беженцы хлынули с севера в южное царство Иудеи, неся с
собой ужасное осознание невосполнимой утраты. Новое
поколение пророков предупреждало, что только самое строгое
следование Яхве может спасти Иудею от той же участи.
Но этому не суждено было сбыться. Хотя трон снова оказался
в руках Яхве — Аталия правила всего шесть лет, пока и она не
была убита, — иудеи игнорировали все «горе вам» своих
пророков. Они поклонялись Ашере, «царице небесной», как
это делали израильтяне на севере; они «блудили», как говорили
пророки, отказываясь верить, что и их можно бросить псам. И
более века казалось, что они могут быть правы.
Ассирия была отвлечена как внутренней борьбой за власть, так
и борьбой за региональное господство против растущей мощи
Вавилона на юге. Но в начале VI века, когда Вавилон завоевал
Ассирию, а Иудея предприняла необдуманную попытку
воспользоваться ситуацией и сбросить иго вассального
господства, пророческие предупреждения сбылись.
Вавилонский царь Навуходоносор II, более известный сегодня
под еврейским вариантом своего имени, Навуходоносор,
возможно, был предан культуре — он заказал знаменитые

246

Висячие сады Вавилона, — но он также был предан
установлению прочного контроля над своей новой империей.
В 586 году до н.э. вавилонские войска захватили Иерусалим.
Храм был подожжен до тех пор, пока его камни не
потрескались и не рассыпались в щепки. Иудейский царь
ослеп после того, как был вынужден наблюдать за убийством
своих сыновей, и снова произошел ужасный насильственный
исход. Аристократия, региональные правители, генералы,
солдаты, старейшины, торговцы, ремесленники, священники и
писцы — все были вынуждены двинуться на восток через
пустыню, оставив после себя лишь запуганное крестьянское
население. Как и в северном царстве, так теперь обстоит дело
и на юге.
Это могло быть — и должно было быть, по любому
рациональному анализу, — концом израильтян как народа, и
уж точно концом Яхве как бога. Его народ был изгнан, центр
его поклонения разрушен — какая могла быть надежда?
И все же, вопреки всякой вероятности, иудеи не исчезли в
тумане древней истории. Совсем наоборот: они сами ее
написали.
У рек Вавилона,
Мы сели и там заплакали.
Когда мы вспоминали Сион.

247

Как писал псалмопевец, осталась лишь память. Троица завета
была нарушена: земля исчезла, народ был изгнан. А бог? Как
он мог существовать вдали от своей земли, своей территории?
Как он мог восторжествовать в Вавилоне, городе, название
которого, Баб -эль-Или, означало «врата богов» — всех
«других» богов? Несомненно, Яхве совершенно подвел свой
народ?
Но, как отметил Эдвард Саид, «изгнанники пересекают
границы, ломают барьеры мышления и
опыт». Разрыв
нововведению.

с

землей

привел

к

необычайному

Яхве больше нельзя было воспринимать как бога плодородия,
приносящего дождь на свою землю; с исчезновением земли
сама идея территориального бога стала несостоятельной. Если
Яхве вообще должен был существовать, то он должен был
быть выше всего этого. Изгнанному народу нужен был
изгнанный бог — бог, чья власть больше не ограничивалась
землей его собственной земли. Абстрактный, универсальный
бог, то есть. И поэтому вавилонское изгнание стало
переломным моментом для монотеизма. Оно навязало
монотеистическую идею, которая, парадоксально, могла
укорениться только в отсутствие земли.
Здесь, у самых «врат богов», иудейские книжники и
священники совершили один из самых поразительных актов
неповиновения всех времен: по-видимому, покинутые своим
богом, они воссоздали его. Фраза «нет других богов предо
мною» из Десяти заповедей, с ее неявным признанием

248

существования других богов на других территориях, теперь
превратилась в слова Исайи «нет бога, кроме Меня» — первое
окончательное утверждение монотеизма. Это было, по сути,
началом Бога с большой буквы. И, воссоздав своего бога —
создав Бога — иудеи также воссоздали самих себя.
Значительная часть еврейской Библии была впервые написана
в Вавилоне народом, стремившимся сохранить свою
самобытность. До изгнания их самобытность определялась
географическим положением; теперь же, в отсутствие
географии, их самобытность могла заключаться только в их
истории, и именно её они и написали — историю о том, как
они пришли на эту землю, и, в Книге Царств, о том, как они её
затем потеряли. Как выразился библейский учёный Марк
Смит: «Текст был заменён землей».
Но, как и во всех древних преданиях, в этом процессе
присутствовал и магический аспект. Хорошо рассказанная
история могла не только объяснить, почему всё произошло
именно так, но и повлиять на дальнейшие события. В
пылком стремлении к земле — стремлении, ощутимом во всей
еврейской Библии, — заключалась надежда на возвращение на
неё, и надежда была источником существования. Благодаря
письменности, оторванный от корней народ обрёл не только
прошлое, но и будущее.
Яхве, которого они сотворили, определил историю своего
народа в зависимости от того, был ли он им доволен, и это
было на удивление обнадеживающим. Это означало, что они

249

не были подвержены капризам судьбы или прихотям многих
богов, а являлись частью систематической модели причинно
-следственной связи, человеческой вины и божественных
последствий. Это означало, что у того, что с ними произошло,
была причина. Они были наказаны за следование «ложным
богам» и «блуждание», но наказание было заслуженным.
Божественная благосклонность не давалась даром; она
сопровождалась условиями. Яхве не терпел неверности.
Это новое ощущение обусловленности отражало тревогу
изгнания. Но у него была и положительная сторона: если Яхве
действовал в соответствии с тем, что творили люди, то и Он
мог подчиняться тому, что творили люди. Несмотря на всю
свою радикальную карательную природу, монотеистическая
идея наде лила обездоленных иудеев такой властью, какой
прежде обладали только цари. Она дала им контроль над своей
судьбой; то, что они делали, как они поступали, имело
значение в мире. В изгнании народ, лишённый контроля,
нашёл способ его вернуть.
Книжники, жрецы и пророки унесли одного бога в изгнание, а
совершенно другого — сто пятьдесят лет спустя. К
тому времени, когда Персия завоевала Вавилон, и иудейская
элита, получив разрешение Кира Великого, вернулась на свою
землю, территориальный национальный бог был вписан в
абстрактного вселенского Бога, и его власть стала еще более
внушающей трепет и ужас именно в невидимости его
источника. Пророки больше не могли говорить с ним
напрямую. Больше не было проявлений в горящих кустах или

250

молниях, в громких, как гром, или даже тихих и едва слышных
голосах. Больше не было царей и цариц, против которых
можно было бы выступать. Власть теперь принадлежала
храмовым жрецам, а священные тексты стали центром
преданности. Религия в том виде, в каком мы ее знаем сегодня,
начинается здесь.
То, что Иезавель была отведена роль главной злодейки в
библейской истории, едва ли удивительно. Откровенная
чужестранка, верная многобожница и сильная женщина — она
была идеальной чужестранкой для иудейских книжников, тем
более подходящей на роль «козла отпущения», поскольку она
была благополучно мертва три столетия назад. Однако они
вполне могли вписать что-то от себя в свой образ самого
заклятого врага, ведь, возможно, никто не восхищался бы их
смелостью в изгнании больше, чем сама Иезавель. В, казалось
бы, безнадежной ситуации они проявили непокорность и
гордость — те самые качества, которые изгнание было
призвано подорвать.
Они действительно преодолели барьеры мышления, бросили
вызов своей судьбе и взяли ее под свой контроль.
И хотя Иезавель сочла бы результат отвратительным, она,
несомненно, приветствовала бы этот процесс. В
конце концов, она могла себе это позволить, потому что, хотя
книжники и намеревались, чтобы ее политеистическая вера
была попираема землей так же, как и она сама, их
мстительный пыл содержал в себе семена собственного краха.
Политеизм не исчезнет.

251

Как могла бы сказать им Иезавель, даже представить себе
такое было чрезмерным проявлением высокомерия.
Провозглашенная ими победа так и не была полной. На самом
деле, она до сих пор таковой не является.
Если идея единого вселенского бога была ошеломляющей, то
она также была бесчеловечной. В этом, конечно, и заключалась
суть. Но простым людям нужна человечность, поэтому,
несмотря на весь фанатизм и рвение, оправдываемые именем
единого бога, никогда не существовало чистого монотеизма.
Абстрактный бог слишком суров для человеческого разума,
одинокий бог слишком одинок.
По-видимому, существует базовая человеческая потребность в
многогранном ощущении божественности — потребность в
заступниках, посланниках, духах, святых и пророках, в целом
мире божественных и полубожественных существ, которые
могут выступить посредниками между нами и единственным,
недоступным божеством.
Подобно политеистам древности, верившим в то, что историк
Кит Хопкинс назвал «миром, полным богов», управляемым
одним верховным и далёким отцом-богом, мы создали богатый
защитный слой от трепета и ужасающей силы единственного
вселенского бога, своего рода зону безопасности, к которой мы
можем приближаться, не боясь быть поглощенными или
потерять человечность от невыносимой жары столкновения,
как это, несомненно, произошло, когда Илия наслал засуху на
свой народ, или когда Елисей убил мальчиков из чистого

252

тщеславия, или когда убийства и массовые расправы
совершаются во имя Яхве, Аллаха или Иисуса Христа.
Нам нужны мягкость и нежность, а также невыразимая тайна
католического Святого Духа, каббалистическая Шехина или
мистический исламский образ Эль-Хадра, «зеленого». Но нам
нужны и ясные образы.
Антропоморфизм попрежнему влияет на наше представление о
божественном, что ясно, когда мы говорим о Боге как о «нем»,
и, несмотря на эту настойчиво однобокую мужскую природу,
мы нашли способы включить в себя как женское, так и
мужское начало, мать и отца, дочь и сына. Привлекательность
раннего христианства в римском мире, например, объяснялась
не только убедительностью Павла, но и его известностью. Это
была монотеистическая религия, которая включала в себя
преимущества богатого политеистического мира. Святая
Троица — идея трех в одном — была блестящим воплощением
политеистической концепции в монотеистической системе, где
Святой Дух занимал место Великой Матери. Не хватало только
дочери — и это отсутствие, возможно, объясняет современный
интерес к фигуре Марии Магдалины. Будь то в научных
анализах гностических евангелий или в популярной
литературе, такой как «Код да Винчи», центральная роль,
отведённая Магдалине, кажется, выражает невысказанное
стремление дополнить святое семейство фигурой дочери, той,
которая воскрешает умершего сына своей любовью и скорбью.
Кажется, невозможно подавить бесконечное человеческое
стремление к миру, богатому божествами.

253

Отражение древнего пантеизма можно найти даже в самом
настойчивом агностике, который признает трансцендентность
заката, наблюдаемого с вершины горы, или замирает в
благоговении, когда гром и молнии проносятся над равнинами.
В таких природных явлениях мы постигаем, если не единого
бога с большой буквы , то, по крайней мере, подлинное
ощущение божественного, чего-то, что превосходит масштаб
человеческого.
По всему миру источники и гроты, вершины гор и деревья
попрежнему приобретают священные, мистические качества.
Божественное впитывается в ландшафт аборигенами
Австралии.
Народы, мельком увиденные в воде французского святилища
Лурд, и выраженные в сияющих иголках золотистой ели,
почитаемой народом хайда на островах Королевы Шарлотты в
Канаде, пока ее не вырубили. Фундаменталистское презрение
к природе — уверенность мессианских экстремистов в том,
что все природные ресурсы могут быть исчерпаны без всяких
опасений, поскольку пришествие Мессии или Махди и «конец
света» неминуемы — выглядит не просто разрушительным на
фоне всего остального, но и откровенно еретическим.
Монотеизм выжил и процветал не потому, что отрицал всех
других божественных существ, а потому, что включал их в
себя. Это была новая форма религиозного выражения,
возникшая во время кризиса, когда старая религия не смогла
удовлетворить потребности народа, изгнанного со своей земли.
Но ни одна религия не возникает идеально сформированной,
как Афродита на своей полураковине; веры переплетаются и

254

взаимодействуют. По словам теолога из Гарварда Харви Кокса:
«Каждая религия подобна знаменитой луковице Пера Гюнта.
Если бы вы попытались снять с неё всё, что она впитала из
других вероисповеданий, которые, в свою очередь, уже
являются конгломератами, вы бы обнаружили лишь всё
больше и больше слоёв под ней… Гениальность веры
заключается скорее в её характерных способах сочетания
вещей, чем в какой-то неуловимой внутренней сущности».
Те, кто создал первую великую монотеистическую религию,
действительно проявили гениальность, но созданная ими в
изгнании суровая чистота оказалась слишком сложной для их
потомков, которым, как и всем остальным, понадобились
очеловечивающие божественные фигуры. И по иронии судьбы,
одной из таких фигур стал не кто иной, как Илия.

