/
Автор: Смирнов С.А.
Теги: фантастика художественная литература издательство инициал издательство воздушний транспорт
Год: 1990
Текст
МОЛОДЫХ
ПИСАТЕЛЕЙ
ФАНТАСТОВ
OJJfl
i темная
Iris охота
Фонд социальных изобретений СССР
Программа «ДИАЛОГ КУЛЬТУР»
Издательство
«ВОЗДУШНЫЙ ТРАНСПОРТ»
«ИНИЦИАЛ»
1990 год
1. В. Покровский. Время темной охоты. Сб. «Совре-
менная фантастика», Москва, «Книжная палата»,
1988..........................................5
2. Э. Геворкян. Правила игры без правил. Сб. «Со-
временная фантастика», Москва, «Книжная пала-
та», 1988................................... 60
3. О. Корабельников. Башня птиц. Авторский сб.
«Башня птиц», Красноярск, Кн. изд-во, 1981.137
4. А. Столяров. Третий Вавилон. Сб. «День сверше-
ний», Ленинград, «Советский писатель», 1988. 186
5. Е. Филенко. Звездное эхо. Авторский сб. «Звезд-
ное эхо», приложение к журналу «Молодая гвар-
дия», 1988................................. 275
6. А. Бушков. Варяги без приглашения, ж. «Литера-
турная учеба», 1981, № 5....................320
7. С. Смирнов. Гнилой Хутор. Авторский сб. «Память
до востребования», приложение к журналу «Мо-
лодая гвардия», 1987....................... 365
В. Покровский
время
темной охоты
Пройдет одиннадцать земных лет, и патрульный
Второй Космической службы Виктор Новожилов
снова попадает на Уалауала. В космосе стареют бы-
стро. В свои тридцать шесть он будет выглядеть на
все сорок пять, отпустит усы, станет брить щеки два
раза в день и приобретет дурную привычку массиро-
вать мешки под глазами. Угрюмый от природы, он
станет непроницаемо мрачен, за глаза его будут
звать «Старик», но живот его останется плоским,
движения быстрыми, и только он сам будет знать
о том, что работать во Второй Службе ему осталось
совсем немного, что скоро на Землю, скоро все кон-
чится— и пора сходить с трассы.
Он поймет, что откладывать уже нельзя, сядет
в свой катер и направит его на Уалу.
За сто восемьдесят пять лет существования зем-
ной колонии на этой планете сюда завезут множе-
ство всякой живности, но лишь мангусты смогут
к ней приспособиться. Да еще лошади — но те будут
стремительно вымирать. Маленький, в двадцать го-
лов, табун будет кочевать с места на место, спасаясь
от ночных хищников, и на потомство просто не оста-
нется времени.
Когда Виктор спустится сюда, его катер раздавит
при посадке нору мангуст, и все семейство, кроме одно-
го мангустенка, погибнет. Малыш побежит прочь, пет-
ляя между огромными толстыми листьями. Непри-
5
вычный к свету, он в ужасе будет шарахаться из сто-
роны в сторону, пока не наткнется на палианду, кото-
рую колонисты в свое время прозвали «Собачья».
А Виктор пройдет к поселку. Чуда, ожидаемого
с такой страстью, не произойдет. Потом он вспом-
нит, что крылья на катере не убраны, что надо, пока
не поздно, исправлять ошибку, а стало быть, пора
возвращаться: здесь никто не может сказать, в какое
время и где упадет солнце («прекратит дневной та-
нец», как говорят пеулы) и последним лучом даст
сигнал к началу темной охоты, времени, когда чело-
веку не стоит оставаться на открытом пространстве.
Птицы, вспугнутые его приходом, снова опустятся
на землю разноцветной тучей, положат клювы под
животы, зароются в пыль, и снова наступит торже-
ственная гудящая тишина. Все дома вокруг — и при-
земистые хижины времен Пожара, и кряжистые
«грибки» постройки Косматого-отца, и коттеджи, вы-
ращенные из зародышей уже в последние годы
перед Инцидентом — все они окажутся трупами тех
домов, что стояли здесь раньше. Окна разбиты, две-
ри выломаны, на поблекших стенах—желтая пле-
сень, спутник заброшенности, и все заборы повале-
ны.
Виктор замрет посреди улицы. Полоса вздув-
шейся пыли отметит дорогу, какой он пришел сюда.
Будет жарко, необычно жарко для этого времени го-
да, хотя разве можно говорить что-нибудь о климате
этой планеты, где даже сутки не равны друг другу по
времени?
Трудно сказать, кто является истинным виновни-
ком всего случившегося, в особенности Инцидента
на Уале.
Одни будут обвинять колонистов; другие—бить
себя в грудь, мол мы, земляне, не поняли, не так по-
дошли; третьи в поисках причин заберутся в дебри
истории и всю ответственность возложат на тех, кто
раздул сенсацию вокруг Уалы, кто добился основа-
ния исследовательского комплекса, совершенно не
думая о том, что Земля еще не готова к такому шагу,
что, в конце концов, она просто не могла в то время
6
должным образом содержать поселение на другом
краю Галактики. Все эти люди будут искать винова-
того, все они будут твердо уверены, что виноватый
есть, что его необходимо, если не наказать, то, по
крайней мере, найти.
Каждый будет прав и не прав и, может быть, бо-
лее всех окажется прав тот, кто вообще не будет
искать виновных, а займется исправлением ситуа-
ции.
Разумеется, колонизация была преждевремен-
ной. Земля не имела ни ресурсов на такую обшир-
ную экспедицию, ни времени, которое следовало бы
ей уделить, ни особой нужды в ней.
Но послушайте... Планета-сенсация, уникальная
уже своей прецессирующей орбитой (Уала вращает-
ся не вокруг своей оси, а по спирали, причем радиус
спирали то увеличивается, то уменьшается —
результат воздействия магнитного пульсара Лоэ),
которая поэтому просто не имеет права быть сейс-
мически спокойной, но тем не менее сейсмически
спокойна, планета с жизнью земного типа, впрочем,
и не совсем земного, планета с разумными суще-
ствами, наконец, планета с двумя генетическими ко-
дами, один из которых в точности повторяет земной,
планета, где на каждом шагу—открытие.
Что ж, отгородиться своими заботами, отвер-
нуться?
Сенсация, как и все сенсации вообще, благопо-
лучно утихла и, как только умер главный энтузиаст
колонизации Уалы академик О. Е. Бончар, экспеди-
цию решено было отозвать. Людям, которые целью
своей жизни поставили исследование Уалы, да и за-
тратили на это по двадцать—двадцать пять лет, трудно
было примириться с таким решением, и кое-кто
просто отказался сниматься с места. Им сказали —
хорошо, оставайтесь, но мы не сможем снабжать вас
так же полно и регулярно, как раньше. Здесь была не
угроза, а чистая правда и, пожалуй, тайная надежда,
что постепенно решимость бончарцев сойдет на нет.
Те согласились — конечно, конечно, мы понимаем,
мы попробуем сами. И осталась лишь рейсовая ра-
кета (раз в земной месяц) да сеансы дельта-связи
в строго определенные часы. А потом рейсы стали
нерегулярными, а связь после смерти радиста вооб-
7
ще прекратилась. Может быть, надо было забрать их
оттуда силой?
История Бончарки очень часто кажется трудной
для понимания, иногда просто необъяснимой,
а иногда — отталкивающей. Но это тема совсем дру-
гого рассказа. Здесь же — самый минимум, может
быть скучный, но без него не понять.
Когда появился Космокодекс и в нем — Второй
Закон, запрещающий людские поселения на плане-
тах с собственным разумом, бончарцев уже нельзя
было сдвинуть с места, да никто особенно и не пы-
тался. Закон не имел еще тогда реальной силы.
Время от времени Уалу посещали инспектора ОЗРа
(Общества Защиты Разума), но дальше уговоров де-
ло не шло. Может быть, здесь ошибка, может быть,
нужно было действовать настойчивее? Но ведь никто
не просил о помощи: пеулы, то есть коренные уальцы
не вымирали, бончарцы не жаловались и крепко дер-
жались за свой поселок, а о возвращении и думать
забыли. Ко времени Инцидента был у них в царьках
Косматый-сын, человек властный до деспотичности,
резкий, сильный и даже с конструктивной идеей —
что-то там очень смутное, о «светлых городах».
Странное сложилось тогда положение. С одной
стороны, Уалу, как планету с разумом, закрыли, ни-
кого туда не пускали, официальные заказы бончар-
цев уже не выполнялись. Бончарка как бы перестала
существовать. С другой стороны, патрульщики все
же совершали туда рейсы, снабжали товарами, поч-
той, привозили инспекторов.
* *
*
Часть вины за случившееся Виктор возьмет на
себя (в доверительных беседах и в разговорах, где
серьезное подается шутя), но если откровенно, будет
считать эти свои слова благородной ложью. Все эти
одиннадцать лет он будет вспоминать тот проклятый,
тот «всеми бывшими и будущими богами проклятый
день», когда он потерял Паулу. Он будет анатомиро-
вать этот день, разрезать его на секунды, он вспом-
нит его весь, до мельчайших подробностей, вспом-
нит не сразу, а постепенно, радуясь каждому вновь
восстановленному обстоятельству, пусть даже само-
8
му ничтожному, это станет своего рода манией,
и любовь его превратится со временем в памятник,
нежно лелеемый, но, как всякий памятник, очень ма-
ло похожий на оригинал.
Он вспомнит Вторую Петлевскую улицу, как бе-
жали по ней ребятишки, рыжие от пыли, как тяжелые
меховые шубы, накинутые на голое тело, едва поспе-
вали за ними, цепляясь, летели сзади, пытаясь при-
жаться к спинам, а дети кричали, расставив то ли
в ужасе, то ли в восторге широкие красные рукава:
— Выселение! Выселение! Нас выселяют!
Он вспомнит нового инспектора, того, что при-
слали тогда вместо Зураба, вспомнит свое удивле-
ние (Инспектора Общества Защиты Разума редко
покидают свои посты), вспомнит (или придумает)
дурное предчувствие, которое охватило его при виде
этого очень молодого тонкого парня с напряжен-
ными глазами и нерасчетливыми движениями,
вспомнит, как подумал:
— Что-то случится.
Звали инспектора то ли Джим Оливер, то ли Оли-
вер Джим, то ли как-то совсем иначе — он отзывался
на оба имени, но каждый раз передергивался и за-
метно оскорблялся. Про себя Виктор назвал его Мо-
лодой. Молодой был зол, энергичен, пытался
глядеть чертом, но пока не очень получалось.
Как этот инспектор стоял в гостевом отсеке кате-
ра, чуть пригнувшись, окруженный четырехстенной
репродукцией с модных тогда хайремовских «Джун-
глей». Буйные сумасшедшие краски окружали его,
и здесь, среди зверей, деревьев и цветов, среди пир-
шества чудес, он казался настолько неуместным, что
хотелось его немедленно выгнать.
Вспомнит Базила Рандевера, в тот день он был
первым, кто встретил катер. Самый толстый и самый
дружелюбный человек на всей планете. Он прокри-
чал ему как всегда:
— Письма привез, Панчуга?
Панчуга—уаловская транскрипция пьянчуги. Так
прозвали Виктора за отечное лицо, последствие ча-
стых перегрузок,— обычная история среди патруль-
щиков.
Он возил им письма, инструменты, приборы, одеж-
ду, посуду—любая мелочь с Земли ценилась
9
здесь крайне высоко. Он удивился однажды, увидев
помазок, сделанный из куска дерева и двух десятков
щетинок местной свиньи. Сложнейший сельскохо-
зяйственный агрегат ничего здесь не стоил по срав-
нению с обыкновенной лопатой, потому что лопату,
если она сломается, можно починить, а его нельзя.
Некому.
Он вспомнит, как встретила его в тот день Паула,
как пришла одной из последних, как смотрела с уже
привычной угрюмостью, как напряженно помахала
ему рукой.
(Когда-то, во время пустякового разговора, он
сказал ей:
— Я знаю про тебя все, я полностью тебя пони-
маю.
— Тогда скажи, о чем я сейчас думаю?
Тут не только вызов был, он понял потом,— она
надеялась, что он угадает, может быть, больше все-
го на свете ждала, что угадает.
Он и угадывать не стал. Отшутился).
И вспомнит отчаянное чувство вины перед ней,
и злость свою на нее, злость за то, что когда-то под-
дался на ее уговоры и согласился осесть на Уале,
перечеркнуть все свои планы, полностью сломать
жизнь, но потом ни минуты об этом серьезно не ду-
мал, все оттягивал — как-нибудь обойдется. А Паула
все понимала и молчала про это, только поугрюмела
и перестала говорить про любовь—делай что хо-
чешь, мне все равно.
— Оставайся, буду твоей женой. Нам мужчины
нужны. Потомство. Свежая кровь.
Вот что она ему говорила. Свежая кровь.
Он всегда считал, что любит ее. Ни до, ни после
ничего подобного не случалось. Значит, любовь. Но
эта любовь была тягостна, унизительна как болезнь.
Пробивать вечное равнодушие, выпрашивать ласко-
вые слова, чуть не в ногах валяться... плюнуть с го-
речью, все на свете проклясть, отвернуться, но для того
только, чтобы она удержала его своим бесцветным
«не уходи», и остаться, надеясь неизвестно на что.
Виктор вспомнит, как спускались они в тот день
к поселку, как отстали от остальных, он обнял ее за
плечи, а она не оттолкнула его, но, конечно, и не при-
жалась. Она еще ничего не знала, только удивлялась.
10
почему не приехал Зураб, а он не решался сказать
правду и болтал какую-то чепуху.
Темно-синее небо, красные блики на облаках,
пыльные спины впереди, верхний ветер, тревога...
В этой истории для Виктора останется много не-
ясного, такого, чего он уже никогда не узнает и не
поймет.
Он часто будет вспоминать Омара, который при-
ходился Косматому первым врагом. Виктор не лю-
бил Омара, да его и никто особенно не любил, к нему
просто тянуло всех, какая-то особенная энергия, до-
ходящая до мудрости честность. Хотя особенно ум-
ным Омара трудно было назвать.
В конце концов Виктор так нарисует себе Омара:
ярко выраженный азиат, с влажными, черными, «дог-
матическими» глазами и жестким подбородком.
Один из немногих бончарцев бреет бороду. Бывал
в переделках, но лез на рожон аккуратно и всегда по-
беждал. Вспыльчив, но вспыльчивость его кажется
немного преувеличенной, он словно подыгрывает
себе. Его боятся больше, чем Косматого, он —
совесть, он — сила.
Он из тех, которых звали грубым словом «космо-
ломы». У них непонятно, то ли они не приняли Зе-
млю, то ли она их отвергла. Этакие бродяги, благо-
родные парни с невероятно путанной философией,
с непредсказуемыми поступками и обязательно
с трагической судьбой. В общем, полный набор.
Именно поэтому Виктор его избегал, хотя и тянуло
к нему страшно.
Одно время считали даже, что «космолом» это не
социальная бирка, а психическая болезнь.
Омар появился среди бончарцев за восемь лет до
Инцидента и неожиданно для себя нашел свое при-
звание в ночной охоте. Он был бы полностью счастлив
здесь, если бы не Косматый со своей диктатурой,
хотя, может быть, именно из-за этого и счастлив. Что
бы Косматый ни предложил, все Омар встречал
в штыки. Косматый ненавидел Омара, но терпел. Он
говорил всем, что такой человек просто необходим,
чтобы и в самом деле не получилась диктатура. Как
11
будто это может ей помешать. Как будто кто-нибудь
мог сказать, что Косматый боится Омара.
А в тот день, в тот час, когда Виктор с инспекто-
ром садились на батутное поле рядом с Бончаркой,
Омар готовился к дальней охоте. Он сидел на кор-
точках перед костром, напротив в той же позе сидел
Хозяин. В Норе почти никого не было, даже древние
старики повыползали наружу, только из женской за-
лы доносились визгливые пулеметные очереди слов,
да вертелся рядом голубокожий помесенок Дынкэ.
Он то и дело, как бы невзначай, бочком, подбирался
к Омару и тыкал его в плечо своей головенкой
с вялыми по-детски ушами. Другого способа выра-
зить свою любовь он не знал.
— Он тебя любит,— без пеульского «эуыкающе-
го» акцента, только очень быстро, сказал Хозяин.
— Пожалуй, возьму его сегодня с собой.
Дынкэ замер. Но старик отрицательно поднял
руку.
— Будет холодно. И ветер. Не ходи пока.
— В бурю охота спорится. А он парень здоровый.
— Он очень сердится по ночам. Даже у пеулов не
так. Очень дальние крови бродят. Если не умрет, бу-
дет хороший охотник.
— Тем более.
— Не ходи.
Были выбраны уже охотники в сопровождение
Омару—Палауомоа, горбунчик с плохим нюхом, но
феноменальной реакцией, и еще один, которого
Омар почти не знал. Этого звали по-
земному— Мартин.
— Прошу, не ходи,—тараторил Хозяин, подливая
в свою фарфоровую чашку настой с неприятным за-
пахом. Название этого напитка было совершенно не-
произносимое—девять гласных подряд.— Почему
сегодня пришел? Ты не говорил раньше.
— Косматый просил. Ему дичь зачем-то нужна.
Хозяин забеспокоился.
— Косматый? Он очень гордый. Почему как раз
сегодня? Он научился читать погоду?
Плаксиво прозудел воке. Омар вынул его из кар-
мана.
— Омар здесь.
Никто не ответил. Воке продолжал зудеть.
12
— Да слышу, слышу! Здесь Омар, кто говорит?
Хозяин с уважением смотрел на маленькую ко-
ричневую коробочку в руках гостя. У него такой не
было. Зато был фонарик. Старик достал его и осве-
тил дальний угол залы.
Омар чертыхнулся.
— Только вчера все в порядке было. Неужели
и этот выбрасывать?
Зудение смолкло, послышался чей-то возбуж-
денный басок:
— Омар, ты меня слышишь? У тебя что-то с вок-
сом, Омар!
— Спасибо,— пробурчал тот.
— Я совсем не слышу тебя. Омар, если ты меня
слышишь все-таки... Прилетел Панчуга и с ним но-
вый инспектор. Очень злой. Ходят всякие слухи...
— Что он говорит?—уважительно спросил Хо-
зяин, спрятав фонарик. Следуя какому-то непонят-
ному этикету, он отказывался понимать голоса из
вокса.
— Он говорит, что нового инспектора привез-
ли.— Омар задумчиво прищурил глаза.— Ч-черт!
— Значит, Косматый не научился читать пого-
ду,—удовлетворенно заключил Хозяин.
Омар встал и сунул воке в карман. Пеулы назы-
вают людей «калаумуоа», что значит «очень печаль-
ный», потому что только удрученный каким-нибудь
страшным горем пеул может двигаться так плавно
и медленно, как всегда делают люди.
— Так что откладывается охота. Жаль. Надо на но-
вого инспектора посмотреть.
— Не спеши,—тем странным, невыразительным
тоном, которым пеулы сообщают особо важные но-
вости, попросил старик.— Я думаю, они еще долго
разговаривать будут.
— Я тоже хочу поговорить.
— Ты лучше потом. Инспектор скажет одно, Кос-
матый—другое, а ты придешь и скажешь свое.
— Не понимаю тебя. Что «свое»?
— Косматый — очень гордый человек. Он не уй-
дет из Бончарки. Он лучше убьет всех. Нельзя, чтобы
вы все вместе кричали. Ничего не сделаешь. Иди
и слушай, что они говорят.
Омар никогда не мог понять, откуда пеулы, осо-
13
бенно старики, могут так точно предугадывать буду-
щие события. Никакой телепатии у них и в помине не
было, и даром предвидения они тоже не обладали.
И нельзя сказать, чтобы они были очень умны, часто
они бывали просто глупы и наивны, не понимали
простейших вещей, хоть убей, не понимали. Но в та-
ких случаях как сейчас слова их были туманны, но
всегда били в точку.
— Не понимаю тебя, старик. Скажи яснее.
— Я много раз говорил. Не ты его боишься, а он
тебя. Нельзя быть таким гордым. Он все испортит.
— Мне некогда, старик. Я пошел,—сердито бур-
кнул Омар и стал подниматься к выходу из Норы.
— Главное—друзья Косматого. Все время глаза
на них. Они как пао — глупые, но ядовитые. И бьют
сзади. Пусть они все время будут перед твоими гла-
зами.
— Зачем? — Омар чувствовал, как возбуждение
захватывает его, какая-то мысль неистово прорыва-
лась наружу.
— Ты часто убивал, но не так.
— Не «как»?—тихо и осторожно спросил он пос-
ле долгой паузы.
— Твоему народу хорошо будет у нас. Мы друзья.
Человек и низенький, скособоченный, тощий,
словно составленный из палочек, синекожий пеул
смотрели друг другу в глаза.
— Я приду,—торопливо сказал Омар.
— Я приду,— в догонку ответил хозяин.
Так прощались пеулы. А при встрече они говори-
ли: «Я тебе помогу».
А чаще всего Виктор будет вспоминать разговор
в библиотеке Кривого, знаменитого бончарского
книжника, умершего за шесть лет до Инцидента.
Дом Кривого стал читальней, куда мог прийти
всякий и где решались обычно все общественные
дела.
Как и все здания на площади Первых, библиотека
была очень старой постройки, одним из первых
строений Косматого-отца: бревенчатая коробка с че-
тырехскатной крышей и художественно выполнен-
14
ным крыльцом. Было в ней две комнаты: малень-
кая—жилая и собственно библиотека. Все стены до
потолка были заставлены книжными полками. Сте-
кла на полках отсутствовали, порядка не было ника-
кого. Книги стояли кое-как, иногда свалены были
в стопки, тут же рядом валялись горки библиоли-
тов— коричневого цвета кристаллов для чтения на
экране. Библиолитов было не много, они в Бончарке
не прижились. Экраны, вставленные в длинный чи-
тальный стол, не действовали, хотя в свое время
Виктор притащил их один за другим восемь штук.
Нельзя сказать, что бончарцы ничего не читали.
Правильнее будет так: читали, но мало. Урывками,
наспех, что попало.
Пыль огромными рыжими хлопьями лежала на
всем. Косматый все время порывался навести в би-
блиотеке порядок, но толку было мало, так же мало,
как и с асфопокрытием для главной улицы посел-
ка— Первой Петлевской. Виктор старался, доставал
асфальтовую пленку, рулоны с энтузиазмом стали
раскатывать, но потом охладели и все благополучно
потонуло в пыли.
Инспектор сидел за длинным читальным столом,
против него, словно на светском приеме, располо-
жился Косматый со своими двумя Друзьями. Ос-
тальные толпились в дверях.
Косматый и Друзья по случаю приезда гостей бы-
ли одеты вполне пристойно, да и другие колонисты
тоже нацепили на себя все самое лучшее. Домашние
балахоны тонкой шерсти, выцветшие, но чистые ру-
бахи, почти все были обуты. Но несмотря на это,
здесь, среди книг и библиолитов, все они выглядели
неуместными, так же как Молодой выглядел не-
уместным в гостинном отсеке катера. Насторожен-
ные взгляды, напряженные позы, руки, темные от
грязи и пыли — бончарцам недоставало только зве-
риных шкур.
Разговор шел на высоких тонах. Собственно, это
был и не разговор даже, а откровенная схватка, кото-
рая началась еще у катера, когда Косматый, протяги-
вая Молодому руку, спросил:
— Теперь, получается, ты будешь уговаривать?
Молодой руку пожал, но дружелюбия не выказал.
15
— Нет. (И это «нет» прозвучало излишне звонко,
с вызовом). Нет, уговаривать я не буду.
А теперь они сидели за библиотечным столом,
перед каждым из собеседников стояло по высокому
стакану «болтуна», местного чая, доброго дурманя-
щего напитка, но на протяжении всего разговора
никто из них не сделал ни одного глотка.
— Я не понимаю, какие еще нужны объясне-
ния?— нервничал Молодой.— Нарушена статья Кос-
мокодекса, нарушена СТО ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ
лет назад и до сих пор нарушается. О чем еще гово-
рить? На планетах с разумной жизнью поселения
людей ка-те-го-ри-чес-ки запрещены. Это понятно?
— Нет,— набычившись, отвечал Косматый.—
Полторы тысячи людей, все здесь родились, никуда
не хотят. А ты говоришь — закон, объяснять не буду.
Нехорошо. Зураб всегда объяснял.
Виктор долго не мог понять, почему Молодой так
нервничает. Он вообще плохо понимал происходя-
щее. Только потом, спустя много времени, он, как
ему показалось, нашел ответ. Видно, Молодой чув-
ствовал, что не прав, но хотел настоять на своем. Мо-
жет быть, это было для него вопросом карьеры. Пер-
вое поручение, такое важное...
— Столько времени было можно, а теперь
нельзя? Почему?
Молодой нервничал еще и по той причине, что ему
приходилось юлить. Он не мог сказать колонистам,
что судьбу их решила в сущности мелочь: неизвестно
из каких соображений ОЗР подчинили Четвертой
Службе, то есть Кум-Юсупу, который выше всего
ставил порядок и не слишком любил вдаваться
в тонкости. Зураб не постеснялся бы рассказать все,
он бы сокрушенно вздыхал, разводил бы руками—я,
ребята, здесь ни при чем, приказали сообщить, я
и сообщаю, могу себе представить, каково вам сей-
час, ребята, но что я могу сделать? Он был скольз-
кий человек, этот Зураб, и очень сложно было по-
нять, что он сделает или скажет в следующую се-
кунду.
В библиотеке стало темно. Колонисты с тревогой
посматривали в окно на лохматое небо. Надвигалась
большая буря. Пронзительно пели верхние ветры.
Это бывает очень редко, обычно верхний ветер один,
16
он гудит монотонно, от него болит голова и возни-
кает ощущение, что все происходит во сне. Но бы-
вает, что почти на одной высоте встретятся несколько
верхних ветров, они ударятся друг о друга и уронят
на землю звуки, иногда неслыханной красоты. Про-
несется торжественная, одуряющая мелодия, при-
жмет тебя к планете, проймет дрожью и через мину-
ту умчится.
— Будет буря,— сказала тогда Паула, и ведь точ-
но— буря пришла, будь оно все трижды проклято!
Как она смотрела на Виктора, когда Молодой
официальным голосом объявил о выселении!
— Ты знал?
— Да,— ответил Виктор небрежно, будто это са-
мо собой разумелось. Он не смел повернуться к ней.
— Что ж не сказал?
Он пожал плечами. И спиной почувствовал, ка-
ким холодом обожгла его Паула.
Он вспомнил и другой день, тот, когда он в пер-
вый раз сказал ей, что жениться не собирается,
а если и женится, то уж, конечно, не осядет на
Уалауала. Они тогда устали после далекой прогулки
к Ямам. Шел дождь, и надо было спешить. Паула
вертела в руках какую-то хворостину, смотрела по
обыкновению вбок, равнодушно и чуть улыбаясь.
Виктор подождал ответа и, не дождавшись, отвер-
нулся, чтобы поднять сумку. В то же мгновение Пау-
ла, закусив губу, сильно полоснула его прутом по
спине. Это было так неожиданно, что он испугался.
Он подумал, что какой-то зверь напал на него, резко
отпрыгнул в сторону, обернулся к Пауле и оторопел.
Та смотрела на него с ненавистью и болью. Ни-
когда он не видел ее такой.
— Ты что?!
Она молчала. Виктор сразу успокоился, стал
взрослым и рассудительным, взял у нее из рук хво-
ростину (Паула смотрела вбок, но хворостину пыта-
лась не отдавать) и сломал.
Он говорил—я не могу здесь остаться, потому
что всему конец. Мне еще год патрулировать, а по-
том я вернусь к Изыскателям. Ты не представляешь,
что это для меня значит.
Там все под рукой, все к твоим услугам, там даже
воздух родной, там не надо мучительно долго объяс-
17
нять элементарные вещи, там все понимают с полу-
слова (без этого там просто нельзя), настоящая
мужская работа, где впереди — цель, а за спиной —
ожидающие твоего возвращения. В тебе нуждаются,
ты необходим, а без этого не жизнь—сущест-
вование.
Она отвечала — а я не могу бросить Бончарку,
у меня мать, братишка, у меня отец с деревянной бо-
лезнью, как их оставить. Да и сама не хочу.
Бончарцы с молоком впитывали любовь к своему
дому, хотя любить тут, по мнению Виктора, было аб-
солютно нечего.
Постоянная тяжелая работа, интересы дикаря,
грязь, каменный век, хотя рядом, рукой подать, твоя
собственная суперцивилизация.
Он сдался. Он сдался на третьей встрече и теперь
отчаянно жалел об этом. Он считал, что его поймали
на слове.
А теперь, когда объявлено было о выселении,
Паула дернула его за рукав и сварливо сказала:
— Теперь ты просто должен остаться с нами.
Обязанность. Виктор ненавидел это слово до
дрожи. Не успев родиться, ты уже кому-нибудь что-
нибудь должен. И каждый тянет на свою сторону
и говорит—это твой долг.
Он вспомнил еще ее отца, бывшего почтаря Ники-
ту. Тот плохо очистил рану после укуса хармата,
местного полуящера с огромными фасеточными
глазами. Хармат любит полакомиться белковым па-
поротником, редким, но от этого не менее страшным
врагом всего живого на Уалауала, если, конечно, не
считать самого хармата и еще нескольких страши-
лищ с неземным генокодом. Споры папоротника,
попадая в живую ткань, размножаются в ней, пьют ее
соки. Трудно представить себе смерть более ужас-
ную и мучительную, чем смерть от укуса хармата.
Сначала поражается позвоночник. Человек лежит
и кричит от боли. Затем лишаются подвижности руки
и ноги, под конец дело доходит до челюстей. Кожа
прорывается и наружу выползают длинные желтые
корни, они шевелятся в поисках почвы.
Никита еще мог двигать правой рукой, он дер-
жался только на болеутолителях. Он все время сто-
18
нал, и стонать ему оставалось года полтора—два. Он
потихоньку сходил с ума, он говорил:
— Никто из вас не знает, как хороша жизнь. Вы
должны завидовать мне. Полтора года!
Воке доносил гудение голосов, ничего не по-
нять, на кого ни переключись, одно и то же гудение
голосов. Один голос, похоже. Косматого. Омар дол-
го вспоминал его воке, вспомнил, набрал. Слыши-
мость стала лучше, но все равно разобрать трудно.
Что-то о пеулах, о космокодексе. Опять уговаривают.
Но инспектор другой. Ян говорил...
Если все так, как говорил старик-пеул, то дей-
ствительно надо спешить.
Пеул мудр, хитер, бестия, все понимает, и то, что
он предложил,— пусть невозможный, но, кажется,
единственный выход. Омар не представлял себе, как
сумеет все это проделать, но внутренне готовился.
Он убеждал себя, что ничего другого не остается,
а может быть, это и на самом деле так было, он сам
себя заражал уверенностью, он ускорил шаги, он то
и дело падал, спотыкался, запутывался ногами
в переплетении гибких белых корней новорожден-
ной палианды.
Надо спешить.
Несколько дальних охот тому назад Омар поймал
коня. Конь был чудо как хорош, разве что бабки тол-
стоваты, но Омар отпустил его, решил — пусть гу-
ляет. И теперь пожалел об этом. Нижние ветры под-
няли тучи пыли, вжали в землю корни и папоротни-
ки, били то в лицо, то в спину, и вскоре пришлось
просить и рюкзак, и винтовку, только пеноходы оста-
вить— без них реку не перейти. Река бушевала, воды
не было уже видно, одна только пена клубилась над
низкими берегами.
Надо спешить, спешить, что-то там не так, и поче-
му-то там не Зураб, а другой. И воке почему-то ра-
ботает только на прием.
...«Я не собираюсь вас уговаривать, не мое это де-
ло»,— вон даже как!
Теперь он уже полностью был уверен в своей пра-
воте, он знал, что происходит там, в библиотеке Кри-
19
вого, и знал, чем кончится. Он полностью доверился
интуиции.
Только ветер и пыль окружали его, и страшно бы-
ло и одиноко, боже мой, боже мой, тебя нет, конеч-
но, но если только ты есть, сделай так, чтобы я на са-
мом деле был прав, дай мне силы перенести все это,
и пусть другие тоже поймут меня, ты, да еще Хозяин,
хотя нет, он все понимает по своему...
У него болело колено, болело, должно быть, уже
часа полтора и не было времени посмотреть, что там
такое.
Потом, потом...
Без меня что угодно может случиться... Этот Кос-
матый... они же трусы, трусы, боятся его, все сде-
лают, что он скажет... Проклятые светлые города...
отравил людей, отравил... Дернуло меня пойти на
охоту...
Рогатая черепаха баноэ, один из немногих днев-
ных хищников, очень питательная и очень опасная,
появилась перед Омаром внезапно, точно откуда-то
выпрыгнула, а ружье он бросил.
— Не вовремя, ч-черт!
Говорили только Косматый и Молодой, Друзья
молчали. Это были личные телохранители Космато-
го, предписанные уставом Бончарки. Одного из Дру-
зей Виктор знал хорошо—тот славился по всей Бон-
чарке своими силой, глупостью и умением напускать
на себя глубокомысленный вид. Второй был более
непосредственный. Он не сводил с инспектора нена-
видящего взгляда, исподтишка показывал ему свой
мослатый кулак и время от времени, не в силах сдер-
жать напор чувств, наклонялся к Косматому и что-то
с жаром шептал ему на ухо. Косматый выслушивал
его внимательно и с видимым участием, а затем,
взвесив все «за» и «против», отрицательно качал го-
ловой. Телохранитель в эти моменты заводил глаза
к потолку, как бы говоря: «Я умываю руки»,— и вгляды
вался в других, ища поддержки, мол, что ж это де-
лается, а-а?
Молодой все-таки снизошел к объяснению. Теперь
он излагал причины выселения с той же готов-
20
ностью, с которой раньше отказывался от каких бы
то ни было объяснений.
— Вы губите местное население! — говорил он,
ударяя ладонью по столу в такт своим словам.—
Давно доказано, что вмешательство высших цивили-
заций в дела туземцев приносит один только вред.
Могут произойти самые неожиданные социальные
катаклизмы.
— Пеулы — наши друзья. Мы ничего плохого им
не делаем. Спросите их, мы хоть одного из них уби-
ли?
Виктор видел, что Косматый притворяется, что он
ведет какую-то свою игру, но какую — не понимал.
— Ваши друзья, ха-ха!—театрально хохотал Мо-
лодой.— Эти ваши друзья обрабатывают ваши поля,
охотятся для вас, это скорее ваши рабы! Вы стали ра-
бовладельцем, милейший!
— Пеулы — не рабы. Они помогают нам, мы —
им, что плохого?
— Чем? Чем, черт возьми, вы им помогаете? Си-
тец? Бусы?
— Почему ситец-бусы? Мы их лечим, оружие
даем, лопаты, инструмент всякий. Мы много им по-
могаем.
— Оружие? Да вы хоть соображаете, чем хвастае-
тесь? Это самое главное обвинение против вас.
Косматый напружинился и мгновенно побагро-
вел.
— Что ты нам указываешь, Лисенок?—зарычал
он.—Ты приехал, мы не звали тебя, почему тебя слу-
шать?
От злости Молодой даже привскочил с места.
— Вы из себя монарха-то, державного монарха
не стройте! Это не я, это Земля вам указывает, роди-
на наша!
— Наша родина здесь!
— Земля — ваша родина в высшем смысле. Вы
люди...
— А-а-а, в высшем смысле! Оставь его себе, свой
высший смысл. Мы здесь родились и другой родины
не хотим. Почему тебя слушать?
Лицо инспектора пошло красными пятнами, тон-
кие губы искривились, глаза горели бешенством —
21
вот-вот взорвется. Но сдержался, сжал зубы, с ми-
нуту молчал.
— Значит, так,— сказал он наконец с трудом
и вполголоса.— Мы выселяем вас потому, что здесь
вообще запрещено находиться. Во-вторых, ваша ко-
лония ведет себя по отношению к местному населе-
нию преступным образом.
— Ай-ай-ай!
Молодой нервно сморгнул и продолжал:
— Ваше вмешательство в естественный ход исто-
рии влечет за собой самые гибельные...
— Пеулы живут в сто раз лучше, чем другие. Ко-
му спасибо?
— А кто уничтожил племя атана? Не вы?
— Мы. Но они жгли наши дома, убивали нас.
И пеулов тоже убивали. Терпеть?
Они и двух минут не могли говорить спокойно.
Что-то сделалось с воздухом, со звуками, со значе-
нием слов — абсолютно все колонисты были взбудо-
ражены. Они переговаривались между собой, раз-
махивали руками, угрожающе поглядывали на ин-
спектора. Тот чувствовал эти взгляды, но виду не по-
давал.
Стены дрожали от органного гудения верхних
и нижних ветров, бордовые тучи носились по небу.
Будет буря!
— Кроме опасности социальной, вы несете в себе
опасность генетическую. Вы для пеулов — чума. Ра-
но или поздно вы убьете их одним своим присут-
ствием.
— Это как это?
— Не забывайте, у них генетический код тот же,
что и у людей. Ведь вы не можете отвечать за каждо-
го колониста, и если кому-нибудь взбредет в голо-
ву... м-м-м... породниться с ними, то последствия...
— Да что ты все со своими последствиями? —
отмахнулся Косматый.— Все нормально будет. По-
следствия!
— Пеулы вымрут, если это случится. Вы даже
представить себе не можете, какие от этого могут по-
лучиться дети.
— Почему не могу? Могу. Дети как дети. Только
волос больше, да уши длинные. А так обычные дети.
У некоторых даже кожа белая.
22
— Да нет, ну откуда вам знать?
— А что там не знать? Что я, помесенка ни разу не
видел?
— Что-о? Как вы сказали? — по-детски удивлен-
ными глазами Молодой уставился на Косматого.
— Я сказал,— раздраженно пробасил тот,— что
никаких дурных последствий не получается. Одна
только польза. Свежая кровь...
— Свежая кровь! И вы еще хотите остаться на
этой планете! Вы убиваете их, вы вредите им, как
только можете, и еще хотите, чтобы вас не выселяли?!
Да вас судить надо!
Косматый вскочил с места. Друзья и Молодой то-
же. Один из телохранителей жутковато осклабился
и вспрыгнул на стол.
— Назад! — крикнул Косматый.
Виктор навсегда запомнил этот момент, когда
над столом вдруг выросли четыре фигуры —
Косматый, сжимающий и разжимающий кулаки, не-
терпеливые телохранители, Молодой, испуганный,
загнанный, нахохленный. Виктор запомнил внезап-
ную тишину, Паулу, почему-то хватающую его за ру-
кав, и то, как сам он, бормоча что-то, протискивается
вперед, идет к Молодому, становится рядом, угрю-
мый, настороженный... Как оттаивали глаза Косма-
того, как он наконец сказал:
— Сядем.
— Сядем,— энергично, с фальшивой бодростью
повторил Молодой, и все успокоились. Они сели и
с прежним пылом продолжали бессмысленный раз-
говор.
Виктор отошел к полкам за спиной Молодого.
Слишком стало опасно. Напротив белым пятном за-
стыло лицо Паулы — с ней тоже творилось что-то не-
понятное. Нет, точно, словно вся планета сошла
с ума в тот день перед бурей, которая все грозила
и не шла.
Почему, почему Молодой уговаривал их, ведь все
было решено и ничего от него не зависело? Почему
так ярился Косматый, доказывая свою правоту? Ум-
ный человек, он не мог не знать, что все слова беспо-
лезны.
— Посмотрите, как вы живете, до чего вы дошли!
— Пятьдесят лет назад нас было триста, когда
23
отец взял все в свои руки, а сейчас уже полторы тыся-
чи— вот до чего мы дошли! (Элементарная диктату-
ра, бормотал Молодой, ущемление личности, тут
и до фашизма недалеко). А никакой диктатуры. Об-
суждения, решения, право голоса у каждого — все
это есть.
— А бюрократический аппарат? А эти телохрани-
тели? Вы посмотрите, сколько бездельников здесь
развелось! Это по-вашему не вырождение?
— Нельзя так говорить! Парни стараются, гробят
себя, ты, Лисенок, ничего в этом не понимаешь, тебя
совсем другому учили. Без них невозможно.
И так они спорили, перескакивали с одного на
другое, возвращались к пеулам, снова кричали о вы-
рождении, и никак нельзя было понять, кто из них
прав. У Молодого не хватало слов, он срывался, те-
рял нить, а Косматый, наоборот, набирал силу. Он
даже успокоился, его клокочущий астматический бас
уже не ревел, уже гудел ровно и сильно, под стать
верхним ветрам, а те словно забрав у него все бе-
шенство, дико орали на разные голоса.
— Вы посмотрите, как живут наши люди! Как они
одеты! Как устали они!
— Молчи, Лисенок! Мы устали, нам некогда и не-
где щеголять платьями. Это все будет потом.
— Потом не будет. Будет все хуже и хуже. Вы
посмотрите, они уже норы роют в своих домах.
— Норы удобнее, чем дома. Надо только уметь их
строить.
— У вас нет ни одной ракеты. От вас бегут. Никто
из тех, кого вы послали на Кадеко в Космический
корпус, не вернулся.
— Мозгляки. Этих не жаль. Нам нужны сильные
люди.
— Вы убьете себя работой, у вас нет ни сил, ни
людей, чтобы выжить. И если Земля перестанет вам
помогать...
— А она нам и не помогает. Нам не нужно. Дайте
нам сто лет, и здесь будет не хуже, чем на Земле,
только не мешайте. Здесь будет огромный красивый
город-страна и у каждого будет много еды и много
времени отдохнуть.
— А пеулы? Куда вы пеулов денете?
24
— Они, конечно, будут жить с нами. Не скалься.
Лисенок, они не будут у нас рабами.
— Тогда рабами будете вы.
Буря выла на все голоса, верхние ветры пели ре-
квием, нижние визжали простуженно, что-то сильно
ударилось в дом, закачалась под потолком самодель-
ная лампа из листьев, но никто не обратил внима-
ния, и Молодому стало казаться, будто все это про-
исходит во сне. Спор ни к чему не приводил, да и не
мог привести, спор выдыхался, а Косматый давил,
давил, и от двери уже неслись угрозы. Лицо Косма-
того стало огромным, некуда было деться от его гип-
нотического расплывающегося взгляда, буря прони-
кла в самую кровь и не давала сосредоточиться.
И наступил момент, когда Молодой перестал
спорить, перестал хвататься за голову и бить кулака-
ми по столу, когда он закрыл глаза и устало прого-
ворил:
— Не понимаю, зачем все это? Не понимаю.
Я здесь ни при чем, зачем вы мучаете меня? Зачем,
когда все и так ясно—через неделю придут корабли
и переправят вас на Землю, на Куулу, на Париж-100,
куда угодно.
— Неужели ты не понял. Лисенок, что мы никуда
не уйдем отсюда?
— Вас не спрашивают, вам даже не приказывают,
вас просто заберут отсюда, хотите вы этого или нет.
— Лисенок, силой от нас ты ничего не добьешься.
Мы не те люди.
— Не я. Земля. Вы ничего не сможете сделать.
Сюда придут корабли...
— А мы их не пустим!
Бончарцы одобрительно зашумели — еще чего,
пусть только сунутся! Пусть у себя приказывают.
Здесь им не Земля!
Молодой слабо усмехнулся.
— Каким образом?
— Увидишь, Лисенок. Скажи им всем — мы бу-
дем драться. Скажи — мы умеем.
Среди всеобщего гама Молодой вдруг вскинулся,
встал, впился в Косматого удивленным взглядом.
— Я понял! Я только что понял. Вот! — сказал он
громко и резко, потом повернулся к бончарцам.—
Вот те слова, ради которых он меня изводил. Слу-
25
шайте! Весь этот разговор — провокация, ну конечно,
и главарь ваш, соответственно, провокатор! Ему ну-
жно одно — остаться вожаком. А на Земле он не
сможет этого сделать. Он хочет остаться здесь, пусть
через кровь, но только здесь, он же не меня уговари-
вал— вас! Ему нужно, чтобы все дрались за него!
Косматый что-то неразборчиво крикнул, пере-
гнулся через стол и сильно толкнул Молодого
в грудь. Тот с грохотом повалился на спину.
В следующее мгновение Виктор был уже рядом,
уже поднимал его.
— Ребята, тихо, ребята, нам пора!
— Подлец! — бесился Косматый.— Х-харматпол-
зучий! Меня — провокатором!
Молодой еще не пришел в себя, он слабо стонал
и трогал затылок, а телохранители с энергичным ви-
дом уже лезли к нему через стол.
— Ребята, сначала со мной, сначала со мной, ре-
бята!— приговаривал Виктор, готовясь к драке. Ему
было страшно и радостно.
— Стойте! — отчаянно крикнула Паула, и Косма-
тый повторил за ней:
— Стойте. Пусть убирается.
Телохранители замерли на столе в дурацких по-
зах, даже энергичный вид сохранили, только тот, ко-
торый больше ненавидел инспектора, крякнул с до-
садой:
— Эх, зр-рра!
Виктор повел Молодого к двери. От сильного на-
пряжения болело лицо.
— Ну-ка, ребята, пропустите, а то как бы в самом
деле не опоздать. Вон погода какая.
Их пропустили, кто с угрозой, кто с недоумением,
кто со страхом. Виктор, не переставая, вертел голо-
вой и нес чепуху, а Молодой шел покорно, все трогал
затылок. Дойдя до двери, он повернулся к Космато-
му и хриплым, как со сна, голосом проговорил:
— Значит, до скорого!
— Убирайся, Лисенок!
Они открыли дверь, вздрогнули от ветра и холода,
и тогда Косматый крикнул, перекрывая шум непого-
ды:
— Панчуга, останься!
— Зачем?
26
— Останься, тебе говорю. Он сам дойдет.
Виктор с сомнением покосился на Молодого.
— Я дойду. Ничего,— слабо сказал тот.
— Ну, ладно. Я скоро. Задерживаться не буду.
И он вернулся в библиотеку.
Там распоряжался Косматый. Колонисты сгруди-
лись вокруг стола, мрачные, недоуменные лица, то
один, то другой, подстегнутый приказом, срывался
с места и, на ходу запахиваясь, уходил в морозную
бурю. Дверь почти постоянно была открыта, в би-
блиотеке стало холодно.
Косматый рьяно руководил. Его длинные белые
волосы, начинающиеся от макушки, были всклокоче-
ны, толстое небритое лицо, утолщенное книзу, из
яростного стало яростно-деловитым. Пригнувшись
к столу, он водил глазами, выискивая нужного чело-
века, тыкал в него пальцем.
— Роман! Тащи сюда все лопаты, какие в запас-
нике. Быстро!
— Как тебя? Том. Бери с собой сынка и записы-
вай, сколько у кого оружия. И какого. Стой! Возьми
с собой еще двоих, жука этого и... читать умеешь?
Хорошо... и вот этого. А то не справишься.
— А ты иди ко мне домой, попроси у жены само-
писок побольше. Она знает где. А ругаться начнет,
скажи—я велел. Будем людей расставлять.
Виктор примерно понял, зачем он нужен Косма-
тому, и приготовил, как ему показалось, короткий,
точный ответ. Лицо и вся фигура его выражали такое
непробиваемое упрямство, что Косматый, скользнув
по нему взглядом, довольно ухмыльнулся.
— Хорошо смотришь, Панчуга!
— Зачем звал?
— Погоди. Видишь, дела?
И снова занялся другими. Он не замечал его, да-
же нарочно не замечал, тыкал пальцем в разные сто-
роны, звал кого-то, кого-то гнал прочь, а Виктор
переминался, переминался, пока, наконец, не поте-
рял терпение.
— Так что насчет меня, Косматый? Погода портит-
ся.
27
— Ты погоди с погодой. Ты мне знаешь что? —
Косматый не смотрел на Виктора, выискивал кого-
то глазами.— Вот что. Ты скажи, какое у тебя на кате-
ре оружие?
— Я против Земли не пойду,— выпалил Виктор
заготовленную фразу.— Зачем тебе мое оружие?
Но Косматый уже отвлекся, снова забыл про Вик-
тора. Правда, был такой момент, когда деловой вид
слетел с его лица, глаза расширились, рот съехал на-
бок и проступила такая страшная тоска, что Виктору
стало не по себе. Но Косматый тут же набычился,
еще больше пригнулся к столу, выставил палец как
флаг, рявкнул:
— Гжесь, погоди-ка!
Высокий рябой колонист, собиравшийся было уй-
ти, заметно вздрогнул, обернулся и неприветливо
спросил:
— Ну?
— Ты же все равно своего Омара сейчас вызы-
вать будешь, правда?
— Что, нельзя?
— Так ты ему скажи, пусть с пеулами договорит-
ся,— в голосе Косматого слышалось непонятное
торжество.— Пусть они идут сюда с лопатами, норы
боевые строить помогут. Да пусть колючек метатель-
ных побольше приволокут.
Гжесь замялся, и тогда встрял Виктор.
— Так я пойду, Косматый.
Тот метнул в его сторону недовольный взгляд.
— А мне говорили, что ты держишь свои слова.
— Я не тебе обещал остаться.
— Ей — все равно что мне. Гжесь, что стоишь,
иди.
— Но послушай, Косматый, какие там обеща-
ния?— взмолился Виктор.— Я же не обещал драться
за вас!
— Обещал — не обещал! — отмахнулся Косма-
тый.— И слушать не хочу. Гжесь, ну?
— Омар не пойдет,— угрюмо пробурчал
Гжесь.— Омар не захочет драться.
— А чего еще твой Омар не захочет? — вскинулся
Косматый, мгновенно ярясь (но тоска, тоска прогля-
дывала сквозь его ярость).— Погоди, Панчуга, сей-
28
час. Что тебе тот Омар? Он и десяти лет здесь не
прожил, только все портит.
Виктору показалось, будто шум бури усилился,
но это было не так, просто смолкли все разговоры
в библиотеке.
Гжесь тяжело поднял глаза на Косматого, загово-
рил медленно, как во сне:
— Омар не хочет, чтобы ты командовал нами.
— Да ну? — притворно удивился Косматый и поч-
ти лег подбородком на стол.
— Он говорит, что ты не имеешь права делать
с нами все, что тебе захочется, что люди устали от
тебя. Что мы гнем спины ради того, чего никогда не
будет. Эти твои города...
Косматый не сразу справился с лицом, сглотнул,
прищурил глаза, выпятил губы.
— Ну-ну?
— Они всем надоели, вот что он говорит.
У Косматого всегда была некоторая кислинка
в лице, казалось, он пытается двигать ушами. Сейчас
этой кислинки прибавилось.
— А он не говорит, твой Омар, что вы бы все сдо-
хли без меня и без моего отца? Он не говорит, что
метит на мое место?
— Он говорит, с тобой только хуже. И не только
он, все так говорят.
— И ты, конечно?
— Да все!
Косматый загадочно улыбнулся, поманил Гжеся
пальцем:
— Иди-ка сюда!
— Нам и без того трудно, а тут еще и на тебя спи-
ну ломай.
— Ближе.
Гжесь бубнил и бубнил, он уже не мог остановить-
ся. Он нехотя, шаг за шагом, приближался к столу.
— Ни минуты нет от тебя покоя. Все приказы,
приказы, теперь вот с Землей воевать вздумал. А я,
может, не хочу с Землей воевать!
— Еще ближе!
— У меня детеныш ногу сломал, с ним сидеть на-
до. Кому сидеть?
Косматый, не сводя с Гжеся глаз, протянул ла-
донь к телохранителям.
29
— Палку!
Ему подали непонятно откуда взявшуюся палку.
— Ну, так!
И мгновенная серия ударов, справа, слева, по ли-
цу, по животу. Гжесь отшатнулся, заслонился рука-
ми, взвизгнул, не удержавшись, упал на спину, тогда
Косматый вскочил, отбросил палку и лежачего—
ногами, ногами! Успокоился. Сел. Кто-то бросился
поднимать Гжеся, но Косматый крикнул:
— Пусть сам!
Гжесь корчился на полу, пытаясь встать.
— И будь доволен, что так кончилось. Убирайся!
Гжесь, наконец, встал, пряча глаза, вытерся рука-
вом, сплюнул кровь, пошел к выходу. Ноги его дро-
жали. Остальные молча следили за ним, и ни на од-
ном лице нельзя было прочесть ни осуждения, ни
одобрения. Только эмоциональный телохранитель
ударил кулаком по колену, довольно крякнул и с по-
бедоносным видом оглядел присутствующих. Кос-
матый уже звал другого, тоже, видимо, сторонника
Омара, тот мрачно выслушал прежний приказ и мол-
ча вышел.
— Стой! — сказал ему в спину Косматый.— У
Омара воке не работает. Он слышит, а передать ни-
чего не может. Ты его вызови и говори сам. Ответа не
жди. Понял? Все.
Народ понемногу стал рассасываться. Наконец,
у Косматого и для Виктора нашлось время.
— Панчуга,— сказал он, потирая ушибленную ру-
ку,— оставайся. Понимаешь, без тебя здесь никак.
— Я против Земли не пойду,—тупо ответил Вик-
тор.
— Я ведь тебя вижу, Панчуга,— почти ласково
произнес Косматый,—ты так упрямишься, потому
что знаешь—деваться тебе некуда.
— Ну, подумай сам. Косматый, ведь Земля! Что
ты против нее можешь?
— Так ведь я, Панчуга, что думаю. Разве пойдут
они полторы тысячи убивать? Если драться-то бу-
дем? Ведь не пойдут, а, Панчуга?
— Да они вас...
— А мы их из пушечки из твоей нейтронной
встретим. И пожгем кораблики. А они все равно не
пойдут. Гуманисты! А как же?
30
В своем роде Косматый определенно был вели-
ким человеком. Лицо его меняло выражения без ма-
лейших усилий. Предельный гнев, вдохновение, де-
ловитость, нежность, хитрость будто множество со-
вершенно разных людей по очереди входили в его
тело с одной только целью—убедить. Косматый был
гений убеждения, ему можно было противостоять,
только закрыв глаза и уши. Но Виктор еще держался.
Он даже представить себе боялся, что может ос-
таться на стороне этого... спятившего дикаря.
— Ты про катер забудь, Косматый,— как можно
тверже отчеканил он,—я против Земли не пойду.
Считай, что поговорили. Все. Пока.
Косматый погрозил ему пальцем и захихикал:
— А ведь врешь, уже поддаешься, еще немного—
будешь готов. Вижу, вижу, все вижу! — Виктору по-
казалось, что в отличие от Косматого и всех осталь-
ных он придуман кем-то с какой-то неясной целью,
что он ничего не понимает вокруг, зато все пони-
мают его до конца.
— Косматый, я не останусь.
— Тебе только на людях неловко. Так это сей-
час!— Косматый поднял глаза к бончарцам и с ду-
рашливой серьезностью выкрикнул:
— Вон! Все вон! Панчугу вербовать буду!
— Хватит, Косматый, я пойду.
— Стой! Подожди! Сейчас! — Косматый вскочил
из-за стола, бросился к колонистам.— Ну, кому го-
ворю, давайте! Сейчас, Панчуга, сейчас!—стал вы-
талкивать их в дверь.
Вскоре библиотека опустела, только Друзья оста-
лись. Теперь они сидели рядышком у заколоченного
окна. Выла буря.
— Вот сейчас и поговорим,— суетясь, потирая
руки, заспешил Косматый.—А и не выйдет ничего, все
равно хорошо. Ведь мне, Панчуга, здесь и погово-
рить не с кем. Главный я тут. А с главным особенно
не разговоришься. Все свои какие-то дела у всех, че-
го-то хотят, да и боятся... А мы с тобой вроде как рав-
ные. Да ты садись, садись. Вот, «болтуна» выпей.
— Пойду я, Косматый,— неуверенно произнес
Виктор. (Только бы не поддаться, только бы выдер-
жать!).
31
— Ты ведь просто зарежешь меня, Панчуга, если
уйдешь. Ты пойми.
— Брось, Косматый. Что со мной, что без меня —
все равно не получится. Да и не хочу я.
— Ты погоди, погоди,— горячился Косматый, он
странно улыбался, глаза блуждали, вид у него был
полусумасшедший.— Ты послушай меня! Ты —
последний мой козырь, Панчуга. Лисенок —
дурак-дурак, а понял, да только не до конца. Их же
всех Омар с толку сбивает, умеет, подлец, с толку
сбивать, раньше я думал — пусть живет, вроде кон-
тролировать меня будет, чтобы не зарывался, смо-
трю— нет, другого хочет. Тебя здесь не будет, они и
не пойдут. Омар тут такое раскрутит! А ты — это ору-
жие, это сила, без тебя ну никак, Панчуга! Думаешь,
я для себя? Думаешь, так мне хочется у них вожаком
быть? Ну, пусть хочется, пусть для себя — все равно
для них получается! Ведь не о сегодняшнем надо ду-
мать, ведь так и пропасть недолго, если о сегодняш-
нем-то! Не понимают они.
У него было совершенно больное лицо. Он то-
сковал уже не скрываясь.
— Ничего не хотят, пусть Косматый за нас ду-
мает, лишь бы нам хорошо, да ладно, я что, я готов,
на любую пакость пойду, а это сделаю. Пусть плю-
ются, а только будут на Уале светлые города, будут,
Панчуга, для этого ничего не жалко, ты еще их сам
увидишь, Панчуга, может и строить сам будешь, ведь
и надо-то немного — хотеть!
— Я не умею спорить, Косматый,— отбивался
Виктор.— Только не мое это дело.
— Стоп! — Косматый снова переменился, жестко
ударил взглядом.—Ты боишься смерти? Скажи!
— Не понял,— угрожающее сказал Виктор.
— Страшной, страшной смерти боишься?
— Это что, мне?
— Ты сначала скажи.
— Запомни, Косматый,— Виктор сатанел, когда
ему угрожали,— со мной это будет непросто.
— Э, про-осто, так просто, что...— и опять пере-
мена. Теперь уже хитрость, с прищуром, с какой-то
гадкой веселостью, почти шепотом.— А вдруг они
гуманизма-то и не проявят? Мы им залп, они—два.
И ничего не останется и простить тебя некому будет.
32
Еще свихнешься. Ведь руки на себя наложить можно,
а, Панчуга?
И Виктор через силу, не слушая:
— Нет. Все зря. Я против Земли не пойду.
— Вот затвердил: «Не пойду, не пойду!» А почему
не пойдешь? Что там держит тебя? Земля? А ты там
и не бываешь, сам говорил. Ерунда. Ничего там тебя
не держит.
— Хватит об этом. Не знаешь ты ничего.
— Знаю, знаю, все знаю.— Косматый скучно по-
морщился.— Я тебя так знаю, что все твои дела за
неделю вперед вижу. Ты за свободу свою боишься,
на все готов, лишь бы свободу свою сберечь, а того
не видишь, что от свободы этой ничего не осталось.
Так не бывает, Панчуга!
Но Виктор специально не слушал, твердил свое.
— Я против Земли не пойду. Хватит. Пора мне.
В течение всего разговора Виктор ни разу не
вспомнил о Молодом, о том, что с ним будет, если
он останется на Уале.
— Паулу с собой возьмешь, ты подумай, Панчуга.
Ведь девку тебе отдаем, против всех наших правил,
не четырем, а одному, и какую девку! Она б нам та-
ких бончарчиков нарожала, а мы тебе отдаем, пожа-
луйста, закончится все и забирай ее куда хочешь.
— Косматый...
— Ты погоди-погоди... Вот мы ее сейчас позо-
вем,— Косматый подбежал к двери, распахнул, кри-
кнул:
— Паула! Паула, сюда! Па-а-а-а-а-у-
ула-а-а! — обернулся: — Лева, приведи!
Эмоциональный телохранитель соскочил со ска-
мейки, выбежал прочь. Он вернулся с ней почти сра-
зу же, видно, рядом была.
Паула не вошла — вбежала.
— Ох, буря, ну буря! Восторг, а не буря! Что
в темноте сидите?
Включила свет.
Она была радостно возбуждена, наверное, сказа-
ли, что женят. Никогда Виктор не видел ее такой.
Вернее, видел, но так давно, что забыл, при каких об-
стоятельствах.
— Вот, Панчуга, бери. Жена.— Косматый подоб-
33
2-И14
рел и стал похож со своей шевелюрой на рожде-
ственского деда.
Виктор молчал и не отрываясь смотрел на Паулу.
Та была похожа в этот момент на девочку, которой
дарят конфету, но при этом она не уверена, что не
разыгрывают.
— Жарко у вас,— она скинула шубу прямо на ру-
ки эмоциональному Леве. Тот встал, как столб, не
зная, что делать с неожиданной ношей.
— Ну, что? — не понятно было, то ли это предло-
жение оценить ее красоту, то ли вопрос — зачем зва-
ли.
Виктор не мог отвести от нее глаз. Он всегда пы-
тался быть объективным и всегда говорил себе, что
не так уж она и красива, волосы слишком черные,
подбородок великоват, глаза не так чтоб уж очень
умные, но сейчас он забыл про все. Она и потом,
в течение одиннадцати лет, будет вызывать в памяти
именно этот момент. Вся в движении, яркая, радост-
ная... Чересчур было в ней этой радости, вот что.
Косматый взял ее сзади за плечи, сказал ласково:
— Так вот, Паула, жених твой артачится, обеща-
ния своего исполнить не хочет. Говорит, не пойду
к вам. Что делать будем?
Глаза ее с прежней радостью смотрели поверх
Виктора в стену, будто видела она там что-то необы-
чайно интересное. Так слепые иногда смотрят.
— А что делать? Пусть уходит.
— Да нет, так не получится,— мягко возразил
Косматый.— Нам женишок твой нужен. Ракета его
нужна.
Старинное слово «ракета» Виктор только в книгах
встречал. Он никак не мог отделаться от впечатле-
ния, что перед ним разыгрывают какой-то очень де-
шевый спектакль.
— А что больше нужно — ракета или он? —
спросила она, все так же глядя в стену.
— Да ракета вроде больше нужна.
— А ты его убей.— Паула с наивным удивлением
перевела взгляд на Косматого, мол, что ж сам-то не
догадался.— Вот и ракета будет.
— Так тоже не пойдет, девочка,— засмеялся Кос-
матый,— нам с ракетой без него не управиться. Ты уж
34
попробуй его уговорить. А не уговоришь, мы с тобой
вот что сделаем.
Косматый, как бы задумавшись, взглянул на те-
лохранителей.
— Вот мои парни, чем не мужья тебе. У нас ведь,
Панчуга, сам знаешь, с женщинами трудновато, у нас
на каждую женщину три, а то и четыре мужа пола-
гается, а твоей Пауле мы только двоих определим.
Честь! Как считаешь, Панчуга?
— Эх! — сказал Лева, прижимая к груди шубу,—
хорошо!
Все они смотрели на Виктора. Косматый, скло-
ненный к Пауле, ехидный, довольный, Паула — она
все еще улыбалась приклеенной своей улыбкой,—
телохранители смотрели и ждали чего-то. Виктор
только сейчас увидел, что свет в библиотеке красный,
и стены красные, и глаза, и лица, и руки. И дышать
было трудно.
— Так что, остаешься, Панчуга? — крикнул Кос-
матый, но как-то медленно крикнул, словно сквозь
вату.
— Я,— сказал Виктор, — против Зем... Паула!
Пойдем отсюда.
Он посмотрел ей в глаза и увидел в них сочув-
ствие и любовь, да, черт возьми, любовь, ту самую,
что в начале, тогда.
— Паула!
— Вик, останься,— попросила она.— Иначе ни-
как.
— Вот какие у меня молодцы, чем не мужья,— ни
к кому особенно не обращаясь, бормотал Косматый.
Потом, много позже, Виктор поймет, что нервоз-
ность, почти истерика, которая владела всеми в тот
день, шла исключительно от Косматого. Косматый
находился тогда в крайней степени возбуждения,
и возбуждение это передавалось другим.
— Я не могу. Я...
— Выбирай, Панчуга!
— Ты врешь, врешь, Косматый. Ты нарочно!
— Паула,— властно и зло сказал Косматый,—
пойдешь за них, если он не останется?
И она так же властно и с такою же злобой:
— Пойду.
Виктор пошатнулся и деревянным шагом пошел
35
к выходу. Взялся за дверь. И услышал сзади жалоб-
ный, рыдающий голос Паулы:
— Вик, останься! Если ты уйдешь... Ну, пожалуй-
ста, Вик!
Потом он будет со стыдом вспоминать, как бро-
сился к ней, как держал ее за плечи, как заглядывал
ей в глаза (но уже ни следа той любви, вообще ника-
кого чувства, одна скука), как морщился, как прижи-
мался щекой к ее волосам, как просил ее уйти с ним,
просил не надеясь, просто потому что не мог не про-
сить, и все это на глазах у Косматого, который ходил
рядом и ждал, когда закончится эта бессмысленная
горькая сцена.
Будь хоть намек у нее в глазах, Виктор остался
бы. Только досада и равнодушие, будто и не было
ничего.
Он замолчал посреди слова, оттолкнул ее с си-
лой, отвернулся, побежал к выходу, телохранители
пытались перехватить его, но вся их сила была в ку-
лаках да в ножах, он с ними легко справился, с му-
женьками. Треск суставов, пара сдавленных криков,
шум падения — все случилось легко и быстро. Дверь,
сорванная с петель, еще падала, а он уже бежал по
площади.
— Держите его! — закричал Косматый.
И один голос, высокий, злой:
— Он предатель! Убейте, убейте его! Стреляйте
в предателя!
Омар добрался до поселка, когда Виктор с Моло-
дым уже улетали.
Что творилось, что творилось вокруг! Нижние ве-
тры словно взбесились, они трепали его, не пускали,
сбивали в молоко тяжелую пыль, били ею с размаху.
По улицам, по полю, запахнувшись в траву, бродили
высокие мрачные смерчи, так холодно было, а ведь
только час назад стояла жара, хоть нагишом гуляй.
Он слышал все, о чем говорил Косматый (воке
прижат к уху), уже никаких сомнений, уже все, и
в первый раз за долгое, долгое время Омар выну-
жден был придумывать на ходу, как вести себя и
о чем говорить. Трудно оставаться честным и муд-
36
рым, когда ты уже решил что-то сделать и сделаешь
наверняка, независимо оттого, прав ты или неправ —
тогда не поступок зависит от тебя, а ты от прступка,
а честность твоя, в конце концов, подогнана будет
к поступку и тем самым убита. Омар никогда не при-
знавался себе, что в тот день случились события
стыдные и фальшивые, он даже не узнает этого ни-
когда.
... На улицах бушевала пыль. Из нее возникали
люди, пропадали и появлялись опять, устремляясь за
ним, а он вихляющим пеульским шагом шел к дому
Косматого. Воке молчал. Косматый вынырнул вдруг
из рыжего молока, в которое превратился мир, он
стоял, широко расставив ноги, красный от пыли и хо-
лода, и скалил зубы в странной улыбке.
— Ну, вызвал пеулов?
— Нет.
— Так иди вызывай. Сегодня для них много сроч-
ной работы.
— Нет. Никакой работы не будет.
... Самое начало и самый конец. Остальное сме-
шалось и уже не понять, что было до, а что — после.
... Ради того, чтобы командовать, ты посылаешь
людей на смерть. Не дам.
Как полно в тот день они понимали друг друга,
а другие ничего понять не могли. Все знали про ЭТО,
со дня на день ждали, а теперь дружно вертели ше-
ями, от одного к другому, пытаясь хоть что-
нибудь разобрать...
— Ты мучал нас ненужной работой, ты бил нас,
ты вертел нами, как тебе вздумается. Теперь — все!
Омар нарочно, с холодной кровью, сам распалил
себя. Он знал, что делал, когда не давал Косматому
докончить фразу—это было опасно.
— Мы знаем, как умеешь ты говорить. Нет. Хва-
тит с нас твоей болтовни!
А сам обвинял, оскорблял, издевался открыто.
Никто никогда не говорил так с Косматым.
И Косматый не выдержал. Выпучил глаза, протя-
нул назад руку.
— Палку! Я тебя (медленно, с паузами, присталь-
но глядя), как самую гнусную тварь, как паука ядо-
витого, в пыль вколочу!
37
— Ты меня и пальцем не тронешь, ты никого
больше не будешь бить. Все, Косматый, все!
Тот огляделся. Многие вокруг смотрели недобро,
кое у кого чернели в руках ружья Вейнса. И Друзья
тоже держались за пистолеты. Лева, оскалясь, под-
ражая Косматому, чуть пригнулся. Насторожен-
ность, ни капли страха.
Косматый вдруг повернулся к Друзьям, поцело-
вал каждого. (Те стояли, как статуи, следили за
остальными. Верные Друзья Косматого. Верные.
Молодцы). И снова к Омару:
— Врешь, Омар. Трону я тебя пальцем. Смотри!
И первый удар по лицу, по глазам ненавистным,
палкой, ...
... Все скрыто под пылью, под временем, под
крепким щитом из ложных воспоминаний, который
поставили перед собой люди, чтобы не помнить то,
о чем не хочется помнить...
... Так было надо...
... Омар крикнул: «Не троньте, не убивайте его! Не
здесь!»
... Пять шагов и ничего не видно — пыль. Она глу-
шит все звуки, она больно бьет по коже, приходится
кутаться, но толку от этого чуть...
... В окружении молчаливых Нескольких, посреди
орущих людей...
... Отдалить бы момент, отдалить бы, ладонями
оттолкнуть...
.... А потом было, кажется так. Кто-то бежал, вы-
соко задирая ноги, словно задался целью насмешить
остальных, кто-то держался за правое плечо, кто-то
провалился в пыль, да там и умер, но не сразу, а че-
рез ночь, его не нашли, его не слышал никто, хоть он
и кричал «я умираю». Кто-то рвал на ком-то одежду,
кого-то волокли по переулку имени Одного Погиб-
шего Друга, кто-то простирал руки к небу и кричал,
подобно колумбовскому матросу:
— Земля! Земля!
... бури словно и не было, и ночь ушла, не настав,
а только смутив обитателей палиаонды. Никто не
спал, говорили, кричали...
Да, кажется, именно так все и было.
38
И Виктор тоже смутно помнил дальнейшее. Спе-
шка, бессонница, постоянно Паула перед глазами, ка-
кие-то очень важные дела, от которых в памяти ниче-
го не осталось, запросы, бумаги, разговоры. Он
вспомнит, как потом ему предлагали сопровождать
группу захвата (разве пойдут они полторы тысячи
убивать, а, Панчуга?), ведь никто так и не знал Уалу,
как он. И конечно, он отказался, но на него давили,
и его начальство тоже стало давить, чтобы не портить
отношений с Четвертой Службой. Дело дошло до то-
го, что пришлось выбирать — соглашаться или уйти
с патрульной работы, а значит, не выдержать испыта-
тельный срок и не вернуться в МП. Была безобра-
зная сцена, он каждый раз будет морщиться, вспо-
миная ее.
Но каким-то образом, он не понял каким, все ула-
дилось, он остался патрульным, не сопровождая
группу захвата.
Он видел их, он специально пришел в порт, когда
они ждали транспортников — очень ему хотелось
посмотреть, что за люди пойдут на Бончарку.
Оказалось — самые обычные парни, как и везде,
спокойные и веселые. И безо всяких соплей. Их было
около сотни, и по вечерам они заполняли все при-
портовые улицы. Песни, анекдоты, зубодробитель-
ные истории, рассчитанные на доверчивых девушек,
во всяком случае позволяющие девушкам проде-
монстрировать свою доверчивость. Патрульники хо-
дили злые, как черти. Для всего города приезд груп-
пы захвата был большим событием.
Он был с ними, слушал их анекдоты, расспраши-
вал их, сам рассказывал про бончарцев. Конечно,
никто никого убивать не собирался, этого еще не
хватало, все было продумано очень хорошо. Парали-
зующие поля, легкие стоп-ружья — никто никому не
сделает больно. Заберут застывших людей, похва-
тают их скарб, увезут. Никакого насилия.
Он представил себе, что вот, все готовы к отраже-
нию атаки, у всех ружья и древние пушки направлены
в небо. Что у них—завораживающие излучатели?
Вакуум-элюминаторы? Вряд ли есть что-нибудь по-
новее. Среди всего этого допотопного арсенала реши-
39
тельными шагами ходит Косматый в своей рабочей
хламиде, подбадривает, грозит, одним словом, под-
нимает воинский дух. Женщины стоят у порогов,
мужчины сжимают ружья и все, как один, смотрят
в небо.
Среди них Паула.
Никиту, беднягу, бросили одного. Он лежит на
кровати под окном, у самого входа в нору, по обы-
кновению что-нибудь напевает и здоровой рукой
трогает клавиши своего любимого «Космического
Дозора», самой гениальной в мире игры. Он боится,
но виду не подает. Он все время боится с тех пор, как
его укусил хармат.
Они, конечно, не успеют сделать ни одного вы-
стрела. Они даже не поймут, что все кончено. Замрут
в нелепых позах: кто упадет, кто будет стоять, пока
и его не снесет ветром. На них осядет пыль, и птицы
станут к ним подбираться, и, может быть, где-нибудь
возникнет пожар — это вполне возможно при фикс-
атаке. Огонь будет лизать их тела, им будет больно,
ужасно больно, но они даже пальцем не смогут по-
шевелить, даже не поймут толком, отчего их гложет
такая страшная боль.
Через два дня на рассвете вся группа транспорт-
ников ушла. Виктора уже не было в городке. Он вы-
шел на катере не в свое дежурство, лишь бы видеть,
как все случится.
Тридцать четыре часа он кружил над Уалауала,
почти не спал, почти ничего не ел, а больше бродил
по катеру, по тесным его переходам, вел бесконеч-
ные разговоры с Паулой, реже — с Косматым и ника-
ких сигналов, даже обязательных по уставу, не спе-
циально, нет, просто не было сил. Так же, как не было
сил включить свет в гостинном отсеке. Дверь в рубку
была полуоткрыта, в разбавленной темноте угро-
жающе шевелились хайремовские джунгли, требо-
вали яркого света, а Виктор не мог даже руку под-
нять к пятнышку выключателя.
Через тридцать четыре часа он увидел армаду.
Она появилась со стороны Аверари, пять огромных
эсквайров, и пилоты у них были класса ноль —
40
корабли шли слаженно, ровно, синхронно, перели-
ваясь красными вспышками огней срочной службы.
Великолепным глиссе они стали на причальную
орбиту, как на учениях, провели маневр «отражение
нейтронной атаки», то есть повернулись носами
к центру планеты, тревожный звонок, голоса:
— Внимание, колонисты! Внимание, колонисты!
Принимайте гостей!
Молчание.
— Внимание, колонисты! Колонисты, внимание!
Принимайте гостей!
Молчание.
А потом голос Молодого, звонкий, задорный:
— Косматый! Косматый! Ты слышишь меня!
Слышишь?
Не может быть, чтобы у них все воксы сломались,
подумал Виктор, просто не хотят отвечать.
— Ну, неважно! Хочешь, молчи! Мы идем, Кос-
матый!
Через несколько секунд от каждого корабля отде-
лилось по боту. С неожиданной скоростью они од-
новременно ринулись вниз. Послышалось ровное
сорокагерцовое гудение — заработали парализую-
щие поля. Виктор, несмотря на жестокость и даже
трагичность момента, восхитился точностью мане-
вра— боты начали падать именно в тот момент, ког-
да можно сесть на Бончарку по касательной, то есть
наиболее быстро и с наименьшей затратой горючего,
а с такой планетой, как Уалауала, это очень сложно,
почти невыполнимо, процессирующее движение
очень путает, с первого раза ошибаются даже самые
опытные пилоты. Сам Виктор зазевался и потому
упустил нужный момент, поверхность Уалы крутну-
лась вбок, так что пришлось спускаться по очень сло-
жной кривой.
Поселок был пуст. Десантники ходили из дома
в дом, громко перекликались и не обращали на Вик-
тора никакого внимания.
— Я так и знал, так и знал,— говорил он себе, но
вслух, хотя скажи ему кто-нибудь, что он говорит это
специально, чтобы его услышали, он бы наверняка
оскорбился.
Все двери в поселке были заперты, каждый дом,
словно в ожидании страшной бури, был включено на
41
рейнфорсинг, над поселком, словно черные хлопья
сажи, в небывалом количестве вились птицы, попа-
дались среди них и пестрые твари, но все из тех, из
дневных, которых так боятся пеулы. Из переулка Ко-
сая Труба дул ветер, сверху неслась нескончаемая
тоскливая нота, и не было вокруг ни одного знакомо-
го человека.
— Может, они улетели?
— Да им не на чем улететь. По сводке у них ни
одного пилота не было. Потом — патрули. Засекли
бы.
При этих словах на Виктора обернулись.
— Ушли, все бросили...
— Саня, беги сообщи наверх обстановку.
Над поселком закружил еще один бот. Он лихо
пробрил Первую Петлевскую и сел рядом с послед-
ним домом. Вышли двое — Молодой и еще кто-то.
Оба были одеты в длинные меховые балахоны,
и двух минут не прошло, как они вышли из бота,
а уже вспотели. Молодой оглядывался с озабочен-
ным и чуть растерянным видом.
— Вы здесь? Что вы тут делаете? — взгляд свысо-
ка, недоумение и еле заметная фальшь.
— Хожу.
Молодой повернулся к своему спутнику.
— Местный патрульщик.
Он хотел сказать еще что-то, но тут раздались
крики «сюда, сюда», все пошли на голос, сначала ша-
гом, потом быстрей, быстрей, вот Центральная
плешь, библиотека Кривого, дверь нараспашку, не-
большая толпа десантников...
— Пропустите, что там?
(Что там? — подумал Виктор и сказал себе, что он
уже знает, хотя, конечно, ничего он не знал, просто
был готов ко всему. Словно бы женский голос до-
несся до него изнутри, защипало вытаращенные гла-
за и сердце заколотилось).
Из библиотеки, пятясь, вышел десантник, повер-
нул к людям бледное перекошенное лицо, сказал
что-то сдавленным тихим голосом (никто не понял,
что именно) и, будто очнувшись, убежал за угол.
— Новенький. Еще не приходилось ему,—
сказали рядом с Виктором.
— Что случилось? Кого... кто там?—спросил
42
Виктор и, не дожидаясь ответа, бросился в библиоте-
ку.
На читальном столе лежал изуродованный труп
Косматого. В библиотеке было темно. Косматый
был по грудь прикрыт покрывалом, но все равно бы-
ло видно, что смерть он принял мучительную, что да-
же после его смерти убийцы остановились не сразу.
Молодой сидел на скамье, на том же месте, что
и в первый раз. Он сидел, склоняясь над лицом Кос-
матого, и губы его странно кривились, словно полза-
ли бесконтрольно по лицу, ставшему в один миг
длинным и старым. Он беспрерывно покачивался
взад-вперед, отчего производил впечатление сумас-
шедшего. Влажные глаза его поблескивали в темно-
те, и была в них та же спокойная застылость, что и во
взгляде Косматого.
Он муторно вздыхал, облизывался и бормотал
невнятно, как умирающий, у которого все онемело.
— Ну? Ну, доказал? Герой. Молодец. Доказал ты
Лисенку? Э-э-эх, ты. Во теперь как...
Он поднял голову, когда вошел Виктор, попробо-
вал улыбнуться виноватой улыбкой.
— Я же не знал. Я... никогда бы... он... не пони-
маю, ничего не понимаю... Почему, а?
— Бросьте. Кто же мог знать?
— Он же вас остаться просил.
Виктор вздрогнул. Молодой не мог знать этого.
Этого не мог знать никто. Он опять почувствовал
себя выдуманным, который ничего не понимает, но
о котором все понимают все.
Кто-то тронул Виктора за плечо. Чуть не вскри-
кнув, он резко обернулся. Сзади стоял спутник Мо-
лодого, человек с большим белым лицом, очень по-
чему-то знакомым.
— Извините, пожалуйста, но мне сказали, что вы
хорошо знаете эти места.— Человек выслушал утвер-
дительное молчание, кивнул.— Вы не знаете, куда
могли уйти колонисты?
Виктор посмотрел на Косматого, попытался не
ответить и не смог.
— К пеулам, куда же еще.
— А... еще раз простите, пожалуйста... А вы не
смогли бы провести нас туда?
43
Виктор отрицательно мотнул головой, но человек
с белым лицом ждал более конкретного ответа.
— Нет.
Поддавшись микробу вежливости, он слегка по-
клонился, повторил:
— Нет, извините,— и быстро вышел, отпихнув ко-
го-то с дороги.
Сзади раздалось повелительное «постойте», по-
том просящее, удивленное «да постойте, куда же
вы?»
— Я не могу! — крикнул Виктор, нарушая мир ти-
хих голосов и похоронных поз.— Я не могу.
Перед тем, как идти к Норам, Виктор заглянул
в дом Паулы. Часть мебели стояла на месте—то, что
привез он. Остальное исчезло. Людей здесь не было,
как видно, уже давно. Под окном зияла нора.
— И Никиту забрали. Не пожалели,— пробурчал
он себе под нос.
Он представил, как больно было Никите на
тряских носилках, как сжимал он зубы, как терял со-
знание. У пеулов около сотни нор, в одной из них ле-
жит сейчас он, лежит на меховой подстилке, рядом
разложен микроскопический костерок, вонь, духота,
сырость, гарь, мельтешат уродливые синекожие де-
ти, мать чинит одежду в углу, лицо у нее горькое
и упрямое (и тупое! — со внезапным злорадством
добавил он вслух), а Паулу отвел в сторону корена-
стый пеул из тех, что ходят на охоту с людьми, и пы-
тается объяснить ей, что с этого дня она стала его же-
ной. Он уже с кем надо договорился и никто из лю-
дей возражать не будет. Паула, конечно, смотрит
в сторону, усмехается и молчит.
Путь до Нор длинный, и надо было спешить, что-
бы опередить десантников, если те решатся на пои-
ски— он не хотел говорить с Паулой при них. Когда
показался лес, усыпанный жадными до тепла цвета-
ми, светлое солнце Оэо уже начало свою вечернюю
пляску. Все предвещало добрый вечер — и плавная
синусоида, которую выписывало солнце, и цвет
облаков, и голос верхнего ветра, и все ночные цветы,
44
которые плотно прятали свои лепестки в коробочки
лаковой кожи.
— Может, еще успеем до темной охоты,— сказал
он вслух.
Виктор совершенно не понимал, что произошло
у бончарцев, хотя особого удивления не испытывал.
Ему казалось, что он знал все заранее, то есть не то
чтобы совсем уже точно знал, но предполагал что-то
именно в этом роде. И что Косматого убьют, тоже
знал, хотя, ну казалось бы, почему?
Если бы он остался. Косматый представлял бы
собой более серьезную силу, чем охотники, потому
что ясно — без цхотников и без Омара здесь не обо-
шлось. Омар всегда точил на Косматого нож. Если
бы Виктор остался, Паула была бы сейчас с ним, бы-
ла бы драка с группой захвата, то есть не драка,
а приготовление к ней, вместо драки были бы пара-
лизующие поля и всех бы увезли. Если бы он остался,
все было бы по-другому, был бы жив Косматый, но
Космос для Виктора закрылся бы навсегда и все по-
теряло бы смысл.
Он полчаса перебирался через нагромождения
ползучих стволов, пока не увидел первую Нору. Нора
была мертвой, вход в нее был завален блестящими
черными камнями, которые означали, что Хозяин
Норы умер и забрал ее с собой на темное солнце
Лоа, родину верхних ветров. Чуть позже он встретил
двух охотников-пеулов, которые волочили за собой
на ветках тощую электрическую свинью сарау. Вик-
тор не знал местного языка, но они приняли его
и привели к своей Норе. Были они довольно высоки
ростом для своего племени, имели чрезвычайно важ-
ный вид и, видимо, очень гордились своей добы-
чей, свирепой зверюгой, у которой на двадцать кило-
граммов костей едва наберется пять килограммов
мяса.
Нора находилась на небольшой поляне, выру-
бленной посреди зарослей, и представляла собой
невысокий курган с очень массивным деревянным
навесом. Входное отверстие закрывала бревенчатая
дверь. Рядом, с ружьем наперевес, стоял часовой,
темно-синий пеул с длиннющими ушами. Виктор
удивился этому ружью, потому что у охотников были
только метательные колючки.
45
Увидев человека, часовой ужасно заволновался,
бросился навстречу, но остановился и побежал звать
Хозяина Норы. Тот шустро выбежал из двери, хотя
и был очень стар. Его позеленевшая от времени кожа
была усыпана деревянными нашлепками, назначе-
ния которых Виктор не знал, но предполагал, что это
украшения. Стали появляться еще пеулы и среди них
маленький голубокожий человечек, почти карлик. Он
проявлял к пришельцу особенный интерес, все кру-
жил вокруг Виктора, склоняя набок смешную свою
головенку. Уши у него были нормальной человече-
ской величины и ноздри не смотрели в стороны, как
у пеулов, да и вообще все у него было как у людей.
Виктор впервые видел помесенка, хотя и слышал
о них не раз.
— Карааона муаэоу,— произнес Виктор привет-
ствие, исчерпав тем самым весь запас своих знаний
в пеульском языке.
— Карааона,— быстро ответил старик и зачастил,
и зачастил! Виктор пожал плечами.
— Не понимаю.
Тогда Хозяин сказал:
— Калаумуоа. Лудуа. А говора с тобоу. Ты говора
што хота. Садыса.
Виктор почти ничего не понял, но сел на предло-
женное бревно.
— Люди ушли из Бончарки. Топ-топ,— сказал он
громко, словно чем громче, тем понятнее.— Лудуа,
понимаешь?
Хозяин неопределенно кивнул.
— Лудуа хорошо.
— Где они? Как их найти?
— Откуда знау? Сыжу Нора, не выжу.
— Ты разве не знаешь, что они ушли?
— Откуда знау. Нора. Тымно.
Хозяин Норы был необычайно прыток для своих
лет. Он выпаливал слова очень быстро и сопровождал
их каскадом гримас, которым нет аналога в челове-
ческой мимике. Но как только начинал говорить Вик-
тор, старичок моментально застывал в самой нелепой
позе, и с непривычки было очень трудно говорить
с ним как с живым и разумным существом, все каза-
лось что кукла.
46
— Их полторы тысячи. Много-много. И ты нико-
го не видел? Не верю.
— Обыдыл. Вэру нада.
— Там был больной. Деревянная болезнь. На-
саоуэ. Понимаешь?
— Плохо,— кивнул Хозяин.— Насаоуэ — плохо.
Болыно. Мортво.
— Ты его видел?
— Откуда выжу?
— Ну, может охотники говорили?
— Нэт. Охотнык сарау выды. Убыл. Принэса. Лу-
дуа — нэвыды. Нэт.
Вокруг собралось уже довольно много пеулов,
все больше женщины и дети. Но было и несколько
мужчин. Один из них, видимо понимавший по-
русски, громко растолковывал остальным, о чем идет
речь. Из-под шкуры у него выглядывали рваные
спортивные брюки, а на уши была нахлобучена крас-
ная кожаная кепка. От толпы воняло.
— Женщина! Паула!—умоляюще кричал Вик-
тор.—Ты должен ее знать! Она часто в этих местах
бывала! Где она?
— Нэт. Нэвыды.
Хозяин явно что-то скрывал. Нэт, нэвыды, нора,
тымно—от него ничего нельзя было добиться. Вик-
тор диковато огляделся по сторонам. Он и всегда-то
чувствовал себя на Уале не в своей тарелке, как бы во
сне, но сейчас это чувство обострилось до крайно-
сти.
Существа, хоть и похожие на людей, но совсем не
люди, окружали его. Уродливые лица, сумасшедшая
смесь дикарских шкур и земных туалетов—все было
настолько чужим, что казалось придуманным. И то,
как они смотрели на него—не любопытно, а как бы
очень понимающе. Косматый говорил ему как-то,
что пеулы намного умнее людей, потому, дескать,
что обстановка здесь намного сложнее, требуется
более развитый мозг, чтобы выжить. Виктор встал,
злобно и размашисто махнул рукой, скривился.
— Так. Тогда до свидания. Пойду дальше.
И повернулся спиной к Хозяину.
— Стоу! — гавкнул тот.
— Ну, что еще?
— Оэо нызыка. Тэмноа скоро. Мортво будуш.
47
— Как-нибудь не помру. Мне бы на другую Нору
выйти.
— Нэ выыдышь. Тэмноа буду. Ставаса нада.
Виктор пристально, с вопросом посмотрел на Хо-
зяина. Ловушка? Вряд ли.
— Не могу я здесь оставаться. Прости. До свида-
ния.
— Нада ставаса эта Нора,— настаивал старичок.
Виктор и сам понимал, что времени до ночи оста-
лось совсем немного. Он помялся, принял, наконец,
предложение и, непроизвольно морща нос, вошел
в Нору.
Здесь произошла с ним небольшая неловкость.
Дело в том, что пеулы не знают ступенек. Они привы-
кли ходить чуть ли не по отвесным стенам, и поэтому
спуск в Нору был невозможно крутым. Ноги Виктора
сразу поехали, он охнул и, чуть не сбив Хозяина, бод-
ро ковылявшего впереди, пропахал спиной довольно
длинную борозду. И сразу стало светлее — это хо-
зяин достал откуда-то из потаенных складок своей
шкуры электрический фонарик — подарок Кос-
матого.
Внизу горел маленький костер. К нему жались
безобразного вида старики и старухи в самой по-
следней стадии одряхления, те, у которых не было
сил подниматься наверх. Было сыро и совершенно
нечем было дышать.
Виктор поздоровался, осторожно вдыхая. '
Кто-то в углу очень по-человечески кашлянул.
Виктор встрепенулся.
— Кто там? — спросил он высоким встревожен-
ным голосом.
Пеулы хрипло дышали, глядя в костер остановив-
шимися глазами. Уши у них висели, словно у спа-
ниэлей, будто и не слышали они ничего.
Виктор наступил в темноте на кого-то, пробрался
туда, где слышал кашель.
Кто-то пытался сдержать дыхание. Виктор вклю-
чил зажигалку, но от нее стало еще темнее. Все же он
сумел разглядеть что-то вроде мягкого кресла и че-
ловека (точно, человека!), сидящего в нем.
— Ты кто?
— Бэднэ, стары, болны паула,— послышался зна-
комый голос.
48
— Базил, ты? — он узнал этот голос, этот голос
мог принадлежать только почтарю Базилу, наслед-
нику Никиты, самому толстому и самому дружелюб-
ному человеку во всей Вселенной.
— Нэ, нэ, нэ Базила,— ответил Базил из темно-
ты.— Бэднэ, стара, болны паула. Аэнолао зовут.
(Базил! Толстяк Базил. Он терпеть не мог ни ма-
лейшего неудобства, дом его переполнен был всяче-
скими креслами, подушками, зародыши которых
Виктор привез ему как-то, он любил крепкий, может
быть, даже чересчур крепкий чай-болтун, он так лю-
бил хорошо поесть, хорошо поспать, он все время
носился со своей женой, красивой толстушкой Кар-
мен, вечно заказывал Виктору какую-нибудь земную
диковинку для нее. Бэднэ, стары, болны паула!).
От него ничего нельзя было добиться. Где Пау-
ла— откуда выжу, где все — откуда выжу, почему
убили Косматого — нэ знау, а нэ дела космата мерт-
во, а паула, космата—лудуа, нэ знау, нэт. Тогда Вик-
тор, потеряв терпение, выругался длинным патруль-
ным ругательством, и Базил не выдержал, одобри-
тельно хмыкнул.
— Плохо понымау,— сказал он из темноты,—
говора нэ быстра.
— Собака ты! — крикнул в сердцах Виктор.—
Скотина последняя! Я тебя как человека прошу, мы
же друзьями были — скажи, где Паула?
— Нэ знау,— сокрушенно ответил Базил.— Нэ
выжу, нэ слышу. Тэмноа. Глубокоа. Бэдны, стары,
болны, паула. Обыдыла.
Последние слова Базил произнес даже с удо-
вольствием, видно, ему очень нравилась его роль,
а этого-то Виктор никак не мог выдержать. Он оста-
вил Базила, бросился к костру, схватил пылающую
ветку, нет, все равно темно будет, бросил, заорал во
все горло:
— Хозяин! Где Хозяин?
Тот появился сразу же, будто только и ждал, ког-
да его позовут.
— Значит, говоришь, нет здесь людей?
— Нэту, нэту, ныкого нэту,— затараторил старик.
— Э-э, что с тобой говорить. Темно. Света, Хо-
зяин!
— Спат нада. Свэта нэ нада. Устала.
49
Он сделал быстрое движение рукой, пытаясь
спрятать что-то под шкуру. Фонарик! Но Виктор его
опередил.
— Врешь! Вот он! — выхватил у него фонарик,
обернулся в темноту.
— Ну, где ты, Базил?
Луч высветил на стене большую фотографию, из-
рядно подпорченную (три пеула на огромной слоно-
подобной туше), чиркнул по обнаженному лосняще-
муся телу (какой-то охотник флегматично натирался
светящейся мазью перед темной охотой), пробежал
по ряду кошмарных синих рож и наконец уперся
в Базила.
— А-а-а!—закричал Виктор.
Базил сидел в своем любимом кресле под горно-
стая. Он закрывал лицо ладонью и, щурясь, смотрел
на Виктора с прежним благожелательным выраже-
нием.
Лавируя между телами, Виктор подбежал к не-
му.
— Ну, все? — сказал он, хрипло дыша, как после
долгого бега.— Поигрались?
— Нэ понымау,— широко ухмыльнулся Базил.
— Но я же узнал тебя, узнал! Что тебе еще надо?
— Бэдны, стары, болны паула,—умильно под-
няв колбаски бровей, нараспев произнес Базил по-
любившиеся слова.— Папа лудуа мама паула.
Помэсэнэ.
— Но ты же врешь, врешь! Мне-то зачем? Что
я тебе-то плохого сделал?
— Нэ знау,— чуть удивленно ответил тот, но по
лицу его было видно, что хотел он сказать совершен-
но другое, мол, чего ты, парень, брось, не принимай
так близко к сердцу, мне и самому немного не по се-
бе, а если правду, так и очень не по себе, давай лучше
о чем-нибудь другом поговорим.
— Не знаешь. Ну хорошо, я... не остался с вами
но ведь, Базильчик, миленький, ведь ничего бы не
изменилось! Уходить надо было отсюда, уходить!
Толстяк молчал. По лицу его еще блуждала
доброжелательная улыбка, но глаза растерянно
моргали.
— Нэ понымау,—тихо сказал он.
— Чего ты не понимаешь, чего?
50
Базил совсем уже растерянно оглянулся.
— A-а, я понял! — Виктор хлопнул себя по лбу.—
Ну да, конечно, ведь ты не можешь быть здесь один,
здесь еще кто-то, и жена твоя и... и еще кто-нибудь,
ну конечно, конечно, ты их просто боишься!
— Нэ понымау, што говора. Паула глупы, лудуа
умны, да?
Но Виктор уже не слушал.
— Конечно, конечно,— как в лихорадке бормотал
он, шаря лучом по Норе.— Где-то здесь, где-то...
Стой! Вот он!
Луч наткнулся на чью-то спину, которая вне
всяких сомнений могла принадлежать только чело-
веку. Спина напряглась.
— Ну-ка, повернись, повернись, дорогой, ну-ка?
Человек не поворачивался. Виктор уже шагал
к нему. Пеулы недовольно переговаривались, но не
мешали. Охотник все так же флегматично натирал
себя мазью.
Человек словно не слышал.
— И ты тоже боишься. Да что же я вам враг, что
ли?
Виктор подошел к нему вплотную и, вглядев-
шись, увидел, что человек этот стоит на коленях, при-
жимаясь к влажным бревнам стены. Поза была не-
естественна, так нелепа, что Виктор испугался. Уже
без прежней решимости он осторожно тронул рукой
плечо человека, а тот вдруг завопил хрипло и мгно-
венно повернулся к нему. Виктор тоже закричал
и отпрянул.
На него смотрел помесенок, тот карлик, что вер-
телся рядом во время беседы с Хозяином Норы. Те-
перь ничего приятного не было в этом сумасшедшем
злобном лице. Карлик был тоже испуган. Он соби-
рался дорого продать свою жизнь.
— Дынкэ, Дынкэ,— послышался из темноты
успокаивающий голос Хозяина.
Виктор досадливо махнул рукой.
— Нет, не то! Неважно!
Он стал спиной к помесенку и, рисуя лучом фо-
наря трясущиеся узоры, заговорил. Он обмирал от
злости и ощущения нереальности происходящего.
Он говорил горько, с болью, не особенно подбирая
слова:
51
— Все равно вы здесь, слушайте, слушайте, вы,
идиоты, скоты паршивые. Молодой-то был прав, Ли-
сенок-то! На что вы пошли и ради чего, вы хоть на се-
кунду задумались? — Он выговаривал им все то, что
хотел сказать Косматому и Пауле, но не сказал поче-
му-то, все, все, что он о них думал, он не слишком
уверен был в своей правоте, но ему было все равно,
он проклинал их нежелание говорить, их дурацкое
высокомерие, ведь не предатель же он, в самом де-
ле!
Он понимал, что смешон, но ничего поделать
с собой не мог. Он должен был высказать все. Мель-
кнуло— схожу с ума.
И тогда он опять побежал к Базилу. Он тряс его за
плечи и чуть не плакал.
— Где Паула, ты только скажи, где она, и больше
мне ничего не надо. Черт с вами, с вашими обидами,
ничего вы не понимаете. Где Паула, Паула где?
Все, все вокруг было чужим, даже свои.
— Нэ знау,— равнодушно и мрачно и уже без
всякого дружелюбия в голосе заявил, наконец, Ба-
зил.
Эта такая обида, когда человек ничего не пони-
мает вокруг себя, а все остальные видят его насквозь.
Но еще горше, когда привыкаешь к этому, когда най-
дешь даже радость в таком понимании, и вдруг ока-
жется, что все вокруг притворялись, что они тоже ни-
чего не видели и не понимали.
Вдруг захохотал помесенок, захохотал басом, со-
вершенно как человек, и Виктору показалось, что все
остальные вокруг еле сдерживают смех, сжимают
черные губы и лица прячут в ладонях, чтобы не пока-
зать не вовремя, как им смешно.
Но хохот оборвался, и все стихло, и через минуту
раздался храп Базила. Костер уже ничего не осве-
щал, превратился в тусклую темно-красную кляксу.
Охотник, наконец, закончил свои натирания и пошел
к выходу, где уже рокотала страшная уальская ночь.
Он шел медленно, важно, торжественно, будто плыл,
и чем дальше уходил он от костра, тем сильней све-
тилось его раскоряченное, непривычной формы те-
ло.
52
Многое останется для Виктора тайной. Он так и не
узнает, что бончарцы были все-таки рядом, полсотни
человек находилось всего в нескольких метрах от не-
го. Он не узнает, что Норы обычно состоят из множе-
ства пещер, что в одной из них сидели те, кого он
искал, и Омар был там, и Паула. Еще не костер, еще
светильники и мощные фонари, еще со своим скар-
бом, но уже вместе, в одном большом зале. Каждый
занимался своим делом, и, казалось, никто не заме-
тил его прихода.
Он не узнает также, почему Базил выдавал себя за
пеула. А все объяснялось очень просто: по обычаю
каждый, кто приходит к пеулам жить, получает новое
имя, новых родителей и новое прошлое, а свою пре-
жнюю жизнь забывает. Своего рода ритуал.
Ничего не узнает он об Омаре, ничего в нем не
поймет, для Виктора странным будет этот последний
вызов по воксу, после ночевки в Норе.
Он возвращался утром к поселку, а помесенок,
приставленный показывать дорогу, опять милый
и любопытный, все бегал вокруг него и по всякому
поводу растягивал рот в добродушнейшей улыбке,
словно хотел сказать: ты, мол, не обижайся за вче-
рашнее, мало ли что бывает, вообще-то я не такой уж
и урод, могу быть очень даже приятным.
И вот—тихий голос, почти шепот, непонятно
откуда в замершем холодном лесу. Помесенок заве-
рещал что-то, запрыгал. Виктор остановился, завер-
тел головой — не сразу понял, что воке.
— Вик!
Никто не звал его так на Уале. Кроме Паулы. Вик-
тор остановился, жадно глядя на плоскую коробочку.
— Да. Я слушаю. Кто это?
— Как он кричал, Вик, как он кричал!
— Это ты, Омар?
— Да. Я хочу сказать... я хочу, чтобы ты передал
своим, что... ну, в общем, все у нас в порядке, чтобы
они к нам не совались больше, что я, Омар, прокли-
наю их и желаю им всего наихудшего. Вот так.
— Ты где?
Никогда Омар не разговаривал так ни с ним, ни
53
с кем бы то ни было на Уале. Он всегда был очень
замкнут.
— Ты где. Омар?
— Я его сам. Никому не дал. Ритуал устроил.
Пеульский. Они называют—гуффау. У них ведь тоже
суд есть, ты и не знал, вы никто пеулов не знаете, да-
же бончарцы и те... К пеулам надо серьезно.
— Омар, ты где? Нам надо поговорить. Как тебя
найти?
— Не ищи. Уходи отсюда и больше не возвра-
щайся. А то и тебя тоже... Ты хороший человек, но ты
Землею отравлен. Не нужен ты здесь.
— Это ты приказал, чтобы со мною не говорили?
— В общем, да. Здесь все сложнее. Объяснять
надо. Лень. Столько крови хлестало, я и не ожидал,
у здешней живности куда меньше крови, чем у лю-
дей.
— Омар!
— Передай им обязательно. Главное, пусть не
суются. Так и передай, Омар, мол проклинать про-
сил.
Что ни человек на этой Уале, то сумасшедший,—
подумал Виктор.
— Но почему?
— Долго объяснять. Не поймешь. У вас ведь там
все так устроено, чтобы человек, не дай бог, плохих
своих качеств не проявил. Да и я сам сколько раз ви-
дел. Мол, любое преступление провоцируется об-
стоятельствами, ведь так? Значит, надо обстоятель-
ства подправить, чтобы они не провоцировали. Сво-
бодные вы там — что хочу, то и делаю. Только вот хо-
тения ваши... по ниточке. Все вы мякиши, ни на кого
надеяться нельзя, ведь вам и не надо ни на кого на-
деяться там, на Земле, вы и так проживете.
— Все это я слышал,— поморщился Виктор.
— Ну да, обычные космоломные бредни. Знаю.
Так передашь?
— Где Паула?
— Она его защищала. Рядом стояла. Оттолкнули
ее, а его... Я кричу — не троньте его, погодите...
— Что с ней?
— Ничего с ней. Все хорошо с ней. Я ведь почему
ритуал устроил? Для пышности. Если чувствуешь, что
54
сфальшивить можешь, все в ритуал превращай. Ве-
ликая вещь. Полезная. Красивая даже.
— Я хочу с ней поговорить. Где она?
— Ничего ты не хочешь, врешь ты. Он так орал.
Это хуже всего, когда человек от такой боли орет.
Страшнее и не придумаешь. А его по всем правилам.
Даже танец. А как же? А из него кровища.
— Омар, я все понимаю, но...
— Видишь, какая ты мерзость отравленная. Ты
ведь врешь, что понял, ты и не слушал меня, но тебе
все равно, можешь и с убийцей дела устраивать. Пау-
лу я тебе не отдам. Убирайся.
— Я вот сейчас не поеду никуда, тебя разыщу,
и тогда ты за свои слова...
— Тебя убьют, не ходи. Тебе одна дорога — на
Землю. Самое-то страшное знаешь что? Я ведь тоже
отравлен. Я ведь думал — Косматого уберу и все
только начнется. А все кончилось. Даже человека
убить не могу.
— Да ведь убил же!
— Убил! Потому что не отравлен совсем. Я еще
выживу, мы все выживем, мы вытравим все земное,
Косматому Земли хотелось, городов на Уале. Пере-
дай— будут и города, только не те, совсем не те.
Только так!
— Омар!
— Убирайся!
Виктор так и не узнает, что Омару жить осталось
недолго, что погибнет Омар в глупой стычке с охот-
никами, нелепо и быстро, что ничего он не успеет,
а главное, что никто не успеет его понять. Да и воз-
можно ли это было? Чего он хотел, за что так ненави-
дел Землю, какие светлые города роились в его моз-
гу— никто этого не узнает.
И через одиннадцать лет Виктор снова появится
на Уале. Стоя посреди заброшенного поселка, он
скажет себе — мне здесь нечего делать. Он увидит,
что солнце Оэо, которое только что было так высоко,
резко упало вниз,—значит, скоро наступит ночь,
значит, надо бежать отсюда не мешкая.
Он так решит, но задержится, чтобы в последний
55
раз посмотреть на дом Паулы. Зачем это ему нужно,
он и сам не сможет ответить, вернее, сможет, однако
ответом не будет удовлетворен. Итак, он пойдет смо-
треть дом.
Он не успеет этого сделать, потому что в конце
улицы увидит женщину, одетую по-земному. Он
испуганно вскинет руки, закричит ей — стойте, идите
сюда, но она не ответит, она исчезнет в ту же секунду,
оставив его в недоумении—толи действительно бы-
ла, то ли почудилось.
— Паула! — без всякой надежды позовет он, и,
конечно, никто не ответит, только стайка турчанок
взовьется кверху и пискляво подхватит его призыв.
— Паула! Паула!
Солнце Оэо будет стремительно падать, и ни на
что не останется времени. Он бросится вон из посел-
ка, но снова увидит женщину, теперь уже точно—
Паулу, он узнает ее. Она пробежит по переулку
и оставит после себя низкую стену пыли.
— Стой! Подожди!
Он кинется по ее следам, но никого не найдет.
— Где ты? Не прячься, Паула!
И странно будет ему, что она прячется.
Солнце упадет низко, так низко, что уже никуда не
успеть. Виктор будет бегать по улицам, забыв про
опасность, а когда заколет в боку, он остановится,
схватится за обломок забора, закроет глаза.
— Я здесь. Ну, что же ты? — крикнет Паула.
Он рывком обернется на голос и в этот момент
солнце Оэо закончит свой дневной танец. Темнота
нагрянет так быстро, будто на планете нет атмосфе-
ры. Ночные цветы раскроют свои коробочки и выпу-
стят на волю светящиеся лепестки. Изменится запах,
изменится воздух, даже верхний ветер запоет по-
другому.
Виктор, впервые застигнутый темнотой на Уа-
лауала, в смятении прижмется к забору, нащупает
пистолет, прислушается.
Звери на Уалауала боятся света. Чем это объяс-
нить, не знает никто. В песнях рассказываются об
этом легенды, не лишенные прелести, но абсолютно
неправдоподобные. Существует гипотеза, что в преж-
ние времена свет второго солнца—теперь холод-
ного магнитного пульсара — был опасен и что все
56
живые существа взращивались во тьме. Это только
догадка, которую никто не проверял.
