Москва  просыпалась.  То  там,
то  здесь  вспыхивали  желтым
светом  окна  домов.  Мелким
перебором  прозвенел  гружен¬
ный  дровами  трамвай.  Мимо
чугунного  генерала  к  гостини¬
це  «Дрезден»  прошел  отряд
красногвардейцев.
 Ю.  К  л  а  р  о  в
 Станковый  огонь  тяжелой  и
плотной  ладонью  заталкивает
Шурку  под  мосток.  И,  обернув¬
шись  к  этому  огню,  чуть  вы¬
ждав,  видя  и  ощущая  всем  те¬
лом  приближение  пулевой
строчки,  Шурка  поднимается
как  будто  для  рывка,  он  под¬
нимается  навстречу  очереди,
выбрав  ту  секунду,  когда  пу¬
леметчик  никак  не  сможет
разминуться  с  ним.
 В.  Смирнов

БИБЛИОТЕКА
 ПРИЛОЖЕНИЕ  К  ЖУРНАЛУ
"СЕЛЬСКАЯ  МОЛОДЕЖЬ*
 ©  «Молодая  гвардия»,  1978  г.

ИЗДАТЕЛЬСТВО  ЦК  ВЛКСМ
 "МОЛОДАЯ

ГВАРДИЯ'
 МОСКВА  1978

ж
 РОМАН

ЧЕРНЫЙ

ПРОЛОГ
 Январь  тысяча  девятьсот  восемнадцатого  года.  В  эти  дни  в
газете  «Известия»  был  опубликован  декрет  Совета  Народных
Комиссаров  «О  свободе  совести,  церковных  и  религиозных  обще¬
ствах».
 ИЗ  ДЕКРЕТА:
 1.  Церковь  отделяется  от  государства.
 9.  Школа  отделяется  от  церкви.
 12. 	Никакие  церковные  и  религиозные  общества  не  имеют
права  владеть  собственностью.  Прав  юридического  лица  они  не
имеют.
 13. 	Все  имущества  существующих  в  России  церковных  и  ре¬
лигиозных  обществ  объявляются  народным  достоянием.
 Здания  и  предметы,  предназначенные  специально  для  бого¬
служебных  целей,  отдаются,  по  особым  постановлениям  местной
или  центральной  государственной  власти,  в  бесплатное  пользо¬
вание  соответственных  религиозных  обществ.
 Несколько  позже  в  кадетской  газете  «Русские  ведомости»
было  напечатано  воззвание  Всероссийского  поместного  собора  по
поводу  этого  декрета.
 ИЗ  ВОЗЗВАНИЯ:
 Православные  христиане!
 От  века  неслыханное  творится  у  нас  на  Руси  святой.  Люди,
ставшие  у  власти  и  назвавшие  себя  народными  комиссарами,
сами  чуждые  христианской,  а  некоторые  из  них  —  и  всякой
веры,  издали  декрет  (закон),  названный  ими  «О  свободе  сове¬
сти»,  а  на  самом  деле  устанавливающий  полное  насилие  над  со¬
вестью  верующих.
 По  этому  закону,  если  он  будет  проводиться,  как  местами  и
проводится  уже  в  исполнение,  все  храмы  Божии,  с  их  святы¬
нями  а  достоянием,  могут  быть  у  вас  отняты,  ризы  с  чудотвор¬
ных  икон  станут  снимать,  священные  сосуды  перельют  на  деньги
или  обратят  во  что  угодно,  колокольный  звон  тогда  смолкнет,
святые  таинства  совершаться  не  будут,  покойники  будут  зары¬
ваться  в  землю  неотпетыми  по-церковному,  как  и  сделано  это
в  Москве  и  Петрограде,  на  кладбища  православные  понесут  хо¬
ронить  кого  угодно...
 Объединяйтесь  же,  православные,  около  своих  храмов  и  па¬
стырей,  объединяйтесь  все,  и  мужчины,  и  женщины,  и  старые,
и  малые,  составляйте  союзы  для  защиты  ваших  заветных  свя¬
тынь...
 Громко  заявляйте  и  на  деле  показывайте,  что  вы  вняли  го¬
лосу  отца  и  вождя  своего  духовного,  святейшего  патриарха  Ти¬
хона...
 Лучше  кровь  свою  пролить  и  удостоиться  венца  мучениче¬
ского,  чем  допустить  веру  православную  врагам  на  поругание...
 6

ГЛАВА  ПЕРВАЯ
 В  патриаршей  ризнице
 I
 Когда  дежурный  по  Совету  ми¬
лиции  доложил,  что  машина  пода¬
на,  я  еще  раз  перечитал  телефоно¬
грамму  начальника  Московской
уголовно-розыскной  милиции:
 «...Список  похищенного  в  пат¬
риаршей  ризнице  покуда  не  состав¬
лен,  однако,  по  словам  архимандри¬
та  Димитрия,  стоящего  во  главе
попечения  о  ризнице,  и  архиеписко¬
па  грозненского  Михаила,  ущерб
составляет  несколько  десятков  мил¬
лионов  золотых  рублей...  Антисовет¬
скими  элементами  распространены
слухи,  будто  из  ризницы  исчезли
реликвии  православной  церкви:  хи¬
тон  Иисуса  Христа  и  часть  ризы
богородицы.  В  связи  с  этим  возбуж¬
денная  толпа  обывателей  окружила
ризницу.  Возможны  нежелательные
эксцессы  и  самосуды.  Прошу  при¬
нять  срочные  меры...»
 Ну,  конечно,  сам  начальник  уго¬
ловно-розыскной  милиции  никаких
мер  принять  не  мог.  Этим,  по  его
мнению,  должен  был  заниматься
Совет  милиции.
 —  Комендатура  Кремля  оцепи¬
ла  ризницу?  —  спросил  я  у  дежур¬
ного.
 —  Не  знаю,  товарищ  Косачев-
ский.  Никак  не  могу  с  ними  со¬
единиться.
 —  А  Дубовицкий  уже  на  месте
происшествия?
 —  Тоже  не  знаю.
 —  А  что  вы  знаете?
 7

Он  вымученно  улыбнул'л,  вздохнул  и  положил  брошенную
мною  телефонограмму  в  синюю  папку,  па  обложке  которой  было
вытиснено:  «Градоначальничество  города  Москвы».  И  дежурный
и  папка  перешли  к  нам  по  наследству.  Неважное  наследство...
 Приказав  протелефонировать  об  ограблении  патриаршей  риз¬
ницы  председателю  Совета  милиции  Рыча  лову,  я  в  сопровожде¬
нии  Артюхина  вышел  на  улицу.
 Было  еще  темно,  но  густой  морозный  воздух  уже  сотрясали
звуки  бесчисленных  колоколов,  зовущих  к  ранней'  обедне.  Под¬
хваченный  ветром  колокол:-ный  гул  плыл  над  Тверской,  над  го¬
лыми  черными  деревьями,  над  гребнями  еще  не  разобранных
баррикад.
 —  Бум,  бумм,  буммм...
 Блекли  тени  на  сугробах  бульваров.  Гетер  волочил  по  обле¬
деневшим  булыжникам  мусор  и  выпавший  с  а  ночь  колкий  снег.
 Холодно,  тоскливо,  неуютно.
 Возле  пушек  перед  рыжим  фасадом  Московского  Совдепа
зябли  в  своих  долгополых  шинелях  солдаты-двипцы.  А  с  проти¬
воположной  стороны  Тверской  глядел  на  них,  подняв  над  головой
шашку,  застывший  от  мороза  чугунный  Скобелев.
 —  Помочь?  —  спросил  Артюхин  у  шофера,  который  уже
добрых  десять  минут  крутил  ручку  мотора.
 —  Чего  там,  обойдусь...  —  Парень  вытер  пот  со  лба  и  вновь
принялся  за  свое,  похоже,  безнадежное  дело.  Большой  черный  кот,
покосившись  на  автомобиль,  рысцой  перебежал  дорогу.
 —  А  чтоб  тебя!  —  расстроился  Артюхин.
 Москва  просыпалась.  То  там,  то  здесь  вспыхивали  желтым
светом  окна  домов.  Мелким  перебором  прозвенел  груженный
дровами  трамвай.  Мимо  чугунного  генерала  к  гостинице  «Дрез¬
ден»  прошел  отряд  красногвардейцев.  Выползали  на  улицу  двор¬
ники.  Лениво  переговаривались  у  соседнего  особняка,  где  на
спускавшемся  с  балкона  полотнище  красовался  манифест  пан¬
анархистов.
 «Дворники,  творите  анархию!»  —  призывал  он.  —  «Швейцары,
творите  анархию!»,  «Кандалыцики,  воры,  убийцы,  проститутки!
Сыны  темной  ночи,  станьте  рыцарями  светлого  дня...  Творите
анархию!»
 Судя  по  оплывшим  лицам  дворников,  которым  предстояло
стать  «рыцарями  светлого  дня»,  они  не  столько  были  озабочены
проблемами  анархии,  сколько  желанием  опохмелиться.  Впрочем,
некоторые,  повинуясь  привычке,  лениво  скребли  панель.
 Вконец  выведенный  из  терпения  шофер  длинно  и  изобрета¬
тельно  выругался.  Кажется,  это  и  сломило  сопротивление  авто¬
мобиля.  Мотор  закашлял,  засопел.
 8