255

10.
Карфаген
в которой дух Иезавели продолжает жить.
Когда ты умираешь, не оставляя после себя тела, ты не
исчезаешь, как так наивно представлял себе убийца Иезавели.
Без неопровержимого доказательства смерти человеческий
разум склонен отвергать небытие и настаивать на том, что
жизнь продолжается в другом измерении, поэтому на
протяжении всей истории религии отсутствие тела приводит к
долгой и здоровой загробной жизни, проживаемой в умах и
душах других людей. Воскресение — это не вопрос физики, а
метафизики — буквально, за пределами физического. Поэтому,
когда авторы «Королевской книги» показали, как Илия
возносится на небо вихрем, не оставляя после себя тела, они
обеспечили жизнь его духу. Но в то же время, когда они
показали, как Иезавель пожирают псы, они невольно
обеспечили жизнь и её духу. И они были бы в ужасе от того,
какую форму примут две загробные жизни.
Илия почитается по всему Ближнему Востоку, от Египта до
Сирии и даже в Курдистане, где в его честь названо
поразительное количество гротов, пещер, святилищ, деревьев,
церквей и монастырей. Особенно много их в его
традиционных местах обитания – Израиле, Палестине и
Иордании, где его почитают евреи, христиане и мусульмане,

256

что для Иезавели кажется идеальным смешением религий, а
для самого Илии – чистейшим анафемой. Можно почти
услышать, как смех Иезавели разносится сквозь века, когда она
насмехается над своим заклятым врагом: свирепый хранитель
единственной истинной веры был предназначен стать
народным героем не менее чем трех истинных религий. Он
стал буквально политеистическим святым.
В иудаизме раввинская мифология сплетает вокруг пророка
сложную сеть легенд и ритуалов.
Поскольку обрезание является знаком завета, на каждом
обрезании (брит мила) для Илии, хранителя завета, отводится
особое место — традиция, которую исследовательница
религии из Еврейского университета Мелила Хелнер называет
своего рода воспитательным наказанием для великого Яхве; с
каждым новорожденным еврейским мальчиком тот, кто на горе
Синай утверждал, что он и только он верен своему богу, теперь
вынужден стать свидетелем лжи, скрывающейся за его
жалостливыми жалобами. Но к пророку обращаются не только
по особым случаям, таким как обрезание или пасхальный
праздник свободы, когда для него ставят кубок вина, но и
каждую неделю, когда поют песни Илии в конце субботы, и
каждый день во время еврейской молитвы после еды, которая
включает в себя заклинание: «Да пошлет нам Господь по
милости Своей пророка Илию, да будет благословенна память
его, и да принесет он нам благую весть, помощь и утешение».
Благая весть, помощь и утешение — это не совсем то, чего
можно было бы ожидать от библейского Илии, но загробная

257

жизнь подчиняется совершенно иным правилам, чем
физическая. Она — плод воображения тех, кто в неё верит,
образ,
сформированный
под
влиянием
желаний.
Абсолютистский идеал преобразился в нежного, заботливого
человека, всегда готового прийти на помощь в трудную
минуту. В череде непреднамеренных ироний загробная жизнь
Илии является полной противоположностью его библейскому
образу.
один.
Апокрифическая книга Бен-Сира, также известная как Книга
Премудрости Сираха, предсказывает, что Илия «восстановит
колена Израилевы» — те самые колена, в уничтожении
которых он сыграл столь важную роль. В раввинской
литературе говорится, что он направляет души благочестивых
в рай — та же задача, которая была возложена на гигантских
мастифов богини Гулы. Он является в различных обличьях:
нищим, всадником, солдатом или даже, что неудивительно,
учитывая его битву с Иезавелью, блудницей. Он приносит
дождь, вознаграждает благочестивых, утешает страждущих,
кормит голодных, исцеляет больных, защищает гонимых —
даритель жизни, а не вестник смерти. И вместо кратких
появлений, во время которых он вершит ужасный суд, он
садится за стол с великими раввинами для долгих бесед и
наставлений.
Вот почему средневековые каббалисты называли мистические
переживания giluai Eliahu, «откровениями Илии».

258

Тем не менее, библейский Илия попрежнему существует в том,
что для многих является его главной ролью: предтечей
Мессии. В книге Малахии, которая в христианских Библиях
считается последней книгой Ветхого Завета, нам обещано: «Я
пошлю к вам Илию пророка прежде наступления великого и
страшного дня Господня». Подобно тому, как последняя книга
Нового Завета, Откровение, вдохновляет фундаменталистских
христиан на фантазии о конце света, так и Малахия служит той
же цели для фундаменталистских евреев. В результате Илия
стал покровителем мессианского еврейского поселенческого
движения на палестинских территориях, где он почти точно
повторяет свою библейскую роль, поскольку поселения,
первоначально разрешенные израильским правительством во
имя безопасности, вместо этого создали своего рода
радикальную незащищенность, которая была наследием Илии
для
древнего
Израильского
царства.
Вот
почему
фундаменталистские христиане, жаждущие «восхищения», так
особенно поддерживают еврейское поселенческое движение; В
то время как ревностные поселенцы считают, что мессия
придёт, когда Израиль вернёт все свои древние территории, их
христианские сторонники видят в них средство ускорения
последней войны Армагеддона — тех рек крови, которые
заполнят долину Изреель у подножия Мегиддо, — и второго
пришествия Христа.
Роль Илии как вестника Мессии описана как в Новом Завете,
так и в еврейской Библии, но в новом проявлении: в Евангелии
от Матфея он принимает облик Иоанна Крестителя. Предтеча
Христа носит те же шкуры, что и Илия, питается теми же
рожковыми деревьями — плодами медоносной акации — и
Иисус ясно отождествляет его с Илией, когда тот является ему

259

во время Преображения на горе Фавор, которая находится
через Изреельскую долину от Мегиддо. Используя греческую
форму имени Илии, Иисус говорит своим ученикам: «Илия
действительно придёт первым и восстановит всё. Но говорю
вам, Илия уже пришёл, и они не узнали его». Тогда ученики
«поняли, что он говорил им об Иоанне Крестителе».
В исламе Илия продолжает жить как Ильис, арабская форма
его имени. «Мы также послали Ильиса, который сказал своему
народу: „Разве вы не боитесь Аллаха? Неужели вы будете
призывать Ваала и оставите Всеславного Творца?“» —
говорится в 37-й суре Корана, что делает Илию одним из
великих прародителей ислама. «Мы воздали ему хвалу
последующих поколений. Мир Ильису! Так Мы вознаграждаем
праведных. Он был одним из наших верующих рабов». По
мере развития исламской традиции роль Илии расширялась, и
он стал выполнять те же функции, что и в иудаизме: советник,
целитель, утешитель, защитник, проводник в загробную
жизнь. И, как в иудаизме и христианстве, так и в исламе, он
возвестит о наступлении конца времен, когда слова Корана
вернутся на небеса. Приняв облик таинственного Эль-Хадра,
«зеленого», он возвестит о пришествии исламского мессии,
Махди.
Судьба Иезавели после смерти, похоже, обречена быть полной
противоположностью судьбе её противницы. Как пишет
библеист Филлис Трибл: «Вихрь уносит его, евнухи
низвергают её».

260

«Его везут кони, её кони топчут. Он возносится на небеса, она
нисходит на землю. Священное облекает его, экскременты
облекают её. Его образ живёт возвышенным, её —
униженным». Но, несмотря на самые лучшие — или самые
худшие — намерения авторов Книги Царств, Иезавель
претерпит преображение столь же поразительное, как и у
Илии, если не более поразительное.
Правда, в её честь не названо ни одного места — ни святилищ,
ни рощ, ни священных мест. И если бы она увидела Тир
сегодня, она бы заплакала. Или, может быть, нет: никаких слёз
по Иезавели, или, по крайней мере, она бы не позволила вам
их увидеть. Вместо этого она бы рассмеялась — холодным,
насмешливым смехом, от которого мурашки бегут по спине
даже в средиземноморскую жару, — и одарила бы вас таким
презрительным взглядом, что вам захотелось бы, чтобы песок
и камни под ногами разверзлись и поглотили вас.
«Ты заблуждаешься», — настаивала она. «Это не то место. Не
может быть тем местом. Не это».
Захолустный городок, этот провинциальный поселок,
усеянный обломками войны. И тут же, развернувшись, вы
задавались вопросом, не заблуждаетесь ли вы, не ошибаются
ли все географы и археологи, и не присвоило ли это место
название Тир в безнадежной попытке вернуть утраченное
величие.
Город, некогда являвшийся центром геополитики, теперь стал
ее жертвой. Всего в двенадцати милях к северу от границы с
Израилем, в самом политически нестабильном районе Ливана,

261

он, п о сути, является концом пути. Даже самого острова
больше не существует. Виадук с материка был разрушен, когда
город был осажден Александром Великим в IV веке до нашей
эры, а грубая насыпь, построенная Александром взамен,
осталась на месте, песок и ил накапливались по обеим
сторонам, пока то, что когда-то было островом, не
превратилось в простой мыс. Сверкающие мраморные стены,
великолепные храмы, роскошные дворцы — все это было
разрушено и застроено так много раз — греками и римлянами,
византийцами и сарацинами, османами и арабами, — что от
того, что было когда-то, едва ли остались какие-либо следы.
Но хотя даже самые великие города могут быть разрушены,
самые великие духи — это совсем другое дело.
Величественная гордость и мужество Иезавели не знали
значения слова «поражение», даже после смерти. Пытаясь
«исчезнуть» из её тела, предложив ему «извергнуть навоз на
землю», библейские книжники сами себе навредили.
Хотя они намеревались вычеркнуть её из истории, они вписали
её в неё; они написали так ярко, что помогли гарантировать не
то, что она будет забыта, а то, что она будет помниться.
На самом деле, Иезавель выстояла бы даже без библейской
помощи. Задолго до того, как авторы Книги Царств сели
писать свое обвинение против нее, ее имени было суждено
жить сквозь века. Оно уже было распространено другой
несгибаемой женщиной из правящей династии Тира:
собственной внучатой племянницей Иезавели, Элитой.