Так или иначе, а настоящая жизнь на Уалауала на-
чинается с заходом солнца. Словно кто-то бьет в на-
бат, и все просыпается. Все живое готовится к смерт-
ной схватке. Из палианды ползут на волю разные га-
ды: харматы, пигоны, папоротниковые львы,— в воз-
дух поднимаются полчища кошмарных монстров,
где их уже поджидают дикие кошки и огромные
длинные птицы уэбо. Тишина сменяется каскадом
самых разнообразных звуков; зловещими криками,
хлопаньем крыльев, лязгом неизвестно откуда, хри-
пеньем, воем, кто-то вдруг начинает выпевать гамму
почти человеческим голосом, и песня обрывается
посередине. А то вдруг прогремит выстрел. Всю тем-
ную сторону планеты заливают волны ярости,
все живое, дрожа от голода, любви и страха, идет
бороться за свою жизнь.
Мангустенка ночь застанет в палианде, среди
множества ночных цветов. Их внезапный свет испу-
гает его и он помчится, не разбирая дороги, и огром-
ный папоротниковый лев распахнет перед ним трех-
зубую пасть, но не успеет полакомиться — уж слиш-
ком быстро метнется вбок мангустенок.
Лошади в ту ночь потеряют своего вожака. Снача-
ла они будут бежать от стаи санпавлов, мохнатых
полуволков-полуящеров с благообразными длинно-
бородыми физиономиями, и одна кобылица отста-
нет. Вожак, конь шоколадной масти с мощным кру-
пом и толстыми бабками, обеспокоенно всхрапнет
и станет звать ее, и она отзовется, жалобно, печаль-
но, почти без страха, но в следующий же момент
тонко закричит от ужаса, потом крик ее оборвется
и послышится басовитое «а-га-га» санпалов.
Подобранный, худой, быстрый как насекомое,
яшмовый панаола прыгнет на мангустенка и ударит
лапой, но схватить не успеет—на него самого уже
бросится электрическая свинья. Она бросится без-
звучно, с подветренной стороны, до нападения она
ничем не выдаст себя, только искры будут пробегать
по ее длинной шерсти, но панаола успеет почуять
опасность, он выставит когти, нырнет под ее страш-
ные бивни и вцепится в жесткое хрипящее горло.
Они убьют друг друга в конце концов, но еще до
57
этого мангустенок придет в себя и убежит. Он на-
ткнется на чью-то нору и уже соберется спрятаться
в ней, как вдруг оттуда послышится чей-то испуган-
ный писк. Рискованно занимать чужие норы, однако
сверху кто-то будет продираться к нему, с треском
распихивая потолочные листья. Тогда он пересилит
себя, бросится в нору, незнакомый запах обдаст его
и кто-то злобно зафыркает.
Когда при свете цветов и вторая кобылица попа-
дется в зубы санпавлам, вожак не выдержит, повер-
нет табун и поскачет на помощь. Но каурый помчится
ему наперерез, ударит крупом и свалит его, и сам
возглавит табун, и в первый миг табун не заметит
подмены. Зверю, упавшему во время темной охоты,
уже не встать. Пигон обовьет его задние ноги, дикая
кошка с визгом упадет на голову. Вожак выпучит
глаза и забьется, но это будет уже агония.
Если солнце Оэо падает быстро, оно еще может
появиться над горизонтом — на десять минут, на
пятнадцать, на полчаса, на целый день — как повезет.
Виктор вспомнит об этом и, глядя мимо Паулы, бу-
дет с нетерпением ждать восхода. Ему будет не до
нее, пусть даже она и не привидение, пусть, самое
главное тогда будет—не упустить кратковременной
передышки. Тогда нападения можно будет не опа-
саться, зверье замрет, закроет глаза и осторожно
поползет к палиандам. Может быть, первый раз в
жизни Виктор испытает настоящий страх.
Мангустенок будет бежать сломя голову, он забу-
дет даже про голод. Ему будет казаться, что все охо-
тятся только на него одного, что во всем мире нет
для него убежища. И в эту страшную минуту он
услышит запах, идущий со стороны поселка, запах
непонятный, но чем-то знакомый и нестрашный. Не
сбавляя скорости, он свернет туда и вскоре появится
около домов. Теперь он будет бежать под пылью, вы-
ставляя наружу лишь темный расцарапанный нос.
Знакомый запах усилится. И вдруг на горизонте поя-
вится тоненькая оранжевая полоска. Это светлое
солнце Оэо решит порадовать мир своим видом и ска-
жет ему—замри. Еще не спадет ярость темной охо-
ты, еще сон не окончится, когда раздастся истошный
крик:
— Солнце!
58
И мангустенок, выставив из пыли узкую свою
мордочку, увидит человека, бегущего мимо, а за ним
женщину. Она будет кричать ему что-то, но мужчина
не обернется.
— Успеть, успеть, успеть...
Э. Геворкян
правила игры
без правил
Глава первая
Цепочка дорожных столбиков таяла с каждой мину-
той— наползал туман. Дорога исчезла, фары высве-
чивали только два расплывчатых овала. Я медленно
катил вперед, потом осмелел, поддал газу и чуть не
проскочил развилку.
Видимо, здесь раньше стоял шлагбаум. Расплю-
щенный узел поворотной штанги был вмят в ас-
фальт, словно по нему проехался каток.
Через несколько минут после развилки лучи фар
скользнули по бетонной стене и уперлись в решетча-
тые ворота. Я вышел, провел рукой по стене, но звон-
ка не нашел.
Звуки клаксона глохли в тумане, сквозь щели во-
рот ничего нельзя было разглядеть.
Меня ждали к утру. Я не рассчитывал на торже-
ственную встречу, но у ворот таких заведений пола-
гается выставлять охрану или хотя бы привратника.
Ночевать в машине не хотелось, поворачивать
обратно к мотелю — тем более. Несколько минут
я топтался у решетки, сваренной из толстых прутьев,
потом достал фонарь. Почти к самой стене подсту-
пали кусты, трава вытоптана. Я снова посигналил.
Или в самом деле туман виноват, или спят крепко.
Еще бы не спать за такой оградой! Я злобно пнул
решетку.
Ворота ржаво скрипнули и медленно распахну-
лись.
60
Браво! Это называется строгая изоляция!
Минуту или две я стоял, ожидая прожекторов, си-
рены, окрика, на худой конец. Ничего не дождав-
шись, взял с заднего сидения портфель, сунул в кар-
ман плаща коробок с электроникой и, обойдя вры-
тый перед воротами рельс, пошел по выложенной
плитами дороге, подсвечивая фонарем.
Дорога кружила меж больших деревьев, некото-
рые росли прямо на ней, в бетонных кольцах. Я обо-
шел ствол, уперся в другой и обнаружил, что это не
дерево, а коренастый мужчина в темном плаще.
Я полез в карман за бумагами. В ту же секунду
руку плотно зажали. Справа от меня оказался еще
один. Сопя в ухо, он деловито вывернул мне и вто-
рую руку. Нейтрализовать его ничего не стоило, но
я решил пока не обострять отношений.
— Послушайте,— миролюбиво сказал я,—
бумаги в правом кармане.
— Что — в правом кармане? — переспросил тот,
что в темном плаще.
— Видите ли, я некоторым образом инспектор по
школам и приютам.
Державший меня отпустил руки, буркнул что-то
и исчез.
— Извините! — сказал мужчина в плаще.—У нас
режим, а вас ждали к утру.
— Понятно,— согласился я.— Вы не проводите
к директору, если он не спит, разумеется?
— К директору? Да хоть сейчас. Собственно го-
воря, я директор. Пойдемте, что нам здесь стоять,
в сырости!
Он повернулся и пошел в темноту. Я подобрал
фонарь и, стараясь не отставать, шел и молча удив-
лялся. Режим, видите ли! А ворота не запирают,
и директор сам ловит посторонних, как последний
охранник.
Здание школы возникло сразу, черным квадра-
том; местами сквозь узкие вертикальные щели про-
бивался слабый свет. Директор лязгнул связкой
ключей и завозился у замка. Мне показалось, что
дверь была открыта и ключами он гремит для вида.
В длинном светло-зеленом коридоре было пусто.
На дверях по обе стороны не было ни надписей, ни
номеров. Коридор ломался под прямым углом
61
и шел к лифту. Я знал, что воспитатели и часть ох-
ранников живут на первом этаже, на остальных
двух — воспитанники.
Директор остановился у ближайшей к лифту две-
ри, толкнул ее и вошел. Я последовал за ним.'
Стол, несколько кресел и шкаф в полстены — вот
все, что было в комнате. Директор разместился
в кресле у зашторенного окна и начал вываливать на
стол папки, бумаги, извлек наконец толстую про-
шнурованную книгу и придвинул ее ко мне.
— Вот,— облегченно вздохнул он,— можете на-
чинать.
— Прямо сейчас? — спросил я, глянув на часы.
Он поднял голову, кашлянул и засмеялся.
— Совсем заработался. Не хватает рук, не хватает
средств, бюджет трещит, дотации мизерные. Все
приходится самому... Сейчас вас проводят в госте-
вую комнату, у нас, извините, без роскошеств.
— Вы не беспокойтесь,— сказал я,— это не то-
тальная ревизия, а календарная инспекция по выбо-
рочным школам. Иногда федеральные власти вспоми-
нают, что в их ведомстве не только больницы и тюрь-
мы, но и спецшколы. Дня два я похожу, полистаю бу-
маги и... все.
Вздоха облегчения я не услышал. Директор испы-
тующе глядел на меня. Я зевнул и тут же почувство-
вал, что в комнате появился еще кто-то, но оборачи-
ваться не стал.
— Проводите инспектора в гостевую,— сказал
директор.
— Там кондиционер не работает,— хрипло отве-
тили ему.
Теперь я оглянулся. Лысый верзила в форме ох-
ранника.
— Как это не работает?! Где Пупер?
— Спит.
Пока они выясняли, кто, чем и когда должен зани-
маться, я осторожно покопался в кармане, еще раз
зевнул и аккуратно всадил «кнопку» в ножку дирек-
торского стола. Наконец директор уговорил лысого
разбудить Пупера и, в свою очередь, уговорить его
включить кондиционер. Лысый пообещал директору
наслать на него Пупера и мотнул головой, пригла-
шая меня следовать за ним.
62
Директор задумчиво жевал губами, глядя вслед
лысому.
Я пожелал ему спокойной ночи и, не дожидаясь
ответа, вышел. Лысый уже заворачивал за угол, ког-
да я догнал его.
— Чертовский туман, не правда ли? — вежливо
сообщил я ему.
— Туман? — переспросил он.
— Да-да, туман.
— Ах, туман...— задумчиво протянул он, и это
было все, что мне довелось от него услышать.
Молча он провел до двери и, не пожелав спокой-
ной ночи, удалился.
Комната действительно была без роскошеств.
Складной стол, стулья, широкий диван, застеленный
простыней и одеялом. Окно, шторы... Приподняв
штору, я обнаружил за ней металлические ставни.
Затем я достал авторучку и прошелся по всем ме-
стам, куда только можно воткнуть микрофоны. Не-
онка не мигала — пусто. Я обшарил почти всю ком-
нату, когда до меня дошел идиотизм этого занятия —
не храп же они будут записывать!
Быстро раздевшись, я лег. Пусть они благородно
не подслушивают, но я не собираюсь состязаться
с ними в благородстве. Вынув из кармана пиджака
зажигалку, я подкрутил колесико и прижал к уху, од-
нако сколько ни вслушивался, ничего, кроме слабого
звука, напоминающего храп, не услышал.
Я представил себе, как директор спит за столом,
хмыкнул, спрятал зажигалку и погасил свет.
Утром я проснулся, дрожа от сырости и холода.
Видимо, лысому так и не удалось разбудить Пупера.
Я лежал, кутаясь в негреющее одеяло, когда в дверь
стукнули.
— Войдите,— сказал я.
В дверном проеме возник директор.
— Доброе утро!
— Доброе... ага! — сказал он и внимательно пос-
мотрел на мой пиджак. Судя по выражению его лица,
он пытался вспомнить, кто я такой и что здесь делаю.
— Завтрак через двадцать минут,— наконец ска-
зал он, закончив осмотр моей одежды.— Я зайду за
вами.
63
— Весьма признателен,— ответил я, подтягивая
сползающее одеяло.
Директор вышел. Я не мог сообразить, где у них
санблок, потом догадался отодвинуть настенное
зеркало, за которым обнаружилась ниша с умываль-
ником и все остальное. Приведя себя в порядок,
я разложил по карманам магнитофон, обойму
с «кнопками», за ними последовали другие мелкие,
но полезные устройства.
Директор пришел точно через двадцать минут.
— Мы завтракаем вместе с воспитанниками,—
сказал он,— на втором этаже.
Перспектива совместного завтрака с бандой пра-
вонарушителей меня не восхитила. Представляю се-
бе, что это за завтрак: шеренги затянутых в черную
кожу надзирателей, стоящих над головами понурых,
забитых оливеров твистов и поигрывающих, скажем,
кнутами...
— Это наша традиция,— без всякой причины ска-
зал директор, когда мы подходили к лифту,—
совместный завтрак, такая вот традиция. Обед
и ужин раздельно, но завтрак — вместе. Делинквен-
ты необычайно чувствительны...
Второй этаж, в отличие от спартанской обстанов-
ки первого, бил в глаза вызывающей роскошью.
Большой холл, ковер с длинным ворсом во весь пол,
стены под резной дуб, в углу цветной телевизор, од-
на из последних моделей, настенный двухметровик.
Если в такой холл запустить десяток нормальных
подростков без отклонений и с приличной родослов-
ной, то через неделю, ну, через месяц они превратят
этот салон в нужник. А тут не простые подростки. Так
что же — в самом деле затянутые в кожу и с кнутами?
Директор глянул на часы.
— Все уже в столовой.
Мы пересекли холл и вошли в столовую.
Столовая тоже впечатляла!
Хрустальных подвесок, правда, не было, но стекла
и никеля хватало вполне. Чисто, и не несет подгоре-
лым жиром. Подростки сидели за длинными стола-
ми и чинно брали с ленты транспортера подносы
с тарелками. Воспитатели и охранники сидели рядом
и брали подносы с другой ленты. На нас никто не
обратил внимания. Директор подвел меня к столу
64
воспитателей, взял два подноса и один придвинул ко
мне.
С едой тоже было все в порядке — масло свежее,
джема порядочно, чай крепкий, и печенье в меру
рассыпчато. Искоса я наблюдал за подростками. Че-
тыре группы по десять-двенадцать человек, группы
собраны по возрасту: за крайним столом взрослые
парни, а ближе к нам — почти дети. Странно, обычно
группы комплектуются по степени...
После завтрака директор повел меня по этажу.
В классах никого не было. «Рано еще,— пояснил ди-
ректор,— а вот, кстати, библиотека...» Классы были
чистые, мебель целая, а библиотека большая.
Я вспомнил свою бесплатную среднеобразователь-
ную рунну, которой муниципальные подачки помо-
гали, как самоубийце страховка, вспомнил грязь,
ободранные столы и заляпанные стены...
На обратном пути я заглянул в спортзал и опе-
шил: четыре подростка в присутствии преподавателя
и поощряемые его азартными криками избивали
друг друга палками. Сразу же заметив, что удары не
достигают цели или ловко парируются, я нереши-
тельно спросил директора:
— Вы уверены, что палочная драка пойдет им на
пользу?
— Несомненно! Во-первых, это сублимация
агрессивных влечений. Они еще проходят курс ка-
ратэ. А во-вторых, появляется уверенность в себе,
подавляется стадный инстинкт. Понимаете, исчезает
стремление объединяться в группы. Разумеется, все
занятия под строгим контролем, у нас очень опыт-
ные преподаватели.
Я покачал головой, но ничего не сказал. Субли-
мация так сублимация. Ну, а если взбунтуются, как
в Гаранском интернате? Впрочем, это уже их заботы.
Как говаривал мой хороший знакомый старина Би-
до, когда его вытаскивали из-под моста: в своем хле-
ву и свинья — королева.
Мастерские были оборудованы великолепно.
Станки, верстаки и все такое... В технике я не очень
разбираюсь, но судя по внешнему виду, у них не
утиль и не бросовый товар.
Несколько подростков собирали большое
устройство с толстой трубой. Присмотревшись, я
65
3-1514
с удивлением обнаружил, что у них вырисовывается
полевое безоткатное орудие.
— Это что,—ткнул я пальцем в ствол,—тоже су-
блимация?
Директор мягко взял меня за локоть и вывел в ко-
ридор. Он втолковывал мне о врожденной агрессив-
ности, об избытке энергии, снова о сублимации, а я,
слушая его вполуха и поддакивая где надо, вспоми-
нал, как однажды выклянчил у старшего брата, тогда
еще живого, подержать на минуту тяжеленный «лю-
гер», и как я с дворовой мелюзгой ползал по мосту
и подбирал автоматные гильзы после стычки двух
банд, а пределом мечтаний у всей компании был
«глостер» с удлиненным стволом. Может, не так уж
и глупо они придумали с этой пушкой, подумал я.
Дай нам тогда кто-нибудь вволю набабахать из ору-
дия, впечатлений хватило бы надолго, и не сразу бы
начали лить кастеты и точить напильники.
— Надеюсь,— перебил я директора,— пушку бу-
дут испытывать в достаточно отдаленном месте?
Жертвы среди мирного населения для сублимации,
я полагаю, не обязательны.
— О, да! — улыбнулся директор.—У нас под бо-
ком ущелье, рядом с бывшим полигоном. На сам по-
лигон мы не забираемся, туда в свое время и химию
сбрасывали, а вот ущелье — глубокое и глухое. Сна-
ряды холостые, но грохот порядочный, а мирному,
как вы говорите, населению ни к чему знать о наших
играх и забавах. Не так поймут...
— А ваши...
— Ребята в восторге! Масса впечатлений! Вторая
группа уже месяц ждет испытаний, и представьте се-
бе— ни одного нарушения. За три замечания мы ли-
шаем права присутствовать...
Может, они и перегибают палку со своими мето-
дами, но если эти железки действительно помогают
держать их в узде, то черт с ней, с пушкой. К тому же
вполне в духе добрых славных традиций. Для чего же
безоткатка, как не для воспитания? Не собираются
же они, в самом деле, штурмовать Долину?
Обход мы закончили в полдень. Если утром еще
я сомневался — не наведен ли лоск специально
к моему приезду, то теперь я был уверен в обратном.
Мелочи вроде ухоженных цветов и утоптанных ко-
66
вровых дорожек говорили о давнем и стабильном
порядке.
Миссия моя с формальной стороны была выпол-
нена. Перебрать бумаги, просмотреть на выбор пару
досье — можно смело писать в отчете, что в школе
для подростков-делинквентов № 85 все в порядке.
Идеальном!
Оставалась одна неувязка, и необходимо было ее
увязать. Директору я сказал почти правду. По край-
ней мере, ни на букву не отойдя от текста сопроводи-
тельного листка. Действительно, я инспектор. Но
только не федеральный, а федерального бюро, а это
несколько иное, не муниципальное ведомство. И ко
всему еще инспектор не по несовершеннолетним,
а по расследованию... как там в Уложении: «преступ-
ной или могущей стать преступной деятельности».
Не мог же я сразу же после завтрака заявить ди-
ректору, что у него в школе неладно, и небрежно
спросить, почему за последние двенадцать лет ни
один из выпускников не был затребован родителя-
ми? Причем это еще половина апельсина, как сказал
старина Бидо, когда на очередном допросе я пообе-
щал упечь его за бродяжничество, поскольку ни
в чем серьезном уличить не мог. Так вот, родителей
у некоторых вообще не было, а многие из наличе-
ствующих чаще всего были под надзором либо уже
изолированы. Хуже другое — ни один из выпускни-
ков не был обнаружен не только на территории
графства, но и во всей конфедерации. Самое есте-
ственное предположение — выходя из школы, они
меняли фамилии и жили по чужим документам.
А это попахивало если и не заговором, то чем-то
очень похожим на заговор!
Рассортированные бумаги лежали аккуратными
стопками. Директор широким жестом указал на свое
кресло и, пообещав зайти через час, вышел. Я рас-
сеянно полистал платежные ведомости, переложил
не глядя слева направо стопки учетных карточек, на-
конец добрался до списка учащихся. Так-так, сорок
шесть человек: Цезар Коржо, Хач Мангал, Стив Ор-
нитц, Пит Джеджер...
Пит Джеджер... тогда он сидел перед нами на
жесткой скамье отделения, вцепившись трясущи-
67
3*
мися руками в барьер, и, весь перекошенный,
с идиотским смехом исходил слюной и соплями. Его
подобрала патрульная машина в Веселом квартале
у дверей какого-то притона. Несколько придя в себя,
он назвался, а когда дежурный составил акт и запол-
нил форму на принудительное лечение, то компью-
тер, в который ввели данные и отпечатки, неожидан-
но включил магнитный замок и блокировал выход.
Дежурный запросил отдел информации и вызвал
следователя. Следователь и распечатка на Пита при-
шли одновременно. Судя по бумаге, он сейчас дол-
жен был находиться в спецшколе, за триста миль от-
сюда и под надежной охраной.
Я засиделся в своей конторе и заехал с патруль-
ными в отделение выпить кофе и перекусить —
третий час ночи, а утром, в субботу, я собирался вы-
лететь на Побережье, разобраться наконец с женой,
в каких отношениях мы с ней находимся и долго ли
эта неопределенность будет тянуться. В буфете
я взял несколько бутербродов, кофе не было, запи-
вал минералкой. Когда я пошел к выходу, меня чуть
не сшиб дюжий сержант, выскочивший в коридор
с криком: «Где док?»
За ним из комнаты несся дикий вой, сопрово-
ждаемый глухими ударами.
Дежурный выкручивал руки долговязому под-
ростку, а тот вырывался и бился головой о барьер.
— Позвольте,— сказали за моей спиной. Поли-
цейский доктор отпихнул меня от барьера, выхватил
шприц и ловко вкатил в руку буйствующего несколь-
ко кубиков чего-то желтого. Подросток обмяк и при-
валился к барьеру. Дежурный вытер пот со лба, ки-
нул фуражку на стол и уставился на меня. Я показал
ему свою карточку.
— Что с ним?
— Взбесился, молокосос,— обиженно сказал де-
журный.— Его притащили сюда — ну в стельку, при-
вели в чувство, а тут выяснилось, что ему в спецшко-
ле полагается быть. Только спросил про школу, а
с ним истерика. Следователя укусил, сейчас ему руку
перевязывают. Этот, как его, Пит Джеджер, беглец,
по всей видимости...
Юнец несколько пришел в себя.
— Послушай, парень,— мягко сказал я,—тебя
68
никто не тронет и плохого не сделает. Тебя что, оби-
жали в школе?
Он вдруг вскочил и уставился совершенно кру-
глыми глазами мне за спину, словно увидел там
привидение, и не одно к тому же. Когда я невольно
оглянулся, он с криком «сволочи!» боднул меня
в живот и перескочил через барьер. В дверях его
остановил кулак сержанта.
— Зря его так,— сказал я, приведя дыхание в нор-
му.
— Виноват,— равнодушно ответил сержант и по-
шевелил носком ботинка голову лежащего на полу
Джеджера.— Минут через пять очнется, а если водой
окатить, то сразу.
И вот Пит Джеджер косо сидел перед нами
и трясся и лепетал что-то, закатывая мутные глаза,
а пока дежурный выяснял по телефону, куда его су-
нуть до утра, я прикидывал, успею ли поменять
утренний десятичасовой билет на ночной рейс, чтобы
не тратить время днем.
Раскисшего подростка отволокли в камеру, а я
с попутным патрулем уехал в аэропорт.
Жену я не застал. Придавленная тяжелой китай-
ской вазой записка гласила, что у нее репетиция, она
извиняется, но всю волокиту придется отложить на
месяц, до премьеры, и что надо поговорить с сы-
ном— плохо ходит в школу.
Сына тоже не было дома. В его комнате все как
обычно — стены оклеены фотоблоками, в углу неиз-
менный хаос. Травкой не пахло, упаковок из-под та-
блеток тоже не было видно, значит, «колесами» не
балуется, это уже славно, а что не посещает занятий,
так еще неизвестно, поможет ли ему образование
выбиться на местечко потеплее. Мне лично оно толь-
ко мешало. Ну, об этом ему говорить не надо, напро-
тив, несколько слов об упорстве, настойчивости, не-
сколько общеизвестных примеров... потом незамет-
но сунуть ему в карман чек и проследить, чтобы он
незаметно не сунул его обратно.
Зачем ей понадобился бракоразводный процесс
перед премьерой, думал я, возвращаясь с Побе-
режья. Уже на посадке сообразил, что все просто —
она и из этого хотела извлечь выгоду—бесплатная
реклама, успех фильма обеспечен!
69
Утром меня вызвал Шеф и попросил ознакомить-
ся с новым делом. Судя по его вежливому тону, он
опять поссорился с секретаршей и искал, на ком со-
рвать зло.
Я взял папку и тихо вышел. Минут через пять он
вызвал меня по селектору.
— Ты забыл отчитаться по делу Ванмеепа,—
сказал он.
— Дело закрыто и передано в суд.
— Вот и славно! Тогда приступай. Ознакомься
и приступай.
— Слушаюсь! — рявкнул я и, кажется, щелкнул
каблуками.
Выходя, я услышал его довольное хмыканье. Та-
кая вот жизнь: венцу творения приходится маневри-
ровать, ловчить и при этом блюсти остатки собствен-
ного достоинства, а когда это невозможно, то не те-
рять хотя бы чувства юмора.
В кабинете я взялся за папку. По делу проходил
недавний знакомец, Пит Джеджер. В памяти была
еще свежа его истерика в отделении. Вначале я не
понял, почему на него завели дело, и чем больше
вчитывался, тем меньше понимал, чем я должен за
ниматься. К делу прилагались показания Пита, из
кармашка торчала кассет-копия допроса. Протокол
в основном состоял из отдельных слов, многоточий
и ремарок типа «допрашиваемый молчит», «допра-
шиваемый истерично хохочет» и т. п. На все вопросы
о причинах побега он отмалчивался или плакал,
а когда ему сказали, что позвонят в школу—потерял
сознание.
Прослушав кассету, я ничего нового не выяснил.
Между всхлипыванием, плачем и надсадным ка-
шлем он как заведенный повторял, что в школе ему
будет крышка, что там нечисто, и что Колин, Хенк
и Етрос все расскажут, если вырвутся. Заключение
медэксперта — весьма типичный случай запущенно-
го параноидального невроза, возможно, имело ме-
сто употребление психотомиметиков.
Запросив материалы по школе, перед тем как
трясти Пита, я провел выборочную проверку, копнул
глубже... и пошло-поехало!
И вот я за столом директора перебираю большие
70
коленкоровые папки с личными делами. Так, досье
Джеджера: родился в Остоне, Норт-Энд, семья сред-
неблагополучная, учился в бесплатной районной,
связался с компанией «пиратов». Интеллект—94.
Агрессивность —115. Родился, учился. Школьный
рапорт. Не окончил, направлен в распределитель за
избиение учителя. Плюс к этому мелкие кражи, под-
жог мусоропровода. Акт о направлении в спецшко-
лу, акт о приемке, запись врача—медкарта прила-
гается, ежемесячный контроль... Вот оно!
Отметка за этот месяц—он что же, сейчас мирно
занимается в библиотеке илотам в мастерских, а не
сидит в следственном карантине? И вообще, он не
в бегах, а тихо дерется на палках или сублимирует
агрессивность в нечто дальнобойное? Судя по доку-
менту, так оно и есть, и подпись рядом. Ладно, допу-
стим, любой проходимец на допросе мог себя вы-
дать за Джеджера. Только вот с пальчиками плохо,
отпечатки все-таки его, Пита, и находиться ему здесь
никак нельзя. Так что отметка о контроле липовая.
С этого и начнем, аккуратно, без нажима. И не
сейчас, а после обеда.
Я снова взялся за список: вот и Хенк Боргес, а вот
Колин Кригльштайнер, еще Колин, только Ливере.
Зато Етрос у них один.
Листая инвентарную книгу, я обнаружил в спор-
тивном снаряжении два надувных спасательных пло-
та. Насколько мне известно, самый крупный водоем
поблизости —это пруд в муниципальном парке До-
лины.
Не дождавшись директора, я ушел к себе в комна-
ту. Войдя, я остановился на пороге—вещи лежали не
так. Портфель ближе к краю стола, а стул вдвинут до
упора. Что же они искали? Все свое я ношу с собой,
особенно в чужих владеньях.
Я сел на кровать, достал зажигалку и прошелся по
всем «кнопкам», которые распихал на втором этаже
под директорские речи о сублимации. Чувствитель-
ность на пределе, но везде пусто! Только один ми-
крофон брал странные звуки, что-то вроде мелодич-
ного похрюкивания.
Сунув приемник в карман, я встал. И замер. Из-
под кровати мне послышался слабый шорох.
— Ну, вылезай! — спокойно сказал я и присел.
71
Под кроватью никого не было.
После обеда я шел по первому этажу. Везде пу-
сто, у входа на стене появился большой плакат с со-
чной мулаткой — «Посетите Гавайи!».
«Непременно посетим»,— пробормотал я и вы-
шел во двор.
Школа располагалась на склоне горы, сверху на-
висали огромные замшелые валуны. Парк шел вниз,
дорога, по которой я вчера добирался, усыпана ли-
стьями. Вокруг дома аллея, скамейки.
Ночью шел дождь, спортплощадка за школой рас-
кисла, лужи маскировались опавшей листвой. Пло-
щадка была врезана в склон, двери за ней вели, оче-
видно, в раздевалку и душевые, сооруженные в горе.
Так, волейбол, баскетбол, регби... а это что?
Я остановился перед массивным сооружением из
стальных труб, автопокрышек, цепей и досок. От не-
сильного ветра все это угрожающе раскачивалось
и скрипело, цепи звенели, мокрые доски медленно
поворачивались... Похоже на кинетическую скульп-
туру. Вдруг я физически ощутил, как чей-то взгляд
жжет мой затылок. Не оборачиваясь, я полез в кар-
ман, вынул платок и уронил его.
Ни на площадке, ни у дома никого не было. Окна
в ставнях даже днем! Если кто-то и смотрел на меня,
то только из школы. Это хоть понятнее, чем равно-
душное безразличие в столовой.
Начинала раздражать неестественность происхо-
дящего. Если здесь в самом деле нечисто, то почему
никто не трется возле меня, пытаясь сбить с толку,
запугать или просто купить? Или у них и намылен-
ный муравей в щель не влезет, как говаривал старина
Бидо, или это блеф.
Даже самого заурядного инспектора надо убла-
жать, от его доклада зависит размер куска, отхваты-
ваемого из кармана налогоплательщика в школьную
казну.
Туча, цеплявшаяся за вершину, сползла вниз. За-
капал мелкий дождь. Не знаю, как намыленному му-
равью, а мне пора вползать в дело и переходить от
впечатлений к фактам, а от фактов к выводам.
72
— Что ж,— сказал я директору,— все в порядке.
Теперь для отчета надо побеседовать...— Я рассеян-
но поводил пальцем и ткнул наугад.
— Скажем, вот этот. Селин Гузик.
— Селин? Минутку!
Директор перебрал дела, сунул мне досье Гузика
и со словами «сейчас приведу» вышел. Глядя вслед,
я соображал, что же здесь неладно? Потом дошло —
директор идет за воспитанником, как последний ох-
ранник. Мог ведь по селектору вызвать! Странные
у них тут порядки...
Итак, пусть для начала Гузик. Шестнадцать лет.
Состоятельная семья. Развод. Остался с отцом. Шай-
ка «ночные голуби». Драки, мелкие кражи, участие
в Арлимских беспорядках. Интеллект—90. Агрес-
сивность—121. Характеристики, медкарты, конт-
рольные отметки и т. п.
За дверью засмеялись, потом быстро вошел ди-
ректор, а с ним высокий черноволосый парень. На
правом рукаве нашита голубая единица.
— Инспектор побеседует с тобой, Селин,—
сказал директор, а мне показалось, что он охотно до-
бавил бы: «если ты не имеешь ничего против» или не-
что в этом роде.
— Здравствуйте,— вежливо сказал Селин.
— Привет,— ответил я,— садись.
Директор вышел. Я впился глазами в лицо Сели-
на, пытаясь уловить облегчение или растерянность,
но ничего не заметил.
— Если хочешь,— предложил я, следя за ним,—
выйдем во двор.
— Так ведь дождь!—улыбнулся Селин.
— Ну, ладно. Есть претензии, жалобы?
— А как же,— заявил он (я встрепенулся),— есть
претензии!
Уткнувшись в бумаги и не глядя на него, я спро-
сил:
— Чем недоволен?
— Ребят у нас мало. Группы по десятке! Со всей
школы две команды наберешь, а на регби и того
меньше. Неинтересно!
73
— Хорошо, я запишу. На что сам жалуешься?
— Я же говорю — ребят мало!
В его абсолютно честных глазах не было ни капли
иронии. Над чем они все-таки смеялись с директо-
ром в коридоре?
— Тебе здесь не очень скучно?
— Что вы! Я староста группы,— с достоинством
сообщил он, тронув матерчатую нашивку на рука-
ве,— времени не хватает скучать.
Ах, даже староста! Не знал я, что в спецшколах
привлекают подопечных к управлению. Да и в обыч-
ных тоже... Оригинально!
— Как же ты сюда попал?
Селин хохотнул.
— Ерундой занимался с ребятами... Бывало, зай-
дем в магазин, каждый сопрет лампочку, мяч или
там дверную ручку, а потом в другом магазине заме-
ним это барахло на точно такое же. Или ценники пере-
ставим. Таблички всякие: «не курить», «не сорить»—
срывали и вешали себе на грудь. Еще указатели
к туалетам снимали и приколачивали у полицейских
участков. А то молоко крали и в почтовые ящики вы-
ливали. У нас в заброшенных домах базы были, все
туда стаскивали, пока шатуны не прогнали. Ну, еще
автомобили сцепляли...
— Как это — сцепляли?
— У нас двойные крючки были из нержавейки.
Машины на улицах плотно стоят, ну, мы бампер
к бамперу и цепляли...
Он рассказывал о своих делах спокойно и равно-
душно, словно все это было очень давно и не с ним.
Перевоспитали уже, или считает прошлые свои заба-
вы нормальным досугом? Вот я сижу тут с ним, слу-
шаю о его подвигах на арлимском пепелище, а мой
сын в это время сцепляет автомобили или заливает
молоком ящики. Черт его знает, с кем связался и по-
чему не ходит в школу...
— Чем вы занимаетесь в мастерских? — перебил
я Селина.
— Как чем? Наша группа пулемет собирает,
крупнокалиберный.
— Даже так! Зачем вам пулемет?
— Ну, приятно пострелять. Я в детстве самопалы
делал...
74
— А сейчас?
— Что—сейчас?
— А сейчас не делаешь?
— Зачем? Пулемет ведь!
— Да, пулемет—это не самопал. И боеприпасы
к нему сами делаете?
— Конечно. Я придумал, как гильзы обжимать.
— Молодец! — похвалил я его.—А не боитесь ра-
нить кого-нибудь?
— Что вы!—удивился Селин.—У нас знаете ка-
кой полигон! А бункер? Вот если самопалы—тогда
точно кого-нибудь убьет. В нашем дворе двоим
пальцы поотрывало.
— Ну, ладно... Что это?
За окном кто-то затрещал и засвистел. Селин вы-
таращил на меня глаза.
— Это соловей,— осторожно сказал он,— значит,
дождь перестал.
— А разве они осенью поют?
— Поет ведь этот.
— Хорошо, свободен. Позови директора.
Пришел директор. Селин остался стоять в дверях.
— С Гузиком я закончил.
— Ага. Ну, иди, Селин. Впрочем, пришли...— он
вопросительно посмотрел на меня.
— Напоследок, скажем...—я как бы наугад про-
вел по списку,— вот этот. Пит Джеджер.
— Позови Пита,— сказал директор как ни в чем
не бывало.
Селин кивнул и вышел. За стеной тихо загудел
лифт. Директор между тем сел в кресло напротив
и стукнул пальцем по бумагам Селина.
— Один из самых трудных подростков. Полней-
шая невосприимчивость к требованиям подчинения
закону и в большой степени недальновидный гедо-
низм. Мы возились с ним два года, теперь его не
узнать.
— Чем же вы его обломали, пулеметом?
Директор слабо махнул рукой.
— Пулемет—это пустяки, это уже потом, чтобы
снять остаточную агрессивность, ну, чтобы свобод-
ного времени не оставалось. Не вдалбливать же им
с утра до вечера биографии отцов-основателей? Мы
прививаем...
75
Директор не успел договорить, что именно они
прививают, как в дверь постучался и вошел охран-
ник, высокий, чем-то похожий на Селина, повзро-
слевшего лет на двадцать, с густой шевелюрой
и низким лбом.
— Вы за Джеджером посылали,— сказал он, по-
добострастно глядя на меня.—Так он все еще в изо-
ляторе. Не может, извините, прийти.
— Что он натворил? — полюбопытствовал я.
— Почему же—натворил? Он болен. Температу-
ра...
— Слушайте, Пупер,— вдруг рявкнул директор,—
вы не включили кондиционер!
Они начали громко выяснять, почему не включен
кондиционер, кто спит во время дежурства, куда ис-
чезают протирочные концы, а я не торопясь извлек
из стопки дело Джеджера и небрежно пролистал его.
К шумной перебранке я не прислушивался, это все
дешевый театр, балаган, я знал, что вызов Пита кон-
чится подобным образом.
— Вот что,— сказал я, когда они замолчали,— не
мешает осмотреть и изолятор. Он у вас где — на вто-
ром?
Я был уверен, что директор сейчас лихорадочно
придумывает, как не допустить меня к изолятору или
отвлечь внимание от Джеджера. Если он объявит Пи-
та остроинфекционным больным, тогда он послед-
ний дурак. И вообще, что бы он ни сказал — не в его
пользу. Послать-то он за ним послал!
Пупер вежливо улыбнулся и вышел. Я встал. Ди-
ректор глянул на часы и со словами: «В изолятор, так
в изолятор»,— пропустил меня в коридор.
Миновав холл второго этажа, мы пошли широким
проходом. На стенах висели репродукции чего-то
классического: люди, кони, батальные сцены... Четы-
ре больших двустворчатых двери. Сквозь матовое
стекло доносился смех, кто-то декламировал стихи
пронзительным голосом. Мы свернули в узкий пере-
ход и вышли у спортзала. Оттуда шел металлический
лязг, перемежаемый глухими ударами.
— Опять на палках сублимируют?
— Нет,—улыбнулся директор,— сегодня они ра-
ботают на снарядах.
Я приоткрыл дверь. В центре зала стояли два со-
76
оружения, младшие братья той штуки, что мокла на
спортплощадке. Из двух групп по пять человек одно-
временно выбегагГи два подростка, бежали напере-
гонки и, подпрыгнув на трамплине, врезались с раз-
гона прямо в эти... снаряды. Сооружения угрожающе
содрогались, доски качались во все стороны, авто-
мобильные покрышки раскачивались бредовыми
маятниками, тросы скрипели и хлопали по доскам.
Невысокий парень ужом проскользнул меж до-
сок, оттолкнулся от одной покрышки, нырнул под
вторую, повис на секунду на тросе и, соскочив с про-
тивоположной стороны, побежал обратно под
одобрительные крики своей команды. Второй бежал
назад чуть прихрамывая.
— Забавные у вас снаряды!
— О! Если бы вы приехали летом! К сожалению,
зал небольшой, много инвентаря лежит на складе.
Ребят оторвать невозможно... Вы читали статью
Коэна о содержании делинквентной культуры?
Я ограничился невнятным движением головы.
— Мы подавляем беспричинную враждебность
ко взрослым или просто «не своим» исключительной
целенаправленностью их деятельности. Не говорим:
делай то, не делай этого, и ты будешь преуспевать.
Они сами видят—если сегодня выточат ствол, то че-
рез неделю смогут пострелять, если выучат урок по
химии, то смогут завтра заняться пиротехникой. Это
не просто «стимул — реакция» и неявное поощрение,
просто они знают, что, пропустив ступень, они не
смогут сделать следующего шага. С каждым прихо-
дится работать индивидуально.
Я слушал его невнимательно. Пока мы шли по ко-
ридору, он жаловался на мизерность дотаций, на
трудности, а я пытался связать увиденное и услы-
шанное с тём, что ни один из выпускников школы
к родителям не вернулся и нигде не зарегистриро-
ван. Ни на бирже, ни в полиции. И еще я гадал, кого
мне сейчас предъявят вместо Джеджера.
Мы остановились у стеклянной перегородки с
большим красным крестом на белом круге. Стекло
толстое, с синеватым отливом. Как на патрульных
машинах, пулей не пробьешь. Интересный фактик!
А сейчас — особое внимание! Если не будет
прямой опасности, то расследование я проведу сам,
77
а если... тогда стоит сорвать с зажигалки верхний
колпачок и нажать на кнопку, как из Долины подни-
мется двадцатиместный «сикорский» с полным бое-
комплектом.
На той стороне показалась фигура в белом хала-
те, стекло ушло в стену.
— Это наш доктор,— представил директор.
— Приятно,— буркнул доктор и сунул мне руку.
Доктор мне не понравился. Небритый брюнет
с колючим взглядом. «Такой вкатит какую-нибудь
гадость и не поморщится!»—опасливо подумал я, не
вынимая левую руку из кармана и поглаживая кол-
пачок зажигалки.
Пит на допросах нес бессмыслицу, но одно слово
он часто повторял. Это слово — изолятор. Может,
они здесь глушат воспитанников химией?
Доктор провел нас к белой двери, рядом стоял
здоровенный санитар. Прислонившись к стене, он
задумчиво чесал нос, игнорируя наш приход.
— Предупреждаю,— сказал доктор, неприязнен-
но косясь на меня,— мальчик не совсем здоров по-
сле нервного срыва, лучше с ним не разговаривать.
— Что вы, доктор! — ответил я.— Это чистая фор-
мальность.
Он что-то буркнул, постучал в дверь и вошел. Мы
с директором последовали за ним. На кровати лежал
парень, при нашем появлении он сел. Я, не глядя на
него, осмотрел помещение.
— Все в порядке,— сказал я,— вопросов нет, спа-
сибо, доктор,— и словно невзначай глянул на парня.
В следующую секунду я только героическим уси-
лием воли удержался от черной ругани. Его можно
было назвать двойником Джеджера, если бы не све-
жий шрам на носу, заработанный им четыре дня на-
зад в нашей конторе, когда он пытался сунуть мне
в глаз мою же авторучку. Это был Пит Джеджер в на-
туре, а не какая-нибудь дешевая подделка, как сказал
бы Шеф.
Вначале я подумал, что он меня не узнал. Но я на-
прасно обольщался. Пит вскочил, вытянулся во весь
свой дурацкий рост и радостно завопил:
— Привет, капитан! И вы здесь?
Доктор равнодушно смотрел в окно, а директор
со слабым удивлением на лице повернулся ко мне.
78
В какой-то миг померещилось облегчение в его гла-
зах, но мне было уже на все плевать!
Я медленно полез в карман, вынул из потайного
клапана служебную карточку и с непонятным само-
му себе злорадством сунул ее директору под самый
нос.
Ползунок ночной лампы я довел до конца, воло-
сок едва тлел. Повернувшись с боку на бок, а затем
приподняв и опустив ноги, я аккуратно запаковался
в одеяло. В комнате было прохладно, кондиционер
так и не включили. Завертываться в одеяло меня
научил Гервег, когда мы вляпались по уши в выгреб-
ную яму со вторжением в одну пропитанную нефтью
маленькую республику. Перед высадкой мы напяли-
ли на себя форму гвардейцев бывшего правителя,
и команды по радио отдавались на местном наречии.
Впрочем, все это мало помогло, нас быстро прижали
к дюнам и прошлись сверху истребителями, кото-
рые, к большому удивлению уцелевших, оказались
не старыми развалинами, а «миражами» последних
моделей. В бараках мы пробыли меньше года. Кор-
мили сносно, на обращение тоже нельзя было жало-
ваться, только вот восточная музыка изводила с утра
до вечера. Потом нас сдали частям ООН, погрузили
в лайнер, и через две недели мы топтали столичный
асфальт. Цветами нас не встречали—только род-
ственники да кучка демонстрантов с бранью по на-
шему адресу на плакатах.
Компенсацию я быстро проел, а в Бункере вежли-
во объяснили, что работой они не обеспечивают,
а пока я валялся на нарах, мне вычитался стаж за не-
доблестное поведение. С гуманитарным образова
нием и с таким проколом в послужном списке в гос-
ведомства я смело мог не соваться. Очереди на бир-
жу отпугивали за три квартала, с курией связываться
не хотелось, да и выходов на нее у меня не было.
А тут вдруг у Гервега дядя оказался крупным чином
в полицейском управлении, и это решило все. Я плю-
нул на большие надежды, подаваемые в замшелых
стенах «альма матер», и оттрубил два года на курсах
79
переподготовки Управления. Потом меня заметил
Шеф, выделил, взял на стажировку, два удачных де-
ла— и меня зачислили в штат.
Я почти согрелся, но никак не мог заснуть. Теперь
здесь знают, кто я, и безопасность, следовательно,
возросла. После принятия Закона о Возмездии
убийства и подозрительные несчастные случаи с со-
трудниками федеральных органов сошли практиче-
ски на нет. Пока я здесь, мне ничто не грозит, да и на
обратном пути тоже. Если над ними зависнет брони-
рованный двухвинтовик и даст ракетный залп, то ма-
ло кому понадобятся оружейные мастерские
и спортзал. Разумеется, все это при условии, что они
не в номерном квадрате. Но кто меня пустит в квад-
рат?!
Плохо, что они спокойно приняли мою засветку.
Директор слегка удивился, а персоналу, кажется, на
все кашлять. Я объяснил директору, что мой визит
связан с побегом Пита, но пусть это его не волнует,
дело формальное, а инспектором я назвался, чтобы
не будоражить его подопечных и воспитателей.
Директор и не думал волноваться! Будь он три-
жды артист—игру я бы заметил, но он действитель-
но был спокоен. Как катафалк. Ему все равно, кто я
и зачем, а это могло означать только одно—за ним
стоит реальная сила. Либо армия, либо курия. Не ис-
ключено, что и то, и другое.
Перебор бумаг, опрос воспитателей и охранников
ни к чему не привел. На мои расспросы, каким обра-
зом и почему удрал Пит, воспитатели пускались
в рассуждения о сложной и тонкой психологии под-
ростка-делинквента, а охранники с унылым одно-
образием жаловались на нехватку рук, за всеми не
уследишь, работы по уши, а как ни приучай — удава
вместо галстука не повяжешь. Охранник Пупер, на-
пример, заявил, что плюнет на школу и уедет в Доли-
ну, телохранителем, потому как деньги ерундовые,
а подростки хоть с виду тихие, но от них всего можно
ожидать, с оружием балуются, контроль контролем,
а как дадут из четырехствольного, так все брюхом
вверх и лягут...
Судя по всему, Пупер не разделял взглядов дирек-
тора на методы сублимации. Полагаю, что он и слова
такого не знал.
80
О выпускниках я пока не заикался, не торопясь
ворошить осиное гнездо. Не нравилось мне здесь,
и что-то фальшивое мерещилось во всем. Так вроде
школа как школа, а зайдешь за фасад—и обнару-
жится, что это огромная декорация с пыльной мешко-
виной и трухлявыми подпорками сзади...
Я насторожился. По коридору кто-то шел, один,
особенно не таясь. Шаги затихли у моей комнаты. За
дверью потоптались и постучали. Плохо! Если бы сей-
час ворвалось несколько молодчиков с кастетами
или даже пукалками — я бы знал, что делать. Но ког-
да вежливо стучат, значит, дело безнадежно!
В дверь еще раз стукнули, и темная фигура, во-
зникшая в проеме, спросила голосом директора:
— Вы спите?
Идиотский вопрос. Я приподнялся на локте, пру-
жины тонко скрипнули.
— Мне ненадолго,— сказал директор и вошел.
Выключатель находился у изголовья. При верх-
нем свете директор выглядел представительно:
крупная фигура, высокий лоб, слегка опущенные
уголками вниз усы и подозрительно спокойные
глаза.
Пока я натягивал брюки, он молча сидел у стола,
внимательно разглядывая свои ногти. В моей прак-
тике ночные визиты кончались обычно тем, что на
десерт собеседник пытался меня кокнуть либо под-
купить. Впрочем, если директор вдруг кинется вы-
кручивать мне руки, я не поверю своим глазам. Не
к лицу! Это дело Лысого или даже Пупера, а то есть
у них еще такой, физиономия — вылитый Баквиви-
сектор.
— Надеюсь,— произнес наконец директор,—у
вас все в порядке?
— Разумеется,—улыбнулся я, хотя мне стоило
больших трудов не послать его к черту,—дело почти
формальное. Не хотелось впутывать департамент
просвещения, хотя,— здесь я еще раз улыбнулся,—
мы воспользовались их вывеской. Ваши парни не
ангелы, Джеджер тоже, знаете ли...
— Значит, он все-таки набезобразничал? Но нам
ничего не сообщали...
— С ним все в порядке.
В этом я как раз и не был уверен, но сейчас меня
81
больше интересовал сам факт полночного разгово-
ра. Притом, столь содержательного.
Директор перестал разглядывать ногти на левой
руке и перешел на правую, а я наблюдал за его заня-
тием.
— Вы уезжаете завтра? — наконец спросил он.
— Если ничего не изменится...
Глаза его чем-то полыхнули, кажется, бешен-
ством.
— Послушайте, вы срываете нам работу. У нас
дел по горло!
— У меня тоже,—я сочувственно развел рука-
ми,— масса дел. Ничего, завтра посмотрю кое-какие
бумаги, а после обеда распрощаюсь,— а сам поду-
мал: «Там видно будет!»
— После обеда?..— Он пожевал губами.— Вам
удобнее выехать утром.
— Этот вопрос,—деликатно сказал я,— с вашего
позволения, я постараюсь решить сам.
Он устало вздохнул, полез в карман, достал кру-
глый пластмассовый жетон и бросил его на стол.
Разочарование было не очень велико, я подозре-
вал нечто в этом роде. Одно смущало: жетонами ку-
рии так не бросаются, я бы поверил и на слово. Не та-
кая важная шишка, чтобы жетон. За все время служ-
бы я только раз видел кругляш, и вот теперь второй.
Крайний случай и высший козырь!
Некоторое время я просидел в легком оцепене-
нии. Машину я взял свою, а не служебную, и теперь
Шеф черта с два выпишет чек на бензин. Во-вторых,
прибавки в этом году можно не ждать, да и в буду-
щем тоже,—такой прокол!
— Утром!—тихо заключил директор нашу бе-
седу и вышел.
Я повертел прозрачный жетон с впрессованной
в него буквой «К» и сунул в карман. Странно! Выс-
шим козырем по скромному капитану — надо, чтобы
я убирался скорее, иначе могу увидеть или услышать
нечто мне не надлежащее. Вот и прихлопнули жето-
ном, чтобы не лез в их дела. Как там приговаривал
директор, когда мы обходили классы? «Ребята при
деле»,— вот что он повторял.
Хорошенькое дельце!
Все ясно — выпускников прибирает к рукам ку-
82
рия. Еще бы! Крепкие парни с бурным прошлым,
владеют оружием, неплохо дерутся... Находка для
курии! А дряни ей не нужно, мусор ей даже вреден,
потому что в хорошо отлаженном механизме орга-
низованной преступности все должны делать свое
дело хорошо и вовремя. То-то в последнее время
шатунов стало меньше. Слава богу, иногда можно
хватать всякую мелочь, вроде зарвавшихся «послуш-
ников», на это есть что-то вроде молчаливого угово-
ра с курией.
На своем третьем деле я чуть не погорел. Крупное
хищение на государственном металлургическом
комплексе, слишком крупное, чтобы не была заме-
шана курия. Я не сразу понял, чем там воняет, пого-
рячился и намял теста, а когда сообразил что к чему,
то чуть не наложил в штаны. Всего неделя прошла
после свадьбы, и дюжина пуль вместо медового ме-
сяца мне были совершенно ни к чему. Тогда мне по-
везло— Шеф вернулся из отпуска раньше срока
и быстро все замял.
Непонятно получается с директором. Если бы же-
тон предъявил Лысый или даже этот, Пупер, я бы не
очень удивился. Но директор! Я видел его досье: Иг-
нац Юрайда, пятьдесят два года, лауреат премий
имени Спока, Сухомлинского, Кун-цзы. Награжден
медалью Конгресса «За гуманизм». Работал в Афри-
ке и так далее...
Этот гуманист мечет жетон, как заправский кар-
динал,— чушь какая-то! В свое время его таскали
в комиссию по расследованию антигосударственной
деятельности. Протесты общественности, вой прес-
сы... И вдруг такой поворот! Я не ангел и работаю не
с ангелами. При случае могу поступиться принципа-
ми, бульдозера зонтиком не остановишь, как гово-
рил старина Бидо, когда его в очередной раз вышвы-
ривали из отделения, ничего не добившись. Не всем
дано играть благородные роли, но когдажороли пре-
вращаются в шутов — это как-то не по правилам. Это
даже оскорбительно для нас, простых смертных. Мы,
может, только тем и утешаемся, что есть другие, не-
продавшиеся и великие.
Могли его купить или запугать? В пятидесятом
его дом дважды пытались сжечь ультра, где-то на
юге Африки его брали заложником сепаратисты, не-
83
сколько раз в него стреляли. Такого можно только
сломать, но запугать?.. Вряд ли. Да и на что он годен,
сломленный? Курия любиТ, чтобы себя выкладывали
всего, с любовью к делу. А вот к какому делу—это
уже конклав преподнесет в лучшем виде и надлежа-
щей упаковке. Объяснят так, что сам поверишь и дру-
гих убедишь в отсутствии иного выхода. И поверишь,
что в курии благодетели заправляют и что лучше гра-
бить по графику, научно разработанному, а не диле-
тантски палить из автомата в случайных прохожих
у Стройбанка. Хорошо оплачиваемые бакалавры ри-
торики докажут в два счета, что государство —
первый грабитель, а не воспользоваться своим паем
просто грех для порядочного налогоплательщика,
стонущего под налоговым прессом. И игорные дома,
где порядок и спокойствие, лучше грязных подвалов,
где прирежут, не спросив фамилии. А кто желает
себя добровольно травить, пусть уютно курит травку
или колется. Тогда он тих и безопасен, пока его не
скрутит. Пьяных сейчас не увидишь на улицах, пьют
дома. Курия объявила пьянству тотальную войну
и добилась сухого закона. Молодчики курии лупили
пьяных без пощады, раздевали всюду и в любую по-
году. Правда, ходили слухи, будто одна фракция
в курии задавила другую, а случись наоборот, били
бы наркоманов.
На втором этаже, судя по слабой музыке и еле
слышному смеху, не спали. Я посмотрел на часы —
поздновато... Звукоизоляция у них хорошая: в зале
я видел «Филис—до», тысячеваттный ритмизатор, ко
мне же едва доносился писк, в котором с трудом уга-
дывался боевик сезона «Поцелуй меня в фалду».
«Мальчики при деле»,—лучше не скажешь! При
деле. Да-а, пройдись ты лет десять назад по Арлиму,
и если голову не открутят или не общипают догола,
то молись богу, дьяволу или Национальной деклара-
ции, чтобы жуткие полчища юных негодяев занялись
чем-нибудь толковым, а не шлялись по загаженным
до блевоты улицам, терроризируя весь район. А мо-
жет, он увидел, как вся его работа, гордые принципы
и белые манишки летят в глубокую и вонючую дыру
и что высокие идеалы не стоят фальшивой монеты,
потому что на каждого порядочного и достойного
человека, выпестованного им, наше общество, обра-
84
зец истинной демократии самого свободного мира,
плодит тысячами и десятками тысяч смрадных по-
донков...
Его могли купить и тем, что организованная пре-
ступность, в просторечии — курия, оспаривает в пер-
вую очередь грабительские прерогативы государ-
ства, облегчая карманы налогоплательщиков утон-
ченно и безболезненно. Игорные дома и наркотики
не страшнее водородных хлопушек и орбитальных
эжекторов, куда, как в бездну, со свистом уходит
треть бюджета. Он мог выбрать меньшее зло, и
меньшим злом для него оказалась курия.
В моих рассуждениях была неувязка. Юрайда, су-
да по тому, что я о нем знал, скорее примкнул бы
к левакам или радикалам, чтобы героически и бес-
смысленно погибнуть в стычке с полицией, не запят-
нав чистоты своей совести. Для курии у него характер
не тот. Хотя что я знаю о его характере? Было у меня
дело, когда один сенатор с блестящей репутацией
задушил свою любовницу за то, что она позволила
себе неуважительно отозваться о его идеалах. По-
дозрительно вот что: если ребят прибирает курия, то
почему они меняют фамилии? Глупо. И жетон на та-
кие мелочи ни к чему. Значит, я наткнулся или могу
наткнуться на нечто запретное. Не задумала ли курия
переворот? Но зачем начинать со школ, пестовать
юнцов? Да меня бы и близко не подпустили. Шеф бы
придержал. Хоть мы и зовем его за глаза «Трясунчи-
ком», но на самом деле кличка не очень справедли-
вая, если надо, он и сам лезет в пекло. Долг службы,
честь мундира и все такое... Но там, где пахнет са-
мую малость курией, он становится тверд и несги-
баем, проявляя коварство и отвагу в чудовищных до-
зах, лишь бы не ходить по минному полю. Нюх у не-
го на курию фантастический, подозреваю, что они
его подкармливают. Ну, а что делать? Когда в деле
Крупчатника мы брали с ним вдвоем ошалевшую от
наркотиков банду вооруженных шатунов, у нас был
один шанс на сто и мы его вытянули. Но если вязать-
ся с курией и идти поперек, шансов просто нет,
а это всегда обидно, когда нет шансов. На это дело,
воняй оно хоть на каплю курией. Шеф не отпустил бы
ни при каких обстоятельствах, если только не желал
избавиться от меня. Но если меня утопят, сильно
85
в гору пойдет Торл, дурак потомственный и патенто-
ванный, а Шеф после курии больше всего боится ду-
раков.
Сверху все еще несся писк ритмизатора и слабый
топот.
Что ж, подумал я, если надо уезжать, то я уеду.
Порадую Шефа жетоном. Но еще не утро! А поэтому
не будем беспокоить директора Юрайду и предпри-
мем легкий маршбросок на второй этаж. Чуть позже,
когда они угомонятся...
Глава вторая
Наверху стихло. Минут двадцать я выжидал, при-
слушиваясь, а затем вышел в коридор. Никого не бы-
ло, но там, на этажах, у лифта вполне мог сидеть ох-
ранник. На всякий случай.
Лифтом пользоваться рискованно, а где у них
лестница, я так и не понял. Зато днем, обходя здание,
обратил внимание на водосточные трубы, гладкие,
блестящие, словно отполированные. Несолидно
ползать по ночам, но на что только не пойдешь, лишь
бы не тревожить занятых людей.
Я был уверен, что на первом этаже нет ни души,
но эта уверенность быстро исчезала, я чувствовал за-
тылком, как сзади неслышно и быстро подкрадыва-
ется... с кастетом... сейчас врежет! Не оборачиваясь,
я резко дернулся вправо и стукнулся о стенку. За
мной никого не было. Я пожал плечами и вернулся
в комнату.
Взяв из портфеля кое-какие мелочи, я пошел
к выходу. У последней комнаты услышал странные
звуки и слегка приоткрыл дверь. Из-за нее выполз
могучий храп. Я вздохнул и пошел к выходу. Дверь
во двор, как я и предполагал, была открытой.
Во дворе было темно и глухо. Ежась от мокрой
прохлады, я прошелся вокруг дома, дважды ударив-
шись плечом о дерево. Можно было подумать, что
в здании, темнеющем на фоне безоблачного звезд-
ного неба, все вымерло, если бы не тонкие спицы
света, местами пробивающиеся на втором и третьем
этаже. Луны не было, ее загораживал склон.
86
Пока я ходил у дома, ветер пригнал туман, звезд
почти не осталось. Я споткнулся о корень и, к стыду
своему, потерял направление. Внутренний голос
подбивал идти вправо...
На руку упало несколько капель, только дождя
мне не хватало! Я пошел быстрей, но тут же уперся
вытянутой ладонью в металлическую полосу. Нащу-
пав соседние полосы, я понял, что внутренний голос
привел к воротам.
Выругавшись, я повернул обратно и шел на этот
раз медленнее. Не успел я отойти шагов на двадцать,
как затылок опять свело от напряжения. На этот раз
я был уверен, что за мной кто-то идет. Я шагнул с до-
рожки на траву, за дерево. Во мне медленно взбуха-
ла злоба — если и эта тревога окажется ложной, то
я за себя не отвечаю. Подпалю школу!..
Кто-то беззвучно прошел мимо, выдавая себя
движением воздуха. Он шел от ворот, следователь-
но, к школе. Слава богу, что-то начало происходить.
Наконец появляется некто, за которым можно сле-
дить, выявлять контакты, брать с поличным и нейтра-
лизовать. Разумеется, если это не какой-нибудь
крупный пень из курии.
Ночная приставка барахлила. Пока я вкручивал
фильтры, он скрылся за поворотом. Не отрегулировав
до конца, я двинулся за ним. Большой четкости не
требовалось, хватит и контура. Не подвели бы только
батареи, все-таки сыро...
Возбуждение улеглось, все стало обыденным,
привычным. Ночной гость, судя по контуру,—
мужчина. Охранник или воспитатель, загулял до-
поздна в Долине, а теперь спешит исполнять слу-
жебные обязанности. Я беру его за кадык и спраши-
ваю, не пешком ли он топал от самой Долины, а если
его подвезли, то кто и докуда, и почему не было
слышно машины—туман идет сверху, и слышно по-
ка хорошо.
Он будет врать или говорить правду, не имеет
значения, мне бы только за слово уцепиться. Ну,
а если это подопечный, то еще лучше. Дать пару раз
по соплям, он и посыплет, как выбирался из школы
(это, скажем, ерунда, отсюда только безногий или
ленивый не сбежит, если захочет), куда и к кому ухо-
дил, а главное—почему вернулся? Если же он посто-
87
ронний, то открываются очень богатые перспективы.
Курии, например, нет нужды лазать по ночам!
Ночной пришелец вышел прямо к зданию. Я су-
нул приставку в карман. Ветром разогнало туман,
звезд хватало, чтобы следить за его перемещениями,
тем более что из-за горы весьма кстати вылез край
луны.
Он подошел к входной двери. Я напрягся, соби-
раясь рвануть за ним и догнать у лифта, однако по-
луночник потрогал дверь, затем отошел на несколь-
ко шагов и, судя по позе, стал разглядывать окна.
Правую руку он держал в кармане, а левую у ли-
ца. Та-а-ак! Я выдернул приставку и нырнул за ска-
мью. Минуты две он стоял неподвижно, я успел под-
строить фильтры. Он стоял боком, лицо светилось
красным пятном, у глаз дрожал полупрозрачный
прямоугольник с темными четкими кружками. Про-
клятие! У него тоже приставка ночного видения. Хо-
рошо, что он не обернулся. Повезло. Одно уже
ясно — это посторонний.
Он снова пошел к двери, открыл ее, заглянул
внутрь и, оставивееоткрытой, двинулся в моюсторону,
смотря куда-то вбок. Дойдя до угла, заглянул за дом,
потом вернулся, но опять не вошел. Проверяет под-
ходы!
Пока он шелестел листвой за углом, я в несколько
прыжков оказался у входа и пробрался в свою ком-
нату. Встав у двери так, чтобы видеть в щель коридор,
я вытащил из футляра ампулу с люмоксином и пога-
сил свет. Будет забавно, подумал я, если он полезет
ко мне в комнату. Мелькнула мысль, что фигурой он
напоминает Шефа. Я позволил себе улыбнуться, но
тут освещение в коридоре изменилось, почти не-
слышные шаги приблизились к моей двери. Я под-
нял ампулу.
Когда темная фигура пересекла поле моего зре-
ния, я зажал свободной рукой нос и рот и сдавил тон-
кий пластик. Струя люмоксина, шипя и испаряясь,
брызнула в коридор.
Глухой шлепок об пол.
Задержав дыхание, я медленно сосчитал до пяти
и вышел в коридор. Среднего роста мужчина в чер-
ной кожаной куртке лежал вниз лицом, мерно сопя
88
и время от времени постанывая. Я втащил его к себе,
включил свет и перевернул на спину.
Минуту или две я в идиотском трансе, еле сдер-
живая истерический смех, смотрел на его длинное
лицо с большой родинкой под носом.
Затем я поборол соблазн пнуть лежащего и сел.
Теперь я уже ничего не понимал.
Надо же! Старина Бидо собственной персоной
пожаловал в гости.
— Вы всегда сначала стреляете, а потом смотри-
те— в кого?
— Вот вода...
Бидо отхлебнул из стакана и со стоном взялся за
голову. Стукнулся. Хотя после люмоксина как с по-
хмелья: жажда и головная боль.
На столе был разложен малый джентльменский
набор, который я выгреб из его карманов, пока он
валялся без чувств. Пукалка с глушителем, кастет,
отмычка, моток толстой лески с крюком и метате-
лем, несвежий платок, начатая пачка «Люкса 001»
и визитная карточка. Самым интересным из этого
перечня была визитная карточка. Жирным золотом
оттиснутые буквы гласили, что в миру Бидо зовут
Лайоном Круипо. Это не новость: когда он попадал
к нам, трясли его крепко, подозревая в скупке краде-
ного у шатунов. Но вот маленькая четверка в углу ви-
зитки, медленно становясь на свету невидимой, го-
ворила о многом. Пока Лайон-Бидо жадно пил воду,
я развлекался тем, что зажимал угол между боль-
шим и указательным пальцем. Через несколько се-
кунд четверка снова проявлялась.
Кто бы мог подумать, что наш скромный Бидо —
«аббат»!
А как он крутил на допросах, ломая из себя бед-
ного несчастного иммигранта! Еще бы, найди мы
у него визитку, отпустили бы, не связываясь, или
прихлопнули без шума, если втемную. К тому же ку-
рия не любит, когда ее люди светятся без нужды
или без санкции.
Старина Бидо немного пришел в себя. Его длин-
ное лицо еще более вытянулось, он с сожалением
89
глядел на меня, предоставляя выкручиваться из си-
туации самому.
Мне захотелось дать с места, не вставая, ребром
ладони снизу по ноздрям этого типа, чтоб зашелся
кровью, стервец! Лучше бы он оставался шатуном,
старым, хитроватым, безопасным и весьма симпа-
тичным шатуном. С аббатом не поговоришь запро-
сто о жизни, не рявкнешь внезапно и не возьмешь за
ухо. Аббат при случае может выйти на Шефа. С дру-
гой стороны, если прижарит, то и я могу выйти на
«кардинала», ну и тем более на аббата. Поговорим,
как равный с равным... ствол ему в глаз!
Бидо допил воду и рассовал свое хозяйство по
карманам.
Не было ни одной стоящей мысли, потом пришли
сразу две, мелькнули, спутались... Бидо при любых
обстоятельствах не должен был красться и таиться,
наоборот, подвалил бы с понтом и обязательно
с оравой служек. Марку держать надо!
Но тогда получается, что директор Юрайда мел-
кий самозванец! Такого курия никому не простит,
и как ни крути, место директора в этой школе скоро
будет вакантным. Но что, если в курии раскол и свои
темные дела, настолько темные, что скоро вакантной
окажется моя должность?
Вот еще о чем я думал, наблюдая, как старина Би-
до запихивает в карман пачку «Люкса»: я трепыхаюсь
здесь черт знает сколько и не выкурил ни одной си-
гареты. Курящих тоже не видел. Я забыл о сигаретах
и не вспомнил бы, если бы не «Люкс», а ведь моя
норма — полторы пачки в день! От этой бессмысли-
цы стало страшно, голову обдало холодом. Меня
проняло—дело и впрямь нечисто!
Старина Бидо явно не собирался курить, хотя
у меня на допросах клянчил сигарету за сигаретой,
выдирал зубами фильтр и прикуривал одну от дру-
гой.
Не распыляют же здесь, в конце концов, антитаб
в кондиционерную систему? К тому же Пупер ее ни-
как не задействует, лентяй такой! Оригинальная ме-
тодика воспитания: стрелять из миномета можно до
изнеможения, каратэ или палочный бой сколько ду-
ше угодно, но вот курение... ай-яй-яй, курят только
дурные мальчики, которые не слушают наставлений
90
матушек, не ходят в воскресную школу и непременно
плохо кончают. Может, у директора Юрайды идио-
синкразия на табачный дым, и он сыплет щедрой ру-
кой антитаб в вентиляцию и кастрюли...
— Недоразумение можно считать не имевшим
места,— произнес Бидо.
— Несомненно,— ответил я.
— Мы вполне могли бы установить неофициаль-
ный контакт, вы понимаете...— Он пошевелил в воз-
духе пальцами.
— Если не ошибаюсь, школа не контролируется
вашими людьми? — осведомился я.
— Право, я затрудняюсь...— замялся он.
— Спасибо, достаточно. Неофициально фикси-
рую, что вы ничего не сказали. Тогда кто их пасет?
— Не знаю. Собственно говоря... э-э-э...
— Ясно! Ты... пардон, вы для того и... Есть догад-
ки, предположения?
Старина Бидо с большим сомнением гладил свой
подбородок, его распирали противоречивые чувства.
Честно говоря, тот, прежний Бидо, фонтан вранья
и остроумный сквернослов, мне нравился больше,
чем этот уныло дипломатствующий аббат.
— Они к нам не имеют никакого отношения,—
сказал наконец Бидо,— мы потрясли кое-кого, но
впустую. Я потерял троих, даже не булькнули.
Вот это дела! Курия ничего не выяснила. Куда же
это я, позвольте спросить, лезу и во что уже успел
вляпаться? Разведка? Непохоже, они бы завернули
за сто километров и еще пинка дали сзади, для ско-
рости.
Хорошо, что я не один в этом чертовом месте
и Бидо вроде напарника. Дело становилось мрачным
и непонятным. Правительство в лице разведки и ку-
рия в своем собственном лице не имеют к этому за-
ведению отношения, а насколько мне известно, это
единственные реальные силы, с которыми надо счи-
таться в нашей благословенной стране. Некоторые
полагают, что это даже одна сила. Может, радикалы?
Но у них монет хватит разве что на десяток списан-
ных пулеметов. Нет, радикалами не пахнет, левыми
тоже, левые против насилия принципиально.
На часах было ровно три.
Старина Бидо оглядел комнату, нервно зевнул
91
и сообщил, что собирался идти напролом. Недавно
здесь пропали трое, сгинули и чирикнуть не успели.
И не новички, один из них стажировался на Сицилии.
А сейчас с ним человек двадцать, оцепили школу за
оградой, никто не выскочит. Он решил взять первого,
оттащить за ворота и крепко встряхнуть.
Моя ночная вылазка была ничуть не умней. И
я собирался брать языка, трясти, вытряхивать, но что
именно — представлял слабо. Теперь я понимал без-
надежность моей затеи: ну, взял охранника или во-
спитателя, а что они знают? Нет, господа мои, как
сказал один неглупый человек: бей в голову, осталь-
ное само развалится. Надо брать директора за кадык
и трясти до посинения. Что они делают с детьми, ку-
да их потом прячут, и кто за этим стоит.
Терять нечего. Утром я заведу его сюда, старина
Бидо нарычит и посулит все, что причитается само-
званцам, а я, воспользовавшись замешательством,
вколю директору немного сыворотки.
Бидо согласился с моим планом сразу.
— Могут ваши люди без вас пойти напролом? —
спросил я.
— Нет, они ждут меня или сигнала. Если не вер-
нусь через...
Он беспокойно взглянул на часы, подцепил ног-
тем кнопку. За ней блеснула тонкая нить. В часах
пискнуло. Бидо шепнул что-то вроде «место»,
и кнопка втянулась обратно.
— Вовремя,— облегченно выдохнул он,— через
полчаса они бы тут все разнесли. Теперь до сигнала.
* *
Старина Бидо задремал на стуле, мне же не спа-
лось. С ночным гостем откровенного разговора не
получилось, он мямлил, крутил, но так и не сказал,
почему сам сунулся в школу, а не послал кого по-
мельче.
Интересно, в какую вонючую дыру я лезу, если
даже курия здесь ползает по ночам, а глубоко закон-
спирированный аббат шастает с пистолетом и под-
ставляется? Надо уносить ноги, пока не оторвали! Ше-
фу покажу жетон, порадую старика. Правда, в про-
шлом году, за неделю до аварии, Барлетт ляпнул
с похмелья, что дочь Шефа обручена с племянником
92
чуть ли не кардинала. Барлетт всегда врал оптом и
в розницу, но почему бы не предположить, что Шефа
попросили по-сеКлейному пощупать Зто дело. А ста-
рина Бидо прикрывает меня или дублирует. Забав-
но...
Сон не шел. Я достал зажигалку и подключился
наугад ко второму этажу. Там тоже не спали. Кнопка
четыре, это холл. Разговаривали подростки.
«...Мы на двух машинах выскочили да как дали
вдоль дороги, эти все попрятались по норам. А по-
том Кук прошелся из лейки, вот крику-то было, ха-
ха-ха, а на базу вышли только вечером, а там лову-
шка, Кука в темноте зацепили, а Пет сказал, что Куку
крышка, если не успеем до утра выбраться...»
«Успели?»—спросил второй хриплым голосом.
«Успеешь, как же! Влезли в болото и хлюпали
сутки, а вокруг эти носились, головешки кидали».
«А-а-а...»
«Вот тебе и а! Пет сказал, сволочи, мальцу кани-
кулы испортили».
«Вы что тут расселись,— вмешался третий го-
лос,—тест по химии уже раздали, не успеете, олухи».
Интересный разговорчик. Надо спросить у ребят,
куда их возят на каникулы, и какие это еще каникулы
в спецшколе?! Занятия ночью, в четвертом часу... не
спят они вообще, что ли?
В классах я тоже оставил кнопки. В одном было ти -
хо, в другом, судя по всему, шел урок!
«...Вопрос твой хорош, Макс, но ты забегаешь
вперед. К прерафаэлитам мы еще вернемся, и ты
мне напомнишь,— говорил мягкий, хорошо постав-
ленный голос,—теперь обратите внимание на лицо
всадника. Видите, это не свирепая жажда крови, нет,
перед нами напряженное спокойствие честного со-
жаления. Воин убивает, потому что идет бой. Кто
прав, а кто виноват, будет спрошено после, а пока
либо ты, либо твой враг. Заметьте, краски не грубы
и не крикливы, что было свойственно раннему перио-
ду творчества. Преобладают полутона, война изобра-
жается не грудами окровавленного мяса, нет, мы ви-
дим пластику мышц, а линии копий и мечей рассекают
пространство картины на фрагменты, членимость
которых строго мотивирована — сила против си-
лы...»
93
Не знаю, сколько времени я бесцельно вертел
в руках зажигалку. Можно подумать, что это не шко-
ла для социально опасных подростков, а Куперсфиль-
дский колледж для интеллектуальной элиты.
В конце концов, здесь собраны не мечтательные от-
роки с томиком Овидия под мышкой, а завтрашние
шатуны или профи для курии. И попали они сюда не
по злой воле родителей, заточавших младших сынов
в монастырь. Для чего же им тогда ночные лекции по
живописи?
У нас в школе такими предметами и не пахло. Ос-
новной курс, куцые факультативы, половина препо-
давателей ходит с синяками, а половина лупцует нас.
В старших классах одни, вроде меня, взялись за ум,
другие рассосались по бандам и спецшколам.
Старина Бидо вдруг тонко захрапел. С ним тоже
непросто. Даст ли мне его оцепление благополучно
выскочить отсюда или прихлопнет по недоразуме-
нию...
Глаза начали слипаться. Засыпая, я подумал, что
если заваруха начнется ночью, то очень много шан-
сов проснуться покойником.
Проснулся я от толчка.
Старина Бидо стоял у двери, держа руку в карма-
не. Заметив, что я встаю, он поднес палец к губам.
В коридоре гремели шаги, слышалась возня, гу-
дел лифт. Бидо выругался и отошел от двери.
— Доброе утро! У них что, двери нигде не запи-
раются?
— Видимо, нет,— ответил я.
Бидо прошелся по комнате, поглаживая подбо-
родок. Придя к какому-то решению, он вытянул
кнопку часов и, косо глядя на меня, зашептал в нее.
Часы он прижал к уху.
Я вошел в душевую. Бриться не стал, щетина еще
незаметна, тем более, что бритва уже в портфеле.
Покончив с туалетом, я вернулся в комнату и обнару-
жил Бидо сидящим на неубранной кровати. Он рас-
сеянно вертел в руках часы, осторожно постукивал
по ним пальцем и снова прижимал к уху.
— Черт бы побрал эту технику!
94
— Могу предложить свою,—я полез во внутрен-
ний карман.
Бидо криво улыбнулся и покачал головой. Значит,
работает с дешифратором. Он даже слегка осунулся,
в глазах появился лихорадочный блеск. Я бы даже
сказал, что он отчаянно трусит. Впрочем, это его
личное дело, я тоже не супермен без страха и упрека.
Восемь утра. Пора начинать нашу авантюру. Уте-
шало одно: поскольку за моей спиной замаячила ку-
рия, то, оказавшись в темной комнате с двумя чудо-
вищами, я не наступлю на мозоль хотя бы одному из
них.
— Значит, так,— сказал я,— постараюсь заманить
сюда директора, а если не выгорит, то вернусь, и мо-
жно звать подкрепление.
— Не нравится мне это! — мрачно тряхнул свои
часы Бидо.
— Они могут начать без сигнала?
— Нет, но...— Он задумался.
— Ну, хорошо. В случае чего, я буду поблизости.
Не знаю, в каком случае я собирался быть побли-
зости, но больно уж жалкий у него был вид. В самом
деле, почему бы не подбодрить бедного аббата?
Я вышел во двор и несколько растерялся. За
время, проведенное здесь, стала привычной обста-
новка изоляции и умолчаний, тумана и полумрака.
А сейчас небо было чистое, два облака в вышине
тянулись друг за другом, солнце наполовину вышло
из-за гор, а опавшие листья багровыми и желтыми
пятнами окаймляли двор.
По школьному двору носились парни, покрики-
вая, задирая и толкая зазевавшихся. Причиной ожив-
ления был армейский четырехосный «беккер», до
верха брезентовой крыши набитый картонными ящи-
ками. Двое спускали их вниз, остальные подхватыва-
ли, волокли и складывали у входа. Через несколько
минут я обнаружил причину суматохи: ящики, на мой
взгляд совершенно неотличимые друг от друга, без
надписей и наклеек, сортировались и растаскивались
по разным местам. Крик, шум и дерганье шли из-за
споров, куда какой ящик нести.
Двое воспитателей безучастно наблюдали за раз-
95
грузкой. У кабины директор Юрайда подписывал на
колене бумаги и по одной совал их в окно водителя.
Я увидел Селина, он стоял у кузова и распоря-
жался, куда нести очередной ящик, непрестанно по-
крикивая: «Не перепутайте, не перепутайте!» Затем
сорвался с места, подбежал к ближайшему штабелю
и выдернул из середины ящик — штабель разва-
лился, от крика зазвенело в ушах.
На меня не обращали внимания. Если у нас с Би-
до совместная акция не рухнет и я целым выберусь
отсюда, то долго буду помнить это утро: грузовик,
коробки и я, дурак дураком, ничего не понимаю-
щий...
Проходя мимо коробки со слетевшей крышкой,
я заглянул в нее. Рулоны бумаги, белой бумаги, раза
в два шире туалетных рулонов. Они что, на десять лет
запасаются?
Юрайда отошел от кабины и заметил меня. Для
начала я пожелал ему доброго утра. Он ответил мне
тем же. Выдавив из себя еще несколько пустых фраз,
я замолчал, соображая, как умудрился широченный
«беккер» пролезть через ворота, миновав врытый по-
середине рельс? А оцепление?
— Ребята заправили вашу машину,— сказал ди-
ректор, в смысле, пора, мол, тебе и прощаться.
— Спасибо,— ответил я. Интересно, чем заправи-
ли, и что от меня останется, когда их заправка срабо-
тает?— Теперь ряд мелочей...
— Каких еще мелочей? — резко спросил дирек-
тор.
— Отсилы пять—десять минут, оформим акты ре-
визии и все. В конце концов, я тоже не хочу задержи-
ваться.
Директор Юрайда нахмурился. Ему явно не хоте-
лось говорить со мной о чем бы то ни было, и он, по
всей видимости, считал, что я просто тяну время. Тем
не менее наживку глотнул, хотя немного не по плану.
Он попросил меня дождаться в кабинете, пока не по-
кончат с разгрузкой. Ладно, пусть будет так.
Я не стал беспокоить старину Бидо, директор мог
вернуться не один, а афишировать связи с курией не-
безопасно.
В кабинете за директорским столом сидел Пупер
и рылся в бумагах. Увидев меня, он расплылся
96
в улыбке, кивнул, сгреб все в ящик стола и попятился
к двери, чуть не опрокинув кресло.
Сев на его место, я дождался, пока он закрыл за
собой дверь, и отколупнул «кнопку». Не оставлять же
на память! Интересно, почему здесь любой вхож
в кабинет директора и может шарить в его бумагах?!
Я выдвинул верхний ящик и наугад взял несколько
листков. Платежные бланки.
Черт, кажется, я сглупил в разговоре с директо-
ром. Какие там еще акты ревизии, если ревизор я ли-
повый? Впрочем, директор вроде бы не обратил на
это внимания.
Два раза на селекторе загорался вызов, но я про-
игнорировал. Потом я рассмотрел его тщательнее.
Оказалось, это простой телефон с приставкой, а не
внутриведомственный многоканальник. Может,
у них есть прямая связь с Долиной?
Недолго думая, я набрал номер местного отделе-
ния. Трубку взял дежурный, я назвал код и столич-
ный номер. Через минуту он соединил меня с конто-
рой. Из моих на месте никого не было, а секретарша
нелюбезно ответила, что начальство работает дома,
с женой. У Шефа трубку никто долго не снимал, по-
том взяла его жена. Минуты три ушло на пустую бол-
товню, директор мог войти в любой момент, а мне не
хотелось, чтобы он застал меня на телефоне. Нако-
нец она позвала супруга.
Шефудивился моему звонку и спросил, не произо-
шло ли чего-нибудь, требующего немедленного
вмешательства. Нет, нет, заверил я, все более или
менее в порядке (здесь я мысленно выругался). Как
скоро, спросил Шеф, я думаю возвращаться? Как по-
лучится, ответил я, думаю, что скоро. Шеф помолчал
и спросил, как я себя чувствую.
Он был уверен, что линия на поводке. Было бы
странно, если бы телефон не прослушивался. На во-
прос о самочувствии я разразился тирадой, в кото-
рой со смаком описал состояние печени, желудка
и предстательной железы. Пусть слухачи гадают, что
я имею в виду. Шеф тоже задумался, потом хохотнул
и пожелал удачи.
— Еще один вопрос,—успел сказать я до того,
как он собрался положить трубку,—что там в книжке
у Лучника насчет меня?
97
4-1514
Опять молчание. Шеф кашлянул и спросил, пра-
вильно ли он меня понял. Разумеется, ответил я, все,
наверно, в ажуре, но на всякий случай... И если не
трудно, то желательно сейчас.
Шеф передал трубку жене, и пока старая кошка
молола языком, я, подхихикивая и поддакивая в ну-
жных местах, гадал, скоро ли вернется директор
и что меня дернуло спросить о реестре. Интуиция,
что ли? Те несколько сотен квадратов были в основ-
ном правительственными гадюшниками, нашпиго-
ванными новейшей или выдаваемой за новейшую
смертоубийственной техникой. Ее тщательно обере-
гали от глаз честных налогоплательщиков, на чьи де-
ньги, кстати, все это было сработано и которым, как
я полагаю, плевать хотелось на нее. А кому было ин-
тересно, тот мог все в самом лучшем виде разгля-
деть или даже сфотографировать на память со своих
спутников слежения.
Жена Шефа умолкла на полуслове, в разговор
с параллельного телефона вмешался Шеф.
Он сообщил, что по моему возвращению даст ко-
манду секретарше готовить на меня бумаги, что я за-
сиделся в капитанах и пора расти дальше. И что мне
надо срочно сворачивать дела и выезжать прямо
сейчас. Когда же я, похолодев, спросил, почему ме-
ня не предупредили, он резонно ответил, что самому
надо заботиться о пределах своей деятельности. И
положил трубку.
К своему удивлению, я вдруг понял, что во мне
нет страха. Теперь, когда я знал, что Закон о Возмез-
дии не распространяется на квадрат школы, и нева-
жно кто тут ворочает—правительство, разведка,
курия или все хором дружною семейкой, я получил
свободу рук. Вернее ног. Шеф будет с меня пылинки
снимать и на себя перекладывать, он ведь тоже ковал
мое поражение.
Встану сейчас и тихо удалюсь, не хлопая дверью,
пока они разгружают. Портфель, правда, остался
в комнате, но портфель не стоит заупокойной мессы.
Пусть останется на память Бидо. Да вот, еще с Бидо...
неудобно покидать не попрощавшись, но ничего не
поделаешь — я в эти игры не играю. Ставки не те
и правил я не знаю. Пусть Бидо меня простит, если
выберется без ущерба. Не знаю еще, как мне проры-
98
ваться мимо его головорезов. Грузовик они пропу-
стили... в школу. А из школы?
Я поднялся с директорского кресла и остался
стоять. Что за бред, подумал я! Даже если мы с Ше-
фом вели себя как последние недоумки, то куда смо-
трела курия? Итак, Шеф засылает меня не глядя, не-
важно— сам или по просьбе. Бидо возникает из
тьмы и входит в контакт со мной. И все благополучно
забывают свериться с реестром номерных квадра-
тов! Ну, пусть я обычно беру дело без расспросов,
пусть Шеф, утомленный после секретарши, забыл
посмотреть карту. Но чтоб курия совалась туда, где
ей делать нечего?! А если они решили, что могут
здесь поживиться, то мне ни к чему торчать между
двумя дорожными катками. В конце концов, мое на-
чальство велит оперативно уносить ноги. Можно на-
мекнуть старине Бидо, что мы моемся чужим мы-
лом, и пора тихо оставить этот гостеприимный
уголок, пока нами не занялись костоломы посерь-
езнее его гвардейцев. Но если Бидо знает, на что
идет, и сочтет меня дезертиром, то вправе будет по-
ступать по законам военного времени. Одному вы-
бираться легче, решил я, к тому же я его сюда не
звал.
Я снова опустился в кресло. При мысли, что надо
красться мимо комнаты, где затаился Бидо, проби-
раться сквозь двор и кордон, возникали разнообра-
зные «но», неуверенность мешала действовать.
Обидно было уезжать, ни в чем не разобравшись.
Я оказался в постыдной роли человека, которого
крепко взяли за нос и водили по комнатам со слова-
ми: «Хотите на дурака посмотреть?»,— а потом креп-
ко дали под зад. Да провались они в самую глубокую
и зловонную дыру, зачем мне лезть в их делишки,
если нет состава преступления? А если есть—тем
более! Я не идеалист. В наше время быть идеалистом
не только глупо, но и опасно. Мне бы только добрать-
ся до своей конторы и взять тихое дело с пальбой,
поножовщиной, заурядным насилием, не прикры-
тым бронированным щитом правительственных ор-
ганизаций или организованной преступности.
Наконец я выбрался из-за стола и пошел к двери,
но тут в кабинет вошел сам директор Юрайда.
99
4
— Не хотелось оставлять у вас превратное мне-
ние о нашей работе,— сказал директор.
Я плюхнулся в кресло перед столом, озабоченно
глянув на часы, мол, все это мне до груши, и вообще
мне пора...
Директор тактично улыбнулся. Улыбку можно
было расценивать как поощрение моей игре либо как
насмешку над моими ужимками. А может, и так
и этак. Плевать, игра пока его!
Он сгреб со стола оставшиеся бумаги в ящик, ми-
нуту молча сидел, затем сильно потер нос, изви-
нился и вывалил бумаги обратно, перебирая их по
одной. Я без интереса следил за его манипуляциями,
переводя взгляд с бумаг на лицо, с лица на теле-
фон... Жаль, что я не спросил у Шефа, как им удалось
забрать Джеджера. Быстро они его заполучили, без
волокиты с оформлением, это странно, я знаю тех
ребят, им сам президент скомандует, и то неделю
будут тянуть.
— Вот она! — провозгласил директор, взмахнув
сложенным вдвое листком бумаги.— Извините, у нас
сейчас бедлам, скоро выпуск.
Я развел руками, в смысле, ничего не поделаешь.
— Надеюсь, вы давно уже догадались, что у нас
не притон. Прошу извинить за дешевый розыгрыш
с жетоном. Страх перед этими мерзавцами так ве-
лик, что я был даже приятно поражен вашим поведе-
нием. Многие удрали бы в тот же час. Признайтесь,
вы были уверены, что имеете дело с курией?
— Ну еще бы! — охотно согласился я, тем более
что так оно и было. В следующую секунду я сообра-
зил, что веду себя как кретин и мгновенно скоррек-
тировал:— Как это — розыгрыш?
Директор испытующе глянул на меня, махнул ру-
кой.
— В любом случае вы вели себя достойно. Не ки-
нулись за мной, уверяя в сочувствии, но и не сбежа-
ли. Хорошо, когда люди не теряют достоинства. Вы
мне понравились!
— Польщен,—только и сказал я. Знал бы он...
— Жетон можете предъявить вашему начальству,
и вас оставят в покое («О покое я сам позабочусь,—
100
мелькнуло в голове,— выбраться бы, а жетон самому
пригодится»). Но рассеять ваши сомнения...
— Позвольте,—я не мог отказать себе в удоволь-
ствии подергать тигра за усы,— если вы не в курии, то
у меня появляется основание безболезненно про-
должать расследование.
Директор Юрайда разочарованно вздохнул.
— По-моему, с Джеджером вы уже разобрались.
— С ним да, но не с остальными,—тихо сказал я.
Пора было слегка приоткрывать карты. Либо он
сейчас рявкнет мне свое воинское звание и потре-
бует соблюдения всех почестей по стойке «смирно»,
либо примется доваривать лапшу.
— А кто вас интересует?—удивился директор.
— У меня тут списочек.— Я достал из записной
книжки листок распечатки, аккуратно развернул
и вручил директору.— Это не все, но для начала, ду-
маю, хватит.
Просмотрев список бывших выпускников, он рав-
нодушно вернул его.
— Если вас не затруднит, дайте адреса хотя бы
некоторых.
Медленно покачав головой, он неожиданно рас-
смеялся.
— Боюсь, что не смогу удовлетворить ваше лю-
бопытство. Нет, я действительно не знаю, где они
сейчас находятся.
— Следует понимать так, что к их исчезновению
вы имеете отношение?
— Ну почему—«исчезновению»?! Мы действи-
тельно имеем отношение к их перемещению за пре-
делы страны. Вы удовлетворены формулиров-
кой?
Формулировка меня удовлетворяла. Я кивнул.
— Хорошо. Я полагаю... У вас есть дети? —
перебил сам себя директор.
— Есть.
— Тогда вы поймете. Хоть мы и привыкли к мы-
сли, что мир катится в преисподнюю, балансирова-
ние на грани не может продолжаться вечно. Если ка-
натоходец не слезает, он рано или поздно упадет.
В океанах подводных лодок больше, чем рыбы.
Склоки из-за любой ерунды. Военно-промыш-
ленные спруты загребают все, до чего дотянутся.
101
Нет, перспективы рода человеческого блестящими
не назовешь. Разумеется, я противник войны и наси-
лия во всех проявлениях, но я не страус и зарывать
голову в песок не хочу. Если мы не в силах предот-
вратить катастрофу, то надо хотя бы немного поза-
ботиться о будущем человечества, вернее, остатков
человечества после нее.
Вот так номер, подумал я, пацифист в рядах на-
ших славных и доблестных вооруженных сил.
— Я охотно подпишусь под любым воззванием
за мир и разоружение,— продолжал директор,— но
если в каком-нибудь паршивом реле замкнет кон-
такт, то воззванием межконтинентальную махину,
выходящую из шахты, не остановишь! И поздно бу-
дет приносить извинения по прямому проводу. Не-
обходимо быть реалистом и учитывать все, что в си-
лах учесть. Этим мы и занимаемся!
— Чем именно?—тупо спросил я.
— Мы готовим наших выпускников к максималь-
ному выживанию. Это потенциальные лидеры уце-
левших! Они знают, как вести себя в экстремальных
ситуациях. Даже если кроме них никого не останется,
то они начнут все сначала. Мы рассредоточиваем их
повсюду, где только можно и нельзя. Сами понимае-
те, все, что я вам рассказал, не для огласки. Хотя
и это неважно. Пресса одну-две недели пошумит, ну,
может, еще парочка запросов оппозиции... Во
всяком случае, я надеюсь на вашу порядочность.
Он замолчал, а я чуть было не зевнул ему в лицо.
Когда он начал свои рассуждения о бренности бы-
тия, я стал ожидать большого вранья и вот дождался
рождественской сказочки о будущих благодетелях.
Слов нет, придумано красиво. Так и видишь, как сре-
ди руин и пепелищ возникают быстрые ловкие тени,
собирают уцелевших и ведут их в леса и горы. А там,
разумеется, начинают рассказывать голодным и
больным историю искусства, которую им здесь пре-
подают почему-то ночами.
Директор Юрайда, грубо говоря, врет. Но все-
таки непонятно, почему он и те, кто за ним, врут, а не
просто выставляют. Раз так, подергаем еще...
— И ваши супермены выживут в любой ситуа-
ции?— невинно спросил я.— Даже если никто боль-
ше не останется?
102
— Если у них будет шанс, они его не упустят.
— А дальше?
— Что—дальше?
— С кем они будут воспроизводить род челове-
ческий? Надо позаботиться насчет соответственно
натасканных подруг.
— Мы это учли,— после секундной заминки про-
говорил Юрайда,— вы забываете, что существуют
и женские исправительные школы.
— То есть вы их расселяете парами?
— М-да, нечто в этом роде.
Вот он и попался! Надо же — парами! Я специаль-
но убил два дня на списки выпускниц женских спец-
школ, но ничего подозрительного не обнаружил,
если не считать исчезновений воспитанниц вместе со
своими сутенерами или самоубийств в наркологиче-
ских центрах. Эти вряд ли годились в праматери де-
тей рода людского. Врал директор Юрайда, а почему
врал — непонятно. Все здесь врут, решил я, пусть из
самых лучших побуждений, но врут. Директор врет,
воспитанники заливают, Бидо темнит, и Шеф тоже
хорош...
— Прекрасно!—сказал я.— Ваш случай вне моей
компетенции. Полагаю, что в Сенате с одобрением
отнеслись к вашей затее?
Со свистом втянув в себя воздух, директор Юрай-
да скривился так, будто ему птичка на язык кап-
нула.
— Мне только этих фашиствующих старперов не
хватает!
— Как же вы проводите свой бюджет? Президент
обещал урезать все программы, не имеющие выхода
на Бункер.
Директор щелкнул пальцами. Я понял так, что эти
пустяки меня не должны волновать. Пробный шар
ухнул мимо лунки.
В дверь без стука просунулась голова Селина. Со
словами «извините, на минутку» голова втянулась
обратно, дверь закрылась. Все произошло так бы-
стро, что я, сидя к двери боком, сообразил в чем де-
ло, когда директор встал из-за стола и, сказав: «Я
сейчас», вышел.
Из коридора неслись возбужденные голоса, слов
разобрать я не мог. Подслушивать у замочной сква-
103
жины неудобно, можно получить дверной ручкой
в ухо. Техника осталась в портфеле, со мной только
приставка в кармане плаща и мелочь.
«Даже если директор не врет,— подумал я,—
Джеджер все-таки не тот человек, которого я хотел
бы увидеть, вылезая из убежища. А остальные... это
они здесь тихие. Хорошо, что все вранье!»
Директор вернулся минут через пять, молча сел
в кресло и, побарабанив короткими пальцами по
столу, принялся рассматривать меня. Не понравился
мне его взгляд. Вижу тебя насквозь, говорил он, ты
враг, говорил он, смерть тебе!..
Скорее всего, мне все это померещилось. Шеф
прав, с моим воображением надо иметь нервы тол-
щиной с палец или вообще их не иметь.
— Мне кажется, что я вас не убедил,—сказал он
тихо.
— Нет, почему же!—вежливо ответил я.—Боюсь,
что был излишне назойлив...—Я развел руками.—
Служба!
— Оставьте,—устало смежил веки директор,—
вы умный человек. Притворяетесь, правда, хорошо,
но... вы учились в Форт-Менте?
— Не имел чести,—сухо ответил я, его манера
перебивать самого себя начинала раздражать.
— Но ваш перстень...
— Корнерстоун, социологический факультет.
На выпускном вечере мы с Кларой обменялись
перстнями, а через два дня она погибла в авиаката-
строфе. Я никогда не был суеверным и особенно не
верил в провиденье, но мысль, что она пересекла
мой путь и приняла удар судьбы на себя, не оставля-
ла никогда. С тех пор я всегда ношу университетский
перстень—и память, и талисман.
Вопрос директора покоробил меня. Я понимал,
что сейчас начнется другой разговор, и чем он еще
кончится — неизвестно. Если я не лезу в его дела, то
для него же лучше не лезть мне в душу. В конце кон-
цов все, что сказано, было только сказано. А верить
на слово—так свой миллион никогда не сколотишь.
Единственное, что можно потрогать,—это жетон,
и тот, как выяснилось, наглая подделка. Ох, напущу
я на них старину Бидо со всей его сворой!
Выяснив, что я не кончал училище для федераль-
104
ных оперативников в Форт-Менте, директор Юрайда
повеселел.
— Отлично,— провозгласил он, потирая руки,—я
чувствовал, с вами можно быть откровенным. Не
спрашиваю, что вас привело на эту службу, но на-
деюсь, что она не идет в ущерб широте вашего круго-
зора. Я вообще противник секретности, но при неко-
торых обстоятельствах гласность может повредить.
Наши демократические институты препятствуют лю-
бому начинанию, реальная помощь часто исходит из
учреждений, стремящихся к целям, противополо-
жным нашим. А ловчить, поступаться принципами —
скверно.
Что ж, с этим я могу согласиться. Принципами
торговать нехорошо, однако эти умозрения сейчас
меня не интересовали. Одно смущало: он весь рас-
слабился, обмяк, в голосе исчезли неуловимо изде-
вательские интонации, которые раздражали в его от-
кровениях о грядущей мясорубке. Передо мной си-
дел усталый пожилой человек, который мог быть, на-
пример, моим старшим братом.
Он не мог быть моим старшим братом. В то
время, когда он учил африканских детишек грамоте,
мой брат Саркис давно уже пророс сорняком на ар-
лимском пустыре, закопанный после побоища с чу-
жаками. Но это личное дело каждого, где ему быть
и в каком качестве.
— Скажите мне, если не трудно, во имя чего, во
имя какой цели работаете вы? — прервал паузу ди-
ректор.— У вас неплохая машина, потом вы купите
другую, потом еще... Квартира, дом, вилла... Жена,
любовница, любовницы... Производить, чтобы по-
треблять, и потреблять, чтобы производить. Баналь-
но. Но немного обидно для разумного существа, вы
не находите?
— Вы можете предложить нечто более интерес-
ное?
— Всему свое время! Вряд ли вас приводит в во-
сторг навозная куча, в которой по уши засело наше
благословенное общество. Пресса на откупе у моно-
полий, искусство превратилось в вотчину сексуаль-
ных маньяков, интеллигенция впала в мелкие извра-
щения, и всем наплевать на всех в соответствии с по-
правками к конституции.
105
Кажется, он радикал, разочарованно подумал я,
или левый.
— Где наши традиционные ценности? Где дух
первооткрывателей? Скажите зажравшемуся обыва-
телю: героизм, отвага, доблесть. Он покивает голо-
вой, но в лучшем случае сочтет вас болваном. Дело-
витость и предприимчивость выродились в наглое
пошлое жульничество. Технические изощрения вы-
даем за прогресс. Культ силы привел к тому, что нас
либо боятся, либо ненавидят. А мы ненавидим самих
себя. Спесиво поучаем всех, как себя следует вести,
а в доме своем не можем навести порядок. Закры-
ваем глаза на вакханалию преступности, кричим
о расовом и классовом мире, и это в самой разоб-
щенной стране! Позор! В чем дело, почему истощи-
лись духовные силы?
Вопрос был явно риторическим, но директор на
некоторое время замолчал. Все это прелюдия, идео-
логическая, так сказать, подкладка. Сейчас пойдет
главное... Я отношусь к умеренным нейтралам, но
у меня есть знакомства в различных кругах, прихо-
дилось общаться и с радикалами, и с фундаментали-
стами. Наслушался и тех, и других. А тесть мой вооб-
ще был леваком, и каждый визит к ним превращался
в политсеминар. Он донимал меня анализом моей
классовой сущности и обзывал винтиком репрессив-
ного механизма. На старости лет он неожиданно
перешел в католичество. Этот опрометчивый шаг на-
столько шокировал респектабельных соседей, что
многие в городке перестали с нами раскланиваться.
— Чем же вы объясняете такое положение ве-
щей?— спросил я, чтобы прервать затянувшееся мол-
чание.
— Не притворяйтесь наивным! Наше общество
потеряло стимулы духовного роста. Мелкое копоше-
ние во имя мелкого благополучия породило поколе-
ния мелких людей. Исчезли сдерживающие факторы
нравственности, мораль элиты и дна неразличима.
Большие стимулы, способствующие оздоровлению
нации, отсутствуют, а почему? Потому что нет вели-
ких целей! Не к чему стремиться, нет такой мечты, во
имя которой общество могло бы пренебречь вну-
тренними и внешними распрями. Вы скажете—
личное благополучие? Оно оказалось ложной целью
106
хотя бы потому, что привело к распаду общества. Но
какая цель, пусть даже ложная, породит новые сти-
мулы для духовного возрождения? Надо найти, во-
образить, придумать, наконец, то, во имя чего даже
последний мерзавец не рискнет вылезти на поверх-
ность со своими шкурными интересами. И когда
у нас появится Великая Новая Цель, мы...
— ...мы установим во имя ее Новый Порядок? —
вставил я.
Директор Юрайда запнулся и с недоумением пос-
мотрел на меня.
— Моего отца сожгли в Дахау,— негромко ска-
зал он, затем вдруг закричал:— Как вы могли поду-
мать! Как вы посмели!
— Извините, возможно, я неудачно выразился.
Он смотрел на меня, и снова я видел в его глазах:
«Враг, враг!..», снова засосало под ложечкой...
— Неудачно — не то слово! Подозревать нас в то-
талитарном заговоре? Чудовищно!
С чего это он так разнервничался, как старая дева
в лупанарии? Вежливый обмен мнениями о перспек-
тивах нашей демократии перешел в мелодраму. Если
я хожу вокруг горячего, то надо форсировать, даже
рискуя нарваться.
— Все это очень мило,— сказал я,— но мне по-
прежнему ничего не говорит ваша «новая цель». И,
кстати, кто это — «мы»?
Как говаривал старина Бидо в ответ на мое оче-
редное обещание упечь его в одиночку, «тишина —
лучший массаж для нервов». Минуту или две мы
с директором Юрайдой массировали друг другу не-
рвы, затем он рассмеялся.
— Лучше ничего не сказать, чем недоговорить.
С вашего позволения, я продолжу...
И он продолжил...
То, что я услышал, не просто поразило меня, а да-
же заставило на некоторое время утратить чувство
реальности происходящего. Но прежде чем меня
ошарашить, он окончательно добил все забытые или
еще тлеющие цели, закопал все правительственные
программы и кремировал традиционные ценности.
И после этого объявил, что путь человека в будущее
проходит через космос. Интенсивное освоение кос-
мического пространства вызовет мощный взрыв ге-
107
роического энтузиазма, объединит человечество, за-
ставит хотя бы на время забыть распри и переориен-
тирует интересы активной массы. Пусть в конечном
итоге и космос окажется ложной целью — это все-
таки Большая цель! Не трусливое ковыряние на ор-
битальных станциях, а смелый массированный бро-
сок на ближние планеты. Освоение новых плацдар-
мов и снова рывок... Конгрессмены скорее удавятся,
чем отдадут пару миллиардов голодающим Африки.
Но даже их ослепит блестящая перспектива косми-
ческой экспансии. Тем более, что им не придется
тратиться на подготовку людей. Вот она, первая вол-
на освоенцев. Сильные, ловкие, бесстрашные и гото-
вые на все.
Он имел в виду своих воспитанников!
Я не знал, что делать, принимать эту фантасмаго-
рию всерьез или, вежливо улыбнувшись, выразить
недоверие. Тут я представил своего сына этаким Г ор-
деном Флешем. Вот он в роскошном скафандре. Од-
ной рукой вырывает полураспакованную красотку из
щупалец омерзительного похотливого спрута, а дру-
гой— поражает из бластера летающие тарелки, на-
шпигованные до отказа завоевателями Галактики.
Я невольно улыбнулся, директор принял это на свой
счет и недоуменно поднял брови.
Я объяснил ему, чем была вызвана улыбка. Он хо-
хотнул, но тут же серьезно спросил:
— Вы уверены, что не хотели бы скорее видеть сы-
на где-нибудь на Марсе, чем без дела шатающимся
между парком и трудбюро?
Крыть мне было нечем — он попал в самую точку.
Что я предложу сыну после школы, если он к этому
времени не спутается с шатунами? Полицейскую
школу? Или устрою по большому знакомству (ста-
рина Бидо!) служкой? Я пришел к мысли, что при
всей невероятности затеи директора Юрайды и тех,
кто за ним стоит, есть в ней нечто привлекательное.
Дети получают новый шанс! Как складно получается:
самые активные, самые оголтелые нонконформисты
с удовольствием ринутся в космос. А как же—
героика нового Фронтира! Меня смущал термин
«активная масса», где-то я его слышал, но бог с ним!
Даже если все это не выведет страну из социального
ступора, то хотя бы тысячи, десятки тысяч потенциал ь-
108
ных преступников не уйдут в курию, не станут ша-
тунами... Меньшее зло?
— Как к вашему проекту относится курия?
Лицо директора потемнело, глаза зажглись нена-
вистью.
— Мы не позволим этим негодяям запускать
свои грязные лапы в наши дела,— отчеканил он.—
Дай им волю, они всю Солнечную систему превра-
тят в бордель!
Он был прав как никогда. Другое дело —
понравится ли такой оборот старине Бидо? Но поче-
му перед шансом для моего сына должен стоять Би-
до? Пусть я не альтруист, и меня заботит не благо че-
ловечества, а личная безопасность, но только из-за
трусости отца своего страдать сыну незачем!