—  Можно  ехать,  товарищ  Косачеве  кин,  —  сказал  шофер.  —
Только  вы  уж  папироску  бросьте:  как  бы  взрыва  не  было.  Не  ло¬
шадь  какая  —  техника.
 Артюхин,  большой,  грузный,  с  карабином  за  плечом,  предупре¬
дительно  открыл  передо  мной  дверцу.
 —  Пожалуйте,  Леонид  Борисович.
 Это  у  сибиряка  получилось  почти  изящно:  вышколенный
адъютант,  да  и  только.
 —  Через  Столешников  и  по  Большой  Дмитровке?  —  спросил
шофер.
 —  А  то,  —  подтвердил  Артюхин.  —  По  Тверской  как  по¬
едешь?  Разве  что  в  ускок:  булыжники-то  вывернуты.  Надо  бы
замест  нетрудового  населения  мужика  сюда,  Мужик  бы  враз
все  замостил.  А  эти  что?  И  лома  в  руках  не  держали...
 Собственно,  до  Кремля  было  рукой  подать,  но  Артюхин  счи¬
тал,  что  заместитель  председателя  Московского  совета  милиции
обязан  разъезжать  по  делам  только  на  автомашине,  благо  тако¬
вую  нам  выделили  еще  в  декабре.
 —  Кнопку  нажми,  —  приказал  он  шоферу.
 —  Зачем?
 —  Для  авторитетности,  елова  шишка!
 Шофер  надавил  на  клаксон,  и  Дмитровка  огласилась  таким
хриплым  ревом,  что  часовой  в  шубе,  мирно  дремавший  у  подъез¬
да  какого-то  учреждения,  дико  завертел  головой  и  потянулся
за  винтовкой.
 —  Вот  это  по-нашему,  —  удовлетворенно  сказал  Артюхин.
 На  Красной  площади  было  уже  довольно  людно.  Темнела  тол¬
па  у  часовни  Иверской  божьей  матери,  группами  и  поодиночке
брели  богомольцы  в  сторону  Никольской  улицы,  к  Казанскому
собору.  Поврежденные  артиллерийским  обстрелом  часы  на  Спас¬
ской  башне  неизменно  показывали  тридцать  пять  минут  чет¬
вертого.  Время  для  них  остановилось...
 Установленные  на  кремлевских  стенах  прожекторы  были  уже
выключены.  Высоко  в  небе,  распластав  крылья,  сидели  на  баш¬
нях  двуглавые  орлы.  Они  прислушивались  к  перезвону  колоко¬
лов  и  неодобрительно  косились  на  бумажные  цветы,  венки  и  крас¬
но-черные  ленты  на  гигантской  могиле  тех,  кто  был  здесь  похо¬
ронен  в  ноябре  прошлого  года  и  чьи  неприкаянные  души,  по
слухам,  бродили  ночами  по  площади,  пугая  богобоязненных  обы¬
вателей...
 Автомобильные  фары  осветили  стоящих  у  могилы  старугу
с  двумя  детьми,  нескольких  женщин  и  красногвардейца  с  вин¬
товкой.  На  стене  пузырилось  красное  полотнище  с  размытой
9

надписью:  «Жертвам  —  предвестникам  Мировой  Социалистиче¬
ской  Революции».
 Мы  подъехали  к  Спасским  воротам.  Рядом  с  древком  крас¬
ного  флага  светилась  лампада  под  ликом  Иисуса  Христа.  Артю¬
хин  поспешно  сдернул  с  головы  шапку  и  перекрестился.  Шофер
укоризненно  посмотрел  на  него.
 —  Бога-то  нет,  товарищ!
 —  До  этого  я  и  без  тебя  дошел,  —  строго  сказал  Артюхин
и  перекрестился  вторично...
 II
 Иван  Великий,  звонница  и  Филаретова  пристройка  уже  были
оцеплены  со  стороны  Соборной  площади  солдатами  кремлевской
охраны.  Матерились  охотнорядцы.  Напирали  на  охрану,  угрожая
подвешенными  к  ремешкам  гирями,  колами,  ломами.
 Цепь  была  редкой,  и  толпа  наверняка  смяла  бы  ее,  если  б
не  серый  броневичок  комендатуры,  который  скромно  пристроился
рядом  с  громадным  цоколем  царь-колокола.  Хоботки  двух  пуле¬
метов  действовали  благотворно.  Стоило  пулеметам  слегка  шевель¬
нуться,  как  людская  волна  тотчас  откатывалась  назад,  обнажая
перед  шеренгой  солдат  широкую  полосу  утрамбованного  снега.
Сведениями  о  том,  что  в  арсенале  Кремля  нет  ни  одной  пулемет¬
ной  ленты,  а  сами  пулеметы  броневика  испорчены  в  ноябре
юнкерами,  охотнорядцы  не  располагали...
 От  стоящей  возле  броневика  группы  отделились  начальник
Московской  уголовно-розыскной  милиции,  бывший  присяжный
поверенный  Дубовицкий  и  толстый  человек  в  сдвинутой  на  за¬
тылок  бобровой  шапке  —  профессор  изящных  искусств  Карта¬
шов,  которого  Дубовицкий  обычно  привлекал  в  качестве  эксперта.
 —  Доброе  утро,  господин  Косачевский,  —  благодушно  при¬
ветствовал  меня  Карташов.
 Профессор  был  из  числа  тех,  кто  находит  для  себя  развлече¬
ние  во  всем  и  в  первую  очередь  в  неприятностях  ближних.  Его
забавляли  бушующая  толпа,  солдаты,  броневик  и,  конечно  же,
сенсационное  ограбление,  о  котором  завтра  будут  кричать  все
газеты.
 В  противоположность  ему  Дубовицкий  всем  своим  видом  вы¬
ражал  благопристойную  скорбь.  Это  соответствовало  его  офици¬
альному  положению.  Пожимая  мне  руку,  он  выразил  надежду,
что  я  хорошо  провел  ночь.  Сам  Дубовицкий,  судя  по  тщательно
выбритому  отдохнувшему  лицу  с  косыми  бачками  и  кокетливой
эспаньолкой,  не  только  великолепно  выспался,  но  и  успел  уде¬
лить  максимум  внимания  своей  внешности.  От  него  пахло  доро¬
гими  аткинсоновскими  духами  —  необходимой  принадлежностью
туалета  каждого  порядочного  человека.
 10

Я  поинтересовался,  действительно  ли  похищены  хитон  и  риза.
 —  Увы,  нет,  —  комически  вздохнул  Карташов.  —  Оскудели
верой  православные!  Ларцы  украли,  а  реликвии  выкинули...
 Договорившись  с  Карташовым,  что  он  составит  подробное  опи¬
сание  наиболее  ценных  вещей,  я  спросил  у  Дубовицкого,  осмат¬
ривал  ли  он  ризницу.
 —  Еще  нет.  Хотел  вас  дождаться,  —  объяснил  он.  —  Но  там
уже  работают  мои  люди.  У  меня,  кстати,  к  вам  просьба,  Леонид
Борисович.  Переговорите,  пожалуйста,  с  комендантом.
 —  О  чем?
 —  О  солдатах...  бронеавтомобиле...  Право,  весь  этот  воинский
антураж  ни  к  чему.  Он  лишь  будоражит  и  без  того  возбужден¬
ную  религиозную  массу.
 —  Если  не  ошибаюсь,  именно  вы  просили  принять  меры  про¬
тив  этой  «религиозной  массы»?
 —  Я  тогда  еще  не  знал,  что  грабители  не  тронули  хитона
и  ризы.  А  теперь,  когда  недоразумение  выяснилось...
 —  Разве  им,  —  я  кивнул  в  сторону  толпы,  —  не  сказали  об
этом?
 —  Сказали,  разумеется.  Помощник  коменданта  объявил,  что
реликвии  находятся  в  сохранности.
 —  В  чем  же  дело?
 —  Они  не  верят,  —  сказал  Дубовицкий  и,  помявшись,  доба¬
вил:  —  Помощник  коменданта  для  них  не  авторитетен.
 —  А  кто  же,  позвольте  полюбопытствовать,  для  них  авто¬
ритетен?
 —  Архимандрит  Димитрий,  —  извиняющимся  тоном  сказал
Дубовицкий.  —  Я  уже  с  ним  беседовал...
 —  И  что  же?
 —  Мне  посчастливилось  его  уговорить.  Может  быть,  ему
удастся  успокоить  людей...  На  него  можно  положиться...
 —  Я  предпочитаю  в  подобных  случаях  полагаться  только  на
пулеметы,  Виталий  Олегович.
 Ловко  увернувшись  от  брошенного  кем-то  камня,  Дубовицкий
пожал  плечами.
 —  Воля  ваша.
 Из-за  моей  спины  вывернулся  некто  в  хорьковой  шубе  и
пенсне  на  носу.  Напористо  сказал:
 —  Господин  Косачевский,  мне  как  репортеру  «Русских  ведо¬
мостей»,  —  он  протянул  корреспондентский  билет,  —  желатель¬
но  бы  задать  вам  один  вопрос...
 —  Если  позволите,  первым  вопрос  задам  я.  Как  вы  ухитри¬
лись  проникнуть  через  оцепление?
 11