262

Это имя означает «женщина Божья» на финикийском языке, но
Элита известна под именем, данным ей в более поздней
греческой легенде: Дидона.
Всего через двадцать лет после убийства Иезавели Дидона и её
сводный брат Пумайятон, более известный в греческом, а затем
и в английском языке как Пигмалион, стали соправителями
престола Тира. В результате ожесточенной вражды между
братьями Пигмалион захватил единоличную власть и убил
мужа Дидоны, верховного жреца Мелькарта. Зная, что
следующей жертвой станет она, Дидона действовала быстро. В
ту же ночь она организовала своих сторонников, чтобы
захватить корабли в северной гавани города — вместе с их
грузами золота и серебра — и отправиться на запад через
Средиземное море, чтобы основать новый финикийский
форпост на самой северной оконечности Африки, недалеко от
современного города Туниса. Она назвала его Новым городом:
Карт Хадат на финикийском языке, или Карфаген на
английском.
Могущество нового города росло, в то время как могущество
его метрополии, Тира, приходило в упадок. По всему
Средиземноморью греки признали Карфаген, приняв саму
Дидону. Если карфагенская легенда гласит, что она бросилась
на
погребальный
костер,
отказавшись
подчиниться
требованиям местного царя выйти за него замуж и тем самым
предать своего покойного мужа, то Вергилий адаптировал эту
легенду и увековечил ее, заставив ее броситься на тот же
костер в отчаянной любви к его ушедшему герою, Энею. В

263

любом случае, трагическая смерть явно передавалась по
женской линии рода Иезавели.
Дидона останется в памяти не только в легендах, но и в именах
бесчисленных женщин по всему миру. По мере расширения
Карфагенской империи вдоль северного побережья Африки и
вглубь Испании, она несла с собой свою культуру, свой язык и
свои имена.
Финикийское имя Дидоны, Элита, было заимствовано в
испанском языке как Алисия, а позже в английском как Элиза.
Таким же образом имя её величайшей праматери вошло в
испанский язык. Финикийское имя Иезавели, Итакаал, стало
Изабеллой, и в этом виде оно приобрело свою собственную
печально известную известность. В XV веке королева Испании
Изабелла обеспечила себе место в истории не только
финансированием путешествия Колум ба в Новый Свет, но и
санкционированием ужасов инквизиции. Испанские евреи того
времени были более точны, чем сами осознавали, когда
называли её «католической Иезавелью».
Величие Карфагена не просуществовало долго, так же как и
величие его метрополии Тира. Империи неумолимо угасают, а
новые возникают. После катастрофической попытки
Ганнибала
Чтобы пересечь Альпы и захватить Рим, Карфаген был
поглощен Римской империей, а финикийский язык был почти
забыт. И все же имя Иезавели живет. Каждая Изабелла

264

опровергает тщеславное заявление Иегу о том, что «не будут
говорить: это была Иезавель».
Ее жизнь, возможно, и была стерта, но ее имя живет, а вместе с
ним и ее дух.
Несмотря на унизительный образ, созданный в ходе старейшей
в истории клеветнич еской кампании, истинный дух Иезавели
непоколебим. В эту эпоху возрождения воинствующих
пророчеств он живет не только в гордости и мудрости каждой
женщины, носящей ее имя, но и в каждом, кто ясно видит
опасность слепого фанатизма и ужасное лицемерие тех, кто
убивает во имя Бога. Три тысячи лет прошло со смерти
Иезавели, но ее дух невозможно подавить. Напротив, он так же
жив сейчас, как и три тысячелетия назад, стоя высоко и
непокорно перед лицом фанатизма и нетерпимости.
Мужественная, непоколебимая и величественная, Иезавель
жива.
Благодарности
Как ясно из библиографии, я глубоко признателен историкам,
археологам и библеистам, на работы которых я опирался в этой
книге, и я надеюсь, что они считают, что их выводы были
использованы с пользой .
На Ближнем Востоке особой благодарности заслуживают д-р
Адель Яхья и его коллеги из Палестинской ассоциации
культурного обмена в Рамалле; Деэбу Хусейну из Пеллы,
Иордания; Кэрол -Энн Бернхейм в Иерусалиме; Амнону

265

Бекеру из кибуца Изреель; доктору Мелиле Хелнер из
Еврейского университета; раввину Адину Штейнзальцу в
Иерусалиме; профессору Давиду Усишкину из Тель-Авивского
университета; и Дороти и Цви Пантановицам в ЗихронЯакове.
В Соединенных Штатах мне посчастливилось вести
увлекательную беседу с Джонатаном Рабаном, пока я
обдумывал свою книгу; мой друг и сосед Оливье Д’Озе был
проницательным первым читателем и мастером технологий;
доктор
Дебора
Эпплер
щедро
делилась
своими
исследованиями; а выдающиеся библиотечные фонды
Вашингтонского
университета
вместе
с
отделом
межбиблиотечного
абонемента
Сиэтлской
публичной
библиотеки сделали мою работу возможной. В издательстве
Doubleday знания и понимание Эндрю Корбина сделали его
идеальным редактором, а Дарья Порат терпеливо направляла
меня на этапе подготовки к публикации. И, как всегда,
глубочайшая благодарность моей давней подруге и агенту
Глории Лумис, которая является для меня личным героем.
Примечания
Введение
«Существо одновременно сильное и смелое»: Иосиф Флавий,
«Иудейские древности».
Теда Бара: См. Джикстра, Злые сестры.
«В Зале славы стерв»: Роббинс, тощие ноги и все остальные.

266

«за исключением одного сверкающего рубина»: Робинс,
Иезавель.
«за исключением крошечного
Проклятие Иезавели.

золотого

пояса»:

Резня,

«Он поворачивается, чтобы взглянуть на нее»: Шохам, Тир и
Иерусалим.
Более
сочувственное
и
драматическое
изображение Иезавели можно найти в работе Мейсфилда
«Дочь царя».
Стереотип, используемый для стигматизации и эксплуатации
чернокожих женщин: см. Музей расистских реликвий эпохи
Джима Кроу, куратором которого является социолог
Университета Феррис Стейт Дэвид Пилгрим, онлайн по адресу
www.ferris.edu/jimcrow/jezebel.
«Иезавель будет съедена псами»: 1 Царств 21:23.
В последней книге Нового Завета, Откровении 2:20–23,
говорится: «Ты позволяешь женщине Иезавели, называющей
себя пророчицей, учить и соблазнять рабов Моих к блуду и к
вкушению идоложертвенного… Вот, Я низвергну ее на ложе, и
прелюбодеев, прелюбодеев с ней, в великую скорбь, если они
не покаются в делах своих; и детей ее погублю смертью». Эта
Иезавель — презрительное прозвище, данное святым Иоанном
Патмосским популярному христианскому пророку своего
времени, Фиатире.
Об этом говорится в Книге Царств: 1 Царств 16 – 2 Царств 10.
«Нет никого злее Ахава»: 1 Царств 16:30.

267

«Девственные железные штаны»: Рушди, «Позор».
Ходили слухи о Хиллари Клинтон: Кляйн, Правда о Хиллари.
«Единственный, у кого есть яйца»: бесконечно повторяющаяся
израильская шутка конца 1960-х годов.
«Блудница!»: 2 Царств 9:22.
«Историческое воображение»: Коллингвуд, «Идея истории».
«Я истреблю»: 1 Царств 21:21.
В других местах Библии: Бытие 17:10, 12, 14, Левит 12:2 и
Исаия 66:7, где используется еврейское слово « закар»,
означающее «мужской», в частности, в отношении
новорожденных мальчиков.

268

1. Шина
Спасенный своей сестрой Анат: истории Баала, Анат, Астарты
и Эль лежат в основе великолепной эпической серии
религиозных поэм, известной как « Цикл Баала» , найденной
на глиняных табличках в Рас-Шамре, на месте северного
финикийского города Угарит, начиная с 1929 года. См. Смит,
«Угаритский цикл Баала».
Жемчужина Средиземноморья: книги Обета « Финикийцы и
Запад» и Москато «Финикийцы» особенно хорошо освещают
финикийскую культуру.
«Высокомерный Тир»: Главы
полностью посвящены Тиру.

26–28

книги

Иезекииля

«Тирский пурпур»: согласно легенде, краситель был
обнаружен богом Мелкартом, когда он прогуливался по берегу
со своей собакой и нимфой Тирос. Собака подняла раковину
мурекса, потрогала её, а затем прижалась мордой к одежде
Мелкарта, оставив пурпурное пятно. Это прекрасная история
— чего ещё может желать человек, кроме нимфы, собаки и
прекрасного песчаного берега? — но реальность была гораздо
суровее.
Чтобы получить всего один грамм красителя, нужно было
собрать сто улиток. Каждую раковину нужно было разбить,
извлечь железы улитки, а секрет кипятить десять дней в
больших чанах с солёной водой. Чаши источали

269

тошнотворный запах, поэтому производство красителя
находилось далеко к югу от Тира, в Сарепте, современном
ливанском городе Сарафанд.
«Корабли Таршиша»: Исаия 2:16.
Ахав был многоженцем: в книге Царств не указано количество
его жен, но во 2 Царств 10:1 говорится, что у него было
семьдесят сыновей, число, обычно используемое в Библии для
обозначен ия «многочисленных».
Многоженство было обычным явлением в королевском и
элитном обществе того времени.
«Славна дочь царя»: Псалом 45:13–16.
«земля, текущая молоком и мёдом»: Исход 3:8.
История Кадма: Для увлекательного изучения легенды см.
книгу Калассо « Брак Кадма и Гармонии».
Лик богини: Многие из этих табличек, прозванных
археологами «табличками женщины у окна», были найдены
при раскопках в Самарии. Подобные таблички были
обнаружены в трех ассирийских поселениях, где,
предположительно, они были взяты в качестве военной
добычи после ассирийского завоевания Самарии в 720 году до
н.э.
«Как только Эль увидел её»: Перевод Фрэнка Мура Кросса из
книги «Ханаанская мифология и еврейский эпос».

270

Гула, богиня исцеления: Орнан, «Богиня Гула и её собака».

271

2. Самария
Соломон поступил так же: 1 Царств 11:7–8.
Ахав правил от своего имени: см. Ланг, «Монотеизм и
пророческое меньшинство». Ланг отмечает, что британская
церемония коронации построена по образцу церемонии
посвящения израильских царей. Когда Елизавета II была
коронована в 1953 году, архиепископ Кентерберийский
произнес следующие слова: «Как Соломон был помазан на
царство священником Задоком и пророком Нафаном, так и ты
да будешь помазана, благословлена и посвящена царицей над
народами, которых Господь Бог твой дал тебе править и
управлять».
Подобно древнему израильскому ритуалу, современный
британский включает в себя вручение королевских регалий,
клятву нового монарха соблюдать и защищать закон Божий,
звуки труб и барабанов, а также возгласы народа: «Да
здравствует царь/царица!». Церемония призвана даровать
монарху дух Божий — «дыхание Яхве» — и восходит к идее
«божественного права царей», когда цари принимали на себя
черты божества, во имя которого они правили, так что царь и
бог часто отождествлялись.
«Им были библейские авторы и редакторы»: Финкельштейн и
Сильберман, «Библия, найденная в архивах».
Надпись на монолите: текст из книги Миллера и Хейса «
История Древнего Израиля и Иудеи».

272

Моавитский камень: Там же.
Израиль как бит-Хумри: например, о Черном обелиске
Салманезера III, там же.
Как и Рабин: Ицхак Рабин, начальник штаба Израиля во время
победы в Шестидневной войне 1967 года, позже стал премьерминистром и архитектором предварительного соглашения с
палестинцами. За это его обвиняли в государственной измене
крайне правые израильтяне, и в
В 1995 году был убит фанатиком-фундаменталистом.
Дворец Ахава и Иезавели: см. Рейсснер, Фишер и Лайон,
раскопки в Гарварде.
«дом из слоновой кости»: 1 Царств 22:39.
четыреста жриц: 1 Цар. 18:19.
«Яхве и его Ашера»: см. Бекинг и др., « Только один Бог?» . И
Астарта, и Ашера — региональные вариации месопотамской
Иштар, также известной как Ишара, для которой в «Эпосе о
Гильгамеше» было приготовлено брачное ложе.
«царица небесная»: Иеремия 7:18.
Пирожные плодородия: Там же. Треугольные пирожки «уши
Амана» с начинкой из мака , выпекаемые к еврейскому
празднику Пурим в честь победы Эсфири над злым Аманом,
являются явными потомками этих пирожков плодородия. 43–
44 «Политеистический яхвизм»: Смит, Ранняя история Бога.

273

Цикл Ваала: см. Смит, Угаритский цикл Ваала.
Отдельная глава: 1 Царств 20.
«Да поступят со мной боги»: 1 Царств 20:10.
«Не тот, кто надевает доспехи»: 1 Царств 20:11.
«как два стада коз»: 1 Царств 20:27.
«Если мы оденемся во вретище»: 1 Царств 20:31.
«Твой слуга БенХадад умоляет тебя»: 1 Царств 20:32.
«Он мой брат»: 1 Царств 20:32.
«Когда Господь, бог твой, дает»: Второзаконие 7:2.
«поразить Амалека»: 1 Царств 15:3.
«Потому что вы отвергли»: 1 Царств 15:23.
«человек крови»: 1 Паралипоменон 28:3.
«Я схватил и убил»: текст с Моавитского камня, также
известного как Мешская надпись, в книге Миллера и Хейса «
История Древнего Израиля и Иудеи».
herem: Для более подробного обсуждения этой концепции см.
Niditch, War in the Hebrew Bible.
Следует отметить, что в раввинском иудаизме это понятие
впоследствии было смягчено и превратилось в отлучение от
церкви или запрет.

274

«предал себя злу»: 1 Царств 21:25.
«подстрекаемый Иезавелью, женой своей»: Там же.
«Потому что вы отпустили этого человека»: 1 Царств 20:42.