Я поймал себя на мысли, что всерьез поверил ди-
ректору. Учтено все: общественное мнение уже по-
степенно распаляется заявлениями компетентных
лиц, сенаторов заваливают письма избирателей, тре-
бующих немедленного штурма космических бездн...
Если под этим соусом еще и сократят расходы на
вооружение и переоборудуют межконтинентальные
в транспортные, то я первым встану навытяжку
и спою гимн в честь директора Юрайды.
— Ладно,— сказал я,—считайте меня вашим со-
юзником. Но как вы оказались в номерном квадрате?
Армия?..
— Не только армия,— кивнул директор,— есть
и другие силы. Впрочем, армия давно присматрива-
лась к космосу и имеет свою долю. Мы ее сразу разо-
чаровывать не будем. Им надоест играть в «косми-
ческие войны», когда люди станут заниматься на-
стоящим делом.
Дела здесь нешуточные. И не курят здесь, от-
учают... Наверно, антитаб! В кармане у меня лежит
нераспечатанная пачка «Престижа», и хоть бы что!
— Вам приходится много работать? —
посочувствовал я.
— Перед выпуском мы и ночами занимаемся,—
спокойно ответил директор.— Используем стимуля-
торы, немного, малыми дозами. Конечно, под кон-
тролем первоклассных врачей. Но, к сожалению, бы-
вают срывы. Крайне редко, но бывают.
Намекает на Джеджера. Понятно. Нет, не очень
109
понятно! Когда мы его задержали, третьего или чет-
вертого... они что, уже пичкали их стимуляторами?
Впрочем, этим молокососам все нипочем, у них
и после эфетола похмелья не бывает. В их годы я как
огурчик бегал почти неделю без сна на допинге, пока
не споткнулся, решив переспать с девчонкой из со-
седнего подъезда. Поспать-то я поспал, можно ска-
зать, выспался на славу...
— Ну, вот вы и в курсе всего,— объявил директор
Юрайда и поднялся с места.—Уверен, что мочиться
в наш бензин вы не будете.
Я заверил Юрайду, что не собираюсь портить им
бензин, мы немного посмеялись, а затем я сказал,
что меня ничто больше не задерживает. Пройдусь
еще раз по школе и уеду.
Директор задумался, потом бодро сказал, что не
имеет ничего против. И вообще неплохо было бы
перекусить. Дела делами, а режим прежде всего.
Я пообещал не опаздывать на завтрак.
И пошел во двор.
Глава третья
Пока мы с Юрайдой вскрывали болячки общества
и перебирали цели и стимулы, разгрузка окончилась.
Ящики исчезли, народу поубавилось. Три подростка
толкали садовую тележку с мотками толстой верев-
ки, поверх которых лежала ручная лебедка. Они за-
вернули за угол.
Я пошел за ними. Вообще-то надо было идти
к старине Бидо и выкручиваться. Но не хотелось... Не
хотелось, чтобы курия запускала свои мохнатые ла-
пы в это дело, не хотелось, чтобы меня придавили
здесь между делом, не хотелось, чтобы Шеф засчи-
тал это как провал. Ничего не хотелось... С другой
стороны, директору Юрайде я не сказал, что в комна-
те у меня затаился матерый аббат, которому нужны
языки или головы, чтобы оправдаться перед конкла-
вом. Я не сказал директору, что если курия сядет на
хвост, то самое разумное — без суеты сливать бен-
зин и выбрать местечко потенистее, чтобы вдове не
напекло головку во время посещений.
110
Хотя до завтрака оставалось еще полчаса, я чув-
ствовал себя пророком Иезекиилем после плотного
обеда. Давно мне не было так скверно. Впервые так
на меня накатило в дюнах, когда я валялся с растяну-
той стопой после нашего блестяще провалившегося
вторжения. От нашей десятки остались трое—я, Гер-
вег и Хом. Хом лежал рядом, и жизни в нем было не
больше, чем в подметке. Гервег уполз в сухой колю-
чий кустарник в поисках воды. Я был уверен, что он
не вернется, оставив меня в попутчики Хому. Тогда
на меня и навалилось не отчаяние и безнадежность,
а тупое черное равнодушие ко всему. Страх пришел
после, когда приполз Гервег с распухшим от укусов
лицом, толкая перед собой шлем с мутной жижей.
Я испугался за себя: до той поры я не подозревал,
что во мне есть такая чернота и безразличие...
Садовую тележку прокатили мимо спортплощад-
ки к распахнутым дверям, которые я принимал за
вход в раздевалку. Подростки разгрузили тележку
и потащили лебедку в темный проем.
— Не тяжело? — спросил я, подходя.
— Не-а,— мотнул головой тот, что стоял ближе.
— Что у вас здесь? — Я ткнул пальцем внутрь.
— Склад.
— Тебя как зовут?
— Хенк.
— А скажи-ка, Хенк...— Я на секунду осекся, по-
том спокойно продолжил: — Вы не здесь, случайно,
боеприпасы держите?
— Что вы,—удивился он,— они в арсенале!
— Ах, да,— сказал я, раздумывая, стоит ли брать
его в оборот.
Хенк и еще двое. Пит называл их, и они что-то
знают.
— Нравится тебе здесь?
— Нормально,—лаконично ответил Хенк, укла-
дывая мотки.
Стеллажи были забиты матрасами, разобранны-
ми спортивными снарядами и длинными кривыми
трубами.
Ничего я не собирался выпытывать у парня. Мне
уже было все равно, где, когда и каким образом они
собираются прорываться в космос. Мне было пле-
вать, кто за этим стоит и на чьи деньги вершатся эти
111
великие дела. Единственное, чего я хотел,— это очу-
титься на Побережье, надавать кому следует по фи-
зиономии, а потом плюнуть на все и зарыться в горя-
чий песок. На Побережье сейчас тепло, нет этой мо-
крой гадости и холодного ветра. Что я здесь делаю,
на что трачу силы и время? А времени, может, и оста-
лась сущая ерунда!
В глубине склада что-то с шумом обрушилось.
— Вот недотепы! — вскричал Хенк и бросился ту-
да.
Я пошел вдоль стеллажей. Склад был больше по-
хож на ангар. Высокий сводчатый потолок окрашен
зеленой краской, местами она лохматилась и отста-
вала неопрятными кусками. Две сильные лампы ка-
чались, тени прыгали по стенам, пересекались.
Склад был врублен в гору метров на двадцать, здесь
вперемешку со спортивной снастью лежала разбитая
мебель, стандартные упаковки кафельных плиток
и всякое старье. Замка на дверях нет, это, видно, за-
скок местного руководства. Впрочем, при таких
грандиозных замыслах они могут позволить себе
маленькие слабости.
Хенк и его подручные справились с лебедкой
и выскочили, переругиваясь, наружу, оставив дверь
открытой.
В конце склада рядом с ящиками, сложенными
впритык к стене, ржавым пятном темнела небольшая
овальная дверь. К своему удивлению, я обнаружил,
что это заглушка от персональных бомбоубежищ
фирмы «Кастлер» с запирающим колесом в центре.
Я взялся за колесо, оно пошло туго, видимо, им
редко пользовались. Люк открылся, свет от ламп
высветил помещение. И опять я оказался обману-
тым! Это было не бомбоубежище, а небольшая пе-
щера с низким сводом; в нескольких метрах от люка
шумела темная вода, я сообразил, что это подземная
река.
Перешагнув через порог, я заметил, что вода те-
чет почти вровень с полом. Света не хватало, но все
же я разглядел дыру, откуда шла вода, и была видна
поперечная щель, куда она уходила.
Подойдя ближе к воде, я наступил на что-то
мягкое. Я не вскрикнул и не подпрыгнул, но сердце
екнуло, и в голове стало холодно. Нагнувшись, я вы-
112
ругался. Под ногами у меня лежал надувной плот,
воздух спущен, когда же я охлопал его, то обнару-
жил, что спасательный комплект и рация отсут-
ствуют, но ампула на месте. Я знал эту модель —
четырехместный армейский «поплавок».
Выбравшись из пещеры, я завернул люк и, поту-
шив свет, вышел на воздух.
У дверей школы я догадался, что видел Ледяную
реку—она начинается где-то в Загорье, несколько
раз пропадает в ущельях, а затем выходит к столице.
Неглубокая река, скорее речка.
В коридоре меня встретил директор. Он изви-
нился за то, что не сможет позавтракать вместе со
мной, проводил до лифта и ушел.
Дверь кабины захлопнулась с лязгом. Я посмо-
трел на часы. Бидо сейчас изнывает от неизвестности
и может, не дождавшись меня, вылезти на свет бо-
жий и учинить с перепугу кровопролитие. Вот тут-то
я и окажусь между двумя катками. Или восполь-
зуюсь заварухой и благополучно исчезну! А если бы
тут учился мой сын?
Пока я раздумывал, кто-то вызвал лифт. Кабина
дернулась и пошла... вниз! Ого! Я не знал, что у них
есть нижние этажи, да и кнопки... вот пять кнопок,
стандартная панель, верхние две замазаны зеленой
краской. Я-то думал, чтоб по ошибке не нажали!
Кабина проехала мимо пустого освещенного ко-
ридора, я успел разглядеть зарешеченные двери. На-
верно, это и есть арсенал.
На следующем этаже лифт остановился, но я не
стал выходить, чтобы неожиданность была на моей
стороне. Зачем она мне понадобилась, эта неожи-
данность, я не знал. Привычка!
«Ну, скоро ты там?»—донесся голос снаружи.
В полумраке за частой сеткой трудно было что-
либо разглядеть. Я пожал плечами и осторожно на-
жал на ручку...
Опять коридор. В его глубине тускло светится
единственный плафон, а под ним стоит воспитатель
спиной ко мне. Издалека послышалась невнятная
скороговорка и металлическое дребезжание.
— Что ты там бормочешь? — раздраженно вос-
кликнул воспитатель и, пройдя вглубь, скрылся за
дверью.
113
Я тихо закрыл кабину и рывком проскочил пло-
щадку перед лифтом к штабелям картонных ящиков
в большой нише. Внутренний голос уговаривал меня
не заниматься глупостями, все и так ясно, но я был
в своей стихии — выслеживал, крался, полумрак,
зловещие фигуры... детский сад! Правда, игры в этом
саду непростые, и на мою долю игрушек может не
хватить. Но привычка... За годы службы выработался
идиотский профессионализм, толкающий на дей-
ствия, значительно опережающие мысль об их по-
следствиях. Юрайда про нижние этажи ничего не го-
ворил.
Дверь громко хлопнула, и смачно чавкнул замок.
Замок, отметил я, не такие уж они идеалисты, это не-
сколько утешает.
Мимо прошли двое: воспитатель и охранник. Ох-
ранника я тоже разглядел, это был тот, похожий на
Бака-вивисектора из последней серии «Тайной ак-
ции».
Лифт загудел. Я выбрался из своего блиндажа и
в очередной раз спросил себя: какого черта я здесь
потерял? Арсенал не самое подходящее место для
прогулки перед завтраком, а если мне понадобится
полевое безоткатное орудие с боекомплектом для
исключительно гуманной акции, то директор Юрайда
одолжит на денек-другой. Мы с ним теперь если не
друзья, то вроде как союзники.
Коридор был заметно короче верхнего, того, где
меня безуспешно дожидается голодный и злой ста-
рина Бидо. Двери здесь зарешечены, замки на две-
рях и на решетках. Хорошие замки, филлипсовские,
красная точка мигает—сигнализация.
Коридор кончался тупиком, слева от него дверь
без решетки и замка. Зато к ней прикноплен лист бу-
маги, на котором я в полутьме еле разобрал буквы
коротенького слова: «Морг».
Вот здесь бы разгуляться воображению, вот здесь
бы представить, как я вхожу, а там... там меня встре-
тят надлежащим образом, оприходуют, обмоют
и уложат, аккуратно скрестив руки на груди. Или,
скажем, войду, а там Джеджер, и другие, и дирек-
тор... воскресают, встают и хватают меня... Все эти
пикантные ситуации я хладнокровно продумал
и эмоций особых не испытал. Насмотрелся я трупов
114
во всех видах. Расследование в девяти случаях из де-
сяти начинается с морга.
Я толкнул дверь и вошел. Еще одно темное поме-
щение. Справа от двери я нащупал выключатель
и зажмурился—люминесцентные лампы шли ряда-
ми по потолку, обливая комнату ярчайшим бело-
голубым светом. Во всю стену шла дверь стационар-
ного холодильника, такие громадины я видел на
складах «Фрут Бокс». Ну что же, дипфризеры —
самое удобное место для хранения скоропортя-
щейся продукции.
Копаться в чужих холодильниках — самый что ни
на есть дурной тон. Того, кто лезет в чужой холо-
дильник, не пускают в приличное общество и не при-
глашают на раут. Придется отказаться от раутов. Где
у них тут рычаг?
Я отошел к краю и отжал хромированную рукоят-
ку вниз. Белая эмалированная дверь сложилась по-
полам и пошла вверх. В первые секунды я ничего не
понимал, но когда среди аккуратным рядом уложен-
ных тел я узнал слегка покрытое изморозью лицо
старины Бидо, мне показалось, что из холодильника
хлынул жар, что-то горячее кольнуло в сердце и ра-
стеклось в желудке.
Они лежал и плотно прижатые друг к другу, голова-
ми к двери, голые, в пятнах замерзшей крови. Тем-
ная родинка на лице Бидо показалась мне черной,
глаза его были закрыты, и слава богу!
Рычаг обратно не шел: я не сразу сообразил, что
изо всех сил сжимаю его в ладони, вместо того что-
бы поднять вверх. Наконец дверь встала на место.
Я прислонился к двери. Меня трясло, но не от
страха, а от холода. На какое-то мгновение я дей-
ствительно был потрясен. Теперь я понял, для чего
Селин вызывал из кабинета Юрайду: они засекли Би-
до и его ребят. И странные взгляды директора озна-
чали только одно — директор прикидывал, кончать
ли меня вместе с Бидо или аббат в моей комнате
оказался случайно. Лед был в его глазах, лед холо-
дильника! Конечно, у них большие цели, высокая
миссия, а кто мешает и путается под ногами — в хо-
лодильник!
Было немного жаль, но не Лайона Круипо, абба-
та, а старину Бидо, хитрого, шустрого бродягу. И еще
115
облегчение: теперь уж я смогу выбраться. И зависть:
если они справились с Бидо, то какие тузы в их коло-
де! С курией у меня счетов особых не было, я ста-
рался, чтобы наши пути не пересекались. Комплек-
сов на этой почве у меня не возникало, но муть всег-
да оставалась, когда мне, лицу со значительными
полномочиями, приходилось делать реверансы
перед каким-нибудь «кардиналом». А они не испуга-
лись! P-раз, и нет старины Бидо со всей компанией,
и плевать им на курию. С будущими освоенцами
шутки плохи. Ну, а если конклав спросит за Бидо
с меня? Шел он ведь ко мне!
Выходя из морга, я не смог потушить свет—вдруг
полезла в голову густая чертовщина. Я был уверен,
что стоит выключить освещение, как бесшумно под-
нимется дверь, восстанет старина Бидо и, укориз-
ненно качая головой, медленно пойдет на меня...
К лифту я шел не оборачиваясь, но одному богу
известно, каких усилий мне это стоило. У пустых ко-
робок воображение подсказало, что за ними кто-то
прячется, но это пустяки, такими мелкими страхами
самого себя не проймешь. За ручку я взялся мокрый
от пота, и не страх, нет, не страх терзал меня, а со-
знание своей ничтожности и никчемности. Оно рас-
каленным гвоздем сидело в мозгу—стоило мне го-
ды и годы выбиваться и карабкаться, чтобы в такой
момент оказаться разменной фигурой, меньше, чем
пешка, меньше, чем самая поганая пешка в чужой
игре. А игра серьезная, и в правилах разобраться
трудно, если они вообще есть, эти правила! Великая
цель, новые стимулы... Какие слова! Интересно, нао-
рал бы на меня директор Юрайда или сразу опреде-
лил бы в холодильник, спроси я, оправдывает ли Ве-
ликая цель равновеликие средства?
На втором этаже я вышел в холл и направился
в столовую. Все эти переживания не могли заглу-
шить зверский голод, тем более что ужин вчера был
более чем легок. Может, это цинично, но оставим ку-
рии погребать своих мертвецов: живой лев лучше
мертвой собаки... или наоборот?
Сейчас почти десять, неужели прошло всего два
часа с тех пор, как я видел в последний раз старину
Бидо, с бездействующими часами, растерянным,
с тоскливыми глазами?
116
В столовой было пусто. Три подростка торопливо
допивали газировку. Один снова потянулся к сифо-
ну, но тут дверь с шумом распахнулась, в зал влетел
Селин и заорал на них: «Чего расселись, через полча-
са выпуск, быстро в актовый!»
Воспитанников как ветром сдуло. Из внутреннего
помещения выскочили еще двое, в белых халатах
и поварских колпаках; на ходу сдирая с себя халаты,
они выбежали из столовой.
В актовый так в актовый! Я не торопясь дожевал
гамбургер, запил водой и пошел в актовый зал.
Дверь в зал оказалась закрытой.
Из зала несся шум, кто-то визгливо смеялся. По-
ка я раздумывал, стучаться или плюнуть и уйти, ми-
мо промчался подросток и, крикнув на бегу: «На га-
лерею, на галерею», исчез в коридоре. Вход на гале-
рею, опоясывающую актовый зал, был на третьем
этаже.
По пути к лифту я задумался: почему воспитанни-
ки перестали меня выделять, не обращают особого
внимания? Да и в первый день я не был в центре вни-
мания, настороженность была, а сейчас и ее нет.
Считают уже сроим, что ли?
Перед входом на галерею толпилось несколько
подростков, отпихивая друг друга от двери. Мне
уступили дорогу, но крайне неохотно. Узкая галерея
была набита воспитателями, охранниками и их подо-
печными. Я выставил вперед плечо и винтом протис-
нулся к перилам.
В бок упирался локоть охранника, кто-то мерно
дышал в затылок. Перила давили на живот, но я не
обращал на это внимания. Я понимал, что присут-
ствую в качестве зрителя, возможно, весьма нежела-
тельного. Недаром так настаивал Юрайда, чтобы
я как можно скорее уносил отсюда ноги. С первого
взгляда я понял, что происходит нечто из ряда вон
выходящее.
Довелось мне бывать на выпускных торжествах,
а как же: клятвы в верности родным стенам, убелен-
ные главы почтеннейших метров, высокий слог
и прочувствованная речь с небольшой слезой в голо-
се. И чистые лица выпускников, озаренные светом
великих надежд, и маленькая девочка с огромным
117
бантом, декламирующая «Напутственную оду» Гора7
ция Обергера, и все такое...
Непохоже, чтобы здесь собирались читать «На-
путственную оду» или произносить высокопарные
речи. Бантов я тоже не заметил. На сцене стоял узкий
столик, вроде журнального, за ним сидели трое: во-
спитатель— кажется, заместитель директора,— а по
бокам двое юнцов, затянутых в плотно облегающие
костюмы из зеленой кожи. Перед ними лежали две
коробки. Но не это поразило меня, а сам зал — ни
одного кресла или стула, а только те самые рулоны,
что разгружали сегодня утром. Они все были размо-
таны и пересекали белыми дорожками весь зал под
разными углами, пола под ними не было видно. Не-
сколько рулонов торчком приставлены к стенам, еще
больше их было свалено в беспорядке в центре зала.
На них сидели воспитанники, десять подростков.
Это и есть выпускники, догадался я. В зале боль-
ше никого не было, вся школа толпилась на галерее,
хотя зал был большой, хватило бы места всем. Мо-
жет, у них такой ритуал?
«Это кто справа?» — свистящим шепотом проше-
лестел воспитанник. «Ты что? — ответили из-за моей
спины.— Это же Везунчик Куонг!»
Воспитатель, не вставая, взял со стола лист бума-
ги и начал громко зачитывать фамилии воспитанни-
ков. Они по очереди подходили к сцене, воспитатель
брал попеременно из двух коробок белые прямо-
угольники с лентой. Подошедший жал руку воспита-
телю, вешал прямоугольник на шею и спускался в
зал под сдержанный гул галереи. Везунчик и второй
хлопали его по плечу.
«Повезло Селину,— завистливо сказал кто-то,— к
Дергачу попал. У него не заскучаешь».
Селин действительно был в числе выпускников,
вид у него, насколько я мог разглядеть, был весьма
горделивый. Белый прямоугольник он закинул за
спину и привалился небрежно к рулонам. Пита среди
них не было, хотя он в школе четвертый год. Школа
сейчас пуста, ее можно обшарить всю, от спален до
морга. Я поразился собственному спокойствию,
будто и не трясся полчаса назад в темном коридоре
подвального этажа.
118
Закончив вручение прямоугольников, воспитатель
поднялся из-за стола и ушел со сцены за кулисы.
Я несколько раз взглядом пробегал по галерее,
но никак не мог обнаружить директора Юрайду.
Везунчик и... как его... Дергач спрыгнули со сцены
и подошли к воспитанникам. Селин подобрался, вы-
тянул из-за спины белый прямоугольник и зажал его
двумя руками, остальные тоже взялись за них.
На галерее стало тихо. Везунчик достал откуда-то
белый шар величиной с крупный апельсин, такой же
шар появился и у Дергача. Они переглянулись, кив-
нули друг другу и подбросили шары вверх.
Яркая зеленая вспышка ослепила меня. Когда
перед глазами перестали плавать желтые и красные
пятна, я чуть не вскрикнул: внизу никого не было! Ис-
чезли воспитанники, исчезли те двое, с шарами, на-
чисто пропали рулоны, ни кусочка не осталось.
«Куда они делись?»—возникла первая мысль.
Очевидно, я произнес ее вслух, потому что охранник
покосился на меня, а говорливый воспитанник
с удивлением ответил:
— Как куда? Выпуск ведь, теперь до следу... ох!
Его взяли за шиворот и втянули в поток выходя-
щих с галереи.
Волна безразличия захлестнула и утянула на дно,
туда, где тишина и прохлада, и осторожно ходят
длинные тени... По краешку сознания проходили
вялые мыслишки о гипнозе, о ритуале, о раздвигаю-
щихся полах, почему-то вспомнилось, как бабушка
водила меня в детстве смотреть исчезновение слона
в балаган. Мелкие догадки возникали по инерции,
роль ничего не понимающего простака надоела,
а ввязываться в высокоученый спор с директором
бессмысленно. Они здесь ведут свою игру, крупную,
очень крупную игру без правил. Впрочем, какие тут
правила, когда главным козырем у них холодиль-
ник... Кто не боится курии, тот может вести игру без
правил.
Что ж, сказал я себе, если с тобой ведут игру без
правил, самое умное—уносить ноги. И как можно
скорее!
На галерее опустело, я вышел за последними
и пошел к лифту. Школа наполнилась возбужденны-
ми голосами, шумом, смехом, топотом, словно и не
119
было этих нескольких дней напряженной тишины
и чинного порядка. Выпуск. Но почему осенью?
Я вернулся к себе в комнату. Никаких следов
борьбы, беспорядок на кровати такой же, каким я
его оставил. Значит, не здесь брали старину Бидо. Я
взял портфель и вышел, хлопнув дверью.
К директору заходить не стал, говорить не о чем.
Если я увидел то, что не предназначалось для моих
глаз, и ему это не понравится, то он во имя своей
правоты и меня уложит рядом с теми. Уложит,
искренне сожалея. Но цель слишком велика, чтобы
спотыкаться об меня.
Еще неизвестно, подумал я, как повернется дело
с курией. Может, оставить здесь адрес, чтобы при-
смотрели за сыном, если по дороге случайно собьет
грузовик? Или в центре города машину вместе со
мной превратят в дуршлаг очередью с заднего си-
денья мотоцикла? Курия, знаете ли...
Во дворе меня ждал директор.
Он несколько раз крепко встряхнул мою руку, по-
желал доброго пути и заявил, что проводит до во-
рот... Я не стал возражать.
Мы шли молча. Скользкие листья расползались
под ногами, ветер гнал с деревьев водяную пыль, па-
хло кислой гнилью.
У ворот он остановился.
— Кто вам читал историю социальных учений? —
спросил он.
— Не помню,— ответил я, пожимая плечами.
Опять пустые разговоры!
Теперь можно вежливо улыбнуться, помахать
ручкой и расстаться друзьями. Ворота были распах-
нуты, рельс лежал у стены, дырка от него заполнена
водой. Они подогнали мою машину к краю, чтобы
грузовику было удобно разворачиваться.
Директор подобрал с земли веточку и сосредото-
ченно ломал ее на куски. Я тоже не торопился. Куда
спешить — в столице рано или поздно придут и спро-
сят, куда я дел старину Бидо. А когда я им отвечу:
разве я сторож вашему аббату, меня тут же и при-
хлопнут.
Юрайда доломал ветку и ссыпал кусочки себе
в карман. Достал визитную карточку.
— Здесь мой столичный адрес.
120
— Благодарю.— Я небрежно сунул ее в карман.
Спросить его, что ли, о выпуске? Не стоит, опять
соврет.
— Ложь о Валленроде смутила не один слабый
ум,— прервал молчание директор, испытующе глядя
на меня,— и соблазн действительно велик. Лучше
быть шестерней, чем песчинкой в зубьях. Еще ни од-
на песчинка не ломала машину...
Не понимая, что он имеет в виду, я ничего не отве-
тил.
— Конрад Валленрод, магистр Тевтонского ор-
дена, жестокий истребитель еретиков и неистовый
завоеватель, легендами был превращен в народного
мстителя, пробравшегося на командный пост, не
брезгуя никакими средствами, для того чтобы в ре-
шающий момент подставить силы ордена под сокру-
шительный удар. Как это утешительно звучит для тех,
кто продается врагу, надеясь впоследствии послу-
жить правому делу. И как это ласкает слух тех, кто,
служа богу, вдруг узнает, что прислуживает дьяволу!
Kto строит поединок на обмане, чаще всего бывает
обманут сам.
Интересно, для чего он мне рассказывает эти
исторические анекдоты? То ли вербует в свои ряды,
то ли намекает, что к трупам в холодильнике не
имеет отношения, а если и имеет, то вынужденно,
протестуя в душе. Но откуда он знает, что я видел
морг? Неужели после этого он рискнет выпустить
меня отсюда живым? «Ловушка! — обожгла мысль.—
Он меня проверяет!»
Директор говорил, говорил, называл имена и да-
ты, приглашал на рождество к себе домой... Я слу-
шал его невнимательно, изредка кивая.
— Нет ли у вас сигарет? — неожиданно спросил
он.
Я протянул так и не начатую пачку «Престижа».
Он распечатал ее, вытянул три штуки, завернул их
в носовой платок, а затем извлек из кармана неболь-
шой пластиковый пакет и запаковал в него платок
с сигаретами. Минуту или две мы молча смотрели
друг на друга. В его глазах был вопрос, чего-то он от
меня ожидал. Но мне было уже наплевать на все тай-
ны и трупы, скорее бы домой или на теплый песок.
Директор Юрайда кивнул, повернулся и медлен-
121
но пошел к школе. Его плащ несколько раз мелькнул
за деревьями и исчез.
Я подошел к обрыву. Каменистая осыпь терялась
в дымке внизу. На противоположной стороне желте-
ли пятна кустов. Там, за холмами, начинается спуск
в Долину.
— Красиво, не правда ли?
— Великолепно!—согласился я и только тогда
обернулся.
Неслышно возникший Пупер протягивал мне
папку.
— Вы забыли акты проверки.
— Ах, да,— равнодушно сказал я,— спасибо.
— Надеюсь...—улыбаясь начал он, но тут же
осекся.
Его взгляд уперся в мою ладонь. Я продолжал
держать пачку сигарет, забыв о них. Под лопаткой
засосало, я понял, как сильно изголодался по затяж-
ке. Пупер с явным беспокойством разглядывал
именно голубую пачку «Престижа».
— Если не ошибаюсь,— сказал он, уставив на нее
палец,— она у вас была полной! В школе вы не выку-
рили ни одной.
— А вам что за дело, любезный?
Наглый охранник что-то пробормотал и завертел
головой, всматриваясь под ноги. Потом вскинул на
меня глаза, потянул носом и перевел взгляд туда, где
минуту назад скрылся директор. Ничего не сказав, он
быстро пошел к воротам.
Слова, факты и предметы не сложились для меня
в законченную картинку, но тем не менее я делал
свое дело автоматически: догнал Пупера, сбил с ног
и, сорвав с себя галстук, прикрутил охранника локтя-
ми назад к прутьям ворот. Когда он опомнился от
неожиданного нападения, я уже достал ампулу с сы-
вороткой и сорвал с иглы колпачок. От укола в плечо
он дернулся и вытаращил на меня глаза.
Вот сейчас он и посыплет все...
— Ну, давайте побеседуем. Что интересного вы
могли бы мне рассказать?
Но Пупер, вместо того чтобы начать тут же выкла-
дывать все как на исповеди (сыворотка действует
практически сразу), потребовал, чтобы я немедленно
его развязал, начал грозить жалобами моему на-
122
чальству, а под конец заявил, что я сошел с ума и меня
надо немедленно изолировать. Я же стоял над ним
и недоумевал. Сыворотка, что ли, скисла? Не бывает
такого, чтоб после двух кубиков человек тут же не
превратился в выбалтывающую тайны машину! Воз-
можно, он ничего не знает. Пешка вроде меня. Хотя
странная у него реакция, и сигареты...
Мысль не успела оформиться, когда я медленно
достал зажигалку, извлек сигарету... Он расширив-
шимися глазами следил за моими манипуляциями.
Когда я зажег сигарету, он дернулся и обмяк. Затяж-
ка теплой волной пошла в легкие.
Я выдохнул дым прямо ему в лицо и... еле успел
отскочить. Его вывернуло наизнанку. Пупер захри-
пел и, кажется, потерял сознание.
Ничего не соображая, стараясь связать мысли
воедино, я стоял как пень. Потом легонько двинул
его ногой в щиколотку. Пупер слабо застонал, от-
крыл один глаз и снова закрыл.
— Отравитель! — просипел он.— Вы все отрави-
тели, вся ваша поганая планета!
Меня затрясло от возбуждения. Я напал на жилу
и разработаю ее до конца. Если понадобится, я буду
пытать его еще, но он мне сейчас выложит, почему
планета «наша», а не его!
— Куда девали выпуск? — рявкнул я ему в ухо.—
Где они?
Он молчал. Я щелкнул зажигалкой.
— Немедленно прекратите,— захлебываясь зача-
стил он,— мы помогаем вам избавляться от никому
не нужных и опасных элементов. Они не нужны шко-
ле, производству, даже армии. Но их энергия, хра-
брость, этическая гибкость...
Старые песни. Хватит, наслушался!
— Не дуй в карман! Куда их дели, быстро!
— Вы не поймете...
— Я постараюсь. Итак?..— Я похлопал по карма-
ну, где лежали сигареты.
— Пятерых...— он просипел что-то неразборчи-
во,— остальных перераспределят на...— снова непо-
нятное сипенье.
— Громче и внятнее!
— Это недалеко, шесть и двенадцать световых
лет.
123
От невероятной догадки у меня словно лопнуло
в голове.
— Развяжите мне руки и скорее уезжайте,— с
угрозой сказал Пупер.— Если станете болтать, вам
никто не поверит, а нам стоит моргнуть, и от вас да-
же пепла не останется. Вы и представить не можете,
сколько людей служат Делу, не подозревая о нем...
Он так и сказал: «Делу», с большой буквы, значи-
тельно. Но угрозы — это хорошо! Угрозы — это мо-
золи, козыри и больной зуб. Значит, ты человек, если
угрожают. Угрожают—значит боятся. Но какая не-
лепость: тщательно охраняемая тайна всплывает во-
нючим комом на поверхность из-за ерунды, пустяка.
Впрочем, все засекреченные системы защищены от
серьезных поползновений и утечек. Предусмотреть
можно все, кроме роковых случайностей. А они
и разваливают самую хитрую конспирацию.
— Так зачем вам подростки? — перебил я Пуле-
ра.
Вместо ответа он попытался пнуть меня в живот,
но я мигом урезонил его. Он крякнул от боли и затих.
— Итак? — Я поднес огонек к сигарете.
— Ладно,—устало сказал он,— я вас предупре-
дил...
Вся правда оказалась невозможной, неожидан-
ной, но я поверил сразу. И растерялся. Одно дело,
когда после работы валяешься на диване с банкой
«Туборга» перед телевизором и смотришь, как наши
славные парни разделывают мерзких пришельцев
всех мастей и расцветок, другое — когда выясняется,
что, пока киношники лепили свою туфту, натураль-
ные инопланетяне без шума и рекламы вывозили на-
ших детей!
— Освоение Галактики требует больших затрат,
не только материальных, но и этических,—
втолковывал мне Пупер.— Отряды цивилизаторов
несут трудную, но благородную службу, которая под
силу только им и больше никому!
Он говорил о благодарных родителях, получив-
ших приличные отступные и готовых пятки лизать
воспитателям, лишь бы их чада были пристроены.
124
И всем наплевать, куда они будут пристроены, лишь
бы не были обузой.
— Что же делают эти цивилизаторы? — спросил
я, на что он уклончиво пробормотал, что, мол, кос-
мос велик, и не все населенные планеты стремятся
к нормальному общению, к взаимовыгодной торгов-
ле и тому подобное. На не очень развитых мирах бы-
вают нежелательные эксцессы, когда применение
силы просто неизбежно для предотвращения боль-
шего зла.
— Но почему подростки? И почему мы, своих,
что ли, не хватает?
Пупер долго молчал, а потом нехотя сказал, что
выбирать им не приходится, потому что взрослые
особи (он так и сказал «особи», сукин сын!) не годят-
ся по психопараметрам, их слишком долго обучать
и координировать, а доподростковые возрасты недо-
статочно мисдиминоральны. А почему земляне? Он
предпочел бы не отвечать на этот вопрос, но если
я настаиваю... Он уступает насилию. Найти разумных
и достаточно развитых, но способных к силовым ак-
циям практически невозможно. Пока мы единствен-
ные, и выбирать не приходится.
Вот так! Они прибирают к рукам разумные миры,
но что-то мешает им убивать. Мораль, табу или еще
что — неважно. А если строптивые туземцы отказы-
ваются менять слоновую кость и рабов на бусы
и зеркальца, то их объявляют дикарями и травят хо-
рошо натасканными цивилизаторами. Господи, не-
ужели история так омерзительно повторяется везде?
Пупер все призывал меня посмотреть на положе-
ние вещей непредвзято, проявить широту взглядов.
В конце концов, несколько раз повторил он, когда
земляне выйдут в большой космос, они смогут ис-
пользовать опыт и знания первых отрядов, ведь лет
через десять начнут возвращаться... некоторые. А
гласность вредна, поэтому они обратились не к пра-
вительству, а к частным лицам. Лучшие преподава-
тели, отличное оборудование, контакты, неформаль-
ные, разумеется, с правительственным аппаратом.
Не все посвящены в Дело до конца, даже Юрайда
знает лишь то, что ему сочли нужным сказать.
Он говорил, говорил, а я всматривался в него, пы-
таясь углядеть что-либо чужое. В кино просто—там
125
они неприятны, зелены и многоглазы, а этот охран-
ник был похож... на охранника. Заурядное лицо, та-
ких на сто — девяносто.
Хорошо бы запаковать его в багажник и вывалить
перед оппозиционной прессой в столице. А если
и это обман, и вся подлость с детьми имеет вполне
земное происхождение? Тогда в лучшем случае упе-
кут в палату для буйных, если успеют. Скорее всего
курия перехватит нас по дороге и вытрясет все. Тогда
я буду свидетелем, и весьма нежелательным, в новой
игре. Скверно играть, не зная правил, еще хуже —
когда правил вообще нет.
Шевельнулось во мне сомнение, уж не обманный
ли это маневр хитрого на выдумку директора Юрай-
ды, однако чутье подсказывало, что хитрости кончи-
лись, я уперся в стенку и дальше хода нет, а сзади
стоят с ружьями у плеча и сейчас упадет команда...
Я рывком поднял Пупера и несильно дал ребром
ладони по горлу. Всхлипнув, он мягко осел на зем-
лю. Я развязал узел и оттащил его в кусты. Поле-
жит полчасика, отдохнет, а я за это время сменю
в Долине машину или доберусь до аэропорта.
Когда я подошел к своей «эйзет алка» и распахнул
дверь, в глаза бросился прилипший к сиденью кле-
новый листок. Они заправляли машину, все в поряд-
ке, уговаривал я себя. Кто же в наше время сует
в бензобак динамитный патрон или срезает тяги —
это же просто неэтично. Я дважды обошел машину,
потрогал фары, но никак не мог решиться. Может,
столкнуть машину с обрыва, а там пусть ищут остан-
ки настырного капитана.
За воротами густо зарычал турбинный двигатель,
из-за деревьев показался грузовик. «Беккер» выполз
наружу, остановился. Я метнулся к кустам. Из каби-
ны выбрался водитель, за ним коренастый подро-
сток. Они подошли к рельсу, подняли его и, ухнув,
всадили на место, выплеснув из дыры грязный фон-
тан. Водитель что-то сказал, подросток хохотнул и,
махнув рукой, исчез за деревьями. Водитель за-
брался в кабину, а я, не раздумывая, выскочил из
своего укрытия, вцепился в скобу и, подтянувшись,
свалился в кузов. Грузовик дернулся, развернулся
и покатился вниз.
В углу пустого кузова была свалена ветошь, куски
126
брезента. Я вжался в угол, упершись ногами в рейку
на полу. От развилки машина свернула к Долине
и прибавила скорость. Я расслабился. Через полчаса
въедем в город. Пупер скоро придет в себя, но пока
доползет, пока примут решение, я успею вылететь на
Побережье. Плохо, что оставил машину, дога-
даются...
Плевать им на меня, ожесточенно подумал я. Они
знают свое дело. Шеф мне не поверит или велит по-
малкивать. У него свои игры с курией, и я ему не
партнер. Собрать газетчиков? Не поверят, розыгры-
ши с тарелками приелись, от меня потребуют дока-
зательств.
Юрайда тоже хорош! Зря я гадал, на чем его по-
ломали и за сколько купили. Таких не надо гнуть
и ломать, дешевле обмануть. И не шестеренка он,
а шестерка! Как он тогда—«меньшее зло»! Вот оно,
его меньшее зло: продавать детей в иностранный ле-
гион. Как ни крути, эти «цивилизаторы» ничем не от-
личаются от наемников. От карателей.
Но все же не угроза и ненависть были в глазах
Юрайды, а тоска. Им крутят как хотят, и сделать ни-
чего нельзя, и не директор он вовсе, а заложник. Он
пытается как-то контролировать ситуацию, на курию
окрысился, чтобы эти с ней не связывались. Еще бы!
Курия им добра наберет много, эшелонами. Мень-
шее зло, тьфу!
Господи, за что! За что, старый ты пес, наказы-
ваешь не нас, а детей наших?! Что там болтал этот—
«единственные»? Неужели там больше некому уби-
вать, и свои грязные делишки они обстряпывают на-
шими руками, руками наших детей? Выйдем в боль-
шой космос, а как же! Да любое мыслящее существо
отшатнется с ужасом и омерзением от тех, чьи дети
по локоть в крови. Если мы единственные убийцы, то
подобающее нам место — на помосте, в капюшоне
с прорезями и с отточенным топором. Они начнут
возвращаться, эти убийцы! Радости-то будет сколь-
ко...
Пусть мы еще дики и кровожадны, но зачем вы-
ставлять напоказ наше безобразие, да еще нажи-
ваться на этом? Чем же они лучше нас, чистоплюи?
Ведь знают про холодильник, прекрасно знают.
Жаль, что не спросил, во имя чего они разыгрывают
127
кровавую карту человечества, что они у себя не поде-
лили?
Машину затрясло, брезентовый верх захлопал,
очевидно, проезжали ремонтный участок. Скоро
въедем в город.
Турбина загудела громче, что-то застучало, заше-
лестело по брезенту. Ветки, догадался я. Пора
ориентироваться.
Пока я пробирался к заднему борту, машина
остановилась. Я замер, прислушиваясь. Снаружи
хлопнула дверь, что-то лязгнуло, потом грузовик
медленно пополз вперед. Мы у бензоколонки, ре-
шил я и потянул полог вверх и перекинул ногу через
борт.
Свет резанул по глазам. Пока я привыкал к нему,
машина развернулась и стала.
Я, не теряя времени, спрыгнул. Выпрямился и су-
нул пальцы себе в рот, чтобы не закричать,—
грузовик стоял во дворе школы, я бы поклялся, что
это точная копия, если бы на пороге не стоял Пит
Джеджер и не делал мне ручкой.
В кустах над валуном мелькнуло красное пятно,
раздался сухой треск. Рядом свистнуло, на голову
посыпались клочья коры. Я вжался в холодную мо-
крую листву. Очередь прошла высоко, следующая
ссекла ветки в стороне — стреляли наугад.
Пятно исчезло, но я не шевелился, дыхание еще
не вошло в норму, сердце толкалось где-то под мы-
шкой. По руке поползла холодная струйка, я чуть
приподнял голову—красный дождевой червь пере-
ползал ладонь. Я брезгливо тряхнул рукой и снова
замер. Голоса наверху стихли, но от них можно ожи-
дать любой пакости. Сумерки уже наступили, но еще
слишком светло.
Наконец я отдышался и немного отполз назад.
Наткнулся на камень и застыл. Переждать, затаиться
и переждать, время работает на меня, самое позднее
через час стемнеет, я выползу к дороге, а там посмо-
трим.
Холод начал пробирать. Разогревшись во время
бега, я чуть было не сбросил плащ. А сейчас я тихо
128
радовался, что не сделал такой глупости. Не хватало
мне еще воспаления легких!..
В голых кустах защелкала и засвистела птица. Со-
ловей, решил я, тут соловьи осенью поют. Не помню,
какие из птиц предупреждают о человеке, а какие
наоборот. Забыл. К черту птичек, надо зарыться по-
глубже в заросли, полуголые сучья плохо прикры-
вают. Хорошо, хоть плащ красноватый, на фоне ли-
стьев не очень заметен.
Особого страха не было, все легло по хорошо
знакомым лункам — меня преследуют—я отры-
ваюсь— в меня стреляют—я маневрирую... просто,
понятно, никаких загадок. Шанс выбраться из этой
ловушки есть, и я им не пренебрегу. Страх придет
позже, если я благополучно доберусь до столицы.
Что меня там ждет: картечь в живот или кислота
в глаза? Богатый выбор...
Будь я проклят, если понимаю, где развернулся
грузовик и пошел обратно. У водителя рация, понят-
но, но почему меня не прихлопнули по дороге?
Обнаружив, что снова оказался во дворе школы,
я окаменел и стоял, ничего не соображая. Джеджер
что-то сказал в коридор, и оттуда неторопливо вы-
шли подростки с клюшками для гольфа в руках.
Пересмеиваясь, они медленно двинулись ко мне, за-
ходя справа и слева.
Я мгновенно стряхнул с себя оцепенение и скоор-
динировался. Плохо! Будь их трое, даже четверо,
я бы рискнул, но пять... а вот и Джеджер за ними...
шестеро! Не можешь бить—беги, а когда растя-
нутся, то одного-двух вырвавшихся вперед можно
сковырнуть. Все это мелькнуло в голове, и тут же
я нырнул под кузов грузовика, выскочил сбоку и рва-
нул вниз по дороге, к воротам. Увести их подальше,
измотать и взять на испуг!
Но не успел я пробежать и сотни метров, как уви-
дел еще нескольких подростков, с гоготом и улюлю-
каньем бегущих навстречу. Игра приняла другой
оборот. Я взял левее и, проламываясь сквозь кусты,
выбрался к спортплощадке.
«Куда же вы, капитан,—узнал я издевательский
голос Джеджера,— поговорим!»
Они не спешили, зная, что мне деваться некуда —
спортплощадка врезана в гору. Я и сам не знал, по-
129
5-1514
чему кинулся именно сюда. В острые моменты ин-
туиция меня еще не подводила. Не отдавая себе от-
чета в действиях, я пробежал отрезок от здания до
склада, полностью выложившись.
Распахнув плечом складскую дверь и не зажигая
света, я метнулся в самый конец, моля бога, чтобы не
споткнуться. Налетел на ящики, чертыхнулся и тут же
нащупал колесо люка. Проклиная себя за то, что
утром туго завернул его, крутанул изо всех сил и чуть
было не упал, когда люк распахнулся. Когда я был
уже внутри и тянул люк на себя, в светящемся двер-
ном проеме возникли темные фигуры, раздался хо-
хот, гулко усиленный сводами. Стараясь не лязгнуть
металлом, я тихо довел люк и завернул кремальеру.
Стопора не было, можно открыть и снаружи.
Нащупав на резиновом плоту карман с ампулой,
я хорошенько стукнул по ней кулаком. Мягкий ком
подо мной вздулся, расправился и задеревенел. Не-
долго думая, я осторожно столкнул его в воду, лег на
рейки и оттолкнулся от берега. Вода подхватила плот
и понесла его. Я вжал голову как можно ниже, хотя
понимал, что большой опасности не должно быть,
иначе здесь не держали бы плот. Интересно, а для
чего его хранили?
В темноте ничего не было видно. Течение убы-
стрилось, я обнаружил, что постепенно сползаю го-
ловой вниз, следовательно, подземная река уходила
вниз. Сколько я ни шарил вокруг себя, весел не обна-
ружил. Впрочем, сейчас они мне были ни к чему.
Я ничего не мог предпринять и просто лежал на дне
плота, стараясь не думать о пропастях в конце пути,
решетках на выходе и прочих дешевых ужасах из
низкопробных боевиков.
Я заметил, что течение замедлилось, встречный
ветер перестал трепать волосы. И тут же в глаза уда-
рил свет.
Река вырвалась на поверхность в ущелье. Подняв
голову, я обнаружил, что плот несется на трос, низко
натянутый между берегами, почти у самой воды.
Плотя вытащил на берег и закидал листьями — на
всякий случай. Пройдя немного по течению, нат-
кнулся на широкую тропу, посреди нее валялся раз-
битый длинный ящик с рассыпанными вокруг стре-
ляными гильзами. Я пожал плечами и пошел даль-
130
ше, туда, где, по моим расчетам, должна была нахо-
диться дорога.
А через несколько шагов обнаружил, что меня
ждут...
Левую руку я невольно подогнул, и она затекла.
Я осторожно вывел ее из-под себя и пошевелил
пальцами.
Терпение истощалось. Конечно, единственный
шанс — это ночь, темнота, но лежать в грязи с до-
ждевыми червями мне опротивело. Ничего не пред-
принимая, можно расслабиться, потерять бдитель-
ность— и вот тебя уже волокут в холодильник за но-
ги, и директор Юрайда говорит приличествующие
моменту слова.
Лучше всего заползти глубоко в кустарник, найти
место посуше. Влажные листья не шуршали, но пол-
зать по ним было тяжело. Я прополз несколько ме-
тров и взмок. Если меня здесь не прихлопнут, то
пневмония доконает наверняка.
Шорох слева! Я замер в нелепой позе, рука так
и осталась на воротнике, вытаскивая свалившуюся за
шиворот веточку.
Из-за кустов вылез невысокий, но крепкий плечи-
стый парень, и не клюшка для гольфа была у него
в руке, и даже не «ганза», любимая трещотка наемни-
ков, а компактный «дюрандаль», восемьдесят четыре
малокалиберных дисбалансированных жала. Они
входят в тело под углом и рвут ткани. Хватает и одно-
го попадания. Например, в мое тело. Холодная
ярость захлестнула меня: мало того, что они балу-
ются самоделками, так еще заполучили новую модель,
недавно начавшую поступать в армию.
«Вот оно, оружие! — полыхнуло в мозгу.—
Действуй!»
Когда он отвернулся, я рывком прополз несколь-
ко метров, подобрался ближе, прикрываясь кустами,
и прыгнул. Он обернулся в тот момент, когда я летел
на него в прыжке. Реакция была мгновенной, но
я опередил его на долю секунды, выбив ногой вски-
нутый «дюрандаль». Коснувшись земли, я крутанулся
на одной ноге и пнул его в бедро. Он полетел в заро-
131
ели. Галстук мне снова пригодился. Вытянув его из
кармана, я связал руки подростку.
С оружием я чувствовал себя дураком вдвойне: не
надо было отказываться от него при выезде в школу,
уповая на Закон о Возмездии, а главное, дело прини-
мало иной оборот, многозарядная трещотка в моих
руках так и взывала к силовым акциям.
Что ж, подумал я, если меня и пристрелят, то хоть
паду с оружием в руках. При исполнении. Я чуть не
выругался вслух от раздражения на самого себя. На-
пыщенный дурак, на кой черт тебе оружие! Если им
понадобится, они подвезут минометы и перекроют
ущелье. Славно порезвятся, а заодно и технику опро-
буют.
Подросток очухался и жег меня ненавидящими
глазами.
— Если пикнешь, уложу на месте,— прошипел я,
погрозил зачем-то пальцем и стал продираться
сквозь кусты к реке.
Тропинка шла к полигону, директор что-то гово-
рил о ней, идет она от школы и тянется через все
ущелье.
Едва я отошел на несколько шагов, как юный не-
годяй заорал диким голосом: «Сюда, Пит, Хачи, ско-
рей сюда!» У меня хватило здравого смысла не воз-
вращаться, хотя пара оплеух привела бы крикуна
в чувство. Я прибавил ходу и свернул вправо.
Идти было трудно. Податливая масса раскисших
листьев вязко пружинила. Скользко. Я мог в любую
минуту кувыркнуться с пяти-шести метров вниз, на
камни, вылезшие из воды.
Послышались возбужденные голоса, по камням
зацокали пули. Я метнулся вперед, но тут же сошел
с тропы и полез наверх. Они кинутся по тропе, а я за-
лягу наверху и пережду.
Сумерки сгустились, но видимость в ущелье еще
хорошая, солнце снизу подсвечивало облака. Темное
небо и странно белеющие облака, словно приклеен-
ные...
Голоса и стрельба остались внизу. Я прислонился
к дереву и перевел дыхание. Здесь кончался кустар-
ник, за ним стояли редкие тощие березы на откры-
том пространстве, а метрах в тридцати начинались
скалы.
132
Я добрался до скал и, прижавшись к нагретому за
день камню, застонал от блаженства. Тепло...
В скалах были широкие расщелины. Хорошее
убежище. Отсюда была видна противоположная сто-
рона ущелья, заметны искореженные, разбитые
в щепу деревья, большие черные проплешины.
Нашли место для полигона, злобно думал я, про-
тискиваясь между глыбами. Я ободрал руку, но про-
лез в колодец, образованный рухнувшими сверху
огромными камнями. Здесь было темнее, чем снару-
жи, но сквозь щели можно еще разглядеть кустарник
внизу и подходы к расщелине.
За длинным обломком я обнаружил углубление,
в котором и разместился. «Дюрандаль» жал мне бок,
я выставил его перед собой. Получилась отличная
стрелковая ячейка. Если полезут в щель, то по одному
можно перебить батальон пехоты. Но не воевать же
с детьми?! Правда, детки уж больно способные. А как
же, высоко ценящееся в обитаемой Вселенной пу-
шечное мясо...
Если бы пушечное мясо, затосковал я, если бы
они были жертвами обмана!.. Так ведь нет, они
знают, на что их специально и со вкусом натаски-
вают. Не удивлюсь, если кроме лекций по искусству
им и литературу соответствующую тщательно под-
бирают, стишки на ночь читают про мужество и отва-
гу. Не пушечное мясо, а кровь и плоть войны, един-
ственная убивающая сила, пользующаяся большим
спросом. Золотари и вышибалы нужны всем! Но как
нас встретят в космосе? Брезгливо зажав носы или
что там у них... Космос... Да кто рискнет пустить нас
дальше Луны, нас, убийц по призванию?
А кто сможет нас остановить, мелькнула гордели-
вая мыслишка, но тут же сам понял — кто! Им объяс-
нят, что надо! Во имя нашего же блага. Лучшие над-
зиратели— это бывшие рабы.
Мысли пошли по кругу, я устал, ноги страшно ны-
ли, спину ломило. Жаль, что эфетол остался в порт-
феле. И ночную приставку я легкомысленно перело-
жил туда.
Обидно, что с Джеджером так и не разобрался.
Из-за него и посыпалась труха, но что с ним тогда
случилось, непонятно.
Почему удрал из школы, на что намекал, говоря
133
об изоляторе? Как его сумели так быстро забрать?
Что с ним было — нервный срыв? А сейчас он вышел
на охоту для укрепления нервов. Лучшее средство от
бессонницы — охота на человека!
И с директором непонятно. То ли обманывает, то
ли его обманывают... Издевался он надо мной или
действительно звал в союзники? Возможно, он здесь
в одиночку пытается что-то делать. Помешался от
ненависти к курии, личные счеты или нечто в этом
роде. Решил одну нечисть натравить на другую и не
заметил, как попал в жернова. Непонятно...
Лежать на камнях было неудобно, я встал, не-
сколько раз присел, разминаясь, и снова вернулся на
место. Возникла мысль о рывке наверх, к дороге, но
я эту мысль благоразумно подавил.
Время от времени я поглядывал вниз, а когда уже
решил, что они убрались отсюда, кусты зашевели-
лись, из них вылезли две фигуры, а за ними еще две.
От досады я стукнул кулаком по камню!
Они медленно пошли вдоль зарослей, потом на-
чали карабкаться вверх. Вскоре их голоса раздались
возле моего убежища. Я прижался к камню, подтя-
нув к себе «дюрандаль».
— Глянь-ка, Пит! — сказал ломающийся голос.
— Ого, а вот еще!
Следы! Я же таскался по грязи и мокрой земле,
а здесь сухой камень. Надо же так развинтиться!
— Куда он делся? — спросил первый.
— Никуда не денется!—уверенно отозвался Пит
и крикнул:
— Давай сюда!
Подошли еще двое и загородили щель. Мне были
видны все.
— Надо эту дыру проверить,— сказал один из
них, тыча пальцем в мою сторону.
— Так ведь он вроде туда полез,— возразил пер-
вый, вглядываясь себе под ноги и указывая куда-то
вбок.
Я затаил дыхание. Если заметят, пристрелят как
куропатку.
— Здесь его нет! — гулко раздался голос рядом,
а потом уже снаружи: — Может, его внизу зацепило,
надо пройтись!
134
Пройдись, пройдись, милый, взмолился я, мне бы
еще минут двадцать, ну, десять, темно уже.
— А следы?
— Не поймешь, вроде он снова вниз пошел. Или
наверху засел?
— Переждем,— сказал молчавший до сих пор
подросток.— Ночью никуда не денется, а утром ми-
мо нас полезет. На дороге встретим.
Они заговорили разом, заспорили, потом Пит
заявил, что за палаткой лучше не ходить. Во-первых,
можно нарваться (боятся меня, сопляки!), а во-
вторых, до утра можно пересидеть здесь, в расщели-
не. Не маленькие!
У меня пересохло в горле. Мышеловка захлопну-
лась! Навалился Большой Страх и стал душить, в го-
лове опустело, и в этой пустоте завизжал тонкий го-
лос: «Беги, беги, беги...»
Бежать было некуда. Хорошая каменная гробни-
ца! Я хотел подняться, но из ног будто вынули кости.
Они по одному протискивались в расщелину, еще
несколько шагов, и Пит скажет: «А вот и наш капи-
тан»,— или что-то в этом роде, и вид у меня будет
глупый и позорный.
Страх вдруг ушел, испарился, на какое-то мгнове-
ние мне померещилось, будто я снова окопался
в дюнах, а рядом Гервег пытается снять пулеметчика
с вышки, и хоть нет у меня ни к кому здесь ненависти,
я буду стрелять и убивать, чтобы не убили меня.
Это видение еще не успело исчезнуть, когда я вско-
чил и нажал на спуск.
Сухие хлопки слились в длинный треск и замета-
лись в каменном мешке.
«Что я натворил,— обожгла мысль,— в кого стре-
лял?!»
Пит был еще жив, когда, шатаясь, я подошел к не-
му. Он что-то пробормотал и уронил голову.
Что я натворил, я же убил их! Не знаю, сколько
времени я простоял над ними, тупо повторяя: «Что
я натворил, что я натворил, что я натворил...» Но тог-
да я еще не понимал — что! И когда вдруг понял,
пришел огонь и выжег мозг, в глазах замелькали ба-
гровые пятна. Их лица в темноте не были видны, но
я вдруг решил, что один из них—мой сын!
Не помню, что было потом. Кажется, я по очереди
135
тормошил их, лепетал: «Вставайте, ребята, поиграли
и хватит»,— и другой вздор. Потом меня подняло
с места и кинуло вниз; продираясь сквозь кустарник
с закрытыми глазами, я споткнулся и полетел лицом
в листья, и единственной при этом мыслью было:
«Сейчас проснусь...»
Я стоял на тропе, у ног моих лежал «дюрандаль».
Шок прошел, холодное отчаяние сковало меня. Было
все равно, идти вниз, к полигону, а там застрелиться
или спрыгнуть в реку здесь. Самое подлое, что одно-
временно с этим я не собирался делать ни того, ни
другого, мелкие оправдания возникали и тут же
стыдливо гасли. Но придет их час, они расцветут по-
том, и память все смажет.
Ложь, сплошная ложь! А правда — вот она: кровь
детей моих на руках моих. И моя ли в том вина? Им
сказали—убей, их научили — как, им объяснили —
зачем. Что с того, если они не здесь, а там свиреп-
ствуют в зондеркомандах, что с того, если они зама-
рали имя человеческое во веки веков?! А эти и меня
сделали убийцей, чистоплюи! Кто им дал право
вязать нас кровью? Кто дал право загонять в казар-
мы, продавать в наемники?..
Игры без правил кончаются кровью.
Я сел на камень и долго просидел в темноте.
Звезды начали исчезать, потянуло сыростью, на-
ползал туман. Туманом сопровождался мой приезд
сюда, им же и кончается. Ничего, это ненадолго. Те-
перь я начну задавать вопросы, и пусть они попро-
буют мне не ответить!
Если ведется игра без правил—устанавливай
свои правила!
Я подобрал «дюрандаль» и пошел наверх, к шко-
ле.
136
О. Корабельников
башня птиц
Да, человек есть башня птиц,
Зверей вместилище лохматых,
В его лице—мильоны лиц
Четвероногих и крылатых,
И много в нем живет зверей,
И много рыб со дна морей ...
Н. Заболоцкий
Глава первая
Этим летом на большом протяжении горела тай-
га, и все десантные бригады были стянуты к очагу, но
все равно, несмотря на усилия и жертвы, огонь мед-
ленно расползался вслед за ветром и только реки не
пропускали его, сдерживали неумолимое продвиже-
ние, опрокидывая в себя раскаленную лавину. Все,
что могло двигаться в тайге, все, кто имел ноги
и крылья, уходили от огня, и только деревья и травы,
сроднившиеся с землей, умирали молча, да и то ста-
рались посылать свои семена по ветру, на лапках
птиц, в шерсти зверей — подальше от огня и гибели.
Гремели взрывы в тайге, надрывно ревели буль-
дозеры, в дыму и чаду без отдыха работали люди.
И Егор чувствовал себя посторонним здесь, чужим
и этим людям, и этой тайге с ее неподвижными
деревьями, с бегающими, ползающими и летающими
жителями ее. В район пожара он попал случайно,
и цели его не совпадали с той тяжелой работой, что
делали эти люди. Он бродил по заброшенным тае-
жным деревням, искал там прялки, самовары и тем-
ные, рассохшиеся иконы. Все это умирало с тече-
нием времени, рассыпалось в пыль, и Егор стре-
мился удержать хоть то немногое, что попадало в его
руки. Близкий пожар остановил его, и теперь он
ждал, когда очаг отграничат и можно будет без из-
лишнего риска двинуться дальше, вверх по течению
реки. Отпуск его заканчивался, и он досадовал на не-
137
предвиденную задержку, и скучал в небольшом селе,
где жили и десантники.
За эти две недели добровольного изгнания он
научился многому и понял многое, и все беды его
городского бытия — развод, уход из института, ра-
стерянность и неприкаянность, казались здесь мел-
кими и нестоящими. Перед огромными простран-
ствами гибнущего леса, перед пеклом верхового по-
жара, кипящими реками, обугленными трупами сго-
ревших зверей и черными километрами мертвой
тайги все прошлое со своими горестями и страда-
ниями казалось ненастоящим, придуманным кем-то
и болью в душе его не отдавалось.
Когда иссякло терпение, в один из безветренных
дней он все же собрался дойти до затерянного скита,
где, по рассказам местных жителей, давно никто не
жил, но в заколоченных избах лежало то, ради чего
он сюда и приехал.
Он шел налегке, только топор в чехле, нож в но-
жнах, коробок спичек и пачка сигарет были при нем.
Да еще компас на ремешке.
Утро было тихое, это обещало медленное про-
движение пожара, в основном низового, а значит—
не слишком страшного и более удобного для укро-
щения. Продвигаясь по сырому склону, проклиная
густые заросли, Егор вдруг ощутил, что приближает-
ся пожар. Это не совпадало с первоначальными
планами, но запах гари, низкий, еще редкий дым
и еле слышный треск горящих деревьев говорили
ясно — огонь близко. Егор остановился, долго и чут-
ко прислушивался и понял, что пожар движется к не-
му и надо бежать, пока не поздно. Впереди с шумом,
не разбирая дороги, выскочили в ложбину запарен-
ные лоси; увидев Егора, они круто развернулись и,
ломая кустарник, исчезли в чаще. И уже невидимые
ему, бежали от пожара звери помельче, громко кри-
чали птицы, колыхались кусты, трещал валежник под
множеством ног.
Не дойдя до конца лога, Егор стал поспешно под-
ниматься на крутой склон сопки, рассчитав, что
огонь, преодолев последний барьер, будет медлен-
ней скатываться вниз, сдержанный восходящим по-
током воздуха. Сырые травы скользили под ногами,
густой подлесок мешал подъему; задыхаясь, Егор
138
забрался на вершину сопки и отсюда увидел, что
огонь совсем рядом — на вершине соседнего холма,
и это означало, что времени для спасения осталось
совсем немного, от силы минут пятнадцать. Треск
сучьев, стволов, ломаемых и калечимых огнем, ста-
новился все громче и громче. Он подгонял Егора.
Чуть ли не скатываясь по противоположному склону,
где-то посередине, он вдруг услышал песню.
Кто-то шел внизу и спокойно пел на непонятном
языке, а песне этой вторил неразборчивый хор, слов-
но бы это плакальщицы шли за гробом и причитали,
подвывали жалобно, каждая на свой лад. И Егор по-
думал, что это, быть может, местные жители идут по
логу, и если они так спокойны перед лицом огня,
значит, опасность не столь уж велика. Егор уже мог
разобрать отдельные слова, но все равно не понимал
их, а между ритмическими повторами песни он
услышал короткое щелканье кнута. После каждого
щелчка причитанье хора усиливалось, и Егор никак
не мог отвязаться от ощущения, что где-то уже слы-
шал нечто похожее. Этот длинный, не разделенный
на слова вой, был знаком ему. По высокой траве он
скатился вниз и увидел то, что поразило его и заста-
вило остановиться.
По узкой тропке неторопливо шагал невысокий
старик с коротким кнутом в руке, а позади него, ра-
стянувшись гуськом, шли волки. Штук десять или две-
надцать, разных возрастов, но одинаково понурые,
они семенили, поджав хвосты и подвывая на разные
голоса в такт щелканью кнута. Старик и пел эту непо-
нятную песню, и Егор, замерев на склоне, не нашел
ничего другого, как закричать:
— Эй, пастух! Ты что, волков за собой не видишь?
Сматывайся, пока цел!
Старик повернул лицо к Егору, скользнул по нему
равнодушным взглядом и, не прекращая своего ше-
ствия, отвернулся. Волки даже не посмотрели в сто-
рону Егора. На короткое время Егор увидел лицо ста-
рика и по желтому морщинистому лицу его догадался,
что это, наверное, эвенк.
Ветер дохнул близким жаром, и Егор, махнув ру-
кой на странную процессию, бегом пересек лог,
в метре от последнего волка, и так же бегом, не сбав-
ляя скорости, побежал по низине в противополо-
139
жную сторону. Он понял, что пожар перешел в вер-
ховой, и скорость его продвижения превышала лю-
бую мыслимую скорость, на которую способен че-
ловек. Стало ощутимо жарко, рев огня нарастал,
и Егор увидел, как гребень желтого палящего пламе-
ни медленно переваливает через сопку и душной
тяжелой волной начинает скатываться вниз. В отчая-
нии и безнадежности Егор заметался по логу, зады-
хаясь от дыма, почти ничего не видя из-за копоти
и гари, наполнившей низину, и вдруг услышал жен-
ский голос, звавший его по имени. Кто-то там, в ды-
му, звал его, спокойно и ласково:
— Егор, ступай за мной, ступай. Да не сюда, ду-
рачок, не сюда. Вот заполоийный-то!
И женщина засмеялась. Голос ее был негромок,
но отчего-то не заглушался ничем, словно бы она
стояла за спиной и говорила прямо в уши. Егор огля-
нулся на голос и увидел неширокую полосу, идущую
от него в глубь горящей тайги. И эта полоса была не
затронута огнем, словно бы кто отгородил ее неви-
димой стеной. По обе стороны от нее бушевал огонь,
а в ней росли деревья, и роса на травах, и паутинка не
колышется на ветру. И он ступил в нее, ощутил про-
хладу летнего утра и побежал вдоль нее, и даже не
оглядываясь, чувствовал, что стена огня смыкается
за его спиной и горящие ветви опаляют его следы.
Впереди что-то мелькнуло, вот из-за сосны выгляну-
ла чья-то голова, вот обнаженная рука махнула ему
из-за смородины, вот тихий звенящий смех послы-
шался за плечом. Егор боялся остановиться, огонь
подгонял его, и некогда было задуматься или окли-
кнуть того, кто шел впереди.
Страх исказил чувство времени, и пока вокруг
стоял треск, падали деревья и ломались сучья, каза-
лось, что длится это несколько часов, и Егор, давясь
воздухом, бежал и бежал, пока не отдалился шум
пожара и по краям полосы не появились обугленные,
но уже не горящие деревья. Он замедлил бег, пере-
шел на шаг, а потом и вовсе остановился. И спаси-
тельная полоса уперлась в огромный ствол кедра,
а там, за ним, начиналась выжженная зона. Егор
обернулся. Позади, насколько хватало взгляда, стоя-
ла дымная черная тайга, и языки огня проскальзыва-
ли меж деревьев. Егор сел на узкий пятачок зеленой
140
травы под кедром, привалился к нему спиной и вы-
тер пот со лба. Что-то зашуршало, посыпалась хвоя,
зеленая шишка, подпрыгивая, покатилась по траве
и зарылась в пепел. Кто-то засмеялся над головой.
— Кто ты? — спросил Егор, задрав голову и пы-
таясь что-нибудь разглядеть.
Тихий смех перешел в цоканье белки и через ми-
нуту—в крик сойки. И тут Егор увидел, как кедр из-
меняется на глазах. Зеленая хвоя превращается в се-
рый пепел и осыпается, ветви скрючиваются, чер-
неют и сам ствол обугливается, без огня, становясь
похожим на окружающие деревья. Хохот филина по-
слышался сверху, мягко прошелестели невидимые
крылья и тихий ласковый голос донесся уже издале-
ка.
— Ступай, Егор, ступай. Путь долог, и жизнь ко-
ротка. Иди к реке.
К исходу суток он наконец-то добрел до боковой
границы огненного клина. Она была отграничена не-
широкой рекой, а на том берегу было зелено и тихо,
и странно было смотреть на живую тайгу после всего
увиденного. Он упал в воду, настоянную на муравьях
и мяте, долго и жадно пил, потом тщательно вы-
мылся и даже выполоскал рубаху. Лежал на зеленом
берегу и смотрел на тот, обугленный, как на пейзаж
иной планеты. Искореженная, изуродованная тайга,
черный и серый цвет до горизонта.
Стекло компаса разбилось и стрелка выпала. Егор
выбросил никчемную коробочку, определил направ-
ление по лишайнику и пошел на север. Заблудиться
он не боялся, где-то рядом были деревни, и непре-
менно—люди.
Он тщетно искал хоть какую-нибудь тропку, про-
торенную человеком, но кругом были только высо-
кие травы, названий которых он не знал, кустарники,
деревья, мхи и лишайники. Ноги проваливались в не-
видимые ямы, наполненные водой, докучал гнус и,
самое главное,— пришел голод. Егор шел и шел на
север, припоминая, что на карте в этом направлении
должна быть река и село на берегу. Отдирая полосы
сосновой коры, он жевал сладковатую мякоть, ел
мясистые стебли пучек, выкапывал клубни саранок.
Уже редкие в тайге, они были мучнисты и безвкусны.
141
Но голода это не утоляло, нарастала слабость, уста-
лость не проходила после коротких привалов.
И пришла первая ночь одиночества.
Он развел костер, потратив шесть драгоценных
спичек. Оставалось еще десять. Разорванная и про-
жженная одежда не грела, он лег поближе к костру,
огонь обжигал лицо, а спина все равно мерзла. Тогда
он нарубил пихтача, накрылся им сверху и подстелил
снизу, и следил только, чтобы лапник не загорелся.
Мысли были невеселыми, но все же он надеялся на
лучшее, и даже представить себе не мог, что никогда
не выйдет из тайги. Он задремал и в снах своих уви-
дел город, от которого отвык, но по которому скучал
особенно сильно именно сейчас. Во сне он шел по
асфальтовой дороге и стерильный ветер ровно дул
ему в лицо. По краям дороги росли никелированные
деревья с алюминиевыми листьями, как вешалки
с номерами. И кто-то шел ему навстречу, не то зверь,
не то человек, и кто-то кричал или пел вдали.
Во сне своем он радовался тому, что слышит жи-
вой человеческий голос и одновременно боялся его,
как будто он мог причинить ему какую-нибудь беду.
И проснулся он от ощущения близкой беды, сда-
вившей горло. Костер погасал, он встал, подбросил
валежник и тут и в самом деле услышал человече-
ский голос.
Глава вторая
Егор медленно отодвинулся от костра, чтобы
треск его не мешал слушать, задержал дыхание. Кто-
то кричал вдалеке. Звонкий голос, по-видимому де-
вичий, и, кажется, даже веселый. Слов не разобрать,
только долгие гласные: а-а, у-у, о-о!
Как будто поет. Егор определил направление ве-
тра, встал и закричал сам. Сопки поглощали эхо, зву-
ки голоса быстро погасали. Но ему показалось, что
та невидимая девушка отвечает ему на более высо-
кой ноте и чуть-чуть погромче. Тогда он загасил ко-
стер, и зашагал в темноте в ту сторону. То и дело по-
давал голос и с радостью убеждался, что его слышат
и отвечают ему, по-прежнему непонятно, но все же
142
человеческим голосом. Пришлось идти напрямик,
переваливать через высокую сопку, в полной темно-
те это оказалось тяжким испытанием. Несколько раз
он срывался с крутого склона, падал, катился по ро-
систой траве, ругался в полный голос, чтобы разоз-
лить себя, подстегнуть, а когда добрался до верши-
ны, то понял, что голос, звавший его, пропал. Он кри-
чал громко, на все четыре стороны, долго прислуши-
вался, но никто не отвечал ему. Тогда он сел, измо-
жденный, хотел сплюнуть с досады, но рот пересох.
Сидел так, слушал тайгу, она говорила на языках
ползучих и летающих тварей, и ни одно слово не по-
ходило на человечий язык.
Он снова решил развести костер и поспать хоть
немного, но опять услышал давешний голос, и на-
столько близко, что даже испугался. На этот раз мо-
жно было разобрать слова, вернее—одно слово. Не-
ведомая девушка кричала: «Его-о-р!». Она звала его
по имени, и голос был ласковый, юный, взволнован-
ный. «Его-о-р! — кричала она.— Иди сюда!». И он не
выдержал. Как ни было абсурдным все происходя-
щее, но он был слишком голоден, измучен, чтобы не
поддаться на звавший его ласковый голос. В низком
сыром логу остановился, прислушался, закричал что
есть силы, сложив руки рупором: «Э-э-эй! Отзо-
вись!».
Но услышал только плеск реки. На ощупь добрался
до низкого берега, вымыл лицо, напился, покричал
еще.
— Егорушка,—тихо позвал его голос за спиной.
Он резко обернулся, не устоял на ногах, упал.
В темноте послышался смех, холодный, приглушен-
ный, словно рот прикрывали ладошкой.
— Ну, чего смеешься? — спросил Егор, обра-
щаясь к темноте,— Кто ты? Это ты меня из огня выве-
ла? Почему прячешься?
— Его-о-орушка! — протянул томный голос
и рассмеялся.— Я здесь. Иди ко мне. Иди.
Голос перешел на шепот, призывный, чуть ли не
страстный.
— Смеешься? — зло спросил Егор.— Ну смейся.
Я подожду.
Он сел на сырую валежину, не боясь промочить
143
брюки. И без того вся одежда была насквозь мокрой.
Нечистой силы Егор не боялся, а людей и тем более.
— Ну что же ты сидишь? — зашептала девушка
над самым ухом.
Он ощутил ее дыхание на шее, почему-то холод-
ное, словно порыв речного ветра. Не поворачиваясь,
резко вытянул руку за спину, подавшись назад. Что-
то мягкое и холодное скользнуло по кончикам паль-
цев.
— Ну же, ну, я жду, иди сюда,—шепнула деву-
шка, коротко хихикнув.
Безлунная ночь, сырость, плеск реки и невидимая
девушка напоминали что-то виденное или читанное,
но страха не было. Девушка, и все тут. Разве можно
бояться девушек? И все же оставалось чувство близ-
кой опасности, поэтому он предпочел встать и по-
вернуться лицом к возможной опасности. Увидел не-
что белесое, словно размытый ветром туман, мель-
кнувший и пропавший тотчас во тьме.
— Что же ты убегаешь? —спросил с вызовом
Егор, положа руку на топорище.— Я к тебе, а ты от
меня? Иди поближе, познакомимся.
И тут же что-то толкнуло его в грудь. Егор не
удержался и упал на спину, больно ударившись
о камни. Топор выпал из рук, но удержанный ре-
мнем, остался на поясе.
— Егорушка,— шептала девушка в ухо.—
Егорушка, ласковый ты мой, касатик ты мой, нена-
глядный...
Холодная чужая рука скользнула по лицу.
— А ну брысь отсюда!—закричал Егор, вскаки-
вая.— Кто бы ты ни была, убирайся-ка отсюда по-
добру-поздорову!
Чиркнул спичкой. Слабый огонек осветил при-
брежные камни, воду, клочья травы. Больше ничего.
Тогда он решил отойти от берега и развести костер.
Пока он брел в темноте, невидимая девушка кружи-
лась вокруг него, то и дело касаясь руками его тела,
каждый раз в новом месте, и Егор отмахивался от
нее, как от неуловимой мухи.
На ощупь собрал веток, надрал бересты. Огонь
ярко вспыхнул, обнажил светлый круг камней. Егор
сел поближе к костру, не расслабляясь и ожидая
подвоха. И не зря. Костер громко зашипел, взметну-
144
лось вверх пламя, и тотчас же горящие ветки разле-
телись во все стороны, разбрасывая искры и погасая
в сырой траве. Егор едва успел откатиться в сторону.
И услышал смех. Громкий, звонкий, самозабвен-
ный. Сперва ему показалось, что девушка справа,
и повернулся туда, но смех быстро переместился
влево, а потом назад, а потом даже послышался
сверху. Ни шума шагов, ни шелеста крыльев. Егор
совсем разозлился.
— Эй, ты, нечисть ночная!—закричал он в запа-
ле.— Вот только попадись мне, вот только подойди
ко мне!
— Проказник,— громким шепотом сказала деву-
шка и тут же ледяная, обжигающая тяжесть навали-
лась на спину Егора, крепкие руки обхватили его
грудь, плотно прижав руки к телу.— Баловник ты
мой, люб ты мне, ох как люб, идем ко мне, ну, идем...
Егор всегда считал себя сильным, но как ни выры-
вался, объятия становились еще сильнее и крепче.
Тогда он резко наклонился вперед и что есть силы
лягнул сапогом. Нога попала в мягкое, податливое,
как пластилин. Задыхаясь и коченея от холода, Егор
упал на бок, но освободился от захвата. Быстро
перевернулся на спину, согнул колени, напружинив
ноги, а руки с зажатым ножом изготовил так, чтобы
отразить невозможное нападение. В почти абсолют-
ной темноте драться было тяжело, тем более с про-
тивником, превосходящим его по силе, хитрости и,
самое главное, с невидимым и незнакомым. Недруг
его, казалось, не устал, голос был таким же ровным
и томным:
— Ну как же так, Егорушка? Почему ласки мои
отвергаешь? Разве я не люба тебе? Ну, обними меня,
приголубь, холодно мне, ох, как холодно.
Холодная рука скользнула по лицу Егора и он ед-
ва успел ударить по ней, но тотчас же рука рванула
ворот рубахи, и он на мгновение ощутил прикосно-
вение льда под мышкой.
— Ах ты подлая!—сказал сквозь зубы Егор
и стал яростно размахивать ножом, описывая круги
на уровне груди.
Но это не помогло. Ледяные руки касались его то
тут, то там, и один раз он ощутил прикосновение
твердых губ на своей щеке — словно жидким азотом
145
капнули. Девушка смеялась, беззлобно, звонко, но
в этом смехе звучала такая уверенность, что Егору
наконец-то стало страшно. Ведь она только играет
со мной, подумал он, пока лишь играет, а я, взро-
слый мужик, не могу справиться с ней. А что же бу-
дет, когда она и в самом деле проявит себя во всей
своей силе?
— Что тебе надо от меня? — прохрипел он, зады-
хаясь от усталости.— Что я тебе сделал дурного? За-
чем ты мучаешь меня?
— Не отвергай меня,— сказала девушка.—
Обними меня.
— Утром,— ответил Егор,— вот рассветет и обни-
му.
— Нет, только ночью.
— Я устал. К чертям собачьим такие объятия, от
которых мороз по коже. Дай развести костер и я со-
глашусь.
— Нет, милый, нет.
И что-то холодное, тяжелое, словно глыба льда,
навалилось на Егора, придавило его к земле, и на-
прасно он пытался освободиться от этой живой,
хваткой глыбы. Стало совсем тяжело, собственное
бессилие бесило пуще всего, он обхватил руками то,
что навалилось на него, и ощутил человеческое тело,
холодное и влажное. Струи воды полились ему на
лицо, от них исходил густой запах рыбы и водоро-
слей. Преодолевая отвращение, захлебываясь, он
размахнулся и с силой ударил ножом в это тело.
Нож неожиданно легко, как в воду, вошел в тело
и звякнул по пряжке ремня. Тогда он отбросил его,
схватил эту спину руками и стал мять ее, ледяную,
аморфную, тягучую, липкую, пытаясь оторвать от
себя, хотя бы по частям.
— Крепче, милый, крепче,— шептала девушка,—
ах, как тепло, родимый.
Струи переохлажденной воды хлестали его по ли-
цу, словно бы это были волосы девушки. Егор уже не
обращал внимания на ее поцелуи, морозившие кожу,
он мял ее спину, бока, сминавшиеся под руками,
превращающиеся в холодные, скользкие бугры, но
так и не мог избавиться от тяжести или оторвать хоть
малую часть от ее тела. И тут он заметил, что тело ее
146
стало теплее, а сам он замерз, и усталые руки зако-
ченели, несмотря на движения.
— Ведь ты убьешь меня,— сказал он,— зачем те-
бе это?
— Согрей меня и я уйду,— прошептала она и по-
целовала в губы. Поцелуй показался теплее, чем
раньше.
Егор захлебывался, задыхался, руки онемели,
а тело потеряло чувствительность. И казалось ему,
что лежит он на дне реки, и стометровая толща давит
на него, вымывает тепло, растворяет тело, уносит
с собой по течению, уничтожая его целостность и не-
делимость. И он приготовился к смерти и выругался
отчаянно, но гортань его издала только короткое
бульканье.
И тут заиграл рожок за рекой. И Егор увидел, что
ночь светлеет и мало-помалу перетекает в утро.
И еще он увидел лицо девушки, прильнувшее
к его лицу. Оно было красивым, но словно бы сле-
пленным из густого тумана, белое, оно высвечива-
лось в темноте фосфоресцирующим пятном, и про-
зрачные глаза смотрели на него бездумно и спокой-
но. Он боднул лбом это лицо и вцепился зубами —
последним оружием обреченных, в левую щеку. Теп-
лая плоть свободно пропустила зубы и они сомкну-
лись, коротко клацнув.
И снова заиграл рожок, громче и напевнее. Уже
можно было различить силуэты деревьев на фоне
неба и реку, и камни на берегу. Егор расслабился, си-
лы иссякли, он почувствовал только зимний холод,
проникший внутрь и морозящий дыхание.
И девушка стала легче, лицо ее прояснилось, руки
ее в последний раз прошлись по его груди, и он ощу-
тил облегчение. Она выпрямилась, он увидел ее всю.
Еще нечеткие контуры тела были красивыми и строй-
ными, длинные текучие волосы стекали струями под
ноги, взгляд был равнодушен и глубок. Егор пытался
встать, но тело не подчинялось ему. Холод проник
внутрь и не уходил. Егор почти физически ощущал
снег и лед в животе, промозглую сырость в груди
и такую невероятную слабость, что казалось—он не-
весом и тела его не существует.
— Ты согрел меня,— сказала девушка,—ты
растворился во мне. Теперь ты мой, ты наш.
147
И она отдалялась от него, ступала неслышно
в сторону реки, и он увидел, как смутные волны по-
крыли ее ноги и только всплеск реки сообщил об ее
уходе.
Потом он потерял сознание или просто заснул,
но когда очнулся, то уже был день, и мутное солнце
стояло в зените. Он полежал на спине, отогреваясь,
вспоминая о событиях ночи, как об ушедшем, но все
еще близком кошмаре. Он поднял руку и провел по
лицу. Рука оказалась чужой, сухой и морщинистой.
Егор испугался, хотел вскочить, но тело не послуша-
лось. Рука скользнула ниже и, отделившись от тела,
ушла в сторону. Егор проследил ее растерянным
взглядом. Это и в самом деле была не его рука, а то-
го самого эвенка, что пас волков. Желтолицый, слов-
но высохший, с двумя жидкими косичками, он смо-
трел на Егора равнодушным взглядом, поджав сухие
губы.
— А, волчий пастух,— сказал Егор тихо.— Дай
воды, пить хочется.
Эвенк отошел, сел поодаль и стал чинить кнут.
— Ты по-русски понимаешь? — спросил Егор.—
Воды дай, слышишь, во-оды!
Показал губами, как пьют воду, пощелкал язы-
ком, скосил глаза в сторону реки.
— Лежи,— ответил эвенк тонким гнусавым голо-
сом,— помрешь скоро, однако. Мавка из тебя все
тепло взяла, так помрешь.
— Ну, так и дай напиться перед смертью.
— Не дам, однако.
— Трудно тебе, что ли? Река ведь близко.
— Глаза есть, вижу. Все равно помрешь.
— Что я тебе сделал, старик?
— Ничего не сделал. Мертвец что сделает?
— А ты не хорони меня заживо! — зло сказал
Егор.
Эвенк бесстрастно доплел косицу кнута, легко
поднялся и ушел. Издали донеслась его песня и сра-
зу же за ней — разноголосица волчьего воя.
Злость придала Егору силы, он перевернулся на
бок и докатился до близкого берега. Окунул лицо
в воду, напился, медленно разминая затекшее тело,
подставляя его под солнечные лучи, иззябшее, вы-
стуженное внутри. Сильно хотелось есть, и когда он
148
смог встать, то первым делом добрел до близких за-
рослей пучек и, нарвав их сочные, водянистые стеб-
ли, стал жадно жевать.
Полежал на животе, сняв рубашку, впитывая теп-
ло кожей, проследил взглядом солнце, катившееся
к закату, и решил, что так или иначе, но надо жить,
надо идти дальше, надо искать людей. Плеснула ре-
ка, он настороженно обернулся и увидел, что боль-
шая рыба выбросилась на берег и бьется о гальку
сильным телом. Егор вскочил, зная, что все равно
упадет от слабости, но рассчитал свое падение так,
чтобы прижать рыбу животом. Это был таймень, и
Егору пришлось долго удерживать его своим телом,
пока тот не затих.
— Отдариваешься? — спросил Егор реку.— Ну
ладно, черт с тобой, мы еще поквитаемся, красотка.
Я вернусь сюда, все равно вернусь. Если выживу, ко-
нечно.
Пересчитал спички — осталось восемь. И мни-
лось ему, что с каждой убывающей спичкой уходит
от него жизнь, тепло и надежда на спасение. От сы-
рости ночи головки спичек отсырели и слиплись друг
с другом. Он нежно разделил их, разложил на теп-
лых камнях, грел в ладонях, дышал на них, терпеливо
ждал. Тайменя съел сырым.
Взошел на пригорок, осмотрелся, искал дым по-
жара. Но тайга от горизонта до горизонта вздыма-
лась сопками, зелеными, густо поросшими, нетрону-
тыми человеком. Тщательно обулся, сложил подсох-
шие спички в коробок, а нож подвесил так, чтобы бы-
ло удобно быстро вытащить его. Следя за краснею-
щим солнцем, навалил окатыши в пирамидку, чтобы
запомнить это место.
— Эй, Мавка! — прокричал он на прощание ре-
ке.— Выгляни, красотка, попрощаемся!
Река несла свои воды, звенела на перекатах и не
отзывалась. Только вдали, за сопками, рожок про-
играл печальную мелодию и оборвался на высокой
ноте.
На следующий день Егор понял, что окончательно
заблудился. Он не слишком-то надеялся на то, что
будут искать его, но все-таки насторожился, когда
утром услышал далекий стрекот вертолета. Шум мо-
торов отдалился, исчез и больше не появлялся.
149
По-видимому, Егорушел слишком далеко от места
пожара и в этих местах его уже не искали, не думали,
что он сможет преодолеть такое расстояние. И сам
он никак не мог понять, почему за ту ночь, когда он
бежал по тайге на зов невидимой девушки, он ушел
так далеко, что казалось невозможным пройти за не-
сколько часов добрую сотню километров.
Пробираясь по непролазному бурелому, он
вспомнил свое спасение от огня и смертельные объ-
ятия Мавки, но разумных объяснений не находил,
а поверить в невероятное не мог. Он знал, что в горах
бродит неведомый снежный человек, что в далеком
озере Лох-Несс живет чудовище, а над землей кру-
жатся летающие тарелки, и в общем-то верил всему
этому, происходящему далеко от него, но в древние
языческие сказки о русалках поверить не умел.
Он твердо был убежден, что среди слепой, погло-
щенной в себя природы, именно он, Егор,— человек
разумный, и есть хозяин всего сущего на земле,
пусть побежденный и раздавленный, но все равно
хозяин, и делиться ни с кем, даже в мыслях своих,
не хотел.
Река, не обремененная названием, текла среди
безымянного леса, аукались лешаки в чаще, русалки
в омутах хмелели от рыбьего жира, водяной ковырял
в зубах ржавой острогой, неведомые звери рвали
когтями кору на красных деревьях, баба-яга вороча-
лась в тесном гробу, расшатывая осиновый кол, вби-
тый ей в брюхо, оборотни прыгали через пень с вот-
кнутым в него ножом и превращались в волков, бука
хлопал совиными глазами из дупла, кикиморы сиде-
ли на корточках у тропы и ждали прохожих, древний
славянский Белбог, с лицом, красным от раздавлен-
ных комаров, давился медвежатиной, одинокий обы-
кновенный человек рубил сосны, и щепки ложились
поодаль умирающих деревьев. Волки прислушива-
лись к далекому железному звону и прижимали уши.
Они не любили человека.
Глава третья
Все же, несмотря на страх перед рекой, он опа-
сался уйти от нее далеко. Следовать поворотам реки
150
и шагать вслед за ее течением все же легче, чем на
свой страх и риск пробираться через чащи. И Егор
решил связать небольшой плот и заставить реку
нести его. Он выбрал место над обрывом, чтобы сру-
бленные деревья не пришлось катить далеко, нато-
чил топор и, выбрав подходящие сосны, принялся за
работу. Голод и усталость сказывались быстро, часто
приходилось садиться или прямо ложиться на зе-
млю, чтобы дать отдохнуть онемевшим рукам и от-
дышаться. Обостренный за эти дни слух уловил чьи-
то шаги. Мягкие, осторожные. Егор половчее ухватил
топор и прижался спиной к сосне. Шаги затихли
и вдруг позади он услышал пощелкивание и цоканье,
словно бы беличье. Егор резко обернулся и увидел,
что знакомый эвенк сидит на пригорке, поджав ко-
роткие ноги и неодобрительно смотрит на надру-
бленное дерево.
— Ну, здорово,— сказал Егор, поигрывая топо-
ром.— Что, ошибся? Видишь, живой я. А где же твои
волки, пастух?
— Зачем деревья убиваешь? — спросил эвенк.
— А тебе какое дело? Надо — и рублю. Кто ты та-
кой?
— Дёйба-нгуо я,— ответил эвенк.— Почему не
узнал? Меня все знают. Почему не боишься? Меня
все боятся.
— Плевал я на тебя,— сказал Егор и, отвернув-
шись, рубанул по сосне.
— Ой-ой!—закричал эвенк.— Больно! Почему
больно делаешь?
— Когда по тебе рубану, тогда и кричи. Видишь,
дерево рублю.
И Егор еще раз ударил топором по неподатливой
древесине. Щепка отлетела за спину.
— Ой-ой,— снова закричал эвенк и сморщился,
как от сильной боли,— мой лес убиваешь, однако.
Что он тебе сделал?
— А то, что я жить хочу. Ясно?
— Живи, однако,— посоветовал эвенк.— Раз не
помер, так живи. Жить хорошо.
— Спасибо, я и сам знаю, что жить хорошо,—
сказал Егор и рубанул в третий раз.— В дурацких со-
ветах не нуждаюсь.
151
— Ай, какой плохой мужик!—укорил, вскрикнув,
эвенк.— Все хотят жить. Ты лес рубишь — меня уби-
ваешь.
— А ты меня пожалел? Ты мне воды пожалел.
Плевал я на тебя теперь с высокого дерева. Ясно?
— А что тебя жалеть? Ты человек, вас вон как
много, а я один. Сирота я. Дёйба.
И эвенк показал руками, как много людей, и как
одинок он сам.
— Одним человеком больше, одним меньше,—
сказал он,— ничего не изменится. Друг друга вы
убиваете. А я один, сирота я. Лес жгете — больно
мне, дерево рубите — больно мне, зверя убиваете—
ой, как больно мне!
— Что с тобой говорить,— сказал Егор,—это
в твоем лесу друг друга все убивают, тем и живут.
Что на людей все валишь? Сам-то кто?
— Дёйба-нгуо я, сказал ведь.
— А хоть бы и Дёйба, что с того? Вот и паси своих
волков, коль нравится, а мне не мешай.
И Егор углубил заруб.
— Моу-нямы, Земля-мать, всех родила, душа
у всех одна,— сказал Дёйба,— вас, людей, Сырада-
нямы, Подземного льда мать, родила, душа у вас хо-
лодная. Не жалко вам ничего. Лес большой, душа
у него одна. Тело режешь—душе больно. Тело уби-
ваешь—душа умирает. Глупый ты.
— На дураков не обижаются,— сказал Егор, за-
махиваясь топором,— и сказки мне свои не расска-
зывай.
— Мало тебя Мавка мучала? — спросил Дёйба.—
Жалко, совсем не замучила, Лицедей не дал. Кабы
он на дудке не заиграл, так и помер бы ты.
— Ступай своей дорогой, пастух Дёйба,— сказал
Егор, опуская топор.— Не мешай дело делать.
— Лес мой,— настаивал тот,—тело губишь —
душе больно.
— Какая ты душа,— огрызнулся Егор.— В тебе
самом душа еле держится.
— Люди довели,— пожаловался Дёйба,—лес
жгут, зверей убивают, реку травят. Больно мне.
— А мне что за печаль? — сказал Егор и рубанул
по сосне.
— Плохой ты,— сказал Дёйба, морщась от бо-
152
ли,—я тебя сосну лечить заставлю, волкам потом от-
дам. Волки мужиков не любят, шибко злы на мужи-
ков.
— Ну-ну,— сказал Егор, делая свое дело.
— Лечи, однако, дерево, рубаху разорви и лечи.
— Аптечки не захватил,— сказал Егор и услышал
гудение пчелы над ухом.
Он отмахнулся от нее, но она возвращалась
и вскоре вокруг Егора загудел целый рой.
— Будешь лечить?—услышал он сквозь гуденье.
— Еще чего!
И пчелы набросились на Егора. Чем больше он
отбивался от неуловимого роя, тем сильнее и оже-
сточеннее нападали пчелы. Глаза сразу оплыли. Зве-
рея от боли, Егор заметался по берегу, скатился по
обрыву в облаке пыли и с размаху нырнул в реку. Во-
да холодная, долго не высидишь, а выйти нельзя —
пчелиный рой кружит над головой. И тут кто-то под
водой сильно укусил его за ногу. И еще раз, будто
ножовкой. Напрасно Егор отбивался от нового врага,
каждый раз этот кто-то подплывал с другой стороны
и острыми зубами коротко покусывал его тело. Не
помня себя от боли и злости, Егор выскочил на берег
и стал зарываться в песчаный осыпающийся склон.
И только он прикрыл себя песком и пучками травы,
как кто-то из-под земли пробрался к нему и, попи-
скивая, куснул в живот, и еще раз — в спину, и еще —
в бедро.
— Лечи, однако,—услышал он голос Дёйбы.
— Отгони своих палачей,— сказал Егор, еле
сдерживаясь, чтобы не закричать в голос.
Полежал, сил набрался от сырой земли, встал,
покачиваясь, распухший, грязный, со следами укусов
на теле, поднялся скрипя зубами, по обрыву, сел,
опершись спиной на надрубленную сосну, сплюнул
под ноги густую злую слюну.
— Гадина,— сказал он, разлепляя толстые губы.
— Рубаху разорви,—сказал Дёйба,— сосну лечи.
Потом реку мыть будешь.
— Совсем рехнулся. Какую еще реку?
— Люди порошок в реку сыпали, рыбу сгубили,
ты воду мыть будешь.
— Дурак,— сказал Егор и, скрипя зубами от уни-
жения, разорвал последнюю рубаху.
153
Ткань была ветхой, легко рвалась на короткие не-
ровные полосы. Силясь открыть заплывшие глаза,
Егор наматывал на заруб сосны, липкой от смолы
и сока, тряпки и, мучаясь от сознания идиотизма
своей работы, рвал и снова наматывал.
— Доберусь я до тебя,—угрожал он Дёйбе.— Ты
у меня еще попляшешь.
— Лечи, однако,— мирно советовал тот.— Мне
больно было — не жалел. Себя жалей теперь. Ты вы-
лечишь—тебя вылечат, ты больно сделаешь—тебе
сделают. Вы, люди, слова не понимаете, боль пони-
маете, смерть понимаете.
Дёйба сожалеюще зацокал языком.
Егор кончил свою дурацкую работу и завязал
концы тряпок бантиком.
— Ну, что? — спросил он. Хорошо я сосны лечу?
— Пойдем, однако. Воду мыть будешь. Вода, ой
какая грязная!
— Мыла нет,— буркнул Егор.
— Зачем мыло? Без мыла мыть будешь.
— Так ты покажи! Ты полреки и я половину.
Подошли к реке.
— Рыб науськивать не будешь? — спросил Егор,
прилаживая топор так, чтобы он не бил по ногам.
— Не буду,— сказал Дёйба,—лезь в воду.
— Ладно,— сказал Егор, разбежался и прыгнул,
стараясь проплыть под водой как можно больше.
Он плыл, не оглядываясь, и страх придавал ему си-
лы. Быстрое течение несло его, и когда он выбрался
на другой берег, то место, где он рубил сосну, оста-
лось за поворотом. Этот берег был низким, зарос-
шим густой травой. Егор отдышался, отлежался и ос-
мотрел раны. Они были неглубокими, но все равно
внушали опасение. Ни лекарств, ни бинтов, а лю-
бой пустяк в тайге, на безлюдье, мог обернуться
смертью.
Егор промыл раны водой, поискал подорожник,
но он не рос в тайге, некому было занести сюда его
семена, не было здесь человека. Достал разбухший
от воды коробок, вынул из него голые палочки, рав-
нодушно повертел в руках и выбросил.
— Вот такие дела, Егор,— сказал он сам себе.—
Огнем тебя жгли, водой топили, льдом морозили,
154
зверями и пчелами травили, а ты еще жив. Живи
и дальше.
И пошел через болото. Остановился на сухом ме-
сте и увидел, что здесь начинается узкая тропинка.
Он встал на колени, прополз по ней и увидел то, что
очень хотел увидеть — человеческий след. Узкий, не-
глубоко вдавленный в сырую почву, один-
единственный след.
— Эй! — закричал он, распрямившись.— Эй, кто
живой, отзовись!
Отозвались сойки. Раскричались, разгалделись
над его головой и из-за этого крика Егор не услы-
шал, как кто-то подошел с той стороны зарослей жи-
молости. Он ощутил на себе взгляд, повернулся в ту
сторону, но никого не увидел.
— Выходи,— сказал он.— Что боишься? Если че-
ловек— не обижу.
— Топор-то брось,— певуче произнес девичий
голос.
— Это ты, Мавка? — вздрогнул Егор.— Прова-
ливай лучше отсюда.
В кустах засмеялись, тихо так, совсем не зло.
— Нет,— сказала девушка,— не Мавка я. Топор,
говорю, брось.
— Ладно, сказал Егор и бросил топор непода-
леку от себя.—Нашла кого бояться. На мне места
живого не осталось. Деревня твоя близко? Может,
и поесть что найдется? Сильно я голоден.
И из кустов жимолости вышла девушка. Даже не
девушка, а почти девчонка, худенькая, смазливая,
щеки в малине испачканы, сарафан красный, плато-
чек белый.
— Ишь ты,—расслабился Егор,— откуда такая
взялась? Я уж думал, что никогда людей не встречу.
Он опустился на землю, сел, сидел так и смотрел
на девочку, любовался, и даже пытался улыбнуться
распухшими губами.
— Ну, что смотришь? Страшный я, да? Не бойся,
я не леший. Егор я, в тайге заблудился, а тут еще не-
чисть привязалась. Сам удивляюсь, как жив еще. Ты
посиди маленько, дай отдохнуть, а потом пойдем,
хорошо?
Девчонка не отвечала, стояла у кустов, улыбалась
тихонько, и по лицу ее было видно, что она совсем не
155
боится его. Наверное, взрослые рядом, подумал он,
и от души совсем отлегло. Напряжение этих дней,
когда ежечасно приходилось бороться за жизнь,
и сознание того, что шансов выжить не так уж и мно-
го, спало и осталась пустота и усталость неимовер-
ная. Он смотрел на девчонку и, отделенный в эти дни
от людей, с радостью ощутил свою причастность
к человеческому роду, сильному, красивому и вели-
кодушному.
— Принеси поесть,— попросил он,— и позови
взрослых. Вся сила от меня ушла, до того размяк.
Девочка не отвечала. Она стояла и улыбалась, вы-
тягивая губы трубочкой, словно хотела свистнуть.
Потом наклонилась и подняла из-под ног лукошко
с малиной. Протянула Егору.
Егор брал малину горстью, задерживал у рта,
вдыхал запах и, стараясь не спешить, глотал не жуя.
И тут он подумал, что для малины еще не пришел
сезон. Он шел по тайге и встречал кусты ее с еще зе-
леными, вяжущими рот ягодами. А это была спелая,
сочная, пахучая, только что сорванная. Он не сказал
об этом девочке и легко примирился с этой нелепо-
стью.
— А хлеб у тебя есть? — сказал он, протягивая пу-
стое лукошко.
Девочка опять наклонилась и достала из травы
ломоть хлеба. Егор удивился, но хлеб съел, не оста-
вив ни крошки.
— Что еще достанешь из травы? — спросил он.
Девочка пожала плечами, улыбнулась.
Недетская у нее улыбка, подумал Егор, тайга бы-
стро взрослыми делает.
— А что ты хочешь? — спросила.
— Поспать,— честно сказал Егор.— Я страшно
устал. А ты приведи сюда взрослых, и может, найде-
тся что-нибудь из одежды? Видишь, я почти голый.
Девочка кивнула головой и скрылась в кустах. Ни
шума шагов, ни шелеста платья, ни потрескивания
сучьев под ногами.
— Эй! — крикнул Егор.—Ты не пропадай, ты при-
ходи! Я ждать буду.
У него хватило силы только на то, чтобы поднять
топор и положить его под голову. Не обращая вни-
156
мания на комариное гудение, он заснул, как в омут
провалился.
Глава четвертая
Егор жил внутри дерева. Не в дупле, не обо-
собленно от ствола, а именно внутри древесины, и те-
ло свое отграничивал корой и листьями. Через него
шли земные соки, внутри медленно нарастало годо-
вое колечко, и это он, Егор, поскрипывал всем телом
под порывами ветра. Егора совсем не удивляло это
новое состояние, он считал его естественным и даже
удобным. Он рос на большой поляне, и корни его
уходили глубоко в землю, сплетаясь с чужими кор-
нями.
Было темно, тепло и уютно. Егор чувствовал, что
он существует, и больше ничего не надо было ему,
только расти, ни о чем не думая, ожидая того време-
ни, когда прилетят птицы и поселятся на нем, как на
карнизах башни, и запоют свои песни на понятных
ему языках. Он знал, что так будет, и поэтому был
спокоен и терпелив.
Что-то дотронулось до его бока. Он шевельнулся
и лениво подумал, что это, наверное, дятел стукнул
по нему клювом, но не испугался. Дятел казался
продолжением его самого, как и личинки жуков, что
жили под его корой.
— Егор!—услышал он зовущий его голос и за-
шевелился, не размыкая глаз.
— Вставай, Егорушка,—услышал он снова.
— Разве пора? — сказал он и не узнал своего го-
лоса.
Открыл глаза и увидел, что он вовсе не дерево,
а человек. И лежит он на мягкой шкуре, на полу, воз-
ле печи. Над ним склонился бородатый мужик
в красном колпаке, надвинутом на лоб, и тормошил
его.
И Егор вспомнил, что заснул на берегу и понял,
что его подняли и принесли сюда. Он окончательно
стряхнул с себя сон, сел, осмотрелся. Был он одет
в широкую меховую рубаху, штаны на нем были но-
вые, тоже меховые. Он провел руками по телу, нигде
157
ничего не болело, не ныли руки, не саднили ноги, не
кружилась голова. Он был молод, здоров, быть чело-
веком показалось ему самым приятным на земле.
— Спасибо,—сказал он и радостно улыбнулся.
— Ишь, благодарствует! — засмеялся кто-то на-
верху тонким голосом.
Егор не смутился, поднялся на ноги, протянул ру-
ку рослому мужику. Одет тот был старомодно. Не то
армяк на нем, не то зипун. Егор слабо знал старин-
ную одежду и точно определить не мог. Мягкий кол-
пак с белой выпушкой, рыжая округлая борода, бе-
лая косоворотка.
— Спасибо вам, добрые люди,— повторил Егор.
Мужик добродушно улыбнулся, но руки не подал,
отошел к окну, и сел на лавку.
— Ишь, руку тянет!—сказал кто-то сверху.
Егор стоял в маленькой избе с неотесанными сте-
нами, узкие окна, затянутые чем-то мутным, стол,
лавки по краям, а у двери большая печь, сложенная
из плитняка. На ней сидел замурзанный мальчонка
и, болтая ногами, высовывал язык, корчил рожицы
Егору.
— Как называется эта деревня? — спросил Егор.
Мальчонка закатился в хохоте, задрав пятки к по-
толку.
— Чо говоришь? — басовито переспросил му-
жик.— Какая еще деревня?
И Егор понял, что эта изба стоит в тайге одна и его
вопрос о деревне действительно смешон, и еще он
подумал, что это, наверное, староверы, до сих пор
живущие в лесах, поэтому и руки мужик не подал. Не
положено по их законам. И Егор не обиделся на них,
добро, сделанное этими людьми, намного превыша-
ло их странности.
— Ну ладно,— сказал Егор,— бог с ней, с дерев-
ней. Вы мне хоть дорогу укажите. Вот отдохну не-
много и уйду. Мешать не буду.
— Нет от нас дороги,— спокойным басом отве-
тил мужик.
— Так что же, мне у вас оставаться прикажешь?
— А чо, оставайся, коль хочешь! — сказал мужик
и отвернулся, глядя в мутное окно.
— А если не хочу?
158
— А чо, уходи, коли так. Тайга большая, всем ме-
ста хватит.
— Дела-а,— протянул Егор.— Куда же мне идти,
если я дороги не знаю.
И тут мужик внезапно обернулся, подался всем
телом к Егору, выбросил вперед правую руку, наста-
вил на Егора указательный палец и быстро прогово-
рил писклявым голосом:
— Ведомы тебе дороги, ведомы, ведомы, ох, ве-
домы!
А Егору послышалось в скороговорке: ведь мы
ведьмы мы! И мужик совсем потерял солидность. Он
заломил колпак на затылок, встал на четвереньки
и заскакал вдоль стены, гримасничая и приговаривая
визгливо:
— Шивда, вноза, шахарда! Инди, митта, зарада!
Окутоми им цуффан, задима!
И в ответ закатывался в хохоте мальчишка на
печи.
— Ну чо, боязно? — спросил мужик, поднимаясь.
— Нисколько,— вздохнул Егор и сел на шкуру,
поджав ноги,— что паясничаешь-то? Я ведь не шучу.
— Ну, так напугаешься,— уверенно сказал мужик
и встал во весь рост против света.
И стал уменьшаться, уплощаться, утончаться, де-
формироваться и искажаться. Егор невольно отпря-
нул к печи. Тяжкая болезнь скручивала мужика, ко-
робила его тело, то вытягивала по спирали, то сжи-
мала в бесформенный комок, вздувалась голова
и втягивалась в туловище, ноги укорачивались, шли
винтом, слипались в одну толстую ногу, а на груди
прорезывался большой зубастый рот и из него высо-
вывался толстый розовый язык, словно дразнился.
Мальчишка на печи всхлипывал от восторга, и, от-
ведя взгляд от мужика, Егор увидел, что и тот также
деформируется, расплывается мутным пятном по
печи, как амеба, превращаясь неведомо во что, не-
известно как...
Егору хотелось выскочить из избы, но он заставил
себя сидеть на месте и смотреть на все это, преодо-
левая приступы тошноты и жалея только о том, что
нет при нем топора и нельзя сжать его топорище,
чтобы хоть немного обрести в себе уверенности.