Некто  в  шубе  польщенно  осклабился.
 —  Смею  уверить,  это  было  не  так  уж  трудно.  Проявив  неко¬
торую  изобретательность...
 —  Тогда  вторично  проявите  свою  изобретательность  и  про¬
никните  обратно.  Это  будет  еще  легче.
 —  Я  протестую,  господин  Косачевский.
 —  Естественно.
 —  Позвольте...  —  Но  Артюхин  уже  передавал  его  с  рук  на
руки  ближайшему  солдату.
 Дубовицкий,  молча  и  неодобрительно  наблюдавший  эту  интер¬
медию,  поморщился.
 —  Опрометчиво,  Леонид  Борисович.  Как-никак,  а  «Русские
ведомости»  —  голос  независимой  интеллигенции.
 О  «чистоте»  голоса  этой  газетки  можно  было,  конечно,  по¬
спорить.  Но  к  чему?  Ведь  Дубовицкий  не  только  «Русские  ведо¬
мости»,  но  и  самого  себя  тоже  причислял  к  стоящей  над  пар¬
тийными  раздорами  истинно  русской  интеллигенции.  Бывший
присяжный  поверенный  считал,  что  ему  и  его  единомышленни¬
кам  предстоит  объединить  демократические  силы  и  повести  их...
Вот  куда  именно,  Дубовицкому  было  неясно:  то  ли  ко  всемирно¬
му  христианскому  братству,  то  ли  к  коммунизму,  то  ли  к  кон¬
ституционной  монархии  с  либеральным  профессором  на  пре¬
столе.
 Начальником  уголовно-розыскной  милиции  он  стал  летом
семнадцатого  при  Временном  правительстве.  И  теперь  заканчи¬
вал  свою  карьеру  полным  развалом  розыскной  работы.
 —  Разговор  о  русской  интеллигенции  отложим  до  другого
раза,  Виталий  Олегович.  А  сейчас,  будьте  любезны,  введите  меня
в  курс  дела.
 —  Да,  да,  разумеется,  —  поспешно  сказал  он.  —  Все  обстоя¬
тельства  преступления  покуда  не  выяснены.  Но...
 По  словам  Дубовицкого,  вчера  во  второй  половине  дня  риз¬
ничий  —  архимандрит  Димитрий,  в  сопровождении  разводящего
келейника,  подрядчика  и  двух  столяров  направился  в  ризницу.
Печать  на  входной  двери  была  в  полном  порядке,  замки
тоже.
 Однако,  когда  ризничий  прошел  мимо  разобранных  шкафов
у  входа,  —  их-то  и  должны  были  собрать  рабочие,  —  он  обра
тил  внимание  на  осколки  стекла.  Он  кинулся  к  стенной  нише.
Толстое  зеркальное  стекло,  прикрывающее  ее,  было  выбито,  а
сама  ниша  пуста.  В  этот  момент  разводящий  келейник  крикнул,
что  дверь  между  первой  и  второй  палатами  взломана.
 Оказалось,  что  восьмиугольная  витрина  с  крестами,  фимиам-
ницами  и  панагиями  почти  пуста.  Точно  так  же  были  очищены
12

грабителями  многоярусные  дубовые  шкафы  в  третьей,  четвертой
и  пятой  палатах,  витрины  и  застекленные  стеллажи  вдоль  стен,
кованые  сундуки,  пятистворчатый  шкаф,  в  котором  находились
ценности  Успенского  собора,  в  том  числе  и  реликвии  православ¬
ной  церкви.
 —  Почему  же  об  ограблении  советским  властям  было  сообще¬
но  не  вчера,  а  сегодня?
 На  этот  вопрос  Дубовицкий  ответить  не  мог.
 —  Архимандрит,  —  сказал  он,  —  телефонировал  мне  о  слу¬
чившемся  на  квартиру  около  четырех  часов  утра.  О  том,  как
была  обнаружена  кража  и  когда,  я  узнал  уже  здесь.
 —  Вы  опрашивали  архимандрита?
 —  Нет,  я  не  считал  это  удобным.
 —  Л  вообще  расследовать  ограбление  вы  считаете  удобным?
 —  Видите  ли,  Леонид  Борисович,  мои  сотрудники  сняли  до¬
прос  с  разводящего  келейника,  подрядчика  и  ювелира  ризницы
Кербеля.  Я  считал,  что  этого  достаточно.
 —  Когда  и  кем  ризница  посещалась  в  последний  раз?
 —  Затрудняюсь  вам  что-либо  ответить.
 —  Ризничий  здесь?  —  спросил  я,  чувствуя,  что  добиться  от
него  какого-либо  толка  мне  так  и  не  удастся.
 —  Разумеется,  Леонид  Борисович.  Он  очень  взволнован  слу¬
чившимся.
 Я  послал  Артюхина  за  архимандритом.  Долго  разыскивать
его  не  пришлось:  ризничий  стоял  вместе  со  стареньким  монахом
в  нескольких  шагах  от  нас.  Высокий,  стройный,  он  был  красив
и  немного  картинен.  Синие  строгие  глаза  смотрели  спокойно  и
выжидательно.
 —  Почему  вы  только  сегодня  сообщили  в  милицию  об  ограб¬
лении?  —  спросил  я.
 —  Для  этого  имелись  свои  причины.
 —  А  именно?
 —  В  церковной  иерархии  существует  такая  же  субординация,
как  и  в  светской,  —  спокойно  и  вразумительно  объяснил  он.  —
Поэтому,  узнав  об  ограблении,  я  счел  своим  долгом  прежде  всего
поставить  в  известность  патриарха  и  действовать,  сообразуясь
с  его  указанием.
 —  Выходит,  он  возражал  против  того,  чтобы  вы  сразу  же
сообщили  нам?
 —  Вы  склонны  к  поспешным  выводам,  господин  Косачевский.
Патриарх,  понятно,  не  возражал.  Но  в  момент  обнаружения
кражи  его  не  было.  Он  находился  в  Звенигороде.  Я  туда  послал
нарочного.  Как  только  было  получено  указание  его  святейшества,
я  тотчас  же  телефонировал  господину  Дубовицкому.
 13

—  Почему  вы  та-:  долго  не  навещали  ризницу?  —  Мне  по¬
казалось,  что  он  смешался.  Но,  может  быть,  мне  это  только  по¬
казалось?
 —  Я  считал,  что  в  слишком  частых  посещениях  не  было  осо¬
бой  необходимости.
 —  Как  видите,  вы  ошиблись.
 —  За  свою  ошибку  я  готов  держать  ответ  перед  богом  и
поместным  собором.
 Кажется,  Димитрий  был  уверен,  что  бог  и  поместный  собор
с  него  строго  не  спросят.  Впрочем,  на  их  месте  я  бы  тоже
проявил  снисходительность:  посещения  ризницы  вряд  ли  поме¬
шали  бы  ограблению.  И  в  то  же  время  пренебрежение  своими
обязанностями  совсем  было  непохоже  на  Димитрия.
 —  Вы  кого-нибудь  подозреваете?
 —  Мой  духовный  сан  не  дает  мне  права  на  подозрения.
 —  Список  похищенного  уже  составлен?
 —  Видимо,  да.  Этим  занимается  ювелир  ризницы  Кербель.
 —  Вы  ему  полностью  доверяете?
 —  Кербель  работает  в  ювелирной  мастерской  ризницы  свыше
двадцати  лет.  Кроме  того...  —  Не  окончив  фразы,  он  замолчал
и  поднял  кверху  глаза.
 По  водосточной  трубе,  упираясь  ногами  в  рустовку  стены,
спускался  человек.  Поржавевшая,  покрытая  наледью  жесть  скри¬
пела,  сыпались  куски  ржавчины...
 —  Это  еще  что  за  явление?
 —  Кажется,  Волжанин,  —  неуверенно  ответил  Дубовицкий.
 —  Какой  Волжанин?
 —  Матрос...  Он  у  нас  агентом  второго  разряда  числится.
 В  сажени  с  небольшим  от  земли  Волжанин  повис  на  руках
и  спрыгнул.  Мягко  ступая  ногами  в  шерстяных  носках  —  сапоги,
видимо,  оставил  в  ризнице,  —  подошел  к  нам  и,  обнажив  в  улыб¬
ке  золотые  зубы,  шутовски  представился:
 —  Краса  и  гордость  революционной  Балтики,  Николай  Сево-
стьянович  Волжанин.
 Дубовицкий  укоризненно  покачал  головой.
 —  Ну  зачем  же  по  трубе?  Ведь  есть  лестница...  Нехорошо.
 —  Ксперимент,  товарищ  Дубовицкий.
 —  Какой  эксперимент?
 —  Проверочка.  Проверял,  могли  ли  те,  что  ризницу  грабану¬
ли,  этот  риф  взять.
 —  Ах,  вон  оно  что!
 —  Передохну  чуток  —  наверх  полезу.
 —  Шею  свернете,  —  сказал  я.  —  Не  советую  судьбу  иску¬
шать.
 14