275

3. Гилеад
«Идите в Галаад и возьмите бальзам»: Иеремия 46:11.
«Разве нет бальзама в Галааде?»: Иеремия 8:22.
Тель мастера Илии: Тель — это невысокий холм или курган,
образующийся, когда новый город неоднократно строится на
руинах предыдущего, а затем в конечном итоге забрасывается ,
так что покрывается пылью и илом.
«Илия из Тишби»: 1 Царств 17:1.
Вечный урок искупления: см. Хелнер, «Ревностный дух».
«Воинственное» или «оппозиционное» пророчество: см.
Уффенхаймер, «Ранние пророчества в Израиле».
«Фасолидность может быть мотивирована
факторами»: Кракауэр, «Под знаменем небес».

внешними

«Он испытывает сильное, похотливое отвращение»: Рабан,
«Моя священная война».
«Верующий с высоты своего роста»: Кутб, «Вехи».
Воспринимайте спор как войну: Лакофф, «Не думайте о
слоне».
«Вы осквернили страну»: Иеремия 3:2.

276

66–67 «блуждать»: Глагол zana, означающий «блудить» или
«блудить», используется для обозначения отступничества,
среди прочего, в Исходе 34:15–16; Второзаконии 31:16; по всей
книге Левит; Числах 15:39 и 25:1; Судьях 2:17 и 8:27; 1
Паралипоменон 5:25; пятнадцать раз в книге Иезекииля; по
всей книге Иеремии 2 и 3; Псалме 106:39; и Осии 1:2, 4:5, 4:12
и 9:3.
«сыны колдуньи»: Исаия 57:3.
«Вы предложили свои услуги»: Иезекииль 16:28–29.
«Вожделенная верблюдица»: Иеремия 2:23–24. В переводе
короля Якова смысл этого выражения упускается;
Иерусалимская Библия переводит этот отрывок так:
«Неистовая верблюдица, бегущая во все стороны… жадно
вдыхающая ветер в похоти; кто может удержать ее, когда она в
течке?»
«увлечены распутниками»: Иезекииль 23:20.
«Пусть она избавится от блуда»: Осия 2:2–3, 2:13, 2:16–17.
Последние четыре строки содержат тройственный смысл слова
«Ваал». Имя, используемое как «господин» для любого
чужеземного бога, также означает «владелец» и «муж», и до
сих пор используется в обоих этих значениях в современном
иврите.
68–69 «Они сравняют с землей твой холм»: Иезекииль 16:39.

277

«Языческая царица»: например, в романе Глории Хоу
Бремкамп «Мерай: Женщина, бросившая вызов царице
Иезавели и языческим богам» (Harper, 1986).
Миф об оргии: это выражение было придумано ФраймерКенски в книге «Вслед за богинями».
«Священная проститутка»: см., в частности, Bird, Missing
Persons; Oden, Bible Without Theology; Hooks, Sacred
Prostitution.
«Храмы семитских божеств»: Смит, Лекции о религии
семитов.
«сладострастная и распутная»: Будде, «Религия Израиля в
изгнании».
«Нигде безнравственность не была столь вопиющей»: Кумон,
«Восточные религии в римском язычестве».
«Все девушки были обязаны»: Фрейзер, «Золотая ветвь», том
1, часть 4.
«Священная проституция, по-видимому, была»: Олбрайт,
«Археология и религия Израиля».
«Безусловно, наблюдается растущая нерешительность»: Оден,
«Библия без теологии».
«Самый отвратительный вавилонский обычай»: Геродот,
«История», том 1.

278

Женщины начали подниматься по карьерной лестнице: см., в
частности, работу Аккерман « Под каждой зеленью».
Три; Фраймер-Кенски,
«Пропавшие без вести и

«Вслед

за

богинями»;

Берд,

Ошибочные идентификации; О, бедные изгнанные дети Евы.
Западный образ Ближнего Востока: см. Саид, «Ориентализм».
«Как жив Господь, бог Израилев»: 1 Царств 17:1.

279

4. Кармель
«Будете прокляты в городе»: Второзаконие 28:16.
Появление железных орудий труда: см. Forbes, Studies in
Ancient Technology.
«Берегитесь, чтобы
Второзаконие 11:16.

не

обманулось

сердце

ваше»:

«Я превращу её в пустыню»: Осия 2:3.
«Внутренний джихад»: В книге Штерна « Террор во имя
Бога».
«потому что истинная вера находится под угрозой»: Там же.
«Очищающая сила»: Фанон, «Несчастные земли».
«Теперь я знаю, что ты человек Божий» ( 3 Царств 17:24).
«Иди и покажись Ахаву»: 1 Царств 18:1.
«Неужели это ты, смутитель Израиля?» (3 Цар. 18:7).
«Не я причинил страдания Израилю» ( 1 Цар. 18:18).
«Идите и соберите весь Израиль»: 1 Царств 18:19.
Самая высокая точка горы Кармель: Геологи установили, что
другая часть Верхнего Кармеля, расположенная ближе к
Хайфе, на несколько футов выше, чем Мухрака, но Мухрака,

280

тем не менее, попрежнему считается самой высокой точкой,
отчасти из-за традиции, а отчасти потому, что невооруженным
глазом она кажется выше.
«Тогда восстал пророк Илия»: Бен-Сира/Экклезиастик, 48:1.
«Место
Армагеддона»:
единственное
упоминание
Армагеддона в Библии содержится в Откровении 16:16 («И
собрал Он их в место, называемое на еврейском языке
Армагеддон»). Предполагается, что это греческое искажение
еврейского Хар Мегиддо, что означает гора Мегиддо, хотя на
самом деле горы Мегиддо не существует и никогда не
существовало. Мегиддо был городом на юго-западной окраине
длинной и широкой долины Изреель. В добиблейские времена
это был церемониальный центр, во времена Омридов —
административный центр, впоследствии — укрепленный
город, а в настоящее время — археологический парк.
Сегодня его называют Тель-Мегиддо.
тридцать четыре крупных сражения: см. Клайн, Битвы
Армагеддона.
«Выбирай!» — крикнул он (1 Царств 18:21).
«какой бы бог ни ответил»: 1 Царств 18:24.
«Не было ни голоса, ни ответа»: 1 Царств 18:26.
«Они прыгали вокруг алтаря»: Там же.

281

«Они начали выть»: цитируется по книге де Во « Библия и
Древний Ближний Восток».
Энхедуанна: Цитата приведена в книге Фраймера-Кенски «
Вслед за богинями».
«Она порезала кожу камнем»: перевод Аккермана из книги
«Воин, танцовщица, соблазнительница, королева».
«отвечая на зов природы»: 1 Царств 18:27. В переводе короля
Якова это уклончиво переводится как «отошел в сторону».
«Господь, бог Авраама»: 1 Царств 18:36.
«И сошёл огонь Господень»: 1 Царств 18:38.
«Схватите священников Ваала»: 1 Царств 18:40.
95–96 облако «размером с человеческую ладонь»: 1 Царств
18:44.
«Кто на стороне Господа, тот Мне»: Исход 32:26.
«Да поступят со мной боги»: 1 Царств 19:2.
«Если ты Илия»: В книге Басилейон С, III Царств 19:2 (1
Царств 19:2) Септуагинты Ветхого Завета, перевод Брентона.
«Ее печень раздулась от смеха»: перевод Аккермана из книги
«Воин, танцовщица, соблазнительница, королева».
«Он бежал, спасая свою жизнь»: 1 Царств 19:3.

282

5. Виноградник
Серия раскопок: см. Уссишкин и Вудхед, «Раскопки в ТельИзрееле».
«Когда-то здесь был виноградник»: 1 Царств 21:1.
«Отдай мне свой виноградник»: 1 Царств 21:2.
Соглядатаи Моисея из земли Ханаанской: Числа 13:23.
«Господь запрещает мне»: 1 Царств 21:3.
«Земля — центральная… тема»: Брюггеманн, «Земля».
Устав правящей партии ХАМАС: английский перевод текста
1988
года
доступен
онлайн
по
адресу
www.palestinecenter.org/cpap/documents/charter.htm.
две воза израильской земли, завезённой мулами: 2 Царств 5:17.
«угрюмые и недовольные»: 1 Царств 21:4.
«Почему вы так недовольны?» ( 1 Царств 21:5).
Талмудист Адин Штейнзальц: Личное сообщение автору.
«Ахав был так привязан к ней»: Визель, «Пять библейских
портретов».

283

«Трус в собственных глазах»: Шекспир, Макбет, Акт I, сцена
VII.
«Придите, духи, лишите меня женственности»: Шекспир,
Макбет, Акт I, сцена V.
«Она писала письма от имени Ахава» ( 3 Цар. 21:8).
«Своего рода закон линчевания древних времен»: Рофе,
«Виноградник Навофа».
Дело «Уайтуотер»: тревожно осознавать, что почти три тысячи
лет спустя после эпизода с виноградником Навота, скандал с
недвижимостью «Уайтуотер» 1990-х годов был сфабрикован
политическими противниками администрации Клинтона,
чтобы дискредитировать действующего президента и его
прямолинейную жену, вплоть до злонамеренных слухов о том,
что помощник, покончивший жизнь самоубийством, на самом
деле был убит, чтобы заставить его замолчать. Те, кто раздувал
скандал, вполне могли взять пример с Кинга, видя в Хиллари
Клинтон современную Иезавель, чьи политические взгляды
угрожали консервативной повестке дня.
ортодоксальных республиканцев.
«Иезавель раскрывает весь заговор»: Рофе, «Виноградник
Навофа».
«Искоренить» священников Господа: 1 Царств 18:4.

284

две половины забитого животного: Иеремия 34:18, где
говорится: «Я сделаю людей, нарушивших Мой завет…
подобными тельцу, которого они разрубили надвое и провели
между его частями». Под робнее см. Хиллерс, Завет.
«убили священников Господа»: 1 Царств 18:13.
«Встаньте и возьмите»: 1 Царств 21:15.
«Неужели ты нашёл меня, врага моего?» 1 Царств 21:20.
«Неужели вы совершили убийство?»: 1 Царств 21:19.
«Я хочу спросить вас»: цитата из статьи Ари Шавита «Генерал:
шестилетние беседы израильского журналиста с Ариэлем
Шароном», журнал The New Yorker, 23 и 30 января 2006 года.
«Горе тем, кто живет в достатке»: Амос 6:1.
«Книга «Цари» — это история земельного Израиля»:
Брюггеманн, «Земля».
«Я наведу на вас зло»: 1 Царств 21:21.
«И Я истреблю от Ахава всех»: Там же.
«Народ Ахава, умирающий в городе»: 1 Царств 21:24.
Царь Иеровоам и царь Вааша: 1 Царств 15:11 и 1 Царств 16:4.
«И псы съедят Иезавель»: 1 Царств 21:23.

285

6. Синай
«Гора, по которой
«Путешествие».

ступала

нога

Бога»:

Казандзакис,

«И вот, Господь прошел мимо»: 1 Царств 19:11.
«Что ты здесь делаешь, Илия?»: 1 Царств 19:13.
«Я был весьма усерден»: 1 Царств 19:14.
«Возвращайтесь через Дамаск»: 1 Царств 19:15.
Сотворение Адама и Евы: «Мужчину и женщину сотворил Он»
в Бытие 1:27 и «из ребра создал Он женщину» в Бытие 2:22.
Он вспахивает поля Авель-Мехолы: 1 Царств 19:19.
«Как жив Господь»: 2 Царств 2:2.
«Да удвоится дух твой во Мне» ( 2 Царств 2:9).
появляется огненная колесница: 2 Царств 2:12.
«Дух Илии пребывает на Елисее» ( 2 Царств 2:15).
Мистицизм меркабы (колесницы): Введение в эту тему см. в
книге Силбермана « Небесные силы».
Вечный герой: Кэмпбелл, герой с тысячью лиц.

286

Моисей умер на горе Небо: Второзаконие 34:1.
«Исцели воду»: 2 Царств 2:21.
«Встань, лысый!» ( 2 Царств 2:23).
приводит к появлению двух медведей: 2 Царств 2:24.

287

7. Дамаск
«Он разорвал свою одежду»: 1 Царств 21:27.
«Идите в РамотГилеад и преуспевайте»: 1 Царств 22:15.
«Сколько раз я должен заставлять тебя клясться?» ( 3 Царств
22:16).
«Господь вложил дух лжи»: 1 Царств 22:22.
«Если вы вернетесь с миром»: 1 Царств 22:28.
«между нижней частью доспехов и нагрудником»: 1 Царств
22:34.
«в невиновности»: Там же.
«И кровь потекла из раны»: 1 Царств 22:35.
«омыты купальней и собаками»: 1 Царств 22:38.
Преднамеренное сокращение: Грей, I и II Царств.
«Земля, пожирающая своих жителей»: Числа 13:32.
Целая неделя публичного траура: подробности траурных
ритуалов см. в книге Оляна « Библейский траур».