Между тем формы мужика постепенно организо-
159
вывались, успокаивались продольные волны, коро-
бившие его тело, застывали расплывчатые формы,
и Егор увидел старика. Маленького, сморщенного,
с длинной неопрятной бородой, одетого в мохнатую
шкуру. Старик попрыгал на одном месте, словно
утрясая свое тело, мигнул сразу обоими глазами
и осклабился в беззубой улыбке:
— Ну что, боязно?
— Нисколько,— сказал Егор охрипшим и нарочи-
то приподнятым голосом.— Значит так, опять нелю-
ди... Ну, спасибо за добро. Я пойду, пожалуй. Отдай-
те мне мой топор и нож. Мне без них никак нельзя.
Ему стало так плохо, что нашлось только одно
емкое русское слово для определения его состояния
в эту минуту— муторно. И было ему так муторно, что
хоть на четвереньки становись и вой в полный голос.
Если бы не было у него совсем надежды на спасение
и человеческое участие, то, может быть, он легче
перенес увиденное сейчас. Но он уже видел себя сре-
ди людей, одетым и накормленным, обласканным
и согретым, и когда убедился, что и это не люди
и помощи ждать ему не придется, то понял, что снова
он одинок, снова совсем один на всю бесконечную
тайгу, равнодушную к людям, к их бедам, к их жизни,
к их страданиям и смерти.
— Я пойду,—упрямо повторил он и шагнул
к двери.
— Постой, Егорушка,—услышал он знакомый
голос, обернулся и увидел, что мальчишка на печи
стал той самой девчонкой, чистенькой, нарядной,
с красной лентой, заплетенной в косу.
— Ряд волшебных изменений,— буркнул Егор и,
не оглядываясь, вышел из избы.
Было сумрачно и тихо в тайге. Резко пахли цветы
и сухие травы, спаленные зноем, небо мутнело,
и чувствовалось — не миновать дождя. Егор спу-
стился с высокого крыльца, осмотрелся вокруг. Ме-
сто было совсем незнакомое. Бурелом и чаща, сы-
рая, темная, с огромными соснами, обросшими бе-
лыми лишайниками и мхами, с валунами, громоздя-
щимися среди высоких папоротников, и ни тропки,
ни выбоины, ни кострища, ни ровного места.
Будто здесь никто никогда и не жил. Изба стояла
среди всего этого, и казалось, что она выросла из зе-
160
мли, как дерево, и сама живет, сосет соки глубокими
корнями, чуждая человеку, издевка над человечьим
уютным жильем.
Егор поправил сбившуюся рубаху, завязал плот-
нее тесемочки у горла и пошел куда глаза глядят.
— Его-о-р!—певуче окликнула его девочка.—
Куда пошел-то?
И он не выдержал, злость и ярость, накопленные
в нем, требовали выхода. Он повернулся к избе, к де-
вочке, стоявшей на пороге, и закричал что-то обид-
ное и злое, обвиняя тайгу, небо, солнце, всю эту не-
жить и нечисть, враждебную ему, посмевшую встать
на пути человека — царя природы, властелина ее
и полноправного хозяина. И пусть они делают что
хотят, вытягивают из него тепло, травят волками, му-
чают голодом и комарьем, пусть даже они лишат его
жизни, но все равно он, человек, выше их всех, ибо
именно он, несмотря ни на какие жертвы, укротил
слепую и жестокую природу, подчинил ее себе,
и смерть одного человека все равно не лишит людей
власти над ней...
А когда иссякли слова и осталась пустота в груди
и немота в гортани, он стал поднимать сучья и без
разбора швырять их в сторону избы.
И все это время девочка стояла на пороге, обло
котясь о замшелое перильце, стояла и молчала, не-
улыбчивая, серьезная, совсем взрослая. Сучья не до-
летали до нее, описав короткую дугу, они замедляли
полет и, круто развернувшись, со свистом летели
обратно, как бумеранги. Первые удары отрезвили
Егора, и когда увесистая палка врезалась ему в грудь
и он чуть не упал, то и вовсе прекратил свое бесполе-
зное занятие, сел, опустошенный, на валежину, и от-
вернулся.
— Вздумалось нашему теляти волка поймати,—
услышал он стариковское шамканье.— Личико бе-
ленько, разума маленько.
Егору даже отвечать не хотелось. Надо было за-
ново строить планы своего спасения, надо было лю-
быми силами выжить, только выжить и дойти до лю-
дей. И пусть лешие глумятся над ним сколько хотят,
в конце концов это маленькое, почти позабытое на
земле племя имеет право не любить человека, более
сильного, мудрого и приспособленного для борьбы
161
6-1514
и жизни. И Егору хотелось доказать им, что он —
человек, и сдаваться он не собирается. Ему стало
стыдно своей слабости, и он снова разозлился, на
этот раз на себя.
— Ладно,— сказал он сам себе,— попсиховал
и хватит. Поехали дальше, Егор.
Он медленно вернулся к избе, остановился про-
тив девочки, посмотрел пристально в ее глаза —
светлые, с темными крапинками вкруг зрачков и ска-
зал:
— Дайте мне мой топор, нож, спички и еды не-
много. Больше мне от вас ничего не надо. Спасибо
за все и прощайте.
Девочка не отвечала, он полюбовался ее краси-
вым лицом, чистой кожей, не тронутой загаром,
и добавил:
— Жаль, что такая красавица — и не человек. Кто
хоть ты на самом деле? Имя-то у тебя есть?
— Зови как хочешь,—улыбнулась девочка.—
Мне все равно.
— Хорошо, я назову тебя Машей. У людей в сказ-
ках живут такие Машеньки, в лесу с медведями.
Он попытался вспомнить, что читал или слышал
обэтом племени, полусказочном, обросшем легенда-
ми и небывальщиной, но вспоминалось мало, только
запал в памяти древний заговор:
«Дядя леший, покажись не серым волком, не чер-
ным вороном, не елью жаровою,— покажись тако-
вым, каков я».
Вот они и показывались Егору людьми и, может
быть, даже именно в таком виде, в каком он ожидал
их увидеть: любимица русских сказок Машенька, си-
волапый дед-лешак, добрый молодец в колпаке на-
бекрень, мальчуган-пострелец... Театр, декорации,
грим, фальшивка, обман, мираж...
— Это не вас Лицедеями зовут?—догадался
Егор.
— Зовут и так,— ответила девочка Маша,— от
имени что изменится.
— А Дёйбу вы знаете?
— Как не знать. Знаем. Дёйба здесь все время
живет, это мы пришлые.
На пороге появился долговязый молодой человек
в странной одежде: строгий черный костюм, лакиро-
162
ванные туфли, цветастая рубашка, галстук-бабочка
и круглые черные очки, сдвинутые на нос.
— Ну, как? — хвастливо спросил он, поворачи-
ваясь и одергивая пиджак.— Так-то не боязно? А?
И, мигнув сразу обоими глазами, засмеялся.
— Не боязно,— ответил Егор.— Что мне вас бо-
яться? Хоть и нежить вы, а все-таки на людей похожи.
— Вот уж не скажи! — протянул мужик.— Ты нас
с собой не путай. Наш род вашему не чета. Мы
подревнее будем, чем вы, люди.
— А что же вас так мало осталось? Повымерли,
что ли?
— А это у тебя спросить надо. Ты ведь человек,
с тебя и спрос, что и нас мало осталось, и зверей,
и деревьев. А чем ваше покорение природы оборачи-
вается, знаешь? Знаешь, конечно, как тебе не знать.
А мы — наоборот, неотделимая часть от всего живо-
го, мы не против природы, а с ней заодно. Вы приро-
ду губите, а выходит, что и нас. Ясно?
— Нет,— сказал Егор,— не ясно. Что толку от ва-
шей жизни? Что вы создали за свою историю? Ду-
шой природы себя объявили, в разные личины ряди-
тесь, то птичкой, то паучком, то елочкой станете. Хо-
рошо вам так, наверное, ни о чем думать не надо,
живете, как деревья, что тыщу лет назад, что сейчас.
И что изменится, если вы и вовсе вымрете? Кому вы
нужны? Нет, Лицедей, только наш путь и был вер-
ным, пусть трудным, пусть ошибались мы, но только
мы, люди, в ответе и за себя, и за природу. Это не вы,
а мы—душа природы, плоть от плоти ее, кровь от
крови. А вы паразиты, приспособленцы. Вот теперь
мне и ясно. Ну ладно, прощайте Лицедеи, пошел я.
— А никуда ты от нас не денешься,— спокойно
сказал мужик и затуманился, исказился телом, раз-
бух и стал распадаться на части.
Егор отвернулся от неприятного зрелища.
Даже гадать не хотелось, во что сейчас превра-
тится Лицедей.
А превратился он в стаю разноцветных бабочек,
больших и маленьких.
И бабочки, не размыкая строя, поднялись вверх,
к вершинам деревьев, и пропали из вида.
— Чтоб тебя птицы поклевали! — прокричал
вслед Егор, и обратясь к Маше: — Ну, а ты чего
163
ждешь? Давай в ящерок превращайся, в букашек-
таракашек, в бабу-ягу, в медведя, в сохатого, в черта
рогатого. Ну, что стоишь, Машенька? Все равно та-
ких девушек не бывает.
— А такие бывают? — спросила она и, поколебав-
шись в воздухе, превратилась в большую яркую пти-
цу с девичьей головой.
— Бывают,—твердо сказал Егор, не отворачи-
ваясь.— Птица Сирии называется или Алконост. Эка
невидаль! Давай теперь, пой свои песни, заворажи-
вай меня. Все равно я тебя не боюсь.
— И запою,— сказала птица.
И в самом деле, запела. Пела она хорошо, только
слов в той песне не было и чудилось Егору, что тайга
вокруг него изменяется, и он сам растворяется в ней,
в каждой жилке листа, в каждой твари, в каждой пес-
чинке и ощущение это было новым для него, непри-
вычным, странным, но все же приятным, и ему даже
противиться не хотелось этой песне, а слушал он ее,
и вот—он уже не он, и не Егор он вовсе, и тела нет
у него, и душа рассыпалась средь деревьев...
Глава пятая
Кто-то ходил в темноте, поскрипывал половица-
ми, шмыгал носом, всхлипывал, пришептывал, шле-
пал босыми ногами и временами чьи-то мягкие лапы
касались Егора. Веки у Егора тяжелые, открыл он
глаза с трудом, разлепил ресницы и увидел, что ле-
жит он на кровати, в той самой квартире, откуда ушел
после развода. Ночь на дворе, луна в окно смотрит-
ся, тихо вокруг.
— Нина! — позвал Егор,— Нина, ты слышишь?
Я проснулся!
И увидел, что кто-то наклонился над изголовьем
кровати, серый и расплывчатый в полутьме, щетини-
стый, мятый, ресницы как пух свалявшийся. Моргает,
сопит, зубы скалит, руки протягивает.
— Кто ты? — вскочил Егор на ноги.
И страшно самому, к стенке спиной прижался, ку-
лаки сжал. А тот губы разжал, зашамкал и заговорил
ватным голосом:
164
— Не бойся. Домовой я. Живу я здесь, один на
весь город остался, плохо мне одному. Человека жи-
вого искал, насилу нашел, скучно мне без людей, го-
лодно. Дай тюри, Егор, есть хочется.
— Какой еще тебе тюри? — разозлился Егор.—
Уже и в городе от вашего племени нет покоя. Где Ни-
на?
— Нет никого,— говорит домовой, а сам все
всхлипывает, нос рукой утирает и улыбается сквозь
слезы.— Умерли, наверное, все, ты один остался. Дай
тюри, Егор, или пирога. Голоден я.
Отстранил его Егор рукой, с кровати встал, по
комнатам прошелся. Все на месте, одежда его на
стуле висит, толстым слоем пыли покрытая. Холо-
дильник открыл, а там все плесенью заросло, видно,
электричества нет давно. Краны заржавели, пыль
и запустение в доме. Выглянул он в окно, и тошно
ему стало. Ни звука, ни гудения машин, ни света
окон. Пусто и сумрачно, как в степи.
Вышел Егор на улицу, а она вся мусором завале-
на, крапива растет под окнами, асфальт тополиными
росточками растрескан, и ни одно окно не горит, ни
одна тень за стеклом не шевельнется. Совсем жутко
ему стало, побежал он по улице, кричит, эхо от пу-
стых домов отражается, нет никого. Улица в шоссе
перешла, а шоссе в лес привело. И рассвело. Солнце
встало, малиновки поют, кузнечики под ногами пор-
скают. Речку вброд перешел, пескари ноги щекочут.
И так уж одиноко Егору, как никогда раньше. И слы-
шит вдруг человеческие голоса. Побежал он туда,
выбежал на большую поляну, а там—люди. Ходят
неторопливо, разговаривают.
И выходит ему навстречу Нина, светлая, тонкая,
руки ему на плечи кладет, в глаза смотрит. И чуть не
заплакал Егор, прижался к ней, легкой, теплой, жи-
вой.
— Как хорошо,— говорит,— что ты жива и люди
живы.
— А мы и не люди вовсе,— смеется Нина и голо-
вой мотает.— Мы теперь лешие. И я тоже. Ты один
и остался человеком.
Худо стало Егору, на землю повалился, лежит,
плачет, землю кусает, а Нина стоит рядом на коленях
и гладит его по голове.
165
— Хочешь,— говорит она,—я в яблоню превра-
щусь? Или в птицу? А может быть, в рыбу? Хочешь?
Замотал головой Егор, сказать слова не может.
И встала Нина, засмеялась, корешки из ног пустила,
листьями оделась и стала яблоней. И чувствует Егор,
что и сам он в землю ногами входит, меж камешков
корнями путь ищет, ввысь вытягивается, расчленя-
ется на ветки и листья, и стал он тополем, и хорошо
ему и тревожно...
— Не плачь, Егор,— говорит ему кто-то.— Спишь,
а плачешь. Все лицо мокрое.
Это Маша склонилась над ним и прикасалась хо-
лодными пальцами к его щекам, слезы утирала,
успокаивала. И Егор почувствовал себя таким устав-
шим, таким слабым и маленьким, что даже огрызать-
ся не хотелось, и говорить ничего не хотелось. Он
лежал на спине, смотрел в небо неподвижно и пла-
кал без звука, одними слезами. И Маша вновь изме-
нила свое обличье, и уже не девочка это, а взрослая
женщина с тяжелой русой косой, заплетенной вкруг
головы, и мониста позванивают на груди при движе-
нии. И лежит Егор на поляне, среди высоких рома-
шек, и шмели гудят, и ни облачка в небе, и медом
пахнет.
— Посмотри, Егор,— говорит Маша,— разве пло-
хо у нас? Посмотри вокруг и слезу осуши.
— Эге-ге! — послышался рядом голос Лице-
дея.— Ты вот скажи, Егор, зачем к нам в лес пришел?
Что тебе, своего города не хватает? Мы же к вам не
ходим.
Егору и спорить не хотелось, и поворачиваться
было лень, чтобы хоть на мужика посмотреть — в ка-
ком он там виде появился. Но плакать перестал, вы-
тер слезы, на солнце высушил.
— Что с вами говорить? — сказал он немного по-
годя.— Мы никогда не поймем друг друга. Живите
как хотите, и нам не мешайте. Покажите дорогу к лю-
дям. Мне от вас больше ничего не надо.
— Да мы-то вам ничем не мешаем,— сказал му-
жик откуда-то из ромашек,— а вот вы нам ох как ме-
шаете! Так за что же вас любить и миловать?
— Так я теперь за всех людей отвечать перед ва-
ми должен? Ну и делайте что хотите, только я вам так
просто не дамся.
166
— Нужен ты нам,— пренебрежительно сказал
Лицедей,— захотели бы, давно тебя на корм травам
пустили. Живи уж.
— Спасибо уж,— в тон ему ответил Егор и встал.
— Разве мы не можем договориться?—спросила
Маша.
— О чем? Что вы от меня хотите? Или скучно вам,
поговорить не с кем? Ну, валяйте, разговаривайте.
Лицедей оказался маленьким, ростом не больше
ромашкового стебля, он сплел себе гнездышко в за-
рослях травы и сидел там, закинув ножку за ножку.
— А вотто меня, Егор, забавляет, что вы всю при-
роду под себя приспособить вознамерились. Все,
что есть в ней живого, все своим считаете. Вот того
же медведя в цирке всякой своей ерунде учите. Шта-
ны на него оденете, шляпу, на велосипед посадите
и радуетесь. И сказки-то ваши все глупые. Те же лю-
ди, только имена звериные. А зачем вы это делаете?
А я скажу, зачем. Видеть вам забавно, когда зверь на
человека похож. Хоть и похож, а все глупее человека.
Вот тем и смешон. Разве это не издевательство?
— Послушай, ты лешак,— сказал Егор, отряхивая
желтую пыльцу,— нет, не издевательство. А совсем
наоборот. От одиночества это нашего, от несправед-
ливости, что только мы одни на земле и не с кем
больше слова перемолвить. Вот и зверей наделяем
людским образом, языком и поступками человече-
скими. А ваше племя никогда людей не любило, не-
даром издавна вас нечистью зовут. Нечисть и есть
нечисть. Что от вас доброго на земле?
— А от вас? — быстро вставил Лицедей.
— Да, люди много зла принесли и себе, и приро-
де, но и добра не меньше. А вы — ни то ни се, ни
доброе, ни злое, ни черное, ни белое.
— А вот ты и не прав! — воскликнул Лицедей,
подскакивая в своем гнездышке.— Мы и то, мы и се,
и доброе мы и злое, и черное и белое, и рыба мы
и зверье мы, и трава и букашки — все это мы. А вы
только сами по себе и ничего больше. В природе
нет зла и нет рамок, в которые вы ее втискиваете.
В ней все едино. И мы с ней — одно целое.
— Оставайся с нами, Егор,— просто сказала Ма-
ша,— хочешь, таким же будешь, как мы?
— С вами? — Егор даже присвистнул.— Да на кой
167
черт я вам, и вы мне для чего сдались? Вот уж спаси-
бо. Невелика радость в гусеницу превратиться да
травку жевать с утра до ночи, или птичкой стать да
с ветки на ветку перепархивать... Не хочу быть ни де-
ревом, ни дятлом, ни медведем. Не хочу быть ни ле-
шим, ни чертом, ни богом, ни ангелом. Ни волком
серым, ни зайцем белым. Ну уж нет, мне и в челове-
ческом облике хорошо живется. Я — человек, и выше
меня нет никого на Земле.
— А ты попробуй, Егорушка,— сказала Маша,—
может, и понравится.
— Нет,— ответил Егор,— не понравится. Не ну-
ждаюсь я в вашей милости.
Подбросил в воздух топор, ловко поймал его од-
ной рукой. Зайчик блеснул на лезвии.
— Ночью,— сказала Маша,— ночью все увидишь
и все поймешь.
— Эге,—согласился и Лицедей,— ночью, может,
и поймешь. Не опоздай на праздник, Егор. Гордись,
ты первым из людей увидишь его. И знаешь, почему?
А потому, что ты уже и не человек вовсе. Ты только
думаешь, что ты человек, а на самом деле —
едва-едва наполовину. Вот и цацкаемся с тобой, на
свою половину перетягиваем. И перетянем, вот уви-
дишь, еще как перетянем!
— Я только тогда перестану быть человеком, ког-
да умру,— сказал Егор.— Пока я жив—я человек,
а жить я собираюсь долго. Ясно?
— Ночью,— повторила Маша,— утончаясь и при-
гибаясь к земле,— ночью,— повторила она уже тише,
покрываясь коричневой шерсткой,— ночью,— и стала
косулей, посмотрела на Егора влажным глазом
и медленно пошла к лесу и больше уже ничего не
сказала.
— Эге! — подтвердил и Лицедей, отращивая про-
зрачные крылышки.— Эге-ге! — прокричал он, взле-
тая на воздух.— Эх, ночка — ноченька заветная!
И они ушли с поляны, улетели, растворились в ча-
ще леса неуловимые, бесформенные, многообра-
зные, непостижимые, как сам лес, как реки и горы
его, как звери и птицы его, как сама природа.
168
Глава шестая
Человеческий календарь и расчленение однород-
ного потока времени на минуты и часы потеряли для
Егора значение. Он плыл в общем неразделимом по-
токе, влекущем вместе с собой лес с его непрекра-
щающимся переходом, перетеканием живого
в мертвое и мертвого в живое; и в самом Егоре бес-
прерывно умирало что-то и нарождалось новое, не-
ощутимое сначала, чужеродное ему, но все более
и более разрастающееся, наполняющее его, перели-
вающееся через край, врастающее в почву, в травы,
роднящее его с этим бесконечным непонятным ми-
ром, дотоле чуждым ему.
В той, городской, жизни, он никогда бы не пове-
рил всерьез ни в леших, ни в русалок, ни в прочую
нечисть, знакомую с детства по сказкам, но воспри-
нимаемую лишь как выдумку, вымысел народа, на-
деленного богатой фантазией и неистощимой спо-
собностью к творчеству.
И вот он сам прикоснулся к этому древнему ле-
гендарному роду, издревле населявшему славянские
земли, к племени, живущему с людьми бок о бок,
вымирающему, как само славянское язычество, ухо-
дящему в никуда, растворяющемуся в русских лесах,
полях и реках. К душе славянской природы прикос-
нулся он, к истоку и своего собственного племени,
все более и более уходящего от природы.
И слиться с этим мифическим родом, не означа-
ло ли и самому обрести свой потерянный корень, уй-
ти на свою незнаемую родину, туда, где русалка
нянчит головастиков и пасет мальков, где леший жи-
вет внутри дерева, а водяной растворен в озерах, где
лес, превратив свою душу в девушку, приносит пло-
ды в руках, пахнущих свежей водой.
Слиться с ним и перестать быть человеком или,
быть может, наоборот, найти разорванную связь
и вернуться к тем временам, когда и люди были еди-
ны с природой, и не вычленяли себя из нее, и тела
свои населяли душами зверей и птиц, а душу свою
посвящали всему живому...
169
И не знал Егор, что станется с ним, в одно он
упрямо верил — смерть его не дождется.
Он шел по затихшему лесу, и ни одна сойка не
трещала над его головой, и ни один лист не колы-
хался от ветра, и только хрустели сухие ветки и шур-
шали травы под ногами. Он не выбирал направле-
ние, но куда бы он ни шел, в любую сторону беско-
нечной тайги, все равно на его пути должны были
встретиться люди, и это вселяло в него надежду.
Вечер застал его в широкой лощине, поросшей
густыми зарослями папоротника. Волглые, ломкие,
с узорчатыми листьями, они поднимались до пояса,
мешая продвижению. Он ломал их, сминал ногами,
роса промочила одежду. Зашло солнце, быстро на-
катили сумерки, а он никак не мог выбраться из па-
поротника. Казалось, что лощина растянулась до
бесконечности, папоротники вытянулись и стали та-
кими высокими и густыми, что приходилось прору-
бать себе путь топором. Егор клял себя, что решил
пересечь лощину, а не обошел ее стороной, но воз-
вращаться не было смысла, и он шел вперед, а на са-
мом деле кружил, заблудившись там, где заплутать
было немыслимо.
Ему не хотелось верить, что нечисть снова водит
его, но, по-видимому, так оно и было. Тогда, зная,
что сопротивляться бесполезно, он расчистил себе
место посуше, сел и стал ждать.
И вздрогнули листья папоротника, заколебались
сочные стебли, и снова запел рожок, и вслед ему за-
голосил рог, и гром барабана колыхнул воздух. И па-
поротник ожил, зашевелился, изнанка листьев его
вспучилась буграми, тотчас же лопавшимися с при-
глушенным звоном, и оттуда выпрастывались голу-
бые, нигде и никем не виданные цветы.
И шум крыльев, гомон голосов и топот бесчи-
сленных ног заполнили поляну. Егор лег на землю и,
не мучаясь напрасным любопытством, пожелал од-
ного— стать невидимым. От цветов исходил душный
запах, щекотал ноздри, пьянил, кружил голову.
Кудрявая кошачья морда просунулась между сте-
блей, сверкнула зеленым глазом в сторону Егора
и скрылась.
— Да это же Егор,— сказал мяукающий голос.
170
— Он тоже пьет сок? — спросил другой, шелестя-
щий.
— Не-а,— мурлыкнул мяукающий.
И лохматый черный кот с длинными зубами, не
помещающимися в пасти, выпрыгнул из папоротни-
ков и мягко вскочил на живот Егору.
— Ты кто? — спокойно спросил Егор.
— Курдыш,— ответил кот и лизнул Егора в щеку.
Пасть его пахла медом.—Ты почему не пьешь сок?
Вку-усный со-о-ок!
Неслышно выполз из зарослей еще кто-то, нераз-
личимый в темноте, зашуршал, завздыхал по-
старушечьи.
— Кто это с тобой?
— Да Кикимора это,— ответил кот, вытянул шею,
скусил острыми зубами голубой цветок и заурчал
довольно.
Егор приподнялся на локтях. Все равно его обна-
ружили и скрываться было бесполезно.
— Забавно,— сказал он.— Ну, покажись, Кики-
мора, покажись. Какая хоть ты?
Он протянул руку по направлению к неясной тени
и тут же получил крепкий щелчок по лбу.
— Не приставай к ней,— посоветовал Курдыш,—
она любопытных всегда щелкает. Хочешь, она тебя
пощекочет? Она хорошо щекочет.
— Ну уж не надо.
— Как хочешь. Ну, пошли со мной. Я тебе всех
покажу.
И Курдыш снова скусил цветок, аккуратно высо-
сал сок и сплюнул бесформенный комочек. Егор
встал. Идти к костру не хотелось, но, пожалуй, друго-
го выхода не было. Он вздохнул и, оборачиваясь,
медленно побрел сквозь заросли туда, где слышался
смех, крики, гуденье рожков и стрекот барабанов.
Под его ногами неслышно вертелся Курдыш, пояс-
няя на ходу:
— На второй день молодой луны зацветает папо-
ротник и все собираются сюда. Все здешние и все
пришедшие, все, кто уцелел. Ты всех увидишь.
— Папоротник не цветет,— сказал Егор,— он раз-
множается спорами. Глупости ты говоришь.
— Ну да,— охотно согласился Курдыш,— и я го-
ворю, что глупости. Вку-у-сные глупости!
171
И он аппетитно зачмокал.
— И Лицедея там увидишь,— говорил Курдыш.
Их, леших-то, пропасть как много здесь. И Стрибог
здесь, и Похвист, и Белбог, и Чернобог, и Ладо с по-
стрелятами, и Перун здесь.
— И Мавка? — спросил Егор.
— И Мавка здесь, и Мара, и Полудница, и обий-
ники, и очерепяники, и болтняки, и трясовицы, и бан-
ники, и овинники, и жихари. Все сок любят. И здеш-
них много: Моу-нямы, Дялы-нямы, Коу-нямы, все
они здесь.
— Короче, вся нечисть,— сказал Егор, прорубая
себе путь топором.— Шабаш у вас, выходит, сегодня.
Ну и черт с вами, я вас не боюсь.
— А чего тебе бояться? — успокоил его Курдыш,
подхватывая обрубленные листья.—Ты теперь наш.
— Я пока человек,—усмехнулся Егор.—Люди
давно цветущий папоротник ищут, да не находят ни-
когда. Или вы меня уже не боитесь и за человека-то
не считаете, раз на свой шабаш зовете?
— Да какой же ты, Егор, человек! — засмеялся
Курдыш. Замяукал, заурчал, вспрыгнул к Егору на
плечо, уцепившись острыми когтями за рубаху.— От
тебя и людским духом не пахнет.
— Еще чего! — возмутился Егор, но кота не сбро-
сил.— Вы сами по себе, я — сам по себе. Я вам ме-
шать не буду и вы меня не трогайте. Не нужен мне
ваш папоротник.
— Аты попробуй, Егор, попробуй,—льстиво уго-
варивал его Курдыш, жарко дыша в ухо.—
Вку-у-усно, ой, как вкусно!
И раздвинулись заросли, и вышел Егор на поляну.
Горел жаркий костер, и в свете его, в голубом дыму
теснились сотни существ, опоясанных гирляндами
и венками из цветущих листьев папоротника, пляса-
ли, пели, дудели в свирели и рожки, прыгали, носи-
лись по поляне, взвизгивали, кувыркались через ко-
стер, вспарывая воздух легкими телами.
Егор остановился у края освещенного круга.
— Дальше не пойду,—твердо сказал он.—Нечего
мне там делать. Мне и отсюда хорошо видно.
— Его-о-р! — позвал его знакомый нежный го-
лос, и Егор узнал Мавку.
Она шла к нему, неслышно ступая, и трава не сми-
172
налась под ее ногами. Обнаженная, стройная, теку-
чая, как вода, изменчивая, как вода, убийственная
и животворная, как вода.
— Ну, здравствуй,— сказал Егор, против воли
сжав топорище.— Снова обниматься полезешь, ру-
салочка?
Она приблизилась к нему, дохнуло холодом
и влагой от ее тела. Бездумно и спокойно посмотре-
ла в его глаза, улыбнулась.
— Любимый ты мой, баский,— прошептала.—
Скучал ли ты обо мне?
— Чуть не помер от тоски,— ответил Егор и, по-
вернув голову к Курдышу, сказал: — Слушай, дружи-
ще, избавь ты меня от нее. Век не забуду.
— От Мавки-то кто тебя избавит? — задумчиво
мяукнул Курдыш.— От нее, как от воды, не убере-
жешься. Да ты не бойся. Сегодня она тебя не тронет.
— А пропади она пропадом! — в сердцах сказал
Егор и зашагал в другой конец поляны.
Мавка и в самом деле не стала преследовать его.
Она расплылась по поляне текучим зеркалом и, жур-
ча, потекла в заросли папоротника.
Кучка пляшущих наскочила на Егора, рассыпа-
лась перед ним, окружила. Толпа существ схватила
его за руки и повлекла в освещенный круг, крича
и улюлюкая. Мелькали лица, морды, рыла, хари,
мохнатые, потные, вытянутые, сплющенные, за-
остренные, безгубые и брыластые. Все они тянулись
к Егору, корчили ему гримасы, хохотали и щипались.
Егор не вырывался, только лицо отворачивал, когда
слишком близко нависала над ним чья-нибудь нече-
ловеческая морда. Курдыш больно вцепился в плечо
когтями и Егора не покидал.
— Это лешие тебя кружат,— говорил он.— Вот
и Лицедей среди них. Узнаешь?
Кто-то в знакомом колпаке и в черных очках при-
жался к Егору.
— Ну как, Егорушка?! — прокричал он.— Эх, ноч-
ка-ноченька заветная! Да ты попляши, попляши,
Егорушка, отведи душу-то, успокой ее, неприкаянную,
потешь ее, бездомную! Соку-то выпей! Хороший
сок, ох, хороший!
— Не буду я пить ваш сок! — выкрикнул Егор
в лицо Лицедею.— И не заставите!
173
— Заставим! Заставим! — кричали лешие —К
Перуну его, к Перуну! Он ему так покажет! Он его так
научит!
Егора плотно обхватили со всех сторон, сдавили
и повлекли к костру. Курдыш не расставался с ним,
он только поплотнее сжал его шею лапами и непо-
нятно было, то ли он оберегает Егора, то ли наобо-
рот— помогает им.
— Не брыкайся, Егор,— советовал он.— Все рав-
но не убежишь. Назвался груздем — полезай в этот,
как его... Ну, полезай, короче.
И Егора подтащили к огромному истукану. Голо-
ва у него была серебряной, длинная борода тускло
поблескивала позолотой, а деревянное тело прочно
поставлено на железные, поржавевшие уже, ноги.
В правой руке истукан держал длинный извилистый
сук.
— Перун, а Перун! — заголосили вразнобой ле-
шие.— Вот, Егора-то научи! Долбани его молоньей-
то! Вразуми его, бажоного! Повыздынь его, да оземь
грянь. Сок-то пить не желает!
И шевельнулся истукан, и затрещала его древес-
ная плоть от внутреннего напора, заскрипело сухое
дерево тулова, зазвенела борода, открылись сере-
бряные веки и на Егора глянули ясные голубые гла-
за.
— Пей! — приказал он громким скрипучим голо-
сом и стукнул палкой о землю.
— Не хочу,— сказал Егор,— не хочу и не буду. Не
хочу таким, как вы, быть. Хочу человеком остаться.
— Был человеком—лешим станешь! Пей!
— После смерти,— согласился Егор.—А сейчас
не заставите.
И звякнули глухо железные ноги Перуна, и свер-
кнули его глаза, и палка в его руках налилась желти-
зной и, меняя цвета, накалилась добела. Он стукнул
ею о землю и посыпались ослепительные нежгучие
искры. Лешие с визгом разбежались, и Егор остался
один на один с Перуном, если не считать Курдыша,
как ни в чем не бывало задремавшего у него на пле-
че.
— Что же ты, внучек? — неожиданно мягким го-
лосом спросил Перун, с треском и скрипом накло-
няясь к Егору.— Негоже так! Раньше-то вы меня по-
174
читали, а ныне посрамляете. Разве мы не одного
корня?
— Не помню,— сказал Егор, растирая затекшие
руки.— Не помню я тебя, Перун, и внуком твоим себя
не считаю.
— Мудрствовать по-мурзамецки выучились, на
курчавых да волооких богов предков своих сменили.
Прежде-то себя внуками Перуновыми да внуками
Даждьбожьими чтили, а ныне-то где корень свой
ищете? В стороне полуденной да в стороне закатной?
А корень-то здесь! Здесь, в земле русской!
И Перун снова ударил раскаленным посохом. За-
пахло озоном.
— Мы одной крови,— сказал Перун совсем тихо,
одними губами.— Выпей сока родной земли, обрети
отчину.
И он протянул Егору рог, наполненный голубым,
светящимся соком.
— Эх ты, глуздырь желторотый,— по-ста-
риковски нежно проговорил Перун,— не лешим ты
станешь, а душу свою очистишь, с землей русской
сольешься.
— После смерти,—упрямо повторил Егор, но рог
принял.—После смерти мы все с землей сливаемся.
Убить во мне человека хочешь?
— Вот и стань им. Стань человеком. Человек без
роду, что дерево без корней. Откуда ему силу чер-
пать? Выпей, внучек.
Егор поднес рог ко рту. Густой сок закипал со дна,
дурманил пряным ароматом.
— Хорошо,— сказал Егор.— Я верю тебе, Перун.
Предки мои тебя чтили, и я почту. Будь по-твоему,
дедушка. Твое здоровье.
И он залпом выпил жгучий, кипящий сок.
— Пей до дна! Пей до дна! — возликовали лешие,
подхватили Егора за руки и потащили его, смеясь.
— Ну вот, давно бы так,— мяукнул проснувшийся
Курдыш и лизнул его в щеку горячим языком.—
Видишь, не помер. А ты боялся.
И понесли Егора, не давая ему опомниться, оста-
новиться, успеть ощутить в себе то, почти неощути-
мое, что начало происходить с ним. Его развернули
лицом к огню, и он увидел сидящего великана.
Огромное мускулистое тело его было покрыто раз-
175
бухшими от крови комарами, он не сгонял их, только
изредка проводил ладонью по лицу, оставляя крас-
ную полосу. В руке он держал большой рог, напол-
ненный соком.
— Это Белбог,— подсказал Курдыш.— Ты не
бойся его, он добрый.
— Ну что, Егор, выпьем? — спросил великан ба-
сом.
— Ну и выпьем,— согласился Егор и кто-то сунул
в его руку рог.—Ты из рога пьешь, а комары из тебя.
— Так они из меня дурную кровь пьют,—
добродушно ответил Белбог.— Думаешь, легко быть
добрым? Вот комарье из меня все зло и тянет. Могу
уступить, если хочешь, на развод.
— Не стоит,— сказал Егор.— Ну, давай вкусим
добра!
И выпил свой рог, не жмурясь и не переводя ды-
хания.
— А зла-то, как не вкусить? — спросил кто-то
вкрадчиво.— Со мной теперь выпей.
Не то зверь, не то человек, с блестящим, словно
бы расплавляющимся лицом, меняющим свои очер-
тания, протянул мощную львиную лапу с кубком, за-
жатым между когтей.
— А это Чернобог,— прошептал Курдыш,—ты
выпей с ним. Добро и зло — всегда братья.
— Что ж, познаю добро и зло,—усмехнулся Егор
и осушил кубок и, не глядя, бросил его в чьи-то про-
ворные руки.
Лешие снова подхватили его под мышки, подняли
в воздух и посадили на чью-то широкую спину.
Удерживая равновесие, Егор взмахнул руками и по-
пал кулаком по бородатому лицу.
— Держись! — прокричал ему кто-то, спина под
Егором вздрогнула, стукнули копыта, и он понесся
по кругу.
Бородатый обернулся, ухмыльнулся, и Егор уви-
дел, что сидит на том существе, которое принято на-
зывать кентавром.
— Покатаемся? — спросил кентавр.— Меня зовут
Полкан.
И, не дожидаясь ответа, он взмыл над костром.
Дохнуло жаром, Егор покрепче обхватил Полкана за
176
крепкий торс, а неразлучный Курдыш обнял Егора за
шею мягкими лапами.
— Ну как, весело? — спросил Курдыш.
Некто со змеиным телом и с крыльями летучей
мыши пролетел рядом, и Егор увидел на спине его
Машу. Она была та же и не та. Полудевочка, получер-
товка, с распущенными волосами, раскрасневшаяся,
хохочущая. Она махнула рукой Егору и взмыла высо-
ко в воздух.
— Это вот Кродо,— пояснял между тем Курдыш,
меховым воротником обхвативший шею.—А вот
и сам Ярило. А это Леда, чрезвычайно воинственная,
чрезвычайно... А вот и Ладо, такая уж, такая...
И Курдыш сладко причмокнул языком.
— А эти сорванцы — ее дети. Леля-Малина, Ди-
до-Калина, а тот что постарше — Полеля. А вот тот,
с четырьмя головами — Световид, добрый вояка. Те
вон, лохматые да страховидные—Волоты, на любо
го страху напустят. Все собрались здесь, все уцелев-
шие. Сейчас только в тайге и можно скрыться от лю-
дей. Да и то, надолго ли?
— Навсегда! — сказал Егор и в азарте ударил
пятками по бокам Полкана.
Тот взвился на дыбы, скакнул выше прежнего,
и Егор невольно разжал руки и оторвался от его спи-
ны.
— Не бойся,—успел шепнуть Курдыш,—лети
сам.
И Егор почувствовал, что не падает, а продолжает
лететь по кругу, словно земля перестала его притя-
гивать. Его снова окружили лешие, закружили, зало-
потали.
— Ну что, Егорушка, доброе винцо у нас? —
прокричал в ухо подлетевший Лицедей.— Весело ли
тебе?
— Катись ты! — крикнул, засмеявшись, Егор.
Ему хотелось хохотать и кувыркаться в воздухе от
легкости, наполнившей его тело. Ему хотелось обни-
мать всех этих уродцев, сплетать с ними хороводы,
горланить песни без слов, пролетать сквозь пламя
костра и пить сладкий обжигающий сок, выжатый из
голубых цветов.
И он закричал незнакомым голосом:
— Эх, ночка-ноченька заветная!
177
Увидел он и старого знакомого—Дёйбу-нгуо. Си-
дел тот у костра, поджав ноги, окруженный кольцом
волков, и напевал что-то, прикрыв глаза, и волки вто-
рили ему тихим воем. И еще он увидел древних бо-
гов этой земли—душу тайги и тундры, приземистых,
могучих, с лицами, блестящими от медвежьего жи-
ра, рука об руку пляшущих со славянскими богами
и славящих изобилие, вечность и неистребимость
жизни.
Только Дёйба-нгуо, бог-Сирота, сидел один и ни
в ком не нуждался. Он предвидел конец вечного,
истребление неистребимого, иссякание изобилия
и оплакивал это в своей песне.
И пил сок Егор из больших и малых рогов, пил со
Стрибогом, и с Даждьбогом пил, и Ладо целовала
его, и Леля-Малина играл для него на свирели.
— Эй! — кричал во весь голос Егор.— Эй вы,
тупиковые ветви эволюции! Я занесу всех вас в Крас-
ную книгу! Слышите?! Отныне вас никто не тронет!
Живите как хотите!
И смеялись лешие в ответ, взбрыкивал копытами
Полкан и русалки на лету щекотали Егора, прижима-
лись на миг к его телу своим — холодным и упругим.
Мелькало, кружилось, мельтешило, расплыва-
лось, переплавлялось в огромном огненном тигле,
смешивалось, рождалось, умирало, распадалось, со-
единялось из миллиона раздробленных крупиц
и снова расщеплялось, погребалось, воскресало, воз-
носилось и низвергалось...
И когда, уставший, он опустился на краю поляны,
то увидел, что Курдыш исчез, а рядом стоит Маша.
Обнаженная, тонкая, без улыбки, без слов, смотрит
на него. И он потянулся к ней, обнял ее, прижал к се-
бе, и она обхватила его руками за шею, и он ощутил,
как она входит в него, вжимается своей плотью в его
плоть, исчезает в нем, растворяется, уходит без
остатка в его тело. И он не стал отстранять ее, не
испугался, а обнял еще крепче и обнимал так до тех
пор, пока не увидел, что сжимает руками свои соб-
ственные плечи. И он почувствовал, что он—уже не
он, и что в нем две души и два тела. И то, к чему сле-
по стремятся люди, сжимая в объятиях своих люби-
мых, то, потерянное и забытое ими навсегда, верну-
лось к Егору.
178
Но это был уже не Егор.
Меховая одежда приросла к его телу, он потянул
за рукав и ощутил боль, словно пытался снять с себя
собственную кожу. И уже не обращая внимания ни
на кого, лег ничком на землю, вжался в нее, живот-
ворную, теплую, пустил корни и стал деревом, выра-
стил на своих ветвях плоды. Плоды познания добра
и зла, познания души природы.
А наутро пошел дождь. Исподволь, постепенно
набирая силу, падала на тайгу вода, поила корни
и листья, приводила в движение загустевшие соки,
обмывала, обновляла, спасала от смерти, сбивала на
землю увядшие голубые венчики цветов, лилась ров-
ными тугими струями на спину лежащего человека.
Спит Егор посреди поляны и нет никого рядом
с ним, и в то же время вся тайга склонилась над ним
и баюкает его, нашептывает сны, один лучше друго-
го.
И в снах тех звери и птицы, деревья и травы при-
ходят к нему, говорят с ним на своем языке, и все
слова понятны ему, и нет нужды называть живых су-
ществ придуманными людьми именами, ибо и он
сам, и все они — едины и неразделимы. Все, что ды-
шит, растет, движется, все, что рождается, изменя-
ется, обращается в прах и снова возрождается, все
это, от микроба до кита, было им, Егором, и он был
всем этим, живым, вечным.
Изменяюсь, следовательно существую.
Суть живого в вечном изменении, и Егор изме-
нился. Изменился, но не изменил ни людям, ни ле-
су...
Глава седьмая
Через неделю на него наткнулись эвенки, перехо-
дившие реку. Егор сидел на берегу рядом с каменной
пирамидкой и разговаривал с кем-то невидимым. Он
долго не признавал людей, заговаривался и твердил,
что он—уже не он, и что в нем заключены все де-
ревья и все звери тайги. Его отмыли, накормили, поса-
дили на оленя и привезли в стойбище. Пока ожидали
179
вертолет, Егор бродил по стойбищу, заговаривал
с оленями, гладил собак, и те не кусали его. О нем
заботились и обращались с ним как с больным чело-
веком, свихнувшимся от долгого блуждания потайте
и растерявшего разум. На все вопросы он отвечал
односложно, но от разговоров не уклонялся и похо-
же было, что он не видит большой разницы между
оленем и человеком. Прилетел вертолет, и его увез-
ли на базу геологов, а оттуда — в город.
Его поместили в больницу. Лежал он в светлой
комнате вместе с тремя больными. Один из его сосе-
дей был генералиссимусом галактики и от его ко-
манд хотя и не гасли звезды, но сны снились беспо-
койные. Поэтому Егор на ночь превращался в дерево
и спал без сновидений до самого утра.
Его лечащий врач охотно беседовал с ним, слиш-
ком-то не разубеждал, а лечил согласно науке,
стремясь расщепить его многоликую душу.
Однажды случилась беда. Генералиссимус галак-
тики затыкал черную дыру в пространстве и, не рас-
считав сил, упал с кровати и сломал руку. Генераль-
ская гордость не позволяла ему закричать, он сидел
на койке и тихонько стонал. Егор не стал звать вра-
чей, он взял соседа за руку, посмотрел на нее, не-
естественно искривленную и беспомощную, и уви-
дел сквозь кожу и мышцы острые отломки костей.
Он нежно, но сильно сжал руку и ощутил, как что-то
выходит из его ладоней, перетекает в чужое тело,
и сидел так, пока сосед не затих и боль не успокои-
лась. Потом он аккуратно сместил отломки, сдавил
пальцами уже безболезненное место и увидел, как
слабо светящийся ореол вокруг его ладоней наращи-
вает свечение, разгорается и короткими пульсирую-
щими волнами проникает до костей чужой руки. Че-
рез полчаса кости срослись, а вскоре генералисси-
мус мог свободно шевелить рукой и очередным
своим приказом по галактике он наградил Егора ор-
деном Сверхновой звезды и назначил его на дол-
жность смотрителя Белых карликов. Егор поблаго-
дарил за честь, и с этого дня они сблизились.
У генералиссимуса было простое человеческое
имя — Василий Петрович, было ему за пятьдесят, рань-
ше работал биофизиком. Конечно же, он не считал
свое теперешнее состояние болезненным, продол-
180
жая искренне верить в свое высокое предназначение.
Своеобразная логика не изменяла ему, он обстоя-
тельно доказывал Егору, что вся галактика — это
единый живой организм, а он, Василий Петрович,—
средоточие разума ее, и непосильное чувство ответ-
ственности за судьбы миллиардов звезд не дает ему
спать и сводит с ума. Он хотел покоя, но из созвез-
дия Лебедя доносилось эхо войны, в которой сгора-
ли сотни звезд, он хотел спокойно заснуть, но на
бесчисленных планетах развивалась жизнь, и врыва-
лась в открытый космос, и свертывала пространство,
деформировала время и не подчинялась приказам
генералиссимуса. Тогда он жестоко наказывал бун-
товщиков вспышками сверхновых звезд, проваливал
цивилизации в черные дыры, превращал звезды
в пыль и свет. Но он был один, а звезд миллиарды,
и во всей галактике не было места, где бы он мог
преклонить голову свою.
— Кем бы вы хотели стать? — спросил у него
Егор.— В каком образе вы бы обрели покой?
Василий Петрович подумал и сказал:
— Хочу быть звездной пылью...— А потом ска-
зал:— Нет, хочу быть атомом водорода... Нет, хочу
быть квантом времени... Нет, хочу быть везде и ниг-
де, всегда и никогда...— А потом сказал: — Нет,
я вообще не хочу быть, хочу покоя.
В эту ночь он опять плохо спал, слал проклятия
в адрес системы Сириуса, кого-то возносил, кого-то
низвергал, пришла сестра и сделала ему укол. Васи-
лий Петрович успокоился, и Егор увидел, что человек
этот старый и уставший, и надо ему помочь. Он по-
ложил ему руку на лоб, переместил ее на висок, на
темя, на затылок, прикоснулся щекой к его щеке,
сделал то, что собирался сделать.
Когда Василий Петрович проснулся, то некоторое
время лежал с открытыми глазами, смотрел в пото-
лок и улыбался.
— Я ушел в отставку,— сказал он Егору.— Мой
пост занял достойный, теперь я — частное лицо и хо-
чу завтракать.
С этого дня он быстро стал поправляться, и скоро
врачи признали его здоровым. Их выписали в один
день.
Егора пригласили в кабинет заведующего, тот по-
181
листал его толстую историю болезни, захлопнул ее,
пригладил ладонью, и неожиданно сказал:
— Егор, вы абсолютно здоровый человек. У меня
такое ощущение, что даже более здоровый, чем были
до того, как заблудились в тайге.
Хотелось бы верить, что это мы вылечили вас, но
не буду тешить себя иллюзиями. К сожалению, мы
во многом бессильны. Ни вашу так называемую бо-
лезнь, ни болезнь вашего соседа лечить мы не в си-
лах. И мне, как врачу, очень любопытно, как вы этого
добились?
— Я же вам объяснял, доктор,— осторожно ска-
зал Егор,— вряд ли я могу добавить еще что-нибудь.
Я не знаю, как я это делаю, но делать могу очень
многое.
— Биоэнергетика? — спросил врач.— Вы читали
об этом?
— Что-то читал раньше, не помню. Я знаю толь-
ко, что все живое на земле объединено в один орга-
низм.
— Биополе,— сказал врач.— Есть такая теория.
Может быть, вы мне покажете что-нибудь? Не бой-
тесь, я вас считаю и буду считать абсолютно здоро-
вым, несмотря ни на что.
— Хорошо,— сказал Егор.
И превратился в стайку птиц. Лазоревки, гаички,
мухоловки, пищухи, жаворонки, трясогузки, коньки,
сорокопуты, свиристели, зяблики, щеглы разлете-
лись по комнате и, рассевшись по углам, запели пес-
ни, каждая свою.
— Интересно,— сказал врач, откинувшись в кре-
сле.— Как бы то ни было, но это чертовски интерес-
но. Послушайте, Егор, что вы намерены делать даль-
ше? Да прекратите петь, я свой голос не слышу, и вся
больница сейчас сюда сбежится.
— Жить,— ответил Егор многоголосым хором.—
И бороться за спасение леших.
— Ну хорошо, хорошо, я верю вам. Нет, правда,
это не просто вежливость врача, я очень хочу пове-
рить вам. Но это совершенно непонятно. Глядя на
вас, я склонен сам считать себя безумным.
Как вы научились всем этим штукам?
— Очень просто,— ответил Егор, соединяя разро-
зненные части тела в одно, человеческое,—я преодо-
182
лел границы своего тела и перестал быть одиноким.
И, по-моему, я стал бессмертным.
— Научите меня,— сказал врач.— Это трудно?
— Я научу всех,— ответил Егор.— Это очень труд-
но, но возможно. Я могу быть свободным?
— Да, конечно, я вас не держу. И, кстати, почему
вы не ушли отсюда сразу? Ведь это очень легко для
вас.
— А кем бы я ушел отсюда? — усмехнулся
Егор.— Ну уж нет, дайте мне справку, что я здоров.
Он дождался Василия Петровича, и они вместе
вышли из больничных ворот. Бывший генералисси-
мус был совершенно одиноким, за время его болез-
ни умерла жена, а дети разъехались, и Егор пригла-
сил его к себе.
Сам Егор вернулся на свою старую работу, а Ва-
силий Петрович выхлопотал пенсию, целыми днями
сидел дома и мастерил странные приборы. По вече-
рам они беседовали, иногда спорили, каждый дока-
зывал свое, и убедить другого не мог.
— Человек создал вторую природу,— говорил
Василий Петрович,— и это естественный путь эволю-
ции, а живая природа—лишь необходимая ступень,
с высоты которой человек дотянется до всемогуще-
ства, до звания Человек Космический. Быть единым
с земной природой? Пустяки, переходный этап, мы
будем едины с космосом. Космические корабли?
Примитив. Человек должен передвигаться в про-
странстве без этих консервных банок. Ты превраща-
ешься в любое существо, а человек научится превра-
щаться в свет, в поток частиц, в гравитационное поле
и еще черт знает во что. Биополе? Прекрасно.
Но это лишь часть единого энергетического поля
Вселенной. Ты возмущаешься тем, что человек про-
тивопоставил себя окружающей живой природе?
А я—тем, что человек противопоставил себя всему
космосу и собирается его завоевывать! Смешно.
Право же, смешно и наивно. Так же человек завое-
вывал и земную природу, и до того увлекся, что... да
ты и сам не хуже знаешь, чем это обернулось.
Однажды пришел тот самый врач. Он разыскал
адрес Егора, не без удивления застал его в компании
отставного генералиссимуса, и сказал, что помнит
об обещании Егора научить его кое-чему.
183
— Для чего это вам? — спросил Егор.
— Я врач,— сказал тот.— Я хочу лечить людей.
Мне очень тяжело сознавать свое бессилие. В конце
концов, это не честно, если вы можете спасти боль-
ных, а не хотите. Научите меня, и если вы не против,
то будем вместе бороться за ваших леших. Я молод
и у меня много сил.
— Хорошо,— сказал Егор,— я научу вас.
С тех пор врач каждый вечер приходил к нему до-
мой и, стойко перенося скептические усмешки Васи-
лия Петровича, учился тому, что не проходили в его
институте, и вообще нигде не проходили.
Он был начитанным, верил во всякую чертовщи-
ну, обрадованно нашел подтверждение смутным
слухам о филиппинских врачевателях, извлекающих
опухоли без рассечения кожи, и даже придумал
свою теорию о проникновении в тело посредством
перехода в четвертое измерение. Эта теория была
встречена Василием Петровичем оглушительным
смехом, он до сих пор испытывал неприязнь к вра-
чам и ничего поделать с собой не мог.
В конце концов у врача стало получаться кое-что.
Он и сам не мог бы объяснить, как все это выходит,
но он нашел в себе тот барьер, переступая через ко-
торый, человек перестает быть человеком, а превра-
щается в нечто новое, в другое, более совершенное
существо.
Поздней весной Егор не высидел дома и после
коротких сборов уехал в тайгу, на то самое место, где
он впервые ощутил себя как часть единого целого,
чье имя — Вселенная.
Василий Петрович продолжал мастерить свои ди-
ковинные приборы, он нацеливал на звезды голубые
объективы и втайне вздыхал о том времени, когда он
правил галактикой и все это безграничное небо было
подвластно ему.
Врач продолжал свое дело, уже самостоятельно
совершенствуя себя, он исцелял неизлечимое и из-
бегал неотвратимое.
Егор вернулся не один. С ним пришел бородатый
человек, имевший странную привычку подмигивать
сразу обоими глазами. Они подолгу пропадали где-
то вдвоем, громко спорили о непонятных вещах и да-
184
же дрались, а Василий Петрович растаскивал их
и клялся расщепить на мезоны.
Сам он не дожил до осени. Умирая, он завещал,
чтобы его тело отправили в космос, где бы оно, по-
степенно приближаясь к солнцу, упало бы на его по-
верхность, и сгорело бы в его недрах, и превратилось
бы в поток фотонов, летящих во все концы вселен-
ной, живой и бессмертной.
А врач делал свое дело, писал воззвания, требуя
внести леших в Красную книгу, сочинял статьи, кото-
рые никто не хотел печатать, яростно спорил и верил,
что настанет день единства человека и его планеты,
такой маленькой и такой хрупкой.
А. Столяров
третий вавилон
СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ.
Сегодня в 5.55 утра по местному времени четверо
неизвестных лиц, вооруженных автоматами и ручны-
ми гранатами, захватили самолет «Боинг — 747»
американской авиакомпании «Пан-Америкэн», вы-
полнявший рейс Бомбей — Карачи — Франкфурт—
Нью-Йорк с 359 пассажирами на борту. Террористы
в форме сотрудников службы безопасности подъе-
хали к самолету на похищенной ими автомашине
с номерными знаками администрации аэропорта.
* * * Париж. Несколькими выстрелами в упор здесь
был убит президент—генеральный директор госу-
дарственной машиностроительной фирмы «Рено»
Жорж Бесс. Группа неизвестных поджидала Ж. Бес-
са около его дома, когда он возвращался с работы.
Убийцы скрылись. ’ * * С очередным признанием
огромных масштабов, которые приняла в стране
наркомания, выступил президент Рейган. Он обра-
тился с речью к присутствовавшим в Белом доме по-
слам США в ряде государств с призывом принять
участие в борьбе против общенационального бед-
ствия. * * * Израильская артиллерия вновь подвер-
гла обстрелу южноливанские селения, расположен-
ные вдоль северной границы так называемой «зоны
безопасности», незаконно созданной захватчиками
на ливанской территории. Под огнем агрессора ока-
зались населенные пункты Хумин, Султания, Джард-
186
жуа, а также ряд деревень в южной части долины Бе-
каа.
I. Четыре минуты.
На ступеньках при выходе я споткнулся и кубарем
покатился вниз. Но не упал: Ивин, как на тренировке,
точным движением направил меня—я мешком
плюхнулся на сиденье, толкнув головой шофера. Тот
крякнул, сухо щелкнула дверца, машина описала по
двору визжащий полукруг, отъехали сплошные же-
лезные ворота, в рыхлом свете зарешеченной лам-
почки мелькнула напряженная фигура часового, ко-
торый медленно, будто во сне, опускал полусогну-
тую руку, и мы вырвались на улицу — во мрак
и зябкую осеннюю морось.
Я возился, пытаясь повернуться и при этом не за-
деть руль.
— Ты что — спал? — спросил Ивин, наблюдая.
— Немного.
— Оно и видно.
— Ступеньки тут у вас...
Я уселся.
— Канада,—доложил Ивин.— Северо-Западные
территории. Двести километров к востоку от Шина-
кана. Климон-Бей. Химическое производство сред-
ней мощности. Спецификация неизвестна. Завод не
зарегистрирован в «Индексе».
Я присвистнул.
— Военный объект?
— Наверное.
— Боевые ОВ?
— Судя по всему.
— Дальше!
— Неуправляемый синтез в реакторе, резкое по-
вышение температуры, неисправность систем охла-
ждения. Опасность взрыва и выброса отравляющих
веществ. Рядом — городок на тысячу двести жителей.
Представляю, какая там сейчас паника. Охранная ав-
томатика не сработала.
— Конечно. Иначе бы Нострадамус не возник.
187
Прибавь, Володя,— попросил я, хотя полуночные ти-
хие дома и так размазывались от скорости.
— Не надо,— сказал Ивин.— Успеем.
— Тогда дай закурить.
— Ты же бросил.
— Ладно. Бросил так бросил. Откуда он звонил?
— Телефон-автомат на углу Зеленной и Макани-
на. Это напротив «Яхонта».
— Однако,— сказал я.
— Самый центр.
— Да.
Машина неслась по пустынной набережной. Си-
реневые фонари лягушками распластались в лужах.
Блестела в реке чернильная вода. На другой стороне
высоко, под самыми тучами, ныряли красные огни
телебашни.
— Там, на Маканина, проходной двор,— глядя
в проваливающийся под колеса черный асфальт,
сказал шофер.— Длинный такой сквозняк с выходом
и на Зеленную, и на Разовскую и в Бойцов переулок.
Я помню, когда гнали пацанов, которые залезли
в «Радиоаппаратуру»,— ну, в прошлом году...
Я откинулся на сиденье и прикрыл нетерпеливые
глаза. Наконец-то. Я уже боялся, что Нострадамус не
объявится никогда больше. В последний раз он зво-
нил дней десять назад,— Регистр СССР — советский
сухогруз «Нараян» во время шторма получил силь-
ную течь и тонул в Атлантике. Между прочим, в том
же квадрате находилось английское торговое судно.
Миль тридцать к югу. Капитан утверждал, что сигна-
лов СОС они не принимали, рация была неисправ-
ной. Обычная история. Погибло пять человек. Запад-
ные агентства молчали. Пять человек это не цифра.
Вот если бы пятьсот человек. Или пять тысяч... Был
процесс в Гааге. Капитана, кажется, оправдали. В та-
ких случаях ничего доказать нельзя. Эсминец «Ад-
мирал Крючков» спас команду, сетками выхватывая
полуобморочных людей из кипящей воды.
Сто шестьдесят семь членов экипажа.
Четырнадцать женщин...
Ивин слушал сводку.
— Опоздание две минуты,— сказал он.
— Ого!
Я открыл глаза.
188
Две минуты — это было много.
— Канада,— глубокомысленно объяснил Ивин.—
Пока прозвонили компьютерами Американский
континент, пока вышли на Европу через спутники
связи, пока ответила Евразийская телефонная сеть...
Я взял трубку и нажал несколько клавиш.
— Это Чернецов. Закройте район, примыкающий
к сектору. По плану «Равелин». Да—тоже... Стяните
туда ближайшие ПМГ. Пусть ищут Нострадамуса.
Пусть качественно ищут. Сколько их?... Отзовите из
соседних районов — под мою ответственность.
— Уже,— недовольно сказал дежурный.
Я порядком осточертел им своим Нострадаму-
сом.
Зеленые стрелки часов показывали половину чет-
вертого.
— Да ты не волнуйся,— сказал Ивин, демонстра-
тивно закуривая.— Мы его найдем. Не призрак же он
в самом деле.
Я не волновался. Призраки не пользуются теле-
фоном. У них другие методы. Я мысленно видел кар-
ту города и на ней — сектор, обведенный жирным
красным карандашом. Сектор Нострадамуса. Район,
откуда он звонит. Совсем небольшой район. Ностра-
дамус почему-то никогда не выходил за его преде-
лы. Будто привязанный. Я видел, как сейчас, поспеш-
но изменив направление, синие вспышки ночных па-
трулей стекаются к этой красной черте и идут внутрь,
неожиданно пронизывая фарами туманные дожде-
вые недра. Я не волновался. Операцию репетировали
много раз, в ней не было ничего сложного. Чтобы
плотно замкнуть кольцо требовалось четыре мину-
ты. Всего четыре. Нострадамусу будет некуда деть-
ся— ночь, пустые улицы. Разве что он живет в этом
районе. Хотя маловероятно. Глупо звонить оттуда,
где живешь. Он ведь не может не понимать, что мы
его усиленно разыскиваем. Я не волновался изо всех
сил, но попробуйте не волноваться, если уже две не-
дели подряд, как проклятый, ночуешь у себя в каби-
нете, рассчитывая неизвестно на что. Хорошо еще
Иван подменял меня время от времени. Не слишком
часто. И Валахов тоже подменял. Правда, Валахов не
верил в Нострадамуса.
Приглушенно заверещал телефон.
189
— Слушаю,— сказал я.
Докладывал дежурный по городу. В секторе про-
чесывания были обнаружены двое: работник хлебо-
завода Васильев, возвращающийся из смены, и гра-
жданин города Орла некто Шатько, который торо-
пился на вокзал с огромным чемоданом. Это было
явно не то. Васильев только что вышел из ведом-
ственного автобуса, водитель подтвердил, что везет
его непосредственно от ворот предприятия, а что ка-
сается Шатько, то — пожалуйста, у нас никому не за-
прещается, экономя на такси, тащить чемодан само-
му, пешком, через весь город, даже в такую погоду.
У меня упало сердце. Я, конечно, не думал, что
первым же задержанным окажется именно Ностра-
дамус, но всегда есть слабая надежда — а вдруг?
Четыре минуты уже истекли.
— Кто курирует «Храм Сатаны»? — покашляв, не-
ожиданно для самого себя, спросил я.
У Ивина поползли изумленные брови.
— Но ты же не собираешься...
— Кто в настоящий момент курирует «Храм Сата-
ны»?— скрипучим неприятно-официальным голо-
сом повторил я.
— Я курирую,—таким же официальным голосом
сообщил Ивин.
— Результаты? — официальным голосом спро-
сил я.
— Нет результатов,— официальным голосом от-
ветил Ивин, скучно глядя вперед.
— Какое у них следующее мероприятие?
— Черная месса.
— Когда?
— Послезавтра.
— Где?
— Шварцвальд, у Остербрюгге. Ведьмы и голод-
ные демоны. Вурдалаки. Я тебе не советую: там каж-
дый раз бывают якобы случайные жертвы.
— Ты же работаешь в контакте с полицией...
Ивин молчал.
— Разве не так?
— Потому и нет результатов, что я работаю
в контакте с полицией,— неохотно сказал он.
— А «Звездная группа»?
— Это Сиверс.
190
— И что?
— Умер Херувим.
— Убийство?
— Пока неясно...
— Ладно.
Я покусал ноготь на большом пальце.
— Подъезжаем,— сказал шофер.
По обе стороны мрачного гранитного углового
дома на уровне второго этажа причудливой вязью
неоновых трубок горела надпись: «Яхонт». В красных
бликах ее, как памятники, неподвижно стояли двое —
мокро блестя.
Сиверс шагнул мне навстречу.
— Обнаружили еще экземпляр,— Халидов, сту-
дент университета, пьяный и без документов. Гово-
рит: был в компании. Он тебя интересует?
— Нет,— сказал я.
Сиверс хмуро кивнул.
— Мы его задержали — пока.
— Отпечатки? — спросил я.
— Каша,—лаконично ответил Сиверс.— Особо
не рассчитывай.
Я и не рассчитывал.
— Где Валахов?
— Крутится.
— Еще не закончили?
— Так некоторые сложности...
— Пошли!
Я просто не мог стоять на месте. Предчувствие
неудачи угнетало меня.
Мы прошли темный двор, где на задниках мага-
зина уныло мокли груды деревянных ящиков, через
кромешную арку проникли во второй — узкий, как
колодец,— вымощенный булыжником. Сеялся неви-
димый комариный дождь. Было холодно. Сиверс ла-
донью отжимал воду с костлявого лица: Дорога раз-
рыта, машина не пройдет, зачем ты приехал, отры-
ваешь от дела, сидел бы себе в кабинете и прихлебы-
вал чай...— Он был прав. Мне следовало сидеть
и прихлебывать. Ивин ядовито похмыкивал сзади.—
Как твои «звездники»? — в паузе спросил я.—
«Звездники» на месте,— буркнул Сиверс.— Кого
проверили?—Весь «алфавит».— Даже так? — У них
большое радение: восходит Казерог.—А кто прове-
191
рял? — Верховский.— Понятно.— Я перепрыгнул че-
рез лужу, в которой желтела консервная банка.
У меня не оставалось никакой надежды. Верховско-
му можно было верить. Если он говорит, что «алфа-
вит» на месте, то «алфавит» на месте. «Звездная
группа» отпадает. Девяностолетний туркмен, носи-
тель мирового разума, сидя на молитвенном коври-
ке, прикрыв больные глаза и раскачиваясь, выкрики-
вает в старческом экстазе бессмысленные шантры на
ломаном русском языке, а покорный «алфавит», бук-
вы мироздания,— инженеры, медики, кандидаты
наук, окружающие его,— склоняются и целуют полы
засаленного халата, искренне веруя, что Великий
Космический Дух низойдет с небес и просветлит их
грузные томящиеся души. Трое убитых за последние
полтора года—ушедшие к звездам. Ритуал посвя-
щения в избранные, отречение от всего земного,
культ наготы и безволия. Махровая уголовщина. Хоро-
шо, что не придется влезать в эти дела. Я поежился
и глубоко вдохнул холодный насыщенный влагой
воздух. Значит, полный провал. Значит, вся операция
к черту. Нострадамус опять испарился бесследно.
В одиннадцатый раз. Он умеет испаряться бесслед-
но. Значит, метод исчерпал себя. Четыре минуты —
это наш предельный срок. Меньше нельзя.
— Налево,— сказал Сиверс.
Пригибаясь под аркой, мы выбрались в тесный
переулок, один конец которого был перерыт тран-
шеей. У раскрытого телефона-автомата, присев на
корточки, копошились люди в резиновых накидках.
Вдруг—ощетинились голубыми фонариками.
— Уберите свет! — приказал невидимый Вала-
хов.— Это гражданин Чаплыгин.
Гражданин Чаплыгин был в плаще поверх поло-
сатой пижамы и в незашнурованных ботинках на бо-
су ногу.
— У меня бессонница,— пробормотал он.— Я ку-
рил в форточку, гляжу—милиции много...
— Вы кого-нибудь видели здесь?
— Никого.
— Припомните хорошенько: кто-нибудь звонил
из этого автомата?
Гражданин Чаплыгин выпучил глаза.
Будто филин.
192
— Телефон уже неделю не работает...
— Как не работает?
Произошло быстрое движение на месте. Головы
повернулись. Один из сотрудников Сиверса носовым
платком осторожно снял трубку и послушал.
Лицо его приобрело туповатое выражение.
— Не работает,— растерянно подтвердил он.
Я посмотрел на Сиверса. Сиверс задумчиво мор-
гал и вода капала с его редких пружинистых ресниц.
Я отвернулся.
В машине Ивин сказал:
— Ничего не понимаю. Мы ошиблись — бывает.
Но компьютер указал именно на этот автомат. Евро-
пейский ВЦ...— Закурил очередную сигарету.— О
чем ты думаешь?
Шелестели шины. Морось ощутимо усиливалась.
Набухли туманные шары света под проводами.
Я расслабленно лежал на сиденье. Проносились чер-
ные окна. Мигали светофоры на безлюдных пере-
крестках. Где-то здесь, в сердцевине дождя, одино-
кий и неприкаянный, бродил загадочный Нострада-
мус и жестокие глаза его, будто рентген, пронизыва-
ли город.
— Я думаю о докторе Гертвиге,— сказал я.
Ивин ошарашенно повернулся.
— Кто такой, почему не знаю?
— Доктор Гертвиг умер в семнадцатом году.
— Когда?!
— В январе тысяча девятьсот семнадцатого, не-
задолго до февральской революции.
— Парадиагностика?
— Да.
— Погружение в историю?
— Да.
— Ну ты даешь,— после выразительного молча-
ния сказал Ивин.
2. Доктор Гертвиг
и студент.
Луна была яркая и большая/просто невозможная
была луна. Резкой чернью обдавала она булыжник
193
7-1514
на мостовой, битый череп фонаря, синюю листву
в саду. Как мертвый ящер, ощетинясь оглоблями, ле-
жала поперек улицы растерзанная баррикада. На-
против нее, у здания рынка, зияющего каменным
многоглазием, будто приклеенные, стояли Кощей
и Тыква. Кощей гоготал и длинно сплевывал, а Тыква
подкручивал свои дурацкие намыленные усы. Прямо
зло брало: давно ли бегали, как куропатки,—теперь
гогочут.
Человек, невидимый в низкой подворотне, шевель-
нулся и лунный свет упал на фуражку, какие носят
студенты. Ну—слава богу, тронулись, пошли к пло-
щади, во мрак собора. Тыква переваливался, а Кощей
придерживал шашку. Говорят, это он убил Сапсана,
зарубил во дворе участка, еще в июне. Садануть бы
по ним из револьвера — нельзя, нет револьвера, за-
рыт дома, в сарае, под поленницей. Не такое сейчас
время, чтобы разгуливать с револьвером.
Погрузив кулаки в карманы тужурки, упрятав лицо
в поднятый воротник, человек быстро пересек улицу
и прильнул к чугунной ограде. Взялся за железные
прутья и, легко переломившись в воздухе, махнул
прямыми ногами на ту сторону.
Тотчас, заколачивая в землю булыжник, из Кри-
вого переулка вывернул конный отряд и поплыл
в бледном сиянии — призрачные лошади, призрач-
ные люди.
Казаки дремали в седлах.
Человек с головой ушел в синюю листву. Разог-
нулись ветви. Он знал, куда ему идти — к двери на
стыке двух глухих стен. Он достал ключи. Ключи
у него были. Застучало сердце. Ай, да Абдулка, мед-
ный котел! Не обманул все же, подлец, дурацкая ро-
жа!— Зачэм рэзать такой бедный доктор, совсем ни-
щий... Плохо живет—слуга нету, жена нету, сам ноги
моет... Иди другой этаж—баба живет, фабрика
имеет... шибко толстый, богатый, деньги в подушку
зашил — золото, Абдулка знает... Ее рэжь — бабу не
жалко... Убей, пожалуйста,—дай Абдулке пятисот
рублей... Абдулка хитрый — пьяный был, ничего не
видел...
Сотню взял за ключи, пузатая сволочь.
В тусклом гробовом свете паутинного окна уга-
194
дывалась черная лестница. Он поднялся на второй
этаж и чиркнул спичкой. Лезвие ножа просунулось
в щель, звякнул сброшенный крючок — всё! Он про-
скользнул пахнущее аптечными травами между-
дверье, миновал светлую кухню, где цепенели тарел-
ки, кастрюли и раздутый, сияющий медалями бок са-
мовара. В коридоре было хоть глаз выколи, но он
помнил, что дверь в библиотеку третья направо. Об
этом рассказывал Сапсан. Гертвиг почему-то дове-
рял ему. Именно ему. Правда, Сапсана больше нет.
Исчез после провалов в организации, я даже имени
его не знаю — просто Сапсан. Он первый понял, что
это означает: врач, который не ошибается в диагнозе.
Вообще не ошибается. Даже не осматривает пациен-
тов. Мистика, не иначе. Оккультные знания. Что-то
по ведомству госпожи Блаватской.
Он стоял посередине библиотеки. Луна струилась
в широкие окна и корешки книг за стеклом налились
жирным золотом. В простенке громоздился резной
стол с секретером. Дай бог, чтобы это оказалось
здесь. Потому что может быть тайник, сейф, абоне-
мент в банке. Где еще хранить миллионное состоя-
ние? Но не деньги же мне нужны. «Медицина часто
утешает, иногда помогает, редко исцеляет»... Запи-
ски какие-нибудь, протоколы наблюдений, просто
лабораторный дневник... Он не замечал, что бормо-
чет себе под нос,— руки уже сами выдвигали верх-
ний ящик, наполненный бумагами. Пальцы дрожали
от нетерпения.— Страховой полис, поручительство,
векселя на имя господина Констанди — не то, на
пол... Старые документы, аккредитив, кипы желтых
акций — не то... «Немецкий банк развития промы-
шленности», «Гампа», «Товарищество железных до-
рог Юго-Востока России»... Ящик был пуст... Он
вдруг испугался, что двойное дно и перевернул его.
Бронзовый подсвечник в виде обнаженной нимфы
нерешительно качнулся на краю зеленого сукна
и звякнул по ковру. Он обмер, закусив пальцы. Боже
мой, нельзя же так, он же все погубит этой спешкой.
Внутри квартиры распадались неопределенные
шорохи. Или кажется? Дно чистое, простое, без тай-
ника... Дальше,— фотографии на ломком картоне,
остолбеневшие лица, женщины со вздернутыми пле-
чами, мужчины в касках,— на пол, давно умерли...
195
7*
Диплом медицинского факультета Санкт-
Петербургского Императорского — не то... Письма,
груды писем... Опустившись на колени, он разбрасы-
вал их. Третий ящик — ага! История болезни. Побли-
же к свету, хорошо, что луна яркая... Господин Мохов
Евграф Васильевич, пятидесяти трех лет, купец пер-
вой гильдии, житель города Саратова, обратился по
поводу... Крохман Модест Сергеевич, сорока девяти
лет, мещанин, житель Санкт-Петербурга, обратился
по поводу... Грицюк Одиссей Агафонович... Быстрый
Яков Рафаилович... Дымба Мустафа... Двести диаг-
нозов. Палладину потребовался год, чтобы повторно
собрать их... Чисто научные интересы—любезный
господин Палладии, который все понимает... Обещал
помочь с документами, потому что нынешние доку-
менты— барахло, дрянь, на грани провала... Четвер-
тый ящик — истории болезни — некогда, на пол...
Дно простое, без тайника... Теперь с другой стороны,
тоже четыре ящика... А затем секретер из множества
отделений...
Тетради! Тетради с заметками! Наконец-то!... Он
листал серые клетчатые страницы. Ужасно много
времени уходило, чтобы разобрать пляшущий по-
черк... «Симптомы, кои при наружном осмотре по-
зволяют определить»... «Повышение температуры не
есть признак болезни, но всегда признак ненормаль-
ного состояния организма»... Одна, две, три, четы-
ре— восемнадцать тетрадей. Придется захватить все.
И, наверное, есть еще. Конечно, еще — оба нижних
ящика. Как я их унесу? Первый же городовой кинется
на прохожего, который тащит узел в три часа ночи.
Надо идти дворами, отсюда — вниз, через дровяные
склады, мимо барж на канале, по Сименцам и Бого-
родской протоке. В крайнем случае — отсидеться,
в Сименцах есть такие притоны, господь бог не най-
дет...
Желтый колеблющийся свет озарил комнату.
— Руки вверх! — нервно сказали у него за спи-
ной.
Доктор Гертвиг стоял в дверях. Оказывается, бы-
ли другие двери, ведущие прямо в спальню. Прокля-
тая спешка! На докторе был малиновый халат, рас-
шитый драконами, в левой руке,— отставя, чтобы ви-
196
деть,— он держал керосиновую лампу, а в правой
сжимал плоский вороненый пистолет.
Бульдожьи щеки у него дрожали.
— Руки вверх!
Человек, сидящий на полу, выпрямился.
— Не подниму,— угрюмо ответил он.
Доктор Гертвиг отступил на шаг и потерял туфлю
без задника.
— П-п-почему?...
— Потому что я не вор,— сужая зрачки, сказал
человек в фуражке.— Потому что я хочу взять то, что
вам не принадлежит. Потому что должна быть в ми-
ре хоть какая-то справедливость!...
— Ах, это вы,— с громадным облегчением вздох-
нул доктор Гертвиг.— Я вас узнал: студент-медик...
Упорный молодой человек, и бы мог и выстрелить
нечаянно... Боже мой, какое время!...— Он нащупал
туфлю, прошлепал к креслу, раскорячившему витые
лапы, грузно сел, поставив лампу на широкий подло-
котник и поправил съехавший на ухо ночной колпак.
Сказал брюзгливо.— Ну и кавардак. Вам бы лучше
уйти, господин Денисов. Удивляюсь, как вы этого не
понимаете.
— Я никуда не уйду, Федор Карлович.
— Боже мой, ну что мне с вами делать? Передать
полиции? Вы звоните мне, вы посылаете мне письма,
вы врываетесь ко мне в приемную и устраиваете
скандалы. Вы меня измучили. Хотите, я дам вам де-
нег? Хотите, я дам вам шесть тысяч? Это все, что
у меня есть. Только уходите, честное слово, я вас не
обману...
— Нет,— сказал студент.
— Конечно! Вы желаете обладать миллиона-
ми,— потея от ненависти, проскрипел доктор Герт-
виг.— Что вам больной старик?...
— Деньги меня не интересуют.
Студент стоял боком, а теперь повернулся и рас-
ширенные глаза его искрами, как у рыси, отразили
лампу.
— Я помню, помню: вы собираетесь облагоде-
тельствовать человечество...
— Не надо смеяться, Федор Карлович...
— Элементарная гигиена даст в тысячу раз боль-
ше, чем все ваши замысловатые потуги! Да! Идите
197
в коломенские кварталы — кипятите воду, сжигайте
нечистоты в ямах, отбирайте у младенцев тряпочку,
смоченную сладкой водкой!
— Я все знаю, доктор,— опасным тоном, разевая
напряженный рот, сказал студент.
— Конечно, славы здесь не будет и денег тоже,—
доктор Гертвиг обессилел. И вдруг закричал.— Нет
у меня ничего! Поймите вы это! Я даже не представ-
ляю— как... Я смотрю и вижу! Я не могу научить,
я пробовал, это все бестолку!
Он осекся и тревожно поворотился к темному
проему спальни. Сказал шепотом:
— Ко мне ходил ваш настойчивый коллега —
Ясенецкий. Он, кажется, убедился.
— Сапсан? — спросил студент.
— Что?
— Его звали Сапсан?
— Вы нелегал? Не желаю знать ваших кличек! —
доктор Гертвиг сердито запахнул халат на животе.—
Уходите, прошу вас, вы все выдумали.
— Я не выдумал,—тем же ровным и опасным то-
ном сказал студент.— Я смотрел ваших пациентов —
двести случаев...
— Ну это вы врете. Откуда?
— Мне помог господин Палладии,— студент
приветливо улыбнулся.
— Статский советник Палладии? Секретарь Все-
российского общества народного здоровья? —
У доктора Гертвига побагровели отвисающие щеки.
Он, как птица замахал малиновыми рукавами.— Вы
с ума сошли! Палладии служит в охранке, это же всем
известно!
Студент мучительно опустил веки.
— За Хрисанфа Илларионовича я убить могу...
— О! — вы не понимаете, молодой глупец!
Доктор Гертвиг застыл. Из проема дверей, как
приведение, возникла старуха в ночной рубашке до
пят. Над головой она держала свечу, прозрачный
воск капал на седые и редкие волосы, между которы-
ми серебрилась сухая кожа.
— Кто этот молодой человек, он —
вор? — сказала старуха.
— Ах, муттер, зачем вы встали, ради бога, это
мой пациент,—доктор Гертвиг с неожиданным про-
198
ворством загородил дорогу, но старуха, твердо от-
странив его, вошла в комнату, протягивая ладонь
тыльной стороной кверху.
— Марта Гертвиг, сударь...
Студент с испугом заметил, что глаза у нее за-
крыты. Доктор усиленно подмигивал ему.
— Фон Берг,— студент неловко чмокнул дере-
вянные костяшки на пальцах.
— Вы из гессенских фон Бергов,— благосклонно
кивнула старуха.— Я знавала вашего деда, Гуго фон
Берга, Лысого...
— Муттер, вы бы пошли к себе прилечь, у вас
начнется мигрень,— плачущим голосом сказал док-
тор Гертвиг, поддерживая ее за локоть и осторожно
вынимая свечу.— Мне еще нужно осмотреть моло-
дого человека.
Старуха вздернула костяной подбородок.
— Не забывай, Теодор, я урожденная Витценгоф,
мы в родстве с Бисмарками... Мой бедный муж
и твой отец привез меня сюда шестьдесят лет назад.
«Кляйнхен, мы будем очень богатеть»,— говорил
он... Мой бедный муж — его обманули и обобрали,
он умер в нищете, вспоминая родной Пупенау... «Ах,
зачем я покинул фатерлянд и приехал в эту ужасную
грубую страну»?—таковы были его подлинные сло-
ва перед смертью.— Она повернулась.—Теодор,
предложи молодому человеку бокал настоящего
рейнвейна.
С несчастным видом доктор Гертвиг открыл ин-
крустированный шкафчик, внутри которого блесну-
ло стекло.
— Не беспокойтесь, гнёдиге фрау,— растерянно
сказал студент.
— Слава богу, в этом доме еще найдется настоя-
щий рейнвейн,— сказала старуха.—Теодор пошел по
стопам своего бедного отца. Представьте: является
нищий русский учитель и Теодор бесплатно лечит
его, приходят пьяные русские мужики и Теодор дает
им денег...
— Ах, муттер...
— Кто сказал, что нужно лечить нищих? Он хочет,
чтобы я пошла в церковь и стояла с протянутой ру-
кой: Подайте урожденной Витценгоф... О! Это будет
грустная мизансценен...
199
Доктор Гертвиг незаметно, но энергично кивал
студенту: Уходите.
— У вас прекрасное вино, гнёдиге фрау,—
послушно кланяясь, сказал студент.
Где-то в черноте коридора кашлянули басом и тут
же, бухая сапогами, в комнату ввалилось четверо
жандармов во главе с ротмистром, как оса, затяну-
тым ремнями.
— Па-апрошу не двигаться,—сказал ротмистр.
Из-за спины его, прижимая к груди облезлый ма-
лахай, выбрался Абдулка и боязливо указал черным
пальцем.
— Вот этот, начальника... в фуражке... Говорил —
домой пусти, старика рэзать буду, бабу рэзать буду...
Деньга мне обещай, сто рублев... Абдулка деньга не
взял, Абдулка честный...
— Ладно, ладно, оставь себе,— брезгливо сказал
ротмистр. Перекатил на студента черные бусины
глаз.
— Моя фамилия Берг,—скучно сказал студент.—
Фон Берг. Вот мои документы.
Ротмистр смотрел на него еще какую-то секунду
и вдруг расплылся широчайшей улыбкой.
— Батюшки-светы, Александр Иванович! Какими
судьбами? А мы-то вас ищем...
— Не имею чести,— очень холодно возразил сту-
дент.
Ротмистр даже руками развел.
— Ну какой же вы, голубчик мой, фон Берг?
Стыдно слушать. Вы — Денисов Александр Ивано-
вич, член запрещенной Российской социал-
демократической рабочей партии,— эти слова рот-
мистр выговорил отчетливо и с особенным удоволь-
ствием.— Были сосланы в Пелым, потом бежали,
я же допрашивал вас в пятнадцатом году, неужели не
помните?
— О, майн гот! — сказал доктор Гертвиг. Тяжело
повалился в кресло и прижал ко лбу ладонь, похо-
жую на связку сарделек.
— Господа, минутку внимания,— прощебетала
старуха, по-прежнему не открывая глаз.— Господа,
я спою вам любимую песню моего бедного мужа.
Она присела в страшном реверансе и запела по-
немецки:
200
Мое сердце, как ласточка.
Улетает в небеса.
Там оно будет жить,
Вечно счастливое...
— Уберите старую дуру,—ласково сказал рот-
мистр, любуясь студентом.— Если бы вы знали,
Александр Иванович, как я вам рад, вы даже предста-
вить не можете...
СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ.
Минувшей ночью пакистанские «командос» про-
извели штурм самолета «Боинг—747», захвачен-
ного в аэропорту Карачи группой неизвестных тер-
рористов. Во время штурма террористы бросили ды-
мовые шашки и открыли огонь, в результате два-
дцать пассажиров убиты, около сотни получили ране-
ния.*** Самолеты иракских ВВС подвергли бомбар-
дировке военные и промышленные объекты в горо-
дах Бахтаран и Исламабаде- Г арб, а также нанесли се-
рию ударов по районам концентрации войск против-
ника на различных участках фронта. Иранская даль-
нобойная артиллерия обстреливала жилые кварталы
в городах Хинакин и Басра, имеются жертвы среди
населения.*** 14 рабочих погибли в результате ката-
строфы на золотых приисках ЮАР. По сведениям
властей, горняки задохнулись под землей из-за ско-
пившегося в шахте газа.*** Обостряется обстановка
в предгималайском районе штата Западная Бенга-
лия— Дарджилинге. В минувшую пятницу сепарати-
сты из «фронта национального освобождения гурк-
хов» сожгли 13 домов и школьное здание.*** Соеди-
ненные Штаты провели очередное ядерное испыта-
ние на полигоне в Неваде. Мощность взрыва под ко-
довым названием «Белмонт» составила от 20 до 150
килотонн. Нынешнее испытание стало уже 22-м со
времени введения Советским Союзом односторон-
него моратория на все ядерные взрывы...
201
3. Северо-западные
территории.
Вертолет пошел вниз и молочные языки тумана
проглотили его.
— Садимся наугад! — крикнул пилот.
— Хорошо!
Бьеклин повторил мне, не разжимая плотных не-
человеческих зубов:
— Под вашу ответственность, сударь...
— Хорошо!
— Нет связи! — обернувшись, крикнул пилот.
Шасси неожиданно ударилось и вертолет под-
прыгнул, чуть не перевернувшись. Тряхнуло. Разле-
телось лобовое стекло. Пилот приподнялся в кресле,
будто готовясь выскочить, и упал обратно, оттянутый
ремнями. Левая рука его безжизненно повисла
вдоль тела. За стихающим шумом винта выстрелов
не было слышно, но в каких-то сантиметрах от меня
металл борта вдруг загнулся блистающими лох-
мотьями, образовав дыру, словно его продавили
железным пальцем.
— Все из машины!
Я стукнулся пятками, отбежал и растянулся на
взлетной полосе. Бетон был ровный ноздреватый
и влажный от утреннего холода. Ватные полосы ту-
мана переливались над ним. Отчетливо пахло свежи-
ми, мелко нарезанными огурцами. Я невольно за-
держал дыхание. «Безумный Ганс» начинает пахнуть
огурцами на стадии водяной очистки. Детоксикация.
Кажется, в этом случае он уже совершенно безвре-
ден. Или нет? Метрах в пятидесяти от меня копоши-
лось нечто, напоминающее скопище гигантских
ежей: из торчащих зазубренных иголок, ядовито
шипя, выходил тяжелый пар, застилая собой округу.
Это была система общей дегазации, сброшенная
с воздуха. И, наверное, не одна. Теперь понятно, по-
чему нет связи. «Безумный Ганс» поглощает радио-
волны.
Полковник из Центра ХЗ с седыми висками, то-
202
порща погоны канадских ВВС, чертил карандашом
по карте:
— Связи еще нет, но по данным на восемь утра,
пожар перекинулся в левую цепь, взорвалась бата-
рея газгольдеров, поселок не задет. Облако отнесло
на Север. Оно постепенно рассеивается. Метеороло-
гическая обстановка благоприятная, но я бы совето-
вал немного подождать...
— Опасности никакой?
— Опасности никакой.
— Тогда я лечу.
Полковник пожал плечами.
Приблизительная информация — это кошмар со-
временного мира. Никто ничего не знает точно. На
запястье у меня болталась кассета с пристегнутым
противогазом. Я немного поколебался, но не стал ее
надевать. Если я отравился, то уже отравился. Нейро-
лептики впитываются моментально. Цоркнула шаль-
ная пуля, ощербатив бетон. Наш вертолет нехотя за-
дымил. По периметру аэродрома метались прожек-
торы и нездоровые желтые мечи их коротко рубили
туман. Ныряя под ними, перебегали и падали рас-
плывчатые фигуры. Сыро тукали карабины. Было не-
понятно, кто стреляет и в кого стреляет. Разворачи-
вался какой-то кровавый и бессмысленный хаос.
В сообщении Нострадамуса ничего не говорилось об
этом. Я боялся, что взорвутся бензобаки. Рядом со
мной ничком лежал человек. Я перевернул его,—
абсолютно незнакомое бледное неподвижное лицо
с тонкими губами и орлиным носом. На синем хито-
не, чуть ниже плеча, серебряно блеснули три полу-
месяца и окружении золотистых звезд. Это был не
Бьеклин. Это был демиург. Судя по количеству на-
шивок— Демиург Девятого Круга, полностью посвя-
щенный, один из Великих Мастеров, член Верховной
ложи, ардамант черной магии, повелитель духов,
земное совершенство, наперсник тайных сил зла
и прочая и прочая. Если я правильно определил чин.
Я плохо разбираюсь в современной геральдике. Тут
требовался специалист. Иератическая геральдика —
это целая наука. Я только не понимал, как демиург
(член всемирной организации масонов и экстрасен-
сов) мог попасть на совершенно секретный военный
203
полигон, затерянный среди чахлых пространств при-
полярной тундры.
Осторожная рука тронула меня за плечо и Бье-
клин сказал одними губами:
— Внимание!
В цепких пальцах его чернел пистолет.
От призрачных зданий аэропорта к нам бежали
люди. Много людей. Я расстегнул кобуру под
мышкой. Я искренне надеялся, что мне не придет-
ся стрелять. Я был здесь чужой и находился лишь
по соглашению о совместном расследовании.
Весьма неопределенный статус.
Но стрелять не пришлось, все было гораздо
серьезнее.
В вестибюле больницы прямо на полу, под разби-
тым окном, сидел человек в пижаме и, удовлетво-
ренно морщась, вел щепотью поперек лица. Будто
чесался. Лишь когда хлынула неожиданная темная
кровь, я осознал, что он режет себя бритвой.
Главный врач ногой запахнул мешающую дверь:
— Встретимся на том свете, если только господь
бог удосужится вновь создать наши растерзанные
души. Честно говоря, я не представляю, из чего он
будет их воссоздавать,— материала почти не оста-
лось. Ну да господь бог умелец не из последних.
Он быстро перешагивал через расстеленные на
полу матрацы.
— Значит, вы отказываетесь выполнить предпи-
сание правительства? — на ходу спросил Бьеклин
и вокруг глаз его, под тонкой кожей, собралось мно-
жество мелких костей, как у ископаемой рыбы.
— У меня всего два исправных вертолета,—
ответил врач.— Полетят те, кого еще можно спасти.
Ваш оператор будет отправлен с первой же колон-
ной грузовиков,— все, что я могу обещать.
— Где начальник гарнизона?—сухо спросил
Бьеклин.
— Убит.
— А его заместитель?
— Убит.
— Вы сорвали операцию чрезвычайной важно-
сти,— сказал Бьеклин.— Я отстраняю вас от должно-
сти, вы предстанете перед судом по обвинению в го-
сударственной измене.
204
Главный врач поймал за рукав черноволосого
подростка, который, как мантию, волоча за собой ха-
лат, извлекал изо рта длинные тягучие слюни,—
сильно оттянул ему оба нижних века и заглянул
в красноватый мох под ними.
— Белки уже зеленеют,— пробормотал он.— Не
будьте идиотами, господа. У меня здесь восемьсот
человек, половина из них хлебнула газа. Им грозит
сумасшествие. Если они узнают, кто вы и откуда, то
вас расстреляют немедленно, без суда. Я даю вам
двадцать минут для беседы с оператором. Потом от-
правляется первая походная колонна. Можете со-
провождать его, если хотите. В сущности, он безна-
дежен, уже началась деформация психики, он боль-
ше не существует как личность. Кстати, я советую
вам принять пару таблеток тиранина — для профи-
лактики.
— А тирании помогает?
— Нет,— сказал врач.
Коридор был забит. Лежали в проходах. Мужчи-
ны и женщины ворочались, стонали, жевали бутер-
броды, спали, разговаривали, плакали, сидели оце-
пенев. В воздухе стоял потный гомон. Чумазые ребя-
тишки лазали через изломанные теснотой фигуры.
Я смотрел вниз, стараясь не наступить кому-нибудь
на руку. За два часа до нашего прибытия взорвалась
вторая батарея газгольдеров и пламя погасить не
удалось. Метеорологическая обстановка была со-
всем не такая, как об этом докладывал полковник.
Ветер понес облако прямо на городок. Санитарная
служба успела сбросить несколько ловушек с водя-
ным паром, но их оказалось недостаточно. «Безум-
ный Ганс», перекрутившись бечевой, пронзил казар-
мы. Солдаты, как по тревоге, расхватали оружие.
Сначала они обстреляли административный корпус,
а потом, выкатив малокалиберную пушку, зажгли
здание электростанции. Захваченный пленный бес-
связно твердил о десанте ящероподобных марсиан
в чешуе и с хвостами. Марсианами они, вероятно,
считали всех штатских. Полчаса назад патрули авто-
матчиков начали методичное прочесывание улиц.
Добровольцы из технического персонала завода по-
ка сдерживают их. Хуже всего то, что солдаты отре-
зали подходы к зоне пожара,— огонь никто не тушит.
205
под угрозой взрыва третья батарея газгольдеров.
Тогда не спастись никому.
Я придвинул табуретку и сел у кровати, где на
ослепительных простынях выделялось изможденное
коричневое подергивающееся лицо.
— Когда он позвонил? — спросил я.
Оператор поднял руку с одеяла и беззвучно ше-
вельнул губами.
— Это те, кого вы хотели видеть,— объяснил
врач.
— Я умираю, доктор?
— Вы проживете еще лет двадцать, к нес-
частью,— сказал врач.— Я говорю правду. Лучше
бы вам умереть, но вы будете жить еще очень долго.
Рука упала.
— Записывайте,— сказал оператор.—«Поезд
шел среди желтых полей. Был август. Колыхалась
трава. Человек в габардиновом костюме, держась за
поручень, стоял на подножке и глядел в мутноватые
отроги хребта: Богатырка тупым острием поднима-
лась к небу и упирал воздух безлесый покатый лоб
Солдыря.— Какая жара,— сказал ему проводник. Че-
ловек кивнул.— Хлеба опять выгорят,— сказал про-
водник. Человек кивнул.— Сойдете в Болезино? —
спросил его проводник.— Нет, здесь.— Станция че-
рез две минуты,— сказал проводник.— Мне не нужна
станция.— Это как? — А вот как! — Человек легко
спрыгнул с подножки в сухую шелестящую мимо
траву.— Куда? — крикнул возмущенный проводник.
Но человек уже поднялся и помахал вслед рукой.
Трава доходила ему до колен, а густая небесная синь
за его спиной стекала на верхушки гор»...
— Записывайте, записывайте,—лихорадочно
сказал оператор.— Его зовут Алекс... Алегзендер...
не могу точно произнести...
— Он вам назвался? — быстро спросил я.
Бьеклин подался вперед.
— Нет.
— Откуда же вы знаете?
— Знаю,— сказал оператор.— Директор говорил,
что это очень важно...
Я оглянулся на врача. Тот пожал плечами. Это
было безнадежно. На лбу у оператора выступили
крупные соленые капли. Он дышал редко и с трудом.
206
Тем не менее, Бьеклин напряженно крутил вернье-
ры на портативном диктофоне, проверяя запись. У
меня возникло неприятное ощущение, что он вычер-
пывает из разговора колоссальное количество ин-
формации.
— Где сейчас директор? — поинтересовался он.
— Директор занят.
— Я спрашиваю: где сейчас директор?
— Директор вас не примет,— нехотя сказал
врач.— Директор сейчас пишет докладную записку
во Всемирную организацию здравоохранения: про-
сит, чтобы, учитывая его прежние заслуги, ему бы
выдавали бесплатно каждый день четыре ящика мо-
роженого и две тысячи восемьсот шестьдесят один
сахарный леденец. Именно так — две тысячи восемь-
сот шестьдесят один. Он все рассчитал, этого ему
хватит.
Протяжный, леденящий кровь, голодный и жесто-
кий, зимний волчий вой стремительно разодрал зда-
ние— ворвался в крохотную палату и дико заме-
тался среди нас, будто в поисках жертвы.
Врач посмотрел на дверь.
— Это как раз директор. Наверное, ему отказали
в просьбе... Заканчивайте допрос, господа, у меня
больше нет для вас времени.
Тогда Бьеклин наклонился и прижал два расстав-
ленных углом пальца к мокрому лбу оператора.
Элементарный гипнопрессинг.
— На каком языке говорил Нострадамус? —
очень внятно спросил он.
— На голландском,— сказал оператор.
— Вы уверены? — изумился я.
Бьеклин был поражен не меньше.
— Я голландец,— сказал оператор, теребя склад-
ки одеяла.— Записывайте, записывайте, пожалуй-
ста... «Ангел Смерти... Си-нэл-ни-коф и Бе-ли-хат...
Это пустыня: безжизненный песок, раскаленный воз-
дух, белые отполированные ветрами кости... Войны
не будет... Вскрывается королевский фланг
и перебрасываются обе ладьи... Двенадцать пригово-
ров... Бе-ли-хат умер, Си-нэл-ни-коф покончил са-
моубийством... Черные выигрывают... Записывайте,
записывайте!... Войны не будет... Ангел Смерти:
ладони мои полны горького праха... Схевенинген-
207
ский вариант... Надо сделать еще один шаг... Один
шаг... Один»...
Я поднялся и отошел к окну. Я не боялся что-либо
пропустить, мой диктофон работал — ярко зеленела
индикаторная нитка на пластинке корпуса. Я слушал
назойливый, штопором впивающийся голос опера-
тора и глядел, как внизу, из железных ворот больни-
цы, выворачивает грузовик, словно живая клумба,
накрытый беженцами. На подножках его, на кабине
и просто на бортах кузова, свесив ноги наружу, сиде-
ли люди в штатском с винтовками наперевес. Нача-
лась эвакуация. Этой колонне предстояло пройти
шестьсот километров по раскисшей осенней тундре.
Шестьсот километров — более суток непрерывной
езды. Если их раньше не заметят с воздуха. Я посмо-
трел на часы. Я не мог терять целые сутки. Завтра
меня ждали в «Храме Сатаны». Шварцвальд, у Остер-
брюгге. Им пришлось согласиться с тем, что я имею
право присутствовать в качестве наблюдателя. Точно
так же, как им пришлось согласиться, что я имею
право произвести допрос оператора совместно
с Бьеклином. Катастрофа в Климон-Бей—это третья
международная акция Нострадамуса. Ноппенштадт,
Филадельфия и теперь Климон-Бей. Интересно, как
ему удалось позвонить сюда, через океан, из сло-
манного телефона-автомата на углу Зеленной и Ма-
канина. Ему надо было пройти городскую станцию,
затем союзную станцию, потом международный
контроль на МАТЭК, затем всю трансокеанскую ли-
нию и далее через Американский Континентал выйти
на местного абонента. Машинный зал вообще не со-
единяется с городом, только через коммутатор.
Правда, можно подключиться непосредственно со
спутника, но тогда следует признать, что Нострада-
мус способен контролировать системы космической
связи. У нас еще будут неприятности с этой гипоте-
зой. Я подумал, что не зря ко мне приставили Бье-
клина и не зря полковник из Центра ХЗ разрешил ле-
теть при неясной обстановке. Видимо, они рассма-
тривают ситуацию как предельно критическую. И не
зря была организована утечка информации в прессу
и не зря в последнее время усиленно дебатируется
вопрос о пришельцах со звезд, скрываемых от миро-
вой общественности.
208
— Насколько я понял, было предупреждение об
аварии,— сдавленно сказал врач.
— Тише,— ответил Бьеклин.
Мы шли по копошащемуся коридору.
— И это непохоже на бред,— сказал врач.
— Тише,— ответил Бьеклин.
— А магнитофонная запись дежурства уничто-
жена при пожаре...
— Обратитесь в госдепартамент. Я не уполномо-
чен обсуждать с вами сугубо секретные сведения,—
высокомерно сказал Бьеклин.
— Так это правда? — Врач неожиданно повер-
нулся и взял его за выпирающий кадык.— Вы ведь
американец? Да? И база находится под эгидой пра-
вительства Соединенных Штатов? Да? Значит, испы-
тание оружия в полевых условиях? Да? А мы для
вас — подопытные кролики?!...
Он кричал и плакал одновременно.
— Пустите меня,—двигая плоскими костями ли-
ца, косясь на обожженные, перебинтованные, розо-
во-лишайные, стриженые, бугорчатые головы, вдруг
повернувшиеся к ним, прошипел Бьеклин.— Вы же
знаете, что не я решаю такие вопросы...
— Ну и сволочи! — сказал врач. Вошел в кабинет
и вытер блестящие злые слезы.— По-настоящему,
вас следовало бы отдать сейчас этим людям, кото-
рых вы погубили,— сказал он.— Бог мне простит...
Отправляйтесь с первой же колонной, чтобы больше
вас здесь не было... Не вы решаете, вы не решаете,
потому что решаете не вы, ибо решение всех ре-
шений есть решение самого себя...
Он отодрал руки от лица и испуганно посмотрел
на них, а потом медленно, перед зеркалом, оттянул
себе нижние веки. Я вдруг заметил, что белки глаз
у него мутно-зеленые.
— А вы знаете, господа, откуда произошло на-
звание— «Безумный Ганс»? Изобретатель этого ми-
лого продукта Ханс-Иогель Моргентау сошел с ума,
случайно вдохнув его. Вот откуда название...
— Успокойтесь, доктор,— холодно сказал Бье-
клин,— возьмите себя в руки, примите таблетку ти-
ранила...
— Я почему-то думал, что у меня еще есть
209
время,— вяло сказал врач.— Идите вы к черту со
своим тиранимом. Бог мне простит...
Он отдернул штору на окне, раскрыл широкие ра-
мы, втянул ноздрями мокрый белый туман, пахну-
щий свежими огурцами, забрался на подоконник
и прежде, чем я успел вымолвить хоть слово, тряпич-
ной куклой перевалился вниз.
— Ну и ну,— сказал Бьеклин, осторожно наги-
баясь.—А вон, слышите? — вертолет. Наверное, за
нами.
Я не стал смотреть. Все-таки это был четырнадца-
тый этаж.
4. Здесь погиб Сапсан.
Все было кончено.
Поезд шел среди полей, придавленных золотым
августовским зноем. Было душно. Фиолетовые тучи
выползали из-за Богатырки и сырой мешковиной за-
тягивали безлесый покатый лоб Солдыря. Сумереч-
ная тень бежала от них по бледной пшенице, догоняя
вагоны. Денисов стоял на подножке и, ухватившись
за поручень, глядел в синеватые отроги хребта.—
Третий месяц без дождей,— сказал ему проводник.
Денисов кивнул.— Хлеба опять выгорят,— сказал
проводник. Денисов кивнул.— Сойдете в Болезино?—
спросил его проводник.— Нет, здесь.— Станция че-
рез две минуты,— сказал проводник.— Мне не нужна
станция.— Это как? — А вот как! — Денисов легко
спрыгнул с подножки в сухую шелестящую мимо
траву.— Куда? — крикнул возмущенный проводник.
Но Денисов уже поднялся и помахал вслед небре-
жной рукой.
Все было кончено.
Фамилия Сапсана была Ясенецкий. Он родился
в Москве в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом
году, учился в Медицинском институте на отделении
хирургии, вступил в РСДРП, вел кружок, был членом
боевой дружины, участвовал в боях на Пресне, после
поражения перебрался в Петербург, в девятьсот три-
надцатом был арестован охранкой, при аресте от-
стреливался, был тяжело ранен, вопреки слухам вы-
210
жил, приговором военного суда сослан на десять лет
в Зерентуй, оттуда бежал в Манчжурию, изучал ти-
бетскую медицину, через два года объявился
в Швейцарии, практиковал как врач, участвовал
в издании антивоенных листовок, в ноябре семна-
дцатого через Стокгольм вернулся в Россию, рабо-
тал в Наркомпроде у Шлихтера, по мобилизации
ушел на Восточный фронт, был комиссаром полка,
погиб в девятнадцатом году, в июне, в городе Гла-
зове.
Из Глазова он прислал записку в самодельном
пакете—несколько строк, на куске обоев, торопли-
вым почерком: «Дела наши идут неважно, но на-
строение бодрое... Колчак выдохся—я так вижу...
Скоро он покатится с Урала... Обязательно найди
Гертвига, помоги ему, надо довести до конца... Пос-
ле окончательной победы приеду в Питер... Пере-
дай привет Верочке... Она меня помнит?... Сапсан»...
Все было кончено.
Фиолетовая тень догнала его и побежала вперед,
гася собою желто-зеленое травяное разноцветье.
Потрескивая, ломались кострецы под ногами. Хру-
стел дерн — как стекло. Отчаянно звенел полоумный
кузнечик, единственный на все поле,— Великая Сушь
выжгла оба берега и со дна Чепцы перед Солдырем
проступили длинные песчаные острова. Денисов ша-
гал к обглоданным ракитным кустам, за которыми
тянулись бараки.
Все было кончено.
Позавчера Губанов сказал:
— Мы не можем допустить, чтобы в нашем
университете проповедовались идеалистические
взгляды.
— Мир устроен так—как он устроен. И никак
иначе,— ответил Денисов.
Губанов кивнул.
— Поступило заявление от группы студентов: вы
излагаете теорию Сыромятина не так, как это дела-
ется в утвержденном курсе лекций.
— Сыромятин ошибается.
— У вас есть факты?
— Чтобы опровергнуть Сыромятина, не требует-
ся фактов, достаточно элементарной логики.
— Ученый опирается прежде всего на факты,—
211
равнодушно перекладывая папки, сказал Губанов.—
Ваш «прокол сути» — мистицизм чистейшей воды.
Подумайте, Александр Иванович. Мы твердо стоим
на материалистических позициях и — никому не по-
зволим.
Все было кончено.
Письмо Сапсана он получил чуть не полгода спу-
стя: после госпиталя, дрожа от озноба и слабости,
сидел на ящике у окна, забитого фанерой, и держал
в несгибающихся пальцах мятый клочок бумаги.