Он  зыркнул  на  меня  глазами,  пригладил  ладонью  мокрую  от
пота  челочку.
 —  Судьба  —  баба  добрая!
 —  Как  для  кого...
 —  Для  моряков,  понятно.  Меня  лично  она  навек  полюбила,
не  первый  год  с  ней  марьяжу.  Так  что  до  свиданьица  наверху.
 Проводив  глазами  матроса,  Дубовицкий  меланхолично  за¬
метил  :
 —  Вот  с  каким  кадром  приходится  работать,  Леонид  Бори¬
сович!
 Я  был  согласен  с  его  невысказанной,  но  подразумевающейся
характеристикой.  Похожих  «братишек»  я  навидался  в  Петрограде,
когда  участвовал  в  разоружении  матросов-анархистов  Второго
флотского  экипажа.  Но  Дубовицкий  зря  рассчитывал  на  мое  со¬
чувствие:  даже  когда  он  был  прав,  я  все  равно  не  мог  преодолеть
свою  антипатию  к  нему.
 Волжанин  с  ловкостью  кошки  карабкался  по  трубе.  Кажется,
судьба  к  нему  действительно  благоволила...
 Я  повернулся  к  Димитрию.
 —  Вы  будете  нас  сопровождать  при  осмотре,  Александр  Ви¬
кентьевич?
 —  Если  в  этом  имеется  надобность...  Правда,  меня  ждут  в
синодальном  доме...
 —  Не  смею  задерживать,  Александр  Викентьевич.
 Когда  архимандрит  ушел,  Дубовицкий  удивленно  сказал:
 —  Вы,  оказывается,  знакомы  с  его  высокопреподобием?
 —  Без  малого  двадцать  лет.  Он  преподавал  в  семинарии,  где
я  учился.  В  миру  его  звали  Александром  Викентьевичем.  Алек¬
сандр  Викентьевич  Щукин.
 —  А  матросик-то  курносик  вскарабкался!  —  подал  голос
Артюхин.  —  Ну  чистая  кошка!
 Мы  задрали  головы.  Волжанин,  который  казался  снизу  совсем
маленьким,  помахал  нам  рукой  и  скрылся  в  проеме  углового
окна.
 «Вот  сукин  сын»,  —  подумал  я  и  сказал:
 —  Повезло  вам,  Виталий  Олегович,  с  пополнением.  Каких
лихих  ребят  прислали,  а?
 —  Разумеется,  разумеется,  —  кисло  согласился  он.
 III
 Мы  прошли  мимо  сложенных  вдоль  стены  разобранных  шка¬
фов,  упакованных  в  рогожу.
 В  полутемном  зале  с  застоявшимся  воздухом  пахло  пылью.
15

лампадным  маслом  и  чем-то  горелым.  На  каменных  стенах  тем¬
нели  разводы  копоти.  Под  ногами  хрустело  стекло.  Осколками
был  усеян  весь  пол.  Неподалеку  от  прямоугольной  глубокой
ниши  валялись  обрывки  веревок  и  куски  брезента.  Тут  же  не
сколько  окурков,  молоток,  сплющенная  позолоченная  чаша,  па
половину  пустая  бутылка  с  какой-то  жидкостью.
 —  Видимо,  здесь  грабители  упаковывали  похищенное,  —  за¬
метил  Дубовицкий.
 —  Я  всегда  восхищался  вашей  проницательностью,  Виталий
Олегович.
 Он  покраснел,  суетливо  достал  портсигар,  но  вовремя  спохва¬
тился  и  сунул  его  обратно:  в  ризнице  курить  не  полагалось...
 —  Вы  богаты  папиросами?  —  Папиросы,  как  и  духи,  были
высшего  разбора.  Давно  я  не  курил  таких  папирос...
 Недалеко  от  окна  лежала  груда  скомканных  парчовых,  бар¬
хатных  и  шелковых  одеяний.  Помощник  ризничего,  рябой  монах
в  выцветшей  камилавке,  поспешно  поднес  лампу.  Но  и  без  нее
хорошо  были  видны  переливающиеся  гиацинтом  архиерейские
мантии  с  бархатными  скрижалями  на  груди;  шитые  золотом
плащаницы;  старинные,  почти  в  человеческий  рост,  греческие
ризы  с  вырезом  для  головы;  ризы  иерархов  православной  церк¬
ви  —  саккосы  и  полиставрии.
 Когда-то  на  экзамене  в  семинарии  меня  основательно  гоняли
до  духовным  одеяниям.  Экзаменатор,  ехидный  тощий  старичок,
которого  непрестанно  мучила  икота,  по  каким-то  соображениям,
а  может,  просто  из  вредности  характера,  обязательно  хотел  меня
срезать.
 «Что  знаменует  риза,  она  же  фелонь?»  —  изгибался  он  во¬
просительным  знаком  и  приставлял  к  уху  трубочку.
 «Когда  воины  глумились  над  спасителем,  —  барабанил  я,  —
они  обрядили  его  в  рубище  с  дырой  для  головы.  Потому,  благо¬
говея  перед  муками  распятого,  церковь  признала  сие  одеяние
Священным.  Оно  напоминает  иерею,  что  в  одеянии  своем  он
изображает  господа  и  потому  должен  облекаться  правдою  при
всех  делах  своих».
 «А  какие  слова  должен  говорить  иерей  при  облачении?»
 «Слова  псалма:  «Священницы  твои,  господи,  облекутся  вправ¬
ду  и  преподобнии  твои  радостию  возрадуются».
 Старичок  недовольно  икал  и  задавал  очередной  вопрос:
 «Что  знаменует  епископская  мантия?»
 «По  изъяснению  Симеона  Солунского,  мантия  сия  знаменует
всепокрывающую  силу  божию...»
 Старичок  гонял  меня  до  седьмого  пота,  но  поставил  высший
балл.
 16

Александр  Викентьевич  Щукин,  принявший  вскоре  монаше¬
ство  и  ставший  Димитрием,  умел  вбивать  в  тупые  бурсацкие
головы  подобную  премудрость...
 Интересно,  что  бы  сказал  ехидный  старичок,  увидев  этот
ворох?
 Рябой  монах,  кряхтя,  опустился  на  колени,  вытащил  из  кучи
одежд  парчовый  саккос  с  нашивной  епитрахилью  —  приперени-
ком,  что  свидетельствовало  о  принадлежности  саккоса  патриарху.
Разгладил  парчу  ладонью,  так  же  кряхтя,  поднялся.
 —  Саккос  первого  патриарха  всероссийского,  святейшего
Иовы,  —  сказал  он.  —  Опоганили,  святотатцы...  Звонцы  золотые
срезали,  круги  срезали,  жемчуг  обобрали...
 —  Двенадцать  крупных  жемчужин  весом  от  десяти  до  шест¬
надцати  каратов,  —  эхом  отозвался  тихий  надтреснутый  голос.
 Это  сказал  маленький  человек  с  непомерно  крупной  головой
на  узких  худых  плечиках.  Он  стоял  за  спиной  монаха.  Я  не  ви
дел  и  не  слышал,  как  он  подошел.  Это  было  тем  более  странно,
что  каждый  шаг  здесь  сопровождался  скрежетом  стекла.
 —  С  кем  имею  честь?..  —  спросил  Дубовицкий.
 —  Кербель.  Ювелир  патриаршей  ризницы  Федор  Карлович
Кербель.
 На  нем  была  длинная,  расходящаяся  книзу  темная  крылатка,
и  от  этого  Кербель  походил  на  какой-то  неведомый  природе  чер¬
ный  гриб.  Очки,  одутловатое  лицо  с  обвисшими  щеками,  в  гла¬
зах  —  тихое  безумие.  Я  спросил,  составил  ли  он  опись  похищен¬
ного.  Оказалось,  что  список  составлен  и  копия  его  передана  Кар
ташову.
 —  Оригинал  у  вас?
 —  Нет,  —  сказал  Кербель,  —  у  агентов  сыскной  милиции.
 —  Где  они  сейчас?
 —  В  ювелирной  мастерской  ризницы.
 —  Вот  и  подождите  нас  там.  Мы  скоро  будем.
 Он  исчез  так  же  неслышно,  как  и  появился.
 —  Странный  господин,  —  сказал  Дубовицкий,  а  все  врем*
молчавший  вопреки  своим  привычкам  Артюхин  вставил:
 —  Странный  не  странный,  а  умом  малость  грабленный.  У  меня
на  памятях  точно  вот  такой  блаженный  на  заимке  бедствовал.
Федором  дразнили.  Только  этот  на  ногу  помоложе  будет  —
юркий.
 Мы  прошли  все  залы,  и  везде  нас  сопровождал  мерзкий  скре¬
жет  битого  стекла.
 Долго  осматривали  угловое  окно  с  выпиленной  решеткой  и
вырванным  вместе  с  ершами  металлическим  ставнем.  Отсюда  хо
 2  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3 	17