288

«Тебя призвали, Ахав»: адаптировано мной из финикийского
погребального заклинания из книги «Парди, ритуал и культ в
Угарите».
«Пила слезы как вино»: Аккерман, Воин, Танцовщица,
Соблазнительница, Королева.
«Благополучие для Ахава»: адаптировано мной из
финикийского погребального заклинания из книги «Парди,
ритуал и культ в Угарите».
Титул Великой Госпожи или гевиры: Подробнее о роли
королевы-матери см. Аккерман, Воительница, Танцовщица,
Соблазнительница, Королева.
посещая своего мужа и кланяясь ему: 1 Царств 1:16.
Ее сын, царь Соломон, кланяется ей ( 3 Царств 2:19).
ее младшего сына Иорама: Те, кто обращается к Книге Царств,
столкнутся со значительной путаницей в отношении имен.
Иорам и Иехорам используются взаимозаменяемо как для
младшего сына Иезавели, так и для ее зятя (сына иудейского
царя Иосафата), в то время как Ахазия — это имя как старшего
сына Иезавели (того, который погиб, упав с балкона), так и ее
внука Ахазии Иудейского.
«Я — Меша, сын Хемош-Ята»: Текст надписи Меши, также
известной как Моавитский камень, в книге Миллера и Хейса «
История Древнего Израиля и Иудеи».
«Что мне до тебя?» ( 2 Царств 3:13).

289

«Господь избавит моавитян»: 2 Царств 3:18.
«взял своего старшего сына, наследника»: 2 Царств 3:27.
Высокий уровень младенческой смертности: см. Джексон,
«Врачи и болезни в Римской империи».
Высокопоставленный дамасский генерал: История Наамана и
Елисея занимает большую часть 2-й книги Царств, главы 5.
«Всё прекрасное в Дамаске»: 2 Царств 8:9.
«Твой сын БенХадад, царь Дамаска»: 2 Царств 8:8.
«Идите и скажите царю, что он непременно выздоровеет»: 2
Царств 8:10.
«Почему ты плачешь, господин мой?» ( 2 Царств 8:12).
«Потому что я знаю зло»: Там же.
«А я кто, раб твой?» ( 2 Царств 8:13).
«Яхве показал мне»: Там же.
«А на следующий день он взял ткань»: 2 Царств 8:15.
«Препояшьте чресла ваши»: 2 Царств 9:1.
«Так говорит Господь Бог»: 2 Царств 9:6.
«Они затрубили в рог»: 2 Царств 9:13.

290

8. Изреель
«Дикие псы Наджафа»: Беренсон, «После осады город руин,
его мертвые гниют».
«Чтобы ты ревел на землю»: В книге Фраймера-Кенски «
Вслед за богинями».
«Когда у кого-то копье или меч»: Гомер, Илиада.
Однако современный химический анализ: Розелл, «Собачья
слюна: следующее чудодейственное лекарство?»
Собаки столь же эффективны, как и высокотехнологичные
медицинские
тесты:
Макнил,
«Собаки
превосходно
справляются с тестом на обоняние для обнаружения рака».
Шерсть собаки, приложенная ко лбу: в Парди, ритуал и культ в
Угарите.
«Да наполнится долина их телами»: В книге Миллера и Хейса
« История Древнего Израиля и Иудеи».
«Их
трупы
съедят
Древнеближневосточные тексты.

собаки»:

два израильских царя: Иеровоам и Вааша.
«в безумии»: 2 Царств 9:20.

291

Притчард,

«Мир ли это, Иегу?»: 2 Царств 9:22.
«Какой мир, когда мать твоя, Иезавель, блудит»: 2 Царств 9:22.
«Предательство, Ахазия!»: 2 Царств 9:23.
«Он натянул свой лук со всей силой»: 2 Царств 9:24.
«И его тоже сразите»: 2 Царств 9:27.
«Она накрасила глаза»: 2 Царств 9:30.
«Покажите мне, женщины мои, подобие королевы»: Шекспир,
«Антоний и Клеопатра», акт V, сцена II.
Белый свинцовый порошок: Подробную информацию о
косметике см. в книге Форбса « Исследования древних
технологий».
Таблички с изображением «женщины у окна»: фотографии
можно найти в книге Иссерлина « Израильтяне», в книге Табба
« Хананеи», а также на обложке книги Маккинлея «
Переосмысление ее образа».
«Моя жизнь начинает растворяться, как туман»: в книге
«Шуламит Калугай, Нашим » (Женщины) (Явне, 1936). Это
мой собственный перевод. Оригинал на иврите также можно
найти с другим переводом в книге «Феминистские стихи на
иврите от древности до наших дней», под редакцией…
Кауфман, Хасан-Рокем и Гесс.

292

«Мир ли это, Зимри?» ( 2 Царств 9:31).
Иегу берет на себя роль обрезчика: Олян, «2 Царств 9:31».
«Свергните её»: 2 Царств 9:33.
«И они сбросили её вниз»: Там же.
«Идите и посмотрите на эту проклятую женщину»: 2 Царств
9:34.
«Люди меньше боялись самой смерти»: Бричто, «Родство,
культ, земля и загробная жизнь».
«Да не найдут они пристанища среди теней»: текст с саркофага
царя Эзмуназара в книге Притчарда «Древневосточные
тексты».
«не больше ее, чем голова и ноги ее»: 2 Царств 9:35.
Сегодня хна попрежнему используется: замечательную
подборку информации о хне можно найти в «Энциклопедии
хны»,
доступной
онлайн
по
адресу
www.hennapage.com/henna/encyclopedia/index.htm.
187–88 «Это слово Господа, когда»: 2 Царств 9:37.
«Вы будете печь ячменные лепешки из человеческого навоза»:
Иезекииль 4:12.
«Они будут навозом на лице земли»: Иеремия 8:12.

293

«Вот, Я развращу ваше потомство»: Малахия 2:13.
«Ваши дома превратятся в навозную кучу»: Даниил 2:5.
«Отвращение, рвота, толчки»: Кристева, «Силы ужаса».

294

9. Вавилон
191–92 «царь множества людей»: Текст Черного обелиска в
книге Миллера и Хейса « История Древнего Израиля и Иудеи».
«Если вы со Мною, отрубите головы»: 2 Царств 10:6.
«Вы праведны»: 2 Царств 10:9.
«Смотрите на мою ревность к Господу»: 2 Царств 10:16.
«священники и поклонники Ваала»: 2 Царств 10:19.
«Я убил Иорама, сына Ахава»: текст стелы из Дана, также
известной как надпись царя Давида, поскольку она содержит
самое раннее из найденных на данный момент небиблейских
упоминаний о царе Давиде, обнаруженное в Биране и Наве,
«арамейской стеле».
«Они умножают ложь и насилие»: Осия 7:11.
«Отомстить за кровь Изрееля»: Осия 1:4.
«Я воздвиг столб у городских ворот»: текст надписи Саргона в
книге Притчарда «Древневосточные тексты».
Более четырех миллионов человек были вынуждены покинуть
свои дома: см. Одед, Массовые депортации.
«У рек Вавилонских»: Псалом 137:1.

295

«Изгнанники пересекают границы»: так гласит «Разум зимой».
«Нет других богов предо мною»: Исход 20:3.
«Нет бога, кроме Меня»: Исаия 44:6, а также 43:10–11 и 45:5.
Следует отметить, что более поздние главы Исаии, известные
как Второ-Исаия, были написаны в изгнании в VI веке до н.э. и
были добавлены к пророческому тексту.
«Текст был заменен землей»: Смит, «Истоки библейского
монотеизма».
«Мир, полный богов»: Хопкинс, «Мир, полный богов».
Гностические евангелия: к ним относится Евангелие от Марии,
написанное от лица Марии Магдалины. См.
Кинг, Евангелие от Марии Магдалины.
Коренные народы
«Песенные пути».

Австралии:

см.,

например,

Чатвин,

Золотистая ель, почитаемая народом хайда: см. Вайллан,
Золотистая ель.
Знаменитая луковица из «Пера Гюнта»: Кокс, «Обольщение
духа». Отсылка к пятому акту, пятой сцене стихотворной
пьесы Генрика Ибсена «Пер Гюнт», в которой герой, очищая
луковицу от кожуры, ищет суть своей личности, но находит
лишь слой за слоем.

296

10. Карфаген
Раввинская мудрость: Подробнее см. Винер, Пророк Илия.
своего рода воспитательное наказание: Хелнер, «Ревностный
дух».
«восстановить колена Израилевы»: Бен Сира/Экклезиастик,
48:10.
«Я пошлю к тебе Илию»: Малахия 4:5.
Иоанн Креститель: Некоторые палестинские христиане
прославляют Илию в другом обличье, отождествляя его со
святым Георгием, святым-конём, который убил своего дракона
в Рамле, на прибрежной равнине между Иерусалимом и
Средиземным морем, подобно тому как истинный Илия
сражался с драконом многобожия.
«Илия воистину будет первым»: Матфея 17:10–13.
«Мы также послали Ильитов»: в Коране, перевод Дауда.
Эль-Хадр: Таинственная фигура Эль-Хадра, также известного
как Иль-Хидр, выступает в роли наставника Моисея в 18-й
суре Корана. Подробнее о его легенде в Палестине см. в книге
Августиновича « Эль-Хадр и пророк Илия».
«Его уносит вихрем»: Трибл, «Странная парочка».
Разрушенные бомбардировками руины войны: Тир, все еще
восстанавливающийся
после
разрушений
ливанской

297

гражданской войны 1975–1990 годов, летом 2006 года снова
подвергся бомбардировкам Армии обороны Израиля в попытке
уничтожить боевиков «Хезболлы».
Карфаген: см., в частности, Авбета, финикийцев и Запад.
Библиография
Аккерман, Сьюзен. «И женщины месили тесто: поклонение
Царице Небесной в Иудее VI века». В книге « Гендер и
различия в Древнем Израиле», под редакцией Пегги Л. Дэй.
Миннеаполис: Fortress Press, 1989.
———. Под каждым зелёным деревом: народная религия в
Иудее VI века. Атланта: Scholars Press, 1992.
———. Воительница, танцовщица, соблазнительница, царица:
женщины в книге Судей и библейском Израиле. Новое
издание.
Йорк: Даблдей, 1998.
Акройд, Питер. «Богини, женщины и Иезавель». В книге
«Образы женщин в древности», под ред.
Эверил Кэмерон и Амели Курт. Детройт: Издательство
Университета Уэйна, 1983.

298

Агиар, Сара Эпплтон. «Стерва вернулась: Злые женщины в
литературе».
Карбондейл:
Издательство
Южного
Иллинойсского университета, 2001.
Альстрем, Гёста. Царская администрация и национальная
религия в Древней Палестине. Лейден, Нидерланды: Э.
Дж. Брилл, 1982.
Альбертц, Райнер. История израильской религии в период
Ветхого Завета. Том 1.
Луисвилл, Кентукки: Издательство Westminster John Knox
Press, 1994.
Олбрайт, Уильям Ф. Археология и религия Израиля. Балтимор:
Университет Джонса Хопкинса.
Издательство университета, 1942.
Альфа, Кристина Леон. Фантазии о женском зле: динамика
гендера и власти в Шекспировская трагедия. Ньюарк, НьюДжерси: Издательство Делавэрского университета, 2003.
Аллен, Вирджиния М. Роковая женщина: эротическая икона.
Трой, штат НьюЙорк: Уитстон, 1983.
Алмонд, Габриэль А., Р. Скотт Эпплби и Эммануэль Сиван.
Сильная религия: Подъем фундаментализма по всему миру.
Чикаго: Издательство Чикагского университета, 2003.

299

Андерсон, Фрэнсис И. «Социально-юридические предпосылки
инцидента с Навотом». Журнал библейской литературы 85
(1966).
Эпплер, Дебора. Королева, достойная пира. Диссертация на
соискание степени доктора философии, Университет
Вандербильта, 2004. В сети Интернет.
на сайте wwwlib.umi.com/dissertations/.
Армстронг, Карен. История Бога: 4000-летние поиски
иудаизма, христианства и Ислам. НьюЙорк: Баллантайн, 1993.
Этвуд, Маргарет. «Неуклюжие злодейки: проблемы плохого
поведения женщин в…»
«Создание
литературы».
В
www.web.net/owtoad/vlness.htm. 1994.