Особенно поразила фраза: «Я так вижу». Значит,
у Сапсана получалось. Выходит, занимался не толь-
ко тибетской медициной. Вьюга свистала на улицах
Петрограда по горбатым мертвым фонарям. Сапса-
на к тому времени уже не было — контрудар Сибир-
ской армии белых, второго июня захвачен Глазов,
комиссар полка погибает на окраине города. Потом,
уже значительно позже, когда Денисов собирал све-
дения по крупицам, выяснилось—да, занимался не
только тибетской медициной. Ординарец полка рас-
сказывал: был случай, когда увидел нового бойца
и прямо заявил, что тот подосланный белыми. Так
и оказалось. Два или три раза очень точно предчув-
ствовал, где ударит противник, хотели даже забрать
в штаб армии. Были еще штрихи. Значит, не просто
диагноз и лечение. Денисов об этом догадывался.
Тогда же, в девятнадцатом, кинулся искать Гертвига.
Дом стоял заколоченный, трещал мерзлый паркет,
с могильным шорохом текла белая крупа за стекла-
ми. Крысы проели допотопное кресло. Здесь танце-
вала безумная старуха. Какой он тогда был дурак —
полез, словно вор, ночью, надеялся найти. А госпо-
дина Палладина Хрисанфа Илларионовича расстре-
ляли за контрреволюцию. Тетради, конечно, исчезли,
пахло нежилым. Так и сгинул доктор Гертвиг—где,
когда? — спросить не у кого...
Все было кончено.
Темный фиолетовый напряженно пульсирующий
свет лился через занавески, где на подоконнике рде-
ла огненная герань. Белели синеватые подушки и от-
четливо тикали кошачьи зрачки в ходиках, опуская
гири.
Гроза все-таки настигла его.
Все было кончено.
212
Вера, изумляясь, теребила пуговицу у горла:
— Какие документы?.,. Какие дневники?... Ты не
представляешь, что здесь творилось — паника, раз-
гром... Меня спрятали местные жители... Ничего не
знаю... Неужели ты приехал только ради этого?...—
Она отступала в глубь комнаты.— Прошло одиннад-
цать лет...
— Ладно,— сказал Денисов.— Я тебя увезу, мы
больше не расстанемся. Мне обещали место у Гле-
бовицкого в Ленинграде. Сам Глебовицкий обещал.
Я все-таки неплохо разбираюсь в эволюционной си-
стематике.
Тогда она остановилась.
— Бедный путешественник... Так и будешь мета-
ться из института в институт, нигде не задерживаясь
подолгу?
— Отряхни прах городов,— процитировал он,—
отряхни прах незнакомой речи, прах дружбы и вра-
жды, прах горя, любви и смерти. О, свободный чело-
век, избравший свободу! У тебя есть только ветер
в пустыне!
— Галеви?
— Ибн Сауд. «Скрижали демонов».
Вера вздохнула.
— Хорошо,— нетерпеливо сказал он.— Я тоже
останусь. Наверное, тут нужны учителя, я могу вести
математику, физику или биологию в старших клас-
сах.
Она засмеялась.
— У нас нет биологии и у нас тем более нет стар-
ших классов...
— Хорошо, я буду вести чистописание.— Денисов
взял ее за кружевной твердый учительский воротни-
чок, облегающий слабую шею и притянул к себе. Все
было кончено. Лиловая опушь мерцала на предме-
тах— электричеством грозы. В «Скрижалях демо-
нов» сказано: «Каждый имеет свой час, но час этот
никому не ведом, ибо длится он только мгновение
и проходит, едва начавшись»...
— Мне нужно видеть это место,—уже совсем
другим голосом произнес он.
— Боже мой...
Вера тут же встала.
Они вышли на улицу. Фиолетовый сумрак сгу-
213
стился между заборами, из-под которых торчала
жилистая крапива. Пустые проволочные ветви
яблонь, как живые, скребли по доскам, а дальше за
ними вздымались бревенчатые пугала домов.
Стояла чудовищная тишина.
— У вас здесь все вымерли, что ли? —
напряженно спросил Денисов.
Вера ощутимо вздрогнула:
— Не понимаю...
На перекрестке из тени засохшей ивы навстречу
им выбежал запыхавшийся человек с кобурой на ко-
жаной куртке, в широких галифе и в совершенно
стоптанных рваных сапогах—преграждая путь, мах-
нул рукой:
— Документы!...
Денисов, удивляясь, достал паспорт, но человек
упорно смотрел куда-то за его спину.
— Документы, граждане!...
Беззвучная синерукая молния располосовала не-
бо, на долгую секунду выхватив — седые разнобокие
крыши, черную корчу сплетенных ив, собаку, чешу-
щую в пыли больное розовое брюхо.
— А где он? — растерянно спросил Денисов.
Человек исчез.
— Не знаю,— сказала Вера и передернула плеча-
ми.— Мне это не нравится.
Рухнул запоздалый гром и, словно по сигналу
его, неизвестно откуда, двинулся неторопливый гу-
стой мощный ветер, выше заборов накручивая пыле-
вые столбы. Денисов щурился. В деревянных переул-
ках перебегали какие-то тени. Колотил сторож дале-
кой палкой. Пыль скрипела на зубах. Все было кон-
чено. Лука Давид писал: «Суть вещей постигает лишь
тот, чья душа стремится к чистому знанию». В двад-
цать восьмом, изучая тупики гносеологии, роясь
в архивах Государственной библиотеки, стирая пле-
сень с фолиантов из бычьей кожи, он прочел эти
слова. Три года назад. Был июль, поздний субботний
вечер, окно библиотеки было открыто, шелестела
темная листва в Екатерининском саду и праздничные
толпы народа стекались к подсвеченным прожекто-
рами колоннам Большого театра. Он сидел, будто
оглушенный. В абсолютной чистоте знания было не-
что незыблемое. Нечто от первооснов мира. От га-
214
лактических сфер. Ведь законы природы не зависят
от наблюдателя. Это был путь — «прокол сути», как
говорил Сапсан. Но путь этот никуда не вел. Или уже
не хватало сил и терпения.
Все было кончено.
От горизонта до горизонта полыхнуло бледным
огнем и рухнуло прямо над головой, сотрясая небос-
вод. Улица странно накренилась. Желтые мгновен-
ные червяки, извиваясь, брызнули с одежды, а у Ве-
ры в поднявшихся волосах послышался резкий сухой
треск.
Она пошатнулась.
— Давай вернемся!
— Ни за что! — весело сказал Денисов.
— Ты с ума сошел...
— Мне это и требуется.
— Нас убьет молнией...
Тогда он прижал ее к себе и, несмотря на сопро-
тивление, поцеловал в твердые губы.
— Я люблю тебя!
И Вера подняла тонкую руку.
— Здесь...
Он заметил наверху мост с обрушившимися пе-
рилами, под коротким пролетом которого медленно
и лениво, обнажая скользкую тину на камнях, струи-
лась черно-зеленая Поганка. Это была именно По-
ганка, он узнал. Полчища сонных широких лопухов
стекались к ней. На другой стороне, как ведьмины
метелки, торчали голые ветви и в мертвенной непод-
вижности их было что-то пугающее. Он уже видел
все это. Хотя — нет! Конечно! Это была ложная па-
мять, мираж, фактор, сопутствующий «проколу су-
ти». Огромный валун серым затылком высовывался
из воды. Хватит выдумывать, сказал он себе. Нет ни-
какого «прокола сути». Нет никакого «внутреннего
зрения». Ничего нет. Обман. Одиннадцать лет поте-
ряны впустую. Надо стряхнуть с себя остатки дрему-
чих грез и начинать жить снова. Пора. Мне тридцать
три года.
Все было кончено.
Вера сильно тянула его:
— Пойдем...
— Ты прости, я приехал — иди, иди, дождь,
страшно, я потом — завтра или не приду...— быстро
215
и неразборчиво пробормотал он. Оторвал ее пальцы
и по глиняной насыпи вскарабкался на мост. Останки
перил шелушились краской. Дерево было горячее.
Грохотало уже непрерывно. Вся мощь небесных сил
низвергалась на землю. Лопухи при вспышках каза-
лись черными. Вера стояла внизу и махала руками.
Это было здесь — второго июня. Много лет назад.
Денисов не знал, чего он ждет сегодня. Наверное, чу-
да. Чуда не происходило. Видимо, следовало при-
ехать сюда именно второго июня. Или совмещение
календарных времен не так уж важно? Молния ра-
зорвалась, кажется, прямо в лицо. Он на секунду
ослеп. А когда схлынули красные и сиреневые пятна,
плавающие в глазах, то в полумраке, оцепенело оку-
тавшем мир, он увидел, что по мосту, пригибаясь,
бежит человек с винтовкой и кричит что-то, разевая
безумный жилистый рот. На человеке была старая
заплатанная гимнастерка и башмаки, перевязанные
обмотками. Он вдруг споткнулся, упал и больше не
двигался. Два темных пятна расплылись на его спи-
не. Видно было удивительно ясно, как под рентге-
ном. И еще несколько человек побежали к мосту,
оборачиваясь и вскидывая винтовки. Денисов вдруг
услышал выстрелы—хлесткие, пустые. Это вовсе не
сторож колотил в колотушку. А от здания гимназии,
от железных ворот с вензелем, четко, будто внутри
головы, затыртыкал пулемет. Денисов даже наг-
нулся, пугаясь. Кто-то из бежавших толкнул его, кто-
то вскрикнул. Упала к ногам простреленная фураж-
ка. Сапсан, как и все — в гимнастерке и обмотках—
появился на середине моста, размахивая маузе-
ром.— Ложи-ись!... Ложи-ись!...— Часть бойцов за-
легла и дула ощетинились из лопухов, но большин-
ство побежало дальше с матовыми размазанными от
беспамятства лицами. Их было не остановить. Дени-
сов почему-то оказался внизу, он не помнил, где его
столкнули, и в бледном пузыре света видел, как, изо-
гнувшись, занеся маузер, оседает Сапсан — метрах
в пяти от него, на мосту. Все происходило очень за-
медленно, точно со стороны. Ухнула пушка вдоль
Сибирского тракта и на другом берегу Поганки вспу-
чился земляной разрыв. Тогда даже те, кто залег
в лопухах, побежали дальше. А некоторые падали
и оставались лежать. И Сапсан остался лежать. Де-
216
нисов опять вскарабкался наверх. Черная пыль вые-
дала глаза. Лицо Сапсана было в крови —
осунувшееся, жестокое, быстро отвердевающее ли-
цо с разводами потной грязи. Зрачки его закатыва-
лись голубоватыми белками. Шевельнулись разби-
тые губы.— По-бе-да...— прошептал Сапсан. Дени-
сов, как мог бережно, поддерживал его тяжелую го-
лову. Из пустоты появилась Вера и, взяв за плечо,
умоляюще сказала:
— Пойдем отсюда...
Танцевали вертикальные молнии и гром перека-
тывал чугунные болванки за облаками.
На мосту уже никого не было.
— У меня галлюцинации,— слабо ответил он, ди-
кими расширенными глазами поводя окрест.
— Пойдем, я тебя уложу, ты совсем больной...
Все было кончено.
Вера подхватила его и повела. Денисов шел, по-
корно переставляя ослабевшие ноги. Грохот уносило
куда-то в сторону, молочные вспышки бледнели,
гроза отступала, на раскаленную потрескавшуюся
землю не упало ни одной капли дождя.
СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ.
Новое кровавое преступление совершено проте-
стантскими экстремистами в Северной Ирландии.
Неизвестные лица ворвались вчера в небольшой до-
мик в местечке Баллинаинч (графство Даун) и в упор
расстреляли 31-летнего Терри Маллэна и его 76-
летнюю мать Катрин. Представитель королевской
ольстерской полиции, ведущий расследование, зая-
вил, что преступников обнаружить не удалось. * * *
Сильный пожар вспыхнул на складе швейцарского
химического концерна «Сандос» в Базеле. Он вызвал
значительные разрушения и сопровождался серией
взрывов и выбросом в атмосферу мощных облаков
ядовитых веществ. * * * Слезоточивый газ и резино-
вые пули были пущены в ход израильскими оккупан-
тами, чтобы разогнать демонстрацию палестинских
студентов на оккупированных арабских территориях.
Волнения начались в связи с 40-й годовщиной резни
в деревне Кфар-Касем, сорок девять жителей кото-
рой были убиты израильскими солдатами в первый
217
день тройственной агрессии. * * * Имена двенадцати
прогрессивных чилийских журналистов фигурируют
в списке «приговоренных к смерти», который рас-
пространен в Сантьяго в виде коммюнике ультра-
правой террористической группировкой «7 сентя-
бря». * * * Вооруженное нападение на детский при-
ют в провинции Маника /Мозамбик/ совершила бан-
да из так называемого «мозамбикского националь-
ного сопротивления». В административном пункте
Кафумпе террористы похитили 18 детей дошкольно-
го возраста...
5. Месса в «храме сатаны».
— Сейчас пустят свиней,— сказал Бьеклин.
— Откуда вы знаете?
— В программе указано Харконово стадо.
— Причащение?
— Да. Будет большая суматоха, смотрите, чтобы
вас не покалечили.
— Постараюсь,— ответил я.
Шестипалая когтистая лапа горела над лесом
и неоновые капли крови стекали по ней.—А-а-а!... У-
у-у!...— голосила толпа. Бледно-зеленые тени мета-
лись вокруг дубов и лица у всех были, как у вставших
из гроба.
— Упыри,— сказал Бьеклин.
Валахов мрачно подмигнул мне. Суматоха была
бы очень кстати. Мне надо было во что бы то ни ста-
ло избавиться от наблюдения. Бьеклин уже третий
час ходил за мной, как привязанный, фиксируя каж-
дый шаг. Я был уверен, что он записывает меня на
видео. Я не возражал, это была его работа — Валахов
занимался тем же, и в договоре о совместных опера-
циях был обусловлен самый жесткий взаимный кон-
троль. Так что я не мог жаловаться. Я лишь хотел бы
знать, где проходят границы полномочий Бьеклина.
Каковы секретные инструкции? Например, может ли
он меня убить? А если может, то при каких обстоя-
тельствах? Я не сомневался, что такие инструкции су-
ществуют. Это было не праздное любопытство: мес-
са продолжалась третьи сутки, позавчера ночью по-
218
гиб Ивин. Он действовал в одиночку и, согласно за-
данию, не был обязан поддерживать регулярную
связь с группой,—тревога поднялась только утром,
когда он не отметился в представительстве. Его на-
шли на берегу Озера Ведьм (Остербрюгге), безнаде-
жно мертвого, с двумя пулями, выпущенными в спи-
ну. Мне следовало соблюдать максимальную осто-
рожность, Я висел на ниточке. Тем не менее, от Бье-
клина требовалось избавиться — карман мне жгла
записка, прочтенная полчаса назад при свете факе-
лов погребальной процесии (несли Харкона, покрови-
теля свиней), всего четыре слова на крохотном клоч-
ке бумаги: «Остербрюгге, полночь. Ищу брата». Я не
заметил, кто сунул ее. Во время похорон, когда за-
вывали гнусавые рога архаров, когда пищали мокрые
бычьи пузыри, когда отверзлась электрическая преи-
сподняя и запахло серой, сжигаемой на железных
противнях, а внуки Сатаны — голые волосатые атле-
ты— с криками: «Ад!... Ад идет по земле»!...—
целыми пригоршнями начали разбрызгивать вокруг
себя консервированную обезьянью кровь (фирмы
«Медикэл пьюэ донорз»), я вдруг ощутил быстрое
слабое прикосновение к ладони и пальцы мои не-
произвольно сжались. Но когда я обернулся, то на
меня вновь уставились радостно-бессмысленные ха-
ри: демон-искуситель, и демон-младенец, и демон-
вампир с трубчатым ртом, и Дракула, и Гонзага,
и Кинг-Конг, и пара горбатых домовых, обросших
паутиной, и семейка вурдалаков — родители с дети-
шками, и веселая компания оживших мертвецов, ко-
торые, двигая челюстями, жаждали сладкой челове-
чины. Я не мог определить, кто из них секунду назад
был возле меня. Синие хитоны демиургов переме-
шивали этот оживший гиньоль. Демиургов было
слишком много. Я надеялся, что Бьеклин так же не
заметил — кто? Во всяком случае, на лице его не
дрогнул ни один мускул и он брюзгливо сказал:
— Начинается...
В то же мгновение истошный поросячий визг
прорезал холмы Шварцвальда. Толпа завыла. Сквозь
просветы тел я увидел, как на поляну хлынуло что-то
черное, уродливое, колотящееся. Свиньи были опое-
ны водкой, а шкуры их безжалостно подпалены.
Истерзанные болью и страхом, они, как безумные,
219
сшибались неповоротливыми жирными тушами.
Впрочем, люди были не лучше. Десятки торопливых
рук потянулись вниз.— Я буду сатаной!...— отчаянно
завопил кто-то. Свиней хватали и раздирали на ча-
сти—живых, трепещущих. Когтистая лапа на небе
сжималась и разжималась, оглушительно выстрели-
вая пучками фосфорических искр. Картина была не-
реальная. Я увидел женщину, счастливо размахи-
вающую оторванным колечком хвоста, и толстого
добродушного человека, по внешности—бухгалтера,
который, зверски исказив лицо, пожирал рваный ло-
моть сырого темного мяса. Считалось, что в черных
свиней после осквернения мессы вселяются черти,
а причастившийся мясом черта приобретает сверхъ-
естественные качества. Меня подташнивало. Чело-
век в наше время все чаще хочет быть не человеком,
а кем-то иным. Словно можно уйти от самого себя.
Морок и тщета инстинктов. Я этого не понимал. Жут-
кое людское варево неумолимо вращалось, выталки-
вая меня на периферию. Лупили в грудь и в спину.
Патлатая ведьма вдруг ринулась ко мне с явным на-
мерением укусить за нос, а малосимпатичный вурда-
лак припал к моей шее, чмокая и пытаясь найти сон-
ную артерию. Я ожесточенно работал локтями.
Я намеренно не искал Бьеклина, но боковым зре-
нием видел, как его постепенно отмывает в сторо-
ну,— несмотря на все усилия, а Валахов, будто бы
пытаясь помочь, на самом деле оттесняет его еще
дальше. Рослые оборотни заслонили их. Все было
в порядке. Меня выбросило в кусты. Я быстро пере-
бежал метров пятьдесят и замер.
Лес в гладком зеленом свете стоял — чистый,
выцветший и неподвижный, как на старинном гобе-
лене. Широко раскинулись дубовые ветви. Я хорошо
представлял себе холмистую равнину Шварцвальда.
Точно на карте. До Остербрюгге отсюда было кило-
метра два — вдоль ручья, мимо Старой Мельницы.
По программе там происходили Пляски Дев. За бли-
жайшим дубом я достал из сумки невесомый пла-
стиковый комбинезон и переоделся. Конечно, я се-
годня проверял свой костюм и Валахов проверял его
тоже, но за последние три часа, которые мы провели
рядом, Бьеклин вполне мог всадить мне микрофон
размером с маковое зерно или какой-нибудь порта-
220
тивный передатчик, по сигналам которого меня за-
просто определили бы на расстоянии. Я не хотел ри-
сковать. Ивина убили именно в Остербрюгге. Навер-
ное, тоже вызвали запиской. Это вторичное пригла-
шение туда здорово походило на ловушку. Западня
для дураков. Но ведь не бывает таких глупых лову-
шек? В любом случае, следовало идти. Я не имел
права упускать даже слабый шанс. Я сориентиро-
вался по «Храму Сатаны», где на рогатой башне дро-
жали синие шлейфы костров, и зашагал вперед.
Я хотел придти немного пораньше, чтобы осмот-
реться на местности. Всегда полезно осмотреться и
наметить возможные пути отхода. Неизвестно, что
меня ждет. В игру включены очень крупные силы.
Я вспомнил аршинные заголовки сегодняшних газет.
Нострадамус требовал срочно задержать экспресс
Вапуту — Габа, так как железнодорожный мост через
каньоны Бье заминирован сепаратистами. Нострада-
мус предупреждал, что «Боинг — 707», следующий
рейсом на Токио, который через три часа должен
был взлететь с аэродрома «Саммерлайф», имеет
серьезную неисправность в моторе. Нострадамус да-
вал знать, что крупная банда диверсантов пересекла
границу Никарагуа и направляется к Эстели. На этот
раз он обратился в представительства крупнейших
информационных агентств,— видимо, учитывая
историю с «Безумным Гансом», когда не было при-
нято никаких мер. Мне это не нравилось: целых три
передачи прошли менее, чем за сутки. Ранее Ностра-
дамус не проявлял подобной активности. Вероятно,
что-то случилось. Что-то из ряда вон выходящее. Во
всяком случае, теперь сведения о Нострадамусе от-
крыто попали в прессу и газеты просто захлебыва-
лись от восторга. Я представлял под каким колосса-
льным давлением окажемся мы все в ближайшие же
дни: «Иджемин бэг» недвусмысленно обвиняла
СССР в создании нового информационного оружия.
В короткой справке, которую я получил вчера по
своим каналам, указывалось, что все три звонка бы-
ли сделаны на терминалах Европейской телефонной
сети, причем, задействованы были прежде всего за-
падные линии Советского Союза. Сейчас координа-
ты абонента устанавливаются. Судя по всему, Но-
страдамус включился непосредственно в главный
221
Европейский коммутатор. Как это ему удалось осу-
ществить, пока неясно.
Черный ручей пересек мне дорогу. Я свернул
и пошел по его топким хлюпающим берегам. Вода
блестела, как ведьмино зеркало,— ничего не отра-
жая. Беззвучная летучая мышь шарахнулась у меня
над головой и пропала за деревьями. Главный Евро-
пейский коммутатор транспонирует сигналы теле-
фонных сетей в Западной и Восточной Европе, а так-
же в значительной части Азии. Чтобы включиться
в него необходимо иметь десять восьмизначных со-
вершенно секретных телефонных кодов — в восходя-
щей иерархии. Я сомневался, что во всем мире най-
дется хотя бы пять человек, которым они доступны
в полном объеме. Впрочем, это еще предстояло про-
верить. Хотя проверка была бы чисто формальной.
Я был убежден, что эти пять человек абсолютно не
при чем. Я просто кожей чувствовал, что традицион-
ные версии здесь бессильны. Требовался рывок со-
знания. Мы столкнулись с неким явлением, выходя-
щим за рамки обыденных фактов. А именно: мы
столкнулись с врожденной или приобретенной спо-
собностью вычерпывать громадное количество ин-
формации, когда угодно и откуда угодно без всяких
запретов и ограничений. Насколько я понимаю, речь
шла о профессиональном ясновидении. (Если, ко-
нечно, исключить возможности использования мощ-
нейших компьютерных систем, доступ к которым
в последние недели строжайше контролировался).
Почему, собственно, нет? У нас были определенные
данные по ясновидению. Например, доктор Гертвиг
(парадиагностика). Например «Храм Сатаны» с его
приступами группового безумия. Например, «Звезд-
ная группа», в которой работает Сиверс. Профессио-
нальное ясновидение—это штука серьезная. Пожа-
луй, самая серьезная из всего, с чем до сих пор стал-
кивалось человечество. Нострадамус пробивает лю-
бые расстояния, для него практически нет тайн и се-
кретов, нам неизвестны его цели — весь мир может
оказаться под рентгеном холодных и внимательных
глаз.
Это действительно оружие.
Катаклизм предстоит глобальный.
Легкий стон раздался за ореховыми кустами.
222
Я сразу же присел и включил фонарик. Видимо, на-
прасно. На свет очень удобно стрелять, если меня
ждали. Но меня не ждали — беловатый конус выхва-
тил из темноты — косматый затылок, рубище, босые
исцарапанные ступни в ручье.
— Воды...
Я набрал пригоршню и плеснул ему в лицо.
Человек затрепетал мятыми веками, под которы-
ми искрилась полая и неподвижная влага.
— Изыди, сатана,— пробормотал он,—душа
твоя — смрад, плоть твоя — гноище, помыслы твои —
черви в горячей земле... Приидет Сын Божий и ра-
спадется царствие твое, како роса при лучах солнца...
Он весь дрожал. Это была религиозная горячка.
«Синдром Спасителя».
— Имя твое из шести имен: Азраил-Ас -
тарет-Вельзевул-Люцифер-Саваоф-Ганиал—твое
имя...
Я оставил его. Ему ничего не грозило. Разве что
простудится на земле. Но это уже не моя забота. До
полночи было еще пятнадцать минут. Лес рассту-
пился, отбросив назад гнетущие бородавчатые ство-
лы, и открыл равнину, где над расширившимся сере-
бром ручья махала скрипучими крыльями черная ве-
тряная мельница, а у костров возле нее под костяной
пересып барабанов плясали обнаженные женские
фигуры. Девы уже начали свой очищающий ритуал.
Было их человек пятьдесят. На ровной площадке
перед плотиной в красноватом жаре углей они выде-
лялись очень рельефно. Я знал, что смотреть на
Пляски категорически запрещено. Нарушение запре-
та карается смертью. Девы крадут мужчин и прячут
их под землей в карстовых пещерах. Оттуда не вы-
рваться. Я пошел вдоль опушки и довольно быстро
обнаружил первый сторожевой пост—обнаженная
девушка лет восемнадцати дремала на корточках,
прислонившись к стволу, и на коленях ее лежал ско-
рострельный автоматический карабин. Я тихонько
растворился во мраке. Будем надеяться, что этот
пост единственный со стороны леса. Я миновал его,
пересек небольшую бобровую запруду, усеянную
хатками, и в этот момент меня негромко окликнули.
— Кто там?
— Ищу брата,— сказал я.
223
— Я ваш брат.
Он стоял в черноте орешника и сине-зеленые
пятна теней скрадывали его очертания. Даже рост
было не определить.
— Не зажигайте света,— сказал он.— Незачем.
Вы готовы записывать?
— Да,— сказал я.
— Приступим.— Невидимый мне собеседник
сразу же начал диктовать, быстро и внятно выговари-
вая каждую букву.— Создана группа, условное на-
звание «Ахурамазда», приблизительный состав —
около шестидесяти человек. Основное ядро —
демиурги из Ложи Мастеров. Руководитель груп-
пы—Трисмегист, псевдоним, настоящее имя не-
известно, демиург. Научный руководитель группы —
Шинна, псевдоним, настоящее имя неизвестно, де-
миург. Технический руководитель группы — Петрус,
псевдоним, настоящее имя неизвестно, демиург. От-
бор кандидатов в группу—совместная операция
разведки и демиургов. Финансирование группы —
через секретные фонды разведки. Постоянная база
группы — Оддингтон, Скайла. Задача группы —
семантическая акупунктура. Расшифровка термина
неизвестна. В работе используются сильные возбу-
ждающие и наркотические вещества. Через военное
ведомство заказано некоторое количество отрав-
ляющего газа ХСГ—18...
— «Безумный Ганс»? — спросил я.
— Не перебивайте,— властно сказал собесед-
ник.—У вас диктофон не в порядке? За последние
трое суток семь человек из группы погибли при не-
известных обстоятельствах. По официальной вер-
сии— нуждаются в отдыхе и отправлены в горы. На
самом деле после вскрытия тайно, под чужими име-
нами, похоронены на кладбище в Скайла. Еще четве-
ро увезены в специальную клинику. Диагноз —
шизофрения. Конкретное содержание работы стро-
го засекречено. По некоторым данным Трисмегист
усиленно занимается вопросом о действиях русских
партизан под Минском в интервале: август—
октябрь тысяча девятьсот сорок второго года, зака-
заны все мемуары по этому периоду, заказаны карты
местности, заказаны документы из немецких архи-
вов. Обращаю особое внимание на то, что два дня на-
224
зад создана так называемая «Шахматная секция».
Помимо демиургов туда включены три настоящих
шахматиста в категории — мастера спорта. Фамилии
установить не удалось. Один из шахматистов —
участник международного турнира в Аделаиде (Ав-
стралия) в мае прошлого года...
Что-то треснуло над «Храмом Сатаны» и оттуда
к черному небу, раздвигая сырую темень, взлетели
огненные красные шары, заливая лес фотографиче-
ским светом.
Началась месса.
— Отступите в тень,— приказал мне собесед-
ник.— Вы слишком на виду.
Он был в синем хитоне с нашивками низших сте-
пеней, а лицо—хищное, крючковатое, птичье.
— Так вы демиург?—спросил я.
— Не перебивайте. Трисмегист усиленно соби-
рает мозаику. Цитирую: «Нострадамуса можно уста-
новить путем прямого экстрасенсорного контакта по
биографическим признакам». Принцип «слепого ад-
ресата». Расшифровка принципа неизвестна.—
Демиург перевел дыхание.— Еще раз подчеркиваю:
сорок второй год, леса под Минском. Все. Теперь во-
просы.
— Один вопрос,—сказал я.— Почему вы решили
передать эти сведения?
— Вы не поймете.
— А все же?
Демиург сморщил резко заостренный нос.
— Меньше боли, меньше невыносимого суицида,
меньше смертельной правды — некоторое оздоров-
ляющее начало, это как лекарство. Истина уби-
вает...— Он раздраженно отмахнулся рукой.—
Хватит. Следующая встреча — на Святую Вальпур-
гию. Раньше мне не вырваться. Я ухожу первый, не
пытайтесь выяснить мое имя — вы все погубите...
Опять вспыхнуло и шары затрещали. Когтистая
лапа сатаны давила их в небе. Я увидел, что демиург
повернулся, но почему-то не уходит,— он стоял,
странно покачиваясь, будто пьяный, а потом упал ли-
цом вперед и хитон его задрался, обнажив мускули-
стые ноги в плетеных римских сандалиях, какие обя-
зан носить каждый посвященный. Я нагнулся над
225
8-1514
ним и попытался поднять. Зрачки его закатились. Он
был мертв.
От леса, от сплетенных пурпурных теней, отде-
лился Бьеклин с пистолетом в руке и тоже посмо-
трел,— собирая в мелкие складки кожу вокруг гла-
зниц.
— А ведь я даже не успел выстрелить,—
растерянно сказал он.
6. В лесах под Минском.
Гауптштурмфюрер похлопывал стеком по черно-
му сияющему голенищу.
— Хильпе! Вы уверены, что за ночь ни одна соба-
ка не выскочила из этой паршивой деревни?
— Так точно, господин гауптштурмфюрер!
Я лично проверял караулы.
Староста, мнущий картуз поодаль, подтверждая,
затряс клочковатой, сильно загорелой яйцеобразной
головой.
— Нихт, нихт... Все по хатам...
— Что он бормочет?
— Он говорит, что все жители деревни на месте,
господин гауптштурмфюрер!
— Смотрите, Хильпе, вы головой отвечаете за се-
кретность операции.
— Так точно, господин гауптштурмфюрер!
Маленький полный Хильпе тянулся на носках, но
едва доставал до подбородка офицеру СС.
— Вы двинетесь через час после нас. Направле-
ние—деревня Горелое. Там ссадите людей, скрытно
выйдете к Мокрому Логу и займете позиции на краю
леса, перекрыв выход из болот. У вас будет три пуле-
мета. Кажется, вам что-то неясно, Хильпе?
— Болото непроходимо, господин гауптштурм-
фюрер,— низенький Хильпе даже взмок от того, что
приходится возражать начальству. Но гауптштурм-
фюрер благосклонно кивнул.
— Правильно, Хильпе. Непроходимо. Именно
поэтому Федор поведет свой отряд туда.
— Есть там тропки, герр комендант,— по-
добострастно сказал староста, напряженно при-
226
слушивающийся к гортанным звукам чужой речи.—
На карте оно, правда, что не того, а тропки есть,—
местные ходят... Проведем вас, можете не сомне-
ваться...
— Ваша задача, Хильпе, сдерживать партизан
до тех пор, пока не подойду я с двумя ротами. Мы
прихлопнем Федора на окраине болот.—
Гауптштурмфюрер поднял одутловатое с прозе-
ленью бессонницы лицо к озаренным верхушкам берез
и длинно вдохнул прохладу хрящеватым носом.—
Какое утро, Хильпе! Да у вас тут просто санаторий...
Перед выходом деревню сжечь!
— Слушаюсь, господин гауптштурмфюрер!
Утро в самом деле было чудесное и когда маши-
ны, скрежеща на проваленной дороге, пятнистыми
тушами зарылись в лес, то солнце уже вытекло из го-
ризонта и теплое туманное золото его обволокло
воздух. Вспыхнули сухие иглы на соснах. Загомони-
ли птицы. Пестрая сорока, выдравшись из ветвей,
уселась на самую макушку и заверещала, напрягая
все свои мелкие силы. Связной отряда, примостив-
шийся в развилке могучих лап, вздрогнул и чуть не
выронил бинокль.
— Тьфу ты, зараза! — в сердцах сказал он.
Отсюда, со всхолмленной высоты, грузовики ка-
зались безобидными навозными жуками, которые
едва-едва скребут лапами по желтой глине. Но за
ними в хрупку и прозрачную сентябрьскую голуби-
зну поднимался черный столб дыма.
— Что делают!
Обдирая колени, связной скатился вниз и побе-
жал по хвойному склону в распадок—там его ждала
лошадь. Через полчаса — охлюпкой, подпрыгивая на
острой спине — он ворвался на поляну в красном со-
сновом бору и, бросив поводья, растягивая губы
вдоль десен, соскочил у бревенчатой землянки.
— Пропусти к командиру!
— А зачем тебе командир?
— Говорю: пропусти — срочное донесение...
И когда вышел коренастый бородатый человек,
одергивающий гимнастерку за широким ремнем, то
связной фыркнул, как кот,— одной фразой:
— Идут, товарищ командир, четыре грузовика на
Горелое, сам видел, деревню подожгли, сволочи...
227
8
Командир задумчиво, будто не видя его потного,
взъерошенного, возбужденного лица, кивнул: Хоро-
шо, отдыхай,— и вернулся в землянку, где мигала ред-
кими хлопьями коптилка на стене, а посередине,
отъединенный пустым пространством, горбился на
шершавой табуретке человек в изжеванном город-
ском костюме:
— Как выглядит этот офицер?
— Гауптштурмфюрер Лемберг? — высокого ро-
ста, бледный, худощавый, отечный, волосы белые,
неприятно щурится все время,— сразу же, не заду-
мываясь, ответил человек.— Хильпе, комендант,—
низенький, толстый, суетливый, подстрижен бобри-
ком...
— Ну, коменданта он мог видеть в Ромниках,—
сказал привалившийся в углу комисар. Поправил
ватник на ознобленных плечах и отхлебнул ржавый
брусничный чай из помятой кружки.
— А староста? — спросил командир.
Человек на табуретке опустил набрякшие веки. Он
опять до осязания зримо увидел продолговатую тес-
ную комнату, в неживом полумраке которой угадыва-
лись комод и громоздкий шкаф, а на вешалке подо-
лами и рукавами теснилась одежда. Он никогда
раньше не видел этой комнаты. Он бы мог поручиться.
Шаркнула дверь — неуверенно, как больная, появи-
лась женщина, закутанная до самых глаз в толстый
платок, подошла к окну и не сразу, несколькими сла-
быми движениями отдернула плюшевые шторы.
Проступил серый тревожный отсвет, крест-накрест
перечеркнутый полосками бумаги. А за ними —
город и река в гранитных берегах, подернутая шле-
паньем дождя.
— Что с вами, Денисов?
Он очнулся.
— Извините, я не спал трое суток... Староста —
лет пятидесяти, среднего роста, почти лысый, на го-
лове— клочья бумажные, очень темное лицо, щерба-
тый, все время улыбается, облизывает губы...
— Дорофеев это, больше некому,— определил
комиссар.— Увертливый, сволочь, никак до него не
дотянуться.
— Ты вот скажи: проведет твой Дорофеев сотню
228
человек через болота или не проведет? — спросил
командир.
— Проведет.
Тогда командир выложил на стол пудовые кулаки
с надутыми узелками вен.
— Немцы двумя ротами вышли из Новоселков
и движутся сюда по лесной дороге,— сообщил он.
У Денисова ввалились небритые щеки.
— Ну что же сделать, чтобы вы поверили мне!...
— Вообще-то лучше, чем Бубыринские боло-
та, места не придумаешь,— неторопливо сказал ко-
миссар.— Колдобина на колдобине, сам черт увяз-
нет. Но если проводником будет Яшка Дорофе-
ев... Он тут лесничил и каждый омут не хуже меня
знает...
Командир с досадой впечатал кулаками по остру-
ганным доскам.
— Задача!... Это же только сумасшедший пойдет
через Марьину пустошь,— голое место, бывшая гарь,
укрыться негде, перестреляют, как рябчиков. У нас —
лошади, обоз, трое раненых...— Он пересилил себя
и крикнул громовым басом.— Сапук! Спишь, Сапук,
чертова коза, цыган ленивый!
— Никак нет, товарищ командир!
— Посмотри внимательно, Сапук, очень внима-
тельно посмотри: может быть, узнаешь старого зна-
комого?
Молодой рослый боец ощупал Денисова бы-
стрым и неприязненным подергиванием бровей.
— Никак нет, товарищ командир, не из этих. Ро-
менковских полицаев я хорошо знаю. И прихлебате-
лей тоже. Нет, не попадался.
— Ладно, Сапук, бери его в хозяйственное, по-
корми немного,— глаз с него не спускать! —
Командир поднялся и решительно оправил гимна-
стерку.— Боевая тревога! Дежурное отделение ко
мне!...
Через час тяжелогруженый обоз, визжа несма-
занными колесами и застревая на вывороченных
корнях, тронулся из соснового сквозняка вдоль ра-
спадка по направлению к болотам. Денисов шагал за
телегой, груженой мешками с мукой. Его мотало при
каждом шаге.— Иди-иди, цыца немецкая! — одно-
бразно покрикивал Сапук и скучная злоба зву-
229
чала в его голосе. Расжиженный утренний туман
стоял между красноватых стволов, трещали шишки
и от густого чистого запаха смолы слипались угне-
тенные мысли. Далеко позади бухали редкие винто-
вочные выстрелы, накрываемые автоматной трескот-
ней,—дежурное отделение, не вступая в открытый
бой, тормозило продвижение немцев. Солнце уже
начинало припекать. День обещал быть жарким. Я не
дойду, подумал Денисов. А если дойду, то Хильпе
с пулеметами ждет нас на той стороне болота. От-
вратительный низенький и толстый Хильпе, намок-
ший от пота — исполнительный служака. Он знал,
что сейчас Хильпе трясется в кабине переднего гру-
зовика. Это был третий «прокол сути». В тридцать
шестом году, читая о боях на подступах к Овьедо, он
вдруг увидел красную колючую землю, черные кам-
ни и плоские синие безжизненные верхушки гор. Над
всей Испанией безоблачное небо. «Прокол» не со-
держал позитивной информации. Просто картинка.
Воспроизвести ее не удалось. А критерий существо-
вания любого материального явления есть воспроиз-
водимость. Кажется, еще Лэнгмюр писал об этом.
«Наука о явлениях, которых нет». Подтверждение он
получил три года спустя, когда беседовал с летчи-
ком, побывавшим у Овьедо, тот подробно описал
местность,— узнавалось до мельчайших деталей.
Интересно, что все три «прокола» были с интервала-
ми в шесть лет: тридцатый, тридцать шестой и сорок
второй годы. Откуда такая периодичность? Или слу-
чайное совпадение? Она явно не связана с масшта-
бом событий — начало войны, например, он просто
не почувствовал. Может быть, периодичность имеет
внеземной источник? Но это предположение заведет
слишком далеко. Во всяком случае ясно, что для
«прокола сути» необходима предельная концентра-
ция сознания. Как тогда — на мосту. Этого можно до-
стичь путем тренировки. Скажем — обычная медита-
ция. Скажем — самогипноз. «Иисусова молитва»,
«экзерциции», «логос-медитация», «путь суфиев»—и
так далее. Впрочем, теперь это не нужно.
Широкая пятерня взяла его за плечо и Сапук все
с той же скучной злобой в голосе сказал:
— Иди-иди, оглох? — комиссар зовет.
Комиссар лежал на белых мешках, укрытый ват-
230
никами, и при свете дня было видно, какое у него
заострившееся лихорадочное лицо.
— Простудился некстати,— сказал он, выдыхая
горячие хрипы.— Совсем плохо, не время бы бо-
леть... Сапук, оставь нас...
— Командир приказал охранять.
— Ты и охраняй — отойди на пять метров.—А
когда Сапук, передав вожжи, отошел.— Что скажете,
Александр Иванович?
— Сейчас Хильпе подъезжает к Горелому,— вяло
ответил Денисов.—Там он высадит гарнизон, прове-
дет его к Мокрому Логу и положит на Бубыринской
гриве, развернув пулеметы в сторону болот.
— Помогите мне сесть...
Денисов передвинул тяжеленные мешки и коми-
сар взгромоздился, откинувшись, глядя в золотое
небо.
— Вот что, Денисов,— спустя долгую, наполнен-
ную шуршанием ломких игл секунду, сказал он.—
Неделю назад в Ромниках провалилась группа Раки-
ты— четыре человека, это подполье...
— Никогда в жизни не был в Ромниках,— ответил
Денисов.
— Их арестовали одновременно, в ночь на во-
семнадцатое. Может быть, предатель?... Группа за-
нималась железной дорогой и теперь мы, как сле-
пые...
Денисов тряхнул вожжами.
— Вы же не верите мне,—устало сказал он.
Комиссар, будто не слыша, смотрел вверх на ру-
мяные от солнца лохмотья сосен.
— Их содержат в гарнизонной тюрьме совер-
шенно изолированно. Внутренняя охрана состоит
исключительно из немцев, наши люди не имеют до-
ступа. А допрашивает Погель—усатая крыса... Вы,
конечно, правы, Александр Иванович, я не могу при-
казывать вам. Позавчера в город пошел связной и не
вернулся.
— Ракита — ваша дочь?
— Да. Ракита — кличка.
— Но я же не могу включаться в любую минуту,—
чувствуя подступающую ярость, сказал Денисов.—
Вы думаете, это так просто: закрыл глаза и посмо-
трел?
231
— Хорошо,—сказал комиссар и подтянул спол-
зающий ватник.—Хорошо. Не волнуйтесь. Мы от-
правим вас на большую землю, там разберутся.
Ему было очень плохо. На разные голоса скрипе-
ли тележные оси. Осенняя муха, жужжа, выписывала
сложные круги перед глазами.
— Сколько человек в группе?—отрывисто блед-
нея, спросил Денисов.— Их имена, фамилии, как вы-
глядят, где живут, вкусы, привычки, наклонности...
— Даже если бы я верил вам, то все равно не
имел бы права рассказать,— ответил комиссар.
— Так что же вы от меня хотите?!
Тут же подскочил Сапук и начал тыкать прикла-
дом в грудь.
— А ну прекрати!
— Уберите его отсюда!
— Сапук, отойди!
— Он — вон, что вытворяет...
— Отойди, Сапук...— Комиссар некоторое время
молчал, а потом сказал неуверенно.— Что если по-
дойти со стороны немцев? Насколько я понимаю, на-
до просто извлечь определенные сведения? Правиль-
но? Вам же не важен, так сказать, конкретный но-
ситель этих сведений? Немцы наверняка знают.
Гауптштурмфюрер Лемберг, например.
Денисов закрыл глаза. Голова сразу же поплыла.
Он действительно не спал трое суток. Его охватывало
бессилие. Они думают, что он все может, а он ничего
не может. Ведь молния не ударит еще один раз. Он
сглотнул царапающую сухость во рту. Почти тотчас
же возникла та самая незнакомая продолговатая
комната — комод и шкаф, женщина отдергивала
шторы, проступил неясный сумрак, шлепал дождь за
окном, она была в толстом платке, так что лица не
различить,—осторожно присела у самодельной же-
лезной печки, труба которой упиралась в форточку.
Застыла. Денисов пытался избавиться от этого виде-
ния. Он его не понимал. Оно ужасно мешало. Жен-
щина перебирала какие-то изгрызенные щепки на
полу. Это была Вера. Гауптштурмфюрер Лемберг
вошел в комнату. Мундир чернел под опухолью ли-
ца. Денисов старался приблизиться к нему, но это не
удавалось. Прозрачные губы шевельнулись. Гаупт-
штурмфюрер говорил что-то неуловимое. Денисов
232
изо всех сил разгребал слои времени и простран-
ства, разделяющие их. Он задыхался. Давили минув-
шие сутки. Он протискивался сквозь них, как жук
в земле. Ощущение было такое, что раздираешь на
себе живую кожу.— Нет-нет,— сказал гауптштурм-
фюрер.— Не преуменьшайте своего вклада. Вы дали
нам практически все подполье. Если мы и держим
часть из них на свободе, то затем лишь, чтобы не
подставить под удар вас.— Он послушал. Денисов
очень ясно видел сквозь него, как Вера, уронив со-
бранные щепки, подняла голову и слабо сказала: Са-
ша!— короткая тупая боль проникла из пустоты
в сердце. Будто сдвоило удары. Он вдруг понял, что
это было. Слюдяные пластинки времени раздвину-
лись.—Теперь наша задача — обезвредить отряд Фе-
дора,— сказал гауптштурмфюрер.— Я надеюсь, что
мы ее выполним, с вашей помощью. Вас ждет хоро-
шая карьера и серьезные большие деньги, Самоква-
сов. Мы ценим людей, которые готовы искренне слу-
жить нам.— Гауптштурмфюрер заколебался, словно
водоросли на течении. И вдруг исчез. Вообще все ис-
чезло. Остался лишь приступ тошноты, жара, запах
липкой смолы, телега, переваливающаяся по глад-
ким коричневым корням. Сосны останавливали свое
болезненное вращение.
— Самоквасов,— хрипло сказал он.— Вам знако-
ма фамилия — Самоквасов?
И испугался, потому что лицо у комиссара вдруг
налилось синей венозной кровью.
— Повторите!
— Самоквасов. Это он продает подполье.
— Нет,— сказал комиссар.— Нет, не может
быть!... Я знаю Игнатия пятнадцать лет... Мы вместе...
мы с ним... я за него... -
Сапук бросил винтовку.
— Врача!
Комиссар открыл лихорадочные глаза.
— Вы или провокатор, Денисов, или...
— Или,—сказал Денисов.
Тупая боль вывинчивала сердце и пригибала к зе-
мле. Он ухватился за качающийся борт повозки.
— Что с вами, Александр Иванович?
— Ничего особенного,— сказал он.— Все в по-
рядке. У меня умерла жена.
233
СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ.
Акт террора совершили сикхские экстремисты
в индийском штате Пенджаб. Вчера вечером четверо
террористов захватили рейсовый автобус на шоссе
к северу от города Джаландхар и хладнокровно рас-
стреляли 24 пассажиров, принадлежащих к индуист-
ской общине. Одиннадцать пассажиров были ране-
ны.*** Британское министерство сельского хозяй-
ства заготовило 56 миллионов карточек на продо-
вольственные товары для использования их англичана-
ми «после ядерной войны». В секретном докладе ми-
нистерства устанавливается процедура получения
карточек и отоваривания их.*** 40 человек погибло
и более 100 ранено в ходе ожесточенных боев между
подразделениями шиитского движения «Амаль»
и палестинцами, которые продолжаются в районе
южноливанского города Сайда и в южных пригоро-
дах Бейрута. Палестинцам удалось установить кон-
троль над деревней Магдуше. Однако отряды движе-
ния «Амаль» сумели вернуть’ этот населенный
пункт.*** Как сообщил официальный военный пред-
ставитель Ирака, минувшей ночью в один из жилых
районов Багдада попала иранская ракета класса «зе-
мля— земля». 48 мирных жителей погибли и 52 по-
лучили ранения, разрушено несколько домов. По со-
общению радио Тегерана, Иран нанес ракетный удар
по Багдаду в «ответ на бомбардировки Ираком иран-
ских городов».*** В Джакарте официально объявле-
но о казни еще девяти деятелей коммунистической
партии Индонезии. Несмотря на широкие протесты
во всем мире смертные приговоры приведены
в исполнение...
7. Работа с документами.
В восемь утра поступило сообщение из МИД: Но-
страдамус предупреждал, что в северо-западной ча-
сти Мексики на глубине около двадцати четырех ки-
лометров возник очаг напряжения земной коры. Ве-
роятность землетрясения более девяноста процен-
234
тов, предполагаемая сила землетрясения —
одиннадцать баллов по шкале Рихтера, начало ре-
ализации— от четырех до шести часов с момента со-
общения, эпицентр землетрясения приходится на
Сан-Бернардо—двести пятьдесят тысяч жителей.
Нострадамус позвонил президенту Да Палма
и предложил немедленно эвакуировать город. Раз-
говор происходил по-испански. Начата обработка
линии связи. Мексиканское правительство по офи-
циальным каналам срочно запрашивало нас, насколь-
ко можно верить этим сведениям.
В восемь тридцать мне принесли историческую
справку. Ясновидение впервые было описано Яко-
бом Беме, придворным астрологом герцога
Лауэрштейнского. В книге «Свод хрустальный» он
рассказывает о женщине по имени Зара, которая
«могла видеть сквозь стены из доброго камня и тем
производила великое удивление в знатных людях».
Зару сожгли. В семнадцатом веке некто Готтхард из
Целмса, находясь в родном городе за сотню кило-
метров от театра военных действий, подробно опи-
сывал сражение при Зюбингене за что и был заклю-
чен в тюрьму. В восемнадцатом веке прославились
братья Самюлэ — они лечили от всех болезней, сни-
мали колдовство, уводили глад, мор и чуму, отверза-
ли хляби небесные. В частности, они предрекли сол-
нечное затмение 1765 г. и предсказали эпидемию
оспы во Флоренции. Впрочем, последнее относится
к проскопии (видение будущего). В девятнадцатом
веке был известен Жан из Пьесси («амьенский про-
рок»), Наполеон тайно содержал его при своей став-
ке,— этот неграмотный крестьянский парень очень
точно угадывал перемещения войск противника. Да-
лее упоминался Эфраим Хальпес, португальский ге-
ограф, нанесший на карту Антарктиду в ее современ-
ных очертаниях (Антарктида была открыта Беллинс-
гаузеном только через пятьдесят лет, а изучена зна-
чительно позже). Затем — надолго забытые прозре-
ния Хевисайда; Менделеев, который увидел во сне
Периодическую систему элементов; Симгруссон —
разбегающиеся галактики; Антон Глечик — соот-
ношение модулей в клоне вращения. И так да-
лее и тому подобное. Справка представляла собой
талмуд в четыреста папиросных страниц, приводи-
235
лись сотни фамилий и тысячи противоречивых фак-
тов со ссылками на десятки тысяч источников.
Отдельно был приложен заказанный мною мате-
риал. Доктор Гертвиг Теодор Карлович родился
в 1860 г. в Петербурге, в семье обрусевшего немца,
получил медицинское образование, дополнительно
прослушал курс сравнительной зоологии на биоло-
гическом факультете Санкт-Петербургского универ-
ситета, учился в ординатуре, занимался частной ме-
дицинской практикой, имел научные труды, пользо-
вался большой известностью как первоклассный
клиницист широкого профиля, характер заболева-
ния он устанавливал методом бесконтактной диаг-
ностики (парадиагностика — это частный случай
ясновидения), при проверках на консилиуме или при
патанатомическом исследовании диагноз обяза-
тельно подтверждался. Остались многочисленные сви-
детельства. Например—А. И. Шиманский «Записки
русского врача». Например—«Труды Санкт-
Петербургского общества биологии и медицины».
Умер он в январе 1917 г. от воспаления легких, при-
чем сам себе поставил диагноз и предсказал ход
развития болезни. Кажется, это был единственный
строго документированный случай профессиональ-
ного ясновидения. Библиография к нему, с указа-
нием на сохранившиеся в архивах источники, состав-
ляла около десяти страниц сплошного машинопис-
ного текста.
Это было серьезно. Данные по Гертвигу можно
было положить в основу при создании информа-
ционного муляжа. Так сказать, нижняя граница мо-
заики.
В девять утра поступило второе сообщение от Но-
страдамуса: существует неисправность в системе ре-
гулирования и подачи топлива рабочей части косми-
ческого челнока «Скайлеб», возможно смещение
фокуса сгорания смеси за пределы камеры сгора-
ния, необходимо отложить планирующийся полет.
Звонок в Управление НАСА был сделан из красного
сектора и вокруг него немедленно начали сжиматься
кольца патрульных милицейских групп.
Операция «Равелин».
В девять пятнадцать терминал моего компьютера
выдал дешифровку первого эпизода по материалам
236
из Климом-Бей (безумный оператор Ван Гилмор):
Солдырь и Богатырка представляли собой средин-
ные отроги Уральского хребта, находящиеся на тер-
ритории Удмуртской АССР в районе города Глазова
(перегон Глазов—Болезино). Судя по косвенным
признакам, указанный эпизод имел место в период
1930—1931 или 1957—1958 годов (засуха в По-
волжье). Более точная временная привязка пока не-
возможна.
Это была вторая координата для мозаики. Тре-
тьей координатой можно было считать сектор Но-
страдамуса. Если Нострадамус действительно живет
там.
Ладно.
В девять пятьдесят Сиверс начал повторные до-
просы участников «Звездной группы»—всего восем-
надцать человек. А в десять часов поступили данные
по «Храму Сатаны». Первое. Полицейская сводка из
Остербрюгге, составленная в неопределенно-
официальной форме, извещала, что Ивин был убит
около полуночи двумя выстрелами в спину из писто-
лета системы «Маникан», смерть наступила мгновен-
но. Данное оружие по своим индивидуальным ха-
рактеристикам не значится в полицейских картотеках
Европы и Америки. Свидетелей происшествия нет.
Подозреваемых нет. Установлено, что за два часа до
смерти Ивин контактировал с неизвестным лицом,
одетым в хитон Пятого Круга. Ведется проверка всех
зарегистрированных демиургов. Второе. Мужчина,
тело которого было обнаружено на опушке Шварц-
вальда неподалеку от Остербрюгге, является гра-
жданином ФРГ Петером Клаусом, владельцем фир-
мы музыкальных инструментов в Кельне. В каталоге
зарегистрированных демиургов он не значится. Ме-
сяц назад Петер Клаус внезапно, без каких-либо
особых причин, крайне поспешно передал права на
фирму старшему сыну Гансу Клаусу и уехал в длитель-
ное путешествие по Африканскому континенту.
Место пребывания его в последнее время неизвест-
но. Предполагалось, что он был похищен. Заявления
от родственников не поступало. Официальный ро-
зыск не осуществлялся. Смерть наступила естествен-
ным путем: острый инсульт и кровоизлияние в мозг
с мгновенной потерей сознания. Полиция квалифи-
237
цирует этот инцидент как несчастный случай и не на-
мерена проводить специальное расследование. Тре-
тье. В сводке содержались запрошенные нами дан-
ные на Бьеклина. Ничего существенного — возраст
(тридцать пять лет), место рождения (Лапис, Айова),
специальность (информаторика), военная специаль-
ность (перехват PC), состав семьи, место житель-
ства, последнее место работы (отдел по борьбе
с наркотиками), звание (майор), служебные награды
и поощрения. То есть,— полный ноль. Видимо, ос-
новные сведения о нем были засекречены.
Для мозаики это ничего не давало.
В одиннадцать утра Нострадамус через транс-
океанскую сеть связался с Революционным Советом
Обороны республики Пеннейские острова и преду-
предил капитана Геда, что на шесть утра по местному
времени назначен путч офицеров высшего команд-
ного состава армии. Он подробно изложил график-
план мятежа, продиктовал полный список заговор-
щиков и поддерживающих их частей, назвал номера
секретных банковских счетов, на которые поступали
деньги из-за океана. Связь с Пеннеями продолжа-
лась целых четыре минуты — последнюю треть ее
Сиверс недоуменно взирал все на тот же пустой
испорченный телефон-автомат на углу Зеленной
и Маканина, откуда якобы происходил разговор.
Операция «Равелин» окончательно провалилась. Ка-
питану Геду из «Движения молодых офицеров» было
двадцать девять лет—военное положение в респу-
блике было объявлено немедленно. А еще через
полчаса мне позвонили по красному телефону
и очень вежливо осведомились, когда я собираюсь
взять Нострадамуса.
— Скоро,— ответил я.
— Вы уверены, что его вообще можно обнару-
жить?—деликатно спросили в трубке.
— Конечно,— ответил я.
Я действительно был уверен. Вычислить можно
практически любого человека. Информационный
муляж — это чрезвычайно мощное средство. Трудно
даже представить, каким громадным количеством
совершенно загадочных, незримых нитей соединены
мы с этим миром. Следы всегда остаются. Остаются
карточки РОНО, остаются записи в поликлиниках.
238
остается учет строгого отдела кадров, остаются
друзья, остаются непредсказуемые очевидцы, остает-
ся память. Все эти сведения можно извлечь — при
определенных усилиях. Так возникает мозаика: био-
графическая сетка координат, которая выделяет в се-
бе информационный муляж — пространственно-
временное, условное, подобие разыскиваемого
человека. (Принцип «слепого адресата»—сбор
абсолютно всех существующих данных). Я не зря
летал в Климон-Бей и не зря двое суток варился
в бесовской отвратительной гуще Черной мессы —
кое-какие координаты мы выловили. Теперь следует
уточнять их и жестко привязывать друг к другу.
Это уже вопрос техники.
Около часа дня произошло землетрясение в Мек-
сике. Сейсмическая аппаратура зафиксировала три
протяжных толчка силою до одиннадцати баллов
каждый. Согласно приборам, эпицентр землетрясе-
ния приходился точно на Сан-Бернардо. Город был
разрушен до основания. Погибли восемь человек из
числа тех двухсот, которые не захотели эвакуиро-
ваться.
Одновременно я получил письмо из Центрально-
го военного архива. Старший научный сотрудник от-
дела Великой Отечественной войны кандидат исто-
рических наук полковник Хомяков В. А. отвечал, что
в указанный период в районе Минска и Минской
области действовало более трех десятков регуляр-
ных партизанских отрядов и великое множество
мелких партизанских групп. Прилагался список чуть
не из сотни наименований. Многие были условными.
Количество, численность и состав партизанских со-
единений непрерывно изменялись. Полковник Хо-
мяков В. А. вполне обоснованно отмечал, что запрос
составлен в слишком общей форме и потому нельзя
точно сказать, о каком именно отряде идет речь.
Я и сам не знал — о каком? Это была четвертая
координата для муляжа. Довольно хлипкая коорди-
ната.
Пятой координатой было имя.
Александр.
В четырнадцать часов состоялось заседание Эк-
спертного Совета, который разрабатывал проекты по
направлениям — «Гость» и «Человек Новый». В ре-
239
зультате острой дискуссии было установлено: 1. Дей-
ствия Нострадамуса целиком укладываются в кате-
гории земной логики («закрытой» семантики нет). 2.
Нострадамус использует технические средства, не
выходящие за рамки земной технологии (исключая
сам ридинг-эффект: непосредственное считывание
информации). 3. В целях концентрации усилий толь-
ко на реальных направлениях следует категорически
отвергнуть версию «Гость» — о внеземном источнике
Нострадамуса. Ладно. Далее выступил профессор
Сковородников (Институт эволюционной физиоло-
гии АН СССР). Мы ни в коем случае не должны рас-
сматривать Человека Нового как результат внезапно-
го видообразования, сказал он. Homo novus не есть
другой вид. Это есть лишь очищение некоторых
уже существовавших качеств внутри прежнего эво-
люционного материала. Ридинг-эффект, вероятно,
сродни «ощущению сторон света» у перелетных птиц
или «чувству географии» у определенных видов на-
секомых. Наличествуют элементы прогностики. Че-
ловек получает здесь третью степень физической
свободы. Ранее он ориентировался во времени и
в пространстве, а теперь он будет так же уверенно,
без отгораживающего посредничества компьюте-
ров, ориентироваться в бесконечно разнообразном
мире информации...
И так далее.
Я едва высидел до конца заседания.
В пятнадцать десять Управление НАСА коротко
сообщило, что двадцать минут назад с космодрома
на мысе Канаверал после проверки топливных си-
стем был произведен очередной запуск космическо-
го челнока «Скайлеб» с экипажем на борту. Первые
семьдесят шесть секунд характеристики полета были
устойчивыми и отчетливо совпадали с расчетными.
На семьдесят седьмой секунде произошел взрыв,
связь с кораблем прервалась, по данным телеметри-
ческих наблюдений, капсула экипажа перестала су-
ществовать— обломки ее рухнули в Атлантический
океан. Службы ВВС США и военно-морские соедине-
ния, находящиеся в данном районе, производят ин-
тенсивный поиск остатков. Шансы на спасение лю-
дей минимальные.
Через три минуты я начал отработку Ангела
240
Смерти—дешифровка второго эпизода по материа-
лам из Климон-Бей (безумный оператор Ван Гил-
мор).
В пятнадцать сорок пять ЮСИА сообщило о вол-
нениях на Пеннейских островах: части путчистов уда-
лось затвориться в казармах столичного гарнизона,
там была радиостанция — и в течение последующего
часа вместо того, чтобы работать, я был вынужден
принимать копии протестов, передаваемых нам из
МИДа: западные специалисты по международному
праву квалифицировали ридинг Нострадамуса
о Пеннеях как вмешательство во внутренние дела су-
веренного государства. Дискутировалось предложе-
ние— временно заблокировать трансокеанскую ли-
нию и отключить синхронизацию спутников связи,—
то есть, изолировать материки. Обстановка сгуща-
лась. К исходу этого часа мне вторично позвонили
по красному телефону и довольно настойчиво по-
просили всемерно ускорить поиск.
Выхода не было.
К семнадцати часам я вчерне собрал мозаику
и передал ее на ВЦ. Муляж был смонтирован по пяти
координатам: доктор Гертвиг, Удмуртская АССР, ле-
са под Минском (1942 г.), имя и красный сектор Но-
страдамуса,— за исключением последнего это были
все недостоверные позиции. Я не ждал никаких резуль-
татов. Муляж начинает жить, если масса исходных
сведений оказывается способной к логической са-
моорганизации—для этого необходимо достаточно
большое количество информации. Или — если коор-
динаты фокусируются в очень узком пространствен-
но-временном локусе,— «обжимая образ». Здесь же
разброс был громадный. Оператор на ВЦ так и резю-
мировал:
— Ничего не выйдет.
— Делайте! — приказал я.
Следующие два часа были посвящены демиур-
гам. На официальный запрос мы получили такой же
официальный ответ: Правительству США ничего не
известно о существовании секретной группы «Ахура-
мазда», перечисленные в запросе личности: Трисме-
гист, Шинна и Петрус не фигурируют в полицейских
картотеках страны, в названном районе — Оддингтон
(Скайла) — находится частная психиатрическая боль-
241
ница, не имеющая отношения к государственным
учреждениям США. Были приложены фотоснимки:
уютные одноэтажные домики, утопающие среди
ярких роз, чистые асфальтовые дорожки между ни-
ми, прозрачная стена из орогласса с колючей прово-
локой наверху. Вот так. Я не сомневался, что сейчас
там действительно частная психиатрическая больни-
ца. Это была оборванная нить. Группа перебазирова-
лась. Видимо, речь шла о попытке достичь ридинг-
эффекта у наиболее одаренных экстрасенсов (де-
миургов) за счет насильственного искажения психи-
ки. Скорее всего — глубокий гипноз, наркотики и по-
стоянная обработка психотропными анаболитами.
В сообщении Клауса не случайно упоминался «Бе-
зумный Ганс». Судя по тому, что я наблюдал в Кли-
мон-Бей, этот блокатор нейронов из группы боевых
О В действительно может вызывать нечто похожее на
ридинг,— правда, при полной деформации психики,
за пределами сознания.
Для нас этот путь был закрыт.
Несомненно.
В девятнадцать ноль-ноль мне позвонили с ВЦ
и сообщили, что муляж развалился.
— Мы можем запустить его еще раз, если хоти-
те,— скучно заявил оператор.— Но без новых коор-
динат результат будет точно такой же.
— Запускайте,— велел я.
В девятнадцать тридцать было принято предло-
жение Бьеклина о проведении следственного экспе-
римента со «Звездной группой».
Я не видел в этом никакой пользы.
В двадцать часов мне сообщили, что муляж раз-
валился вторично.
До двадцати пятнадцати я предавался унынию.
В двадцать двадцать пять начали поступать пер-
вые обрывочные данные по Ангелу Смерти.
А примерно через полчаса снова ожил красный
телефон и деревянный сухой белый от старости го-
лос в пластмассовом нутре его тягуче произнес:
— Алексей Викторович? Добрый вечер. Пожа-
луйста, уделите минутку—у меня к вам небольшая
просьба. С вами Говорит Нострадамус...
— Слушаю вас,—леденея кончиками пальцев,
очень спокойно ответил я.
242
Я действительно не волновался.
Был двадцать один час — ровно.
8. Ангел смерти.
Ночью позвонил Хрипун. Денисов лежал в нато-
пленной темноте и слушал, как протискивается из
мокрого рокота дождя нудное проволочное дребез-
жание. Я не подойду, подумал он. Я здесь не при
чем. Ну его к черту! Колыхались шторы. Фиолетовые
провалы в пустой беззвездный мир чернели на про-
стынях. Аппарат надрывался, как сумасшедший. Де-
нисов выругался и встал. Надо было тащиться в дру-
гой конец коридора — обогнуть парамоновский сун-
дук, велосипеды близнецов, детскую коляску и, глав-
ное, не зацепить ненароком опасно держащуюся на
кривом гвозде железную оцинкованную ванночку
Катерины. Катерине оставалось жить два года. Ска-
зать или не сказать? Атеросклероз. Бляшки на стен-
ках сосудов. Лечить уже поздно. Ему показалось, что
дверь в ее комнату слегка приоткрылась,— пахнуло
сонной теплотой, разогретыми подушками. Так
и есть. Завтра будет разговоров о том, что ни одну
ночь нельзя провести спокойно.
Он сорвал раскаленную трубку.
— Идиот!—сказал он.
— Все подтвердилось,— не обращая внимания,
захлебываясь торопливой слюной, прошипел Хри-
пун.—Только что. В два часа ночи. Мне сообщила
Серафима. Поздравляю. Теперь все они у нас — вот
так!
Было похоже, что Хрипун поднял стиснутый пу-
хлый кулак и ожесточенно потряс им.
— Идиот! — повторил Денисов.
— А что?
— Ничего!
— На вашем месте, Александр Иванович, я бы не
ссорился,— примиряюще и одновременно с угрозой
в голосе произнес Хрипун.— Ведь Болихат умер?
Ведь так? И Синельников тоже умер? Ну—увидимся
завтра в институте...
— Идиот!—сказал Денисов в немую трубку.
243
Вытер соленую мокроту со лба. Коридор желтой
адской кишкой изгибался за угол и вереница масля-
ных дверей изгибалась вместе с ним. Идиот! Он
вспомнил, как такой же мелкой и густой испариной
покрылось вчера внезапно побледневшее лицо Бо-
лихата, как тот грузно опустился на заскрипевший
стул и зачем-то перелистнул календарь, испещрен-
ный пометками.— Значит, сегодня ночью? —
Сегодня Арген Борисович.—Точно? — Точно. Про-
стите меня,— сказал Денисов. Он был выжат, как
всегда, после «прокола» и не соображал, что надо го-
ворить.— Да нет, чего уж,— ответил, погодя, Болихат
и поморщился, как от зубной боли.— Неожиданно,
правда. Но это всегда неожиданно. Хорошо, что ска-
зали. Спасибо.— Денисов поднялся и вышел на цы-
почках, оставив за собой окаменевшую фигуру в ко-
ричневом полосатом костюме со вздернутыми пле-
чами, в которые медленно и безнадежно уходила
квадратная седая остриженная под бобрик шишкова-
тая директорская голова. Их было двое в кабинете
и он мог поклясться, что Болихат не вымолвит ни
полслова, но уже через час обжигающие слухи, буд-
то невидимый подземный огонь, начали растекаться
по всем четырем этажам кирпичного здания инсти-
тута.
Приговор, подумал Денисов. Десятый приговор.
А может быть, двенадцатый. Я устал от приговоров.
У меня нет сил. Но блестящее лезвие свистит в воз-
духе, раздается удар и голова откатывается с плахи.
Напрасно я затеял все это. Зря. Я ведь не палач. Он
повернул выключатель. Жуткая кишка исчезла, про-
глоченная темнотой. Выступил фиолетовый квадрат
окна. Дома напротив были черные. Искажая мир,
слонялся вертикальный дождь по каналу. Низко над
острыми крышами, чуть не падая, пролетел самолет
и стекла задрожали от его свирепого гула. Войны
не будет. На превращенной в лужу набережной,
в конусе фонаря, прилепившись к чугунному парапе-
ту, горбилась жалкая фигура в плаще под ребристым
проваленным зонтиком. У Денисова шевельнулось
в груди. Это был Длинный. Конечно — Длинный. Три
часа ночи. Бр-р-р... Неужели так и будет стоять до
утра? Дождь, холод... Он раздраженно задернул
штору. Пусть стоит! Двенадцать приговоров. Хватит!
244
Достаточно! Он зажег свет. Было действительно три
часа ночи. Все-таки время он чувствовал превосход-
но. И не только время — всё, связанное с элементар-
ной логикой. Цифры, например. Две тысячи девять-
сот пятьдесят четыре умножить на шесть тысяч семь-
сот тридцать два. Получается девятнадцать миллио-
нов восемьсот восемьдесят пять тысяч триста двад-
цать восемь. Он сел за стол и на листке бумаги пов-
торил расчет, стараясь забыть о дрожащем человеке
на набережной. Девятнадцать миллионов восемьсот
восемьдесят пять тысяч триста двадцать восемь. Все
правильно. Хоть сейчас на эстраду. Щелчком ногтя
он отбросил листок и придвинул шахматную доску,
где беспорядочно, словно продолжая жить деревян-
ной условной жизнью, замерли испуганные фигуры,
Все равно не заснуть. Чертов Хрипун! Пухлая детская
мордочка! Денисов смотрел на сжатую, будто пру-
жина, позицию черных. Что тут было? Партия Хло-
ман — Зерницкий, отложенная на тридцать седьмом
ходу... Привычно заныли болевые точки в висках, за-
колебались и стекли, как туман, цветочные обои, об-
нажая пропитанный дождем мир. Сицилианская за-
щита, схевенингенский вариант. Ферзь уходит с го-
ризонтали, белые рассчитывают образовать проход-
ные на левом фланге, здесь у них явный фигурный
перевес, но — ведь так! — следует жертва слона
и выдвинутый вперед слишком растянутый центр
стремительно рушится, погребая под собою коро-
левский фланг, перебрасываются обе ладьи, стро-
ится таран, удовлетворительной защиты нет, фигуры
белых отрезаны собственной пешечной цепью, они
не успевают, самый длинный вариант при коррект-
ной игре — мат на одиннадцатом ходу, конем, поле
«эф один». Победа. Только Зерницкий не заметит.
Скорее всего будет долго и нудно маневрировать
и сведет в ничью. А победа близка. Удобная вещь —
шахматы: простая логическая система с конечным
числом вариантов, доступная анализу в самых фор-
мальных признаках,— «видишь» насквозь.
Наверное, я мог бы стать чемпионом мира.
Опять пролетел самолет и задрожали стекла. Как
это самолеты умудряются летать в такую погоду?
Хотя — чрезвычайное положение, блокада Кубы,
американский флот в Карибском море, инциденты
245
с торговыми судами, призваны резервисты США,
военные приготовления во Флориде. Заявление Со-
ветского правительства от 24 октября 1962 года —
вчерашняя «Правда». Войны не будет. Я так
вижу. Денисов поднял голову. Творожистая рас-
светная муть лилась через окно, обессиливая элек-
тричество. Боже мой — половина девятого! Шаркала
тапочками Катерина и на кухне лопались утренние
возбужденные голоса. Он опять забылся! Это «про-
кол сути», как пещерный людоед, пожирает созна-
ние. Будто проваливаешься в небытие. Отключение
полное. К одиннадцати часам его ждут в институте;
но надо, конечно, придти пораньше, чтобы уяснить
обстановку. Обстановка на редкость скверная. Умер
Синельников и умер Болихат. Время! Время!...
Дождь слабел, но еще моросило и день был серый.
С карнизов обрывались продолговатые капли. Когда
он пересекал улицу, то из подворотни отделилась
совершенно мокрая ощипанная фигура и, как привя-
занная, двинулась следом.
Денисов повернулся — чуть не налетев.
— Не ходите за мной,— раздражаясь, сказал
он.— Ну зачем вы ходите? ...
— Александр Иванович, одно ваше слово,—
умоляюще просипел Длинный.
— С чего вы взяли?
— Все говорят...
— Чушь!
— Здесь недалеко, четыре остановки... Алек-
сандр Иванович!... Вы только глянете — магне-
тизмом...
У Длинного чудовищно прыгали синие промерз-
шие губы, не выговаривая согласных, и кожа на лице
от холода стиснулась, как у курицы, в твердые пупы-
рышки. Он хрипел юношеским тонким горлом. Во-
спаление легких, сразу определил Денисов. Самая
ранняя стадия. Это не опасно. В автобусе, прижатый
к борту, он сказал, с отстраненной жалостью глядя
во вспухшие мякотные продавленные золотушные
глаза:
— Я ничего не обещаю...
— Конечно, конечно,— быстро кивал Длинный,
роняя печальные капли с носа.
Старуха лежала на диване, укрытая пледом, и во-
246
сковал серая голова ее, похожая на искусственную
грушу, была облеплена редкими волосами. Она от-
крыла веки, под которыми плеснулась голубая
муть,— высохшей плетью подняла руку, словно при-
ветствуя. Денисов поймал узловатые пальцы. Сейчас
будет боль, подумал он, напрягаясь. Заныли раска-
ленные точки в висках. Заколебалась стиснутая ме-
белью комната, где воздух был плотен из-за травя-
ного смертельного запаха лекарств, упирающегося
в салфетки. Длинный что-то бормотал. Рассказывал
о симптомах.— Помолчите! — раздраженно сказал
ему Денисов. Виски просто пылали. Сухая телесная
оболочка начала распахиваться перед ним. Он видел
хрупкие перерожденные артерии, бледную кровь,
жидкую старческую бесцветную лимфу, которая
толчками выбрасывалась из воспаленных узлов. Уже
была не лимфа, а просто вода. Зеленым ядовитым
светом замерцали спайки, паутинные клочья мета-
стазов потянулись от них, ужасная боль клещами во-
шла в желудок и принялась скручивать его, нарезая
мелкими дольками. Терпеть было невмоготу. Дени-
сов крошил зубы. Зеленая паутина сгущалась и охва-
тывала собою всю распростертую на диване отжив-
шую человеческую дряхлость.
— Нет,— сказал он.
— Нет?
— Безнадежно.
Тогда Длинный схватил его за лацканы и вытащил
в соседнюю комнату, такую же душную и тесную.
— Доктор, хоть что-нибудь!...
— Я не доктор.
— Прошу, прошу вас!...
— Без-на-деж-но.
— Все, что угодно, Александр Иванович... Одно
ваше слово!...
Он дрожал и, точно в забытьи, совал Денисову
влажную пачечку денег, которая, вероятно, всю ночь
пролежала у него в кармане. Денисов скатился по
грязноватой лестнице. Противно ныл желудок и ме-
таллические когти скребли изнутри по ребрам. Мед-
ленно рассасывалась чужая боль. Странно, что при
диагностике передается не только чистое знание, но
и ощущение его. Это в последний раз, подумал он.
Какой смысл отнимать надежду? Лечить я не умею.
247
Трепетало сердце — вялый комочек мускулов, боле-
зненно сжимающийся в груди. На сердце следовало
обратить особое внимание. Три года назад Денисов
пресек начинающуюся язву, «увидев» инфильтрат
в слизистой оболочке. А еще раньше остановил
сползание к диабету. Сердце так же можно привести
в порядок—ходьба, массаж. Я, пожалуй, проживу
полторы сотни лет, подумал он. А то и двести. Про-
филактика— великое дело. Еще два стремительных
самолета распороли небо и укатили подвывающий
грохот за горизонт. Войны не будет. Идут
переговоры. Серый дождь затягивал перспективу
улиц. Денисов поднял воротник, старательно пере-
прыгивая через лужи. Вот, чем надо заниматься, по-
думал он. Войны не будет. От спонтанного
«прокола сути», который возникает только в экстре-
мальных условиях, надо переходить к сознательно-
му считыванию информации. Частично это уже по-
лучается. Я могу считывать диагностику. Все легче
и легче. Доктор Гертвиг был бы доволен. Но патоге-
нез воспринимается лишь при непосредственном
контакте с реципиентом — ограничен радиус прони-
кновения. Настоящие «проколы» редки: Войны не
будет. Теперь надо сделать следующий шаг. Ре-
шающий. Надо увеличивать радиус. И главное,— надо
научиться привязывать увиденную картину к реаль-
ному миру. Необходим колоссальный тезаурус: до
сих пор если кому-нибудь и удавалось прозреть не-
что определенное, то такой носитель истины просто
не мог объяснить, что именно он видит, не хватало
предварительных знаний. Отсюда хаос и туман зна-
менитых пророчеств древности — Сивилл, Апока-
липсиса и самого подлинного Нострадамуса. Я могу
наблюдать те или иные процессы, кажется, в мире
элементарных частиц, но я совершенно не способен
установить координаты увиденного в структуре со-
временной физики... Две синие пульпочки образуют
одну зеленую и при этом жалобно пищат, проникая
друг в друга, а зеленая пульпочка — не совсем пуль-
почка, а пульпочка и кренделек, она не существует
в каждый отдельно взятый момент времени, но вме-
сте с тем наличествует как сугубо материальный
объект, порциями испуская суматошные вопли, что-
бы привлечь к себе такие же пульпочки-
248
не-пульпочки и образовать с ними нечто, представ-
ляющее собою дыру в ничто... Вот в таком роде. Не-
возможно логически интерпретировать картинку.
Хлопов пожимает плечами: пульпочки, которые
испускают вопли... Чтобы разобраться в деталях, на-
до сначала досконально освоить новейшую физику
и соотнести «образы сути» с уже известными пред-
ставлениями. Работы на десять лет. А потом окажет-
ся, что это вовсе не элементарные частицы, а рожде-
ние и гибель галактик или соотношение категорий
в типологических множествах.
Он шел по свежему, недавно покрашенному ко-
ридору второго этажа и впереди него образовыва-
лась гнетущая пустота, словно невидимое упругое
поле рассеивало людей. Встречные отшатывались
и цепенели. Кое-кто опускал глаза, чтобы не здоро-
ваться. Все уже были в курсе. Это пустыня, подумал
он. Безжизненный песок, раскаленный воздух, белые
отполированные ветрами кости. Мне, наверное, при-
дется уйти отсюда. Болихатумер и они полагают, что
это я убил его. Сначала Синельникова, а потом Боли-
хата. Дураки! Если бы я мог убивать! Неизвестно от-
куда возник Хрипун и мягко зацепил его под руку,
попадая шаг в шаг.
— Андрушевич,— осторожно, как чумной сурок,
просвистел он, пожевав щеточку светлых пшеничных
усов.—Андрушевич...
— Лиганов.
— Лиганов,—тут же согласился Хрипун.—
Андрушевич, Лиганов и Старомецкий. Но прежде
всего Андрушевич. Он самый опасный.
Денисов остановился и выдрал локоть.
— Я не сразу сообразил,— потрясенный неверо-
ятным озарением, сказал он.—Андрушевич, Лига-
нов и Старомецкий. Это все кандидаты в покойники?
Вы их уже приговорили—я вас правильно понял?
— Не надо, не надо, вот только не надо,— нервно
сказал Хрипун, увлекая его вперед.— Причем здесь
покойники? Это люди, которые мешают мне и ме-
шают вам. Так что не надо демонстрировать совесть.
Поздно. И потом разве я предлагаю?... Нет! Совер-
шенно необязательно. Можно побеседовать с каж-
дым из них в индивидуальном порядке. Намекнуть...
Достаточно будет, если они уволятся...
249
Задребезжали стекла от самолетного гула.
Войны не будет. Уже идут перегово-
р ы.
— Я, наверное, предложу другой список,—
сдерживая больное колотящееся сердце, сказал Де-
нисов.— А именно: Хрипун, Чугураев и Ботник. Но
прежде всего—Хрипун, он самый опасный.
У Хрипуна начали пучиться искаженные, будто из
толстого хрусталя, глаза, за которыми полоскался
страх.
— Знаете, как вас зовут в институте? Ангел Смер-
ти,— сдавленно сказал он.— Сами по уши в дерьме,
а теперь на попятный? Испугались? И ничего вам со
мной не сделать — кишка тонка...
Голос был преувеличенно наглый, но в розовой
натянутой детской коже лица, в водянистых зрачках,
в потной пшеничной щеточке стояло — жить, жить,
жить!...
Казалось, он рухнет на колени.
Денисов толкнул обитую строгим дермантином
дверь и мимо окаменевшей секретарши прошел в ка-
бинет, где под электрическим светом сохла в углу
крашеная искусственная пальма из древесных стру-
жек, а внешний мир был отрезан складчатыми мар-
кизами на окнах. Лиганов сидел за необъятным сто-
лом и, не поднимая головы, с хмурым видом писал
что-то на бланке института, обмакивая перо в пудо-
вую чернильницу серо-малинового гранита.
— Слушаю,— сухо сказал он.
Денисов молча положил на стол свое заявление
и Лиганов, не удивляясь, ни о чем не спрашивая, ме-
ханически начертал резолюцию.
Как будто ждал этого.
Наверное, ждал.
— Мог бы попрощаться,— вяло сказал ему Дени-
сов.
— Прощай.
Головы он так и не поднял.
Все было правильно. Дождь на улице опять уси-
ливался и туманным многоруким холодом ощупы-
вал лицо. Текло с карнизов, со встречных зонтиков,
с трамвайных проводов. Денисов брел, не разбирая
дороги. Рябые лужи перекрывали асфальт. Двенад-
цать приговоров, подумал он. Болихат умер, Си-
250
Мельников покончил самоубийством, Зарьян не по-
верил, Мусиенко поверил и проклял меня. Это пу-
стыня. Кости, ветер, песок. «Скрижали демонов».
Я выжег все вокруг себя. Благодеяние обратилось
в злобу и ладони мои полны горького праха. Ангел
Смерти. Отступать уже поздно. Надо сделать еще
один шаг. Последний. Войны не будет. Суть
вещей постигает лишь тот, чья душа стремится к а б -
солютному знанию. Остался всего один шаг.
Один шаг. Один. Он свернул к остановке. Шипели
рубчатые люки. Намокали тряпичные тополя. Подъе-
хал голый пузатый автобус и, просев на правый бок,
распахнул дверцы.
СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ.
Сегодня временному поверенному в делах Паки-
стана в ДРА был заявлен протест в связи с обстре-
лом с пакистанской территории афганского насе-
ленного пункта Барикот. По нему было выпущено 38
реактивных снарядов,— в результате четыре мирных
жителя убиты и восемь человек ранены. * * * Еще
два взрыва раздались минувшей ночью во француз-
ской столице. Один заряд был установлен около
представительства частной авиакомпании «Мине-
рва», а второй — рядом с отделением национального
управления по иммиграции области Иль-де-Франс.
Ответственность за эти преступления взяла на себя
левацкая экстремистская группировка «Аксьон ди-
рект». * * * Оружейный концерн «Мессершмитт-
Бельков-Блом» создал новый тип оружия для усми-
рения полицией демонстрантов. Это оружие, похо-
жее на фаустпатрон, имеет три вида снарядов: ми-
ниатюрные ракеты, которые могут проламывать че-
репа, шарообразные снаряды из твердой резины
и алюминиевые коробки, взрывающие в воздухе
контейнеры с раздражающим газом. * * * Под тя-
жестью неопровержимых улик верховный суд Йо-
ханнесбурга признал виновными трех белых гра-
ждан ЮАР в зверском убийстве африканца. Обви-
няемые набросились на него на окраине города Грю-
керсдорп и, избив, вышвырнули из автомашины на
полном ходу. Затем они вернулись, облили афри-
канца бензином и подожгли. Как показало медицин-
251
ское освидетельствование, пострадавший в это
время был еще жив. * * * Вирус СПИДа (синдрома
приобретенного иммунодефицита), от которого по-
ка не найдено средств лечения, был создан в секрет-
ных лабораториях Пентагона в Форт-Детрике, штат
Мэриленд. Исследования там проводятся на людях,
осужденных на различные сроки заключения...
9. Следственный
эксперимент.
Первая очередь была пристрелочной, она зары-
лась в чистом застылом серебряном зеркале осен-
ней воды, взметнув глухо булькнувшие фонтанчи-
ки— вроде далеко, но уже вторая легла совсем
рядом, по осоке возле меня, будто широкой косой
смахнув с нее молочную, не успевшую просохнуть
росу. И тут же ударили шмайсеры — кучно, хрипло,
распарывая натянутый воздух. Я присел. Вдруг стало
ясно ощущаться тревожное пространство вокруг, от-
крытое и болотистое, поросшее хрупким рыжеватым
кустарником.
— Наза-ад!...— закричал командир.
Ездовые поспешно разворачивали повозки. Перед-
няя лошадь упала, взрыднув, и забилась на боку,
выбрызгивая коричневую жижу. Посыпались мешки
с мукой.
Сапук яростно рванул меня за плечо.
— Продал, сволочь!
Комиссар, уже на ногах, успел поймать его за ду-
ло винтовки.
— Отставить!
— Продал, цыца немецкая!...
— Отставить!
Мы бежали к горелому лесу, который чахлыми
стволами криво торчал из воды. Две красные ракеты
взлетели над ним и положили в торфяные окна ме-
жду кочками слабый розовый отблеск.
— Дают знать Лембергу, что мы вышли к Бубы-
ринской гриве! — крикнул я.
У меня огнем полыхал правый бок и подламыва-
252
лись неживые ноги. Во весь лес тупо и безучастно
стучало по сосновой коре, будто десятки дятлов без-
остановочно долбили ее в поисках древесных насе-
комых. Это пресекались пули. Я потрогал саднящие
ребра. Ладонь была в крови.
— Ранен? — спросил комиссар, переходя на шаг.
— Немного...
— Прижми пока рукой, потом я тебя перевяжу...
Сейчас надо идти, мы просто обязаны выбраться от-
сюда— ты нам еще пригодишься... Слышишь, Са-
пук?— головой за него отвечаешь!...
— Слышу...
— Поворачивай на Поганую топь...
— Обоз там не пройдет,— сказал командир, до-
гоняя и засовывая пистолет в кобуру.
— Обоз бросим... Оставим взвод Типанова —
прикрывать. Есть еще время! Раненых понесем —
должны пробиться...
— Попробуем... Собрать людей!
— Есть собрать людей! Сто-ой!... Все сюда!...
Разбиться повзводно!...
Местность повышалась, на отвердевшей почве за-
блестели глянцевые выползки брусники. У меня зве-
нело в ушах и неприятная слабость разливалась по
всему телу.
Я еще раз потрогал бок.
— Болит?
— Не очень...
— Давай-давай, нам нельзя задерживаться...
Сапук слегка подталкивал. Ноги мои при каждом
шаге точно проваливались в трясину. Я хотел уце-
питься за край повозки — пальцы соскользнули, ред-
коствольный сосняк вдруг накренился, как палуба
корабля, и похрустывающая корневищная хвойная
земля сильно ударила меня в грудь. Я протяжно за-
стонал. Меня перевернули. Из тумана выплыло иско-
паемое глубоководное лицо Бьеклина.
— О чем он говорил с тобою?
— Кто?
Бьеклин повторил — внятно, шевеля многочи-
сленными рыбьими костями на скулах:
— О чем с тобой говорил Нострадамус?
— Он спросил: нельзя ли приостановить рассле-
дование? На пару дней?...
253
— И всё?
— Он сказал, что скоро это прекратится само со-
бой, он обещает...
— Не верю!
— Провались ты! Все подробности — в моем ра-
порте, можешь прочесть...
Тогда Бьеклин взял меня за воротник, будто со-
бираясь душить.
— Ну — если соврал!...
Я лежал в кухне, на полу и перед глазами был
грязноватый затоптанный серый линолеум в отстав-
ших пузырях воздуха. Справа находился компрес-
сор, обмотанный пылью и волосами, а слева —
облупившиеся ножки табуреток. Бок мой горел,
словно его проткнули копьем. Мне казалось, что
я немедленно умру, если пошевелюсь. Пахло кислой
плесенью, застарелым табаком и — одновременно,
как бы не смешиваясь,— свежими, только что наре-
занными огурцами, запах этот, будто ножом по мо?-
гу, вскрывал в памяти что-то тревожное. Что-то
очень срочное, необходимое. Болотистый горелый
лес наваливался на меня и по разрозненной черноте
его тупо колотил свинец. Это была галлюцинация.
Я уже докатился до галлюцинаций. Собственно, по-
чему я докатился до галлюцинаций? Следственный
эксперимент. Сознание мое распадалось на отдель-
ные рыхлые комки и мне было никак не собрать их.
Янтарные глаза Туркмена горели впереди всего ли-
ца: Глина... Свет... Пустота... Имя твое — никто... Ка-
менная радость... Ныне восходит Козерог... Вырви
сердце свое, подойди к Спящему Брату и убей его...
Ты — песок в моей руке... Ты — след поступи моей...
Ты—тень тени, душа гусеницы, на которую я насту-
паю своей пятою...— Голос его, исковерканный силь-
ным акцентом, дребезжал от гнева. Он раскачивался
вперед-назад и завязки синей чалмы касались ковра.
Ковер был особый, молитвенный, со сложным араб-
ским узором—тот самый, который фигурировал
в материалах дела. Наверное, его привезли специ-
ально, чтобы восстановить прежнюю обстановку. На
этом настаивал Бьеклин,— восстановить до мель-
чайших деталей. Именно поэтому сейчас, копируя
прошлый ритуал, лепестком, скрестив босые ноги,
сидели вокруг него «звездники» и толстый Зуня, уже
254
в легком сумасшествии, с малиновыми щеками тоже
раскачивался вперед-назад, как фарфоровый божок:
Я есть пыль на ладони твоей... Я есть грязь на подош-
вах... Возьми мою жизнь и сотри ее...— И раскачива-
лась Клячка, надрывая лошадиные сухожилия на
шее, и раскачивались Бурносый и Образина. Это был
не весь «алфавит», но это были «заглавные буквы»
его. Четыре человека. Пятый—Туркмен. Они орали
так, что в ушах у меня лопались мыльные пузыри.
Точно загробная какофония. Радение хлыстов. Глос-
солалии. Новый Вавилон. Я не мог проверить —
читают ли они обусловленный текст или сознатель-
но искажают его, чтобы избежать уголовной ответ-
ственности. По сценарию, текстом должен был зани-
маться Сиверс. Но машинописные матрицы были ра-
скиданы по всей комнате, а Сиверс вместо того, что-
бы следить за правильностью, нежно обнимал меня
и шептал горячо, как любимой девушке: Чаттерджи,
медные рудники... Их перевезли туда... Будут поги-
бать один за другим, неизбежно—Трисмегист, Шин-
на, Петрус...— Почему?—спросил я.— Слишком
много боли...— Речь шла об «Ахурамазде», амери-
канская группа экстрасенсов. Я почти не слышал его
в кошмарной разноголосице звуков.— Вижу, вижу,
сладкую божественную Лигейю! — как ненормаль-
ная вопила Клячка, потрясая в воздухе растопырен-
ными ладонями, худая и яростная, словно ведьма.
Бурносый стонал, сжимая виски, а Образина без-
удержно плакал и не вытирал обильных слез. Лицо
у него было смертельно-бледное, нездоровое, сту-
денистое. Наступала реакция. Сейчас они все будут
плакать. В финале радения обязательно присут-
ствуют элементы истерии. Я смотрел, как переверты-
ваются стены комнаты, увешанные коврами. Меня
шатало. Светлым краешком сознания я понимал, что
тут не все в порядке. Эксперимент явно выскочил за
служебные рамки. Нужно было срочно предпринять
что-то. Я не помнил — что? Врач, который должен
был наблюдать за процедурой, позорно спал. И Бье-
клин спал тоже — вытаращив голубые глаза. Будто
удивлялся.— Прекратить! — сказал я сам себе. От-
четливо пахло свежими огурцами. Голова Бьеклина
мягко качнулась и упала на грудь. Он был мертв.
Бьеклин был мертв. Это не вызывало сомнений,
255
я просто знал об этом. Он умер только что, может
быть, секунду назад, и мне казалось, что еще слышен
пульс на теплой руке. Ситуация была катастрофиче-
ская. Сонная волна дурноты гуляла по комнатам.
Мне нужен был телефон. Где здесь у них телефон?
Здесь же должен быть телефон! Я неудержимо
и стремительно проваливался в грохочущую черно-
ту. Телефон стоял на тумбочке за вертикальным пе-
налом. Какой там номер? Впрочем, не важно. Номер
не требовался. Огромная всемирная паутина разноц-
ветных проводов возникла передо мной. Провода
дрожали и изгибались, словно живые,— красные, си-
ние, зеленые,— а в местах слияний набухали шевеля-
щиеся осминожьи кляксы. Я уверенно, как раскры-
тую книгу, читал их. Вот это линии нашего района,
а вот схемы городских коммуникаций, а вот здесь
они переходят в междугородные, а отсюда начинает-
ся связь с главным Европейским коммутатором,
а еще дальше сиреневый ярко светящийся кабель
идет через Польшу, Чехословакию и Австрию на Ап-
пенинский полуостров.
— Полиция! — сказали в трубке.
— Полиция?... На вокзале Болоньи, в зале ожи-
дания, недалеко от выхода с перронов, оставлен ко-
ричневый кожаный чемодан, перетянутый ремнями.
В чемодане находится спаренная бомба замедлен-
ного действия. Взрыв приурочен к моменту прибы-
тия экспресса из Милана. Примите меры.
— Кто говорит? — невозмутимо спросили в труб-
ке.
— Нострадамус.
— Не понял...
— Нострадамус.
— Не понял...
— Учтите, пожалуйста,— взрыватель бомбы по-
ставлен на неизвлекаемость. В вашем распоряжении
пятьдесят пять минут...
Отбой.
Я опять был на кухне, но уже не лежал, а сидел,
привалившись к гудящему холодильнику, и теле-
фонная трубка, часто попискивая, висела рядом на
пружинистом шнуре. У меня не было сил положить
ее обратно. Куда я собирался звонить? Кому? Еще
никогда в жизни мне не было так плохо. Пахло све-
256
жими молодыми огурцами и водянистый запах их
выворачивал меня наизнанку. Точно в Климон-Бей.
«Безумный Ганс» начинает пахнуть огурцами лишь
в малых концентрациях, на стадии паровой очистки.
Я видел двух бледных, длинноволосых, заметно нерв-
ничающих молодых людей в джинсах и кожаных
куртках с погончиками, которые, поставив чемодан
у исцарапанной стены, вдруг—торопливо огляды-
ваясь—зашагали к выходу. Болонья. Вокзал. Экс-
пресс из Милана. Это был ридинг, «прокол сути», са-
мый настоящий,— глубокий, яркий, раздирающий
неподготовленное сознание. Теперь я понимал, по-
чему Бьеклин так упорно настаивал на следственном
эксперименте. Ему нужна была «Звездная группа»—
если не вся, то по крайней мере, горстка «заглавных
букв».
Он безапелляционно потребовал:
— Всё должно быть точно так же. Я сяду вместо
покойника и пусть они целиком сосредоточатся на
мне.
Покойником был Херувим. Он погиб на прошлом
радении, месяц назад, во время глубокой медитации
и попытки освободить свою душу от мешающей те-
лесной оболочки. Инсульт, кровоизлияние в мозг.
Больше никаких следов. У него была гипертония
и ему было противопоказано длительное нервное
напряжение. Эксперты до сих пор спорят—было ли
это сознательное убийство или несчастный случай.
Бьеклин, видимо, рассчитывал на аналогичные ре-
зультаты. В смысле интенсивности. И поэтому, когда
Туркмен, смущаясь присутствием оперативных ра-
ботников, запинаясь и понижая голос, неуверенно
затянул свой монотонный речитатив о великом пути
совершенства, который якобы ведет к ледяным и су-
ровым вершинам Лигейи, то Бьеклин почти сразу же
начал помогать ему, делая энергичные пассы и уси-
ливая текст восклицаниями в нужных местах. Он хо-
рошо владел техникой массового гипноза и, навер-
ное, рассчитывал, отключив податливую индивидуа-
льность «алфавита», создать из него нечто вроде
группового сознания—сконцентрировав его на себе.
«Звездники» были в этом отношении чрезвычайно
благодатным материалом. Он, видимо, хотел добить-
ся мощнейшего, коллективного «прокола сути»
257
9-1514
и таким образом выйти на Нострадамуса. Или полу-
чить хоть какие-нибудь сведения о нем. Силы его соб-
ственного ридинга для этого не хватало. Вероятно,
сходные попытки предпринимал и Трисмегист /от-
сюда методика/, но безуспешно: судя по имею-
щимся данным, коллективное сознание «Ахурамаз-
ды» распадалось почти сразу же. А вот со «зведника-
ми» можно было рассчитывать на результат. Особен-
но, если вывести сознание их за пределы нормы — в
экстремум, с помощью специальных средств. Я ви-
дел, как он без особого труда, «буква за буквой»
переключает «алфавит» на себя и они смотрят ему
в глаза, как завороженные кролики, но я не мог по-
мешать: в этом не было ничего противозаконного,
формально он лишь помогал проведению след-
ственного эксперимента. Только когда застучали
первые отчетливые выстрелы и захлюпала торфяная
вода под ногами, я неожиданно понял, к чему все
идет, но остановить или затормозить действие было
уже поздно. Бьеклин распылил газ, стены затянуло
сизым туманом, захрапел врач, упал обратно на кре-
сло встревожившийся было Сиверс, мир перевер-
нулся, погас — и начался бой на болоте, где выходил
из окружения небольшой партизанский отряд. Сорок
второй год. Сентябрь. Леса под Минском...
У меня дребезжали зубы от слабости. Оказывается,
я уже находился в комнате. Что-то случилось со вре-
менем: бесследно вываливались целые периоды. Го-
рячий и торопливый шепот волнами обдавал меня.
Я вдруг стал слышать.— Идет дождь и самолеты ле-
тают над городом,— раскачиваясь, бессмысленно,
раз за разом, как заведенный, повторял Туркмен.
Клячка шипела: Вижу... вижу... вижу... Ангел Смер-
ти... Тебе остается жить два с половиной года...—
Судороги напряжения пробегали по ее впалым ще-
кам.— Разве можно предсказывать будущее, Алек-
сандр Иванович? — тихо и интеллигентно спрашивал
Зуня, разводя пухлыми руками, а Образина, зажму-
рившись, отвечал ему: Будущее предсказывать нель-
зя.— А разве можно видеть структуру мира? — Это
требует подготовки.— А например, долго? —
Например, лет пятнадцать...— Они пребывали
в трансе. Насколько я понимал, текст относился
к Нострадамусу. Бурносый, как лунатик, далеко от-
258
ставя указательный палец, невыносимо вещал: Слы-
шу эхо Вселенной, и кипение магмы в ядре, и неви-
димый рост травы, и жужжание подземных насеко-
мых...— Зрелище было отталкивающее. Не зря при
вступлении в группу человеческое имя отбирали,
а вместо него давалась кличка — Гамадрил, Утюг...
Меня колотил озноб. Диктофон на столике в углу
светился зеленым индикатором. Значит, все в поряд-
ке, запись идет. Рамы на окне не поддавались, раз-
бухнув от дождей, я локтем выдавил стекло и оно
упало вниз, зазвенев. Хорошо бы кто-нибудь обра-
тил внимание. Резкий холодный ночной воздух уда-
рил снаружи, выветривая огуречную отраву. Бьеклин
был мертв — голубые глаза кусочками замерзшего
неба покоились на лице. Мне не было жаль его. Это он
убил Ивина. Теперь я знал точно. В кармане его пид-
жака я обнаружил легкий, размером с палец, бал-
лончик распылителя, а рядом — стеклянный тубус,
наполненный крапчатыми горошинами. Транквили-
заторы. Они горчили на языке. Я запихал по одной
в каждый мокрый слезливый рот. Туркмен, очнув-
шись, слабо сказал: Спасыба, началныка...— Давать
повторную дозу я не рискнул. Я очень боялся, что ко-
роткий интервал просветления кончится и я ничего
не успею сделать. Больше ни на кого рассчитывать
было нельзя. Сиверс лежал в кресле—руки до по-
ла— и шептал что-то неразборчивое. Врач безмяте-
жно храпел. Кажется, только я один частично сохра-
нил сознание. Наверное, я невосприимчив к гипнозу.
Или, в отличие от других, я был психологически под-
готовлен: я уже видел действие «Безумного Ганса»,—
интуитивно насторожился и это помогло удержаться
на поверхности. Правда, недолго. Я чувствовал, что
опять проваливаюсь в черную грохочущую яму, у ко-
торой нет дна. Мы все здесь погибнем. «Ганс» приво-
дит к шизофрении. Нужна оперативная группа. Или
я уже вызывал ее? Не помню. Телефонная трубка вы-
падала у меня из рук. Появился далекий тревожный
голос. Я что-то сказал. Или не сказал. Не знаю. Ка-
жется, я не набирал номера. Угольная чернота охваты-
вала клещами, я проваливался все глубже. Двое во-
лосатых парней в джинсах и кожаных куртках бежали
по брусчатой мостовой и вслед им заливалась поли-
цейская трель. Вот один на бегу вытащил пистолет
259
9*
из-за пояса и бабахнул назад. Завизжала женщина.
Режущая кинжальная боль располосовала живот.
Терпеть было невозможно. Меня несли на брезенто-
вой плащ-палатке, держа ее за четыре угла.— Пить...
Дайте воды...— слабым голосом просил я. Твердым
горячим шлаком спеклось все внутри. Посеревший,
тяжело дышащий, обросший трехдневной щетиной
Сапук хмуро оглядывался и ничего не отвечал. По-
скрипывали в вышине золотые верхушки сосен
и медленно проплывали над ними белые хвостатые
облака. Сильно трясло. Каждый толчок отдавался
ужасной болью. Вот дрогнула и беззвучно осела бо-
ковая песочная стена, за ней — другая, провалилась
внутрь крыша, с треском ощерились балки и на том
месте, где только что стоял дом, поднялся ватный
столб пыли. Солнечный безлюдный Сан-Бернардо
исчезал на глазах. Змеистая трещина расколола пу-
стоту базара, шипящие серные пары вырвались из
нее и обожгли мне лицо. Я задохнулся. Навстречу
мне по мосту бежали люди с мучными страшными
лицами.— Стой!... Ложи-ись!...— Часть бойцов зале-
гла на другом берегу, выставив винтовки из лопухов,
но в это время от белого в кружевном купеческом
камне здания женской гимназии прямой наводкой
ударила пушка и земляной гриб вспучился на сере-
дине Поганки. Тогда побежали даже те, кто залег.—
Пойдем домой,— умоляюще сказала Вера.—Ты со-
всем больной.— Я был не болен, я умер и валялся на
расщепленных досках с горячим металлом в груди.
Доктор Гертвиг обхватывал затылок руками, похо-
жими на связку сарделек, а ротмистр в серой шине-
ли, перетянутой ремнями, приятно улыбался мне:
Долговязый мичано спросил: Он вам еще нужен, ми-
стер?— Меня пихнули, затопив огнем сломанные но-
ги. Фирна. Провинция Эдем. Корреспондент опустил
камеру и равнодушно покачал головой,— нет. Тогда
мичано, тихо улыбаясь, вытянул из ножен ритуаль-
ный кинжал с насечками на рукоятке. Было очень
жарко. Я даже не мог пошевелиться. Я знал, что меня
сейчас убьют и что я больше не выдержу этого. Как
не выдержал Бьеклин. Человек должен умирать
только один раз. Но мне казалось, что я умираю каж-
дую секунду—тысяча смертей за одно мгновение.
Катастрофически рушились на меня—люди, собы-
260
тия, факты, горящие дома, сталкивающиеся орущие
поезда, шеренги солдат, земляные окопы, капельки
черных бомб, тюремные камеры, электрический ток,
дети за колючей проволокой, полицейские дубинки,
нищие у ресторанов, ядерные облака в Неваде, кора-
бли, среди обломков и тел погружающиеся в холод-
ную пучину океана. Слишком много боли, сказал
Сиверс. Слишком много боли, сказал мне демиург
у Старой Мельницы. Шварцвальд, Остербрюгге...
Я захлебывался в хаосе. Это был новый Вавилон.
Третий. Столповторение. Я и не подозревал раньше,
что в мире такое количество боли. Он как будто це-
ликом состоял из нее. Бледный водяной пузырь на-
дувался у меня в мозге. Я знал, что это финал,—
сейчас он лопнет. Взбудораженное лицо Валахова
зависло надо мною. Оно слабо пульсировало, иска-
жаясь, и толстые губы еле слышно шлепали друг
о друга:
— Жив?
— Жив...
Длинная игла вонзилась мне в руку на сгибе. Сде-
лали укол. Вдруг начала ужасно разламываться го-
лова.
— Скорее! Скорее! — обретая сознание, прошеп-
тал я.— Специалиста по связи! Прямо сюда!...— Я не
был уверен, что выживу. Третий Вавилон. Под чере-
пом у меня плескался крутой кипяток и я боялся, что
забуду разноцветную схему проводов, откуда тяну-
лась тонкая, едва заметная жилочка к Нострадамусу.
Фирна. Провинция Эдем.— Скорее! Скорее!... У нас
совсем нет времени!...
10. Фирна.
Провинция Эдем.
Сестра Хелла стояла у окна и показывала, как
у них в деревне пекут бакары. Она месила невидимое
тесто, присыпала его пудрой, выдавливала лукови-
цу— вся палата завороженно смотрела на ее пальцы,
а Калеб пытался поймать их и поцеловать кончики.
261
— Ay меня мама печет с шараппой,— сказал Ко-
мар,— чтобы семечки хрустели.
— С шараппой тоже вкусно,— ответил Фаяс.
Только Гурд не смотрел. Он был — нохо — и не
мог смотреть на женщину с бесстыдно открытым ли-
цом. Он лежал, зажмурившись, сомкнув поверх про-
стыни темные ладони, и монотонно читал суры.
Голос его звенел, как испуганная муха.
Фаяс сказал ему:
— Замолчи.
Муха продолжала звенеть.
Сестра Хелла приклеила на стекло две лепешки
и Калеб издал нетерпеливый голодный стон, будто
бакары и в самом деле скоро испекутся, но сестра
Хелла забыла оторвать руки — вдруг прильнула бе-
лой шапочкой к окну, и он тоже прекратил смеять-
ся— нелепо разинул рот, словно хотел проглотить
целый хлеб.
На рыночную площадь перед больницей выка-
тился приземистый массивный грузовик в защитных
разводах — чихнул перегретым мотором и замолк.