рошо  были  видны  шляпа  царь-колокола  и  расположенные  на¬
искось  синодальный  дом  с  церковью  Двенадцати  апосчолоз.
 Артюхин  поднял  с  пола  выпиленную  решетку  с  обрывками
привязанной  к  ней  веревки.  Веревка  была  из  пеньки,  просмолен¬
ная,  двухшнурковая.  Крепкая  веревка.  Видимо,  тот,  кто  распили¬
вал  прутья,  чтобы  не  сорваться,  привязывал  себя.  Ставень  он
вырвал  с  помощью  деревянного  бруска,  который  теперь  валялся
на  полу.  Упакованные  же  в  брезент  ценности  они  спускали  вниз
на  веревке.  С  той  стороны,  где  находился  часовой,  окно  это  не
просматривалось.
 —  Распилы  снизу  вверх,  —  изрек  Дубовицкий,  тщательно
исследовавший  решетку.  Для  подобного  заключения  совсем  не
обязательно  было  кончать  Московский  университет  по  юридиче¬
скому  факультету.  Даже  я,  недоучившийся  студент  Демидовского
юридического  лицея,  и  то  обратил  на  это  внимание.
 —  Кто  у  вас,  помимо  Волжанина,  занимается  расследованием
ограбления?
 Он  назвал  инспектора  Борина  и  агента  первого  разряда  Пав¬
ла  Сухова.  Этих  двух  я  знал.  Борин,  инспектор  по  Рогожско-Си-
моновскому  району,  был  опытным  работником,  начавшим  службу
в  сыскной  полиции  еще  в  конце  прошлого  века.  Кажется,  он  тя¬
готел  к  монархистам,  но  это  ему  не  мешало  честно  работать  и  при
Временном  правительстве,  и  при  Советской  власти.  Поэтому,  когда
я  в  ноябре  семнадцатого  занимался  чисткой  милицейского  аппа¬
рата,  я  оставил  его  на  прежней  должности.  Что  же  касается
Павла  Сухова,  то  это  был  парень  из  наших:  большевик,  недав¬
ний  рабочий.  Во  время  боев  в  Москве  он  командовал  отрядом,
который  вместе  с  красногвардейцами  завода  Тильманса  сражался
на  Кудринской  площади.
 По-юношески  суровый  и  по-юношески  же  застенчивый,  Сухов
нравился  мне  своим  максимализмом  и  поразительной  тягой  к  зна¬
ниям.  Он  интересовался  всем:  законоведением,  коневодством,
философией,  столярным  делом,  богословием  и  производством
ситца.  К  книге  он  относился  с  таким  же  благоговением,  с  каким
верующий  относится  к  иконе.  За  плечами  его  было  пять  или
шесть  классов  гимназии,  и  среди  послеоктябрьского  пополнения
милиции  он  считался  одним  из  наиболее  грамотных.
 —  Неплохой  выбор.
 Дубовицкий  был  польщен.  Он  положил  решетку  с  «распила¬
ми,  идущими  снизу  вверх»,  отряхнул  руки,  тщательно  вытер  их
носовым  платком.  Платок  источал  густой  запах  духов,  и  Артю¬
хин  чихнул.
 —  Будьте  здоровы,  —  вежливо  пожелал  Дубовицкий,  снисхо¬
дя  к  низкому  уровню  культуры  революционных  масс.
 18

—  Благодарствуйте,  —  так  же  вежливо  отозвался  Артюхин  и
деликатно  высморкался  с  помощью  двух  пальцев,  изящни  отста¬
вив  мизинец.  Пробыв  после  фронта  три  месяца  в  охране  цар¬
ской  семьи  в  Тобольске  и  «насквозь  изучивши  придворный  эти¬
кет»,  он  очень  ценил  «тонкости  и  прочую  деликатность».
 —  Кровавый  царь  Николай  Александрович  и  его  супруга
Александра  Федоровна  тоже  имели  склонность  к  галантерейно¬
сти,  —  любезно  заметил  он  и  вытер  нос  обшлагом  шинели.
 —  Хотите  зайти  в  ювелирную  мастерскую,  Леонид  Борисо¬
вич?  —  спросил  Дубовицкий.
 —  Обязательно.  Надо  же  побеседовать  с  вашими  сотрудника¬
ми.  Может  быть,  им,  помимо  направления  распилов,  еще  что-либо
удалось  установить...
 Представитель  либеральной  интеллигенции  поморщился,  но
промолчал.  Рябой  монах  проводил  нас  в  мастерскую.
 Волжанин,  нарезавший  за  столом  сало,  лениво  встал.
 —  Похарчиться  не  желаете?  —  сверкнул  он  зубами.  Чувство¬
валось,  что  золотые  зубы  —  его  гордость,  и  он  не  упускал  слу¬
чая  похвастаться  ими.
 —  Харчиться  мы  не  желаем,  так  как  находимся  при  деле,  —
солидно  сказал  Артюхин.  —  А  зубы  свои  из  драгоценного  ме¬
талла  ты,  матросик-курносик,  для  баб  прибереги.  Нам  они  ни  к
чему.  Золотые  зубы  есть  наследие  прежнего  режима,  и  раскрепо¬
щенный  народ  их  в  корне  отвергает.
 Подобного  выпада  Волжанин  не  ожидал.
 —  Серый  ты,  пехота,  в  брашпиль  твою  мать,  —  сказал  он.  —
Эти  зубы,  ежели  хочешь  знать,  мне  в  награду  за  революцион¬
ные  подвиги  вставлены,  замест  выбитых  в  кровавой  схватке  с
врагами.  Из  реквизированного  у  контры  золота.  И  не  для  форсу
вставлены,  а  для  питания.
 Сухов,  корпевший  над  протоколом,  засмеялся  и  подтвер¬
дил:
 —  Не  врет.  Мне  балтийцы  говорили.
 Мастерская  оказалась  единственным  помещением,  где  не  ощу¬
щалось  мерзости  запустения.  Несмотря  на  беспорядок,  здесь  было,
пожалуй,  даже  уютно.  Люстра,  шторы  на  окнах,  мягкие  стулья.
У  стены  —  лампа,  перед  ней  —  лихт-кугель,  полый  стеклянный
шар  с  раствором  купороса  и  азотной  кислоты.  Тут  же  стол-вер¬
стак  с  низким  деревянным  бортиком  и  полукруглым  вырезом
спереди.  На  нем  различные  ювелирные  инструменты  и  приспо¬
собления:  волочильная  доска  для  прокатки  золотой  проволоки,
металлические  линейки,  совки,  ступки,  штангенциркули,  стальные
палочки  для  чеканки.  На  другом  столе,  за  которым  расположил¬
ся  Волжанин,  стояли  станочек,  напоминающий  токарный,  но  с
2*
 19

круглыми  щетками,  гидростатические  весы,  ареометр.  Противопо¬
ложная  степа  была  заставлена  низкими  дубовыми  шкафами.
 Я  обратил  внимание  на  узкий  ящик,  почти  доверху  запол¬
ненный  землей.
 —  А  это  для  чего?
 —  Для  самоцветов,  —  прошелестел  кто-то  у  самого  моего
уха.  Я  обернулся  —  за  моей  спиной  стоял  Кербель.  Он  опять  по¬
явился  неизвестно  откуда:  то  ли  вместе  с  паром  из  носика  ки¬
пящего  чайника,  над  которым  колдовал  матрос,  то  ли  из  фарфо¬
ровой  ступки,  которую  разглядывал  Артюхин.  Массивная  голова
ювелира  тихо  покачивалась  на  тонкой  шее,  не  приспособленной
для  такого  груза.  Казалось,  ему  стоит  немалых  усилий  удержать
ее  в  вертикальном  положении.
 —  Вы  в  цирке  не  работали?
 —  Нет,  —  сказал  он,  —  я  в  цирке  не  работал.  Мой  отец  ра¬
ботал  на  гранильной  фабрике  в  /Амстердаме,  а  потом  на  юве¬
лирной  фабрике  в  России.  И  я  рабэтал  всегда  ювелиром.  В  цир¬
ке  я  не  работал.
 —  Так  для  чего  же  этот  ящик?
 Кербель  взял  комок  земли,  размял  его  пальцами.
 —  Да,  мы  говорили  об  этом  ящике,  —  согласился  он.  —
И  я  вам  сказал,  что  камни  бессмертны.  Это  правда.  Но  некото¬
рые  из  камней  стареют  и  подвержены  болезням.  Нет,  не  брил¬
лианты,  другие.  Теряют  свой  благородный  цвет  рубин-балэ,  хри¬
зопраз,  опал,  миасские  сапфиры...  Чтобы  вернуть  молодость  би¬
рюзе,  ее  кладут  в  горячую  мыльную  воду  или  дают  проглотить
гусю.  Желтые  бразильские  топазы  запекают  в  хлеб.  Но  боль¬
шинство  камней  лечат  сырой  землей.  —  Теперь  я  начал  что-то
понимать.  —  Земля,  —  продолжал  Кербель,  —  возвращает  само¬
цветам  молодость.
 —  Во  время  ограбления  ризницы  в  этом  ящике  были  камни?
 —  Да,  конечно.
 —  Они  похищены?
 —  Нет.  Никто  ящика  не  трогал  и  не  копал  землю.
 —  Среди  грабителей  не  было  сведущих  в  ювелирном
деле,  —  подал  голос  Борин,  прислушивавшийся  к  нашему  раз¬
говору.
 Не  ахти  много,  но  уже  что-то...
 Выяснив,  что  сведения  о  «распилах  снизу  вверх»  внесены  в
протокол  осмотра  места  происшествия,  Дубовицкий  счел  свою
миссию  законченной.  Сославшись  на  неотложные  дела,  он  уехал
вместе  с  Суховым  и  Волжаниным.  Незаметно  исчез  Кербель:  то
ли  ушел,  то  ли  растворился  в  воздухе.
 Артюхин,  привалившись  грудью  к  верстаку,  пил  чай.  Пил  из
20