сети

Интернет:

Обет, Мария Евгения. Финикийцы и Запад: политика, колонии
и торговля. НьюЙорк: Cambridge University Press,

300

1993.
Августинович, Агостино. Эль-Хадр и
Иерусалим: Францисканское издательство.

пророк

Илия.

Пресс, 1972.
Авигад, Н. «Печать Иезавели». Журнал исследований Израиля
, 14 (1964). Ави-Йона, Майкл.
«Гора Кармель и Бог Баальбека». Журнал исследований
Израиля, том 2 (1952).
Бах, Алиса. Женщины, соблазн и предательство в библейском
повествовании. НьюЙорк: Кембридж.
Издательство университета, 1997.
Бали, Денис. «География монотеизма». В книге «Перевод и
понимание древнего языка ».
Завещание, под редакцией Гарри Томаса Франка и Уильяма Л.
Рида. Нэшвилл, Теннесси: Abingdon Press, 1970.
———. География Библии. НьюЙорк: Harper and Row, 1974.
Баркай, Габриэль. «Железный век II–III». В книге «Археология
Древнего Израиля», под редакцией Амнона.

301

Бен-Тор. Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета,
1992.
Бич, Элеонора Феррис. «Самарианские слоновые кости,
Марзеах и библейский текст». Библейский Археолог 56; № 2
(1993).
———. «Преобразование иконографии богини в еврейском
повествовании». В книге « Женщины и традиции богинь в
древности и сегодня», под редакцией Карен Л. Кинг.
Миннеаполис: Fortress Press, 1997.
———. Письма Иезавели: религия и политика в Израиле IX
века. Миннеаполис: Fortress Press, 2005.
Бекинг, Боб. «Только один Бог: о возможных последствиях
библейской теологии». В книге « Только один Бог?: монотеизм
в Древнем Израиле и почитание богини Ашеры», под ред.
Боб Бекинг и др. Шеффилд, Великобритания: Sheffield
Academic Press, 2001.
Беллис, Элис Огден. Помощницы, блудницы, героини: женские
истории в еврейской Библии.
Луисвилл, Кентукки: Издательство Westminster John Knox
Press, 1994.
Бен-Барак, Зафира. «Статус и права гебира». В книге
«Феминистское руководство по книгам Самуила и Царей», под

302

редакцией Атальи Бреннер.
Sheffield Academic Press, 1994.

Шеффилд,

Великобритания:

Беренсон, Алекс. «После осады город руин, его мертвые
гниют». НьюЙорк Таймс.
28 августа 2004 г.
Берген, Уэсли Дж. «Пророческая альтернатива: Елисей и
израильская монархия». В книге «Илия и Елисей в
социальнолитературной перспективе», под редакцией Роберта
Б. Кута. Атланта: Scholars Press, 1992.
Биллингхерст, Джейн. Соблазнительница: от первых «плохих
девчонок» до женщин на вершине. Ванкувер.
Британская Колумбия: Грейстоун, 2003.
Бингер, Тильда. Ашера: Богини в Угарите, Израиле и Ветхом
Завете. Шеффилд.
Великобритания: Sheffield Academic Press, 1997.
Биран, Авраам и Иосиф Навех. «Фрагмент арамейской стелы
из Тель-Дана». Израиль.
Журнал исследований № 43 (1993).
Бёрд, Филлис А. Пропавшие без вести и ошибочные
идентификации: женщины и гендер в Древнем Израиле.
Миннеаполис: Fortress Press, 1997.

303

———. «Конец культа проституток-мужчин: литературноисторический и социологический анализ еврейских кадескедесим». В сборнике материалов Конгресса, Кембридж, 1995
(Пятнадцатый Конгресс Международной организации по
изучению Ветхого Завета), под редакцией Джона Эдни
Эмертона. Лейден, Нидерланды: EJ Brill,

304

1997.
Бреннер, Аталья, ред. Феминистский справочник по Библии.
Шеффилд, Великобритания: Шеффилд.
Academic Press, 1993.
———,
Под ред. Феминистского справочника по книгам Самуила и
Кингса. Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic Press,
1994.
Бричто, Герберт Ханан. «Родство, культ, земля и загробная
жизнь — библейский комплекс». (Иврит) Ежегодник Юнионколледжа № 44 (1974).
Броннер, Леа. Истории Илии и Елисея как полемика против
поклонения Ваалу. Лейден, Нидерланды: EJ Brill, 1968.
Брюггеманн, Вальтер. Земля: место как дар, обещание и вызов
в библейской вере.
Миннеаполис: Fortress Press, 1977.
Будде, Карл. Религия Израиля в изгнании. НьюЙорк: Патнам,
1899.
Бернс, Джон Барклай. «Преданный или отступник: собака
(келеб) в Древнем Израиле как символ «Мужская пассивность
и извращение». Журнал религии и общества 2 (2000).

305

Калассо, Роберто. Брак Кадма и Гармонии. НьюЙорк: Knopf,
1993.
Кэмп, Клаудия В. «1 и 2 Царств». В книге «Комментарии к
Библии для женщин», под редакцией Кэрол А.
Ньюсом и Шарон Х. Ринге. Луисвилл, Кентукки: Westminster
Press, 1992.
———. «Странная женщина из Притчей: исследование
феминизации и обожествления зла в библейской мысли». В
книге «Женские и богинские традиции в древности и сегодня»,
под ред.
Карен Л. Кинг. Миннеаполис: Fortress Press, 1997.
———. Мудрая, странная и святая: Странная женщина и
создание Библии.
Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic Press, 2000.
Кэмпбелл, Джозеф. Герой с тысячью лиц. НьюЙорк: Пантеон,
1949.
Кармоди, Дениз Ларднер. Библейская женщина: современные
размышления о библейских текстах.
Бельвиль, Мичиган: Crossroad, 1988.
Кассуто, Умберто. Богиня Анат: ханаанский
патриархальной эпохи. Иерусалим: Магнес Пресс, 1971.

эпос

306

Кавендиш, Ричард. Силы зла в западной религии, магии и
народных верованиях. НьюЙорк: Патнам, 1975.
Чатвин, Брюс. Песенные пути. НьюЙорк: Viking, 1987.
Клеман, Катрин, и Юлия Кристева. Женское и священное.
НьюЙорк: Издательство Колумбийского университета, 2001.
Клайн, Эрик Х. Битвы Армагеддона: Мегиддо и долина
Изреель из Бронзы.
Эпоха до ядерного века. Чикаго: Издательство Мичиганского
университета, 2000.
Коллингвуд, Р.Г. Идея истории. НьюЙорк: Clarendon Press,
1946.
Кут, Роберт. «Яхве вспоминает Илию». В книге «Традиции в
трансформации: поворотные моменты в библейской вере», под
редакцией Баруха Хальперна и Джона Д. Левенсона. УинонаЛейк, Индиана: Eisenbrauns, 1981.
———. Илия и Элиша в социолитературной перспективе.
Атланта: Scholars Press, 1992.
Кокс, Харви. Соблазн духа: использование и злоупотребление
народной религией. НьюЙорк.
Йорк: Саймон и Шустер, 1973.

307

Кросс, Фрэнк Мур. Ханаанская мифология и еврейский эпос:
очерки по истории.
Религия Израиля. Кембридж, Массачусетс: Издательство
Гарвардского университета, 1973.
Кумон, Франц. Восточные религии в римском язычестве.
НьюЙорк: Довер, 1956.
Дэй, Джон. Яхве и боги и богини Ханаана. Шеффилд,
Великобритания: Шеффилд.
Academic Press, 2000.
Дэй, Пегги Л., ред. Гендер и различия в Древнем Израиле.
Миннеаполис: Fortress Press.

308

1989.
де Во, Ролан. Библия и Древний Ближний Восток. НьюЙорк:
Даблдей, 1971.
Дийкстра, Брам. Злые сестры: угроза женской сексуальности и
культ мужественности.
НьюЙорк: Knopf, 1996.
Дийкстра, Мейнарт. «Эль, Бог Израиля — Израиль, народ
Яхве» и «Женщины и религия в Ветхом Завете». В книге «
Единственный Бог?: Монотеизм в Древнем Израиле и
почитание богини Ашеры», под редакцией Боба Бекинга и др.
Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic Press, 2001.
Эйзенштадт, С.Н., ред. Происхождение и многообразие
цивилизаций осевого века. Олбани: SUNY.
Пресс, 1986.
Элиаде, Мирча. Священное и мирское: Природа религии.
НьюЙорк: Харпер.
и Роу, 1961.
Эксам, Дж. Шерил. Замысел, съемка и живопись: культурные
представления о библейских женщинах.

309

Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic Press, 1996.
Фанон, Франц. Несчастные земли. НьюЙорк: Grove Press,
1965.
Фьюэлл, Данна Нолан и Дэвид М. Ганн. Гендер, власть и
перспективы. Нэшвилл, Теннесси.
Издательство Abingdon Press, 1993.
Финкельштейн, Израиль, и Нил Ашер Силберман. Библия,
обнаруженная археологами: новое видение древнего Израиля и
происхождения его священных текстов. НьюЙорк: Саймон и
Шустер, 2001.
Фишер, Э. Дж. «Культовая проституция на древнем Ближнем
Востоке? Переоце нка». Бюллетень библейской теологии № 6
(1976).
Фицджеральд, А. «Мифологический контекст представления
Иерусалима как царицы».
и ложное поклонение как прелюбодеяние». Католический
библейский ежеквартальный журнал, стр. 34 (1972).
Флеминг, Даниэль Э. Возведение верховной жрицы Ваала в
Эмаре: взгляд на древнюю историю.
Сирийская религия. Атланта: Scholars Press, 1992.

310

Фонтен, Кэрол. «Телица из твоей ясли: о богинях и положении
женщин на древнем Ближнем Востоке». В книге
«Удовольствие от ее текста: феминистские прочтения
библейских и исторических текстов», под редакцией Алисы
Бах.
Филадельфия: Trinity Press, 1990.
Форбс, Р. Дж. Исследования древних технологий. Том 3.
Лейден, Нидерланды: EJ Brill, 1955.
Фрейзер, сэр Джеймс. Золотая ветвь:
сравнительного религиоведения. НьюЙорк.

исследование

Макмиллан, 1911.
Фридман, Ричард Эллиот. Кто написал Библию? НьюЙорк:
Summit Books, 1987.
Фрост, Стэнли Б. «Суд над Иезавелью, или над женщиной,
подвергшейся насилию». Теология сегодня, 20, № 4.
(1964).
Фраймер-Кенски, Тиква. Вслед за богинями: женщины,
культура и библейские мотивы.
Трансформация языческого мифа. НьюЙорк: Free Press, 1992.
———. Чтение о женщинах Библии. НьюЙорк: Schocken,
2002.

311

Гейнс, Джанет Хоу. Музыка в старых костях: Иезавель сквозь
века. Карбондейл: Издательство Южно-Иллинойсского
университета, 1999.
Жирар, Рене. Насилие и священное. Балтимор: Издательство
Университета Джона Хопкинса, 1977.
———. «Порождающее возложение вины». В книге
«Насильственные истоки: Уолтер Буркерт, Рене Жирар и
Джонатан З.
Смит о ритуальных убийствах и формировании культуры», под
редакцией
Роберта
Г.
Хамертона-Келли.
Стэнфорд,
Калифорния: Издательство Стэнфордского университета, 1987.
Гнузе, Роберт Карл. Нет других богов: Возникновение
монотеизма в Израиле. Шеффилд, Великобритания.
Издательство «Sheffield Academic Press», 1997.
Подруга Элейн Адлер. «Может ли слово keleb во Второзаконии
23:19 действительно относиться к собаке?»
В книге «Гранаты и золотые колокольчики: исследования
библейских, еврейских и ближневосточных ритуалов, законов
и литературы», под редакцией Дэвида П. Райта, Дэвида Ноэля
Фридмана и Ави Хурвица.
Уинона-Лейк, Индиана: Эйзенбраунс, 1995.
Готтвальд, Норман К. Все царства земли: израильские
пророчества и международные отношения.