Какие-то люди торопливо выскакивали из кузова.
Неожиданно стукнул короткий выстрел, еще один,
загремела команда и истошно, как над покойником,
завыли старухи-нищенки.
Тогда сестра Хелла медленно, словно без памяти,
попятилась от окна и закрыла потухшие глаза. А Ка-
леб прижался в простенке и серебряный бисер влаги
выступил у него на коричневой распахнутой груди.
— Солдаты,— крупно дрожа, выговорил он.
Железный ноготь чиркнул по зданию, оглуши-
тельно посыпались стекла. Фаяс хотел подняться,
и ему удалось подняться, он даже опустил на пол за-
гипсованную ногу, но больше ничего не удалось,—
закружилась голова и крашеные доски ускользнули
в пустоту, он схватился за спинку кровати. Тоненько
заплакал Комар: Спрячьте, спрячьте меня!...— Ему
было пятнадцать лет. Калеб, точно во сне —
бессильно, начал дергать раму, чтобы открыть,—
дверь отлетела и ввалились потные грязные боевики
в пятнистых комбинезонах.
— Не двигаться! Руки на голову!
У них были вывернутые наружу плоские губы
262
и орлиные носы горцев. Их называли «мичано» —
гусеницы.
Фаяс поднял опустевшие руки. Он подумал, что
напрасно не послушался камлага и поехал лечиться
в город.
Теперь он умрет.
Была неживая тишина. Только Гурд шептал суры.
Он тоже встал, но руки на затылок не положил. Ка-
прал замахнулся на него прикладом.
— Нохо! — изумленно сказал он.—Ты же но-
хо! — Прижал левую ладонь к груди.— Шарам омол!
— Шарам омол,— сказал Гурд, опустив веки.
— Как мог нохо оказаться здесь? Или ты забыл
свой род? Или ты стрижешь волосы и ешь свини-
ну?— Капрал подождал ответа, ответа не было. Он
сказал.— Этого пока не трогать, я убью его сам.
Черные выкаченные глаза его расширились.
— Женщина!
Сестра Хелла вздрогнула.
Отпихнув солдат, в палату вошел человек с жел-
той полосой на плече—командир.
— Ну?
— Женщина,— сказал капрал.
Командир посмотрел оценивающе.
— Красивая женщина, я продам ее на базаре
в Джумэ, там любят женщин с Севера. Всех осталь-
ных...
Он перечеркнул воздух.
Гурд, стоявший рядом с Фаясом, негромко ска-
зал:
— Мужчина может жить, как хочет, но умирать
он должен, как мужчина.
Он сказал это на гортанном диалекте, но Фаяс по-
нял. И капрал тоже понял, потому что прыгнул,
плашмя занося автомат.— Поздно!—Худощавое те-
ло Гурда, как змея распласталось в воздухе—
командир схватился за горло, меж скребущих кожу,
грязных ногтей его торчал узкий нож с изогнутой ри-
туальной рукояткой.
Каждый нохо имел такой нож.
— Не надо! Не надо!—жалобно закричал Комар.
Капрал надул жилистую шею, командуя.
Обрушился потолок.
Фаяс загородился тощей подушкой. Ближайший
263
солдат, выщербив очередью стену, повернул к нему
горячее дуло. Сотни полуденных ядовитых слепней
сели Фаясу на грудь и разом прокусили ее...
Прицел на винтовке плясал, как сумасшедший. Он
сказал себе: Не волнуйся, тебе незачем волноваться,
ты уже мертвый.— Это не помогло. Тогда он пред-
ставил себя мертвым — как он лежит на площади
и мичано тычут в него ножами. Прицел все равно
дергался. Тогда он прижал винтовку к углу подокон-
ника. Он терял таким образом половину обзора, но
он просто не знал, что можно сделать еще. Видны
были двое — самые крайние. Он выбрал долговязо-
го, который поджег больницу. Он подумал: У меня
есть целая обойма и я должен убить шестерых.—
Долговязый вдруг пошел вправо, он испугался, что
потеряет его и мягко нажал спуск.
Нельзя было медлить, но все же долгую секунду
он смотрел, как солдат, переломившись, валится
в глинистую пыль. Затем острыми брызгами отле-
тела щебенка и он побежал. Стреляли по нему, но
они его не видели. Он выскочил на опустевшую ули-
цу и перемахнул через забор, увяз в рыхлых грядках
фасоли — выдирал ботинки, давя молодую зелень.
За сараем был узкий лаз и он спустился по колючим
бородавчатым ветвям. Красные лозы ибиска наде-
жно укрыли его. Пахло древесным дымом. Скрипела
на зубах земля и казалось, что это скрипит нена-
висть.
Откуда они взялись? До границы было почти две-
сти километров. Мичано никогда не забирались так
далеко. Крупная банда и отлично вооружены,—
зенитные ружья, базуки... Два дня назад произошло
столкновение у Омерры: группа диверсантов пыта-
лась взорвать электростанцию. У них тоже были ба-
зуки. Охрана не растерялась, подоспел взвод народ-
ной милиции. Вот откуда они — от Омерры. Думали,
что они откатились к границе, ждали их там, а они по-
шли на Север.
Он пригнул лозу и красный цветок неожиданно
рассыпался, оголив зеленую плодоножку. Жизнь
кончилась. Сад был пуст. Он перебежал через сад.
Хорошо бы успеть до почты, должна быть рация на
милицейском посту. Он спрыгнул в проулок. На-
264
встречу ему шли два мичано. Они шли взразвалку, по-
пыхивая толстыми сигарами. Он выстрелил, пере-
дернул затвор и опять выстрелил, как на учениях,—
левый мичано даже не успел снять с плеча автомат.
Но правый успел — раскаленным прутом ударило по
бедрам. Он упал на твердую землю. Выстрелов боль-
ше не было. Второй мичано тоже лежал, загребая
руками пыль, будто плавая. Надо было забрать авто-
маты, но он боялся, что на выстрелы прибегут,—
пролез через дыру в плетне. По коленям текло рас-
плавленное железо. Он шел, цепляясь за ветви дере-
вьев. На почте был разгром: скамьи перевернуты,
сейф вскрыт, коммутаторы разбиты. В соседней
комнате, где бы пост, раскидав на полу ненужные но-
ги и обратив глаза в другой мир, лежал мертвый Ге-
ктор. На груди его, на зеленом сукне мундира, засох
багровый творог, а из левой брови был вырезан ку-
сочек мяса—«черная сигфа», ритуал. Кисло пахло
кровью. Рация извергала пластмассовое нутро. Он
осторожно опустился перед окном, заметив краем
глаза, что от двери через всю комнату тянется к нему
мокрая полоса. Он подумал: Я, наверное, потерял
много крови.— Он знал, что отсюда уже не уйдет
и останется рядом с Гектором.
Из окна была видна площадь — полукруг дере-
вянных лотков и утоптанное пространство в центре.
Стояли мичано с желтыми нашивками, а перед ни-
ми—трое стариков в праздничных синих пекештах.
И еще одна синяя пекешта лежала на земле. Высокий
человек, обвешанный зеркальными аппаратами, от-
ходил, приседал, пятился, поднося к лицу камеру,
похожую на автомат, но короче и толще.
— Корреспонденсо,— сказал он сквозь зубы.
Опять положил винтовку на подоконник. Винтов-
ка весила тонну, руки больше не дрожали, наплыл
серый туман. Он выстрелил в шевелящиеся неясные
тени. Выстрел булькнул очень тихо. Он не видел, по-
пал он или нет, и выстрелил еще раз. Тут же упорный
свинцовый дождь глухо заколотил по стенам. Горя-
чая капля ударила его в плечо, обожгла и отбросила.
Он услышал слабые крики и понял, что к нему бегут.
У него оставался еще один патрон. Он ничего не ви-
дел, что-то произошло с глазами. Он просунул ка-
265
менную винтовку вперед и потянул за спуск. А когда
они добежали до него, то он был уже мертв...
Корреспондент сказал:
— Дети—это всегда трогательно. Наши добрые
граждане прослезятся, увидев детей, и начнут обры-
вать телефоны своим когрессменам, требуя срочной
помощи.
Шарья попытался спрятаться, но жестокие пальцы
ухватили его за ухо, больно смяли и вытащили из
толпы.
— Маленький разбойник, все-таки как он вас не-
навидит, капрал...
Корреспондент был высокий, на паутинных нож-
ках, между которыми перекатывался выпуклый жи-
вот. Будто кузнечик. Фотоаппараты его блистали на
солнце.
Капрал швырнул старикам праздничные пеке-
шты.
— Одевайтесь!
Старый Ория, помедлив, натянул синий балахон,
глядя на него, одели и остальные.
Испуганная женщина подала железный лист со
свежими еще дымящимися бекарами. Противоесте-
ственный запах хлеба ударил в ноздри. Капрал пере-
ложил лепешки на расписное глиняное блюдо и на-
крыл веткой мирта.
— Ты преподнесешь мне это,— отчеканивая каж-
дую букву, сказал он.— И не забудь, что ты должен
все время улыбаться, падаль...
Старый Ория даже не согнул рук, чтобы взять.
Тогда капрал, не удивляясь, позвал:
— Сафар!
Один из солдат картинно вытянулся и щелкнул
тяжелыми каблуками.
— Есть!
Они бросили Орию на землю и положили под
правую ногу чурбан, и Сафар прыгнул на эту ногу.
Ужасный мокрый треск раздался на площади. Заску-
лили старухи в задних рядах. Солдаты перетащили
чурбан под левую ногу. Старый Ория замычал, про-
кусив губу, и из сморщенных подглазьев его потекли
слезы. Затем они сломали ему обе руки. Они работа-
ли споро и быстро. Это была всё старая гвардия, про-
266
шедшая многолетнюю муштру в столице—легионы
смерти. Сафар наступил на волосы и, блеснув узким
ножом, вырезал «сигфу». Осклабился перед каме-
рой, держа этот кусочек в щепоти.
— Уникальные кадры,— волнуясь, сказал корре-
спондент.— Перережь ему горло, я дам тебе пять
долларов.
Старый Ория дышал, как загнанная лошадь. Са-
фар наклонился и чиркнул ножом по кадыку,—
засвистела, запузырилась кровь, выходящая из гор-
тани.
Старухи завыли в голос.
— Молчать! — приказал капрал и плач был мгно-
венно задавлен. Он сунул блюдо старому Ларпе.—
Улыбайся, шакал и сын шакала!
— Простите меня, люди,— сказал старый Ларпа.
Взял блюдо.
Руки его мелко дрожали.
— Я заставлю тебя жрать собственное дерьмо,—
зловеще оскалясь, процедил капрал.— Ты подаешь
их задом, ты оскорбляешь меня?!...
Корреспондент махнул рукой.
— Наплевать... Никто не знает, где тут зад, а где
перед. Наши добрые граждане посмотрят на счаст-
ливые радостные лица и увидят, как простой народ
приветствует борцов против коммунистической ти-
рании... Улыбайся, сволочь,— велел он старому Лар-
пе.
Ларпа улыбнулся и улыбка его была похожа на
гримасу боли.
На Шарью никто не смотрел. Он отступил на шаг,
потом еще на шаг и вдруг, быстро повернувшись, по-
бежал через площадь к ближайшим домам. Босые
ноги стрекотали в пыли. За спиной его крикнули: На-
зад! Стой, червяк!...— Грохнул выстрел, сбоку распух
небольшой пыльный фонтанчик, спасительные дома
были уже близко — острый раскаленный гвоздь вот-
кнулся ему в спину пониже лопатки. Шарья упал,
перекатился через голову, стукнулся пятками о
землю, пополз — почему-то обратно — и застыл на
половине движения, скрутившись, как прошлогод-
ний лист.
— Никогда не видел, чтобы по детям,— сказал
взволнованный корреспондент. Его мутило. Он по-
267
мял себе лицо.— Странное ощущение вседозволен-
ности...
Капрал равнодушно пожал плечами.
В это время выстрелили со стороны почты.
Солдаты, как один, попадали ниц и облили ра-
спахнутые окна плотным автоматным огнем. Начали
перебегать—умело, на четвереньках. Трескотня бы-
ла оглушительная и поэтому второго выстрела никто
не услыхал, только корреспондент недоуменно
взялся за свой выпирающий живот, отнял руки — они
были испачканы красным — не веря, поднес к самым
глазам, смотрел, стремительно бледнея, и вдруг
издал долгий, жалобный, тревожный, пронзитель-
ный заячий писк...
Навстречу им попались носилки — раненый дер-
жался за бок, кряхтел и постанывал. Дальше, у самых
домов, лежал мертвый мальчик. Сестра Хелла спот-
кнулась, ударившись о его стеклянный взгляд. Мича-
но толкнул в спину: Иди! — Учительница впереди нее
ступала, как слепая, а продавщица из магазина, при-
держивая порванное платье, рыдала навзрыд, она до
смерти боялась нохо.
Школа состояла из трех больших помещений —
бывший дом откупщика. Их загнали в кабинет для
младших классов. Там уже были двое солдат и две
девушки. Одну сестра Хелла знала — из магистрата,
вторая была незнакомая. Девушки стояли у доски,
закрываясь трепещущими руками, а солдаты сидели
на сдвинутых к стене партах и курили сигары.
Они отдыхали.
— Пополнение,— сказал мичано, который при-
вел их.— Эта — учительница. Ты, Чендар, любишь
образованных.
Их поставили рядом с девушками у доски. Сестра
Хелла не могла дышать, горло запечатал жесткий ко-
мок. Звуки застревали в воздухе. Чендар, у которого
топорщились хищные кошачьи усы, лениво подошел.
Долго смотрел, попыхивая сигарой. Под его неми-
гающим взглядом учительница отодвигалась, пока
не уперлась спиной в доску. Тогда Чендар положил
ей руку на грудь, она ухватилась за эту короткопалую
руку, чтобы отвести, и он с размаху влепил ей поще-
чину— мотнулось белое лицо. Расстегнул пуговицы
268
и просунул ладонь под платье. Жмурился, длинно
причмокивая. Учительница быстро-быстро беспо-
мощно моргала, держа на весу шевелящиеся пальцы.
— Годится,— наконец решил Чендар и за волосы
потащил ее к двум сдвинутым партам, у которых бы-
ли отломаны спинки, так что образовался широкий
лежак. Толкнул ее туда и навалился сверху.
Ботинки лягали потный воздух.
Другой солдат сказал:
— Я возьму — пока эту...
Продавщица в разорванном платье зарыдала еще
сильнее,— сама, не дожидаясь команды, мелко се-
меня, покорно встала перед ним и солдат одним не-
терпеливым движением сдернул с нее одежду.
Кто-то заслонил окно с улицы — неразличимо
темный против солнца.
— Развлекаетесь?... Журналист умер. Псург про-
сто взбесился: велел поджигать все дома подряд, так
мы до ночи провозимся.— Утерся рукавом.—
Оставьте мне, какую помоложе, я скоро...
И провалился в солнечный туман.
Мичано, который привел их, потрогал бедра у од-
ной из девушек, оглядел вторую — велел: Расстег-
нись! — Смотрел, как она, всклипывая, поспешно об-
нажает грудь. Перевел взгляд на сестру Хеллу: И ты
тоже! — Сестра Хелла думала, что не расстегнется,
пусть лучше убьют, но увидела его бесцветные, как
у всех горцев, ничего не выражающие жидкие глаза
и, будто в обмороке, взялась за пуговицы.
— Ты мне нравишься,— сказал мичано. Още-
рился, показав испорченные неполные зубы. Тронул
ее за плечо, она пошла, не понимая — куда и зачем.
Ноги сгибались, как резиновые. Гулким колоколом
бухала кровь в пустой голове. Со всех сторон вози-
лись и сопели. Она ждала, что треснет земля и по-
глотит ее.
Она хотела умереть.
Вместо этого в дверях возник запыхавшийся мо-
лодой солдат и, отчаянно жестикулируя, прокричал
что-то. Обрывки фраз доходили до нее с опозда-
нием.
— Патруль... народная армия... на двух маши-
нах...
Выскочил из-за парт Чендар — на кривых ногах,
269
и поднялась ошеломленная учительница, но почему-
то сразу упала. И одна из девушек упала тоже. И про-
давщица забилась в угол между партами и осталась
там. Раздавались какие-то слабые хлопки. Зачихал
снаружи мотор грузовика. Вторая девушка беззвуч-
но открывала рот, светлую блузку ее наискось испят-
нали спелые раздавленные ягоды. Мичано, залитый
искристым солнцем, очень медленно вставлял све-
жую обойму в рукоять автомата.
Сестра Хелла отпустила пуговицы. Она поняла,
что сейчас ее убьют и обрадовалась...
СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ.
Израильские вертолеты нанесли вчера новый ра-
кетно-бомбовый удар по окрестностям южноливан-
ского города Сайда, где расположены лагеря пале-
стинских беженцев. Имеются убитые и раненые.
* * * 70 тысяч полицейских блокировали основные
магистрали южнокорейской столицы, чтобы не до-
пустить проведения манифестации против антина-
родного режима Чон Ду Хвана. Демонстранты были
встречены дубинками, слезоточивым газом и залпа-
ми резиновых пуль. Только по предварительным
данным, арестовано 635 человек. * * * Как сообщает
агентство ПТИ, за сутки, прошедшие со времени
зверского убийства 24 пассажиров автобуса в округе
Хошиярпур, еще десять человек погибли от пуль тер-
рористов. Вооруженные нападения совершены од-
новременно в нескольких местах. * * * Соединенные
Штаты произвели очередной ядерный взрыв на по-
лигоне в Неваде. Это уже 23-е американское ядерное
испытание с момента введения Советским Союзом
в одностороннем порядке моратория на все ядерные
взрывы, соблюдаемого и по сей день. * * * В Соуэто,
крупнейшем гетто Южной Африки, банда расистских
молодчиков промчалась на автомобиле по улицам,
обстреливая прохожих. Несколько человек убито.
Неизвестными террористами оказались полицей-
ские, угнавшие автобус. * * * Кровавую расправу над
безоружными людьми учинил в Боготе бывший аме-
риканский солдат, участник войны во Вьетнаме
Элиас Дельгадо. От его рук погибли 29 человек. На-
ходясь под воздействием наркотиков, этот обезу-
270
мевший «ветеран» застрелил собственную мать
и пятерых девушек-студенток, проживавших по со-
седству, а затем открыл стрельбу по посетителям
в ресторане...
II. Настанет день...
Спасти его не удалось.
Как ни странно, потребовалось довольно много
времени, чтобы соотнести увиденную мною схему
телефонных соединений с реальной городской
сетью. Поэтому, когда оперативная группа прибыла
по адресу, то в аккуратной, очень строгой и чистой,
наполненной влажными сумерками комнате, где
блестели длинным стеклом книжные стеллажи, она
застала человека,— сидящего за письменным сто-
лом и уронившего седую голову на разбросанные в
беспорядке бумаги.
Фамилия его была — Денисов.
Александр Иванович.
Он был очень стар.
Он родился в Петербурге, получил диплом врача,
участвовал в революции, женился, воевал, был ра-
нен, работал в различных институтах, защитил дис-
сертацию, написал две монографии, заведовал ка-
федрой, вышел на пенсию, оставался консультантом
по проблемам биологии.
Последние двадцать лет он занимал комнату
в большой коммунальной квартире на Павелецком
переулке. Недалеко от Маканина.
Комната была метров двенадцать.
Телефон — свой.
Медицинская экспертиза, произведенная немед-
ленно, установила, что смерть наступила сегодня,
двадцать девятого ноября, около шести часов утра.
Причиной ее явилось резкое кровоизлияние
в мозг — геморрагический инсульт. Видимо, он был
чрезвычайно острым, внезапным и сопровождался
разрушением нервной ткани.
Экспертиза отметила, что в организме пострадав-
шего совершенно отсутствуют признаки гипертонии
271
и сопутствующих ей явлений, на фоне которых мог
бы развиться инсульт такой интенсивности.
Он был удивительно здоров для своего возраста.
Скорее всего, гипертонический криз и связанное
с ним поражение мозга имели в своей основе необы-
чайно сильное эмоциональное переживание: внезап-
ный испуг, ужас, горе.
Экспертиза полностью исключала возможность
насильственной смерти.
Соседи показали, что жил он на редкость замкну-
то, большую часть времени проводил дома и, види-
мо, не имел в последние годы близких друзей или
знакомых.
Его никто не навещал.
Это было понятно: невозможно дружить с чело-
веком, который знает о тебе всё.
Родственников у него не было.
Вот так.
Остались многочисленные записи, остались
дневники, остались протоколы наблюдений. Все это
было изъято. Дело о Нострадамусе мы закрыли.
Краем уха я слышал, что было проведено нес-
колько ответственных совещаний, где анализирова-
лись все аспекты внутреннего зрения. Было выясне-
но, что «прокол» не представляет собой принципи-
ально нового биологического свойства. В неявной
форме он присущ некоторым высшим животным
и даже насекомым. В чистом виде «проколом сути»
(ридинг-эффект) является, например, так называе-
мое «озарение» у ученых, в момент которого они
сразу, минуя все промежуточные этапы, видят конеч-
ный результат исследования, или близкое к нему
«вдохновение», свойственное художникам и писате-
лям, когда автор очень ясно, до тончайших нюансов
ощущает все свое новое еще даже ненаписанное
произведение.
Так что это факт известный.
Вероятно, ограниченным внутренним зрением
в какой-то мере обладают все опытные врачи.
Или инженеры.
Или геологи.
Это называется интуицией.
Наверное, в дальнейшем оно станет одним из ос-
новных инструментов познания.
272
Я надеюсь.
Надо сказать, что участники совещаний пребыва-
ли в некоторой растерянности: с одной стороны ме-
тод Нострадамуса имел громадную стратегическую
ценность, фактически преобразуя наше видение Все-
ленной, но с другой — освоение его требовало полу-
тора или двух десятков лет напряженной и самоот-
верженной работы, а по достижении первых же зна-
чимых результатов приводило к быстрой и неизбе-
жной гибели реципиента.
Не знаю, кто бы согласился пойти на это. Я бы не
согласился.
Я хорошо помню свои ощущения во время «про-
кола». Это было настоящее столпотворение ужасов
и катастроф.
Третий Вавилон.
Я едва выжил.
Ничего не поделаешь.
Таков наш мир.
Конечно, он не состоит из одной лишь боли. Ско-
рее наоборот. Основой его являются именно пози-
тивные гуманистические идеалы. В мире много ра-
дости и счастья. Но человеческое счастье есть чув-
ство естественное. Я бы сказал, что это есть норма,
и оно воспринимается как норма — будто воздух, ко-
торым дышишь, не замечая. Это необходимый жиз-
ненный фон. А социальная патология, которая, пу-
зырясь, захлестывает нашу планету, уродливыми
формами своими настолько вываливается из фона,
что при настоящем «проколе» ощущаешь прежде
всего ее — очень ярко и в полном объеме.
Одно связано с другим и действительное «прони-
кновение в суть» обязательно сопровождается спон-
танным восприятием черного хаоса современности.
Они неразделимы.
Нельзя видеть только часть правды.
Нострадамуса убила Фирна. Или что-то последо-
вавшее за ней.
Я не знаю — что?
Судя по записям в дневнике, он уже начинал до-
гадываться об этом. Картины финальных страниц не-
выносимы. Но останавливаться было поздно, он до-
бился успеха — началось непрерывное озарение
и вся боль мира хлынула в него.
273
Третий Вавилон.
Единственное, что он успел — это попытаться хоть
как-то помочь людям.
И то немного.
Я думаю, что метод действительно появился сли-
шком рано. Я читаю газеты и смотрю телевизор: мир
полон таких самоубийственных событий, что неволь-
но возникают сомнения в разумности земной циви-
лизации. Человеку, который непосредственно вос-
принимает жестокость и кровь, текущие по конти-
нентам, просто невозможно существовать в наше
время.
Я думаю, что это дело будущего.
Когда-нибудь исчезнут войны и насилие, о гено-
циде, терроре и расовой дискриминации будут чи-
тать только в книгах по истории. А любое преступле-
ние против отдельной личности или против общества
в целом будет рассматриваться как явный симптом
сумасшествия, требующий экстренного и радикаль-
ного лечения.
Тогда можно будет вновь обратиться к дару, кото-
рый заложен в нас неистощимой природой.
Я уверен, что такое время наступит...
Е. Филенка
звездное эхо
«Всякий раз, как ребенок вы-
брасывает игрушку из своей
колыбели, он вызывает воз-
мущение в движении всех
звезд во вселенной.»
Джеймс Джинс.
...Для планеты Роллит, издревле известной во всей
цивилизованной вселенной как «Жемчужина Мироз-
дания», настала пора тяжких испытаний. Чудовищ-
ные по силе катаклизмы раздирали ее изнутри, кру-
ша в щебень некогда величественные горные хребты,
обращая в зловещие пепелища зеленые ковры бес-
крайних лугов, выплескивая гигантскими волнами на
хрустальные города побережий прежде ласковые во-
ды лазурных морей. Тучи пыли и гари скрыли за со-
бой бездонную бирюзу небес, и чистый кристалл солн-
ца изредка пробивался сквозь них багровым гла-
зом Беды. Роллитяне толпами покидали разрушен-
ные города, унося с собой уцелевший скарб, в наде-
жде обрести спасение в просторных долинах, но на-
ходили одни лишь изрытые трещинами, вздыблен-
ные землетрясениями пустыни, да болота, кишащие
всползшей из растревоженных недр ядовитой нечи-
стью. По прекрасным когда-то, а ныне мертвым,
подсвеченным огнями пожаров, искореженным не-
прекращающимися подземными толчками улицам
рыскали хищники-трупоядцы. Древняя цивилизация
роллитян уходила в прошлое. Лишь горстка ученых,
замуровав себя в бронированных стенах орбиталь-
ных лабораторий, обреченно и самозабвенно запе-
чатлевала в памяти холодных машин каждый миг
разворачивавшейся трагедии. Никто и не помышлял
о том, чтобы доискаться причин рока, поразившего
275
«Жемчужину Мироздания». Всеми руководил один
порыв: сохранить знание, хотя бы крупицы его — с
тем, чтобы донести до других, которые придут сюда
позже, зловещее предупреждение... О чем? О какой
беде, подстерегающей мирные, идущие прямыми
дорогами к совершенству, разумные расы?
Быть может, те, другие, найдут ответ.
А на дальних орбитах, выжидая свой час, не то-
ропя событий, уже замерли галактические стервят-
ники— звездолеты таинственной, враждебной всему
доброму и светлому, коварной и злобной империи
Моммр...
Колобов нервно перевернулся с боку на бок, но
ощущение неудобства не прошло. Ему было тяжко.
Мешали руки, мешали ноги, сковывала движения по-
стылая грудная клетка, колом застрял в организме
чертов позвоночник. И лучше не вспоминать было
о черепе, словно в насмешку гарротой стянувшем
непомерно разбухший мозг. Во рту было то ощуще-
ние, о котором покойный дед Колобова мудро гова-
ривал: «Будто медведь нагадил».
Спихнув с лица многопудовое одеяло, Колобов
удумал было позвать жену Цилю, но трудно вспом-
нил, что третьего дня уехала она в отпуск, на юг.
И если следовать элементарной логике, то окажись
Циля дома, уж наверняка не было бы прошлого вече-
ра. Эта мысль радостей жизни ему не добавила. Она
могла предвещать лишь то, что в холодильнике нет
желанной бутылочки минеральной воды «Арзни»,
даже и не пахнет ледяной простоквашкой в банке из-
под съеденных намедни соленых огурчиков...
пряных, при чесночке и перчике... в ядерном рас-
сольце...
Колобов тихо застонал и разлепил неподъемные
веки. Ему тут же захотелось смежить их вновь и по
возможности не прибегать к новой попытке созерца-
ния действительности никогда. Ну хотя бы до приез-
да Цили.
Из этой суровой действительности на него надви-
галось полное укоризны аскетическое лицо Дедуше-
ва.
— Вий чертов,— сказал Дедушев.—Убить бы
тебя за твои дела.
276
Колобову стало запредельно плохо и жаль себя.
— За что? — прошелестел он, чуть не плача.— За
какие дела?
— Ну что ты с собой творишь! — с озлоблением
воскликнул Дедушев.— Ты ведешь безобразный, по-
хабный образ жизни! Стоило жене исчезнуть — и ты
словно с цепи сорвался!
Колобов с натугой приподнялся на своем одре.
— Тебе этого не понять,— уже связно произнес
он.— Ты никогда не был женат. И не будешь. Такие,
как ты, обречены на вечную свободу. Но они же ни
хрена в этом деле не смыслят! Помнишь фильм «Это
сладкое слово — свобода»? Не про тебя. Ты, Дед, раб
своей свободы, мученик ее. Бедолага.
— А ты что же подался в невольники?
— И этого тебе не понять. Как сказал мудрец, что
имеем — не храним, потерявши — плачем. Дай заку-
рить, а? Там, на столе.
— Не дам! — снова озверел Дедушев.— А вот
в морду дам, и с удовольствием!
— Нну! — слабо изумился Колобов, подобрал
как сумел прихотливо переплетенные конечности
и почти сел.— А как ты это сделаешь? Кулаком или
чем?
— Уж чем придется. Лучше вставай, не зли меня!
Дедушев был одержим идеей хоть как-то изме-
нить мир к лучшему. Будто мир и так не хорош! На-
пример, изобрести нечто этакое, способное осчаст-
ливить всех. Или пусть не всех, но многих. На худой
конец, в масштабах родного города, где родился, вы-
рос и обречен был умереть непризнанным. Надо от-
дать ему должное: он боролся за счастье окружаю-
щих, не щадя ни окружающих, ни себя. С этим прихо-
дилось считаться.
— О, господи,— Колобов обхватил руками голо-
ву.— Ты что же, меня воспитывать пришел? Почти
тридцать лет ты преследуешь меня своими рацеями.
Будто я преступник какой, алкоголик или, там, гуляю
безбожно. Тоже мне, прокурор!
— Я не прокурор,— промолвил Дедушев груст-
но.— Я твоя совесть.
— Ну и видок у нее, голубушки,— огрызнулся Ко-
лобов.— Брюки бы, что ли, погладила с прошлого
277
сезона, или ботинки бы почистила. А лучше новые бы
купила.
— Ты на себя посмотри! — парировал тот.
— Не хочу. Вот умоюсь, щетину сниму, кофейцу
вдену—тогда и посмотрю. И тебе покажу в назида-
ние.
— Что ты делал прошлым вечером и ночью?
— Не надейся. Никакой клубники. Зашел в гости
к Бабьеву, а там как раз четвертого искали для пуль-
ки. Ну, и расписали мы ее, родимую. Естественно,
пивка трахнули попутно, в меру.
— С ведерко,— добавил Дедушев.— Послушай,
Колобок, а тебе никогда не хотелось вместо пульки
этой дебильной почитать хорошую книгу? По дому
что-нибудь сделать? Вон у тебя плинтус отошел,
кран течет на кухне. Замок на двери закрывается че-
рез раз, зато открывается на любой тычок.
— Поспорил бы я с тобой,— поморщился Коло-
бов.— Насчет пульки-то. Большого потенциала вре-
мяпровождение. Не хуже шахмат! Да голова трещит.
Замок я, разумеется, починю. Авось по утрам не до-
ведется видеть твою скисшую вывеску. А книги... Что
их читать? Много уж очень пишут, заумно, всего не
перечтешь, а что прочтешь — не поймешь.
— Так думать же надо читаючи! Головой, а не
хребтом, как бронтозавр. И вообще думать полезно.
Вот ты вчера трешницу в преферанс оставил...
— Ни фига, только рубль!
— Неважно. В общем, время ты попусту растран-
жирил псу под хвост, драгоценное свое жизненное
пространство урезал. Да еще накурился под завязку,
пивом дурным пропитался, а утром встать без посто-
ронней помощи не можешь. Ведь твоему организму,
Колобок, такие кувырки уже противопоказаны, ре-
сурс-то повыработан.
— Что тебе за дело до моего ресурса? За свой
беспокойся!
— Не мне одному дело. И некоторым другим.
— Кому это «другим»? — насторожился Колобов.
— Тебе ничего не говорит такое слово—Роллит?
— Лекарство какое-нибудь,—осторожно пред-
положил Колобов.
— Отнюдь,— прокряхтел Дедушев, с натугой
водружая на прикроватный столик некий агрегат,
278
весьма схожий с донельзя ободранным и раскуро-
ченным портативным телевизором.— Понимаешь,
Колобок, задумался я как-то о причинно-
следственных связях...
— Сразу видно: не о чем человеку думать,—
съязвил Колобов.
— Долго думал, все утро,— продолжал Дедушев,
не реагируя.— И вдруг понял, что все в нашей все-
ленной накрепко увязано. То есть ничего нельзя сде-
лать без последствий космического масштаба!
— Еще бы,— не унимался Колобов.— Вот я ночь
не спал — зато полдня продрых, благо выходной.
— А связи-то непростые! Они ох какие сложные,
от атома к атому, да лавиной — от атома к звезде.
Как эхо в горах: ты крикнешь из баловства, а со скло-
на оползень стронется, целое селение в пудру со-
трет. Так и во вселенной: тянутся нити, перекрещи-
ваются, сплетаются в сеть. Дернешь за одну—звезда
качнется. Звезда качнется — Галактика дрогнет!
— Что-то не пойму, при чем здесь я.
— А при том, что я сконструировал прибор, кото-
рый эти нити отслеживает. И выдает на телеэкран ви-
зуальную информацию с другого их конца. И знаешь
что получается?
— Что?
— То, что все мы — каждый человек на нашей
планете—связаны этими ниточками с целыми га-
лактическими объектами. Со звездами, с шаровыми
скоплениями, с туманностями! Причем каждый наш
поступок проецируется на соответствующий объект
и влечет за собой изменение в его состоянии. Я же
тебе говорю: эхо, только не горное — звездное!
— Подожди,— Колобов помотал дурно сообра-
жающей головой и скривился: мозг больно застучал
о черепную коробку.— Выходит, что же? Я поднял
РУКУ—а там, в Галактике, катаклизм? Я чихнул — а
какая-то звезда, про которую я и не слышал ни разу,
пятнами покрылась?!
— Примерно так,— согласился Дедушев.— Ну,
если ты руку поднимешь, ничего особенного не про-
изойдет. Вот если ты руку эту сломаешь — нехорошо
будет. А теперь представь, как аукнулось твое вче-
рашнее похождение планете Роллит, с которой ты,
злодей, завязан!
279
— Роллит,— пробормотал Колобов.— А где это?
— Зачем тебе знать — где? — рассердился Деду-
шев.— Не задавай вопроса — где, спрашивай — как!
Он ткнул пальцем в затерянную среди переплете-
ний проводов кнопку, и экран мгновенно, без преди-
словий, заволокло черным дымом, сквозь который
прорывались языки багрового пламени.
— Ой, блин,— сказал Колобов растерянно.— Как
же там жить-то?
...Силы Соединенного Разума Галактики услыша-
ли зов гибнущей планеты слишком поздно, чтобы
вмешаться в раздирающие твердь «Жемчужины Ми-
роздания» процессы: пусть не погасить — хотя бы
ослабить взбунтовавшуюся стихию. Но и теперь, ког-
да разрушение зашло чересчур далеко, не все еще
было потеряно. На огромных звездолетах тысяче-
парсековыми прыжками к агонизирующему миру
спешила помощь. Пища, медикаменты, саморазви-
вающиеся из эмбрионов временные жилища, гене-
раторы энергии — все это в сопровождении добро-
вольцев-специалистов, готовых пожертвовать собой
во имя спасения братьев по разуму.
Но на подходах к окутанной дымом и пламенем
планете Роллит спасатели были вынуждены остано-
виться. Они натолкнулись на мощную, почти непрео-
долимую преграду — барьер из силовых полей,
воздвигнутый пришельцами из империи Моммр.
Стервятники не хотели, чтобы кто-то посягал на их
добычу.
Откуда возникла эта цитадель мрака — никто не
знал. Не было известно ни единого случая благо-
приятного исхода контакта с имперцами — все
встречи заканчивались неспровоцированными напа-
дениями, гибелью одной стороны или бегством дру-
гой. Ходили слухи, что была это странная, противое-
стественная раса полулюдей-полуроботов, запро-
граммировавшая себя на уничтожение всего не-
моммрского, существующая по жутким законам во-
площенной в реальность формальной логики. До от-
крытого противоборства дело пока не доходило — с
могуществом Разума нельзя было не считаться. Но
и Моммр не стояла на месте, тайно, скрытно нара-
280
щивая свою мощь, чтобы однажды бросить вызов
остальной вселенной.
— Неужели настал этот страшный миг?
Если в Галактике разразится война, никто уже не
придет на помощь роллитянам. Не до отдельных
планет будет, когда речь зайдет о судьбах целых
звездных систем.
Как, из каких сокровенных источников черпала им-
перия Моммр свою злую силу? И что можно пред-
принять для ее скорейшего обуздания? Да и возмо-
жно ли это теперь вообще, перед лицом катастрофы
на Роллит?...
Ровно в семь часов внутри безотказного, давно
и тщательно отлаженного организма Олега Олего-
вича Вольфа сработал невидимый, но раз и навсегда
заведенный будильник. И хотя был выходной, не
имело никакого смысла отступать от изначально
установленного распорядка дня—да и всей жизни.
Не вставая, Вольф сделал несколько дыхательных
упражнений из арсенала всемогущей йоги. Затем
поднялся, накинул махровый халат и прошествовал
в ванную. Смахнув с красивого, мужественного лица
остатки сна, вернулся в спальню — настал черед ган-
телей и эспандера. На четвертом десятке Вольф про-
должал соблюдать себя в полном порядке. После
получасовой гимнастики последовали холодный
душ, обтирание жестким полотенцем для стимуля-
ции кровообращения и еще несколько йоговских
асан — против единственно досаждавшей Вольфу
близорукости. Стоя перед зеркалом и снимая брон-
зовым станком со щек пену, Вольф спокойно изучал
себя—.это было не самым нежеланным его время-
провождением. Ни морщин на высоком, с залысина-
ми, лбу, ни седины в ровно уложенных прядях волос.
Впереди еще три-четыре десятилетия полноценной
творческой жизни. Несколько публикаций, моногра-
фия, докторская диссертация. Затем — перевод
в Москву, лаборатория в институте или, чем черт не
шутит, директорство. Биография Вольфа напомина-
ла ему, да и окружающим, вектор, устремленный
в будущее, не подверженный ни отклонениям, ни да-
же случайным возмущениям. Житейские соблазны,
пустое времяпровождение, пресловутый «прекрас-
281
ный пол» — все тлен, все избыточная информация.
Следовательно, вектор Вольфа несся мимо.
В крохотной кухоньке Вольф сам приготовил се-
бе чай и бутерброды. Сам же и съел. Сам же и вымыл
посуду. Затем, сбросив халат, облачился в изыскан-
ный финский костюм и не упустил надеть галстук,
хотя и знал, что на улице самый летний зной. Посмо-
трел на часы — без четверти девять. Он как раз по-
спевал к открытию публичной библиотеки. Подо-
брал в прихожей заблаговременно уложенный ат-
таше-кейс, проверил перед зеркалом центровку гал-
стучного узла и аккуратность пробора. Опустил на
глаза забрало темных очков с диоптриями. Полный
порядок.
На лестничной площадке Вольф едва не стол-
кнулся с соседкой сверху. Звали ее, кажется, Анже-
лика— нелепое, заимствованное из дешевой белле-
тристики имя, свидетельствовавшее о духовной бед-
ности родителей. Но сама Анжелика была хороша,
пусть даже и с легким налетом вульгарности — чуть
гуще тени на веках, чуть больше помады на губах,
чуть сильнее беспорядок в прическе, чем того тре-
буют каноны актуальной моды. И шифоновое платье
чуть короче, нежели подобает замужней женщине.
Хотя и молодой, красивой и бездетной. А муж Анже-
лики, неопределенных занятий субъект по фамилии
Медведков, был пьяница и бытовой дебошир. Ве-
роятно, руку на жену не раз поднимал. Мстил ей за
красоту? Вполне в его духе.
Анжелика вскинула взгляд колдовских зеленых
глаз на Вольфа, и тому почудилось в них нечто вроде
просьбы. О чем? Он не знал. Губы Анжелики шевель-
нулись, прошелестев невнятное приветствие, и за-
стыли, как если бы она вдруг задумалась, не загово-
рить ли с этим холеным, благополучным, живущим
в недоступных для нее сферах науки мужчиной,
словно сошедшим с киноэкрана на не так чтоб очень
опрятную лестничную клетку. Но они не были корот-
ко знакомы, и поэтому сработали условности
подъездного этикета: Анжелика молча отвела глаза.
Вольф посторонился, пропуская женщину, и чуть
кивнул. В его налаженной, настроенной на десятиле-
тия душе-программе наметился небольшой непред-
виденный сбой. Но Вольф легко подавил его в заро-
282
дыше. Если когда-то он позволит собственной голо-
ве закружиться, то, разумеется, по поводу женщины
из своего круга, чтобы гарантирована была полная
общность интересов и увлечений. И, безусловно,
свободной! Анжелика была чужда науке: она работа-
ла чуть ли не продавщицей в овощном магазине. И
к тому же состояла в зарегистрированном браке,
хотя Вольф и не мог одобрить образа жизни ее су-
пруга.
На улице он задержался, чтобы купить газету
в киоске «Союзпечати». Пересчитывая сдачу, ненаро-
ком покосился на окна своего дома. Как странно — в
одном из них, прижавшись к стеклу щекой, стояла
Анжелика.
— Врешь,— сказал Колобов без особой убе-
жденности.—Ты все мне наврал. Я тут ни при чем.
Это видеозапись. Или фирменный боевик, ты его
с гадовских спутников снимаешь, говорят—уже мо-
жно.
Он сидел за кухонным столом, слепо тычась но-
сом в литровую чашку с кофе. Всклокоченный, весь
в порезах — рука во время бритья ходила ходуном.
— Дурень,— сказал Дедушев.— Где я возьму де-
нег на видик? При моей-то зарплате!
— А нигде. Ты сам его сделал из ворованных ра-
диодеталей. А теперь врешь.
— Хорошо,— Дедушев хлопнул ладонью по кост-
лявому колену.— Уговорил. Проведем эксперимент.
Я оставляю свой телевизор включенным, а ты сейчас
умышленно причинишь какой-нибудь ущерб своему
бесценному здоровью. Или совершишь неблаговид-
ный поступок. А потом мы вместе поглядим, что ста-
нется с Роллит. Не могу же я, в самом деле, в соб-
ственной, как ты полагаешь, видеозаписи предви-
деть твои грядущие свинства!
— Водки, что ли, напиться? — неуверенно спро-
сил Колобов.— В холодильнике нет, а магазины се-
годня закрыты. Или своровать что-нибудь?
— Валяй. Своруй у меня кошелек, там десятка
с мелочью.
Дедушев развернулся задним карманом брюк
в сторону Колобова и сделал вид, что не обращает на
того ни малейшего внимания.
283
— А как же эти чудики? — пробормотал Коло-
бов.— Они же там совсем погорят.
— То-то, осознал! А то не верил... Все только
о себе и думаешь, а тут в твоих руках судьба целого
мира!
— Что же мне делать? Крылышки из кисеи ладить
себе под лопатки? Стать активистом общества спасе-
ния на водах? Или организовать Союз борьбы с ком-
пьютерными играми в рабочее время? Пользуешься
ты, Дед, моей доверчивостью и впечатлительностью!
А мне и без тебя тошно.
— Понятно, отчего. Во-первых, тебя совесть про-
снувшаяся гложет, а во-вторых, работает обратная
связь. Ты взбаламутил роллитянам планету, а их
страдания отраженным эхом будоражат твой орга-
низм. А как ты жил раньше, пока жена была дома?
— Ну как, как... Нормально жил! Дом, работа,
дом, работа. В общем, все так живут. Ну, в кино схо-
дишь иной раз. На природу в выходные смотае-
шься... Скучновато, наверное.
— Вот и роллитяне так же существовали. Ровно,
стабильно, без взлетов, но и без закидонов. Их пла-
нета не стала для Галактики источником новых идей,
научных открытий. Она была просто красивым ку-
рортным местечком.
— Выходит, я неправильно жил?
— А ты что же, всерьез полагаешь, будто от тебя
есть какая-то польза? Оттрубил свое с восьми до се-
мнадцати, поперекладывал в своей лаборатории бу-
мажки, в сортире покурил, а кончил смену—рога
в стену. Это тебе польза от такого способа существо-
вания, а не обществу. Ты сам залез в житейский ту-
пик и целую планету туда же заволок. Попробуй на
моей планете Идеант разразись катаклизм, они его
живо в узду заберут, да еще к делу применят!
— Что, и у тебя есть планета? — ревниво спросил
Колобов.
— У всех,— спокойно ответил Дедушев.— Я же
говорю — все мы связаны со звездами незримыми
узами родства. Только вот не чувствуем за собой от-
ветственности. Вот как ты!
— Я...— Колобов понурился.— Что я? Я-то уже
того... Чувствую.
Он сгреб со стола грязную посуду и понес в мой-
284
ку. Его одолевали непривычно тяжелые, объемные
мысли. О вселенной, о звездах и планетах. О судьбах
цивилизаций.
— Надо их как-то выручать,— сказал он в унисон
своим думам.— Что бы тут этакое изобрести? А, Дед?
— Курить брось,— посоветовал тот.— Кран почи-
ни. Плинтус прибей. Полы пропылесось. Живешь
в некомфортных условиях, а у них там мантию лихо-
радит.
Колобов сходил за разводным ключом.
— А эта твоя И деант,— сказал он.— Она далеко
от моих?
— Порядочно. Да только расстояние здесь не по-
меха. Если хочешь знать, идеантцы давно уж к твоим
прилетели. И аморайцы. И найвиане — это Веры Ли-
сичук из техбюро планета.
— Как же, как же. Комсомолка, спортсменка,
просто красавица!
— Не ерничай. Просто правильно живет девчон-
ка, и планета у нее правильная. Так вот, все мы уже
там. Только высадиться не можем.
— Опасаетесь? — с неодобрением спросил Коло-
бов.
— Вовсе нет. Барьер там, Колобок. А за барье-
ром— боевые звездолеты.
— Чьи? — Колобов от изумления упустил на пол
истрепанную прокладку.— Кто посмел?!
— Есть такая пакостная сила в Галактике—
империя Моммр. Темная сила. Живут по нелюдским
законам. Для себя-то, наверное, тоже правильно, да
только получается, что окружающим — во вред. Ник-
то с ними не может договориться, а они не хотят. Ду-
мают, будто лишь они одни — истинно прогрессив-
ная цивилизация, а все прочие — выродки. Вот они-
то и дожидаются, когда Роллит выгорит дотла.
— Все же я чего-то не понимаю,—сказал Коло-
бов.— Ты говоришь, происходящее там—лишь про-
екция наших поступков на галактические процессы.
Роллит, то есть я, допустим, гибнет. Идеант, то есть
ты, спешит на помощь. Все как будто сходится: ты
сидишь здесь и давишь на мою размягченную пси-
хику. Но почему там очутились какие-то найвиане?
— Никаких парадоксов. Верочка Лисичук давно
к тебе неравнодушна, это видят все. Кроме тебя,
285
естественно, потому что ты слишком ленив, чтобы на
работе думать о чем-то помимо обеда и получки.
Вспомним: разве не предлагала она тебе вступить
в общество любителей бега? А в турпоход на сопки
не зазывала разве? А в театральный кружок?
— Было,— вынужден был согласиться Колобов.
— И заметь: все это не потому, что она вознаме-
рилась отбить тебя у жены. Подобная мысль чужда
ее нравственно цельной натуре. Просто ей невыноси-
мо видеть, как ты, неплохой в общем-то, непотерян-
ный мужик, тратишь себя по пустякам.
— Дед,— вдруг встрепенулся Колобов.—А давай
тебя на ней женим!
— Псих! — обиделся тот.
— А эти... как их?., аморайцы? Они кто?
— Твоя жена Циля.
— Ну ты даешь!
— А что тебе удивительно? Вот она уехала и
сейчас там, на юге, вместо того, чтобы развлекать-
ся на всю катушку, места себе не находит. Как-то тут
ее ненаглядный, чем-то он сейчас питается, и кто
же за ним, разнесчастненьким, приглядывает? И
вообще у меня есть сильное подозрение, что она те-
бя элементарно любит.
— Верно,— горделиво сказал Колобов.— Цилька
у меня такая. Баба что надо. Тогда последний вопрос:
кто стоит за этими гадами из империи Моммр?
— Ни за что не угадаешь!
— Неужто Бабьев? Сильно он вчера пасовал на
трех тузах против меня. '
— Мелкая, ничего во вселенной не значащая пла-
нетка Шушуга, куда свозят всякий галактический
хлам, если ему не найдется иного применения.
— Ежикян? На техсоветах все время на меня
тянет.
— Газопылевая туманность без всяких перспек-
тив на планетообразование!
— Сдаюсь,— Колобов поднял руки кверху.— Не
иначе, как сам шеф Пентагона.
— Вольф.
— Кто-кто?!
— Вольф. Надежа наша и светило, без пяти ми-
нут доктор наук, обладатель самых твердых мораль-
286
ных устоев во всем нашем славном институте, да и
в городе тоже.
— Быть того не может! Он же такой положитель-
ный, что его в электролизе можно использовать вме-
сто анода!
— Вот именно. Недавно он имел беседу с дирек-
тором о необходимости сокращения штатов и пере-
хода на новую систему премирования. Предлагал
в частности упразднить вашу лабораторию, свернуть
тематику, а фонды передать на более перспективные
разработки.
— Но ведь если по совести, правильно же пред-
лагал!
— Неправильно, Колобок. Беда не в вашей тема-
тике, а в том, что вы ее завалили. Ваша работа, дове-
ди ее кто-нибудь до ума, ничуть не плоше того, чем
занят Вольф. Но он будущего за ней не видит, не
знает людей, которые бы ваш завал расковыряли.
И поэтому не без оснований полагает, что его личная
синица в руках полезнее вашего убогого заморенно-
го журавля.
— Вообще-то есть в нем что-то от автомата,—
заметил Колобов раздумчиво.— Поговаривают, он
никуда, кроме библиотеки, не ходит.
— Ходит,— возразил Дедушев.— На теннисный
корт. Полезно для здоровья, а здоровье нужно для
реализации его, Вольфа, замыслов. Кто же, в самом
деле, будет двигать науку? Не ты же, куряка и лен-
тяй. Не мусорный же Бабьев, не Ежикян газопыль-
ный. Он, Вольф.
— Мом-мра,— с ненавистью сказал Колобов.
Домой Вольф вернулся необычно рано. К его
разочарованию, в ущерб традиционному распорядку
библиотека оказалась закрыта на санитарный день.
Что бы это могло значить — санитарный день в би-
блиотеке? Травля книжных червей инсектицидами?
Поголовная вакцинация обслуживающего персонала
противостолбнячной сывороткой? Так или иначе,
планы изучения текущей научной периодики пошли
прахом. В плотном жизненном графике Вольфа вне-
запно образовалась четырехчасовая прореха.
Он не торопясь избавился от прокаленного солн-
цем пиджака, ослабил узел галстука. Прошелся по
287
комнате, ведя пальцем по книжным переплетам,
втрамбованным в стеллаж, от стены до стены — пыли
набралось преизрядно. Ткнул все тем же пальцем
в клавишу угнездившегося на углу стола персональ-
ного компьютера «Коммодор», приобретенного
в поездке на симпозиум в Осло. Тот с готовностью
высветил на мониторе приглашение к игре в «Лаби-
ринт смерти». Жизни Вольфа ничто не угрожало: он
в два счета достиг Черных Ворот, отягощенный до-
бытым в схватках с подземной нечистью золотом,
быстренько разделался с жутковатым Безымянным
и его демонами. Выслушал исполненную в его честь
трехголосую мелодийку — как и вчера, и третьего
дня, и месяц тому назад.
Вольф сел за стол, придвинул поближе пульт
и уверенно выступал по клавишам заголовок: «к во-
просу о». Здесь он испытал некоторые колебания и,
чтобы освежить в памяти личные творческие планы,
вывел в угловое окно монитора реестр проблем,
о каких надлежало довести до широкой научной об-
щественности его, Вольфа, личные соображения.
В прихожей коротко тренькнул звонок.
Кто бы это мог быть? Неужели снова собрание
квартиросъемщиков? На гладком лице Вольфа
мелькнула гримаса неудовольствия. Он не любил
долгие и беспредметные обсуждения.
На пороге стояли два расхристанных субъекта.
И оба положительно были Вольфу знакомы.
— Прошу прощения,— сказал первый, в мятой
безрукавке, линялых джинсах и пыльных кроссовках,
что мало согласовывалось с его далеко не юноше-
ским обликом и уж никак не вязалось с выпуклым,
через ремень, животом. От него отчетливо пахнуло
отработанными пивными парами.
— Разрешите пройти? — спросил второй, туалет
которого состоял из архаических кримпленовых
брюк, бежевой сорочки под блеклым пиджаком,
в каком хозяин его, очевидно, танцевал еще на вы-
пускном балу в средней школе, и каких-то непотреб-
ных пегих ботинок. Под мышкой он держал некий
прибор, определенно напоминавший портативный
телевизор в жутком состоянии.
Первый, похожий на сильно запущенного интел-
лигента, работал в «тупиковой ветви»—лаборатории,
288
целую вечность корпевшей над никому не нужной
темой. «Кит на заклание,— отлаженный на все случаи
жизни, мозг Вольфа генерировал версии, тут же вы-
давая варианты поведения в возникшей ситуации.—
Пришел молить о снисхождении. Отказать. Выпро-
водить и сообщить заму по науке. Всемерно уско-
рить прохождение докладной записки о реорганиза-
ции». Второй чем-то занимался в другом тоже со-
мнительном отделе с экзотическим названием «По-
лигон», где воплощались в металле и обкатывались
отдельные прикладные разработки института. «За
компанию с первым. Нес телевизор на свой «Поли-
гон», чтобы отремонтировать в рабочее время
с использованием институтских технических ресур-
сов. Нет, сегодня воскресенье. Значит, берет шаба-
шки на стороне. Инициировать комиссию народного
контроля по проверке использования материальных
ценностей в отделе «Полигон». А пока обоих выпро-
водить».
— Чем обязан? — Вольф отступил на шаг, чтобы
его не накрывало пивным выхлопом, и это позволи-
ло непрошенным визитерам просочиться в прихо-
жую.
— По важному делу,— сказал второй и, неловко
поклонившись, представился: — Дедушев.
— Колобов,— назвался первый.— По личному
делу.— Он дурашливо хмыкнул и прибавил: —
Каковое не терпит отлагательств.
Вольф с натугой прочистил горло и поправил оч-
ки.
— Что ж, прошу,— сказал он.— Однако я не
располагаю достаточным временем, чтобы...
— Библиотека закрыта, мы только что оттуда,—
сказал Колобов и с завистью поглядел на стол.—
Это что у вас — персональный компьютер?
— Неважно,— ответил Вольф.— Слушаю вас.
Колобов сбросил кроссовки в прихожей, обогнул
хозяина квартиры, будто напольную вазу, и плюх-
нулся в кресло. Дедушев, помаявшись, проследовал
за ним и неудобно пристроился на краешке стула.
Ущербный телевизор он бережно прижимал к себе.
— Вы что, смерти моей хотите? — неожиданно
зловеще спросил Колобов.
— Не преувеличивайте,—сказал Вольф.— К со-
289
ю-1514
жалению, в нашей стране полностью ликвидирована
безработица, даже среди инженеров. На любом
предприятии местной промышленности будут вам
рады. Но для научно-исследовательского института
содержание целой лаборатории, а то и отдела, цели-
ком состоящих из «подснежников», как мне пред-
ставляется, есть непозволительная роскошь. Ваша
тема морально устарела сразу после внесения
в план.
— Ваши интриги с фондами меня не интере-
суют,— обрезал его Колобов.— Почему вы препят-
ствуете звездолетам с планет Идеант, Аморайя
и Найви прийти на помощь моей несчастной планете
Роллит?
Рука попятившегося Вольфа легла на телефон-
ную трубку.
— Не надо никуда звонить, Олег Олегович,—
мягко промолвил Дедушев.— Я вам сейчас все об-
стоятельно разъясню.
— Вы недобрый человек, Вольф,— свирепо вкли-
нился Колобов.— Вы связались с дурной компанией!
— Ты помолчишь, наконец?! — рявкнул на него
Дедушев.—Тоже мне, ангелок сыскался! Ведь из-за
тебя и разгорелся сыр-бор!
— Дед, ты ничего не понимаешь,— огрызнулся
тот.— На моем месте мог оказаться кто угодно. Рол-
лит лишь случайная жертва. А скольких на своем ве-
ку эти стервятники из империи Моммр уже подмяли
под себя?
— Каких момр?—требовательно спросил
Вольф.— Что такое Роллит? Кто кого подмял? Я
уже...— он глянул на часы,— пять минут жду вашего
внятного объяснения, каковое,— Вольф сколько
смог возвысил голос,— настоятельно необходимо!
Ибо вы ведете себя недостойно и оскорбительно!
— Все дело в том, Олег Олегович,— сказал Деду-
шев,— что вы нехорошо живете. Будто в вакууме.
Для вас нет людей вокруг, а есть одни лишь аб-
страктные функции. Топологические фигуры. Они
либо способствуют достижению ваших целей, либо,
напротив, препятствуют. И вы, соответственно, либо
поддерживаете их существование в пространстве-
времени, либо стараетесь свести их возмущающее
воздействие к минимуму. Любыми доступными вам
290
средствами. Более того. Я думаю, если бы в нашей
стране вдруг отменили кару за умышленное убий-
ство, вы первым пошли бы приобретать пистолет.
— Вы обвиняете меня в безнравственности,—
холодно произнес Вольф.— Вы называете меня по-
тенциальным преступником. Между тем, я ни разу
и пальцем никого не задел.
— Даже в детстве? — с любопытством спросил
Колобов.
— В детстве бывало. Задевал.
— Ас девочками целоваться доводилось?
Вольф побагровел.
— Вы бог весть что себе позволяете,—жестко
сказал он.— Я никому не разрешу подвергать меня
подобным допросам!
— Ладно, ерунда все это,— отмахнулся Деду-
шев.— Куда страшнее то, что вы, Олег Олегович, су-
ществуете не по человеческим законам, а в среде не-
которых чисто формальных логических ограниче-
ний. Люди так не живут. Так могут жить лишь про-
граммы в оперативной памяти компьютера,— он
кивнул на «Коммодор».— И даже если сделать для
вас исключение и воспринимать вас в качестве ове-
ществленной программы, то окружающее вас обще-
ство, людей, природу рассматривать в виде про-
странства виртуальных адресов я категорически от-
казываюсь, и не просите. И вам не рекомендую.
— Может быть, вы потрудитесь как-то прояснить
свои пока что голословные обвинения в мой ад-
рес?— начал закипать Вольф.
— Извольте,— сказал Дедушев и, закряхтев,
водрузил на журнальный столик перед собой теле-
визионную рухлядь, а грубый Колобов предвкушаю-
ще заерзал в своем кресле.
...Города планеты Роллит были разрушены до ос-
нования. В них бесчинствовал огонь. Толпы бежен-
цев, скопившиеся в долинах, видели встающее во
весь горизонт смрадное зарево. Кто-то разыскивал
потерявшихся в сумятице членов семей, кто-то от-
чаянно пытался навести хотя бы некоторый порядок,
кто-то организовал из врачей, лишенных клиник, от-
ряд первой—да и последней тоже,— помощи.
И за всей этой бездной забот никто поначалу не
291
ю*
обратил внимания на то обстоятельство, что губи-
тельные подземные толчки прекратились. Что ура-
ганный ветер с ливнем не только валил с ног осо-
бенно ослабших роллитян, но и прибивал к земле ту-
чи пепла, сносил с умиротворенных вулканов дым-
ные шапки в океан. Что и океан больше не насылает
цунами на избитые, изувеченные берега, напро-
тив— с каждым часом отступает прочь, возвращаясь
в очерченные для него пределы.
Лишь когда в просвете низких туч внезапно
вспыхнул краешек солнца, о существовании которо-
го успели позабыть,—тогда только у несчастных
роллитян возникла слабая тень надежды.
Имперские стервятники упустили из виду этот
переломный момент. Им было не до того—полагая,
что с Роллит покончено, они внимательно наблюда-
ли за непрестанными попытками звездолетов Ра-
зума пробить дьявольский барьер. И ждали благо-
приятной возможности, чтобы вступить в бой.
На дальних от Роллит орбитах установилось шат-
кое равновесие сил добра и зла. Должно было про-
изойти нечто, склонившее бы чашу весов в ту или
иную сторону, вмешательство некой третьей силы.
Это было неизбежно.
Незримое присутствие этой загадочной третьей
силы первыми почувствовали выродки-биороботы.
Нельзя было назвать смятением то, что они испыта-
ли при этом. Но и безразличием—тоже...
— Это мистификация,— произнес Вольф, тщате-
льно протирая очки.— Вот уж не думал, что в стенах
нашего института может найтись место подобным
шарлатанам, как вы, не имею чести знать вашего
имени и отчества...
— Игорь Рюрикович,— вставил Дедушев.
— Должен признать, что мне неясны технические
средства, какими вы достигли подобного зрительно-
го эффекта. Хотя, конечно, видеотехника уже доби-
лась определенных успехов в своем развитии.
Я вполне признаю за вами право на некоторое инже-
нерное дарование, иначе вряд ли вам удалось бы за-
держаться на «Полигоне», где такое умельчество
в чести. Что же касается тех целей, какие вы пресле-
довали своей демонстрацией, то они мне ясны пре-
292
дельно. Вы хотите спасти реноме своего коллеги,
а если выразиться точнее — соучастника,— Вольф
с негодованием мотнул головой в сторону Колобо-
ва.— Но пусть у вас не останется никаких иллюзий на
этот счет.
— Поимейте совесть,— сказал Колобов.— Или
она не входит в число ваших программных устано-
вок? Гибнет целая цивилизация, а вы все сводите
к мелочовке.
— Вы инженер, Колобов. Вы сотрудник научно-
исследовательского института, что никак не является
предметом гордости последнего. Но тем не менее
вы обязаны отдавать себе отчет в полной невозмо-
жности подобных, с позволения сказать, феноменов.
Что за метафизика такая — незримые, неощутимые
для всей научной общественности, но в то же время
легко обнаруживаемые и интерпретируемые этим
убогим ящиком, причинно-следственные связи?
Пренебрегающие расстояниями, глумящиеся над
скоростью распространения света в вакууме... Где,
я спрашиваю вас, элементарное, известное даже
школьнику запаздывание обмена сигналами? Ведь
реакция на ваш поступок может воспоследовать там,
среди звезд, через сотни, тысячи лет! А уж проин-
формированы о последствиях будете не вы, а ваши
отдаленнейшие потомки. Не говоря уже о мистиче-
ской обратной связи, якобы выразившейся для вас
в тягчайшем абстинентном синдроме.
— Вы, Олег Олегович, напоминаете мне лошадку
в шорах,— задумчиво сказал Дедушев.— Нет, скорее
ухоженного орловского рысака. В прекрасных шорах
в заграничной оправе. Уперлись в актуальные посту-
латы физики и не желаете от них отпуститься, как
младенец от маминой ручки. Предельность скорости
света в вакууме—лишь допущение, удобное для не-
которых теоретических построений существующей
науки. Меня это допущение не устроило, и я им пре-
небрег. Со временем на принципах внесветовой
связи, заложенных в мой аппарат, будет построена
новая теория относительности, а человечество про-
рвется к дальним звездам.
— И наткнется на ваших ублюдков,— прибавил
Колобов.— На империю Моммр то есть. Мы уж с Де-
дом похлопочем, чтобы до потомства было доведе-
293
но, кому они должны быть благодарны за это счаст-
ливое соседство. Не исключено, что будет организо-
вана предварительная запись для желающих плю-
нуть на вашу могилу.
— В нашем институте порой происходят стран-
ные вещи,— сказал Вольф.— Нередки, к сожалению,
случаи соискания ученых степеней на недостойные
темы. Под его крышей свило уютное гнездышко не-
мало лишних людей. Гораздо чаще его сотрудники
приносят своей деятельностью существенную поль-
зу отечественной науке и производству. Но вот ге-
ниев, соразмерных Ньютону и Эйнштейну, ни в его
стенах, ни вообще в пределах нашего города, никог-
да не было.
— Я не гений,— честно признался Дедушев.
— Похвальная скромность, но вы меня не убеди-
ли,— отрезал Вольф.— Ни вашим страшноватым си-
нематографом, ни горячими паранаучными довода-
ми, сделавшими бы честь кружку любителей оккуль-
тизма. Пусть вам удалось склонить в свою веру этого
человека,— он снова брезгливо кивнул в сторону Ко-
лобова.— Но я бы желал, чтобы на мне ваши экзер-
сисы прервались. Иначе я вынужден буду обратиться
в соответствующие инстанции.
— Это на вас похоже,— схамил Колобов.
— Что мешает вам испытать мою правоту, Олег
Олегович?—упрямо спросил Дедушев.— Совершите
какой ни на есть естественный человеческий посту-
пок и посмотрите, что произойдет с империей
Моммр, а прибор я вам пока...
— Человеческий поступок?—усмехнулся Вольф.—
С готовностью. Как человек здравомыслящий,
я прошу вас немедленно покинуть мою кварти-
ру, куда вас никто не приглашал. Оставьте меня в по-
кое, пока я не обратился в милицию.
— Пошли, Дед,— сказал Колобов.— Этого робо-
та в галстуке тараном не прошибешь!
— До завтра, Олег Олегович,— вежливо прогово-
рил Дедушев.
— Нет уж, избавьте меня от удовольствия еще
когда-либо лицезреть вас.
— А нашу лабораторию не троньте,—уже с поро-
га воскликнул Колобов.— Зубы обломаете. Мы вам
294
нашу тему на поругание не дадим. Метаморфные
структуры себя еще покажут!
— Благих начинаний,—ледяным голосом сказал
Вольф и вытолкал его дверью на лестничную пло-
щадку.
Ему пришлось проделать несколько дыхательных
асан, чтобы вернуть утраченное спокойствие. С не-
удовольствием он отметил тот печальный факт, что
на общение с двумя проходимцами было бездарно
убито почти два часа. День начался неудачно, нехо-
рошим оказалось и его продолжение.
Дедушевская пародия на телевизор все еще стоя-
ла на столике. К тому же она исправно демонстриро-
вала Вольфу картины мнимого «звездного эха», при-
званного пробудить в нем некие фантастические,
якобы чуждые его натуре человеческие чувства.
«Этот уродец пожирает электроэнергию,—
подумал Вольф.— А мне потом придется платить из
своего кармана». Он нагнулся, чтобы выдернуть вил-
ку из розетки. И обнаружил, что никакой вилки нет
и в помине. Да и шнура, кстати, тоже.
— Занятно,— процедил Вольф сквозь зубы.—
Хотя и по-джентльменски. Внутренние аккумулято-
ры?
Он внимательно обследовал телевизор со всех сто-
рон. Создавалось впечатление, что тот вообще не
имел источника питания. Кинескоп был на месте,
еще были какие-то рудименты трансформатора,
останки схемы на транзисторах и лампах. Зато куда
попало, вне какой-либо системы, были впаяны куски
явно здесь чуждых микромодулей. «Умельцы у них
там, в «Полигоне», что и говорить. Затейники! Пыль
в глаза пускать—тоже немалое искусство». Вольф
нашарил на обломке передней панели выключатель
и пощелкал им, надеясь, что весь этот мираж рассе-
ется. Вместо того, чтобы угаснуть, телевизор с садист-
ской услужливостью сменил картинку—теперь это
были не черные корабли-хищники, за безнравствен-
ное поведение которых якобы нес ответственность
Вольф, а пейзажи гибнущей планеты Роллит.
— Мистика...— пробормотал Вольф.
Он не поленился сходить в ванную за резиновы-
ми перчатками и подсел к хулиганствующему теле-
визору вплотную. Для начала он ощупал его сверху
295
донизу в поисках еще каких-нибудь выводов для
управления. Затем безжалостно отодрал от кинеско-
па все провода, какие только могли соединять его
с мифической, неосязаемой органами чувств и, в чем
особенно стыдно было сознаться, непонятной канди-
дату наук Вольфу схемой усиления и развертки. Но
и абсолютно изолированный от чего бы то ни было
кинескоп демонстрировал все те же задымленные,
залитые лавой ландшафты Роллит. Вопреки же эле-
ментарной логике он охотно отозвался на щелканье
никак с ним не связанного выключателя и снова
ткнул в нос деморализованному Вольфу галактиче-
ский натюрморт—настороженно зависшие в про-
странстве звездолеты империи Моммр.
Вольф вдруг совершенно отчетливо осознал, что
если он сейчас не выключит телевизор, то сойдет
с ума. И это будет очень некстати, потому что зав-
тра— научный совет.
За кусачками Вольф не пошел. Он принялся
драть дьявольский прибор в клочья собственными
руками. Лампы, триоды, микромодули полетели на
пол. Тонко пели отрываемые провода в цветных
пластмассовых одежках. Поднатужившись, Вольф
выломал кинескоп из каркаса и, прижимая его к се-
бе, на коленях отполз от руин агрегата в другой ко-
нец комнаты. Затем осторожно, одним глазком, по-
косился на экран.
Черные тени галактических стервятников на фоне
пыльно-багрового диска Роллит.
Рассудка Вольф, разумеется, не утратил.
«Ясно одно,— мысленно рассуждал он, сидя на
полу и обсасывая уколотый о какую-то проволоку
палец.— Видеозапись здесь ни при чем. И потому
совершенно неважно, выключу я прибор или нет. Де-
ла это не меняет. Корпус, схемы — антураж, все дело
в кинескопе, но туда я не полезу. И вообще следует
вернуть прибору его прежний вид. Но эксперимент
необходим, было сказано: нехорошо живу. А что в их
понимании значит — жить хорошо? Критерии раз-
мыты. Существуют нормативные акты, некие нрав-
ственные устои. И я их не нарушаю. Я живу нормаль-
ной, правильной жизнью. Никому не мешаю... если
мне никто не мешает. Любопытно, какой бы посту-
296
пок мне следовало совершить, чтобы они назвали
его естественным?»
За стеной на лестничной площадке послышался
какой-то очень уж громкий топот, а затем немузы-
кальный женский взвизг. Вольф бережно отложил
кинескоп и помотал головой, возвращаясь к реаль-
ности. Там, на площадке, продолжали топтаться,
словно кому-то пришла фантазия сплясать зажига-
тельный восточный танец в столь неподходящем
месте. Женский вопль повторился.
Вольф убрал палец изо рта, поднялся и прошел
в прихожую. Конфузливо морщась, прильнул ухом
к двери.
— Сатана ты растреклятая!—услышал он голос
соседки по площадке, престарелой женщины с бога-
тым трудовым прошлым.— Налил шары! Не тронь
бабу, а то живо милицию вызову!
— Я те вызову! — рявкнули в ответ.— Закройся
и сиди, пока я и тебе не поднес!
— Господи, и когда ж тебя, паразита, посадят? —
причитала соседка.— И когда ж ты башку себе сво-
ротишь на радость добрым людям? Ведь ни стыда
у тебя, ни совести, черт нетрезвый! Вот где душман-
то еще сыскался на нашу погибель...
— У-уйди, старая рухлядь! — заорал пьяный, глу-
хо стукнула дверь, а где-то наверху снова заплакала
женщина.
«Куда же смотрит общественность? — сердито
подумал Вольф, с некоторым удивлением обнару-
живая у себя скачок сердцебиения.—Адреналин по-
ступил в кровь — ни к чему бы. Ничего, сейчас поч-
тенная дама позвонит куда следует, и это безобразие
закончится». Он повернулся было, чтобы уйти в ком-
нату, к своим проблемам, и вдруг вспомнил, что на
площадке он единственный располагает телефоном.
«Дебошира надо унять,— решил Вольф.— Придется
сделать анонимный звонок, хотя это и не в моих пра-
вилах».
— Ма-а-ма!—заголосила женщина.
Вольф с лязгом распахнул дверь.
— Немедленно прекратите хулиганство! —
негодующе воскликнул он.
Медведков — ибо это был Медведков,—
297
выпрямился во весь изрядный свой рост и мрачно
поглядел на Вольфа.
— Это еще что за хрен с горы? — спросил он ти-
хо.— Не слыхали такого, не видали...
— Кого вы там преследуете? — продолжал
Вольф.— Потрудитесь найти зеркало и с его по-
мощью убедиться в своем скотском подобии, преж-
де чем приставать к женщинам!
«Хорошо сказано,— одобрил себя Вольф.— Как
на соискании. Но этот тип не оценит. Как бы ему ска-
зать подоходчивее, чтобы он все понял и убрался?»
— А это не женщина,—зловеще произнес Мед-
ведков, надвигаясь.—Это мне жена. Это она тебе не-
бось женщина, клизма ты очкастая.
— Как вы смеете?..— начал было возвышать го-
лос Вольф.
Тррах!.. Щелк!.. Звяк, звяк... Тяжелый и, должно
быть, грязный кулак Медведкова врезался в лоб
Вольфу. Темные очки слетели прочь и разбрызга-
лись о бетонную стену.
— Коля!..— закричала Анжелика откуда-то свер-
ху.— Что ты делаешь?!
Ббух!.. Стук-стук-стук... Не менее весомый кулак
Вольфа, вопреки воле хозяина и чаяниям Медведко-
ва, влепился последнему в зубы, и тот покатился по
ступенькам вниз, прямо в объятия участковому упол-
номоченному, вызванному кем-то из телефонизиро-
ванных жильцов с других этажей. «Зараза,—
подумал Вольф, растерянно глядя на кровоточащие
пальцы.— Оказывается, это больно — бить кулаком
в лицо!» И тут он вдруг осознал, что впервые за по-
следние пятнадцать лет выругался.
Распростившись с Дедушевым, который остался
предельно огорчен результатами визита к патрону
зловредной галактической нечисти, Колобов сбегал
в гастроном за минералкой. Поборолся с искусом
прикупить и сигарет—здесь ему удалось убедить
себя, что райские условия для роллитян тоже ни
к чему, и некоторая острота ощущений время от вре-
мени пойдет им только на пользу. Держа в охапке
четыре бутылки «Арзни» и блок «Ту», он свернул в ал-
лею, что вела к его дому. Про себя он именовал этот
отрезок дистанции «Аллеей сфинксов»—главным
образом из-за многочисленных старушек, дневав-
298
ших и едва ли не ночевавших на скамейках на всем
протяжении пути к подъезду, где ни один прохожий
не мог бы укрыться от скрупулезного исследования
и систематизации под перекрестным огнем их даль-
нозорких глаз.
Сегодня старушки настороженно и выжидательно
молчали, глядя на Колобова. Напрасно он ломал се-
бе голову, чем вызван такой нездоровый интерес
к его персоне, и не учудил ли он вчера чего-либо
нештатного, возвращаясь от Бабьева. Лишь подойдя
к самому крыльцу, он догадался о причинах их повы-
шенной боеготовности.
На самой последней скамеечке «Аллеи сфинк-
сов» в полном одиночестве сидела крепенькая, будто
молодая репка, красивая девушка по имени Верочка
Лисичук. Наряд ее, разумеется, не мог пробудить
в старушках ничего, кроме осуждения: белый, под-
черкнуто просторный блузон плюс розовые, черес-
чур короткие даже по мнению Колобова брючки. И,
самое-то странное, все эти модные нелепицы смо-
трелись на Верочке очень мило. Прямые соломен-
ные волосы девушки были увязаны на макушке высо-
ким жгутом. Верочка Лисичук делала вид, будто чи-
тала интересную книгу, но прикидываться она не
умела. Да и книга-то в ее руках называлась «Живое
и мертвое в индийской философии» — разве мысли-
мо такое читать юным девам?
Внутри Колобова что-то хрупнуло и оборвалось.
«Неужели меня дожидается? Вот не было печали...»
— Верочка! — с живостью, более приличествую-
щей бодрящемуся селадону, нежели научному со-
труднику с восьмилетним супружеским стажем, про-
пел Колобов.— Какими судьбами в наших краях?
«Убить бы тебя,— мысленно ощерился он сам на
себя.— Нет бы прикинуться шлангом и незаметно
юркнуть в подъезд! Теперь-то уж Роллит накрылась
бесповоротно. А собственно, чего я засуетился? Что
же, мне теперь и с девушкой не поболтать, тем бо-
лее— сотрудницей родного института?! Всего-то
навсего—тесные контакты третьего рода между
дружественными цивилизациями Роллит и Найви!»
— Здравствуйте, Вадим,— сказала Верочка.— Я
загадала: если вы притворитесь, что не заметили
меня, то я не заговорю с вами. А если наоборот...
299
— Ну это уж чересчур слишком! — разливался
соловушкой Колобов.— Такой критерий страдает из-
лишней мягкостью. Чтобы тебя не заметить, нужно
быть слепым от рождения, да еще войти в дом через
чердак, желательно в потемках через три часа после
твоего ухода.
— Вы не пригласите меня в гости? — спросила
Верочка и пошла пятнами.
— Приглашу,— сказал Колобов.— Если ты по-
клянешься не открывать там своих очей. Я еще нынче
не прибирался.
Пропуская Верочку вперед, он спиной ощутил на-
хлынувшую со стороны объединенных сил всех ста-
рушек «Аллеи сфинксов» волну осуждения.
— Вот,—донеслось до него.—Жена за порог...
— Все они нонеча таковы. А вот давеча бывало...
На лестнице и в прихожей Верочка упорно молча-
ла, прижимая «Живое и мертвое» к себе, словно щит.
«Ну и амбре тут у меня,— устыдился Колобов.— Как
в гусарской казарме, или где они там жили». Про-
ходя в комнату, девушка украдкой бросила взгляд на
себя в пыльное зеркало. Как бы ненароком одернула
блузончик, дотронулась до стянутого шнурком
с двумя красными шариками соломенного хвостика
на макушке.
— Верунчик, хочешь кофе? — спросил Колобовсо
всевозможной непринужденностью.
— Хочу,— промолвила Верочка.— Как тут у вас...
— Паршиво, ты имеешь в виду? Загажено? Да,
имеет место. Но ведь еще полвоскресенья впереди,
успеется навести глянец.
— Нет, не то. Я хотела сказать—уныло.
— Уныло? — Колобов развел руками.— А как
должно быть в квартире одинокого, путь даже вре-
менно, мужчины?
Тут он вспомнил внутреннее убранство квартиры
Вольфа и устыдился вторично.
— Свинарник, конечно,— пробормотал он.—А
пойдем на кухню, там как-то уютнее.
— Хотите, я у вас тут подмету? — вдруг предло-
жила Верочка.— И пыль сотру?
— Это зачем? — окончательно смутился Коло-
бов.— Не надо этого.
300
Потом они сосредоточенно, самоуглубленно пи-
ли кофе.
— Вот, начитаешься индийской философии,—
попытался сострить Колобов.— Умная будешь.
Серьезная.
— Я не от этого серьезная,— промолвила деву-
шка.
— А от чего?
Верочка молча уткнулась в чашку.
— Еще? — спросил Колобов.
— Нет, спасибо. Много кофе нельзя.
— Да, на сердце плохо отзывается. А нам с тобой
как нельзя нужны здоровые сердца.
«Не то фиг твои найвиане меня спасут»,—
добавил Колобов про себя, собрал чашки и понес их
в мойку.
— Вадим,— сказала Верочка.— Давайте я вымою
посуду.
— Нетушки. В этом доме привилегия мыть чашки
навечно закреплена за мной. Никто так искусно не
управляется с посудой, как мы, мужчины.
Он покончил с чашками, махнул полотенцем по
столу и сел напротив Верочки. Некоторое время они
в полной тишине смотрели друг на дружку. «Что же
мне с ней теперь-то делать? Самое умное —
выпроводить как-нибудь. Дернула же нелегкая за
язык. Или тряхнуть стариной, закружить девочке го-
лову?.. Тоже, соблазнитель сыскался, бонвиван хре-
нов. На себя бы лучше посмотрел, да тошно небось».
— Так что у нас случилось, Верунчик?
— Что случилось? — медленно повторила она,
словно вникая в смысл вопроса.— Ничего не случи-
лось... Спасибо за кофе. Я, наверное, пойду. Уже
поздно.
— Поздно?!—зовопил Колобов.— Час пополуд-
ни!
— Мне в библиотеку.
— Так не работает же библиотека!
— Ну... все равно, я пойду,— Верочка решительно
поднялась.
В прихожей она, упорно не отпускаясь от нелепой
в сочетании с ней книги, влезла в туфельки и приня-
лась возиться с замком.
301
— А он у вас не работает,— сказала девушка
с укоризной.
— Да я знаю,—досадливо произнес Колобов.—
Как-то странно все...
— Ничего странного,—ясным голосом прогово-
рила Верочка.— Я вас люблю.
Она испытующе посмотрела на Колобова, ожи-
дая, что тот будет повергнут ее признанием в шок.
Она не знала, что Колобов уже был подготовлен.
— Веруня,— сказал он ласково.— Ну зачем тебе
это?
— А это всегда низачем. И некстати. Может быть,
потому что сегодня воскресенье. И греет солнышко.
— Я же старый. Мне скоро тридцать пять. Я живу
неправильно. Я ленивый. Я все время курю и говорю
пошлости.
— Я знаю.
— Я женат. Моя жена — очень хороший человек.
— Знаю.
— И что же нам теперь делать?
— Ничего не нужно делать. Все будет по-
прежнему. Я никогда больше не повторю вам этих
слов и не приду в вашу квартиру пить кофе. Только
вы будете знать, что: я — вас—люблю.
— А зачем мне это знать?
— Понимаете, Вадим... Если мужчину любит
только жена, значит—он действительно живет не
очень правильно. Жена ведь знает его лучше, чем
окружающие, она ближе всех к нему, а от окружаю-
щих он закрылся в своей раковинке. Но если мужчи-
ну любят и другие женщины—тогда для него еще не
все потеряно. Когда его любит слишком много жен-
щин—тоже дурно. А две женщины — это, по-моему,
в самый раз.
Верочка повернулась и быстро затарахтела ка-
блучками по ступенькам. Ошарашенный Колобов
плотно закрыл дверь, убрел на кухню и единым ду-
хом опорожнил бутыль минералки.
— Вот она, женская логика во всей красе,—
хмыкнул он, расковыривая пачку сигарет.—А может
быть, я и взаправду не такая уж мнимая величина, как
привык к себе? И приучил к тому окружающих? При-
вык, знаете ли, с детства готовиться к пенсии, пи-
жон...
302
Он с яростью затянулся и посмотрел на тлеющий
кончик сигареты. Потом перевел взгляд на сияющее
за окном небо. Внезапно он испытал странное чув-
ство родства с этим огромным, чистым небом. Там,
за этой слепящей голубизной, жила не чужая ему га-
лактика. И он был ей не чужой.
— Гад Вольф!—сказал он решительно.— Тебя
сколько женщин любит? Паразит... Закрыть нашу те-
му? Лабораторию разогнать?.. А дулю тебе!
Прервав его филиппики на полуслове, настойчи-
во зазвонил телефон. Колобов ткнул сигарету в угол
рта и кинулся в комнату.
— Верочка!—заорал он в трубку.— Спасибо те-
бе, хорошая ты девушка!
— Это не Верочка,— после затяжной паузы отве-
тили ему.— С чего ты взял, будто тебе может звонить
Верочка? На кой ты ей сдался, старый сатир? Это я,
Дедушев.
— Ерунда,— сказал Колобов беспечно.— Рано вы
все на мне крест начертали, господа присяжные за-
седатели. Я еще поведу богатырским плечом и обра-
щу ваш занюханный переулочек в просторную свет-
лую улицу коммунистического Завтра!
— Ладно тебе,— скучным голосом сказал Деду-
шев.— Не блажи попусту. Жду тебя через полчаса.
В парке возле ротонды.
— Зачем? — встрепенулся было Колобов.
Но Дедушев уже повесил трубку.
...Несмотря на всю скудость накопленной инфор-
мации, обе противостоящих силы тем не менее име-
ли определенное представление о своих противни-
ках. Пусть это были косвенные, неподтвержденные
сведения, но какую-то ясность они вносили. По
крайней мере, понятно было, кто ждет тебя по ту сто-
рону барьера, чем тебя встретил и куда уйдет в слу-
чае поражения. Звездолеты Соединенного Разума
и империи Моммр использовали сходные принципы
передвижения в пространстве и в силу общих зако-
нов эволюции создавались на основе родственных
технологий.
Но никто не знал, даже вообразить себе не мог,
что же такое эти загадочные Ччарр, откуда они при-
шли в Галактику, если ни на одной из планет не оста-
лось никаких следов их зарождения, где и когда они
303
проявят себя в очередной раз, и в чем это выразится.
В том, что они наделены интеллектом, мало кто со-
мневался— настолько разумны были их действия.
Передвижки планет и подкачка гаснущих звезд
в мертвых системах. Полная разрядка готовых взо-
рваться и разнести вдребезги все окрест коллапса-
ров. Стабилизация сверхновых, уже разгорающихся,
можно сказать — на всем скаку. Да мало ли еще...
И не было у Ччарр звездолетов—только сгустки
энергии, трепещущие в сетях силовых полей, несу-
щиеся невесть откуда невесть куда.
Рой именно таких энергетических сгустков и про-
несся ураганом между замершими в напряженном
ожидании противниками, по самой кромке разде-
лявшего их барьера.
И барьера не стало.
Промелькнувшие, будто призрачный след неве-
домой доселе, непознанной, фантастической ипо-
стаси мироздания, Ччарр так же безмолвно канули
во мрак. Понимали ли они то, что сделали? Ведали,
в какой вселенский водоворот событий вмешались?
И догадывались ли вообще о существовании в этой
открытой для них во всех направлениях звездной пу-
стыне кого-либо еще, кроме них самих — могучих,
свободных, неподвластных ни пространству, ни вре-
мени?..
Звездолеты Соединенного Разума медленно,
осторожно двинулись вперед—к закутанной в кокон
кипящей атмосферы планете Роллит. В любую ми-
нуту, с любой стороны могла последовать отчаянная,
бессмысленная, беспощадная атака стервятников
Моммр.
Но она не последовала.
Мертвенные, зловещие тени имперских звездоле-
тов проплывали мимо, таяли позади. Они были не-
движны. Не отвечали на запросы — как всегда. Но
и не нападали.
Что с ними произошло? Неужели беззаботные
Ччарр мимолетом, за какие-то доли мгновения,
уничтожили их экипажи?
Нет—чуткие приборы звездолетов Разума реги-
стрировали интенсивный информационный обмен
между кораблями-стервятниками. Похоже, им по-
304
просту не было дела до того, что происходило во-
круг.
Не переставая строить самые невероятные догад-
ки по поводу случившегося, спасатели устремились
к многострадальной Роллит...
Угодив в участок милиции, Вольф утешал себя тем,
что некоторое разнообразие впечатлений ему не по-
вредит. Правда, ему все же довелось испытать нес-
колько неприятных минут, когда увешанный мусором
с пересчитанных им ступенек лестничного пролета,
Медведков воспользовался отлучкой участкового
и принялся беззастенчиво клепать на Вольфа. Что
он, Медведков, возвращался-де из гостей под ручку
с законной супругой Анжеликой Юрьевной, был вы-
пивши, конечно, самую малость, он свою меру знает,
а в подъезде на него напал трезвый, а потому особо
опасный, ибо руководствовавшийся холодным рас-
четом, сознательно решивший бросить вызов рабо-
чему классу в лице его, Медведкова, переродив-
шийся, мать его всяко, интеллигент Вольф, с пре-
ступной целью выместить свою мелкобуржуазную
ненависть к пролетариям всех стран, а также предать
публичному поруганию его, потомственного проле-
тария Медведкова, потомственную пролетарскую
жену. Ну, и не сдержал себя, ответил на оскорбление.
А если вышеперечисленный перерожденец в процес-
се его, пострадавшего за свою классовую сущность
Медведкова, зверского избиения где-то обронил оч-
ки, то пусть пеняет на себя, пусть убыток возместят
ему западные спецслужбы, а за нарушение конститу-
ционных прав трудящегося на отдых и брак нехай от-
ветит по всей строгости советских законов. Рука де-
журного сержанта потянулась за чистым бланком
протокола, и в этом жесте обещано было Вольфу
мало хорошего. Запахло письмом в институт, прора-
боткой, понижением, прикрытием тематики, срезкой
ассигнований. Но тут в участок ворвались свидетели
во главе с доблестной пенсионеркой, которую, как
впервые за период соседствования с ней узнал
Вольф, звали Ганной Григорьевной. Ситуация резко
изменилась, и Медведков только успевал пригибать-
ся под пущенными в него зарядами обвинительной
305
картечи. Его положение усугубил отлучавшийся по
своим делам участковый уполномоченный Избу-
шкин. «Какой ты пролетарий, Медведков,— сказал он
устало.— Прыщ ты на теле рабочего класса. А за де-
магогию, за неправомерное употребление не отно-
сящихся к тебе высоких понятий, тобою обмаранных,
я тебе дополнительно впаяю что могу. Побитые това-
рищу интеллигенту очки возместишь из своего кар-
мана. И вообще у нас с тобой разговор нынче пред-
стоит особый».— «Товарищ майор! — благородно
вмешался Вольф.— Я хотел бы сделать заявление».
При этом его внутреннему видению неотступно
являлся прекрасный лик рыдающей Анжелики. «Лей-
тенант,— поправил его Избушкин.— Слушаю вас, то-
варищ потерпевший».— «Лично я не имею к гражда-
нину Медведкову никаких претензий. Потому прошу
освободить его из-под стражи».— «Дает интелли-
гент!»— изумился Медведков. «Это дело вашей со-
вести,— мрачно сказал Избушкин.— Зато у государ-
ства есть претензии к гражданину Медведкову, и не-
малые. Так что все свободны, товарищи, повестки
вам будут разосланы. Медведков, я отпустил только
товарищей, а ты у нас нынче гражданин, потому сядь
где сидел!..»
Потрясенный Вольф поплелся домой. Его жи-
зненный вектор, сильно погнутый в результате не-
давних событий, уже не смотрел вперед, в будущее,
горделиво и самоуверенно, а нелепо болтался и дре-
безжал. Внутри у Вольфа установилась странная хо-
лодная пустота, и эта пустота время от времени гнус-
но екала. Саднила рассаженная шершавым медвед-
ковским кулаком бровь. Окружающий мир без тем-
ных очков с диоптриями казался пугающе размы-
тым, иррациональным. «Сбили с лошадки шоры,—
горько думал Вольф, карабкаясь на свой этаж.— А
лошадка и дорогу потеряла». Под ногами хрустели
стеклянные брызги. Хрустело само пространство-
время, недавно еще привычно четкое, понятное во
всех его измерениях, обжитое, а теперь вдрызг раз-
битое грубым вторжением чуждой, потусторонней
реальности.
У двери Вольф пошарил в карманах и не обнару-
жил там ключей. Подобного с ним тоже отроду не
бывало. Чтобы выйти из дома и забыть ключи!.. Да
306
ведь покуда он играл в графа Монте-Кристо в участ-
ке, у него из квартиры все вынесли! Мебель, утварь,
тряпки, деньги — черт с ними, но книги и компьютер
с его памятью, которая уже давно была частью памя-
ти самого Вольфа!.. Обливаясь холодным потом,
Вольф толкнул дверь—та легко поддалась. Он ри-
нулся вперед, изнывая от предчувствий.
Все оставалось на привычных местах. Книги
в стеллажах, компьютер на столе. Раскуроченный
прибор Дедушева был рассеян по полу, кинескоп ва-
лялся в углу, зловеще мигая. Вольф достал из ящика
стола запасные очки, приладил их на нос... В кресле
у журнального столика очень неудобно, скованно,
зажато сидела Анжелика.
Поскольку регламентирующая программа в моз-
гу Вольфа засбоила капитально и, судя по всему, на-
долго, он не нашелся что сказать и самым дурацким
образом остолбенел с открытым ртом.
— У вас была незаперта дверь,— промолвила Ан-
желика низким, чуть хрипловатым голосом.— Я
решила присмотреть за квартирой до вашего возвра-
щения. Теперь вы появились... и я ухожу.
Она начала высвобождаться из своей сдавленной
позы — словно античная статуя из бесформенного
куска мрамора. Екающая пустота внутри Вольфа по-
немногу заполнялась чем-то густым и теплым, а сам
он, ощущая противоестественную слабость в коле-
нях, сползал вдоль стены на случившуюся весьма
кстати банкетку. Не окажись банкетки—так и стек бы
прямиком на пол.
— Вы... очень красивая,— пробормотал он.— Вы
хотя бы подозреваете об этом?
— Подозреваю,— просто сказала Анжелика.— У
вас много книг. Винер, «Кибернетика и общество»...
Тьюринг... Глушков... Лем... Когда-то я читала все
это. Когда-то... тысячу лет назад,— она провела
пальцем по пыльным корешкам.— Вы давно их не
доставали. Почему?
— Это...— произнес Вольф, не отрывая от нее
взгляда. Ему не хотелось говорить о книгах. В голову
лезли совершенно иные вещи.— Это базис. Фунда-
мент. А я давно уже возвожу свои стены.
— Мне не пришлось достроить даже фунда-
мент,— продолжала Анжелика.— Четвертый курс
307
университета. Случайная встреча. Пылкая, вулкани-
ческая любовь с первого взгляда. Пусть все летит
в тартарары, с милым рай и в шалаше!.. И вот я здесь,
в шалаше — и милый бродит где-то рядом. Да только
рай не удался.
— Почему так обреченно, Анжелика? Все еще
можно исправить.
— Кино,—усмехнулась она.— Или дешевая про-
изводственная проза из толстых периферийных жур-
налов. Ничего и никогда нельзя исправить. Для этого
нужно вернуться в свою молодость, а машина вре-
мени пока еще не придумана. Мне уж двадцать во-
семь, Олег Олегович. Студентка из меня не получит-
ся—я не хочу знаний. Я разучилась хотеть их. Зато
я научилась обвешивать покупателей, зажимать сда-
чу и припрятывать кой-чего для дома, для семьи.
И ругаться с целым светом — с покупателями же,
с грузчиками, с завсекцией. Вот это наука, ни в од-
ном университете не преподается!.. Зачем я говорю
это вам? Наверное, потому что мы сосуществуем
в параллельных пространствах, которые никогда не
пересекутся. Вы чужой, вы из антимира. Сегодня ка-
кое-то совершенно ненормальное воскресенье... Но
завтра будет обычный понедельник, и все пойдет по-
старому, по накатанной колее. Вы умчитесь по своей
трассе в свой антимир, а я поковыляю по своему без-
дорожью в постылый, провонявший овощной
гнилью магазинишко. И вы забудете мои слова,
да и меня тоже. А мне будет легче: я на миг сопри-
коснулась с тем, что когда-то потеряла. Побывала
в своем пространстве... куда больше ни ногой.
— Вы любите его?
— Люблю? Иногда я мечтаю, чтобы кто-нибудь
из нас умер. Но ничего не происходит, и не произой-
дет. Он даже в тюрьму угодить не способен — не тот
склад характера. Он у меня прирожденный мелкий
хулиган. Вечером он вернется из участка, повалится
мне в ноги, будет каяться, клясться, что с понедель-
ника все пойдет иначе, будет просить прощения. И
я его прощу. Что же мне с ним делать еще? А потом
наступит понедельник... такой же, как и все поне-
дельники в этой жизни.
Вольф сидел в своем углу, таращился на Анжели-
ку и понемногу терял остатки рассудка. С каждым
308
мигом она изменялась — прямо на его глазах. И он
уже начисто забыл свою обычную отстраненность,
замешанную на непреходящем самоанализе, потому
что Анжелика была прекрасна и делалась все пре-
краснее, попирая своей красотой все допустимые
пределы прекрасного. И ничего не было в ней вуль-
гарного, и встрепанные черные волосы были ей к ли-
цу, и потеки туши на щеках ее не уродовали, и платье
вполне уместно не скрывало ее стройных ног. И зас-
боила вольфовская душа-программа, и увязался
в морской узел вольфовский жизненный вектор,
и вся эта прежняя ерунда пошла прахом.
— Вы знаете, Анжелика,— проговорил Вольф.—
Сегодня с улицы пришли два человека и сказали
мне, что я неправильно живу. Я не поверил им, а они
мне доказали это как дважды два. Я их прогнал, по-
тому что все равно не поверил. И когда они ушли,
жизнь принялась мне вдалбливать их доказательства
с бешеной силой. Я даже пострадал,— он усмехнулся
и осторожно потрогал ссадину.— Все мы живем не
очень правильно. У кого-то рассогласование боль-
ше, у кого-то меньше. А кто-то, как я, не хочет верить
в свои ошибки. И упирается, охраняя вектор своей
жизни, устремленный в темноту. Потому что привык,
потому что удобно!.. Человек не может правильно
жить в вакууме, не заполненном другими людьми,
даже если это идеальный вакуум. Очень обидно осо-
знать это, когда молодость в общем-то миновала,
когда на голову рухнул четвертый десяток, и столько
лет прошло впустую. Нет, разумеется, что-то сдела-
но, что-то достигнуто — но какой ценой! И цена вы-
сока не столько для тебя самого, сколько для окру-
жающих. Анжелика, у меня нет друзей. У меня есть
только оппоненты!
— У меня тоже, —сказала она.—Только продав-
цы и покупатели. И муж, который давно опостылел.
— Я ничего не смыслю в людях! — произнес
Вольф с ожесточением.— Они для меня — функции,
я не вспоминаю о том, что у каждого из них есть не
только настоящее, но прошлое и будущее! Ко мне
пришли двое, они хотели мне помочь, а я принял их
за прохвостов, преследующих свою мелкую выгоду!
Каждый день я видел вас на лестнице, но никогда не
думал о вас иначе, как о продавщице овощного мага-
309
зина и жене люмпена! Мне и в голову не приходило,
что вы двигались по жизни тем же путем, что и я, но
мы трагически разминулись на каком-то перекрест-
ке. Нужно что-то менять!
— Да нужно ли?
Анжелика шла к нему через всю комнату, а ему
казалось—плыла, потому что у него кружилась го-
лова, вокруг рушились стены, проваливался в пре-
исподнюю пол под банкеткой, раскалывался и во-
зносился в безвоздушное пространство потолок. Ан-
желика подошла совсем близко, ладошкой провела
по его щеке, осторожно коснулась боевой раны воз-
ле глаза.
— Больно? — спросила она тихонько.
— Ничего,— промолвил он.— Иногда полезно
бывает испытать боль впервые за много лет.
— Это воскресенье,— шептала Анжелика, гладя
его по голове.— Сумасшедшее воскресенье. Все ку-
вырком, потому что мы изо всех сил стараемся вос-
креснуть для новой жизни—такой уж это день. И ни-
чего-то у нас толком не выходит... Но оно закончи-
тся, и все пойдет как и шло. И ничто не изменится.
— Я так не хочу,— бормотал Вольф.— Я хочу,
чтобы изменилось. Я жил неправильно. Я связался
с дурной компанией... империей Моммр... Звездное
эхо... Обратная связь...
Он чувствовал себя маленьким и слабым. Ему бы-
ло жаль себя, жаль несчастных роллитян, жаль всех
несчастных и обездоленных во вселенной. Жаль — и
много больше, нежели просто жаль!—Анжелику.
Ему хотелось плакать, отчего — он не понимал, хотя
еще недавно ему мнилось, будто он понимал все на
свете.
«Анжелика, что вы станете делать, если я скажу,
что люблю вас?» — «Ничего не стану делать. Просто
не поверю. Так не бывает.» — «А вы знаете, как бы-
вает?»— «Наверное, знаю.»—«Нет, не знаете. И ник-
то не знает.» — «Но вы этого не скажете. Потому что
я замужем. И сейчас пойду домой, к мужу.» — «Я
скажу. Только соберусь с силами — и скажу.» —
«Зачем вам это?»—«Это всегда низачем...»
Где-то на другом краю плоской Земли аварийной
сиреной взвыл телефон. Вольф вздрогнул и открыл
глаза. Анжелика тоже вздрогнула и отстранилась.
310
«Для чего? Ну для чего он звонит? Янис кем не хочу
разговаривать, кроме нее.»
Вольф поднялся, прошел к телефону, взял труб-
ку.
— Олег Олегович? — спросил его кто-то слабо-
знакомый.
— К вашим услугам.
— Это Дедушев. Тот самый. Я прошу вас о встре-
че, прямо сейчас. Дело чрезвычайной важности.
И прихватите прибор. Он, должно быть, вас сильно
стесняет.
— Я не могу... сейчас.
— Потом будет поздно. Приходите в парк, к ро-
тонде. Я жду вас на одной из скамеек.
В трубке запищало.
Вольф беспомощно обернулся к Анжелике.
— Мне надо уйти,— сказал он.— Ненадолго.
— Конспиративная встреча? — спросила она
с вымученной улыбкой.— Вы, часом, не шпион, Олег
Олегович? Уж очень вы умный, не по нашим меркам.
— Я прошу вас,— промолвил Вольф.— Нет, умо-
ляю. Дождитесь меня здесь. Я еще не все вам сказал.
И потом,— он собрал остатки душевных сил, чтобы
соврать более или менее правдоподобно,—я поте-
рял ключи от квартиры, а за ней нужен постоянный
присмотр.
Дедушев сидел на свежепокрашенной скамейке
в тени облупленной ротонды, памятника архитекту-
ры прошлого, а то и позапрошлого века. Он курил,
вернее — пытался это делать, должно быть, впервые
в жизни. Дым валил из него, как из паровоза.
— Дед, ты спятил? — испугался Колобов.— Ты же
помрешь от позднего токсикоза!
— Пусть,— прокашлял Дедушев.
— Здесь покрашено, и ты теперь будешь сзади
походить на каторжника.
— Мне это подходит.
Колобов покрутился возле умерщвлявшего свою
плоть Дедушева и неловко пристроился на краешке
бетонной урны.
— Ты можешь мне объяснить, что происходит? —
спросил он.— Какой-то безумный день, или Женить-
ба Фигаро. С утра ты затеял свою аферу со звездным
311
эхом. Потом мы наведываемся к Вольфу для вос-
приятия от него пинков. После обеда ко мне заявляет-
ся Верочка Лисичук...—тут он прикусил язык, чтобы
не болтать лишнего.
Дедушев дожевал сигарету и не глядя бросил ее
в Колобова—тот едва успел увернуться, пропуская
окурок по назначению. В этот момент в аллее стре-
мительно возник Вольф с кинескопом под мышкой.
При виде этого непередаваемого зрелища Колобов
ахнул, а Дедушев часто-часто заморгал слезящи-
мися глазами.
— Добрый вечер,— произнес Вольф крайне де-
ловито.— Я готов выслушать вас. Только прошу все-
мерно ускорить изложение, поскольку я не распола-
гаю достаточным временем.
— Это мы уже сегодня слышали,— сказал Коло-
бов.— Что с вами стряслось, Олег Олегович? Неуже-
ли выпали с лоджии? И где ваш галстук?
— Неважно,— сказал Вольф, потянув кончик гал-
стука из кармана и тут же утолкав его назад.
— Не садитесь со мной! — закричал Дедушев.—
Здесь покрашено!
— Благодарю вас,— сказал Вольф и сел
рядом.— Итак, начинайте, Игорь Рюрикович.
— Вы все спятили,— промолвил Колобов убе-
жденно.— Но только не думайте, что я буду третьим
в вашей палате.
— Заткнись, Колобок,— сказал Дедушев грубо-
вато.— Я собрал вас, господа, чтобы сообщить...
— Нельзя ли без ерничания? — нетерпеливо обо-
рвал его Вольф.
— Можно. В общем, я вас всех разыграл.
Дедушев соскочил со скамейки, нервно обежал ее
кругом и снова сел.
— Что значит—разыграл? — переспросил Коло-
бов сварливо.
— Это значит, что никакого звездного эха не су-
ществует. И все вы живете сами по себе, ни с какими
галактическими процессами не связаны. И можете
хоть всю жизнь ходить на головах, спиваться, безо-
бразничать— ничего и нигде, кроме нашего города,
не произойдет.
— А как же... катаклизмы? Бедствия? Роллитяне?
— Все это я выдумал,— Дедушев скорчил язви-
312
тельную физиономию.—Ты же инженер. Колобок.
У тебя высшее образование.' Неужели ты допу-
скаешь, что я, простой технарь, смогу придумать
сверхсветовую связь, да еще при посредстве некон-
диционного телевизора из магазина «Юный техник»?
— Но ты же говорил...
— А у тебя своя голова есть на плечах? Если я те-
бе скажу, что нужно выброситься из окна, чтобы
взмыть в небо, ты пойдешь бросаться?
— Но эта хреновина что-то показывает! —
горестно вскричал Колобов.
— Один момент,— вмешался Вольф.— Игорь
Рюрикович, как вы заметили, я освободил ваш при-
бор от... э-э... излишнего декора. За что прошу про-
щения. Тем не менее, он продолжает транслировать
вполне удобовоспринимаемые изображения якобы
из окрестностей планеты Роллит. Если пощелкать
выключателем, который у меня в кармане, прибор
демонстрирует нам корабли пресловутой империи
Моммр возле воздвигнутого ими силового барьера.
Который, как мне представляется, отчего-то пропал.
Удовлетворите мое любопытство, объясните, как все
это работает—без видеозаписи. Что именно нам по-
казывают, если это не Роллит, и как именно это де-
лается. Лично я не в состоянии пока разгадать этот
ребус.
— Эх, вы,— сказал Дедушев.—А называетесь
кандидат наук.
Он отобрал у Вольфа кинескоп, быстро свинтил
его тубус и вытряхнул на ладонь обычную круглую
батарейку.
— Там еще видеогенератор с микропроцессо-
ром,—добавил он.— Вроде вашего «Коммодора»,
только отечественного производства. А в нем зашита
программа смены картинок.
— Но эти экзотические названия! Вы же не могли
их выдумать!
— Что так? — усмехнулся Дедушев.— Мне поло-
жено иметь фантазию по должностной инструкции.
— Дед,— прохрипел Колобов.— Ох, и гад же ты.
— Зачем вы это сделали? — сдавленно спросил
Вольф.
— Проснулся утром. Солнышко светит, воскре-
сенье на дворе. Благодать! Вот я и подумал: почему
313
люди живут неправильно? Почему звезды ходят по
правильным орбитам, а люди петляют и кружат? Как
им помочь осознать, что каждый человек будто звез-
да— не песчинка в пустыне, а галактический объект?!
— И помог, зануда,— проворчал Колобов.
— Но отчего вы не ограничились своим дру-
гом? — беспокоился Вольф.— Отчего набросились
на меня?
— Это чистая случайность. Вдохновение какое-то
нашло... На вашем месте мог оказаться кто угодно.