блюдца,  растопырив  толстые  волосатые  пальцы,  прихлебывая  и
громко  хрустя  сахаром.
 —  Изволите  для  начала  протоколы  изучить?  —  не  без  иронии
спросил  меня  Борин.
 —  Нет,  не  изволю.  Для  начала  мы  с  вами  побеседуем.
 —  Как  прикажете.  —  Борин  усмехнулся,  выставил  вперед
свою  седоватую  бородку.  Она  у  него  была  такой  же  ухоженной,
как  у  Дубовицкого.  Они  вообще  походили  друг  на  друга  уважи¬
тельным  отношением  к  своей  внешности.  Но  этим  сходство  и
ограничивалось.  Отпрыску  захудалого  дворянского  рода  Борину,
видно,  пришлось  испытать  немало  мытарств  и  унижений.  В  отли¬
чие  от  Дубовицкого  сей  желчный  господин  хорошо  знал,  почем
фунт  лиха.
 —  Почитаю  своей  обязанностью  доложить,  что  хвастать  по¬
куда  нечем,  —  сказал  он.  —  Бумаг  преизбыточно,  а  толку  не
вижу.
 —  Преступники  не  оставили  следов?
 —  Нет,  этого  я  отнюдь  не  утверждаю.  Следов  на  десять
ограблений  хватит.  Я,  к  примеру,  обнаружил  отпечатки  пальцев.
Господин  Волжанин  высказал  небезынтересную  идею  об  узлах
на  решетке.  Узлы  морские,  так  называемые  «рифовые».  Следова¬
тельно,  можно  предположить,  что,  по  меньшей  мере,  один  из  гра
бителей  сведущ  в  морском  деле.  Но  что  со  всем  оным  прикажете
делать?  Картотеками  регистрации  уголовников  мы  не  распола¬
гаем.  Они  разгромлены  толпой  еще  в  марте  семнадцатого.  Аген¬
туры  мы  тоже  лишились.  Господин  Дубовицкий  считает  агентуру
позором  для  русской  демократии...  И,  наконец,  учтите  обстанов¬
ку  в  Москве  после  амнистии,  объявленной  Временным  правитель¬
ством.  Мы  не  успеваем  не  только  ловить  уголовников,  но  даже
регистрировать  преступления.  Мы  беспомощны.  До  революции  мы
знали:  этот  —  карманник,  и  он  никогда  не  будет  участвовать
а  ограблении.  Этот  —  домушник,  специалист  по  квартирным
кражам.  А  нынче  карманники  занимаются  бандитизмом,  домуш¬
ники  идут  на  мокрые  дела...
 Я  дал  ему  выговориться  и  достал  из  кармашка  часы.
 —  А  теперь  выслушайте  меня.  Вы,  уважаемый  Петр  Пет¬
рович,  проговорили  пятнадцать  минут.  —  Я  постучал  ногтем  по
циферблату.  —  Ровно  пятнадцать,  и  не  сказали  почти  ничего,  чтф
бы  представляло  практический  интерес.
 —  Позвольте...  —  начал  было  Борин,  но  я  его  оборвал:
 —  Нет,  не  позволю,  Петр  Петрович.  Глубоко  сожалею,  н4
вынужден  вам  напомнить,  что  вы  находитесь  при  исполнений-
служебных  обязанностей  и  докладываете  обстановку  своему  на¬
чальнику,  заместителю  председателя  Московского  совета  мили¬
21

ции.  На  дальнейшее  же  попрошу  учесть,  что  теперь  вы  будете
работать  непосредственно  под  моим  руководством,  так  как  рас¬
следование  поручено  мне.  А  я  привык  ценить  время  и  не  наме¬
рен  выслушивать  ваши  мысли  по  вопросам,  не  имеющим  каса¬
тельства  к  розыску.
 Наступило  молчание.  Артюхин  поставил  на  стол  блюдечко  с
чаем.  Борин  побледнел,  затем  лицо  его  пошло  багровыми  пят¬
нами.
 —  Если  желаете,  можете  закурить,  —  разрешил  я.  —  Говорят,
это  успокаивает  нервы.
 Чувствовалось,  что  бывшему  полицейскому  стоит  неимоверных
усилий  сдержаться.  Но  он  все-таки  сдержался:  сказалась  мною-
летняя  закалка.  Прежний  режим  умел  воспитывать  своих  чинов¬
ников:  даже  керенщина,  и  та  их  не  испортила...
 —  Итак?
 Борин  достал  из  стола  сломанную  шкатулку  из  пластинок
американского  зеленого  дерева.  Она  была  выложена  изнутри
гофрированным  серым  шелком,  а  снаружи  инкрустирована  сло¬
новой  костью.  На  светло-зеленой  крышке  улыбалась  обнаженная
женщина,  в  которую  целился  из  лука  сдобный,  как  довоенная
булочка,  амур.  У  женщины  были  длинные  стройные  ноги.  Одной
рукой  она  для  порядка  прикрывала  грудь,  а  пальцами  другой
опиралась  на  выступ  скалы.
 —  Надеюсь,  что  это  представит  для  вас  практический  инте¬
рес,  господин  Косачевский?
 Шкатулку,  вернее  ее  обломки,  инспектор  обнаружил  в  снегу
под  взломанным  окном  ризницы.  В  описи  похищенного  она  не
числилась,  да  и  трудно  было  бы  предположить,  что  вещь  со  столь
фривольным  сюжетом  являлась  принадлежностью  ризницы.
 —  Какие  же  у  вас  предположения?
 —  Для  начала  следовало  бы  разыскать  хозяина.  Работа  по
кости  уникальная,  да  и  герб  владельца  имеется.
 —  Вот  и  займитесь  этим.  —  Я  посмотрел  на  часы.  Помощник
ризничего  сообщил  мне,  что  патриарх  Тихон  хочет  со  мной  встре¬
титься.  Заставлять  ждать  главу  русской  православной  церкви
было  бы  невежливо.
 Но  беседа  с  Тихоном  не  состоялась...
 IV
 Чиновник  Московской  патриаршей  конторы  остановился  в  не¬
скольких  шагах  от  моего  стола.
 —  Телефонировал  секретарь  его  святейшества.  Патриарх  очень
сожалеет,  что  не  сможет  прибыть  в  Кремль.  Однако  он  будет
22

рад  видеть  вас  завтра  у  себя  в  Троицком  подворье.  Что  прика¬
жете  передать?
 —  Передайте  патриарху,  что  я  разделяю  его  сожаление,  —
сказал  я.  —  И  еще  передайте,  что  прием  посетителей  в  здании
Совета  милиции  ежедневно  с  трех  часов  пополудни.  Часовой  про¬
водит  его.
 Чиновник  озадаченно  посмотрел  на  меня.
 —  И  распорядитесь  относительно  чернил.  Они  у  вас  вы¬
сохли.
 —  Красные  прикажете?  —  утвердительно  сказал  он,  видимо,
полагая,  что  большевистские  комиссары  предпочитают  все  только
красное.
 —  Черные.  Самого  монархического  оттенка.  И  бумаги.
 Разговор  этот  происходил  в  большой  запущенной  комнате,  где
в  ожидании  патриарха  я  собирался  подготовить  справку  об
ограблении  ризницы  для  председателя  Совета  милиции  Рыча-
лова.
 Ни  справок,  ни  докладных  записок  я  раньше  не  писал.  Мне
приходилось  заниматься  пропагандой,  сидеть  в  тюрьме,  выступать
на  митингах,  стрелять.  Но  докладные...  К  новому  роду  деятель¬
ности  я  приступил  не  без  опаски,  хотя  передо  мной  и  лежали
эпистолярные  образцы  Кербеля  и  Карташова.
 «Настоящим  ставлю  Вас  в  известность,  что...»  Первая  фраза,
кажется,  получилась,  но  дальше  дело  пошло  хуже.  Путаясь  в
прилипчивых  и  вязких  «коих»,  «вышеизложенных»  и  «ниже¬
указанных»,  я  испортил  несколько  листов  бумаги,  но  справку
все-таки  написал.
 Был  уже  час  дня.  Позавтракать  я  не  успел.  Однако  о  еде  не
стоило  и  думать.  Позвонивший  в  разгар  моих  творческих  мук
Рычалов  сказал,  что  ждет  меня  в  два.  А  это  значило,  что  я  дол¬
жен  прибыть  к  нему  не  в  половине  третьего  и  не  в  три,  а  ровно
в  два,  минута  в  минуту.
 Порой  мне  казалось,  что  вся  жизнь  председателя  Совета  ми¬
лиции  направлена  на  опровержение  известной  поговорки,  гла¬
сящей,  что  русский  час  долог.  В  его  представлении  этот  час  ни¬
чем  не  отличался  от  немецкого  или  английского  и  состоял  ров¬
но  из  шестидесяти  минут  одинаковой  продолжительности.  Это,
разумеется,  было  заблуждением,  которое  вытекало  из  некоторых
особенностей  характера  Рычалова.
 Обычно  клички  в  подполье  давались  по  каким-нибудь  случай¬
ным  признакам.  Кличка  же,  под  которой  был  известен  Рыча¬
лов  —  Бухгалтер,  —  намекала  на  свойственные  ему  педантизм,
пунктуальность  и  внутреннюю  дисциплину.
 Познакомились  мы  в  девятьсот  четвертом,  когда  он  руководил
23