312

Отношения на Древнем Ближнем Востоке. НьюЙорк: Harper
and Row, 1964.
Грей, Джон. Первая и Вторая книги Царств: комментарий.
Филадельфия: Westminster Press, 1970.
Гринберг, Моше. «О политическом использовании Библии в
современном Израиле: критическое осмысление». В книге «
Гранаты и золотые колокольчики: исследования библейских,
еврейских и ближневосточных ритуалов, права и литературы»,
под редакцией Дэвида П. Райта, Дэвида Ноэля Фридмана и
Ави Хурвица. Уинона-Лейк, Индиана: Eisenbrauns, 1995.
Гросс, Беверли. «Сука». Salmagundi 162 (1994).
Грубер, Майер И. «Женщины в древнем Леванте». В книге «
Роль женщин в древних цивилизациях: справочник», под
редакцией Беллы Виванте. Вестпорт, Коннектикут: Greenwood
Press, 1999.
Хакетт, Джо Энн. «Может ли сексистская модель освободить
нас? — Древнеближневосточная концепция «плодородия»».
Богини». Журнал феминистских исследований в религии, 5
(1989).
Хэдли, Джудит. «От богини к литературному конструкту». В
книге «Феминистское руководство по чтению Библии:
подходы, методы и стратегии», под редакцией Атальи Бреннер
и Кэрол Фонтейн. Шеффилд, Великобритания: Sheffield
Academic Press, 1997.

313

Хальперн, Барух. Тайные демоны Давида: Мессия, Убийца,
Предатель, Царь. Гранд Рапидс, штат Мичиган: Эрдманс, 2001.
———. Первые историки: Еврейская Библия и история.
СанФранциско: Харпер и Роу, 1988.
———. «„Более бодрящие трубки, чем поэзия“: развитие
израильского монотеизма». В книге «Иудейские взгляды на
древний Израиль», под редакцией Якоба Нойснера, Баруха А.
Левина и Эрнеста С.
Фрерихс. Миннеаполис: Fortress Press, 1987.
Хаузер, Алан Дж., и Рассел Грегори. От Кармеля до Хореба:
Илия в кризисе. Шеффилд.
Великобритания: Sheffield Academic Press, 1990.
Хайдер, Джордж К. Культ Молека: переоценка. Шеффилд,
Великобритания: JSOT Press, 1985.
Хелнер, Мелила. «Ревностный дух в Зохаре» (на иврите). В
книге «Элу вэ-Элу». Центр Продолжение образования в
области прогрессивного иудаизма в Израиле, 1996 год.
Герм, Герхард. Финикийцы: Пурпурная империя древнего
мира. Лондон: Виктор.
Голланц, 1975.
Геродот. История. Пер. А. Д. Годли. Кембридж, Массачусетс:
Издательство Гарвардского университета, 1920.

314

Хилл, Скотт Д. «Местный герой в Палестине в сравнительной
перспективе». В книге « Илия и Елисей в социолитературной
перспективе», под редакцией Роберта Б. Кута. Атланта:
Scholars Press, 1992.
Хиллерс, Делберт Р. Завет: История библейской идеи.
Балтимор: Университет Джонса Хопкинса.
Издательство университета, 1969.
Хиллман, Джеймс. О паранойе. Даллас: Spring Publications,
1986.
Холладей, Джон С., младший. «Ассирийское государственное
управление и пророки Израиля». В книге « Пророчества в
Израиль, под ред. Дэвида Л. Петерсена. Миннеаполис: Fortress
Press, 1987.
Гомер. Илиада. Пер. Роберт Фицджеральд. НьюЙорк: Anchor,
1974.
Хук, С. Х., ред. Миф и ритуал: Очерки о мифе и ритуале евреев
в контексте культурных традиций Древнего Востока.
НьюЙорк: Oxford University Press, 1933.
Хукс, Стивен М. Священная проституция в Израиле и на
Древнем Ближнем Востоке. Диссертация на соискание степени
доктора философии, Еврейский объединенный колледж,
Цинциннати, 1985.

315

Хопкинс, Кит. Мир, полный богов: Странный триумф
христианства. НьюЙорк.
Свободная пресса, 2000.
Хантингтон, Сэмюэл П. Столкновение цивилизаций и
переустройство мирового порядка. НьюЙорк Йорк: Саймон и
Шустер, 1996.
Иссерлин, Б.С. Дж. Израильтяне. Миннеаполис: Fortress Press,
2001.
Джексон, Ральф. Врачи и болезни в Римской империи. Норман:
Университет Издательство Oklahoma Press, 1988.
Джуэтт, Роберт, и Джон Шелтон Лоуренс. Капитан Америка и
крестовый поход против зла: дилемма фанатичного
национализма. Гранд-Рапидс, Мичиган: Эрдманс, 2003.
Иосиф Флавий. Еврейские древности. Пер. Х. Сент-Дж.
Теккерей и Ральф Маркус. Кембридж, Массачусетс.
Издательство Гарвардского университета, 1998.
Кауфман, Ширли, Галит Хасан-Рокем и Тамар С. Хесс.
Еврейские феминистские стихи от античности до наших дней.
НьюЙорк: Feminist Press при Городском университете НьюЙорка, 1999.
Кауфман, Йехезкель. Религия Израиля. Чикаго: Издательство
Чикагского университета, 1960.

316

Казандзакис, Никос. Путешествие. Тр. Феми Василс и Теодора
Василс. Бостон: Маленький, Браун, 1975.
Кинг, Карен Л. Евангелие от Марии Магдалины: Иисус и
первая
женщина-апостол.
Санта
Роза,
Калифорния:
Поулбридж, 2003.
Кирш, Джонатан. Блудница на обочине дороги: Запретные
библейские истории. Новое издание.
Йорк: Баллантайн, 1998.
— Бог против богов: История войны между монотеизмом и
Политеизм. НьюЙорк: Viking Compass, 2004.
Кляйн, Эдвард. Правда о Хиллари. НьюЙорк: Sentinel, 2005.
Кох, Клаус. Пророки, том 1:
Миннеаполис: Fortress Press, 1983.

Ассирийский

период.

Коран. Пер. Н. Дж. Дауд. НьюЙорк: Penguin, 1956.
Корпель, Марджо, Калифорния. Разлом в облаках: описания
божественного на угаритском и еврейском языках.
Мюнстер, Германия: Угарит-Верлаг, 1990.
———. «Ашера за пределами Израиля». В книге
«Единственный Бог?: Монотеизм в Древнем Израиле и
почитание богини Ашеры», под редакцией Боба Бекинга и др.
Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic Press, 2001.

317

Кракауэр, Джон. Под знаменем небес: история жестокой веры.
НьюЙорк.
Дубледей, 2003.
Кристева, Юлия. Сила ужаса: Очерк об отвращении. НьюЙорк:
Колумбийский университет.
Пресс, 1982.
———. Новые болезни души. НьюЙорк: Издательство
Колумбийского университета, 1995.
Лакофф, Джордж. Моральная политика: как мыслят либералы
и консерваторы. Чикаго: Университет.
Чикагское издательство, 1996.
———. Не думайте о слоне. Уайт-Ривер-Джанкшен, Вермонт:
Челси-Грин, 2004.
Лакофф, Джордж, и Марк Джонсон. Метафоры, которыми мы
живем. Чикаго: Чикагский университет.
Пресс, 1980.
Ланг, Бернхард. Монотеизм и пророческое меньшинство: очерк
по библейской истории и Социология. Уинона-Лейк, Индиана:
Эйзенбраунс, 1983.
———. «Нет Бога, кроме Яхве! Происхождение и характер
библейского монотеизма». В книге «Монотеизм», под

318

редакцией Клода Жеффре и Жан-Пьера Жоссуа. Серия
«Концилий». Эдинбург, Шотландия: T&T Clark, 1985.
———. Мудрость и Книга Притчей: переосмысление
еврейской богини. Кливленд, Огайо: Pilgrim Press, 1986.
Ланг, Грэм, и Вивьен Ли. «Фундаменталистская идеология,
институты и государство: формальный анализ». В книге
«Религиозный фундаментализм в современном мире:
критические социальные и политические вопросы», под
редакцией Сантоша К. Саха. НьюЙорк: Lexington Books, 2004.
Лич, Эдмунд. Книга Бытия как миф и другие эссе. Лондон:
Джонатан Кейп, 1969.
———. «Антропологические подходы к изучению Библии в
XX веке». В книге « Структуралистские интерпретации
библейского мифа » Эдмунда Лича и Д. Алана Эйкока.
НьюЙорк: Cambridge University Press, 1983.
Лейт, Мэри Джоан Винн. «Стих и перевернутое повествование:
Преображение женщины, Израиля, в книгах Осии 1–3».
В книге «Гендер и различия в Древнем Израиле», под
редакцией Пегги Л. Дэй. Миннеаполис: Fortress Press, 1989.
Липински, Э., ред. Финикия и Библия. Лёвен, Бельгия: Peeters
Press, 1991.
Ловенталь, Л. Дж. А. «Пальмы Иезавели». Фольклор 83 (1972).

319

МакНил, Уильям Х. «Фундаментализм и мир 1990-х годов». В
книге « Фундаментализм и общество», под редакцией Мартина
Э. Марти и Скотта Эпплби. Чикаго: Издательство Чикагского
университета, 1993.
Маргалит, Гофониил. «Келабим Ахава». Ветус Тестатум 34
(1984).
Марко, Гленн Э. Финикийцы.
Британского музея, 2000.

Лондон:

Издательство

Марсман, Хенни Дж. Женщины в Угарите и Израиле: их
социальное и религиозное положение в Контекст Древнего
Ближнего Востока. Лейден, Нидерланды: EJ Brill, 2003.
Марти, Мартин Э. «Основы фундаментализма». В книге
«Фундаментализм в сравнительной перспективе», под
редакцией Лоуренса Каплана. Амхерст: Издательство
Массачусетского университета, 1992.
Марти, Мартин Э., и Ф. Скотт Эпплби (ред.). Фундаментализм
и общество. Чикаго.
Издательство Чикагского университета, 1993.
Мейсфилд, Джон. «Дочь короля». В сборнике «Стихотворные
пьесы». НьюЙорк: Макмиллан, 1925.
Маккинлей, Джудит Э. Переосмысление образа женщины:
библейские женщины в постколониальном контексте.
Шеффилд, Великобритания.

320

Издательство Sheffield Phoenix Press, 2004.
Макнил, Дональд Г., младший. «Собаки отлично справляются
с тестом на обоняние для выявления рака». НьюЙорк Таймс.
17 января 2006 г.
Мейерс, Кэрол. Открытие Евы: Древние израильские женщины
в контексте. НьюЙорк: Оксфорд.
Издательство университета, 1988.
Майлз, Джек. Бог: Биография. НьюЙорк: Knopf, 1995.
Миллер, Дэвид Л. Новое политеизм: возрождение богов и
богинь. Даллас: Спринг.
Публикации, 1981.
Миллер, Дж. Максвелл и Джон Х. Хейс. История Древнего
Израиля и Иудеи. Филадельфия.
Издательство «Вестминстер Пресс», 1986.
Митчелл, Т. К. Библия в Британском музее: интерпретация
доказательств. Лондон: Издательство Британского музея, 1988.

321

Москато, Сабатино, изд. Финикийцы. НьюЙорк: Риццоли,
1999.
Нааман, Н. «Исторические и литературные заметки о
раскопках Тель-Изрееля». Тель-Авив 24
(1997).
Напье, Б.Д. «Омриды Изрееля». Ветус Заветум 9 (1959).
Нидич, Сьюзен. Война в еврейской Библии: исследование
этики насилия. НьюЙорк.
Издательство Оксфордского университета, 1993.
———. Устный мир и письменное слово: Древнеизраильская
литература. Луисвилл, Кентукки.
Издательство Westminster John Knox Press, 1996.
Одед, Бустенай. Массовые депортации и депортированные в
Новоассирийской империи.
Висбаден, Германия: Людвиг Райхерт Верлаг, 1979.
Оден, Роберт А., младший. Библия без теологии:
теологическая традиция и альтернативы ей. СанФранциско:
Harper and Row, 1987.
Олян, Саул М. «Хасалом». Католический
ежеквартальный журнал , 46 (1984).