— Дед,— застонал Колобов.— Что ты за зверь та-
кой? Я же тебе поверил. Я же новую жизнь решил на-
чать. Ты мне всю душу вывернул своим телевизором.
Я думал — с понедельника за ум возьмусь, тематику
разгребу, с диссертации пыль сдую! Аты меня — под
дых... Да я же сейчас пьян напьюсь, Верочку собла-
зню и обесчещу, еще что-нибудь сотворю, только бы
изнутри не взорваться!
— Что и говорить,— зло произнес Вольф.—
Мало того, что ложь безнравственна сама по себе.
Так вы еще и взяли на себя право судить, кому и как
жить! Откуда вам знать, что правильно, а что нет? Вы
сами лишены твердых нравственных принципов!
Я по вашей милости сегодня подрался!
— Это любопытно,— сказал Дедушев.—
Надеюсь, вы никогда больше так не поступите. Это
вредно для вашего галстука...
Он вдруг с ожесточением стукнул кулаком по ко-
лену:
— Господи! Почему вы не можете без подпорок?
Почему вам все время нужны то десять заповедей, то
моральный кодекс, то звездные сказки, чтобы оста-
ваться людьми?! Ладно, братцы,— мигом погас он.—
Пора давать занавес. Живите как умеете.
Дедушев с треском отклеился от скамьи, подхва-
тил мертвый уже кинескоп и побрел куда-то за де-
ревья, в светлый июньский вечер. Колобов и
Вольф молча смотрели ему в разлинованную зеле-
ными полосами спину.
— Дед никогда прежде не курил,— наконец про-
молвил Колобов.— И не врал. А теперь врет напро-
палую. Отчего бы?
— А где он взял программу для смены изобра-
зи
жений? — кивнул Вольф.— Ее же сочинить и отла-
дить надо, а это не каждому по зубам.
— Конечно,— согласился Колобов. Он с тоской
посмотрел в потемневшее небо.— Кажется, дождь
собирается, как говаривал поросенок Пятачок...
Жаль, что все так обернулось. Спокойной ночи, Олег
Олегович.
— До завтра,— ответил Вольф. Помявшись, до-
бавил:— Заходите как-нибудь... в гости.
— Да? — Колобов улыбнулся.— И о чем же мы
с вами станем беседовать?
— Не знаю,— честно сказал Вольф.
— Ия тоже,— проговорил Колобов.
В квартире было сумрачно и пусто. Воняло какой-
то кислой дрянью. «Хлев,— подумал Колобов с нена-
вистью.—Авгиевы конюшни. Как в пьесе у Дюрен-
матта: действие разворачивается на сцене, завален-
ной дерьмом. Минуло полвоскресенья, а потом еще
столько же, и ничего не изменилось.» Принюхиваясь,
он прошелся по квартире. Разило из мусорного вед-
ра. Уезжая, Циля настрого наказала освобождать его
вовремя. Разумеется, Колобов немедленно забыл об
этом.
Он распахнул на кухне окно. Воздух посвежел
и наполнился оголодавшим комарьем. «Стервы,
спать не дадут. Все плохо, все кругом плохо. Позво-
нить Бабьеву? Может, у него найдется выпить... Му-
сорная планета Шушуга,»—тут же вспомнил Коло-
бов и едва не плюнул на пол от злости.
В окне болталось и плыло куда-то небо. Пустое,
никем не обжитое. Начхать ему было на мелкого му-
равья Колобова, ни с того ни с сего возжелавшего
с ним породниться.
«Плохо мне,—думал Колобов.— На душе пакост-
но. Была бы на самом деле эта чертова Роллит—
наверное, ледником бы накрылась в три слоя. Пло-
хо, плохо... Ну, где же вы, друзья-спасатели? Идеант,
Найви, Аморайя? Куда вы все попрятались, что не
спешите, едят вас мухи?»
И тут—в комнате — настойчиво и часто —
зазвонил телефон.
— Кто? — бестолково закричал Колобов.— Кого
нужно?
315
— Три три четыре четыре три три? — спросила
насморочным голосом телефонистка.— Ответьте
Алуште.
— Какой Алуште? — растерялся Колобов.— Кто
это?
— Это такой курорт,— разъяснила телефонистка
и шмыгнула носом.— Южный берег Крыма. Непода-
леку от Симферополя. Мечта...
— Циля! — завопил Колобов.— Цилька, ты?!
— Алло,— зазвучал в трубке далекий родной го-
лос.— Вадик, наконец-то я тебя застала дома. Я зво-
ню уже третий день, вся трясусь, совершенно не на-
хожу себе места. Решила, что если не услышу тебя
сегодня, то завтра беру обратный билет. Это какой-
то кошмар!
— Циленька, как ты там?
— Все чудесно, и это ерунда. Чем ты питаешься?
Ты вовремя ложишься спать? Ты же постоянно не
высыпаешься! Как твой обмен веществ? Надеюсь, ты
не куришь в постели? А ведро освободил? Мама не
звонила? Я имею в виду обеих мам. Как у вас там по-
года? Ты вытираешь пыль с моего пианино? Я буду
тебе звонить каждые три дня, а письмо уже отправи-
ла. Ты можешь не отвечать, тут жуткая почта. Ты не
простудился? Кстати, почему ты не в постели?
— Цилька, у нас еще вечер, ты все перепутала!
— Разумеется, ты же знаешь, что я слабо ориен-
тируюсь в вашем жутком пространстве и вашем
ужасном времени. Как у тебя настроение? Ты там не
скис без меня? Как твоя кошмарная работа? Господи,
тебе же завтра на работу, а я лезу со своей болтов-
ней!
— Цилька, ты только не молчи, говори что-
нибудь...
Галактический объект Колобов сидел на полу,
плотно прижав телефонную трубку обеими руками
к уху. Перед его зажмуренными глазами водили хо-
ровод большие теплые звезды.
— А-а,— сумрачно протянул измятый Медвед-
ков.— Вот и хозяин пришел.
Он стоял, привалившись к двери вольфовской
квартиры, и грыз потухшую беломорину.
316
— Вас уже освободили? — с иронией осведо-
мился Вольф.
— Кому я там нужен... Отрезвили и выпнули до-
мой, до особого распоряжения. Выходного как не
бывало. Анка у тебя?
— С чего вы взяли?
— Сердце вещует... Да добрые люди сказывают.
— У меня,— жестко произнес Вольф.—
Разрешите пройти.
— Она мне жена,— напомнил Медведков и набы-
чился.
— Неважно,— Вольф отодвинул его и надавил на
пипку звонка.
— Будет тебе «неважно»,— пообещал Медвед-
ков.— Сейчас она откроет, и я сперва тебя грохну, по-
том ее, а меня суд оправдает, потому как я буду в со-
стоянии сильного душевного расстройства.
— Не хорохорьтесь попусту. Какой из вас убийца,
когда вы прирожденный мелкий хулиган?
— Ух ты! — опешил Медведков, увидев расчер-
ченную зеленой краской спину Вольфа.— Это за-
чем?
— Неважно,— отмахнулся тот.
Щелкнул замок, дверь отворилась. На площадку,
щурясь от света, вышла Ганна Григорьевна в домаш-
нем халате и шлепанцах с помпонами.
— Долгонько вас не было,— сказала она попя-
тившемуся Вольфу.— Я уж и вздремнула в кресле,
вас дожидаючи. Принимайте жилье, все лежит не-
тронутое.
Медведков нырнул в темноту мимо нее и тут же
пулей выскочил обратно.
— Где Анка, язви вас? — ошалело спросил он.—
Куда спряталась, так вас и эдак?!
— А бог ее знает,— охотно ответила незлобивая
Ганна Григорьевна.— Попросила меня присмотреть,
а сама хвост трубой и умелась куда-то. Так я пойду?
— Да, спасибо вам,— опомнился Вольф.—
Спокойной ночи.
Ганна Григорьевна величественно кивнула и про-
шествовала в свою квартиру.
— Сбежала,— плачущим голосом сказал Мед-
ведков.— Бросила меня! Но и тебе тоже во! — он
317
скрутил Вольфу под нос нечистый, но выразитель-
ный кукиш.
— Уймитесь,— сказал тот, брезгливо отстра-
няясь.— Может быть, она ушла домой... к вам.
— Стал бы я здесь торчать понапрасну!
— А к подругам? Ах, да, у нее здесь нет подруг.
— Нет...— повторил Медведков.— Никогошень-
ки-то у нее здесь нет, кроме меня.
— Тоже мне, пристанище,— грустно съязвил
Вольф.
— Молчи, интеллигент,— обиделся Медведков.—
Ты не понимаешь ни шиша. Я же люблю ее, лярву.
Я же, можно сказать, выкрал ее. Из свадебной «Вол-
ги» вынул, вот у такого, как ты, увел.
— Ну, и кому от этого стало лучше?
— Верно, никому,— Медведков снова сник.— Что
же мне теперь делать, куда податься? Ты ученый, дай
совет!
— Для начала надо найти Анжелику Юрьевну,—
сказал Вольф.— Не может же она оставаться на ули-
це в такой поздний час одна. А потом... человек она
свободный, брачные узы в вашем случае — всего
лишь дань условностям. Пусть решает сама, как всем
нам быть дальше,— он задумчиво погладил рассе-
ченную бровь.—У нее существует возможность ку-
да-то от вас уехать?
— Уехать? — не понял Медведков. И вдруг хлоп-
нул себя по лбу.— Вокзал! Ну точно, вокзал. К отцу
она поедет, в Котовск. Или к сестре в Гомель. И как
я сразу не допер? Слушай, интеллигент, возьми де-
нег, а я пока на улице тачку захомутаю.
— У меня есть,— промолвил Вольф.
Когда за ними стукнула дверь парадного, из квар-
тиры Ганны Григорьевны вышла Анжелика. И оста-
новилась, держась за перила.
— Твой-то с этим,— сказала Ганна Григорьев-
на.— На вокзал поехали. Как бы в дороге не разодра-
лись.
— Да нет,— проговорила Анжелика.— Коля спо-
койный, когда трезвый.
— Ты куда сейчас?
— Не знаю.
— Ой, гляди, девка. Муж какой-никакой, а все
318
ж таки муж. Мало ты его воспитывала, вот что я ска-
жу.
— Разве я нянька ему?
— Тоже правильно. Но ты же его знаешь, выучи-
ла за столько лет. А начинать все сызнова тяжко, да-
ром, что молодая. Этот-то... разве он мужик? Встре-
тишься— и не поздоровается. Так, полено с глазами.
— Может быть, никто еще не выстрогал из него
Буратино?
Ганна Григорьевна хмыкнула.
— Дело твое,— сказала она.— Нынче воскре-
сенье, чего ж не подурить? А завтра новая неделя,
будто старой и не бывало. Решай, стало быть, сама,
куда тебе дальше.
— Сейчас решу,—сказала Анжелика.
На далекой планете Роллит, издревле известной
во всей цивилизованной вселенной как «Жемчужина
мироздания», все возрождалось к новой жизни. Бу-
дет ли она прежней? Кто знает... Роллитяне возвра-
щались в разрушенные города, по дороге расста-
ваясь с пережитыми страхами. С любопытством раз-
глядывали они бронированные башни спасательных
звездолетов. И каждый втайне надеялся застать свой
дом уцелевшим.
С небес падал слепой дождь, смывая с листьев
и травинок серый ненужный пепел прошлого.
319
А. Бушков
варяги
без приглашения
Получить квартиру в новом доме, если до этого
не имел никакой, событие, безусловно, радостное,
где-то даже эпохальное. Смотреть на наш дом одно
удовольствие, такой он новый и красивый: песочно-
желтый, девятиэтажный, с длинными балконами
и узором из красных кирпичей на торцевых стенах.
Если бы только не подходы к нему... Когда-нибудь
здесь появятся аккуратные асфальтовые дорожки,
клумбы и детские площадки, но пока вместо этого
планируемого благоустройства лишь взрыхленная
земля, разнообразный строительный мусор и кана-
вы, в которые уже три раза проваливался пьяница
местного значения, мой новый сосед, отставной вер-
тухай Бережков, а один раз угодил кто-то трезвый,
плохо знакомый с топографией новостройки.
Я перешел канаву по узкой грязной доске, вошел
в свой подъезд, достал из почтового ящика «Комсо-
молку» и письмо, почему-то без обратного адреса.
Предназначалось оно мне, хотя я так и не смог
вспомнить, чей это почерк. Решил прочесть его дома
и пошел на свой третий этаж.
Щелкнул замок, я шагнул в прихожую, хотел по-
весить сетку на вешалку и остановился с нелепо вы-
тянутой рукой.
Это была не моя прихожая. Вместо досок пола
рыжего цвета — великолепный блестящий паркет,
вместо зеленой краски, какой обычно покрывают
стены в прихожей — красивые сине-черные обои
320
с полуабстрактным рисунком. Вместо моей прос-
тенькой ширпотребовской вешалки —ультра-
современное сооружение из меди, которое и вешал-
кой-то назвать казалось нетактичным. Произведение
искусства, а не вешалка. Место стандартного плафо-
на над дверью в туалет занял элегантный светильник,
а сама дверь была не больнично-белой — приятной
для глаз синей, гармонировавшей с обоями. Ни та-
кой вешалки, ни таких обоев, ни такого светильника
я никогда не видел ни в кино, ни в магазинах, ни
в чьей-нибудь квартире. Все это было до ужаса кра-
сиво и, без сомнения, очень современно, а из прихо-
жей я видел комнату, напоминающую декорацию
для фильма о современном западном бомонде.
Первое, что пришло мне в голову—я ошибся
квартирой, по рассеянности проскочил выше или не
дошел до своего этажа. А то, что ключ подошел
к замку—в конце концов при нынешней стандарти-
зации такие вещи происходят не только в фильме
Эльдара Рязанова и юмористических рассказах, но
и в жизни. Мне приходилось слышать о таких слу-
чаях, а теперь это произошло со мной. Мелкая быто-
вая хохмочка.
Я забрал сетку и осторожненько, неслышно сту-
пая, вышел на площадку. Оказавшись в неловком по-
ложении, самое лучшее—как можно быстрее выпу-
таться.
И все-таки я не ошибся ни площадкой, ни дверью!
Та незнакомая роскошная квартира была двенадца-
той, моей, а на двери соседней одиннадцатой, где
обитал пьяница местного значения Бережков, беле-
ла знакомая царапина от пола до замка, оставленная
кем-то из его дружков. И возле моей, двенадцатой,
лежал старенький, привезенный из общежития поло-
вичок. Это была моя квартира.
И я снова вошел в великолепную прихожую, по-
весил сетку на произведение искусства, снял туфли
и вошел в комнату так неожиданно ставшую чужой.
Комнату? Ну да, моя квартира состояла из одной-
единственной комнаты. Сейчас, неизвестно откуда,
появились еще две, значит, двух лишились соседи,
но пока что не слышно, чтобы они взволнованно ме-
тались, чтобы они заметили. Правда, они могли еще
не вернуться с работы...
321
11-1514
Тут я заметил, что старательно думаю о второсте-
пенном, не решаясь задать себе главный вопрос —
кто это устроил и зачем? В отлучке я пробыл макси-
мум тридцать пять минут. Не в человеческих силах за
такой срок настелить паркет, оклеить стены обоями,
заменить лампы, привезти и расставить мебель, при-
вести квартиру в такой вид, словно она пребывает
в нынешнем великосветском состоянии месяц по
крайней мере. Не говоря уж о том, что не в человече-
ских силах добавить две лишних комнаты. Люди та-
кого не могут, по крайней мере—пока.
И мне стало страшно. Просто первобытно страш-
но. Я сидел в великолепном кресле у великолепного
стола посреди великолепной гостиной, и меня бил
озноб. Хотелось сесть спиной к стене, чтобы никто не
прыгнул сзади, хотелось бежать, но куда? От кого?
От чего? И к кому? Я не сплю, я не сошел с ума. Мир
не изменился. Кроме моей квартиры.
Я распечатал письмо и стал читать. Внешне оно
не выглядело необычным — конверт, какие продают
в киоске на углу, текст умело, без помарок отпечатан
на пишущей машинке.
«Уважаемый Борис Петрович! Без сомнения, вы
удивлены и, вполне вероятно, напуганы случив-
шимся. Хотим сообщить вам, что волноваться и бо-
яться не нужно. В случившемся с вами нет ничего
сверхъестественного или мистического. Обстановка
квартиры, деньги и машина (еще и машина!?) при-
надлежат вам лично, и вы можете распоряжаться
ими, как сочтете нужным. Деньги настоящие, и поль-
зование ими не связано с какими бы то ни было сло-
жностями. Что касается Жанны, то здесь вы также
свободны в своем выборе. Советуем ни в коем слу-
чае не обращаться в органы милиции или иные ана-
логичные организации — это для вас чревато».
Я отложил письмо. Это для вас чревато... «Пала-
жи под втарую скамейку тыщу руб. новыми. Если
стукнешь ментам—тебе хана». Похоже? Нисколько.
Такие письма пишут, когда хотят что-то от тебя полу-
чить, но здесь противоположное — от меня ничего не
требуют, наоборот, только дают, а неприятностями
грозят, если я это сдам властям. Странные шантажи-
сты, шантажисты навыворот...
Действительно, почему бы не набрать 02? При-
322
едет капитан или лейтенант с институтским ромби-
ком, мне без труда удастся убедить его, что все это
не мое и никогда моим не было—я не вороватый
завбазой и не подпольный валютчик, я простой про-
граммист. Все это богатство скорее всего конфи-
скуют. Интересно, будет ли оно считаться кладом,
найденным мною и переданным государству? И...
Что? Неизвестный в темном подъезде, сопя, сует мне
нож под ребро? Четверо неизвестных заталкивают
в машину и увозят?
Дело даже не в обещанных неприятностях, хотя
и они — не сахар. Я могу так никогда и не узнать, кто
это сделал и для чего, а ведь я страшно любопытен,
да и не одно любопытство двигало бы любым, по-
павшим в такую ситуацию. Еще и долг—долг иссле-
дователя, если хотите. Человек, столкнувшийся с та-
ким, просто обязан докопаться до сути — не ради
славы, не ради любопытства. Жажда познания, вот
что это такое. Если есть загадка, она должна быть
решена.
Письмо прояснило кое-что, но одного я решитель-
но не понимал — кто такая Жанна. Слово написано
без кавычек—имя женщины? Но где она в таком
случае?
Я встал и начал обыскивать квартиру—медленно,
методично, как сыщики в романах.
Мебель была великолепной, ковры тоже, одеж-
да,—такую должно быть, носят миллионеры или еще
не свергнутые короли. Огромный цветной телевизор,
стереомагнитофон, подключенный к квадрофониче-
ской системе и установке цветомузыки. Кухня —
скопище технических новинок, призванных макси-
мально облегчить труд хозяйки. Ванная — цветной
кафель, озонаторы и куча других приспособлений,
назначения которых я не знал. Деньги я нашел в се-
кретере, по приблизительным подсчетам, их оказа-
лось сорок три тысячи в рублях, пять тысяч в долла-
рах и еще десять тысяч в неизвестных мне банкнотах.
Для живущего на одну зарплату скромного про-
граммиста более чем достаточно...
Огромный холодильник забит разными деликате-
сами, бар — не менее полсотни бутылок, я узнал
лишь три-четыре марки, про которые слышал или
323
п*
читал. Миниатюрный рай. Эдем на одного. На одно-
го ли?
Во время обыска я убедился, что Жанна — имя
женщины, и появление этой женщины здесь было
предусмотрено. Половину градероба составляла
женская одежда, а в секретере лежали футляры
с украшениями — золото и драгоценные камни. Мои
неизвестные благодетели были кем угодно, только
не крохоборами, и уж безусловно людьми со вку-
сом. Людьми? Не знаю, не знаю...
Одна маленькая странность — вместе с моими
старыми пожитками исчезли все мои книги. Библио-
тека у меня была небольшая, но хорошая, я подбирал
ее семь лет, и если что-то огорчило, так это исчезно-
вение книг.
Зная, что анонимные филантропы боялись крохо-
борства как черт ладана, логично было предполо-
жить, что вместо моих пропавших книг появится
масса новых, дорогих и дефицитных. Однако ни од-
ной книги в квартире не было. Думать и над этим ре-
бусом мне уже не хотелось. Хотелось есть.
После того, как я ознакомился с содержимым хо-
лодильника, моя авоська с бутылкой кефира, двумя
плавленными сырками и банкой хека в масле, каза-
лась инородным телом. Я отнес ее на балкон, вер-
нулся в гостиную и сел пировать, прихватив из бара
какую-то красивую бутылку. Интересно начинается
отпуск, право...
Звонок в дверь, мелодичный, нисколько не напо-
минавший звук старого, раздался минут через сорок.
К тому времени, несмотря на обильную и вкусную
еду, я успел немного опьянеть и уже не боялся нико-
го и ничего, даже неизвестных филантропов. Впро-
чем, не было смысла их бояться — неприятностями
они грозили, если я обращусь в «иные аналогичные
организации»...
Первый раз я окаменел часом ранее, обнаружив,
во что превратилась моя квартира. Второй раз —
сейчас.
Удачнее всего было бы сказать о ней одним-
единственным словом — Совершенство. Мисс Все-
ленная. Самые синие в мире глаза, самые красивые
светлые волосы, даже не прикасаясь к ним, чув-
324
ствуешь, какие они легкие и пушистые. Фигура... гу-
бы... улыбка...
На ней были обыкновенные джинсы и голубой
батник, но это не имело значения: если напялить на
нее рогожный мешок и поставить рядом с королевой
в парадном платье со всеми регалиями, никто и не
взглянет на королеву, все станут, разинув рот, гла-
зеть на это чудо, мисс Вселенную.
Она улыбнулась, и от этой улыбки где-то на дру-
гом конце Галактики полыхнула сверхновая, а я по-
нял, что погиб, и окончательно, любой на моем ме-
сте погиб бы...
— Боря, вы меня впустите наконец?
— Я... мы... вы...— сказал я.— Пожалуйста...
Протрезвел я мгновенно, но язык решительно от-
казывался повиноваться. Если это сон, просыпаться
я не хочу. Проходя мимо, она задела меня плечом, ее
волосы коснулись моего лица, и я вдохнул приятный
легкий аромат незнакомых духов. Я посмотрел
в зеркало — оттуда на меня растерянно пялился Бо-
рис Петрович Песков, двадцати шести лет от роду, не
урод, но и не в коем случае не первый парень на де-
ревне. Среднестатистический молодой специалист.
О научной работе не думал, рацпредложений не вно-
сил, изобретений не делал и вряд ли сделаю, фанта-
стических рассказов не публиковал даже под псев-
донимом, потому что к литературному творчеству
неспособен. Смею надеяться, что не совсем серень-
кий: знаю много, читаю много, в компании не ударю
лицом в грязь сумею поддержать и веселье, и умный
разговор. Таких миллионы — средние скромные лю-
ди, умеющие с должной самокритичностью оценить
себя и потому не претендующие на что-то большее,
чем они есть. Типичные представители определен-
ной социальной категории. Почему же тогда именно
со мной случились эти странности? Чем я их заслу-
жил или в чем провинился по большому счету все-
ленской бухгалтерии?
— Боря, идите сюда,— позвали из комнаты, и
я покорно пошел.
— Здравствуйте,— сказал я.— Вы Жанна?
— Да,— ответила она, открыто глядя мне в гла-
за.— Боря, вы очень удивлены?
— А как бы вы думали? — спросил я.— Не могли
325
бы вы мне объяснить, кто со мной все это проделы-
вает и зачем?
— Не могу,— сказала она.— Не обижайтесь.
Боря, так надо. Скоро вам расскажут все.
— И долго ждать?
— Вряд ли долго.
— Уже лучше,— сказал я,— Ну, а вы? Чем обязан
счастью видеть вас в сих чертогах?
— Понимаете, Боря...— она, кажется, смути-
лась.— Я — ваша жена.
— Елки-палки,— сказал я.— Вы это серьезно?
— Серьезно, у меня и документы есть... Вы хоти-
те меня прогнать?
— Нет-нет, что вы, Жанна,— на этот раз смутился
я.— Зачем же сразу гнать... то есть... в общем, я со-
всем не то хотел сказать, не в том смысле, что вас
нужно гнать... Вы, может, есть хотите?
— Хочу.
Я помчался к холодильнику. Пока она ела, не спе-
ша и очень воспитанно, я стоял на балконе и смотрел
вниз. Внизу ходили обычные люди, занятые обыден-
ными делами и развлечениями. Две подружки из
второго подъезда весело играли в бадминтон на сво-
бодном от канав и мусора пятачке. Мальчишки вози-
лись с красным мопедом, мопед громко тарахтел
и чадил на весь двор. У моего подъезда выгружали
мебель припозднившиеся новоселы. Студентка
с третьего этажа прогуливала большую палевую ов-
чарку, пес задирал ногу возле обломков бетонных
плит и ржавых железяк. От автобусной остановки по
сложной траектории, которую я не взялся бы рассчи-
тывать, двигался Бережков и нес две бутылки верму-
та. Как это ни удивительно, на сей раз он ухитрился
благополучно форсировать канаву.
Вокруг продолжалась обычная жизнь. И мальчи-
шки с мопедом, а Бережков с вермутом, и махавшие
ракетками девчонки, и все остальные — никто не ви-
дел никаких изменений, для них этот день оставался
обычным днем. Рядовой день одного из летних ме-
сяцев тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.
Именно их поведение успокоило меня, я перестал
бояться за свой рассудок. Просто со мной случилось
Необычайное. В какой-то мере это даже интересно:
раньше жилось скучненько, пресновато. Что ж, те-
326
перь не заскучаешь, теперь просто некогда скучать...
Взглянуть, как там Жанна?
В столовой ее уже не было. Я нашел ее в спальне,
она легла поверх одеяла, сбросив только туфельки,
подложив ладонь под щеку. Либо спала, либо очень
ловко притворялась. В ее лице не было ничего пу-
гающего или сверхъестественного. Не привидение,
не ведьма—хотя откуда я могу знать, как выглядят
ведьмы, если никогда их не встречал? Молодая кра-
сивая девушка. Моя жена.
Я вернулся в гостиную. Чувствуя себя одновре-
менно Джеймсом Бондом, Штирлицем и любопыт-
ной Варварой, открыл сумочку Жанны. Паспорт—
Пескова Жанна Федоровна, русская двадцати трех
лет, прописана в моей квартире со вчерашнего дня.
Паспорт тоже выдан вчера — на новую фамилию, на-
до полагать. Свидетельство о браке—если ему ве-
рить, вчера мы с Жанной, оказывается, зарегистри-
ровались. Комсомольский билет, взносы уплачены.
Пропуск в один из наших НИИ. Красивый тюбик губ-
ной помады. Всякие женские мелочи — гребешок,
зеркальце и тому подобное. Автобусный билет.
Деньги — одиннадцать рублей потрепанными бу-
мажками и мелочь. Ключ от моей квартиры, новень-
кий, как две капли воды похожий на мой.
Документы я исследовал внимательно, они вы-
глядели самыми настоящими—хотя какой из меня
специалист по распознаванию фальшивых докумен-
тов? И вообще—любой школьник, если он при-
лежно читает детективы, знает, что любая разведка
штампует прекрасные поддельные документы, кото-
рые можно отличить от настоящих лишь с помощью
сложных и трудоемких исследований.
Но я не нужен ни одной иностранной разведке.
Государственных, военных, экономических и прочих
тайн, коих домогаются ЦРУ, БНД, МАД и остальные,
я не знаю. Наш вычислительный центр никогда не
был связан с секретными работами. Ну и, наконец,
ни одна иностранная разведка не смогла бы сотво-
рить из ничего две новые комнаты... кстати, что там
с комнатами? И Бережков, и соседи из тринадцатой
давно вернулись с работы, но никто не поднял шума,
следовательно, их жилплощадь в целости и сохран-
ности.
327
Я разыскал ключи и пошел в гараж смотреть ма-
шину. «Волга» вполне соответствовала квартире—
светло-голубая, обтянутые коврами сиденья, конди-
ционер, стереомагнитофон, какой-то особенный
руль, нестандартные колпаки колес, фары, обивка
салона. От обыкновенной серийной машины она от-
личалась, как венский экипаж от простецкой арбы, не
средство передвижения, а роскошь...
Потом я запер гараж и немного постоял, глядя на
людей во дворе. Я чувствовал, что отделен от них не-
видимой стеной. Им оставаться в ритме повседнев-
ности, мне разгадывать загадку, может быть, самую
хитроумную за всю историю человечества. Получа-
лось, что я уже не один из них, не прежний Песков,
исправно работавший с восьми до пяти, вовремя
плативший взносы и толкавшийся в очереди за бана-
нами...
Жанна спала. Я устроился перед телевизиром,
приглушив звук, и стал смотреть вторую серию трех
мушкетеров. Они радовались красавице и кубку, раз-
гадывали козни и разрушали их, дрались — правда,
шпаге было отведено обидно мало места, первен-
ствовал вульгарный мордобой, а д'Артаньян с мучи-
тельным раздумьем в глазах пытался понять, с какой
же стороны, черт возьми, у его шпаги эфес...
Интересно, что сделал бы на моем месте д'Артань-
ян— не этот шут из телефильма, а тот, из рома-
на? В первую очередь влюбился бы в Жанну. Пред-
положим, это случилось и со мной, а дальше? Ведь
несмотря на то, что его имя прочно спаялось с поня-
тием романтики, хотел он сугубо материально—
денег, повышений. Это в первом томе мушкетеры по
молодости лет очертя голову бросались во всевоз-
можные авантюры, не сулившие никакой выгоды,
кроме поцелуев и приятного чувства победы над вра-
гом. В последующих темах они во сто раз рассудоч-
нее, меркантильнее, расчетливее, очень грустное
зрелище—четверка друзей двадцать лет спустя...
Вероятнее всего, гасконец, дитя своего дымив-
шего кострами инквизиции века, провонявшего ла-
даном времени, несомненно, принял бы все за козни
сатаны, стремящегося заполучить очередную греш-
ную душу.
В те времена дьявол выполнял, помимо прочего,
328
важную функцию — служил универсальным объяс-
нением всевозможных чудес. Ведь человеку всегда
было мало реального мира. Человеку хотелось ве-
рить в Необычайное, рассуждать о том, чего вроде
бы и нет, но тем не менее оно существует где-то за
углом, на соседней улице, и всегда найдется заслу-
живающий доверия очевидец. Но источником всех
чудес был либо бог, либо дьявол.
В бога я не верю. Не верю в сатану—и в патриар-
хального Мефистофеля при козлином копыте, крас-
ном плаще и двух воронах, и в рафинированного Во-
ланда в черной тройке и мокасинах из змеиной кожи.
У нас есть вещи поинтереснее — Несси, снежный че-
ловек, летающие тарелочки. И так далее.
Виновником моего изобилия не может оказаться
Несси. Снежный человек не может дарить кому-либо
костюмы и цветные телевизоры, так как сам, если ве-
рить компетентным лицам, не имеет и пары штанов.
Он невольный нудист и бессребренник. Остаются
пришельцы из иных миров — вполне современная
гипотеза, завлекательная, в духе и стиле века.
Только ничего она не объясняет.
Разумеется, у существ из иных миров могут быть
свои представления о контакте. Но вряд ли суще-
ствует такой способ контакта — человека заваливают
материальными благами, вручают ему красавицу
жену, а сами остаются в тени, ограничиваясь туман-
ными обещаниями рассказать всю правду когда-
нибудь потом, после, при условии, при соблюде-
нии...
— Боря, я проснулась,— раздался за моей спи-
ной голос Жанны, и я гордо отметил, что даже не
взрогнул.
— Ты всегда спишь днем?
— Я? Нет,— сказала Жанна.— Просто я устала,
такой день выдался хлопотный, дальняя дорога...
Я начал уже к ней привыкать, да и называть на
«вы» собственную жену в наше время довольно
странно.
— Иди-ка сюда,— сказал я. На цветном экране
мушкетеры и гвардейцы кардинала весело лупили
друг друга по мордам.— Садись-ка и рассказывай,
как это я вчера успел с тобой зарегистрироваться.
Потому что сам я ничегошеньки не помню, я вообще
329
вчера на улицу не выходил, разве что за угол за сига-
ретами. Были мы в загсе или нет?
— Нет...
— Уже интересно. Как же объяснить, что по доку-
ментам ты моя жена?
— Я и есть твоя жена,—сказала Жанна и посмот-
рела так невинно, что мои расспросы на фоне этого
взгляда выглядели сплошной глупостью. Как будто
то, что она моя жена, такая же прописная истина, как
и то, что я живу на Земле, Земля вращается вокруг
Солнца, а Солнце восходит на востоке. Лапидарная
аксиома.—Ты не рад?
— Ужасно рад,— сказал я.— Вот сейчас встану на
голову и начну болтать ногами, визжа от полноты
чувств. А потом выбегу на улицу с ликующими во-
плями, и даже...
Я осекся, увидев, что она плачет, и по щекам ру-
чейками течет размытая зарубежная косметика.
И растерялся — не предвидел такого и не знал, что
делать. Из-за своей ослепляющей красоты она пока-
залась мне сначала холодной статуей, как женщины
из романов Ефремова, я и думать не мог, что она
способна плакать, как обыкновенная девчонка. Рас-
сматривал ее как персонаж то ли кошмара, то ли
цветного фантастического сна, чуть ли не еще одну
роскошную вещь.
Она все плакала, я взял ее за плечи, прижал к се-
бе.
— Думаешь, мне легко? — спросила она сквозь
слезы.—Ты хоть у себя дома... Мне уйти, да?
— Не надо,— сказал я.— Оставайся. Делай что
хочешь, только не плачь, не люблю я таких сцен... Ну
что ты, в самом деле?
Она успокоилась понемногу, взяла протянутый
мной платок и стала вытирать расплывшуюся краску.
— Слушай, Жанна,— сказал я.— Все-таки мо-
жешь ты мне хоть что-нибудь объяснить?
— Потом,— сказала она.— Все я понимаю, но
и ты пойми, нельзя мне...
— Нельзя, так нельзя,— вздохнул я.— Иди
умойся.
Без косметики она выглядела еще моложе и кра-
сивее, и мне окончательно стало ясно, что, как бы
330
там дальше ни сложилось, никуда мне от нее не
деться...
— Мы пойдем куда-нибудь?—спросила Жанна.
— Куда?
— Ну, где у вас развлекаются?
— Ах, вот как? — сказал я.— «У вас»? Это подра-
зумевает, что есть еще и «у нас»? И вы, голубушка,
оттуда?
Она молчала, и ее глаза стали испуганными—я
снова вторгался в ту область, где действовали не-
известные запреты, наложенные неизвестно кем.
Зазвонил телефон — прежде его не было, он поя-
вился вместе с остальной роскошью, и никто из моих
знакомых не мог бы звонить... Сообразив это, я схва-
тил трубку:
— Песков слушает.
— Чем занимаешься, Песков? — спросил муж-
ской голос, незнакомый и уверенный.
— А вам какое дело?
— Интересуюсь,— спокойно сказал незнако-
мец.— Сидишь, поди, таращишься на свой интерьер
и места не можешь найти? Жанна-то пришла?
— Кто вы? — спросил я.
— Собрат по счастью. Зовут меня «Виктор», что
на вымершем языке означает «победитель». Как
жизнь, Боря? Всем доволен?
— Ваша работа? — спросил я напрямик.
— Да нет, что ты.— Мы тутошние... Жанна при-
шла?
— Да,— сказал я.
— Прекрасно. Одевайся-ка ты попараднее, бери-
ка ты ля белль Жанну и приездай-ка ты в «Русскую
тройку». Столик мы для тебя заказали.
— А если у меня настроения нет? — спросил я.
— Ну, не кокетничай. Собирайся и приезжай,
очень уж нам хочется на тебя посмотреть. Мы тут...
Голос отдалился, явственно слушно было, как
разговаривают двое: «Витенька, ну дай я с ним пого-
ворю...»— «Я и сам могу».— «Нет, дай я, а то ты со
своей иронией...» — «Да куда он денется, он же от
любопытства на стену лезет...»—«Нет, дай уж я, свой
человек как-никак, мягче нужно».—«Держи, аллах
с тобой...»
— Боря? — спросил тот, второй голос.— Витя
331
у нас зубоскал, он всегда вот так, с подковырками.
Правда, приезжайте в «Тройку», только скажите на
входе, что вы — Песков, мы их предупредили. Столик
мы заказали, а сами за другим будем. Вы уж не оби-
жайтесь, нам хочется на вас со стороны взглянуть.
Приезжайте, мы вас ждем.
Засим трубку повесили.
— Вот так,— сказал я Жанне.— Одевайся, как на
прием к королеве, и едем туда, где у нас развлекают-
ся. Добрая душа постаралась, заказала столик.
Она ушла переодеваться. Я надел один из пода-
ренных костюмов и пошел смотреться в зеркало. По-
правил умопомрачительный галстук, сделал свет-
ское, как мне казалось, лицо и тихонько сказал отра-
жению светским голосом:
— Бокал мартини, леди? Вы чудесно выглядите,
я, право... Как часто делаете плезир? Такая жара бы-
ла, такой сюксе...
Окончив светские упражнения, открыл секретер
и набил бумажник. Уголовники на своем жаргоне на-
зывают деньги капустой, и в моем случае это подхо-
дит как нельзя лучше—в таком количестве деньги
уже не кажутся ценностью. Куча радужных бумажек.
Капуста...
Жанна выглядела на шесть с плюсом — голубое
с серебром вечернее платье, бриллианты на шее,
в ушах, на пальцах. Совершенно очевидно, что в та-
ком платье нельзя ехать в автобусе, нужно было вы-
звать такси, потому что я часа два назад усидел пол-
бутылки коньяка, но Жанна, узнав, что меня беспо-
коит и почему я не могу сесть за руль, дала зеленую
пилюлю и заверила, что пилюля мгновенно уничто-
жит алкоголь в моем организме. Я проглотил пилю-
лю, и мы вышли — м-р Песков, эсквайр, с супругой.
На лестнице, прислонясь к перилам, стоял м-р
Бережков, похожий на печального индийского йога
и, похоже, пытался сообразить, где он, кто он и как
сюда попал. Увидев нас, он сделал неумелую попыт-
ку перекреститься, потом лег на бетон и закатил гла-
за. Все это было мне уже знакомо, я принес свой не-
допитый коньяк, поставил рядом с ним и стал запи-
рать дверь.
Поворачивая ключ в замке, я ощутил минутное
колебание. Странное ощущение, нехорошая .мысль—
332
что если, покуда мы будем развлекаться, какой-
нибудь мазурик откроет замок? Вот уж похозяй-
ничает... Очень неприятная мысль, никогда прежде
такие не посещали. Не сразу она меня оставила, ох,
не сразу...
...Я галантно распахнул дверцу, подал Жанне руку.
В ресторане громко играла музыка, в окнах мелька-
ли танцующие, перед дверью толпились желающие
попасть внутрь, но швейцар, который мог бы сойти
за генерала, будь на нем меньше галунов, не пущал.
Попасть в «Русскую тройку» даже в это относительно
раннее время непросто, ресторан модный... Мы уве-
ренно подошли к двери, я заметил своего шефа с су-
пругой, томящихся в толпе жаждующих, и у меня во-
зникло злорадное такое желание отвести душу.
— Игорь Сергеевич, и вы здесь? — светски спро-
сил я.— Недаром говорят, что только гора с горой не
сходится, а человек...
Шеф взглянул на меня, и... Он был достаточно во-
спитанным, чтобы не разевать рот, но ему страшно
хотелось это сделать, и я его вполне понимал. Вряд
ли он думал увидеть меня здесь в таком костюме и
с такой дамой. Никак не ожидал.
— Борис Петрович?—спросил он почти ровным
голосом, и я понял, что он овладел собой, но в голо-
ве у него, понятное дело, полный сумбур.— Какими
судьбами? Вот не ожидал...
Я не сомневался, что он не ожидал. Я сказал, ис-
ходя светскостью:
— Да вот понимаете ли, жена вытащила развея-
ться. Как-никак отпуск...
— Чья голубая «Волга» с краю?—зычно вопро-
сил крупный мужчина в фуражке таксиста.
— Моя,— сказал я, косясь на шефа — он уже не
мог владеть лицом.
— Отгони,— попросил таксист,— а то проехать не
могу.
Когда я вернулся, шеф, немного уже оправив-
шись, игриво спросил:
— Почему же вы никогда не говорили, что жена-
ты? Прятали такую прелестную жену, крепостник
вы, право...
Мы вежливо посмеялись.
— Собственно, мы поженились буквально на
333
днях,— сказал я.— Однако что же мы стоим? Пой-
демте?
— Но ведь не пробиться...
— Ничего,— сказал я уверенно.— Что-нибудь
придумаем.
Шеф попробовал было отпустить какой-то ком-
плимент Жанне, но его супруга пронзительно
взглянула на него, и он увял. Давно уже циркулируют
слухи, что шеф в дополнение к прочим достоинствам
еще и устоявшийся подкаблучник, и после этой ми-
молетной немой сцены я окончательно уверился, что
слухи были насквозь правдивы.
Квазигенерал браво загородил подступы, но
я веско сказал:
— Я — Песков.
Судя по его реакции, неизвестные, заказавшие
мне столик, дали ему на лапу весьма и весьма... Был
вызван метр, каковой быстро провел нас к столику,
очень удачно выбранном теми же неизвестными —на
виду и вместе с тем не в самой гуще и достаточно да-
леко от эстрады. Предупредительный официант во-
зник, как чертик из коробочки.
Я взглянул на шефа, тщетно пытавшегося сохра-
нять светскую невозмутимость, и стал развлекаться,
небрежно зачитывая официанту названия самых до-
рогих и престижных яств и питий. На всю компанию.
Шефу я объяснил, что сегодня у меня большой
праздник, событие едва ли не эпохального значения,
и потому они с супругой — мои гости. По закону гор,
так сказать. Ошеломленный шеф не сопротивлялся.
Я попытался взглянуть на все его глазами.
У него есть сотрудник — молодой специалист,
щеголяющий обычно в джинсах индийского про-
изводства, или костюмчиках из магазина «Елочка»,
а наша «Елочка», несмотря на схожесть ботаническо-
го названия, отнюдь не московская «Березка». На ра-
боту сей молодой человек ездит демократично — на
автобусе, хотя, как поговаривают, собирается поку-
пать мопед. Живет в государственной однокомнат-
ной квартире, обставленно продукцией местных ме-
бельщиков. Дяди-министра или тети-завмага нет.
Ярлык на меня давно наклеен.
И вдруг этот самый сотрудник, коему давно най-
дено место в строгой иерархии шефа, сидит в мод-
334
ном ресторане, куда его пропустили без звука, едва
услышав его фамилию, делает заказ на сумму, пре-
восходящую его месячную зарплату, и не поморщи-
тся, одет как дипломат великой державы на приеме
у королевы, и на пальце у него массивный золотой
перстень, а на руке последний визг — суперплоские
часы толщиной с двухкопеечную монету, мэйд ин,
естественно, Джапан, и пьет он самое дорогое, что
нашлось в этом заведении, и небрежно докуривает
до половины «Кэмел» — не лицензионный финский,
а настоящий штатовский, а рядом с ним его обворо-
жительная супруга, вся из себя в бриллиантах, да,
про «Волгу» на улице мы забыли... Бедный шеф —
мещанин новейшей формации...
Прежний мещанин, тот, что бесхитростно гонял
чаи под абажуром, умиленно слушал канарейку, ви-
сящую в клетке над горшком с геранью и дремуче
мычал, когда его спрашивали, как он относится к по-
следним исканиям Антониони, давно канул в про-
шлое. В атавистически чистом виде он существует
лишь на самой глухой периферии, подобно снежно-
му человеку, да и там, усиленно вымирает.
Появился другой. Он неглуп, даже интеллигентен,
довольно часто — ценный работник и хороший спе-
циалист в своей области. Его книжные полки поразят
вас, и часто эти книги не пылятся престижно-
мертвой деталью интерьера. Он не покажет себя
профаном в споре об экзистенциализме и его наи-
более ярких апологетах, да и само это слово про-
изнесет без запинки. Не ударит в грязь лицом в раз-
говоре о музыке, современной и классической, Каф-
ке, Бермудском треугольнике, философском смы-
сле «Мастера и Маргариты» и последних происках
США в Африке в свете глобальной стратегии Пента-
гона и «Семи Сестер». Остроумен, начитан, следит за
мировой политикой, новинками культурной жизни
и науки, может быть душой компании, не спутает
Мане с Моне, одним словом, настолько разносторо-
нен и интересен, что невольно хочется думать —
может быть, мещанином был только тот, классиче-
ский, с геранью и чвикающей канарейкой, и раз он,
дремуче-абажурный, вымер, то и само мещанство
упокоилось вместе с нам? И не являются ли попытки
доказать его существование в нашем сегодняшнем
335
обществе сродни усилиям создать вечный двига-
тель?
Увы. Хорошенько присмотритесь к нему и обна-
ружите любопытный штришок.
Пока речь идет о Сартре или НЛО, разговор
остается нормальным разговором, он даже может
изменить точку зрения на твою, признать, что прав
был ты, а он заблуждался. Но если ты попытаешься
втолковать ему, что тебе в тысячу раз приятнее валя-
ться на диване с новой книгой или мотаться по горам
и лесам в компании себе подобных, нежели проби-
ваться к Ивану Иванычу, который через Петра Петро-
вича может, если его об этом попросит Сидор Сидо-
рович, достать такое, что в Союзе имеют только два
маршала, один засекреченный физик и один первый
секретарь, если ты попытаешься ему это втолковать,
ты погиб. Он не скажет тебе этого открыто, в галаза,
отделается многозначительными кивками и обтекае-
мыми фразами, но будет уверен, что ты все врешь,
что тебе просто стыдно признаться в отсутствии де-
нег, нужных знакомств или деловых способностей,
и оттого ты изворачиваешься, как можешь, приду-
мывая какие-то смехотворные объяснения. И это са-
мое страшное—он верит, что высшая добродетель
в том, чтобы жить так, как живет он. Снова мы верну-
лись к коронному тезису мещанина — чтобы все бы-
ли как все...
Вот это и есть мой шеф — великолепный предста-
витель своего племени, экземпляр, путем сложных,
непроясненных наукой мутаций образовавшийся из
прежнего геранщика.
К нам подошли два очень приличных молодых
человека и пригласили на танец наших дам. Подоз-
реваю, что первый пригласил супругу шефа только
потому, что второму показалось неудобным пригла-
шать одну Жанну. Не перевелись еще у нас тактичные
люди...
— Прошу,— сказал я, наполняя бокал шефа.
— Нет, это какая-то мистика,— пожаловался
он.— Вы, Борис Петрович, и вдруг... Простите, никог-
да не ожидал...
— Ах, дорогой Игорь Сергеевич...— сказал я, не-
брежно гася докуренную, конечно же, до половины
сигарету.— Двойная улыбка Фортуны, если можно
336
так сказать. Во-первых, умер мой дед, генерал Пе-
сков. Слышали, надеюсь, о таком? Во-вторых, Жанна
Федоровна—дочь...— я очень многозначительно по-
молчал.— В общем, вы понимаете...
Все. Я его раздавил. Повизгивая от удовольствия
и зависти, он поставил меня над собой. В глазах его
полыхал один из кличей его племени: «Умеют же
люди устраиваться!»
Вернулись наши дамы, и шеф сказал своей:
— Лена, а ты знаешь—Борис Петрович, оказы-
вается, внук генерала Пескова?
— Неужели того самого? — почти без промедле-
ния изумилась Лена.
Я скромно потупил глаза. Может быть, и правда
был такой генерал Песков?
Официант поставил передо мной бутылку шам-
панского, которого я не заказывал.
— Ваши друзья просили передать,— сказал он,
автоматически обернувшись в сторону того столика.
Я посмотрел туда. За столиком сидели двое муж-
чин, и один из них, перехватив мой взгляд, припод-
нял бокал и поклонился. Он был высокий, спортив-
ного склада, лет сорока, с жестким интеллигентным
лицом, в очень модных очках. Второму было лет ше-
стьдесят. Полная противоположность первому—
кругленький, даже расплывшийся, румяный такой
пикничок, излучавший любовь ко всему, что попада-
лось на глаза. Что касается одежды, то нас явно об-
шивал один и тот же портной.
Снова какой-то парень пригласил Жанну, и я раз-
решил,— наверное, слишком горячо — она взглянула
на меня с легким недоумением. Я встал, подошел
к тем двоим и спросил:
— Присесть позволите?
— Ну конечно, Боренька! — воскликнул толстяк,
и я узнал голос из телефонной трубки.
— Виктор,— сказал спортивный.— Впрочем,
я уже представился по телефону. Это Назар Захарыч.
Рады приветствовать. Вижу, что, вы вполне освоились
со своим новым положением, так и надо, молодец.
Вы мне нравитесь, Борис.
— Весьма тронут,— сказал я.— Польщен. На-
деюсь, теперь вы объясните суть и цели? Согласи-
тесь, что я чувствую себя...
337
— Это пройдет,— бодро сказал Виктор.— К хо-
рошему привыкают очень быстро. А суть и цели... По
причинам, которые не стоит здесь приводить, пото-
му что к завтрашнему дню они устареют, мы посвя-
тим вас в некоторые тайны только завтра. Потерпи-
те?
— Потерплю,— сказал я.
— Значит, часов в шесть вечера мы вас навестим.
Честь имею.
Я совершенно правильно понял нехитрый намек
и вернулся к своей компании. Все складывалось пре-
красно, оставалось пить и веселиться.
Вечер промелькнул незаметно — ведь шеф
остроумный и приятный собеседник, душа компа-
нии, а теперь, когда он признал во мне равного себе
и даже стоящего чуть выше, он был особенно мил.
Соизволив вспомнить о моих увлечениях, он объ-
явил, что у него имеется редкое издание Булгакова,
и, так как он считает себя моим должником... Неко-
торое время мы успешно состязались в светскости,
но состязание прервали наши дамы, напомнившие,
что сегодня они танцевали только с чужими, так что
пора нам проявить инициативу. Мы вняли.
После закрытия мы отвезли домой шефа с супру-
гой, получили горячее приглашение навестить их как
можно скорее, приняли его и поехали домой. Не со-
мневаюсь, что сегодня в качестве колыбельной шефу
придется выслушать монолог на тему «Живут же лю-
ди, умеют же добиться!» и, если я хоть что-то пони-
маю в людях его типа, с сегодняшнего дня он возне-
навидит меня тайной жгучей ненавистью —
обязательно тайной...
На площадке валялась пустая бутылка —
Бережков очнулся, радостно выхлебал мой коньяк
и исчез в неизвестном направлении. А дверные зам-
ки оказались целехоньки, злоумышленники бродили
где-то далеко, но все равно нужно было поставить
запоры похитрее, это можно устроить хотя бы через
шефа, есть у него маленькая записная книжечка
с координатами нужных на все случаи жизни лю-
дей...
А на нас Жанной напала какая-то дурацкая
оторопь, мы стояли посреди комнаты, не глядя друг
338
на друга и, пожалуй, действительно походили на па-
рочку молодоженов викторианской эпохи.
— Поздно...— промямлил я, косясь на окно с за-
дернутыми роскошными шторами.
Жанна шагнула ко мне и положила руки мне на
плечи.
...В дверь звонили длинными гестаповскими
звонками. Я продрал глаза, выскочил из постели
и стал натягивать брюки, одновременно выгибая
шею, чтобы взглянуть на часы. Половина восьмого.
Вот так всегда — когда я знаю, что нужно на работу,
исправно вскочу в шесть, абсолютно самостоятель-
но, но если впереди свободный день, обязательно
требуется постороннее вмешательство.
В прихожей я столкнулся с Жанной, спешившей
из кухни. На этот раз она была одета в довольно
скромное платьице. Звонок мелодично взвыл еще
раз.
— Боря, я на работу,— сказала Жанна.— Можно,
я машину возьму?
— Пожалуйста,— сказал я.
— Завтрак на кухне, не скучай.
Как будто мы расставались так по утрам в сотый
раз. Я открыл дверь. За дверью стоял Генка Бело-
конь, бородатый, невозмутимый, в черной кожанке,
собственноручно сшитой по собственному фасону,
в желтом мотоциклетном шлеме, на котором справа
распластала кралья черная летучая мышь, а слева на-
тягивал лук черный кентавр. Он любил выглядеть пи-
жоном, хотя никогда им не был.
— Пока,— сказала Жанна, чмокнула меня в щеку,
побежала вниз по лестнице, и от белоконевской не-
возмутимости не осталось и следа. Белоконь — вот
кто мне нужен. Во-первых, он такой парень, на кото-
рого безусловно можно положиться, во-вторых,
он — президент городского клуба любителей фанта-
стики, значит, привык ко всевозможным сногсшиба-
тельным гипотезам и теориям—я бывал на несколь-
ких их заседаниях. Он — в какой-то мере специалист
по необычному, а мне сейчас нужен именно такой
специалист...
— Ну, очухался? — сказал я.— Привет. Какими
судьбами в такую рань?
339
— Вот, держи своих «Мушкетеров»,— протянул
он мне книгу.— Подумал—дай заскочу по пути.
— Заходи-ка,— сказал я.
— Некогда.
— У меня беда.
— Непохоже что-то,— ухмыльнулся он в бороду.
Я сгреб его за рукав и втащил в прихожую, он
глянул по сторонам и обратил ко мне вопрошающий
взор.
— Это еще цветочки,— пообещал я и поволок его
в комнату.
— Погоди, черт,—уперся он.— Дай хоть мокро-
ступы сниму. Ну, и как все это нужно понимать?
Я толкнул его в роскошное кресло, придвинул
ему сигареты, хрустальную перельницу и принялся
рассказывать все по порядку. Про свалившуюся
словно с неба роскошь. Про Жанну. Про двух незна-
комцев из ресторана, про моего поверженного
в прах шефа. Про то, что мне страшно и я не пони-
маю, что делать дальше, не знаю, чего ждать.
— Так...— сказал он, теребя бороду.— Значит, эта
прелестная блондинка, твоя жена, если верить доку-
ментам... Ты знаешь, почему снежный человек до сих
пор не добился официального признания? Докумен-
тов у него нет, с водяными знаками и печатями. По-
тому в него и не верят. Мысль обратиться в милицию
или КГБ отбросил?
— Что они могут сделать... А если все повтори-
лось бы?
— Правильно. Моральной поддержки жаждешь?
— Конечно,— согласился я, стараясь не выгля-
деть очень уж жалко.— У тебя есть какие-нибудь со-
ображения по поводу?
— Посмотрим. Ты не возражаешь, если я немно-
го покопаюсь в твоих чертогах?
— О чем разговор!
Он покрутился по комнате, включил и выключил
телевизор, залез в нутро магнитофона, мимоходом
завернул на кухню, позвенел там чем-то, ушел в спа-
льню, и слышно было, как он копается в шкафу. Мне
стало легко и уютно, наконец-то я был не один...
Минут через десять он вернулся.
— Ну? — спросил я жадно.
— Ну, ну...— он плюхнулся в кресло и скрестил
340
ноги в линялых джинсах.— Интересное кино. Теперь
хоть гони, не уйду. Куда она отправилась, твоя ска-
зочная принцесса?
— На работу.
— Как прозаично... Ну конечно, они должны бы-
ли и это предусмотреть.
— Кто? — спросил я с надеждой.
— Ну откуда я знаю? Те, кто за этим стоит. Ведь
кто-то за всем этим стоит, ты согласен?
— Конечно.
— Обычным путем мебель сюда попасть не мо-
гла. Две лишних комнаты—тоже из арсенала
средств и возможностей, какими мы пока не распо-
лагаем. Пока, смею думать. Какие-то штучки с про-
странством, вероятнее всего. Взаимопронимающие
пространства, скорее всего. То есть твоя спальня
и комната пьянчуги Бережкова находятся в одной
и той же точке.
— Это я и сам знаю,— сказал я.— фантастику
твоими трудами регулярно читаю. Интересно, а если
попробовать пробить стену?
— Лучше не стоит.
— Не буду,— сказал я.— Итак, о фантастике. Как
я заметил, во многих книгах обязательно существует
этакий резонер, он же Главный Проясняющий Тем-
ные Места. Вот и давай проясняй, как-никак у тебя
профессиональная подготовка, президент.
— Попытаюсь,— сказал он задумчиво.— Какие
у нас с тобой должны быть ключевые вопросы, ты не
думал?
— Думал уже. Зачем все это? Кто — не стоит и га-
дать, все равно не догадаемся. Каким образом — ну,
какой-нибудь телекинез. Даже покойный Глушков
пытался теоретически обосновать телекинез. С какой
целью все это затеяно — вот что меня волнует.
— Так вот, коли уж я Главный Проясняющий, то я,
кажется, догадался.
— Ну?
— Конечно, я могу и ошибаться, но... Боря, ты
гордый человек? Или нет, я не так формулирую. Ты
считаешь себя венцом творения?
— Не знаю,— сказал я.— После всего, что случи-
лось, я верю, что существует кто-то могущественнее
341
нас, я, разумеется, не о боге. Аргументы, знаешь ли,
убедительные...
— А как ты смотришь на роль подопытного кро-
лика?
— Я?
— Ты. Понимаешь, аналогия возникает в первую
же минуту. Точно так же мы у себя работаем со
всякой живностью (он биолог), ставим ее то в преот-
личные, то в препаршивые условия с самыми разно-
образными целями, но основа всегда неизменна —
исследовать реакции подопытной мышки или свин-
ки. Я могу ошибаться, но страшно похоже...
— Не очень это меня радует,— сказал я.— И что
им от меня нужно? Или от нас трех?
— Хотел бы я это знать... Согласись, что наши не-
известные «они» вряд ли станут интересоваться про-
стейшими реакциями, подсовывать тебе деньги то-
лько для этого, чтобы узнать, станешь ты их тратить
или нет, заявишь в милицию или нет. Все-таки чело-
век не морская свинка, мне очень хочется верить, что
затеяно нечто грандиозное, большой эксперимент
ради большой цели... Ладно. Экспериментируют
они, попробуем экспериментировать и мы. Как по-
твоему, человек твоя Жанна или робот?
— Ну, ты даешь,— сказал я.— Что это тебе в голо-
ву взбрело?
— Экспериментирую, хватаюсь за что попало.
Хотя если она и робот, то такого класса, что это, со-
бственно, уже и не робот.
— Провались ты,— сказал я.— Никакой она не
робот, понесло тебя по вашим гипотезам...
— Ладно, пойдем дальше. Тебя не удивило, что
среди изобилия материальных благ книги отсут-
ствуют?
— Еще как удивило. И новых не выдали, и старые
сперли, гады.
В дверь позвонили, и я пошел открывать. На пло-
щадке стоял невысокий мужчина в коротком свет-
лом плаще, подтянутый, напоминающий офицера
в штатском.
— Чем могу? — спросил я.
— Вы разрешите войти? — спросил он, чуть на-
клонив голову, это было похоже на старинный офи-
342
церский поклон.— Мне хотелось бы с вами погово-
рить.
— Пожалуйста,— сказал я. Со вчерашнего дня
я почти не удивлялся всяким странностям, к тому же
у меня мелькнула мысль, что незнакомец может
и иметь к этим странностям какое-то отношение, так
и вьются вокруг меня незнакомцы...
Он прошел в комнату, не сняв плаща, я отметил,
что он и глазом не повел по сторонам, словно увидел
именно то, что и ожидал. Для человека, пришедшего
к незнакомым ему людям, у него было слишком уж
невозмутимое лицо. Или я не был для него незна-
комцем?
— С кем имею честь? — спросил я, усадив его
в кресло.
— Называйте меня просто Иванов,— сказал он.—
Видите ли, там, откуда я родом, моя фамилия встре-
чается столь же часто, как у вас фамилия Иванов. Так
что смело зовите меня Ивановым.
Белоконь взглянул на меня со значением, но я
и сам знал, что нужно делать.
— Иванов,— начал я,— какая у вас должность на
вашей планете?
— На вашей — инспектор-наблюдатель,— ска-
зал он спокойно.— На нашей я не работаю. Давно
уже.
— И за кем же вы наблюдаете?—спросил Бело-
конь.
— За вами, естественно.
— Зачем?
— Я историк,— сказал он.— Какой историк не хо-
тел бы своими глазами увидеть прошлое? А вы ве-
дь— наше прошлое.
— Это вас я должен благодарить за подарки?
— Нет,— сказал Иванов.— Давайте сразу внесем
ясность. Эксперимент с вами проводит другая циви-
лизация, другая раса. Это, впрочем, такие же гума-
ноиды, как мы с вами, в чем вы могли убедиться на
примере Жанны. Между прочим, наши идейные про-
тивники, но что поделать — сосуществуем...
— Схватка двух миров...— пробурчал Бело-
конь.— И Земля — арена. Я-то думал, что такое слу-
чается только у Саймака.
— Интересно, почему вы так думали? —
343
обернулся к нему Иванов.— И вообще, что вы дума-
ли, президент? Что в космосе нет разумных, кроме
вас? Или они есть, но идейных расхождений у них
быть не может? Все они, как горошины из одного
стручка, да? Геннадий, вы ведь живете не на Земле,
вы живете в космосе, ваша атмосфера — не броня,
а космос не шеренга слепков с одной-единственной
матрицы, когда же вы это поймете?
— Так,— сказал я.— И оттого, что наша атмосфе-
ра— не броня, вы можете экспериментировать, как
хотите?
— Я уже сказал, что это не мы. Не путайте нас
с ними. Мы были и остаемся наблюдателями, только
наблюдателями, вы понимаете? Не имеете права да-
же шевельнуть пальцем.
— Даже если кто-то отдаст приказ начать ядер-
ную войну?
— Даже.
— Это не жестоко?
— Иногда разумная жестокость лучше абстракт-
ного гуманизма.
— Ага,— сказал Белоконь.— Это старая песня —
что тот, кому оказали помощь, станет вечным на-
хлебником филантропа. Интересно, с какой стати?
Понятия не имею, что творится в космосе, поэтому
буду приводить только земные примеры. Вы хорошо
знаете нашу жизнь?
— Я у вас шестой год,— признался Иванов.—
Другие и дольше, так что разбираемся.
— Прекрасно. Тогда вы должны знать, что наша
страна много помогает другим странам, но они не
собираются превращаться в нахлебников.
— Неудачный пример,— сказал Белоконь.—
Во-первых, вы говорите о делах вашей планеты.
Во-вторых, вы путаете помощь с опекой. Представь-
те—друг против друга стоят изготовившиеся к бою
армии, вот-вот должна прозвучать труба, и в этот
момент к военачальникам одной из сторон подходит
незнакомец и предлагает: «Не стоит вам губить своих
солдат, отпустить их по домам к женам и чадушкам,
а с вашим противником я разберусь сам». И начинает
разбираться. Солдаты той армии, который он проте-
жирует, расходятся по домам и какое-то время бла-
годенствуют. Но однажды появляется новый, незна-
344
комый враг, и для борьбы с ним мало торопливо со-
бранных солдат, нужен опыт, который как раз и по-
мешал приобрести благодетель. И ничего другого не
остается, кроме как снова кликать его, доброго, мо-
гущественного. Хорошо, если он окажется поблизо-
сти и не опоздает... Вы сумели отказаться от бога,
найдите в себе силы отказаться и от заоблачных ва-
рягов.
— Можно проще. Одна-единственная акция —
уничтожение ядерного оружия.
— А химическое? Бактериологическое? Бомбы,
что выжигают кислород в радиусе километра? Шари-
ковые? А промышленность, производящую взрыв-
чатку, тоже — в порошок? А атомные заводы? Но тог-
да вы не сможете производить атомные электро-
станции, лучевые пушки для онкологов, аммонал для
шахтеров. Наконец, главное—заводы по производ-
ству эйчбомб существуют не в безвоздушном про-
странстве, они неразрывно связаны со всей промы-
шленностью производящей бомбы страны. Вы в са-
мом деле согласны ради избавления от атомного
страха вернуться в каменный век? Что тогда? Сред-
ства из арсенала вашей фантастики — все эти гип-
ноизлучатели, за минуту превращающие людей в ан-
гелов? Между прочим они у нас есть, маленькие,
правда, их используют биологи и косморазведчики
против диких зверей, но мы можем сделать и боль-
шие. Хотите? Ах, вам лично «позитивная реморали-
зация» не нужна? Пиночет, Стресснер и так далее?
А миллионы негенералов и не-чинов? Кто будет про-
изводить отбор—вы?
Отличный вышел бы из него боксер. Он гонял Бе-
локоня по рингу, небрежно отмахиваясь, как от ко-
мара, прижал к канатам и не добил только из жало-
сти.
— Хватит, Генка,— сказала,— мне было жаль его,
и себя тоже, потому что он частично высказывал
и мои мысли.— Действительно, если вдуматься, вся
эта гнусь не растеряется и без бомб, был бы только
лес, где можно выломать дубину. Давайте о чем-
нибудь другом.
— Хорошо, давайте о другом,— согласился Бе-
локонь.— Иванов, вы же наблюдатель, вы не имеете
345
права шевельнуть и пальцем, почему же вы к нам
пришли?
— Во-первых, я дал вам минимум информа-
ции,— слегка улыбнулся он.— Во-вторых, обстояте-
льства особые. Песков уже вошел в контакт с «фи-
лантропами». Это прозвище, мы их так зовем.
— А они вас?
— «Перестраховщики». Прозвища считаются ос-
корбительными. Потому я и смог появиться у вас,
что вы уже вышли на контакт с Сообществом, к сожа-
лению, не с лучшими его представителями. Тем не
менее я не имею права шевельнуть и пальцем, чтобы
чему-нибудь помешать.
— Какова цель эксперимента?—задал я вопрос,
который следовало задать раньше.
— Подготовка к их коронному номеру, который
они собираются проделать с вашей планетой. Дать
каждому то, что они дали вам троим.
— А потом?
— Ничего. Они и не собираются вступать в какие-
либо контакты. Уничтожат ваше оружие, сделают не-
возможным его дальнейшее производство, осыплют
планету изобилием и вернутся к себе.
— Но ведь это ваши идейные противники! Вы не
собираетесь вмешиваться?
Лицо Иванова стало грустным и каким-то беспо-
мощным:
— Вот этого мы как раз и не можем. Существуют
Сообщество и его законы. По законам Сообщества
мы можем вмешаться. Вернее не мы лично, я просто
историк. Служба Безопасности обязана вмешаться,
но только в случае военной агрессии против вас или
иного применения силы,— он грустно улыбнулся.—
Говоря откровенно, какими бы ни были входящие
в состав Содружества цивилизации, ни одна из них
не станет применять силу против какой бы то ни бы-
ло другой. Говоря совсем откровенно, законы Сооб-
щества несколько устарели, но изменить их, как вы
понимаете... Смаху такое не делается. А «филантро-
пы» назубок знают законы. Никакого применения
силы, с неба свалятся дары, опустеют арсеналы и то-
лько. Я не имею права даже высказать свои сообра-
жения.
— Ну, а все-таки?
346
— Не могу. Мне не нужно было приходить.
— Кто же Жанна? — спросил Белоконь.
— Человек, разумеется.
— А почему она?
— Бросьте вы,— сказал Иванов.— Что толку ко-
паться в третьестепенных проблемах? Думайте
о главном.
У меня создалось впечатление, что его невозму-
тимость— маска, а на самом деле ему страшно хоте-
лось побеседовать с нами о многих серьезных вещ-
ах. По тому, как он говорил, как держался, видно бы-
ло, что его волнуем и мы сами, и наши проблемы,
и готовящаяся акция. Что позиция стороннего на-
блюдателя противна ему, угнетает, и он охотно по-
слал бы к чертям все запреты и полез в драку, но за-
коны заставляли его молчать и держать руки в кар-
манах. Я завидовал ему и жалел в то же время. Ко-
нечно, вряд ли они жили скучно, но они жили под
безопасным небом, а нам еще предстояло только
сворачивать горы. Или уже нет?
— Хоть что-то вы собираетесь делать? — спросил
Белоконь.
— Создалась такая ситуация, когда ни вы, ни я не
можем ничего сделать. Впрочем, вы можете решать,
и это будет равносильно тому, как если бы вы что-то
сделали. Решать.— Он посмотрел мне в глаза.—
Решать. Ну, я пошел. Мне и приходить-то не следо-
вало...
Он уходил к автобусной остановке, ловко лавируя
среди обломков бетона, мы смотрели из окна ему
вслед. У него была быстрая, размашистая походка
человека, знающего, что впереди много незакончен-
ных дел. Наконец он скрылся из виду, завернул за
дом с гастрономом. Вы взглянули друг на друга, и
я поразился белоконевскому лицу — совсем чужое
оно было, злое, потерянное и отсвечивало словно бы
пожаром, таким я его впервые видел.
— Толстовцы...— сказал он и разразился матер-
ной бранью. 3-законопослушные...
И началось извержение вулкана. Сначала он дол-
го и непечатно поносил всех, кото только можно бы-
ло— меня за то, что это случилось со мной, себя за
то, что он оказался причастным к этому делу, Ивано-
ва и его коллег за интеллигентскую мягкотелость,
347
«филантропов» за их коварные планы, наши воору-
женные силы за то, что они не смогут ничему поме-
шать. Потом он немного успокоился и стал рычать
о черных перспективах. Я только слушал.
Вот она, инопланетная агрессия, рычал он, ме-
тая с ь по комнате. Всякие писаки малевали картины
одна страшнее другой—летучие осьминоги, испепе-
ляющие лазерами города, гигантские радиоактивные
муравьи, лопающие всех подряд, бездушные аль-
таирские роботы, сметающие все на своем пути, чу-
довища огненные, мохнатые, десятирукие, стоногие,
аморфные, невидимые, рев, вой, хруст костей, бегу-
щие толпы. Пляшущие на развалинах Нью-Йорка ог-
недышащие жабы, железный истукан, насилующий
кинозвезду у обломков Эйфелевой башни, Годзил-
ла— весь этот хлам, который у нас не переводят, по-
тому что это макулатура. Все эти ужасы, рассчитан-
ные на тамошнего читателя, неприхотливого и за-
комплексованного.
А оказалось, что ничего этого не будет. Не будет
агрессоров устрашающего облика, бегущих толп,
пылающих городов, огненных лучей, ядовитых газов,
хаоса, ужаса и паники. Не будет никакой войны, при-
шельцы не только не станут воевать сами, но и нас
отучат навсегда от войн. Но движение человечества
вперед будет остановлено — не пулями и газом, а то-
тальным изобилием, лимузином у каждой двери, зо-
лотом в каждом картане, бриллиантом в каждом
уже, цветным экраном метр на метр в каждом крас-
ном углу. Этим преждевременным изобилием.
Лучшие умы человечества никогда не отрицали
материального благополучия, рычал он, терзая буй-
ную шевелюру. Общественные писсуары из золота,
бриллиантовые детские кубики—да, в будущем это
должно стать нормой. Но всему свое время. То изо-
билие, что жалуют нам со своего плеча пришельцы
сейчас, в середине восьмидесятых годов двадцатого
века, не нужно. Рано, преждевременно. Да, среди че-
тырех с лишним миллиардов землян много борцов,
но неборцов, обывателей, будем смотреть правде
в глаза, гораздо больше чем нам хотелось бы. Сли-
шком многим заоблачные дары заслонят весь мир
в его проблемами, и в тысячу раз труднее будет под-
нимать их в атаку, сплачивать вокруг знамен, выта-
348
скивать из золотой скорлупы... Они будут отлягива-
ться, кричать, чтобы их не тревожили, что они счаст-
ливы, и все вокруг счастливы—тот сосед, и вон тот,
так что подите к черту и оставьте нас в покое, чего
вам не хватает теперь, когда у всех все есть, что вам,
больше всех надо?
Миллионы сегодня голодают и бедствуют, и как
объяснишь им, прыгающим от радости при виде до-
ма, за который не нужно платить десять лет, полного
холодильника, автомобиля, что это — суррогат сча-
стья?
А потом те, которые неборцы, войдут во вкус, им
уже мало будет шестицилиндрового авто, телевизо-
ра метр на метр, захочется лимузина двенадцатици-
линдровго или на воздушной подушке, телевизора,
способного передавать запахи, и посыплятся из-за
облаков новые дары в красивой упаковке, и океан
изобилия захлестнет с головой, и мечта лететь
к звездам так и останется мечтой...
Человечество погибнет, рычал он, и погубят его
не кровожадные осьминоги в лязгающих треножни-
ках, и слава богу, если мы умрем достаточно рано, не
увидев заката, окончательно вставших на четверень-
ки соплеменников...
Наконец он устал, охрип, сел и зажал голову ла-
донями.
— Что-то слишком мрачно,— заметил я.—
Опасно, согласен, но чтобы на четвереньки...
— Какая разница — в прямом смысле или пере-
носном? Для твоего Бережкова такой бар — рай бо-
жий, за месяц в гроб вгонит... Или твой шеф —
сейчас он еще копошится, пишет докторскую, пото-
му что доктору больше платят и можно купить «Вол-
гу», и он ведь не самый худший представитель своего
племени, есть у него кое-что в голове. Господи,
обидно-то до чего — будь это война, агрессия, напа-
дение жукоглазых, можно было бы драться, стре-
лять, взрывать. В кого станешь сейчас стрелять — в
небо? В твой телевизор? Пойду я, пожалуй...
— Куда?
— К себе поеду, возиться с мышами, а что еще
прикажешь делать? Как сказал некто Иванов, сделать
мы ничего не сможем. И он тоже...
Но встал и вышел вялой развинченной походоч-
349
кой, ничего в нем не осталось от прежнего президен-
та— ухаря и любителя поспорить о будущем —
каким оно будет, какими будем мы и скоро ли.
Я остался один.
Посидел немного и тоже ушел. Шатался по горо-
ду, забрел в кино, что-то там смотрел, пил газировку,
оказался в столовой, что-то там жевал и думал, ду-
мал, думал.
Ненависть Белоконя к тому миру, что должен
появиться в результате ливня благ, я вполне разде-
лял, я никогда не любил подобных моему шефу лю-
дей, и больно было думать, что настанет их царство,
но что же делать? И почему наш звездный Иванов го-
ворил слегка загадочно, он бы не стал говорить прос-
то так...
Ничего я не придумал, вернулся домой уставший
и расстроенный и с порога услышал, что Жанна пла-
чет в спальне. Не очень уж громко, но я сразу услы-
шал и бросился туда.
Она ревела, а рядом с ней валялись мои «Три му-
шкетера», раскрытые на том месте, где четыре хра-
бреца ворвались в кармелитский монастырь, распу-
гивая монашек лихо закрученными усами и дымя-
щимися пистолетами, но коварная миледи успела
подбросить в бокал Констанции яд, кардинал умел
подбирать людей, и Констанция умирает, но никто
еще не понял, что она умирает, только Атос, умница,
совесть четверки, догадался...
Я облегченно вздохнул, когда-то, в стародавние
времена, я тоже плакал, правда, на том месте, где
умирает блистательный Бекингем, убитый фанати-
ком, умирает с достоинством, дай бог нам всем так,
но когда я плакал, мне было лет семь или даже мень-
ше...
— Ну что ты? — сказал я, как маленькому ребен-
ку.— Это, в конце концов, придумано, не было этого,
сочинили все...
Она посмотрела на меня с таким изумлением, что
я смутился и замолчал.
— То есть как это — не было? Разве можно пи-
сать о несуществующем?
Я так и сел — прямо на «Мушкетеров». И начался
прелюбопытнейший разговор, в ходе которого я по-
нял, почему место моих книг не заняли новые, ро-
350
скошные—у самих пришельцев беллетристики как
таковой не существовало, была только техническая
и научная литература. Почему так получилось, как до
этого дошло и с чего началось, Жанна не знала.
Правда, по ее словам, среди некоторых немногочи-
сленных групп населения, главным образом среди
молодых историков, циркулировали смутные, осно-
ванные на каких-то полулегендарных источниках,
слухи, что когда-то, в глубокой древности, существо-
вали какие-то книги, описывавшие выдуманных лю-
дей и выдуманные события. Опираясь на это, кое-
кто из молодых смельчаков пытался делать разные
еретические выводы, но их не поощряли — «офи-
циальные инстанции» яростно выступали против
слухов о наличии у предков так называемой «худо-
жественной литературы». Темная история, загадоч-
ная, многое в ней приходилось домысливать, сама
Жанна ничего почти не знала...
... В седьмом часу вечера появились «собратья по
счастью». Они были нарядны и веселы, от них попа-
хивало шампанским, и они привезли с собой огром-
ный красивый торт. Они хохотали, хлопали меня по
плечу и наперебой повторяли, как это здорово, что
третьим оказался именно я, и такое событие, как на-
ша встреча, нужно отпраздновать немедленно и как
следует, потому что событие это в некотором роде
глобальное и эпохальное. Ошеломленный их нати-
ском, я безропотно подчинялся. Назар Захарыч, по-
вязав фартучек, с удивительной ловкостью накрывал
на стол, объясняя одновременно, что хотя он, соб-
ственно, тридцать лет женат и на свою участь не жа-
луется, мужчина должен уметь шить, готовить и сти-
рать. Я только поддакивал. Тем временем Горчаков
убеждал Жанну отложить книгу и присоединиться.
Убедил. Мы сели за стол и откупорили шампанское.
Вечер прошел прекрасно. Гости оказались прият-
ными и остроумными собеседниками. Был произне-
сен не один веселый тост, рассказана масса занима-
тельных историй и вполне пристойных анекдотов.
Чтобы не ударить в грязь лицом, я поведал, как
изничтожил вчера шефа, и мой рассказ встретили
с большим подъемом...
Постепенно веселье пошло на убыль. Весьма тон-
ко Горчаков дал понять Жанне, что им хотелось бы
поговорить со мной без нее, она быстро поняла на-
351
меки и удалилась в спальню. К этому времени я стал
приходить в себя. Кончилось разгульное застолье,
пора было вспомнить и тирады Белоконя, и рас-
строенное лицо Иванова, и свои собственные нелест-
ные мысли о «филантропах»...
— Хорошо! — искренне сказал Назар Захарыч,
разливая сменивший шампанское коньяк.— Боря,
сначала погрейте бокал в ладонях, очень, говорят,
здорово влияет на аромат. Молодцы пришельцы эти,
зря я в них не верил, во все эти тарелки...
— Да,— сказал я.— Рюрик, Трувор и Синеус.
— Что?
— Варяги,— пояснил я.— Бытовала в истории та-
кая сказочка. Мол, собрались когда-то наши предки
славяне и отписали за море варягам: земля наша бо-
гата и обильна, только вот порядка в ней нет, не спо-
собны мы, сиволапые, наладить его, так что приходи-
те и володейте нами...
— Этого не было,— сказал Горчаков, глядя на
меня с обостренным нехорошим интересом.—
Позднейшая фальсификация немецкого изготовле-
ния. Я ведь историк, знаете ли.
— Ставлю вам пять,— сказал я.— Ничего подоб-
ного не было. Но оказалось, что эта идейка до ужаса
прилипчива. Даже сегодня. Только вместо варяж-
ской земли—звезды. Правда, нынче не прежние
времена, они не собираются сажать нам на трон
своего Трувора, они сажают нам на трон полирован-
ный гарнитур. Его величество Сервант XXIII, король
Евразии, царь обеих Америк, великий князь Австра-
лии, герцог Африки и прочая и прочая, великия и ма-
лыя. Когда же мы перестанем призывать варягов?
— Их никто не звал!
—Тем лучше,— сказал я.— Незваный гость хуже
татарина, его и выставить не грех. Не нужно нам чу-
жое изобилие. И совсем смешно получается —
Горчаков, Песков и Хомутов — апостолы нового ве-
ка...
— Стоп! — крикнул Горчаков.— Мы ведь не назы-
вали в кабаке наших фамилий, правда, Назар? (На-
зар Захарыч утвердительно кивнул, глядя недоуменно
и жалостно). Не называли. Откуда же вы их знаете?
— Вот, знаю,— сказал я.— Маху дал, маху...
— Пр-роходимец...— выдохнул Горчаков сквозь
352
зубы.— Ну конечно, мне следовало сразу догадаться,
и то, что вы знаете наши фамилии, и антипатия вне-
запная... Он у вас был?
— Кто? — спросил я, делая глупое лицо.—
Никого у меня не было.
— Был...—яростно сказал Горчаков.— Иванов,
Петров, Сидоров, как же, наслышаны... Перевербо-
вал, паршивец, и вы ему поверили?
— Просто кое-кто высказал ясными словами то,
чего я не мог бы выразить сам,— сказал я.— При чем
тут вербовка? Я и сам пришел бы к выводу, что ваши
варяги с их изобилием нам вовсе не нужны. Он, кста-
ти, не говорил ничего, просто я понял, что возмо-
жен другой путь. Нам нужны мы сами.
— А ведь вы маоист, Боря,— ласково протянул
Горчаков.
— Я?
— Вы. Это же они повторяли: «Чем хуже, чем
лучше».
Ну, Витя...— укоризненно сморщился Назар
Захарыч.— Что же ты сразу шьешь парню политику,
не те нынче времена... Какой же он маоист?
— Помолчи,— поморщился Горчаков.— Он неволь-
но становится на их позиции, понимаешь, добря-
чок ты мой? «Пусть все остается по-прежнему». А ка-
кое оно, прежнее? «Сытыми мы коммунизм не по-
строим». Построим, Боря. Вы грамотный человек,
с высшим образованием. Должны помнить, сколько
миллионов—да, миллионов!—человек умирают сей-
час от голода или постоянно недоедают. Африка,
Азия, Латинская Америка. Да и в Европах... Как вы
думаете, поймут они вас, если вы скажете им —
придется вам голодать и дальше, и умирать, и хоро-
нить своих детей, и продавать своих детей, но зато вы
должны гордо утешаться сознанием, что отстояли
свою космическую независимость? Поймут? Ни ну-
жен хлеб, а не ваша гордая независимость. Если они
узнают, что это вы помешали им получить еду для
себя и своих детей, они вас растопчут и будут правы.
— Значит, идеал — сытое брюхо?
— Вовсе нет,—сказал он.— Просто сначала нуж-
но накормить и одеть человека, а остальное он сде-
лает сам.
— Точно! — обрадовался Назар Захарыч, доволь-
353
12-1514
ный, что и ему удалось вставить словечко.— Сначала
их покормить нужно, мы в сорок пятом первым де-
лом выкатывали полевые кухни...
— Вот именно,— сказал Горчаков.— Прежде все-
го на площади вывозили полевые кухни и раздавали
кашу. Борис, этим людям, про которых я говорил, не
нужны высокие материи. Пока не нужны. Сейчас им
не до того. О высоких материях они станут думать
потом, когда будут сыты и накормят своих детей.
Я вовсе не хочу утверждать, что с наступлением Эры
Изобилия волшебным образом исчезнут абсолютно
все пороки...
— Да,— сказал я.— От выпивки при таком баре
удержаться трудно.
— Не опошляйте. Это мелочи. Полностью исче-
знут преступления против собственности, никто ведь
не станет воровать у другого то, что имеет сам. Исче-
знет пресловутый дефицит и связанная с ним уго-
ловщина. Эра Изобилия уничтожит почву, на кото-
рой произрастает мещанин. Потеряет всякий смысл
проникать на базу с черного хода и носить записки от
Ивана Ивановича. Так что постарайтесь забыть этого
галактического провокатора.
— Он не похож на провокатора,— сказал я.
— Блаженный слюнтяй, не в терминах дело,—
отмахнулся Горчаков.— Он просто забыл, что такое
голод. Перестаньте о нем думать. Думайте больше
о том, что вы — представитель Земли. Из четырех
миллиардов населения планеты, из двухсот пятиде-
сяти миллионов населения государства выбраны мы
трое. Знаменосцы грядущих поколений — высокие
слова, но что делать, если это правда. Нам выпало
быть... да, черт побери, подопытными кроликами
эксперимента, но это такой эксперимент, что я со-
гласен с ролью кролика. Хотя мы не кролики.
— Апостолы,— сказал я.
— Не придирайтесь к терминам. Подобрать под-
ходящие слова недолго. Люди, на которых лежит от-
ветственность за человечество. Постарайтесь про-
никнуться значением и величием этих слов. Вы уже
не можете оставаться каким-то там просто Песко-
вым двадцати шести лет от роду, вы один из немно-
гих, на ком лежит ответственность за светлое буду-
щее человечества.
354
— Зажравшегося,— сказал я.
— Сытого,— сказал он.— Избавленного от сует-
ных забот о куске хлеба.
— Молодой он еще...— застенчиво подал голос
Назар Захарыч.— Лиха не хлебал, по карточкам не
жил, и вообще...
— Вот именно,— сказал Горчаков.— Назар вое-
вал, а я пацаном голодал после войны, мы-то пом-
ним, что значит кусок хлеба, не то, что вы...
Спорить с ними я не мог — не умел. Я не привык
спорить на такие темы и не предполагал, что когда-
нибудь придется, но я знал, что не уступлю.
— Гоните этого иезуита, если еще раз появит-
ся,— сказал Горчаков, хлопая меня по колену.—
Попался бы он мне, я бы с ним поговорил...— он
встал и тряхнул за плечо смаковавшего коньяк Наза-
ра.— Поехали.
— На посошок, Витя,— кротко отозвался Назар
Захарыч. Совершенно ясно, что, несмотря на перевес
в годах, он ходил у Горчакова под каблуком, тихий
человек, добренький, безответный. Я не мог предста-
вить его молодым, в шинели...
— Ладно,— разрешил Горчаков.— Доброй ночи,
Борис.
Он ушел в прихожую, высокий, жесткий, собран-
ный, раз навсегда определивший свою позицию и не
собиравшийся отступать. Когда твой противник
сильный человек, его даже уважаешь; легче, если он
рыхлая ничтожная личность, с тем проще, его непри-
крыто презираешь, а сильного презирать невозмо-
жно, нужно что-то большое, чтобы перестать его ува-
жать.
Назар Захарыч допил посошок и встал.
— Доброй ночи. Боря,— сказал он плюшевым
голосом.— Вы не обращайте внимания на все, что
Витя про политику... Просто вспомните детишек
в неблагополучных странах, видели ведь фильм?
Ужас...
— Послушайте,— сказал я.— Вы оба мне так и не
сказали, я не могу понять... В чем суть эксперимента,
самая суть?
— Ну это же просто, Боря. Помните школьные
опыты с бумажками? Опустили ее в пробирку, поси-
нела— опыт удался. И вот такие бумажки — мы трое.
355
12*
Посинеем — все в порядке, можно начинать по всей
планете. Поняли?
— Понял...— сказал я.— Доброй ночи.
Дверь за ними захлопнулась. Я прибрал со стола,
поплелся в спальню. Жанна захлопнула книгу и во-
просительно взглянула на меня, я отобрал книгу, по-
ложил ее на столик и поцеловал Жанну.
— Ушли? — спросила она.
— Да,— сказал я.
— Вы не поссорились?
— Вроде нет. Ноль-ноль, команды покидают по-
ле.
Мне было с ней удивительно просто и легко, как
будто мы знали друг друга с пеленок, и с первого
класса я таскал за ней портфель, в девятом целова-
лись в подъезде, а в восемнадцать прибежали к загсу
за час до открытия.
— Слушай,— сказал я, садясь рядом с ней.—
Понимаешь, такое дело... Если эксперимент прова-
лится, что будет с тобой?
— Не знаю.
— То есть как? Что, у тебя на этот счет нет ин-
струкции?
Она молчала. За окном стояла теплая летняя тем-
нота, вспыхивали огоньки электросварки на сосед-
ней крыше, во дворе припозднившийся Бережков
орал ужасным голосом песню про каскадеров.
— Сложно...— сказала она.— Во-первых, не хочу
я возвращаться (я взмахнул крыльями и взлетел на
седьмое небо и выше, выше...), во-вторых, наши,
кажется, чего-то не рассчитали или не ждали. Вы ка-
кие-то особенные, с остальными было проще, у нас
принято считать, что любая цивилизация, не достиг-
шая Эры Изобилия, достойна только жалости, вы же
полностью подходите под стандарт неблагополуч-
ных, отсталых, но в вас что-то есть, то ли ваши книги,
то ли, не знаю, как сказать... Я не знаю, как это выра-
зить, нас не учили думать о таких вещах...
— Жанна ты, Жанна,— сказал я, не зная, что же
еще сказать.
— Догадываюсь, что тебя мучает,—тихо сказала
Жанна.—Так вот, я не хочу, чтобы у нас с тобой было
по обязанности, понимаешь? Я тебя люблю, Борька.
Смешно, да? Жена впервые объясняется мужу в люб-
356
ви на третий день после регистрации. А муж ей вооб-
ще еще не объяснился.
— Жутко смешно...— согласился я.
Утром меня поднял с постели длинный звонок,
и снова на площадке стоял Белоконь во всем своем
мотоциклетном великолепии. Он ничего не сказал,
не поздоровался, стоял и смотрел.
— Здорово,— сказал я сквозь зевок.
— Что ты затеял?
— Ничего.
— А почему не едешь?
— Куда?
— Да к Иванову же!
— Я же не знаю, где живет Иванов,— сказал я,
проснувшись окончательно.
— Ну что ты чепуху мелешь? Зачем ты его вызы-
вал?
— Никуда я его не вызывал,— сказал я.— В чем
дело?
— Десять минут назад мне звонил Иванов,—
сказал он быстро.— И говорил, что ты назначил ему
встречу за городом у поворота на дачи, но тебя все
нет, а телефон твой не отвечает.
— Ер-рун да,— сказал я, вернулся в комнату
и поднял трубку. Телефон молчал, гудков не было...
... Я миновал щит с двойным напутствием «Добро
пожаловать. Счастливого пути»,— смотря с какой
стороны ехать. Я ехал из города, и мне желали счаст-
ливого пути. Я прибавил газу, теперь я уже не сомне-
вался, что Иванова выманили в это уединенное ме-
сто, именно выманили, и если учесть, что кое для ко-
го он представлял нешуточную угрозу, а уединенные
места всегда были сопряжены с нехорошими дела-
ми, а Иванова кое-кто всерьез ненавидел... Но не-
ужели это возможно? Возможно такое?
Оставалось уповать на неизвестные нам законы
Сообщества. Но кроме «филантропов», вынужден-
ных их соблюдать, существовал еще Горчаков, не
подписывавший никаких конвенций и не подпадав-
ший под юрисдикцию заоблачных законов. Я знал
о нем мало, но чувствовал, что этот человек пойдет
на все, защищая то, что считает своими идеалами,
вопрос только в том, на какие методы он решится,
что окажется у него в руках...
357
Дорогу разделял барьер—узкая полоса зеленой
травки, стиснутая ноздреватыми бетонными поре-
бриками. Издали я увидел светлый плащ. Иванов
прохаживался на противоположной стороне, возле
серого короба автобусной остановки, разрисованно-
го нравоучительными картинками на темы безопас-
ности движения с Волком и Зайцем в главных ролях.
Я затормозил, выскочил из машины и побежал на ту
сторону. Иванов увидел меня, приветственно взмах-
нул рукой. Отчаянно заскрипели тормоза, рядом
встала бежевая «Волга»; опущенное стекло правой
передней дверцы, долгая, оглушительная автоматная
очередь, душный запах пороха и жесткое, застывшее
лицо Горчакова над стволом.
Шевельнуться я не мог и успел подумать, что на-
стала моя очередь, а еще — что это глупо, обидно
и рано.
Мотор взревел, «Волга» унеслась в город. Я встал
на колени рядом с Ивановым и попытался поднять
его за плечи. Жутко на него смотреть, кровь была
везде, но он еще жил, смотрел сквозь меня, не видя,
и что-то громко говорил на незнакомом языке. На
шоссе было тихо и пусто.
Мне наконец удалось его приподнять, он был
страшно тяжелый.
— Иванов! — закричал я ему в лицо.
Он увидел меня, и я чувствовал, какие страшные
усилия он прилагает, чтобы смотреть на меня осмы-
сленно, сказать что-то сквозь красную пену на губах.
— Бор-ря...— выговорил он. По моим ладоням
ползла горячая кровь.—Третий, ты третий, по тебе...
те двое уже... по тебе... гласность... только так...
Его лицо застыло, и кровь хлынула на подборо-
док. Я понял, что это конец, осторожно, как будто
нужна еще была осторожность, опустил его на бетон,
подставив ладонь, чтобы не ударилась голова. Слу-
чилось странное — словно на секунды открыли дверь
в иной мир. Я услышал переливчатые звуки, чьи-то
голоса—сердитые, печальные, чей-то плач, чьи-то
яростные возгласы. Я понял, о чем они говорят, хотя
не разобрал ни слова.
Кто-то сказал: «Мерзавец!» Кто-то осторожный
поторопился напомнить: «Я же говорил, не так
нужно было, все иначе...» А кто-то просто плакал, по-
358
тому что из всех звездных Ивановых этот был един-
ственным...
Иванова не стало. Кровь на бетоне и у меня на ру-
ках осталась, а его не было, его забрали, и дверь
в иной мир захлопнулась. Неужели навсегда?
Я поднялся с колен и сел на ободранную скамейку.
Мимо промчался КамАЗ помидорного цвета, без на-
туги тащивший двадцатитонный красный контейнер
с иностранной маркировкой. Придорожный мусор
закружился в крохотном смерче и улегся до следую-
щей машины.
Заявить? Милиции, полиции и разведки всего ми-
ра, сколько их ни есть, вся их новейшая техника
и громадный опыт не смогли бы доказать, что Горча-
ков—убийца. Убитого им человека никто никогда не
найдет, да и человека этого словно бы не было. Авто-
мат тоже скорее всего находится в недоступном для
землян месте. Просто и незамысловато: человек
жил — человек умер, убит, и убийца вне досягаемо-
сти писаных законов. Убрать Иванова сами «филан-
тропы» не могли, запрещали законы Сообщества.
Другое дело—Горчаков, ему можно по его просьбе
выдать автомат в удовлетворение его потребностей,
и никто не обязан следить, что он с автоматом станет
делать. Ни к чему не придерешься...
— Долго вы собираетесь так сидеть? — раздался
над моим ухом знакомый голос.
Я не заметил, как он вернулся, но знал, что мне
делать. Но он опередил. Когда я смог разогнуться,
борясь с затухающей волной боли, Горчаков стоял,
небрежно массируя ладонь.
— Ну, успокоились?
— Пошел вон, сволочь! — сказал я.
— Зря,— сказал он.—Успокойтесь. Поймите, это
было необходимо. Один человек стоял на пути к
счастью миллионов. Цель оправдывала средства.
Мне было тяжело, меня тошнило потом...
— Вы мерзавец,— сказал я.— И что страшнее
всего — вы действуете по убеждению. Будь вы плат-
ным ландскнехтом, все было бы проще и понятнее...
— Хорошо, что вы не считаете меня вульгарным
убийцей. Это уже шаг к пониманию.
— Наоборот.
— Нет,— сказал он.— Пройдет совсем немного
359
времени и вы простите мне эту автоматную очередь.
Когда не станет голода, ядерных ракет и балансиро-
вания на грани.
— Горчаков,— сказал я.— Может, никакой вы не
радетель нищих арабов и голодных китайцев? Мо-
жет, вы просто-напросто до ужаса боитесь ядерной
войны?
— Конечно, нет,— сказал он.— Вовсе не из-за
страха перед бомбой. Вы сами знаете, что нет. Про-
сто вы никак не можете согласиться с тем, что
я искренне верю в свою правоту.
— Что бы там ни было, я против вас.
— Господи! — крикнул он.— Ну почему они вы-
брали вас, юнца не нюхавшего жизни... Если бы вы
прошли войну, как Назар, или голодали, как я в дет-
стве...
— Я не верю, что цель оправдывает средства,—
сказал я.—Так нельзя. До этих выстрелов я еще мог
бы уважать вас...
Я обошел его, как столб, сел в машину и поехал
домой, соблюдая правила уличного движения. Дома,
как я и ожидал, Жанна лежала на диване с книжкой
из белоконевской библиотеки. Она увидела мой
испачканный кровью костюм и ахнула.
— Спокойно,— сказал я.— Отложи-ка книгу и по-
говорим о серьезных вещах. Ты говорила, что оста-
ешься при любом исходе эксперимента? Так вот,
эксперимент кончился. Ничего этого,—я показал на
окружающую роскошь,— больше не будет.
— Как?
— Вот так. Эксперимент провалился. Бриллиан-
тов и машины не будет. Только ты и я.
— И вероятность термоядерной войны?
— И вероятность. Только вероятность — это еще
не неизбежность, от нас зависит, станет она неиз-
бежностью, или нет.
— А если я скажу, что останусь, только если ты не
станешь ничего выбрасывать?
— Так не пойдет. Ведь они будут считать, что
эксперимент удался...
Потому что мне пришлось бы выбирать — она или
человечество. Человечество, каким я хотел его ви-
деть— не всегда сытое пока, но полное уверенно-
360
сти, что оно само найдет свою дорогу, без заоблач-
ных варягов, что бы они ни предлагали.
— Ну?
— Боря, а ты меня никогда не разлюбишь?
Позвонить Белоконю я смог только через час. Он
примчался мгновенно, узнав, чем кончилась история
с Ивановым, кинулся было искать возле дома подхо-
дящий арматурный прут, чтобы отправиться с ним
к Горчакову, но мне удалось его удержать. Его про-
сто арестовали бы. Я изложил ему свой план и он по-
бежал искать людей.
Один грузовик я заказал в трансагентстве, второй
Белоконь поймал у магазина, там же он завербовал
трех грузчиков из числа небритых субъектов, стре-
лявших гривенники на пиво. Когда работа уже нача-
лась, нам попался Бережков, искавший, где бы доба-
вить. Мы запрягли и его.
Через час в квартире остались оклеенные шикар-
ными обоями стены, да еще телефон. Я набрал но-
мер Горчакова.
— Слушаю,— сказал он.— Решили трезво пого-
ворить, Боря?
— Хотите присутствовать при интересном зрели-
ще?— спросил я.— Прекрасно —Приезжайте к реке,
в район новостроек, мы все будем там.
— Что вы затеяли?
— Как по-вашему, эта инопланетная мебель хо-
рошо горит?
Он стал кричать. Я нажал на рычаг, оборвал про-
вод, взял телефон под мышку и вышел. Запирать
дверь не было необходимости. Белоконь с Жанной
ждали меня в машине. Водители грузовиков закры-
вали борта, грузчики и Бережков, получив расчет, на-
метом мчались к магазину.
— В общем, так, мужики,— сказал я шоферам.—
Поезжайте за мной.
Сел за руль, и кортеж тронулся.
Свою акцию «филантропы» станут проводить,
если удастся эксперимент, а эксперимент удастся,
если все три образца станут наслаждаться лаковым
раем. Об этом сказал Назар Захарыч, потом под-
твердил Иванов, добавив про огласку, ради этого он
держался из последних сил. То, что мы намерева-
361
лись сделать, мог не признать за провал экспери-
мента только слепой на оба глаза экспериментатор...
Подходящее место я нашел на пустыре, недалеко
от последних домов южной окраины города. Затор-
мозил, следом остановились грузовики.
— А теперь что? — спросил шофер.
— А теперь сбрасываем,— сказал я.— Вот сюда
и как попало.
Подавая пример, Белоконь откинул борт, прыг-
нул в кузов и развязал веревку. Стенка рухнула вниз,
рассыпаясь на секции, осколки стекла брызнули
в стороны.
— Вы что, сдурели? — рявкнул второй шофер.
— Ну да,— сказал я, грохая оземь телевизор.—
Массовый побег из дурдома. Помогайте, что вы
стоите?
Они стали помогать, гмыкая и переглядываясь, но
нас эти взгляды не трогали, мы знали, ради чего ста-
раемся, и на все остальное нам было наплевать.
Бежевая «Волга» появилась, когда грузовики уже
уехали, и мы с Белоконем обливали кучу мебели
бензином. Горчаков был бледен и растрепан, в одних
носках — видимо, выскочил из дома, не думая об
одежде.
— Стойте! — кричал он на бегу.— Вы понимаете,
что делаете? Это же конец, сопляки!
— Ага,— сказал я.— Нешто мы не понимаем? Ге-
на, помоги человеку.
Белоконь скрутил ему руки, а я зажег спичку,
бросил ее и отпрыгнул назад. Лицо опалило жаром.
Взметнулось гудящее пламя, они здорово горели,
эти инопланетные гарнитуры, прямо-таки потрясаю-
ще горели, плавился лак, трепыхались и скручива-
лись, как сухие листья, радужные бумажки, кружи-
лись искры...
А Горчаков плакал.
— Вы подлец,— сказал он.— Вы понимаете, ка-
кой вы подлец? Теперь на вашей совести будет каж-
дый ребенок, что умрет от голода, каждый безработ-
ный, что попадет в тюрьму за украденную булку.
Каждая эпидемия. Каждая засуха. Все... И ведь вы
будете спать спокойно...
— А вы? — резко спросил я.
Он хотел сказать еще что-то, но из-за слез не мог
362
выговорить ни слова. Безнадежно махнул рукой, от-
вернулся и побрел к машине, постаревший, сгор-
бленный, а я смотрел ему вслед и думал — что-то
осталось недосказанным. Может быть, он просто не
верил в человечество? Или все сложнее, сложнее...
От домов к нам уже бежал кто-то в форме, и если
учесть, что мы никому не могли объяснить, что судь-
ба человечества только что решилась на этом вот пу-
стыре, пора было как можно скорее покинуть это ме-
сто. И мы уехали. Пересекли город с юга на север,
свернули в лес, нашли подходящую поляну. Бело-
конь вытащил из багажника вторую канистру с бен-
зином. Машину мне было жалко, мне всегда хоте-
лось ее иметь — не из-за соображений престижа,
а из соображений власти над расстояниями. На этот
раз мне было труднее бросить спичку, но пришлось.
Я взглянул на Жанну, и она улыбнулась мне. Итак,
все-таки я получил что-то, что дороже всех их теле-
визоров и бриллиантов, и за это никому не нужно
быть обязанным, только самому себе.
Мы шли по сосновому лесу. Сзади громыхнуло —
взорвался бензобак. Хотелось забыть обо всем этом,
как о дурном сне, но не удавалось — перед глазами
стоял подтянутый мужчина в светлом плаще, шагав-
ший по Земле торопливой походкой человека, знав-
шего, что впереди у него много дел и нужно успеть
их все переделать...
— Ты хоть одну бутылочку догадался оставить? —
спохватился Белоконь.
— Да нет, не сообразил.
— Ничего, доберемся до города, разыщем что-
нибудь. Отпразднуем провал эксперимента...
До города мы доехали на попутном грузови-
ке. Взяли шампанского, добрались до моего дома
и только на лестнице сообразили, что идти следо-
вало к Белоконю — моя квартира пуста, как Луна.
Или «филантропы» оказались настолько благород-
ными, что вернули мои старые пожитки?
Первой в квартиру вошла Жанна — и ахнула,
обернувшись к нам. Я обмер, как и тогда, в первый
день. Все, что подарили «филантропы», стояло на
своих местах, будто мы и не уносили ничего, будто
и не жгли. И понятно теперь, что бесполезно уносить
и сжигать еще раз — что бы я ни сделал с данайскими
363
дарами, они возродятся, как Феникс из пепла и зай-
мут прежние места. Как неразменный грош у Ска-
бле — его не потерять и не потратить, все равно вер-
нется в карман...
Оказывается, я недооценил «филантропов». Они
и не думали отступать, они были упорными, как
всякий экспериментатор.
Признаться, мне стало чуточку страшно, потому
что вся дальнейшая жизнь должна была стать схват-
кой во всеми этими роскошными вещами, которые
только притворялись безобидными. И теперь пред-
стоит все время помнить, что где-то далеко, за мил-
лионы километров отсюда следят и ждут, наблю-
дают чужие глаза, и нельзя проявить в словах и по-
ступках даже секундной слабости — кто знает, как
она будет истолкована там, в космосе?
На Руси всегда умели поговорить по душам с не-
зваными гостями. Мне было страшно, но отступать
я не собирался.
Докуренная до фильтра сигарета обожгла мне
пальцы, и я с наслаждением раздавил ее на полиро-
ванной крышке стола...
С. Смирнов
гнилой хутор
Шутка ли, пропал институт!
Без году десятилетие стоял на окраине города
крепкий железобетонный корпус, обнесенный столь
же крепкой железобетонной оградой — и вдруг в од-
ночасье не стало ни корпуса, ни ограды... Остался
только вахтерский стол и сам дежурный вахтер,
в испуге долго озиравший заросли густого бурьяна,
что раскинулись вокруг на месте только что процве-
тавшей научной организации... Множество комиссий
и экспертиз разгадывали тайну исчезновения, но од-
на за другой терпели фиаско.
Институт был обыкновенный: научно-иссле-
довательский. Название он имел тоже вполне
обыкновенное: НИИФЗЕП, научно-исследо-
вательский институт физиологии земноводных
и пресмыкающихся. Почему бы в самом деле не ин-
тересоваться ученым физиологией пресмыкаю-
щихся? Ведь знание — сила... Особенно удивляет, как
мог исчезнуть институт в разгар своих успехов: в по-
следний год своего существования он выпустил ра-
бот вдвое больше, чем за все предшествующие го-
ды...
Научные сотрудники НИИФЗЕПа, старшие, млад-
шие, лаборанты, завлабы, тоже казались вполне
обычными людьми. Они ставили опыты над бессло-
весными тварями, земноводными и пресмыкающи-
мися, устраивали чаепития и сдавали разные отчеты.
365
В последний год они были деятельны как никогда: за-
щиты диссертаций происходили в институте едва ли
не ежедневно.
Место, где стоял НИИФЗЕП, не отличалось ано-
мальной активностью: в небе над ним никогда не ис-
чезали самолеты, смерчей и землетрясений здесь не
случалось. Однако факт остается фактом: здание
НИИФЗЕПа пропало на глазах у двух сотен сотруд-
ников, оставшихся целыми и невредимыми...
Несколько лет спустя двое очевидцев, знавших
истинную подоплеку события, открылись автору этих
строк.
— Наверно, кроме нас, еще кто-нибудь знает
правду,— предположила бывшая лаборантка инсти-
тута Марина Ермакова.— Но рассказать... разве по-
верят?
— Все началось с того,— начал свои «показания»
бывший аспирант НИИФЗЕПа Николай Окурошев,—
что старший научный сотрудник нашей лаборатории
Хоружий, придя утром на работу, обнаружил на
своем столе готовый отчет. Он должен был уже дав-
но написать его и сдать, но все тянул...
Борис Матвеевич Хоружий, старший научный со-
трудник пятидесяти трех лет от роду, был рьяным са-
доводом. Настраиваясь на трудовой лад, он начинал
свой рабочий день с подшивки журнала «Приусадеб-
ное хозяйство».
Однажды, придя поутру в институт, он увидел на
своем столе, рядом с подшивкой, готовый отчет... Он
так растерялся, что сунул в зубы не тот палец и не-
чаянно отгрыз длинный холеный ноготь мизинца.