марксистским  кружком,  который  я  посещал  с  товарищем  по
семинарии.  Но  сблизились  мы  лишь  в  ссылке.
 Участие  в  Декабрьском  вооруженном  восстании  девятьсот  пя¬
того  года  в  Москве,  за  которое  я  был  привлечен  к  ответственно¬
сти  в  разгар  столыпинской  реакции,  могло  закончиться  висе¬
лицей.  Но  мне  повезло:  двое  из  свидетелей  изменили  на  суде
свои  показания,  а  один,  самый  опасный,  накануне  процесса  пре¬
ставился.  Короче  говоря,  я  отделался  ссылкой.
 Следователя  приговор  разочаровал.  Он  промучился  со  мной
месяца  три  и  был,  конечно,  вправе  рассчитывать  на  большее.
Это  был  рыхлый  человек,  страдавший  от  полнокровия,  семейных
неурядиц  и  несправедливости  начальства.  Л  тут  еще  новая  не¬
удача...
 «Не  расстраивайтесь,  —  утешил  я.  —  Говорят,  на  Тэболь-
щине  ссыльные  как  мухи  мрут>.
 «Вы-то  не  помрете,  —  печально  сказал  он.  —  Молодой  да
здоровый,  кровь  с  молоком.  Чего  вам  там  не  жить?  Губернский
город,  интеллигенция,  общество  трезвости,  гимназии...  Я  сам
оттуда  родом  —  знаю.  Сибирский  Петербург,  ежели  желаете
знать!»
 В  «Сибирском  Петербурге»  меня  не  оставили,  а  сплавили  в
село  Самарское.  Но  чувствовал  я  себя  там  действительно  неплохо.
После  долгих  лет  скитаний,  когда  тюремная  камера  сменялась
конспиративной  квартирой,  а  та  вновь  камерой,  ссылка  была
заслуженным  отдыхом.  Поселился  я  в  доме  отца  Артюхина,  Пар-
фектия  Сазоновича,  мужчины  серьезного  и  основательного.  Артю¬
хин-старший  содержал  кустарную  мастерскую,  где  вместе  с  сы¬
новьями  и  зятем  изготовлял  лучшие  в  губернии  колесные  ободья,
полозья  для  саней  «на  томский  манер»  и  упряжные  дуги  —  они
так  и  назывались  «артюхинские».  В  этой  мастерской  я  и  рабо¬
тал,  когда  в  Самарское  с  новой  партией  ссыльных  прибыл  Ры-
чалов.
 Я  его,  конечно,  сразу  же  притащил  к  себе.  Это  было  утром.
А  вечером,  когда  я  после  работы  заглянул  к  нему,  комната  уже
приобрела  сугубо  «рычаловский  >  вид:  ничего  лишнего,  только
самое  необходимое.  На  стене  —  расчерченный  на  графы  лист
бумаги,  прикрепленный  кнопками  (по-моему,  Рычалов  их  привез
из  Москвы.  В  Самарском  таких  кнопок  в  лавках  не  было).
 «Календарь  дня,  —  объяснил  он.  —  Чтобы  не  опуститься,  сле¬
дует  сразу  же  организовать  свое  время.  В  ссылке  особенно  нуж¬
на  самодисциплина».
 «Самодисциплина»  было  любимым  словечком  Рыча  лова.
 «Как  видите,  здесь  все  предусмотрено»,  —  сказал  он.  Дей¬
ствительно,  листок  на  стене  предусматривал  все:  время  утренней
24

гимнастики,  завтрака,  работы  в  мастерской,  время  на  гзучение
иностранного  языка,  политической  экономии  и  время  на  общение
с  товарищами  по  ссылке.  Больше  всего  меня  потрясло,  что  сну
отводилось  не  шесть  или,  допустим,  семь  часов,  а  шесть  часов
тридцать  минут.  Эти  тридцать  минут  меня  добили.
 «Я  бы  лично  уделил  сну  не  шесть  тридцать,  а  шесть  часов
тридцать  пять  минут»,  —  осторожно  пошутил  я.
 «Нет,  —  серьезно  ответил  он,  —  лишние  пять  минут  ни  к
чему.  И  этого  хватит».
 Я  не  сомневался,  что  аккуратно  вычерченный  график  жизни
полетит  ко  всем  чертям,  если  не  через  день,  то  через  неделю.
Но  ошибся.  За  полгода  нашей  совместной  жизни  Рычалов  лишь
один  раз  разрешил  себе  незначительное  отступление  от  «кален¬
даря-дня».  Это  произошло,  когда  готовился  побег  из  Самарского
двадцатилетней  анархистки,  красавицы  Розы  Штерн.  План  по¬
бега,  до  мелочей  разработанный  Рычаловым,  предусматривал  все
мыслимые  и  немыслимые  случайности.  Это  был  образцовый  план,
и,  досрочно  расставаясь  с  Тоболыциной,  я  многое  из  него  поза¬
имствовал.
 Но  еще  больше  поразил  меня  Рычалов  после  Октября.  Стан
председателем  Московского  совета  народной  милиции,  сн  ни  на
йоту  не  отступил  от  своих  принципов.  Москву  захлестывал  бур¬
ный  водоворот  национализаций,  конфискаций,  муниципализаций,
пьяных  погромов,  митингов,  демонстраций,  налетов,  грабежей,
убийств.  Совет  районных  дум  жаловался  на  рост  преступности,
отдел  реквизиции  Совдепа  требовал  секвестра  лавок,  где  наруша¬
лись  правила  торговли,  жилищный  совет  настаивал  на  немедлен¬
ном  выселении  милицией  из  казенных  квартир  бастующих  госу¬
дарственных  служащих,  союз  дворников  просил  о  выдаче  ору¬
жия...  Предписания,  телефонные  звонки,  посыльные,  длинные,
как  зимняя  ночь,  мандаты,  облавы,  заседания,  совещания...
 А  на  получердачном  этаже  Московского  совета,  в  бывшей  бу¬
фетной  генерал-губернаторского  дома,  висел  расчерченный  на
графы  лист  бумаги  —  расписание  дня  председателя  Совета  ми¬
лиции.  И  об  этот  листок,  как  о  мощный  гранитный  утес,  разби¬
вались  бушующие  волны  требований,  указаний,  совещаний  и  за
седаний.
 Рычалов,  кажется,  был  единственным  человеком  в  Москве,
который  в  этих  необычных  условиях  ухитрялся  организовывать
свое  время  и  какими-то  никому  не  ведомыми  путями  делать  все,
что  требовалось  от  председателя  Совета  милиции.
 Завидовать,  конечно,  нехорошо,  но  я  завидовал  Рычалову.
 Я  еще  раз  просмотрел  написанную  мною  справку.  Мне  пока-
25

заяось,  что  для  начала  получилось  как  будто  совсем  неплохо.
Я  расписался  и  поставил  дату.
 ИЗ  СПРАВКИ  Л.  Б,  КОСАЧЕВСКОГО
ПРЕДСЕДАТЕЛЮ  МОСКОВСКОГО  СОВЕТА  МИЛИЦИИ
 «...Как  видно  из  прилагаемой  описи,  составленной  ювелиром
Кербелем,  и'з  патриаршей  ризницы  в  Московском  Кремле  похи¬
щен,  не  считая  наперсных  крестов,  жемчуга  и  драгоценных
камней,  сто  девяносто  один  предмет.  Общая  сумма  ущерба  —
тридцать  миллионов  золотых  рублей.
 Украдены  некоторые  оклады  икон,  золотые  и  серебряные  по¬
тиры,  панагии  иерархов  церкви,  змеевидные  рукоятки  с  посохов
русских  патриархов,  кадила,  различные  вклады  царей.
 Вырезаны  и  похищены  украшения  из  шести  патриарших
митр,  четырех  саккосов,  покровов  на  гробницы  царей.  Так,  с  по¬
крова  Михаила  Романова  спорот  восьмиконечный  крест  из  золо¬
тых  миниатюрных  образков  византийской  работы  и  шитая  жем¬
чугом  кайма  зеленого  бархата.
 Пострадало  также  имущество  Успенского  собора,  откуда  мно¬
гие  вещи  были  перенесены  в  патриаршую  ризницу.  В  частности,
похищены  ковчеги  для  риз  Иисуса  Христа  и  девы  Марии.
 По  общему  мнению  специалистов,  почти  каждая  из  вещей
представляет  большую  историческую,  художественную  и  денеж¬
ную  ценность.  Однако  считаю  необходимым  выделить  из  общего
числа  следующие  уникальные  предметы,  особо  отм(ченные
экспертом  уголовно-розыскной  милиции,  профессором  истории
изящных  искусств  Карташовым  и  ювелиром  ризницы  Кербе¬
лем:
 1. 	ЗОЛОТЫЕ  КРЫШКИ  С  ЕВАНГЕЛИЯ  XII  ВЕКА
 Вес  крышек  около  пуда.  На  передней  изображен  распятый
Христос,  а  на  другой  —  двенадцать  апостолов.  Над  головой  Хри¬
ста  —  остроконечный  бриллиант.  Само  изображение  по  контуру
выделено  алмазами.  Драгоценные  камни  имеются  также  по  уг¬
лам  крышек.
 Обе  крышки  с  внешней  стороны  украшены  сложным  чекан¬
ным  орнаментом.
 2. 	ПОДВЕСНАЯ  ОВАЛЬНАЯ  ПАНАГИЯ  ИЗ  ЦЕЛЬНОГО  ТЕМ¬
НО-ЗЕЛЕНОГО  ПЕРУАНСКОГО  ИЗУМРУДА  В  ЗОЛОТОЙ
ОПРАВЕ
 Вес  изумруда  —  сорок  девять  каратов.  Панагия,  по  суще¬
ству,  является  камеем  —  драгоценным  камнем  с  вырезанным
26