библейский

322

———.
«2 Царств 9:31 — Иегу и Зимри». Harvard Theological Review
78 (1985).
———. Ашера и культ Яхве в Израиле. Атланта: Scholars Press,
1988.
———. Библейский траур: ритуальные и социальные аспекты.
НьюЙорк: Оксфордский университет.
Пресс, 2004.
Орнан, Таллай. «Богиня Гула и её собака». Израильские
музейные исследования в археологии, том 3.
(2004).
Отто, Рудольф. Идея святого: исследование нерационального
фактора в идее божественного и ее связи с рациональным.
НьюЙорк: Oxford University Press, 1970.
Парди, Деннис. Ритуалы и культ в Угарите. Лейден,
Нидерланды: EJ Brill, 2002.
Пардес, Илана. Контртрадиции в Библии: феминистский
подход. Кембридж, Массачусетс.
Издательство Гарвардского университета, 1992.

323

Паррот, Андре. Самария: столица Израильского царства. Нью
-Йорк: Философский Библиотека, 1955.
Фетерсон,
Гейл.
Призма
проституции.
Амстердам:
Издательство Амстердамского университета, 1996.
Пиппин, Тина. Смерть и желание: риторика гендера в
Апокалипсисе Иоанна.
Луисвилл, Кентукки: Издательство Westminster John Knox
Press, 1992.
———. «Иезавель в новом обличье». В книге «Феминистское
руководство по книгам Самуила и Царей», под редакцией
Атальи Бреннер. Шеффилд, Великобритания: Sheffield
Academic Press, 1994.
Померой, Сара Б. Богини, шлюхи, жены и рабыни: женщины в
классической античности.
НьюЙорк: Шоккен, 1975.
Притчард, Джеймс Б., ред. Древнеближневосточные тексты,
относящиеся к Ветхому Завету.
Принстон,
Нью-Джерси:
университета, 1969.

Издательство

Принстонского

Квик, Кэтрин С. «Последний смех Иезавели: риторика
нечестивых женщин». Женщины и язык 16 (1993).

324

Кутб, Сайид. Вехи. Карачи: Международное исламское
издательство, 1981.
Рабан, Джонатан. Моя священная война: Репортажи с тыла.
НьюЙорк: НьюЙорк Рецензия на книги, 2006.
Рабинович, Авраам. «Отбрасывание прошлого». «Джерузалем
пост», 24 декабря 1999 г.
Рейсснер, Джордж Эндрю, Кларенс Стэнли Фишер и Дэвид
Гордон Лайон. Гарвард .
Раскопки в Самарии. Кембридж, Массачусетс: Издательство
Гарвардского университета, 1924.
Ренан, Эрнест. Миссия де Фениси. Париж: Imprimerie
Nationale, 1874.
Рентерия, Тамис Хувер. «Истории об Илии и Елисее:
социокультурный анализ пророков и народа в Израиле IX века
до н.э.». В книге « Илия и Елисей в социолитературной
перспективе», под редакцией Роберта Б. Кута. Атланта:
Scholars Press, 1992.
Ричардсон, Алан, ред. Теологическая книга Библии. НьюЙорк:
Макмиллан, 1951.
Риддл, Максвелл. Собаки сквозь историю. Эджвотер, Флорида:
Denlinger’s, 1987.
Рингдал, Нильс Йохан. Любовь на продажу: Всемирная
история проституции. НьюЙорк: Гроув.

325

Пресс, 2004.
Роббинс, Том. Худые ноги и все такое. НьюЙорк: Bantam, 1990.
Робинс, Дениз. Иезавель. Лондон: Ходдер и Стоутон, 1977.
Рофе, Александр. Пророческие истории. Иерусалим: Magnes
Press, 1988.
———. «Виноградник Навофа: происхождение и смысл
истории». Ветус Testamentum 38 (1988).
Роллин, Сью. «Женщины и колдовство в древней Ассирии». В
книге «Образы женщин в древности», под редакцией Эверил
Кэмерон и Амели Курт. Детройт: Издательство Университета
Уэйна, 1983.
Розелл, Нед. «Собачья слюна: следующее чудодейственное
лекарство?» Аляскинский научный форум, 11 мая 1995 г.;
В
сети
Интернет
по
www.gi.alaska.edu/ScienceForum/ASF12/1234.htm.

адресу

Рушди, Салман. Позор. НьюЙорк: Knopf, 1983.
Рутвен, Мализ. Фундаментализм:
НьюЙорк: Оксфордский университет.

В

поисках

смысла.

Пресс, 2004.
Саид, Эдвард. Ориентализм. НьюЙорк: Vintage, 1979.
———. «Разум зимой: размышления о жизни в изгнании».
Harper’s, сентябрь 1984 г.

326

Шварц, Ханс. Зло: историческая и теологическая перспектива.
Миннеаполис: Фортресс.
Пресс, 1995.
Шварц, Регина М. Проклятие Каина: Жестокое наследие
монотеизма. Чикаго.
Издательство Чикагского университета, 1997.
Септуагинта. Перевод Ланселота К. Л. Брентона. Лондон:
Багстер.

327

1851.
Шохам, Маттитияху. Тир и Иерусалим (на иврите). Израиль:
Двир, 1933.
Силберман, Нил Ашер. Небесные силы: Раскрывая тайную
историю Каббалы.
НьюЙорк: Grosset/Putnam, 1998.
Силберман, Нил Ашер и Дэвид Смолл (ред.). Археология
Израиля: построение
Прошлое,
интерпретация
настоящего.
Великобритания: Sheffield Academic Press, 1997.

Шеффилд,

Слотер, Фрэнк. Проклятие Иезавели: Роман о библейской
царице зла. НьюЙорк.
Дубледей, 1961.
Слотки, И.В. Кингс: еврейский текст и английский перевод.
Бруклин, НьюЙорк: Soncino Press.

328

1950.
Смит, Кэрол. «Царство в Израиле». В книге «Царь и Мессия в
Израиле и Древнем Ближнем Востоке», под редакцией Джона
Дэя. Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic Press,
1998.
Смит, Дэниел Л. Религия безземельных: социальный контекст
вавилонского изгнания.
Блумингтон, Индиана: Мейер-Стоун, 1989.
Смит, Джордж Адам. Историческая география Святой Земли.
Лондон: Ходдер и Стоутон, 1894 год.
Смит, Марк С. Ранняя история Бога: Яхве и другие божества в
Древнем Израиле.
СанФранциско: ХарперСанФранциско, 1990.
———. Угаритский цикл Баала. Лейден, Нидерланды: EJ Brill,
1994.
———.
Происхождение
библейского
монотеизма:
политеистический фон Израиля и угаритские тексты.
НьюЙорк: Oxford University Press, 2001.
———. Воспоминания Бога: История, память и опыт
божественного в Древнем Израиле. Миннеаполис: Fortress
Press, 2004.

329

Смит, Мортон. Палестинские партии и политика,
сформировавшие Ветхий Завет. НьюЙорк: Издательство
Колумбийского университета, 1971.
Смит, У. Робертсон. Лекции о религии семитов. Эдинбург,
Шотландия: Блэк,

330

1889.
Стерн, Джессика. Террор во имя Бога: почему религиозные
боевики убивают. НьюЙорк: HarperCollins, 2003.
Стрит, Гейл Коррингтон. Странная женщина: власть и секс в
Библии. Луисвилл, Кентукки.
Издательство Westminster John Knox Press, 1997.
Таппи, Рон Э. Археология израильской Самарии. Том 2.
Гарвардские семитские исследования № 44.
Атланта: Scholars Press, 1992.
Тарлин, Ян. «К «женскому» прочтению цикла об Илии:
идеология и гендер в интерпретации 1 Царств 17–19, 21 и 2
Царств 1–2, 18». В книге «Феминистское руководство по
книгам Самуила и Царств», под редакцией Атальи Бреннер.
Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic Press, 1994.
Туброн, Колин. Холмы Адониса: Путешествие по Ливану.
Бостон: Литтл, Браун, 1968.
Тиффани, Шэрон и Кэтлин Адамс. Дикая женщина:
Исследование антропологии идеи. НьюЙорк: Шенкман, 1985.
Тумбс, Лоуренс Э. «Когда сталкиваются религии:
противостояние Яхве и Ваала». В книге «Противостояние Яхве

331

и Ваала и другие исследования по библейской литературе и
археологии», под редакцией Джулии М. О’Брайен и Фреда Л.
Хортона-младшего. Льюистон, штат НьюЙорк: Mellen Biblical
Press, 1995.
Трибл, Филлис. Бог и риторика сексуальности. Миннеаполис:
Fortress Press, 1978.
———. «Странная парочка: Илия и Иезавель». В книге «Из
рая: женщины-писательницы о Библии», под редакцией
Кристины Бухманн и Селины Шпигель. НьюЙорк: Fawcett
Columbine, 1994.
———. «Толкование для рассказчиков и других незнакомцев».
Журнал библейской литературы , 114.
№ 1 (1995).
Табб, Джонатан Н. Хананеи.
Британского музея, 1998.

Лондон:

Издательство

Уэлингер, Кристоф. «Антропоморфные культовые статуи в
Палестине железного века и поиски культовых образов Яхве».
В книге «Образ и книга: иконические культы, аниконизм и
возникновение книжной религии в Израиле и Древнем
Ближнем Востоке», под редакцией Карела ван дер Тоорна.
Лёвен, Бельгия: Издательство Peetrs, 1997.
Уффенхаймер, Бенджамин. «Миф и реальность в Древнем
Израиле». В книге «Происхождение и многообразие ».

332

«Цивилизации осевого века», под ред. С.Н. Айзенштадта.
Олбани: SUNY Press, 1986.
———. Ранние пророчества в Израиле. Иерусалим: Magnes
Press, 1999.
Уссишкин, Давид. «Изреель, Самария и Мегиддо: царские
центры Омри и Ахава». В сборнике материалов Конгресса,
Кембридж, 1995 (Пятнадцатый Конгресс Международной
организации по изучению Ветхого Завета), под ред. Джона
Эдни Эмертона. Лейден, Нидерланды: EJ Brill, 1997.
Уссишкин, Давид, и Джон Вудхед. «Раскопки в Тель-Изрееле
1990–1991 гг.». Тель-Авив 19
(1992).
———. «Раскопки в Тель-Изрееле 1992–1993 гг.». Левант 26
(1994).
———. «Раскопки в Тель-Изрееле 1994–1996 гг.». Тель-Авив
24 (1997).
Вайллан, Джон. Золотая ель: правдивая история мифа, безумия
и жадности. НьюЙорк.
Нортон, 2005.
ван дер Тоорн, Карел. От колыбели до могилы: роль религии в
жизни

333

Израильтянка и вавилонянка. Шеффилд, Великобритания:
JSOT Press, 1994.
Веси-Фитцджеральд, Брайан. Домашняя собака: Введение в ее
историю. Лондон.
Routledge and Kegan Paul, 1957.
Вризен, Карел Дж. Х. «Археологические следы культа в
Древнем Израиле». В книге « Единственный Бог?: Монотеизм
в Древнем Израиле и почитание богини Ашеры», под
редакцией Боба Бекинга и др. Шеффилд, Великобритания:
Sheffield Academic Press, 2001.
Уайт, Марша С. Легенды об Илии и переворот Иегу. Атланта:
Scholars Press, 1997.
Винер, Аарон. Пророк Илия в развитии иудаизма: глубиннопсихологический подход.
Исследование. Лондон: Routledge and Kegan Paul, 1978.
Визель, Эли. Пять библейских портретов. Нотр-Дам, Индиана:
Издательство Университета Нотр-Дам.

334

1981.
Йи, Гейл А. Бедные изгнанные дети Евы: женщины как зло в
еврейской Библии.
Миннеаполис: Fortress Press, 2003.
Иерусалимский, Йосеф Хаим. Захор: Еврейская история и
еврейская память. Сиэтл: Издательство Вашингтонского
университета, 1982.
ЗАМЕТКА ОБ АВТОРЕ
Лесли Хэзлтон — автор трёх получивших признание книг о
Ближнем Востоке: «Израильские женщины», «Там, где ревет
гор» и «Иерусалим, Иерусалим». Её последняя книга —
«Мария: биография Девы Марии, основанная на плоти и
крови». Бывший психолог, она работала корреспондентом в
Израиле для журнала Time , а также писала о политике
Ближнего Востока для The New York Times, Esquire, Vanity Fair,
The Nation, The New Republic, The New York Review of Books и
других изданий. Она живёт в Сиэтле, штат Вашингтон.

335