Испугавшись, что за ним подсматривают, он судоро-
жно обернулся на плотно закрытую дверь и, почув-
ствовав слабость в ногах, боком опустился в кресло.
Несколько минут он просидел в полном недоуме-
нии и, наконец опомнившись, нервно и протяжно
зевнул.
Кто-то из сослуживцев сыграл с ним странную
366
шутку... втихую подбросил готовый отчет—с умы-
слом, подло, как в спину плюнул!..
Отчет был отпечатан великолепно: на шестнадца-
ти листах прекрасной финской бумаги ни помарки,
ни подмазки, ни подтирки. Стиль отчета был образ-
цом до неправдоподобия...
Борис Матвеевич скосил взгляд на пол и прикрыл
отчет папочкой.
Лаборантка Оля так печатать не способна — разве
что под гипнозом... Впрочем, если очень попросить...
Так примерно потянулись мысли Бориса Матвеевича
по руслу расследования, и спустя минуту сеть новых
лабораторных интриг разрослась в его голове до
масштабов почти что франкмасонских.
Главные подозрения пали на Ирму Михайловну
Пырееву, маленькую, нервную курящую женщину,
которую мужчины института злобно и уважительно
называли между собой «противотанковым ружьем».
Полмесяца назад Пыреева получила новую япон-
скую аппаратуру, однако сама теперь своему при-
обретению была не рада: держать заморские чудо-
игрушки было негде. Потолок в комнате, которой
владела Пыреева, часто протекал и климат ее грозил
любому прихотливому прибору, как болото ту-
беркулезнику. Единственным заповедным местом
в лаборатории, годным для обитания дорогого обо-
рудования, была комната Хоружего...
Лет пять назад, верно оценив обстановку, Борис
Матвеевич всеми правдами и неправдами завладел
ею. С тех пор вся лаборатория, да что лаборатория —
весь отдел побывал у него с поклоном: уникальная
комната его, не ведавшая протеканий, выморажива-
ний и прочих стихийных бедствий,— плодов недомы-
слия строителей и проектировщиков — виделась во
сне любому сотруднику отдела, кому подходил срок
браться за отчетные дела. Владея этой замечатель-
ной комнатой, Борис Матвеевич приобрел непоколе-
бимый научный авторитет, внушительное число пе-
чатных работ и право на далеко не эпизодические
роли в некоторых серьезных монографиях. Про себя
Хоружий называл свою комнату «скатертью-
самобранкой»... Только Ирма Михайловна держа-
лась стойко, ни разу не потревожив Бориса Матвее-
вича просьбами и предложениями. За это в отделе
367
уважали ее по-особому и даже прощали ей презри-
тельные взгляды на просителей Бориса Матвеевича.
И вдруг отчетная гроза застала Пырееву врасплох.
Заведующий лабораторией Ираида Климовна Вер-
ходеева, готовясь к завершению пятилетней темы,
потребовала немедля провести на новой аппаратуре
ряд экспериментов. Для этого дела понадобился
аспирант Пыреевой Николай Окурошев и комната
Бориса Матвеевича...
Именно Ирме Михайловне как никому иному вы-
годно, чтобы отчет Хоружего был сдан вовремя, ведь
завлаб пообещала ей временные права на комнату
Хоружего сразу после завершения его эксперимен-
тов. С противной стороны представлять отчет на этой
неделе никак не входило в планы Бориса Матвееви-
ча: прилежность в этом деле грозила ему недельной
командировкой в самый разгар весеннего труда на
дачном участке.
Итак, неприятельский выпад исходил скорее все-
го от Пыреевой. Подчиненные Хоружему мэнээс
Мясницкий, инженер Гулянии и лаборантка Оля вряд
ли бы додумались и сумели сыграть с ним столь не-
добрую шутку. Впрочем, необыкновенность события
так ошеломила Бориса Матвеевича, что он вполне
разумно подозревал всех подряд: и инженера,
и младших научных, и Олю, и шефиню свою, затеяв-
шую, быть может, странную проверку дисциплины
труда своих сотрудников; и даже третьего старшего,
Елену Яковлевну Твертынину, он тоже стал подозре-
вать, хотя она никогда не была сильна в канцеляр-
ской грамоте, а Хоружего недолюбливала просто
так, без всяких козней, за его худенькую и чересчур
робкую жену.
И вовсе утонул бы Борис Матвеевич в топи безна-
дежных размышлений, если бы не раздался стук
в дверь.
Хоружий вздрогнул. Дверь раскрылась. На Бори-
са Матвеевича медленно накатилась куполообразная
фигура Твертыниной и замерла прямо над его голо-
вой. Хоружий наклонил голову к плему и, приподняв
веки, вопросительно развел брови в стороны.
— Звонила Климовна,— загудел сверху лавиной
голос Твертыниной.— Через час приедет.
— А я как раз сегодня хорошую заварку при-
368
нес,— удовлетворенно сообщил Борис Матвеевич;
шея его заныла в неестественном изгибе, и он под-
пер голову ладонью.
— Боря, а как насчет отчета? Если он у тебя готов,
я бы по нему... кое-что и у тебя...— Твертынина, ко-
нечно, замялась: никому в лаборатории и в голову
бы не пришло, что у Бориса Матвеевича может вдруг
сам собой появиться отчет.— У нас ведь из той рабо-
ты с болотными черепахами в целом...
— Ах отчет... Тут он, сейчас найду.— Хоружий не-
брежно пошарил по столу всякие бумаги и наконец
отодвинул в сторону маскировочную папочку.— Вот.
На прокат до приезда Климовны.
Твертынина подержала отчет за скрепочку и с лю-
бопытством заглянула в листы, переворачивая их,
как страницы художественного альбома.
— А кто печатал? — поинтересовалась она в лег-
ком изумлении.— Уж не ты ли?
— Хм... А вотя... А что? — И Борис Матвеевич весь
обратился во внимание.
Ни единой тени не промелькнуло на широком ли-
це Твертыниной, только правый уголок тонких ее су-
хих губ вдруг затрепыхался, словно крылышко кома-
ра, увязшего в паутине, и спустя мгновение замер.
«Не ее работа,»—решил Борис Матвеевич и рав-
нодушно отвернулся.
В эту самую минуту в тяжелой оторопи пребыва-
ла Ирма Михайловна Пыреева. Чуть сгорбившись,
она застыла над своим столом. Дым сигареты, тлев-
шей под самым подбородком в плотно сжатых паль-
цах, окутывал лицо ее и клубился в мелко завитых
волосах. Она тяжело, до бледности вокруг век, щури-
лась, острые, угловатые брови ее иногда вздрагива-
ли.
На столе перед ней лежала запись биотоков моз-
га шишкохвостого геккона, который попросту не мо-
гло существовать...
Накануне Ирма Михайловна и младший научный
сотрудник Люся Артыкова безуспешно пытались на-
ладить новую «методику энцефалографии шишко-
хвостых гекконов в свободном поведении». На за-
пись постоянно лезла необъяснимая наводка, элек-
троды не желали надежно крепиться на плоской го-
369
ловенке безмолвного существа; да и само оно в этот
неудачный вечер отказывалось вести себя «свобод-
но»—лишь уныло приваливалось боком к стенке
террариума и безучастно созерцало чужой, засте-
кленный мир... Решили отложить все хлопоты до
завтра.
И вот утром следующего дня Ирма Михайловна
обнаружила эту необходимую для отчета запись
биотоков на своем рабочем столе. Качество записи
пугало своей безупречностью. Невольно Ирма Ми-
хайловна подумывала о подделке, однако гнала эту
мысль прочь: подделать столь мастерски все показа-
тели биотоков человеку не под силу. Такого «чисто-
го» результата Ирма Михайловна не встречала даже
в работах классиков: прямо хоть сейчас режь запись
на любое количество отрывков и клей хоть в статью,
хоть в докторскую диссертацию — куда душе угодно.
Более всего настораживала одна странная особен-
ность записи: все указующие пометки были сделаны
не от руки — по почерку легко было бы узнать само-
званного автора,— а отпечатаны на машинке, выре-
заны в виде аккуратных квадратиков и приклеены
в нужных местах. Ни Люся Артыкова, ни аспирант
Окурошев никогда не отличались столь рафиниро-
ванной опрятностью.
Ирме Михайловне было не по себе. Она скрупу-
лезно, с дотошностью злого криминалиста обследо-
вала всю комнату, сантиметр за сантиметром. Со-
мнений не осталось: кто-то здесь вечером серьезно
поработал, прочистил забитые перья энцефалогра-
фа, сделал запись, прилежно прибрал за собой, раз-
весил электроды на планочке, покормил гекконов —
и скрылся...
Ирма Михайловна давила ногтями сигаретный
фильтр и, замерев у стола, дожидалась очной ставки
с Люсей.
Тем временем Борис Матвеевич начал проверку
следующего подозреваемого. Когда в комнату
впорхнула лаборантка Оля Пашенская, он с нею по-
здоровался первым. Будь Оля чуть пособраннее, она
сразу насторожилась бы: Хоружий никогда так не
поступал. Однако Оля, даже не взглянув на Бориса
Матвеевича, машинально ответила ему каким-то не-
370
определенным птичьим возгласом, швырнула на
свой стол маленькую заплечную сумочку и присела
к телефону.
— Оля,—ласково повысил голос Борис Матвее-
вич, пытаясь перехватить внимание лаборантки до те-
лефонного разговора.— Ты вот тут... вчера... Черно-
вик отчета я вроде оставлял. Не попадался он тебе, а?
— Что? Что отчет?—дернулась Оля, не отнимая
трубки от уха.— Нет... Какой отчет?
— Черновик я оставлял,— вежливо повторил Бо-
рис Матвеевич.
Оля подумала что-то плохое и угрожающе выста-
вила на Хоружего острую коленку. Это был изведан-
ный прием: Борис Матвеевич растекся по коленке,
как медуза, брошенная на камень.
— Нет, не видела,— последний раз предупредила
Оля и отвернулась.— Элька, ты? Что так долго не
подходишь? Разбудила?..
— А заявки?—донесся до нее чуть севший, чуть
жалобный и совсем примирительный голос Бориса
Матвеевича.— Ты их подготовила!
— ...Ну да, вчера у Генки...— Оля, словно отмах-
нувшись от мухи, указала Хоружему на свой стол.—
Там гляньте, я не помню... Нет, Эль, не тебе... И что
Алик?
Борис Матвеевич глянул на Олин стол и едва не
хлопнул себя ладонью по лбу: заявки были готовы
и отпечатаны столь же образцово, что и таинствен-
ный отчет.
— Ты печатала? — как можно ласковее прогово-
рил Борис Матвеевич, раз уж Оля не могла видеть
всю отеческую приветливость его лица.
— Ну, конечно, на «манке». А какого цвета? — Оля
бросила косой взгляд на бумаги, которые Борис
Матвеевич держал на весу, протянув к ней руки, и, по
близорукости не вникнув толком в суть дела, не-
определенно дернула плечиком.— Но, это же сумас-
шедшие деньги!
Борис Матвеевич был удовлетворен.
«Печатала она... Стерва... Теперь узнать бы: с чьей
подачи...» — подытожил он свои наблюдения и,
вспомнив ненароком острую коленку, невольно рас-
стегнул ворот рубашки и тяжело вздохнул.
371
Пыреева стояла недвижно и напоминала жрицу,
окутанную благовониями. Взгляд ее внушал дрожь.
— Здравствуйте Ирма Михайловна,— сказал
аспирант Окурошев; голова его медленно просуну-
лась в комнату, в то время как тело осталось в кори-
доре.
— Здравствуй Коля,— разжав сизое облако, де-
ловито ответила Ирма Михайловна.— Заходи, пожа-
луйста.
Аспирант Окурошев проник в комнату весь.
— Ты перья на приборе проверял? Там как будто
есть забитые?
— Проверял некоторые...—ускользая от взгляда
Пыреевой, ответил Окурошев.
Ирма Михайловна усмехнулась и тронула запись:
— Это вот интересные результаты.— Она сумела
не сделать ударения ни на одном слове,искусно учи-
тывая любую степень причастности аспиранта
к появлению записи, притом выставляя себя лицом,
во всем прекрасно осведомленным.
— Можно взглянуть? — Взор аспиранта выражал
подчеркнутую заинтересованность, но за деланным
взором Пыреева сумела разглядеть нечто очень
важное.
«Его вечером тут не было,—уверенно подумала
она.— Ну, Люська!... Вот уж не ожидала».
Окурошев был послан по разным делам, а Люся
появилась двумя минутами позже. Подпуская ее на
самое близкое расстояние, Ирма Михайловна по-
зволила ей спокойно подготовиться к новому рабо-
чему дню и о записи поначалу не проронила ни
слова.
Люся устало переобулась в босоножки, задвину-
ла подальше под стол сумку с утренними покупками,
положила в верхний ящик стола раскрытую книгу,
поправила перед зеркальцем прическу...
Все это время Ирма Михайловна словно сквозь
оптический прицел разглядывала Люсин затылок.
Сигаретный фильтр в ее ногтях превратился в бес-
форменный ворсистый комочек.
— Люся,— сказала Ирма Михайловна.
Та стремглав обернулась.
— Ты еще долго оставалась здесь вчера?
— Да-а-а,— негромко протянула Люся.
372
Расставшись накануне с Пыреевой, в лаборатории
она уже не появлялась и солгала Ирме Михайловне
неспроста, а успев стремительно поразмыслить над
всеми возможными причинами вопроса.
Люся была племянницей институтской подруги
Пыреевой. Когда-то преподавала Люся биологию,
попав по распределению из областного пединсти-
тута в далекий рыбацкий поселок. Ирма Михайловна
обеспечила девушке счастливую судьбу: она проло-
жила ей дорогу в солидный научно-иссле-
довательский институт, сделала ее младшим
научным в лаборатории Верходеевой, большого ав-
торитета в проблемах высшей нервной деятельности
пресмыкающихся. Люся была обязана своему меце-
нату, как говорится, по гроб жизни. Была она деву-
шкой статной, задумчивой и спокойной. Широкие ее
ладони внушали почтение. На крутых поворотах ла-
бораторной дипломатии она умела ориентироваться
по одному жесту бровей или наклону головы Ирмы
Михайловны. Их вдвоем называли за глаза «дупле-
том».
Вопрос о вчерашнем дне Люсю, признаться, сму-
тил. Однако немногих секунд ей хватило, чтобы оце-
нить точно, какой ответ от нее ожидается и вызовет
если не полное, то хотя бы важное для выигрыша
времени, удовлетворение начальства. Поэтому Люся
ответила так, как требовала сиюминутная боевая об-
становка, а — не истинное положение вещей.
Ирма Михайловна и вправду немного осклаби-
лась и уронила в пепельницу измятый фильтр от дав-
но докуренной сигареты.
— Посмотри, пожалуйста,— пригласила она Лю-
сю указательным пальцем к столу.— Здесь хорошая
запись.
Оставаясь к Ирме Михайловне боком, Люся под-
нялась со стула и с видом человека, давно знакомого
с материалом, небрежно пролистала гармошку кри-
вых.
У Ирмы Михайловны и в мыслях не было задать
Люсе прямой вопрос, она ли сделала накануне эту
замечательную запись. Во-первых, сомнения у Ир-
мы Михайловны уже не возникало: автором записи
могла быть только Люся, хотя и странным показался
ей этот Люсин сюрприз. Во-вторых, прямой вопрос
373
неприметно ущемил бы право руководителя на цен-
ную и своевременную помощь молодому специали-
сту, на чуткое наставничество, на соавторство нако-
нец, ущемил бы право старшего на лучший кусок пи-
рога.
Люся же подумала об аспиранте Окурошеве и из
слов Ирмы Михайловны сделала вывод, что та при-
глашает ее к справедливому дележу.
В итоге между Люсей и Пыреевой произошел та-
кой тонкий разговор.
Люся: Да, это очень хорошая запись, Ирма
Михайловна.
Пыреева: И пометки образцово сделаны.
Люся: Да, и пометки хорошие.
Пыреева: Можно считать, что эксперимент
проведен блестяще.
Люся: Конечно.
Пыреева: Запись можно сразу показать Ираи-
де.
Люся: Да, ей должно понравиться.
Обе остались очень довольны друг другом.
Пришло известие, что у себя в кабинете появилась
Ираида Климовна Верходеева. Несколько минут ла-
боратория напоминала всполошенный муравейник.
В кабинет же начальницы зашли тихим гуськом
и безо всякой суеты. Собрались все, кроме аспиранта
Окурошева и Люси. Николай был послан к Свете Ко-
новаловой, материально-ответственной лаборато-
рии, по срочному заданию, а Люсю Ирма Михайлов-
на не без умысла спешно отправила в местную ко-
мандировку. Люся вновь осталась довольной, решив
заодно заскочить в парикмахерскую.
Верходеева говорила с обыкновенным своим вы-
ражением на лице: с улыбкою тибетского ламы
и змеиной неподвижностью во взоре. Она отдала
несколько распоряжений по текущим делам, а на
десерт по привычке готовила профилактическую
порку.
К ее приятному изумлению и все же при том
к мимолетному невольному неудовольствию порка
на этот раз не удалась.
Спросила она, к примеру, Бориса Матвеевича, как
поживает его отчет, а тот вдруг раз — выдернул отчет
374
жестом фокусника из своей папочки и подал. При
этом он живо осмотрелся по сторонам и остановил
боковой взор на Ирме Михайловне.
Верходеева дважды пролистала отчет и присталь-
но посмотрела на Хоружего.
— А кто вам так красиво печатал? — спросила она
с медленно возникавшей на ее губах приветливой
улыбкой.
— А что... да хоть и жена... Почему бы и нет.
Борис Матвеевич стрелял глазами сразу по двум
целям: по Пыреевой и по Оле. Нужно было заметить
реакцию обеих. Оля, щурясь, подпиливала под сто-
лом ногти и на слова Бориса Матвеевича даже
бровью не повела. Ирма Михайловна снисходи-
тельно улыбалась.
«Черт их, баб, поймет,—досадливо подумал Бо-
рис Матвеевич.— Все равно подбросили они... Кому
еще?... Сами признаются».
Поинтересовалась Ираида Климовна, как обстоят
дела у Пыреевой. Дела у нее обстояли как нельзя
лучше. Качество записи биотоков мозга шишкохво-
стого геккона превосходило все мыслимые стандар-
ты института.
— Долго вчера возились с Люсей,— рас-
сказывала Ирма Михайловна.— С наводкой ни-
как справиться не могли... Но ничего, вывернулись.
Хорошая запись, хоть на конгресс в Швейцарию вези.
Ираида Климовна недоверчиво кивнула.
Дошла очередь до Елены Яковлевны Твертыни-
ной, и она тоже смогла похвастаться полным поряд-
ком. К ней поступил новый террариум с двумя пара-
ми варанчиков, была отпечатана программа новой
серии экспериментов, получены все необходимые
подписи на текущих бумагах. Об одном лишь Елена
Яковлевна умолчала, но вовсе не из какого-либо
расчета, напротив — из совершенной своей непос-
редственности. Дело в том, что и новый террариум,
и готовые бумаги появились утром в комнате Твер-
тыниной как бы сами собой, словно их подбросил
некий доброжелатель-инкогнито. Не только с про-
граммой экспериментов, но и вообще с их замыслом
Твертынина познакомилась сегодня впервые, разо-
брав обнаруженные не столе бумаги. По правде го-
воря, варанчики были заказаны давным-давно, боль-
375
ше года тому назад, и Елена Яковлевна успела о них
позабыть. Тем не менее утренний сюрприз не вызвал
у нее никаких ярких чувств — ни удивления, ни радо-
сти. Лаборантка Твертыниной Марина Ермакова,
дочка подруги детства, была девушкой очень приле-
жной и деловой. Елена Яковлевна доверяла ей, как
себе самой, и за все старания Марины привыкла да-
же не благодарить ее, считая все свои хлопоты в рав-
ной степени Мариниными. К тому же девушка инте-
ресовалась наукой, училась на вечернем отделении
педагогического института, и любая работа, по вер-
ному мнению Елены Яковлевны, шла ей на пользу.
Сейчас Марина была в отпуске, однако ничто не ме-
шало ей тихо помочь Елене Яковлевне в ее делах,
особенно в отчетную пору.
Инженер Гулянии также не отстал от коллектива.
Вся требовавшая осмотра или ремонта аппаратура,
собранная за квартал на стеллажах его комнаты, се-
годня утром вдруг оказалась исправной... Изредка
аппаратура, особенно отечественная, приятно удив-
ляла чудесными исцелениями, а потому инженер Гу-
лянии никакой мистики в событии не усмотрел и
только был рад возможности выполнить свою глав-
ную функцию—доложить начальству об исправнос-
ти оборудования.
Посланный по срочному делу аспирант Окурошев
забежал сначала в буфет перекусить, а затем явился
по назначению.
... Накануне под вечер инженер Гулянии по прось-
бе Светы Коноваловой вывез энцефалограф фирмы
«Альвар» в сарай для списанной аппаратуры. Теперь
дело стало за молодым и сильным аспирантом:
энцефалограф требовалось разбить.
Света, зайдя в свой кабинет чуть раньше Окуро-
шева, ужаснулась: в комнате густо клубилась пыль,
дышать было нечем. За окном месил почву и песок
ржавенький экскаватор, там велась работа по плано-
вому благоустройству территории института. Света
кинулась к окну и прокричала, перекрывая грохот
бездушного механизма:
— Эй, вы там! Сколько ж можно! Вчера вы эту ку-
чу туда навалили! Сегодня — сюда! Вы что, издевае-
тесь!
376
Экскаваторщик отвечал добродушной и немного
кокетливой улыбкой. Дослушав Свету при шуме, па-
рень опустил ковш и заглушил мотор.
— Зря шумите, девушка,— примирительно обра-
тился он к Свете.—Мне велено, я копаю. Нам тут де-
лать нечего, вот прораб и ищет, чем бы озадачить...
На чаек пригласили бы, что ли... На лягушек ваших
глянуть...
Света захлопнула окно и отвернулась.
— Меня вот послали,— сообщил аспирант Оку-
рошев, морщась и покашливая.
Света указала на дверь и сердито подтолкнула
Окурошева к выходу. Оказавшись в коридоре, оба
с минуту переводили дыхание.
— Нахал,— сказала Света по адресу экскаватор-
щика, в голосе ее слышалось запоздалое кокет-
ство.— Ну ладно... Спортом занимаешься?
Николай пожал плечами:
— Бегал раньше.
— Вот тебе ключ от сарая. Там в правом углу ку-
валду найдешь. Возьми ее и расколоти быстренько
энцефалограф... наш который, «альваровский», спи-
санный. Хорошо. Потом отдашь ключ. Я буду в две-
сти восьмой.
Окурошев, выпучив глаза, смотрел на Свету.
— Ничего себе, он же совсем новый! На нем же
почти не работали.
— Ну, мало ли,— Света дернула плечиком.—
Списан — и дело с концом. На той неделе еще новее
привезут.
— Ломать-то зачем? — недоумевал Окурошев.
— Как это «зачем»?—уже начала сердито изу-
мляться Света.— Списан ведь. Надо расколотить,
чтоб не растащили. Казенное же добро. Что ж непо-
нятного?
— Так зачем нам еще один, новый? — опять
взялся за свое молодой аспирант.— Этот только-
только разработался. Я же с ним возился — отлично
«пашет».
— Ну зануда! — охнула Света.— Мало ли, что
«пашет». У нас ведь дотация. Не представим полной
сметы — в следующем году средства срежут да еще
и заклюют. С Ираидой потом скандала не обе-
решься. Опять не понятно?
377
— Но ведь можно его кому-нибудь передать.
Больнице... куда-нибудь в область, например. За-
чем ломать?
— А кто этой передачей заниматься будет?.. Од-
них бумаг... Нет таких инстанций... Коль, не мучай
меня... Давай, действуй, все равно больше некому.
Энцефалограф стоял посреди сарая. Жаль его
было, словно верного пса, брошенного бессердеч-
ными хозяевами. Окурошеву было стыдно и против-
но заниматься грешным делом, будто попросили его
этого обреченного пса пристрелить. Минут пять он
страдал и злился на весь мир, на организацию науки
в их институте, на свое начальство, наконец на Свету
и только на нее одну—потом снова на весь мир. Он
даже решил пойти прямо с кувалдой в руках к Верхо-
деевой и заявить ей все, что он думает по поводу та-
кого вандализма. Сам собой возник красивый обли-
чительный монолог, который наверняка бы восста-
новил справедливость. Теперь Окурошев глядел на
аппарат с любовью отважного защитника. Он вооду-
шевился было, но, трезво оценив силу противника
и масштабы бюрократической топи, вновь приуныл.
Железная ручка кувалды холодила пальцы. Будто бы
вместе с этим холодком поднялась в голову жутко-
ватая мысль: а ведь какое варварское, мерзостное
и пьянящее наслаждение можно пережить, размах-
нувшись с плеча да и со всей силы... когда брызнут
из-под тяжелой болванки всякие стеклышки, кно-
почки... Окурошев ощутил на себе чей-то холодный,
колючий взор и судорожно огляделся...
Вернувшись взглядом к аппарату, он едва не вы-
ронил кувалду на ногу: энцефалограф оказался раз-
битым. Он был так изуродован, как можно было бы
это сделать, наехав на его будьдозером. Сил учинить
такую расправу у Окурошева никогда бы не хватило,
колоти он по несчастному прибору хоть неделю на-
пролет.
Ладонь Окурошева вспотела, и кувалда все-таки
выскользнула вниз, однако упала не на ногу,
а рядом.
Очнулся аспирант Окурошев только в двести
восьмой комнате от нежного голоса Светы:
— Как, уже? Вот и молодец... А еще философию
тут разводил. Дела-то раз плюнуть, на пять минут.
378
Ладно, сейчас отрежем тебе тортика и чайку нальем.
За работу... Кувалду-то зачем принес. Отнеси обрат-
но. И краску с нее сбей.
Окурошев едва понимал обращенную к нему ла-
сковую речь, но услышав про краску, вздрогнул
и поднял кувалду к глазам: било кувалды облепили
кусочки краски, некогда покрывавшей корпус им-
портного аппарата.
На следующее утро Бориса Матвеевича ждал но-
вый сюрприз: отпечатанные тексты двух статей, од-
ной— для «Физиологического журнала», другой —
для «Журнала высшей нервной деятельности». Каза-
лось, покровитель-инкогнито обладает недюжин-
ным талантом чтения мыслей на расстоянии: ужиная
накануне, Борис Матвеевич вспомнил мимолетом
о своих творческих замыслах и помечтал о паре пу-
бликаций, коими он «давненько не баловался». По-
сле ужина Борис Матвеевич перенес оставшиеся
мечты на утро и включил телевизор: начинался ми-
ровой чемпионат по футболу.
Ночь миновала — и мечта Бориса Матвеевича
втихомолку стала явью. Готовые к публикации статьи
объявились к приходу автора посреди его рабочего
стола. Борис Матвеевич принял новый подарок безо
всякого испуга, почти в порядке вещей. Удивление
было ничтожным, какое может случиться, к примеру,
при находке в почтовом ящике чужого письма, по-
павшего туда по ошибке почтальона. Борис Матвее-
вич удобно устроился в кресле и за пять минут обду-
мал все возможные решения загадки.
Это явление, а именно — спокойная реакция на
чудеса, зачастившие в институте,—требует особого
разговора. Все свидетели этих чудес, с которыми
удалось встретиться и поговорить, искренне изумля-
лись своей тогдашней невозмутимости... Поначалу
случались и удивление, и недоумение, и бессонные
ночи, и порой едва не обмороки... Но однажды на-
ступало утро, когда всякое удивление разом пропа-
дало и больше не возникало. До самой развязки.
Иногда дома на несколько минут или по пути на ра-
боту возвращалась легкая растерянность, но стоило
шагнуть на порог института,— как душевное равно-
весие мгновенно восстанавливалось. По крайней ме-
ре— до окончания рабочего дня... Всех охватило
379
прямо-таки болезненное легкомыслие. Любому слу-
чаю сразу находилось какое-нибудь оправдание,
а многие события просто игнорировались Даже са-
мые невероятные случаи не удостаивались никакого
серьезного чувства или размышления, как в обычной
жизни может происходить разве что во сне. Что было
причиной этому всеобщему настроению: некая за-
щитная психологическая реакция или таинственное
гипнотическое влияние? Опрошенные пожимали
плечами, разводили руками, улыбались недоуменно,
а то — и виновато. Гипноз признавать отказыва-
лись,— по всему видно, опасались за свой рассу-
док,— а с гипотезой о защитной реакции соглаша-
лись сразу, даже чересчур ретиво, не задумываясь,—
и при том с облегчением вздыхали...
Итак, Борис Матвеевич уселся в кресло и спокой-
но обдумал свое положение. Во главу угла, конечно
же, было поставлено подозрение о происках Ирмы
Михайловны Пыреевой. Однако об этом Хоружий
долго не размышлял. «Свои люди — сочтемся»,—
решил он. Вторая мысль заставила Бориса Матвее-
вича нахмуриться. Он подумал вдруг о хитро-
умной затее иностранной разведки. Однако рас-
суждения о том, с какой целью ЦРУ мог понадо-
биться заурядный советский специалист по обоня-
нию черепах, ни разу не выезжавший за границу,
скоро зашли в полный тупик. Борис Матвеевич легко
усмехнулся и принялся за третий вариант разгадки:
проведение в их институте некого официального, но
негласного психологического эксперимента. Бо-
рис Матвеевич допустил такую разгадку—и на этом
все размышления прекратил. «Семь бед—один от-
вет,— решил он.— Рассуждать нечего. Только запу-
таешься. Будь, что будет... Напечатаю в журналах—
кто докажет, что не мое? Хуже им будет... Пыреева
ахнет. Тоже мне — шутки нашли». Никакой трагиче-
ской развязки Борис Матвеевич не предчувствовал:
среди охваченных странным недугом легкомыслия
он оказался одним из первых. В эту роковую минуту
Бориса Матвеевича, а вскоре за ним следом — и
многих других, казалось бы, разумных и культурных
людей неумолимо затянуло в водоворот пренебре-
жения здравым смыслом...
С того дня Борис Матвеевич встал на полное до-
380
вольствие своего покровителя. Только однажды,
полмесяца спустя, поговорив с Мариной Ермаковой,
вздумал он «набросать» в свою отчетную тетрадь
кое-какие идеи. Однако в его перьевой ручке вдруг
кончились чернила, а взятый взамен ее карандаш тут
же сломался. Борис Матвеевич в сердцах смахнул
тетрадь в ящик стола, а когда в конце недели вспом-
нил о ней, забота оказалась уже излишней: странич-
ка была заполнена почерком самого Бориса Матвее-
вича...
Статьи пришлись ему по душе. В их подробности
он, конечно, не вникал: пробежал глазами резюме,
глянул, сколько приведено в конце источников и все
ли указаны его собственные. Замечаний не возникло.
Борис Матвеевич разложил статьи рядком на столе
и несколько минут ими полюбовался.
Ирма Михайловна же сидела в это время за
своим столом и курила. Сигаретный дым привычной
струйкой поднимался перед ее глазами... Подарок ей
достался такой же, как и Хоружему: две готовые
статьи. И мысли ей по поводу этого таинственного
подношения пришли в голову похожие. Был, правда,
один редкий оттенок в ее размышлениях—женское,
более суеверное, сердце тревожилось-таки почти за-
бытым с далекого детства страхом темноты...
Чтобы хоть как-то отвлечься от сумрачных мы-
слей, Ирма Михайловна решила навестить своего
аспиранта.
Затихнув в своем уголке, аспирант Окурошев за-
нимался статистической обработкой результатов по-
следних экспериментов. Спиной ощутив появление
Ирмы Михайловны, о еще ниже пригнулся к столу,
а локти выставил в стороны.
— Коля, как твои дела? — Ирма Михайловна по-
дошла к аспиранту вплотную и уперлась взглядом
в его затылок.
— Ничего, двигаются,— не отворачиваясь от
калькулятора, медленно ответил Окурошев.
— Главу о методиках ты подготовил? Мы же до-
говаривались на сегодня,— почти вкрадчиво сказала
Ирма Михайловна.
«Как договаривались»?! — испуганно встрепе-
нулся Окурошев.— Еще чего! И разговора же не бы-
ло!»
381
Невольно он стал шептать всякие цифры, всем
своим видом показывая, что боится сбиться со счета.
Ирма Михайловна, впрочем, не стала дожидаться
ответа, а сама принялась ворошить бумаги Окуроше-
ва, сложенные на краю стола. В руки ей вскоре попа-
лась стопочка листов, схваченных скрепкой.
— А, вот она и есть! — в бесчувственном голосе
ее все же проскользнуло легкое изумление.— Так...
Все сделано прекрасно. Молодец. Сам печатал?
Аспирант Окурошев машинально кивал, рассеян-
но слушая монотонный голос Ирмы Михайловны,
и только прямой вопрос заставил его опомниться
и похолодеть. «Что печатал? Какая глава?! Откуда? —
лихорадочно запрыгало у него в голове.— Откуда
она ее взяла?» Он едва не отверг с пылом свою при-
частность к бумагам, которые перелистывала Ирма
Михайловна, но вспомнил: ведь он только что утвер-
дительно кивал и даже на вопрос вроде бы успел по
инерции кивнуть. Окурошев сник, пробормотал не-
внятно о помощи сестры — и совсем потерялся.
— Можно считать, что глава готова набело,— все
таким же отрешенным тоном сообщила Ирма Ми-
хайловна.
Окурошев забыл о своих вычислениях. Он ума не
мог приложить, откуда эта глава взялась. Кое-какие
черновики, конечно, имелись, но о готовом материа-
ле он еще и не мечтал: то писал статью, то обрабаты-
вал данные...
«Что за чертовщина! — волновался, не показывая
вида, Окурошев.— Склероз, что ли... Когда я успел ее
сделать?... Ну вот, допрыгался. Пора в психушку.»
Ему отчаянно не терпелось изучить таинственную
главу. Он стал пристально разглядывать снизу тыль-
ную сторону бумаг и едва удерживался от того, что-
бы не потрогать их... Ирма Михайловна же, как на-
рочно, все изучала их со странной безучастностью на
лице, и не ясно было, то ли она в самом деле интере-
суется текстом, то ли уже забылась и размышляет
теперь о чем-то своем.
Внезапно она выглянула из-за бумаг и поймала
раздраженный взгляд своего аспиранта. Тот затаил
дыхание.
— Давно ты подготовил главу,— спросила Ирма
Михайловна с тонкою улыбкой.
382
Мышеловка захлопнулась. Мурашки пробежали
по спине аспиранта Окурошева.
— Вчера... вечером,— пролепетал он, опуская
глаза.
— Хорошо. К понедельнику, пожалуйста, напиши
«Обсуждение»... Не буду тебе больше мешать. Рабо-
тай.— Она мягко положила главу о методиках на
стол перед Окурошевым и вышла, беззвучно закрыв
за собой дверь.
Невольно отстранившись от стола, Окурошев
просидел несколько минут, едва веря своим глазам.
Первая же страница убеждала, что глава и отменно
написана, и безупречно отпечатана. Мысль о том, что
кто-то другой мог написать ее и подбросить даже не
появлялась: устроить такой «розыгрыш» было неко-
му, разве что самой Пыреевой, но такое уж ни в какие
ворота не лезло!
Пришел на ум разбитый энцефалограф. Вечером
накануне Окурошев успокоил-таки себя сносным
объяснением, без мистики и всякого гипноза. Аппа-
рат, по всей видимости, успели расколотить раньше
всякие любители радио- и электромонтажного дела.
Николай предположил, что, явившись по заданию
в сарай, он в первое мгновение не заметил поломки.
Теперь таинственное появление главы вдруг
связалось в памяти со странной иллюзией, и вот
Окурошев вновь почувствовал нехорошую тревогу,
какую можно испытать, попав в незнакомое темное
помещение с шорохами по углам... Появилось назой-
ливое стремление обернуться, а вместе с ним —
боязнь это сделать. Вновь ощущался сзади жесткий,
колючий взгляд. Наконец Окурошев пересилил себя:
позади никого не оказалось, дверь же минутою рань-
ше была плотно закрыта Ирмой Михайловной.
II.
На следующей неделе невероятные события ла-
виной обрушились на институт.
В понедельник утром Борис Матвеевич обнару-
жил на своем рабочем столе толстую книгу, еще от-
дававшую резким типографским запахом. Сверкаю-
383
щими, золотистыми буквами по синему переплету
было вытеснено:
«ОЧЕРКИ ОБ АНАЛИЗАТОРЕ ОБОНЯНИЯ
ЧЕРЕПАХ».
А выше, чуть мельче:
Б. М. ХОРУЖИЙ.
И никаких соавторов!
Знак издательства, цена, фамилии рецензентов —
все занимало свои законные места. Борис Матвее-
вич любовно погладил приятный на ощупь переплет
и, глянув тираж, досадливо цокнул языком; количе-
ство не удовлетворяло.
В этот миг распахнулась дверь, и на пороге по-
явилась Ираида Климовна Верходеева. Она долго,
почти по-приятельски, поздравляла Хоружего и
мягко пожурила его за недостатки монографии,
о которых уже имела полное представление.
Замечено, что с начала необыкновенной недели
и до самой развязки иначе, как в роли поздравителя,
никто Ираиду Климовну больше не встречал... Часто
она оказывалась первым вестником, доносившим до
очередного счастливца какое-то приятное известие.
Ее появления стали и неожиданными, и в то же время
радостно ожидаемыми, как появление Деда Мороза
на детском новогоднем празднике.
Утром в среду стал кандидатом наук аспирант
Окурошев, в четверг—Люся Артыкова, а в пятницу
оказалась профессором Ирма Михайловна Пыреева.
Никто свалившимся с неба титулам не удивился да
и не особо обрадовался. Все казалось в порядке
вещей... Подобные настроения, вероятно, случались
когда-то в наспех собранных дворах новоиспечен-
ных монархов: графы, князья, маршалы и ордена
плодились, будто грибы на сыром пне, безо всякого
живого изумления как в государстве, так и среди са-
мих избранных...
Инженер Гулянии ходил в передовиках и попал на
доску почета, которая разрослась в холле института
до размеров крепостной стены.
Елена Яковлевна Твертынина превратилась в бле-
стящего экспериментатора, о которой заговорили
в зарубежных научных журналах.
384
Младшие научные сотрудники Клебанов
и Мясницкий также стали кандидатами наук, и отны-
не лаборатория Верходеевой, первой в институте до-
стигшая столь блестящих успехов, получила прозви-
ще «офицерского полка».
Если сравнить наваждение, напавшее на
НИИФЗЕП, с инфекционной болезнью, эпидемией,
то весь срок, предшествовавший защитам диссерта-
ций, можно определить как начальный, инкубацион-
ный период заболевания, когда организм уже на-
шпигован вирусом, но явных, видимых, признаков
заболевания еще нет.
Именно вдень защиты кандидатской диссертации
Окурошева началась новая фаза, когда счастливым
потребителям научных благ впервые открылся их
источник.
Пока Николай Окурошев отговаривал на трибуне
свою двадцатиминутную речь и водил указкой по та-
блицам и графикам, развешанным вокруг трибуны,
Борис Матвеевич Хоружий тихо вышел из конфе-
ренц-зала: покурить на лестнице. Свои сигареты он
забыл дома, и его угостил проходивший по коридору
старший научный сотрудник Балкин.
Едва табак дотлел до пальцев, и Борис Матвеевич,
кинув окурок в урну, собрался вернуться в зал, как
этажом выше раздались быстрые и гулкие шаги.
Спустя несколько секунд мимо Бориса Матвееви-
ча с мягкой волною прохладного воздуха по ко-
шачьи легко промелькнул вниз странно одетый не-
знакомец. Борис Матвеевич повел взгляд за ним вдо-
гонку и странность его одежды отметил почти неосо-
знанно, не представляя себе, в чем же она состоит.
Вероятно, он и вовсе не сумел бы объяснить ее,
скройся незнакомец из виду. Однако на площадке
между этажами тот вдруг остановился и, поворотясь
к Борису Матвеевичу, спросил глубоким, слегка зве-
нящим и необыкновенно чужим голосом;
— Старик, табачку не найдется?
Жесткий колючий взгляд незнакомца придавил
Хоружего к стене.
— А?.. Да-а,— охнул Борис Матвеевич и стал су-
дорожно шарить по карманам, а пока шарил, разгля-
дел незнакомца пристальней.
На вид ему можно было бы дать что-то около
385
13-1514
тридцати. Одет он был в серо-голубое длиннополое
пальто... даже не пальто, а — кафтан с подбоем из
короткого темного меха. Широкие, синие, без скла-
док брюки были заправлены в... сверкающие белые
сапоги с острыми, чуть загнутыми вверх носами.
Эти сапоги и обращение «старик» более всего, тяже-
ло и тревожно, поразили Бориса Матвеевича. Незна-
комец был высок, широк в плечах, хотя при этом
и довольно худощав. Лицом он был красив и очень
свеж, будто только что вышел с морозца; волосами
черен и немного курчав. Чуть раскосые глаза его
и покатые скулы выдавали в нем примесь азиатских
кровей. Нос он имел прямой и тонкий, с узкими, чуть
вывороченными в стороны ноздрями. Рот незнаком-
ца Борис Матвеевич словно бы вовсе не различал,
как не приглядывался,— и вспомнил наконец, что си-
гареты искать без толку.
— А...— опять охнул он.— Забыл... Вот... угостили
самого...
Скрытные, как бы волнистые губы незнакомца
мягко раздвинулись в улыбке, такой же сверкающей,
как и его роскошные сапоги.
— Гляди, старик. Носи табак впредь. Не то на
весь век останешься должничком.— Он даже рас-
смеялся, но совершенно беззвучно; кажется, смех
терялся очень глубоко в груди его... и, отвернувшись
от Бориса Матвеевича, он скользнул вниз.
Борис Матвеевич был окончательно сбит с толку.
«Кино, что ли, снимают? — пришло ему в голову.—
Да какое ж у нас кино! Глупость какая-то...»
В растерянности он вернулся на свое место в по-
следнем ряду и, уже не слыша выступления, долгое
время просидел размышляя, кому полагается носить
столь необычную рабочую одежду...
Между тем, двумя рядами ближе к сцене, на
крайнем у стены кресле вздремнула Елена Яковлев-
на Твертынина, и ей уже начинал сниться премер-
зостный сон.
Во сне она представилась себе не то княгиней, не
то боярыней, сидела смирно, без дела в просторном
рубленом помещении с маленькими оконцами и то-
милась гнетущим предчувствием скорой роковой
встречи. Ожидание длилось изнурительно долго, как
это только бывает в тягостных снах.
386
Наконец откуда-то сбоку, из неприметного хода,
выскользнул перед Еленой Яковлевной импозант-
ный худощавый брюнет в серо-голубом кафтане
и ярких белых сапогах. Следом за ним в сумрачном
пространстве появился второй, но близко не подо-
шел, остался поодаль, у стены — здоровенный за-
росший малый с покатыми плечами и широкой ух-
мылкой. Он встал, лениво привалившись к стене,
и то ли бормотал что-то себе в бороду, то ли хмель-
но подсмеивался.
Брюнет замер перед Еленой Яковлевной и при-
стально смотрел ей в глаза. Лицо его как бы плы-
ло— и только зрачки оставались на месте, словно
шляпки взбитых гвоздей.
— Пойдешь сегодня со своими девками в мона-
стырь,— сказал он, голос его донесся будто издале-
ка, но очень отчетливо.— Останешься там на ночь.
Ночью откроешь нам потайные дверцы. Покажу. Уй-
дешь по оврагу.
Верзила у стены тряс бородой, посмеивался.
— А зачем в монастырь? Не надо...— то ли поду-
мала про себя, то ли проговорила робко Елена Яков-
левна.
— Не твое дело,— отсек брюнет.
Елена Яковлевна как бы опомнилась и подумала
о своих княжеских правах, о власти некоторой и
о гордости — кто, мол, такой тут явился без позволе-
ния да еще требует участия в разбое.
Брюнет, видно, заранее предчувствовал приступ
неповиновения. Лицо его вдруг застыло, строго
очертилось в сонном видении и словно застекленело
в своей неживой правильности и красоте: только гу-
бы его все струились и скользили в глубокой, скры-
той улыбке. Он поднял руку в ездовой черной пер-
чатке, расшитой тонкой серебристой тесьмой, и так
же медленно сжал перед глазами Елены Яковлевны
тонкие свои пальцы в кулак. Елене Яковлевне стало
тяжело дышать.
— Коротка же твоя память, старая сука,—
спокойно сказал он.— Скоро забыла благодетеля.
Ну, вспоминай живо, кто тебя да всю твою дворовую
сволочь из грязи выволок да позволил в масле ка-
таться. Вспоминай, кем была ты зимой.... Ты и твой
холуй.
387
13*
Он отбросил руку в сторону и ткнул перстом в Бо-
риса Матвеевича, вдруг объявившегося в хоромах: во
сне он представился Елене Яковлевне ее законным
мужем. Борис Матвеевич вмяк под перстом в стену...
Нагайка закачалась на руке брюнета, как висельная
петля.
— Кем была ты? Побирушкой. Ну же, вспоминай.
Мне ждать не время. Платить пора за стол да за
службу нашу... Пора. Поедешь в монастырь и все, как
велю, сделаешь. Не то к утру спалю весь посад. Бу-
дут жилы трещать...
Брюнет говорил негромко и даже, незлобиво, но
от неестественной отчетливости и отрывистости его
голоса сыпалась сверху на голову мелкая щепа, тре-
скалась и слоилась оконная слюда — и невыносимо
хотелось проснуться.
— А, может, не стоит монастырь-то,— опять ос-
мелилась подать голос Елена Яковлевна.— Вон куп-
цов много. Взять у них...
— Не твое дело,— отрезал брюнет.— Завтра,
глядишь, захочу купцов. А нынче монастырь нужен.
И он выскользнул вон. Следом за ним вывалился
с дурным смехом верзила, а на прощание еще и под-
ло подмигнул, тряхнув космами.
— Напужал, напужал,— прокатился уж издалека,
из-за стен его веселый, гогочущий бас.
Как убрались недобрые гости, так закружилась
перед Еленой Яковлевной карусель всяких лиц, ше-
потков, возгласов, смешков, советов, колкостей. Сон
путался, замельтешил мутной неразберихой. Чаще
остальных выскакивало перед Еленой Яковлевной из
этой карусели лицо Ирмы Михайловны Пыреевой,
выражавшее сочувствие и заботу. Во сне Пыреева
оказалась старшей боярской или княжеской дочкой.
— О выборе не может быть и речи,—деловито
увещевала Пыреева «матушку».— Ситуация совер-
шенно ясна. Здесь он посад спалит. Обещал, так сде-
лает—ты его видела, какой он. Народу порежет до-
статочно, нас не пожалеет, а то и первыми прикон-
чит. А в монастырь кто с ним драться полезет? С дев-
чонками развлекутся немного. Безделушек золотых
прихватят с собой. Монахини и без них замечательно
проживут. Что им сделается — они же верующие. Все
это — несущественные мелочи. Иконостас, разуме-
388
ется, разграбят: иконы нынче дорого идут. Ну, так что
же, мало ли всяких спекулянтов? Зато ведь никакого
существенного грабежа, посуди сама... И наверняка
обойдется без убийства. Да и нас не тронут. Нечего
выбирать, сейчас же и поедем, я первая поеду.
Мелькали лица Клебанова, Мясницкого, Артыко-
вой, Коноваловой — родственников и челяди; все ки-
вали, поддакивали, соглашались, выпучив глаза, и,
точно омертвев от бешеной карусельной гонки, про-
носился мимо Борис Матвеевич; он, кажется, от-
чаянно порывался крикнуть что-то, но не успевал: ка-
русель всякий раз увлекала его прочь, да и сама Еле-
на Яковлевна будто ускоряла ее, потому как заме-
чать Бориса Матвеевича было ей противно. Очень
хотелось увидеть Машу Беляеву, то ли внучку, то ли
внучатую племянницу, но та все никак в этом нево-
образимом потоке не появлялась. Наконец коловра-
щение вызвало тошноту и с тем резко оборвалось.
Тьма перемежевывалась со светлыми сполоха-
ми... Потом послышался треск, гул, а в нем —
пронзительные крики и визги... Елену Яковлевну
охватил ужас. Снилась ей ночь, снился сырой песча-
ный берег и огромное зарево, багровой широкой до-
рогой отражавшееся в медленной реке. На холме пы-
лал во все небо монастырь. С натужным ревом рва-
лись вверх языки яркого пламени. Рассыпалась фей-
ерверком дранка. Скелет колокольни угольным
зыбким узором прорисовывался в огне. Раскален-
ным малиновым блеском наливались купола. Огонь
стоял над стенами сплошной пирамидой; воздух
в безветрии был невыносимо напряжен, колыхался
тяжелым теплом и гарью. Как ни силилась, все никак
не могла она отвернуться и бежать от жуткого зрели-
ща, точно связали ее по рукам и ногам.
И вот уже почудился ей на месте монастыря ее
родной институт физиологии пресмыкающихся.
Пламя охватило все корпуса, фонтанами било из
окон, трескались и обваливались бетонные стены.
Всеобщее разрушение было неминуемо. Вспомни-
лись вдруг несчастные варанчики, забытые в своих
террариумах, оставленные в самой глубине клокочу-
щего пекла. Смертельная жалость захлестнула серд-
це Елены Яковлевны, и она кинулась мимо загра-
ждений и пожарных машин в самое пламя...
389
Очнувшись, Елена Яковлевна долго не могла ше-
лохнуться. Гул пожара еще стоял в ушах... Елена
Яковлевна перевела дух. «Ну и приснится же! —
усмехнулась она через силу, с трудом пригляды-
ваясь к трибуне, где о чем-то робко и тихо рассказы-
вал аспирант Окурошев.
Когда он подходил к выводам своей работы, ниже
этажом вышла из своего кабинета Света Коновалова,
и едва она шагнула в коридор, как на ее надвинулась
вдруг огромная тень, и тугой голос человека, несу-
щего тяжелый груз, заставил ее вздрогнуть и отшат-
нуться:
— Девка! Посторонись! Зашибем!
Света приникла к стене. Мимо нее широким на-
пряженным шагом прошли двое крепких бородатых
мужчин с большими тюками на плечах.
Света так растерялась, что даже толком не успела
заметить, куда делись двое с тюками: то ли подались
на выход, то ли — направо, к лестнице. Однако
остался в душе неприятный осадок: смутное, трево-
жное воспоминание о каком-то подвохе... В чем был
подвох: в одежде ли незнакомцев, в интонации ли
голоса,— никак не вспоминалось...
Наконец Света вспомнила, что оба незнакомца
звонко скрипели начищенными до вороненого бле-
ска сапогами.
— Извините, вы тут двоих таких, плечистых, с тю-
ками, не заметили? — спросила она у пожилой вах-
терши.
— Нет, не видала... Мало ли ходят,— безо всякого
интереса ответила та.
— Но вы-то, наверно, помните, хотя бы пример-
но, кого сегодня пропустили?
— А кто «фотку» показал,—так вахтерша называ-
ла пропуск,—того и пропустила. Мне-то что? Я им
в глаза не смотрю.
Сонное равнодушие вахтерши сразу облегчило
душу Светы Коноваловой. Она и сама невольно зев-
нула. «И действительно, мало ли...— отмахнулась
она от смутной тревоги.— Ну, рабочие какие-
нибудь... Пижоны. Что ж такого — ну, чистят сапоги...
Теперь же все, эти — панки... А что злые—так от
тяжести, наверно».
Николай Окурошев в эту минуту кончил свое вы-
390
ступление и слабо удивился тому, что совсем не вол-
нуется и вообще ему наплевать, что с ним теперь бу-
дет. Ему стали задавать вопросы... Потом он спу-
стился со сцены и, сидя в первом ряду, выслушал ре-
чи оппонентов и своего руководителя. Что-то они ру-
гали, что-то хвалили, но Николая потянуло в сон: он
понял, что самое страшное уже позади и все проис-
ходящее вокруг уже не имеет никакого значения.
Он едва вспомнил о последнем акте ритуала: на-
до опять подняться на трибуну и всех-всех по очере-
ди поблагодарить... Он лихорадочно стал вспоми-
нать имена-отчества, и когда председатель совета
дал ему слово, рывком вскочил с места...
Видно, кровь при рывке резко отлила от голо-
вы— в глазах Окурошева потемнело вдруг, и он ощу-
тил, что пол уходит у него из-под ног. Он невольно
махнул рукой, пытаясь ухватиться за подлокотник.
Сцена с трибуной, развешанные на стене плакаты,
члены ученого совета, плафоны над головой — все
взвилось винтом перед его глазами. На миг он поте-
рял чувство верха и низа...
И вдруг в этом пустом и кромешном простран-
стве пальцы наткнулись на какую-то узкую и скольз-
кую, но устойчивую опору. Будто в полусне Николай
крепко ухватился за нее. А в плечо его до боли вце-
пилась огромная ручища и поволокла куда-то вверх.
Николай сразу успокоился и обвис. Под ним тихо
захрустело, и он опустился на мягкое.
— Эк валится,— раздался сверху голос — будто
пустые ведра загремели.— Чудной. Навродь не пил,
а валится.
— Не ори,— стрельнул со стороны другой голос,
негромкий, но жесткий и властный.
Темень кругом стояла беспросветная. Николай
сидел, привалившись боком к какому-то поручню,
боялся дохнуть и шелохнуться и только бестолково
крутил головой. Запах в нос бил резкий, но очень
приятный: тянуло ночной луговой сыростью; к нему
примешивались волны запаха животного — и вот
Николай уловил на слух близкое лошадиное пофыр-
кивание. Глаза начали привыкать к темноте: не далее,
чем в трех шагах, обозначились конские силуэты,
а возле них—тени двух неподвижно стоящих людей.
Николай пристальней вгляделся в темноту. Показа-
391
лось ему, что и вправду очутился он посреди широ-
кого луга. С одной стороны луг ограничивала совсем
черная полоса, похожая на далекий лес, а с другой
луг сливался с непогожим ночным небом. Скользкий
поручень, за который Николай все еще невольно
держался рукой, оказался бортом телеги, а мягкая
опора — постеленной на дно соломой.
— Щукин. Растолкуй,— снова лязгнул жесткий,
повелительной отчетливости голос.
Возле Николая шумно зашуршала соломой, за-
двигалась огромная какая-то туша; вместе с ней и те-
лега пошевелилась, хрустнула раз-другой колесами.
— Глядь сюда,—тихо звякнули почти над самой
головой ведра.
Николай робко повернулся на голос. Около него
еще немного повозились — и вдруг снизу поднялся
желтоватый свет: под рогожей на дне телеги скры-
вался маленький мутный фонарь с чадящим языч-
ком пламени внутри. Он прояснил тьму над телегой
и вокруг не более, чем на три шага.
Николай искоса глянул на тех, что стояли с конями.
Оба почти по пояс скрывались в густой влажной тра-
ве. Один из них был худощав, стоял в профиль к Ни-
колаю совершенно неподвижно, точно восковой,
всматриваясь куда-то в сторону леса. Лицо его,
скрытое тенью конского крупа, различалось слабо.
Голова второго была и вовсе загорожена, однако
конь, стоявший перед ним, вдруг подался назад
и мотнул головой, открыв его на мгновение... Не по-
верив себе, Николай уловил знакомые черты инже-
нера Гулянина.
— Будя ворон считать...— Огромная ручища
нагло подхватила Николая за подбородок и повер-
нула в свою сторону.
Прямо перед его глазами, чуть ли не вплотную,
возникла широченная заросшая физиономия. Торча-
щие в стороны русые лохмы и прямая лопата бороды
светились над фонарем сквозным соломенным бле-
ском. Глаза лешака блестели открыто и ясно, но как-
то нехорошо, водянисто, насмешливо и корыстно
высматривая что-то во взгляде Николая. Нос сидел
в усах смешной картошкой, а под ним размахнулась
широченная примирительная ухмылка. Концы усов
шевельнулись в стороны, и Николай подался назад.
392
ощутив дух старого перегара и огуречной закуски.
Физиономия ухмылялась по-приятельски, гнилова-
тые зубы торчали под усами, усы ворочались и то-
порщились— по всему видно было, что физиономия
старается войти в доверие.
— Щукин, чего цацкаешься? — отрывисто, почти
гортанно окрикнул худощавый.
Лохматый детина набросил на фонарь рогожку,
и разом захлопнулся сверху чернильный мрак.
— Ну, глаза попривыкли?.. Проморгайся,—
заговорил детина, одыхивая лицо Николая влажной
тяжелой теплотой.— Гляди к лесу. Там сторожка
стоит... Ну, так и не видать ее. Мы щас схоронимся за
речкой.— Он махнул рукой куда-то в луговую тьму,
в сторону противную лесу.— Тихо засядем. И ты тихо
тут сиди. Как от сторожки поскачет кто к реке, так
и вовсе нишкни. Тебя не приметят. А только заслы-
шишь скач, сразу дай нам знать. Такой вот знак
дашь.— Он приподнял рогожку одной рукой, а дру-
гой— фонарь: вихрем скакнули кругом тени.— Живо
поднял, нам посветил — но смотри, чтоб от лесу не
видать было, как светишь: держи рогожку пошире,
прикрывай. Посветил — и опускай сразу. А как мимо
пропустишь, послушай, много ль их будет. Ежели не
один поедет, а более, снова подними огонь — и опу-
скай сразу. За спинами их останешься — опять же
приметить не должны. Уразумел?
Николай пребывал как бы в легком оглушении.
Он кивнул рассеянно, а потом еще и плечами пожал.
— А кто поедет? — спросил он, сам не заметив
своего вопроса.
— Очень хороший один человек,—легонько при-
чмокивая и похихикивая сообщил детина.— Очен-
но ндравится он нам. Желаем потолковать с ним
по душам.
— Ты горазд языком молоть,— осек его худоща-
вый.—Хомка — грязь, продаст за понюшку. Станет
княжий сапог слюнявить... Откупимся сами.
— Ага-а,— протянул детина.
Николай понимал плохо, долго доходило до него,
что сводят счеты с каким-то ненадежным дружком.
— Холуй! — вскрикнул вдруг худощавый: звук его
голоса раздался так, будто топор с глухим хрустом
воткнулся в сухое полено.— Как коней держишь!
393
Фигура того, в ком Николай признал инженера
Гулянина, будто бы наполовину вросла в землю.
— Пора. Тронули,— отчеканил худощавый и,
мягко, беззвучно выскочив из травы, вмиг оказался
в седле.
Что-то светлое мелькнуло в темноте. Николай
пригляделся: на ногах худощавого едва не сверкали
во мраке, как гнилушки, белые роскошные сапоги.
Он тронул коня, отошел на несколько шагов
и вновь, но мягче, прикрикнул на инженера Гуляни-
на:
— Не мешкай!
Теперь Николай уже не сомневался: перед ним
беспомощно и потерянно копошился у седла именно
инженер Гулянии. То он все будто прятался от Нико-
лая за конями, а сейчас неловко и смешно отворачи-
вался и пригибался — но еще явно надеялся, что Ни-
колай не признал его.
— Щукин. Пособи,— потребовал худощавый.— И
сам не тяни.
Детина уже вылезал из телеги, покряхтывая, по-
смеиваясь. Телега трещала и раскачивалась под ним,
будто лодка на крутых волнах. Он ухнул в траву и за-
шумел ею, будто водою.
— Э-эх. Пигалица.— Он легко приподнял инже-
нера Гулянина за шиворот и за штаны — и при-
строил, точно куклу, в седле.— Держись. Слетишь по
дороге—до утра в траве не отыщем... Ух! — Он
взгромоздился на своего коня, и тот, бедный, даже
припал на задние ноги.
— Дрянь-людишки,—тускло усмехнулся худо-
щавый.— В седле не держатся. Трясутся, как сукины
дети. Ни на что не годятся. Возиться с ними—убыток
один. Не сунусь больше.
Он повернул было отъезжать, но что-то удержало
его, конь замер — и Николай почувствовал на себе
жесткий колющий взгляд. Лицо худощавого никак не
различалось в темноте, но Николай ясно видел не-
ким внутренним увеличительным взором, открыв-
шимся, должно быть, от страха, как сузились зрачки,
пристально его изучавшие, и неуловимая, волнистая
улыбка скользнула по губам, и тонкие ноздри едва
колыхнулись от скоро угасшего гнева.
— Что смотришь? Не нравится? Потерпишь. Куда
394
денешься? Некуда тебе теперь деваться. Продан уж.
Ты уже наш. Раздумывать надо было раньше.—
Худощавый говорил негромко и будто нарочно
смягчая себя, но в голосе слышалась холодная и бес-
пощадная власть, и от металлической отчетливости
голоса жутко делалось на душе.— А теперь молчи.
Никуда не денешься. Нашу-то службу принимал. Так
пора отплачивать за нее, пора вернуть должок. Не
вздумай предупредить этого, кого ждем. Он —
лютый. Только тебя заслышит — слова не даст ска-
зать, порубит в капусту. Из наших он. Старых. А не
посветишь — пропадай тут. Окалеешь, как кутенок.
А у нас по сторону дороги еще один сидит такой же...
доносчик. Он посветит, коль ты скурвишься. А и оба
скурвитесь — все равно наш будет. Не уйдет. Но
гляди. Сам свою шкуру береги и выручай. И помни:
никуда не денешься.
Николая едва не мутило, его влекло зарыться
с головой в солому.
— Ну, пуганул молодца,— похохатывая, прогово-
рил дружелюбно детина.— Не бойся, барич. Сиди се-
бе. Огоньком поиграешь — и будет. А коченеть нач-
нешь— там тебе зипунок прибережен, накройся им.
И хлебец там, под зипунком. И сиди себе целехонь-
ко, барином.
Рядом будто пролетела невидимая ночная птица,
только перья крыльев ее стремительно и чуть слыш-
но свистнули на взмахе, и прохладный воздух мягко
колыхнулся волною. Николай весь омертвел: то не
птица пронеслась мимо, а смеялся худощавый.
— А что баричем назвал его? — заговорил он
безо всяких чувств в голосе — только очень веско
и отчетливо.— Он же из холопов. У него прабабка
в крепости ходила... Ну, тронули.— И он пустил коня
вскачь.
Остальные потянулись за ним. Зашуршала, за-
свистела мокро луговая трава, но звук этот вмиг обо-
рвался— и донесся гулкий перебор копыт: дорога
оказалась совсем близко, метров в двадцати от
оставленной на лугу телеги. Топот стал удаляться,
потом едва послышался далекий плеск — кони пошли
бродом. И наконец все затихло.
Николай остался один, совсем один в безмолв-
ном и сумрачном мире.
395
Что ему тогда передумалось, что лезло в голову
кандидату биологических наук Николаю Окурошеву
в том его нелепом и невероятном положении, потом
и не вспоминалось вовсе — забылось, как горячеч-
ный бред. И знобило его, хоть накрылся он с головой
добротным и просторным зипуном, и едва не тошни-
ло его от мутного сознания своей сонной беспомощ-
ности. И когда услышал он далекий топот от леса, то
ощутил даже какое-то болезненное облегчение.
Он сделал все, как было велено: и притаился...
и посветил, пытаясь уловить отблеск фонаря своего
напарника по ту сторону дороги. Огня он не заметил,
спрятал свой фонарь и свернулся калачиком на со-
ломе. Совесть не мучила.
«А что же дальше?» — заволновала вдруг нехоро-
шая навязчивая мысль... Наконец проклюнулся неко-
торый замысел: отыскать напарника, брата по несча-
стью, если тот был не плодом корыстной лжи худо-
щавого, а потом уж вдвоем как-нибудь обрести точку
опоры во всем этом ночном ералаше.
Покидать телегу ох как не хотелось. Как лодку пос-
реди моря. Наконец Николай решился и стал было
спускаться вниз, как вдруг сокользнул с борта коле-
ном и стал падать боком с телеги. Мрак завихрился
перед глазами с винтом. Руки схватились за пустой
воздух...
В глаза ослепительно ударил со всех сторон бе-
лый неестественный свет... Кто-то похватил Николая
под локоть и помог опуститься на какое-то сиденье.
— Наш диссертант, кажется, переволновался,—
раздался рядом чей-то нарочито веселый голос.
— Может, нашатырю принести? — послышался
другой, Ирмы Михайловны.
Николай Окурошев заставил себя раскрыть глаза.
Все улыбались во главе с председателем ученого
совета.
— Спасибо, не нужно,— поспешил ответить Ни-
колай и вышел на сцену: благодарить.
Говорил он одно, а думал в другом: «Странный
сон... Жуть какая-то... Доконала меня аспирантура...»
В микрофоне что-то шипело и потрескивало.
Этот звук напомнил Николаю хруст соломы, и его
передернуло.
396
Защита кандидатской диссертации Окурошева
прошла успешно. Черных шаров не было.
На следующее утро Николай, проснувшись, поду-
мал о прожитом дне. Защита диссертации и стран-
ное видение смешались в одно сметное, тревожное
воспоминание, от которого хотелось только отмах-
нуться: «Пронесло—и ладно».
До конца недели Николай жил в новом звании
легко и радостно... Но в ночь с пятницы на субботу
его поднял на ноги назойливый дребезг телефона.
Растеряв по дороге тапочки, пересчитал углы
и косяки, Николай вывалился в коридор и едва не
сшиб аппарат с фигурной подставки. Только взвол-
нованный голос Марины Ермаковой привел его в со-
знание.
— Коля, я в институте... Я осталась на суточный
эксперимент.— Она старалась говорить медленно
и очень отчетливо, понимая, что обращается к чело-
веку сонному и плохо разумеющему, но вскоре сби-
лась, слова ее заскакали в испуганном лепете.—Здесь
кто-то есть... Коля... Приезжай... Извини... Без тебя
нельзя.
— Подожди... Объясни толком. Не понимаю,—
пробормотал Николай, спросонок опершись лбом
о стену.
— Я только начала работать, как вдруг кто-то за-
перся в комнате и ходит там,— немного совладав
с волнением, сообщила Марина.— И ворочает там
все... Мне страшно. Я не знаю, кто это... Приезжай,
Коля.
-- Ты дежурного вызвала?—спросил Николай.
— Вызвала...— чуть помедлив, ответила Мари-
на.— Но ты нужен. Извини, пожалуйста. Я бы не ста-
ла звонить...
— Хорошо. Еду,— перебил Николай: последние
слова Марины вдруг рассердили его и обидели.
Он оделся, встревожил родителей, ничего им тол-
ком не объяснив, да от досады не сделав того и на-
рочно,— и выбежал из квартиры.
Марина дожидалась его у дежурной проходной.
Увидев Николая, она страшно обрадовалась, схвати-
ла его за руку и с силой потащила внутрь, словно
боясь, что у самого порога Николай вдруг переду-
мает и повернет обратно.
397
Стоило Николаю очутиться в пределах института,
как его словно подменили. Удивительное спокой-
ствие, почти полное равнодушие ко всему происхо-
дящему охватило его.
Марина, будто намеренно не оглядываясь, тянула
его за руку. Однако посреди холла, на первом этаже,
она, не замедляя шага, вдруг остановилась. Николай,
едва поспевавший позади безвольно перебирать но-
гами, чуть не наткнулся на нее. То ли запыхавшись,
то ли справляясь с растущим волнением, Марина
с полминуты переводила дух.
Было тихо. Лишь из какого-то темного угла доно-
сился прерывистый стрекот сверчка.
Марина пристально, с тревожной недоверчиво-
стью разглядывала лицо Николая.
— Коля! —сказала она громко, будто окликая,
хотя стояла почти вплотную.— Коля! Скажи честно!
Только вот честно! Ты писал эту свою диссертацию?
— Ну да, естественно писал,— ответил Николай,
как можно ответить на вопрос «который час».
— Ты ставил эксперименты, обрабатывал резуль-
таты, описывал их... Все это было?
Ничего подобного Николай не помнил. Сила,
превратившая его в кандидата биологических наук,
не вольна была заполнить пробелы в памяти. Впро-
чем, кто знает: может, дошло бы дело в конце концов
и до ложных воспоминаний... Николая потянуло со-
врать Марине, однако он не соврал; наверно, ее во-
прошающий взгляд имел свою, крепкую и живую
силу.
— Ну что... Было... Наверно... Нет, не знаю... Не
помню я,— как-то робко затолокся ответом Николай
и пожал плечами.
Тонкое, еще более заострившееся от волнения,
лицо Марины побледнело, и она отшатнулась от Ни-
колая. В порыве испуга она едва не кинулась прочь,
но глухая безмолвная темнота еще больше напугала
ее—и она замерла в двух шагах от Николая, пригля-
дываясь к нему, как к прохожему, повстречавшемуся
в пустом темном переулке.
— Коля! — голос ее дрожал.— Ты же спишь! Тебя
же усыпили! Вы же все загипнотизированы! —Она
была готова вот-вот расплакаться.— Вы же все—
подопытные кролики!
398
Эти «кролики» подействовали на Николая стран-
но: душа его колыхнулась — в самой Марине вдруг
увидел он маленького зверька, испуганного и беспо-
мощного, должно быть, крольченка. Жалость пробу-
дилась в нем.
— Ты что? Ну, не бойся. Что с тобой? Объясни,—
заговорил Николай ласково.— Извини, я, может еще
не совсем проснулся... С этой защитой... да, правда,
нехорошо это как-то. Я тут не могу понять.
Противоестественность своего кандидатского
звания Николай стал теперь признавать рассудком,
но никакой тревоги, тем не менее, еще пока не
испытывал.
— Вот видишь! Сам говоришь! — с жаром под-
хватила Марина.— Как там может быть, чтобы у всех
вдруг диссертации... так вот за неделю... как грибы...
Ведь не может быть?
— Наверно, не может...
Марина заговорила вдруг быстро-быстро, сби-
ваясь и путаясь, точно давно готовилась излить душу,
и, начав теперь, боялась, что Николай не захочет до-
слушать до конца, сочтя все за вздор.
— Что делается... Все ходят только, бродят по
комнатам и коридорам — и довольны жизнью. Никто
ничего не делает. Вообще... Все за всех делается.
Кем-то. Втихую... Как по щучьему велению. Пыреева
только курит да биоритмы свои рассчитывает. Люсь-
ка все книжку читает. Макулатурную. Хоружий чаи
гоняет или дремлет. Клебанов со всей компанией
у Коноваловой: глядишь, засядут в преферанс...
И вдруг—сегодня один — кандидат, завтра —
другой, а послезавтра, глядишь, третий—доктор.
Статьи откуда-то... Ну, статьи—ладно: может дома,
по вечерам пишут. Но книги! Ведь слова нигде не бы-
ло сказано! Обычно как: раз книжку кто сел писать —
целое событие. И отпуск дадут, и разговоров будет,
и в плане, и в отчета всяких главных пунктов... А тут
на те—уже готовенькие книжки как с неба валятся...
А Верходеева только ходит и поздравляет, ходит
и поздравляет... Кошмар! Что это?
—А что... Наука,— робко и глуповато улыбнув-
шись, сказал Николай.
По лицу Марины вновь промелькнула тень испу-
га.
399
— Нау-ука,— задумчиво протянула она.— И
моя,— речь пошла о Елене Яковлевне Твертыни-
ной,— она ведь тоже ничего... Она, по-моему, даже
думать перестала. Вообще... Ей кажется, что все за
нее делаю я. Понимаешь, Коля? А это же не я...
Страшно...
— Успокойся, что ты,— вновь вспомнил про
«кроликов» Николай и даже легонько подхватил Ма-
рину под руку.
Она не отстранилась, только отвела глаза в сто-
рону, будто не желая видеть близко перед собой Ни-
колая.
— Это не я,— повторила она.— Кто-то... Я снача-
ла ни во что не верила. Только ругалась. Но, когда
бралась за какое-то дело, все вдруг начинало вали-
ться из рук... Машинку заклинивало, ручки ломались,
электроды не накладывались, приборы отказывали...
а стоило мне на минутку выйти... вернусь — а уж все
готово... И как я сразу не поняла? Только вот сегодня.
Я нарочно осталась. От злости. Уж решила — сегодня
сама все сделаю, кровь из носу. Только все налади-
ла, подготовила, а вдруг заперлись... они... и мол-
чат... и не открывают.
— Кто «они»? — поинтересовался Николай.
— А я не знаю...— Марина осторожно заглянула
ему в глаза.— Потому тебя и позвала.
В этот-то миг Николай впервые и ощутил в себе
тонкое и холодное дуновение страха. Он даже уди-
вился своему новому чувству, а следом ощутил еще
более холодный его прилив.
— А я ведь тоже ничего не знаю,— почти шепо-
том проговорил он.
— Да уж все знают, что они есть,—тяжело
вздохнула Марина.— Но каждый боится рассказать
другому, что видел сам... кого-то встретил... Все ведь
замечали... Какие-то люди как ряженые... борода-
тые... Они всем мерещились... А наши чай пьют
и смотрят друг на друга с намеком. Но вслух никто...
Ни слова. Потому что все так устраивает... Все
уже—доктора и кандидаты. Как тут признаться?
Боятся — как в той сказке: кто первый слово скажет,
тому дверь закрывать... Боятся, что звания отнимут
и работать заставят... Не известно, кто отнимет, но
если проговоришься — обязательно отнимут... Ну-
400
тром чуют. Не замечают, что уже спятили... Только
м оя до сих пор думает, что все за нее делаю я... Все
это плохо кончится, Коля. Я чувствую... Да что чай.
Теперь уж вместе и не пьют, по своим норам сидят
тихо, в коридорах друг друга не замечают. Скоро
нач нется...
— Что начнется? — прошептал Николай.
— Не знаю.— Марина встрепенулась.— Пойдем,
Коля.
Она потянула его за собой. Николай, сам того не
замечая, засопротивлялся.
— Да ты сам-то не бойся,—усмехнулась Мари-
на.—Тебя-то они нетронут.
— Ты охрану вызвала? — начав озираться, спросил
Николай.
— Нет, Коль... Не злись. Погляди сам.
Они поднялись на второй этаж.
Под дверью в комнате лежала неяркая полоска
света.
— На стук не реагируют? — шепотом спросил
Николай.
Марина покачала головой:
— Постучи. Может, тебе откликнутся...
Николай боязливо потянулся к двери, вежливо
постучал костяшками пальцев. Внимания его стук
удостоен не был.
— Кто там есть? Откройте! — вдруг расхрабрился
Николай.— Сейчас придется вызвать милицию.
Ответа не последовало.
— Ты заметила, как туда вошли? — спросил Ни-
колай уже в полный голос.
— Нет, конечно... А ключ там, внутри оказался...
— Хм... Как «внутри», когда он вот висит,—
удивился Николай, он вынул ключ из двери и рас-
смотрел бирку.— Все верно. Он — от этой комнаты.
— Это пока я за тобой бегала...— растерянно
проговорила Марина.
— Ну, была ни была,— Николай повернул ключ
в замке и, чуть помедлив, решительно толкнул дверь.
Она распахнулась... Николай остолбенел. Марина
выглянула из-за плеча и ахнула.
Открылось перед ними вовсе не лабораторное
помещение второго этажа: они стояли на краю пу-
стоши, заросшей высокой, выше человеческого ро-
401
ста, крапивой. Ночи не было — был пасмурный день.
Вокруг пустоши виднелись луга, дальше—лес, по
левую руку, невдалеке,—дома какой-то тихой дере-
веньки.
Место показалось Николаю знакомым. Борясь
с робостью, он сделал шаг вперед и оглянулся: Ма-
рина испуганно выглядывала из двери покосивше-
гося сарая.
Ее растерянный вид вдруг рассмешил Николая,
и он поманил девушку рукой.
— Иди сюда... Видала, фокус какой...
Марина только покачала головой, отказываясь.
Николай еще раз взглянул на деревеньку и, нико-
го не увидев около домов, повернулся в сторону пу-
стоши. У края крапивных зарослей что-то поблески-
вало. Николай пригляделся и различил в траве то-
пор. Любопытствуя, он протянул было за ним руку,
но тут же дернулся назад, напуганный внезапным,
негромким окликом:
— Не трожь!
Справа, шагах в десяти, на дороге, стоял, опер-
шись на посох, высокий старик. Казалось, он прохо-
дил мимо и остановился лцшь за тем, чтобы окли-
кнуть Николая. Несмотря на суровый голос, глаза его
светились доброй улыбкой. Одет он был, по словам
Николая, «как крестьянин в старину», и нес за плеча-
ми котомку.
— Не трожь,—уже приветливо повторил ста-
рик.—Топор с Гнилого Хутора... Значит, в разбойном
деле бывал. Гляди, и тебя затянет...
— С Гнилого Хутора? — переспросил Николай.—
Что это?
— Да вот он перед тобой и будет,—указал старик
на заросли крапивы.— А вы, я погляжу, нездешние,
нет ли?
— Нездешние,— кивнул Николай.— Не поймем
вот, куда попали.
Старик сошел с дороги, приблизился. Николай
вновь поманил к себе Марину, и она, помявшись,
робко вышла из... сарая.
Вот что рассказал старик-странник.
— Вон Старино,— со вздохом кивнул он в сторо-
ну домов.
402
«Старино... Да это же деревня; что рядом с инсти-
тутом!»— вспомнил Николай.
Рядом с деревней еще в пору татарских набегов
появился Гнилой Хутор. Пришли тогда к деревне чу-
жие люди. Приняли их сердобольно, как беглецов от
татарской неволи, как погорельцев. Они и затеяли
поселиться здесь хутором. Построились кое-как
и зажили на скорое удивление и смущение жителей:
скотину держать не стали, сеяться на собрались. На-
чали пробавляться милостыней, мелкой охотой да
рыбалкой, а то и поворовывали. Поначалу на деревне
головы ломали: то ли вправду ленятся чужаки на зе-
мле работать, то ли совсем ненадолго здесь хутором
задержались и собираются подать куда-нибудь да-
льше, куда не доскакал еще татарский конь. Подхо-
дили к хуторянам с вопросами: как, мол, так,—
почему по-людски не селитесь, не работаете? Те
посмеивались, отмахивались:
— А почто,— отвечали,— строиться, возиться?
Один конец будет: татарин придет—все спалит.
А что не спалит, так вытопчет али к рукам приберет.
Ордынец и вправду приходил — с поджогом, гра-
бежом и горем, но мир все равно не по-доброму ди-
вился на хуторян: не мог понять их жизни. Снова
строились, снова сеяли, а хуторянам и забот было
мало—только что посмеивались.
Меньше десятка лет продержался хутор. Недолю-
бливали пришлых, но терпели. Однако кой-кому из
подросших деревенских молодцов пришлась по вку-
су бесшабашная жизнь. Тихою ржою пошел по де-
ревне гомон и раздор. Поворовывать, хитро щурить
глаз начал уж кто-то из своих. Нахмурились старики,
запричитали бабы по вечерам. Под Пасху лихо пове-
селились с хуторянами молодцы — поскакал по де-
ревне красный петух. Лопнуло в ночь пожара терпе-
ние мира. Со своих шкуры долой спустили, а на чу-
жих и обоза не пожалели — посажали и выпроводи-
ли всех вон.
Потом четыре века с лишком стоял Гнилой Хутор
в густом высоком бурьяне и древесном тлене. Вско-
ре после разгрома польских панов кое-кто из дере-
венских подбоченился, походил гусем по улице
и решил отделяться дворами. Снова вытоптали бу-
рьян— и выросло здесь несколько срубов. А там
403
и года не миновало, как принесло новую напасть.
Появился в округе лихой человек, чужак без роду
и племени по прозвищу Коляй. Никто не знал, где
живет он, где ночует, к кому ходит столоваться. В де-
ревнях замечали его не часто, однако и бродягу лес-
ного он собой не напоминал: ходил осанисто, щего-
лем, в белом кафтане и непременно в чистых белых
сапогах, всегда был он брит, мыт и причесан. Даже
всплывал порою тревожный слух, что Коляй — птица
высокого полета и ни кто иной, как сам «Тушинский
вор», Лжедмитрий Второй, будто бы не убитый в Ка-
луге, а скрывшийся — и теперь вот рыскает по селам,
втихомолку затевает на Руси новую смуту, новый
кровавый раздор...
Показывался Коляй на глаза самой дурной приме-
той, боялись его, как грозовой искры. И справиться
с ним миром долго трусили. Чем только не оправды-
вались. Шептали, что шайка с ним ходит тайная
и числом несметная: чуть что, приведет—ни дитя, ни
старика не помилует. Частенько вспархивали слухи,
будто в одной деревне непокорного мужика порубил
он топором вместе с семьею, а в другой собственно-
ручно утопил разом двоих, и в третьей будто бы дитя
пропало — верно, его работа? И хотя ни тел изувечен-
ных, ни утопленников тех никто никогда не видал,
слову страшному о Коляе верили охотно, с замира-
нием духа, с долгим мрачным молчанием среди му-
жиков. «Да уж,— вздыхали они и разводили ручиши
по сторонам.— Куда уж тут денешься. Нехристь он
и есть нехристь.» И разбредались по домам —
дожидаться новых зловещих вестей... Уверял народ
друг друга, что Коля — колдун, что глаз у него чер-
товской, что чары он знает и заговоры темные, а про-
тив заговора хоть топор, хоть багор — все без толку.
Пуще других заливали иные безусые молодцы, за
которыми старики заметили странную причуду: как
начнут расписывать историю про Коляя, так отводят
глаза в сторону. Нескоро, однако, распознали тех
молодцев: оказались они коляевыми должниками.
И правду сказать, кого пугал Коляй до дрожи в коле-
нях, так то своих должников. Нежданно-негаданно,
хоть при ясном дне, хоть в ночной час, хоть в лесу,
хоть посреди деревни вырастал он перед ними, будто
из земли и прибивал ледяным взором к месту. Блед-
404
нел молодец, дышать переставал, терял силу и паль-
цем шевельнуть... Колям только молча усмехался
и уходил прочь.
Шайка была у Коляя, шайка верная и немалочи-
сленная. Стоило ему бровью повести — и тут же со-
биралась она перед ним. Сколотил он ее из тех са-
мых молодцев, своих должничков. Жили они по
своим домам, и не ведомо было сельчанам, что мо-
гут собраться по зову Коляя из их родных мест пол-
сотни парней — и учинить где разбой, где пожар—
одним словом, беду, а потом снова тихо растечься по
домам.
Хитер был Коляй. Должком схватывал он моло-
дую горячую голову, как силком воробья. Подлавли-
вал умело, каждого в мгновение своей слабости, на
своем душевном изъяне. Страдает один безусый
удалец без новой рубахи алой или без новых сапог.
Вовремя, в минуту самой тяжкой зависти перед загу-
лявшими под вечер деревенскими щеголями, подне-
сет ему Коляй из-за спины подарочек... У другого —
сердечная заноза. А деваха и не глядит в его сторону,
ходит, подбоченившись, а то и соседу кудрявенькому
улыбнулась. Зло возьмет парня; в глазах у него по-
темнеет. И вдруг откуда ни возьмись Коляй, а с ним
чужая, развеселая девка, на первый взгляд и покраше
зазнобы. Надвинется грудями—так и дух сопрет.
А главное—чужая, издалека... Развезет парня,
взбрыкнет он... Третий жаден—золотишка ему под-
кинет Коляй, у того и вовсе разум замутится... А чет-
вертый от рюмки оторваться не может, и тому в пору
угодит Коляй — в смертное утро по-
хмелья поднесет ему желанный жбанчик. И все умел
он тихо, со стороны никому не приметно устроить.
Многие сдерживались — гнали негодяя. От них
Коляй уходил, так же усмехаясь невидимыми свои-
ми губами, и пропадал до следующего мига душев-
ной смуты, будто из какого угла денно и нощно сле-
дил за каждым человеком. А иные сдавались. Лома-
лись обычно сразу, без оглядки. Благодарили, руки
целовали, порою и до сапог белых дотягивались.
Молчал, усмехаясь, Коляй — и уходил, ускользал
прочь. Счастливчик радовался день-другой, а вскоре
обыкновенно и забывал про своего «благодетеля».
Забывал до того дня, когда являлся перед ним благо-
405
детель из-за куста, из-за дома, из-за дерева — не
уловишь откуда. И тут уж всякую память и про отца,
с матерью, и про весь род свой, и про землю, и про
ремесло отшибало молодцу напрочь. Превращался
он из человека в должника, становится хуже обо-
ротня.
И что же — весь Гнилой Хутор ходил в должниках
у Коляя. Сюда захаживал он чаще всего. Здесь по
подвалам да по амбарам стало скапливаться добро,
добытое по ночам. Им сам Коляй брезговал и никог-
да не пользовался, не разживался. Здесь, на Гнилом
Хуторе, нашел он себе самого верного дружка-
пособничка, не отстававшего от него ни на шаг,
огромного, косой сажени в плечах, детину, падкого
на бесчинную жизнь, на дармовщину.
Звали детину Емелькой. Про того Емельку и сло-
жили в деревне Старино сказку не сказку—горькую
быль про мужика, бездельника и негодяя, получив-
шего на беду односельчан подарочек от какой-то не-
чистой силы в виде калдовского «щучьего веления».
Потом уж века миновали-забыли Емельку, приукра-
сили быль, превратили в веселую сказку. Растеклась
сказка по Руси. И кто теперь, вспомнив ее, не охнет
невольно, не потешит в себе лукавого: уж мне бы та-
кое щучье веление—так зажил бы... Зажил бы —
миру на беду, себе на погибель. Но правда эта не
всякого и теперь осенит.
Поймал Коляй Емельку на желанную тому при-
манку. Была ли в природе та хитрая щука, что под-
бросил ему Коляй или кто только слух про чертов-
щину всякую пустил, не так уж и важно. Главное де-
ло, и вправду овладел Емелька разными мошенниче-
скими фокусами и исполнять их иначе, как с приго-
вором «по щучьему велению —по моему хотению»,
не был он способен. Быть может, глазом черным по-
действовал на него Коляй—так что уж без «щучьего
веления» совсем стал слаб мужик: даже на улицу не
показывался из дому, не пробормотав под нос свое-
го приговора — все боялся.
Много беды натворил Емелька у себя в деревне да
и в соседних тоже порядочно набедокурил, многих
девок чести лишил, многим хозяйство попортил. Не-
взлюбили Емельку, тыкали пальцами в него —
говорили, что продал душу черту. Стали прозывать
406
его «Щукиным сыном», вроде как «сукиным». И так
прилепилось к нему то прозвище, что обернулось
наконец привычной фамилией. Даже Коляю при-
шлась она по душе — и он кликал Емельку по про-
звищу, Щукиным.
Однако ж сколько веревочке не виться... Видно,
издалека рассчитал Коляй судьбу своего дружка-
подручного, долго при себе решил не держать. Да
и шут его знает, что было на уме у этого лихого чело-
века. Раз по пьяни проспорил ему Емелька свое «щу-
чье веление». Затих мужик на пару дней, а потом
взвыл, в ногах у Коляя валялся. Так бездельничать
привык, обманом да фокусом дорожку себе стелить,
что шагу без приговора сделать уже не мог.
Посмеивался над ним Коляй.
— Здоров в плечах,— говорил он Емельке, играя
незаметными своими губами,— а совсем холуем
стал. Ни на что не годен. Ведь оробеешь и со двора
выйти. Как же отспоришь обратно свое «веление»?
— Все, что велишь, сделаю,— клялся Щукин, те-
перь уж одна усмешка осталась в его прозвище-
фамилии.
— А высоты боишься? — улыбался Коляй.
— Нет,—уверял Емелька, почуяв, что вернут ему
недобрую силу.
— Врешь, боишься,— распалял его Коляй.
— Хоть на колокольню по стене влезу, вот те
крест,— махнул с плеча Емелька.
— На колокольню, говоришь.— Хитро глядел на
него Коляй, испытывал.— Ну, не крестись тут. На ко-
локольне и перекрестишься. Будет торг—залезешь
на колокольню и свалишь крест. Свалишь?
— Ага,— кивнул Емелька, облившись потом.—А
«веление»?
— Будет тебе веление, Щукин,— сурово вдруг от-
чеканил Коляй.— Станешь спускаться—да спуска-
ться можешь и по лестнице,— как с последней ступе-
ньки на землю ступишь, так вернется к тебе твое род-
ное «щучье веление».
Едва дождался Емелька осенней ярмарки. Попол-
знем вскарабкался на колокольню, грохнул вниз
тяжелый позолоченный крест—громко звякнул он
внизу о паперть, отлетел в крапиву. Дух захватило
у Емельки, рубаха к спине прилипла. Задыхаясь, по-
407
скакал он вниз по деревянным ступенькам. Бабы на
торге первыми узрели обезображенную маковку ко-
локольни, заголосили смертно. Мужики, обомлев
вслед за бабами от невиданного святотатства, разъя-
рились не на шутку. Припомнили Емельке все обиды.
Опередили его мужики всего на один шаг, не дали
Емельке встать ногами на землю: скрутили его на
лестнице, приволокли на плечах к торгу и так дубьем
угостили, что из того и дух вон.
Опомнившись, мужики сами испугались столь
скорой и кровавой расправы. Однако, вспомнив про
Коляя и недобрые слухи о Гнилом Хуторе, снова раз-
горячились. Жестокий, решительный суд над Емель-
кой Щукиным раззадорил их — в силу вошли мужи-
ки. Явились на Гнилой Хутор с топорами. Пошурова-
ли славно — только щепки летели. Нашли-таки воро-
ванное добро — и тут уж милости никакой ждать не
пришлось: спалили хутор дотла. А потом еще до но-
чи по деревням да по лесу рыскали — за Коляем охо-
тились. Но тот, как в воду, канул.
Тревожно жила до зимы деревня: ждали коляевой
мести. К масленнице же докатился слух, будто пой-
мали разбойника в Москве и за многие злодейские
дела колесовали принародно возле Лобного места.
Больше никто Коляя наяву не видел—только снился
долго он еще сельчанам в недобрых снах, особенно
тем, кто встречался с ним; а должничков своих пугал
он в ночных видениях до хриплого крика и ледяного
пота. И матери еще долго стращали им за шалости
свою ребятню — и снился он ребятне на разные лица,
пока не подросла она и стала уж насмешливо отма-
хиваться от стариковских россказней про лихого
разбойника-колдуна...
И снова больше века стояли на угольях Гнилого
Хутора дикие заросли татарника и крапивы, пока не
объявился тут новый хозяин окрестных деревень,
Карл Фейнлиц, генерал гнезда Петрова, вернопод-
данный немец из числа дельных немецких умов, раз-
вернувшихся в России с благословения царя-
плотника. При Екатерине впал он в немилость
и услан был в глушь, в имение: на хандру и меланхо-
лию. Двухэтажный с колоннами дом Фейнлица, пруд
с лебедями и геометрический садик сменили татар-
ник и крапиву Гнилого Хутора.
408
Зол был на судьбу генерал, немилосердствовал
в своей вотчине. Не было простора силам генераль-
ским, бесился он в имении, как в клетке.
Мимо пролегал тракт, по которому частенько ве-
ли набранных в солдаты мужиков. Выпросил генерал
в столице позволение оставлять у себя мужиков на
полгода для обучения солдатскому ремеслу... Рядом
с имением выложил он плац, построил учебный ре-
дут— нашел отвод тоскующей душе. Славно му-
штровал он рекрутов, трех-четырех из десяти запа-
рывал насмерть. Зато однажды на параде в столице,
уже в мундирах и при оружии, прошлись его мужич-
ки на изумление всего генеральства, даже сама ма-
тушка-императрица бровь приподняла.
Получил Карл Фейнлиц орден, выслужил ми-
лость императорскую. В столицу, ко двору, правда,
не пустили его, но облагодетельствовали из казны.
И рекрутов, на радость генеральской душе, прибави-
лось у старика втрое.
Терпения у крепостных мужиков Фейнлица хвати-
ло до слухов о явлении царя-спасителя. Ждали его
со дня на день. Росла сила Пугачева, росли кругом
отчаянные слухи. Гомон пошел по деревням, только
искру кинь — вспыхнет бунт, как порох. Упала искра:
запорол Фейнлиц двух деревенских мальчишек, по-
лезших через ограду подивиться на лебедей. Заголо-
сили бабы. Вспрянули мужики — навалились с огнем
и топорами на имение. Генерала-старика утопили
в барском пруду вместе с лебедями и борзыми. Име-
ние сожгли — и разошлись по домам дожидаться
спасителя. Однако не дождались: сгинул Пугачев,
рассеялось его войско. В деревню же пришел цар-
ский полк — и кровь потекла рекой. Только через
пол века ожила деревня, и снова потянулось в ней ти-
хое житье-бытье. На Гнилом же Хуторе век кряду
в человеческий рост вымахивала крапива. Пруд за-
чах, летом в его котловине стояли грязь и болотная
вонь...
— Плохое место,— кончил старик со вздохом.—
Уходили бы вы отсюда.
Расстались. Старик побрел дальше по дороге.
Николай с Мариной вернулись в сарай — и очути-
лись в коридоре института.
409
— Что это было, Коля? — растерянно пробормо-
тала Марина.
— Связь времен...— словно бы в полусне ответил
Николай.— Если мы сейчас откроем соседнюю
дверь...
Чутье не обмануло его: зайдя в соседнюю комна-
ту, он оказался на краю старого пожарища, начавше-
го зарастать бурьяном. Здесь тоже был день, и не
трудно было найти человека, который мог рассказать
о дальнейшей судьбе Гнилого Хутора.
— Да лет полтораста не селился тут никто,—
сказала женщина, повстречавшаяся на околице.—
Старики говорили: гнилое место. А перед самой им-
периалистической пришли чужие...
И снова не стали жить хуторяне крестьянским
трудом. Сидели они по домам и занимались какими-
то таинственными хлопотами. Иногда незнакомые
хмурые мужики подводили к хутору обозы и сгружа-
ли в амбары наглухо запечатанные тюки... Наконец
правда всплыла ж наружу. Странным ремеслом жи-
ли хуторяне: делали расписные коробки для «подде-
льных» сигар. На вид и вкус те сигары вовсе не каза-
лись поддельными, так их называли сами хуторяне.
Где-то, в другой деревне, втайне искусно готовили
капустный лист, крутили из него сигары и перевози-
ли товар на Гнилой Хутор. Здесь клеили коробки,
раскладывали по ним товар и переправляли дальше,
в Москву, самым известным табачным торговцам,
которые выдавали тайный российский продукт за
привозной, заморский.
В Старино хуторян не уважали, но частенько при-
ходили к ним с поклоном: хуторяне наладили у себя
самогонное дело. Сивуху они гнали жестокую и де-
шевую, так что покупателей всегда хватало.
В восемнадцатом опустела деревня Старино.
Кто-то утек к Деникину, многих убедили в правоте
новой власти красные комиссары, увели за собой.
Гнилой Хутор и тут показал шалопутный свой нрав:
жители его оказались среди мародерского отребья,
у зеленых. Собрал тот мародерский отряд в сотню
сабель явившийся из столицы студент-анархист Ста-
шинский. Недолго погуляло его воинтво по губер-
нии, пропало вскоре — и прошли слухи, что отряд
Сташинского не то порублен был в лесу в ночном
410
бою белоказаками, не то в чистом поле среди бела
дня расстрелян пулеметчиками с трех красных тача-
нок...
— Вот и вся история,— подвел итог Николай,
вернувшись к Марине и закрыв за собой дверь ком-
наты Бориса Матвеевича Хоружего.
Он отпер кабинет Верходеевой и заглянул внутрь.
Там никаких чудес не произошло: стол начальницы
с двумя телефонами и декоративной вазочкой не
уступил места заросшей крапивою пустоши...
— Все сходится,— едва ли не с радостью в голове
произнес Николай.— Минуло еще полвека и Гнилым
Хутором стал НИИФЗЕП... Топор, намагниченный
разбоем... Вот и земля... тоже намагнитилась. Пони-
маешь?
Марина хмуро посмотрела на Николая.
— Восемьсот лет сюда одних тунеядцев тянуло,
что ж непонятного? Зарядилась земля... челове-
ческой нечистой силой.
— Выходит, не виновны все вы—Хоружий, Твер-
тынина, ты вот...-—тихо проговорила Марина.— Раз
гнилое место, раз намагнитилось тут все тунеяд-
ством и подлостью за восемьсот лет, значит что же,
вы все — чистенькие... наивные... без вины винова-
тые?.. Затянуло в водоворот—ничего не поде-
лаешь... Не устояли бедные против гипноза?..
Николай оторопел:
— А я что, оправдываюсь? Кто не без греха? На-
шлась слабина в душе—вот и поймали... А может ты
знаешь, как теперь справиться со «щучьим веле-
нием»?
— Не надо было подачки хватать...
— А вот вас-то, которые хоть не хватали... но по-
малкивали— вас-то что так мало оказалось?
Помолчали, невесело глядя друг на друга.
— Того бы старика спросить,— пришла к Нико-
лаю мысль.— Глаза у него... будто все понимал. Мо-
жет, он знает... противоядие? Только бы пустили
нас...
Николай толкнул дверь в первую комнату и ра-
достно вздохнул: древняя пустошь оказалась на ме-
сте.
Старик не успел уйти далеко. Оставив Марину
в дверях сарая, Николай кинулся его догонять.
411
— Дедушка, что делать теперь? — спросил он,
переводя дух.— Этот Гнилой Хутор еще триста лет
стоять будет. Столько еще народу... испортит... Как
с ним справиться? Может, знаете?
— «Испортит», говоришь,—усмехнулся старик.—
Чистую душу, крепкую не испортишь. Только хищ-
ную да пугливую... А что, Коляя боишься?
Окурошев опустил взгляд.
— Из должничков его? Поймал тебя силком?
— Поймал,— кивнул Николай.
— Поздно спохватился?
— Поздно...
Старик помолчал.
— Распахать бы место, да хлеб посеять — вот
и вылетела бы из него вся нечистая сила.
— А что ж в ваше-то время не засеяли?
— Да поди догадайся сперва...— махнул рукой
старик.— Это уж ты мне глаза раскрыл... Эк, триста
лет—срок какой немалый... Надо-ть распахать. А ко-
му нынче? Мор был в деревне... Да и на Гнилом Хуто-
ре одни ямы да кочки нечистая намесила, чтоб не ду-
мали пахать... Куда ни кинь — всюду клин. Теперь уж
при вас распахивать надо.
— Распашешь тут,— развел руками Николай.— В
нашем времени на этом месте целый институт... ну,
дом такой... величиной с крепость.
— Плохо дело,— качнул головой старик.— Вот
бы детишек малых в твоем доме поселить. У них ду-
ши ясные, с ними нечистой труднее справиться.
Пусть ладят там что доброе, играют кто — в гончара,
кто — в кузнеца. Надоумить их надо на такую игру...
Ill
Люди, пережившие несчастный случай, нередко
совершенно забывают события, что предшествовали
тяжелой травме. Иногда весь трагический день вы-
скакивает из их памяти, а порой—даже более длите-
льный фрагмент жизни... Нечто подобное произо-
шло с большинством сотрудников института, даже
с теми, кто не оказался свидетелем его исчезнове-
ния.
412
План Николая Окурошева, родившийся после
разговора со стариком, удался на славу. Ему удалось
подбросить начальству идею «семейного воскресни-
ка».
Директор института всем на удивление появился
на воскреснике с внуками-первоклашками. Его де-
тям перевалило за тридцать, и у них в тот день хвата-
ло своих забот. Поколение старшего дошкольного
и младшего школьного возраста собралось почти
полностью.
Весело было на Гнилом Хуторе в то воскресное
утро. Пестро и элегантно разодетая толпа скопилась
у корпуса, недавно перенесшего тяжелый капиталь-
ный ремонт. Толпа бойко вдыхала легкий осенний
парок, шевелилась по-праздничному, по-
спортивному и в пустом, бесплодном возбуждении
дожидалась инструмента. Вокруг толпы шумным
роем клубилась детвора. Ей позволяли шалить, но
к торосам и грудам металлолома не подпускали.
Дождались наконец инструмента. Разобрали его
весьма решительно, однако на этом рабочий запал
вдруг весь и иссяк. И десятка минут не прошло, как,
словно по замыслу загадочного вредителя, грабли
и лопаты поотскакивали от своих черенков, а некото-
рые из черенков и вовсе переломились пополам,
мётла порассыпались. Благоустройство территории
института застопорилось и превратилось в праздное
шатание вокруг строительной площадки и дыбя-
щихся железобетонных круч. Мужчины покуривали,
придерживая подмышками кто черенок, кто метал-
лическую основу своих инструментов, боязливо под-
ступали к торосам, трогали их с краешку, но всерьез
браться за них и не помышляли. Женщины присма-
тривали за детьми.
А у тех трудовой задор только-только и разго-
релся: они принялись собирать в кучки листву. Осень
выдалась очень ранняя, и растительного мусора по
институтским аллейкам накопилось уже достаточно.
Малыши сопели, потели, набирали непомерные
охапки и едва не ссорились из-за самых густых
пятачков листопада, старались изо всех сил друг
перед другом. Занятие увлекло их удивительно,
словно новая, самая интересная игра. Дважды нале-
413
тал короткий и резкий порыв ветра, и не ветер даже,
а — смерч. Вихрем он разметывал уже собранные
кучки листвы, но детвора не унывала, принималась
за дело снова, с необыкновенным упорством.
Директор института даже покраснел от удоволь-
ствия, гордясь своими внуками. Они разгорячились,
перемазались до ушей и на самой длинной аллее не
оставили ни одного листочка. Их дед застенчиво от-
ошел в сторонку и трогательно косился на окружав-
ших его сотрудников института.
Никто не приметил, как наступило странное, че-
ресчур неподвижное затишье в воздухе... Даже терп-
кие осенние запахи вдруг как будто бы перестали
ощущаться. Ни единого звука не доносилось со сто-
роны— ни автомобильного движения, ни самолет-
ного гула.
Весь мелкий мусор был собран и свален в старый
мусорный ящик. Воскресник кончился. Инструмент
на скорую руку починили: метелки связали, грабли
и лопаты безо всякого капитального крепления наде-
ли на черенки — и сдали некоему мимолетному от-
ветственному лицу.
Когда последний участник воскресника миновал
проходную и вся толпа вытянулась по дорожке, что
вела к автобусной остановке, в спины ударила теплая
воздушная струя. Кто-то первым обернулся... Уве-
ряют, что первым свидетелем оказалась женщина:
именно женский пронзительный возглас заставил
толпу разом вздрогнуть и колыхнуться в обратную
сторону.
Института как ни бывало... На месте здания
остался лишь вахтенный стол, а за ним—сам вахтер,
растерянно озиравшийся по сторонам. На вахтера,
на стройплощадку, на заросли сухого бурьяна
с ясного неба сыпались золотым дождем осенние
листья...
Взрослые остолбенели... Дети же прыгали от ра-
дости и хлопали в ладоши—такого чудесного фоку-
са они ни в каком цирке не видали.
В те же самые мгновения исчезли со страниц
многих научных журналов разнообразные статьи по
физиологии земноводных и пресмыкающихся, оста-
вив за собой загадочные белые пространства; исчез-
ли многие фамилии из ссылок, приводимых в конце
414
научных публикаций; в библиотеках бесследно про-
пали целые монографии и диссертации при том —
вместе со своими карточками из каталогов; среди
документов ВАКа обнаружилось большое количе-
ство пустых бланков и бумаг. Так развеялся призрак
Гнилого Хутора...
Излишне, мне кажется, рассказывать о всех недо-
разумениях и переплетах, пережитых сотрудниками
института — призрака после его исчезновения. Слу-
чались, конечно, и неврозы, и мигрени, и кишечные
язвы. О более трагических недугах, об инфарктах
и инсультах, слышать не приходилось.
Словно потерпевшие кораблекрушение невдале-
ке от заселенных берегов или оживленных морских
путей, все специалисты по физиологии земноводных
и пресмыкающихся были в скором времени по-
добраны разными научными учреждениями, а неко-
торым из них даже удалось без особого труда и ожи-
дания восстановить свои утраченные чины и должно-
сти.
Так, повезло Борису Матвеевичу Хоружему: он
сразу оказался старшим научным сотрудником од-
ного из биологических институтов в академгородке...
Надо заметить, что приход Хоружего в институт со-
впал с уходом на пенсию его директора, сокраще-
нием на треть штатов и переходом организации по
исследованию органов чувств насекомых на само-
финансирование. Новый директор, сорокалетний
брюнет, отличался талантом, энергией и был, как го-
ворят, в духе времени.
Однажды Борис Матвеевич, оказавшись, по свое-
му обыкновению, на лестнице под табличкой «Место
для курения», увидел, как тот стремительно спускае-
тся с верхнего этажа. Он мимоходом поздоровался
с Хоружим, и Борис Матвеевич ответил на привет-
ствие с радостным подобострастием нового подчи-
ненного...
— А табачку у вас не найдется? — вдруг остано-
вившись, с энергичной улыбкой спросил новый ди-
ректор.
Борис Матвеевич как раз держал в руке пачку си-
гарет. Новый директор шагнул навстречу, и странный
звук — скрип какой-то сапожный — заставил Хору-
415
жего насторожиться. Ничего не вспомнил Борис
Матвеевич, лишь смутная тень скользнула в его па-
мяти и пропала... но он невольно опустил глаза
и уставился на ноги нового директора. Он видел но-
венькие импортные полуботинки — и удивлялся, от-
чего они его так пугают.
— Что-нибудь уронили? — вежливо спросил ди-
ректор.
Хоружий с трудом поднял взгляд и увидел перед
самыми глазами изящную золотую зажигалку с тон-
кой струйкой огня. «Весь импортный...»—невольно
отметил про себя Хоружий.
Николай Окурошев и Марина Ермакова работают
в другом НИИ. Оба—старшие лаборанты...
В прошлом году бурьян на месте Гнилого Хутора
распахали. Пшеница на новом поле взошла дружно.
Редактор-составитель С. А. Смирнов
Художник С. Н. Козлов
Технический редактор Н.И. Волкова
Корректор А. В. Куприна
Сдано в набор 29.11.89
Подписано в печать 27.12.89
Формат 84x108/32
Бумага офсетная
Ганитура «Универе»
Печать офсетная
Условных печатных листов 21,84
Условных кр. отт. 21,84
Уч.-изд. л. 22,36
Тираж 200000 экз.
Заказ 1514
Изд. № 1838
Цена Зр. 80к.
Издательство «Воздушный транспорт»,
103012, Москва, Старопанский пер., 5.
Отпечатано в типографии:
Можайский полиграфкомбинат В/О «Совэкспорткнига»
Государственного комитета СССР по печати.
143200, Можайск, ул. Мира, 93.
Сканирование - Беспалов, Николаева
DjVu-кодирование - Беспалов
Сборник повестей фантастов,
прочно утвердившихся на «подмостках жанрай
в последние годы,
посвящен теме духовного кризиса в обществе,,
в котором царствует технократическое
мышление.
молодых
ПИСАТЕЛЕЙ
ФАНТАСТОВ