на  нем  выпуклым  изображением.  Изумруд  огранен  в  форме  по¬
лого  кабашона,  то  есть  блюдечка.  С  выпуклой  стороны  на  нем
изображена  сцена  успения  богородицы.
 3. 	СИОН  (ДАРОХРАНИТЕЛЬНИЦА  В  ВИДЕ  ЦЕРКВИ)
XV  ВЕКА
 Принадлежал  Успенскому  собору.  Нижний  ярус  круглой
церкви  образован  фигурами  евангелистов  и  апостолов.
 Фигуры  сделаны  из  золота.  Золотым  является  также  и  рав¬
носторонний  крест  с  четырьмя  сапфирами  на  вершине  сиона.
 4. 	МИТРА  (КОРОНА)  ПАТРИАРХА  НИКОНА
 Как  известно,  Никон,  считавший,  что  «священство  царства
преболе  есть»  и  сравнивавший  духовную  власть  с  солнцем,  а
царскую  всего  лишь  с  луной,  отражающей  солнечный  свет,  ти¬
туловался  «великим  государем».  Поэтому  его  митра  напоминает
и  формой  и  богатством  украшений  царскую  корону  (см.  рисунок
митры,  исполненный  Карташовым).
 Она  сделана  из  золотой  парчи,  увенчана  византийским  кре¬
стом  и  имеет  жемчужные  подвески.
 Нижняя  часть  представляет  собой  обруч  с  золотыми,  отде¬
ланными  филиграном  пластинками.  В  центре  обруча  —  на  зеле¬
ной  эмали  с  белым  орнаментом  и  золотыми  контурами  восьми¬
конечного  креста  —  крупный  сапфир  овальной  формы.
 В  том  месте,  где  митра  раздваивается,  на  узорчатой  золотой
бляхе  —  три  черные  жемчужины  (память  о  трех  детях  Ни¬
кона,  после  смерти  которых  он  и  его  жена  приняли  постри¬
жение).  По  краям  бляха  украшена  пятью  большими  бриллиан¬
тами.
 Венчающий  митру  Никона  крест  сделан  из  литого  золота.
Он  укреплен  на  позолоченной  с  финифтью  серебряной  дуге,  схо¬
дящейся  над  золотым  обручем.  В  центре  креста  —  большая
круглая  жемчужина  серого  цвета.
 5. 	ЗОЛОТОЙ  КОВЧЕГ  (РЕЛИКВАРИИ)
 Ковчег  кубической  формы  с  закругленными  углами,  украшен
белой  и  голубой  эмалью.
 На  четырех  его  внешних  сторонах  —  шестнадцать  выпуклых
золотых  медальонов,  обрамленных  водяными  цейлонскими  сап¬
фирами,  гиацинтами,  восточными  топазами  и  благородными
гранатами.
 6. 	ЗОЛОТАЯ  ПАНАГИЯ  НА  ЯХОНТЕ;  ПОТИР  ИЗ  ОНИКСА
С  РУБИНАМИ;  НАПЕРСНЫЙ  КРЕСТ  ПЕТРА  ВЕЛИКОГО;  ЗО¬
ЛОТАЯ,  УСЫПАННАЯ  БИРЮЗОЙ  РУКОЯТЬ  С  ПОСОХА  ПАТ¬
РИАРХА  ФИЛАРЕТА,  ОТЦА  ОСНОВАТЕЛЯ  ДИНАСТИИ  РОМА¬
НОВЫХ  —  ЦАРЯ  МИХАИЛА  РОМАНОВА
 27

Описание  вышеперечисленных  ценностей  имеется  в  списке
похищенного.
 Сведения  о  наиболее  крупных  драгоценных  камнях  патриар¬
шей  ризницы  содержатся  в  протоколе  опроса  ювелира  Кербеля.
Выдержки  из  протокола  прилагаю».
 ПРОТОКОЛ  ОПРОСА  ЮВЕЛИРА  ПАТРИАРШЕЙ  РИЗНИЦЫ
ГРАЖДАНИНА  КЕРВЕЛЯ  Ф.  К.,  ПРОИЗВЕДЕННОГО
АГЕНТОМ  ПЕРВОГО  РАЗРЯДА  МОСКОВСКОЙ  УГОЛОВНО¬
РОЗЫСКНОЙ  МИЛИЦИИ  СУХОВЫМ  П.  в.
 Гр.  Кербелю  разъяснено  историческое  значение  происходящих
событий,  и  он  своим  честным  словом  обязался  перед  лицом  ми-
розого  пролетариата  и  Российской  социалистической  революции
говорить  только  правду.
 Сухов.  В  описи  похищенного  из  патриаршей  ризницы  чис
лятся  под  различными  именованиями  («Иоанн  Златоуст»,  «Три
отрока»,  «Слеза  богородицы»,  «Андрей  Первозванный»,  «Схим¬
ник»  и  прочие)  самоцветы  и  жемчужины.  Почему  они  имеют
имена  и  внесены  в  опись  отдельно?
 Кербель.  Издавна  заведено,  что  отличающиеся  особой  кра¬
сотой  и  размером  драгоценные  камни  получают  имена  и  про¬
звища.
 Сухов.  Что  собой  представляют  именные  камни  ризницы?
Опишите  их.
 Кербель.  Алый,  равномерной  окраски  алмаз  —  редкость.
А  «Иоанн  Златоуст»  именно  такой  алмаз,  вернее  бриллиант,  по¬
тому  что  огранен  и  отшлифован.
 Чем  больше  камень,  тем  меньше  в  нем  игры.  Но  к  «Иоанну»
это  не  относится.  Его  вес  —  шестнадцать  каратов  с  четвертью,
но  своей  игрой  он  превосходит  даже  «пти-меле»  —  бриллиантик
весом  менее  двух  сотых  карата.
 «Иоанн  Златоуст»  —  бриллиант  тройной  английской  грани
с  восьмиугольным  верхом  и  низом.  Подобного  бриллианта  в  Рос¬
сии  больше  нет...
 Сухов.  Расскажите  о  «Тпсх  отрогах».
 Кербель.  Это  три  черные  жемчужины-парагоны.  Одна  из
них  весит  двадцать  девять  каратов  с  четвертью,  другая  —  два¬
дцать  четыре,  а  третья  —  двадцать  три  и  четыре  пятых.
 Черный  жемчуг  встречается  раз  в  шестьдесят  реже  розового
и  серого.  Это  определяет  его  стоимость.
 28

Сухов.  Вы  сказали:  «жемчужины-парагоны».  Что  такое  па¬
рагоны?
 Кербель.  Парагонами  называются  жемчужины,  напомина¬
ющие  своими  формами  туловище  человека,  цветок,  животное.
Две  парагоны  из  митры  патриарха.  Пикона  похожи  на  челове¬
ческие  головы,  а  самая  крупная  напоминает  трехконечный  крест
египетской  формы,  то  есть  букву  Т.
 Сухов.  «Схимник»  —  это  камень  с  посоха  Филарета?
 Кербель.  Да,  астерикс  с  рукояти  посоха  патриарха  Фила
рета.
 Сухов.  В  описи  указано,  что  это  сапфир.
 Кербель.  Да,  сапфир.  Но  сапфиры,  на  поверхности  кото¬
рых  можно  разглядеть  отливающую  жемчужным  блеском  звез¬
дочку,  самые  ценные  среди  сапфиров,  называются  астериксами
или  штернсапфирами.  Этот  астерикс  весит  тридцать  шесть  с
половиной  каратов.  В  нем  нет  ни  одного  изъяна,  которые  обыч¬
но  свойственны  корундам  —  сапфирам  и  рубинам.
 Сухов.  Какого  цвета  «Схимник»?
 Кербель.  У  него  нет  одного  цвета.  «Схимник»  разных  цве¬
тов.  Если  смотреть  на  него  сверху  днем,  он  темно-синий,  бар¬
хатный.  Сбоку,  в  поперечном  свете  —  он  зеленый.  А  ночью  при
свечах  —  почти  черный.
 Сухов.  «Слеза  богородицы»  —  бриллиант?
 Кербель.  Бесцветный  бриллиант  чистейшей  воды  с  золо¬
того  оклада  Евангелия  XII  века.  Вес  его  без  малого  тридцать
один  карат.
 Сухов.  Почему  рубин  весом  в  тридцать  восемь  каратов  чис¬
лится  в  описи  как  «Светлейший»?
 Кербель.  «Светлейший»  не  рубин,  а  рубин-оникс  —  он
двухцветен.  «Светлейший»  огранен  двойным  кабашоном  с  высо~
ким  низом  и,  таким  образом,  напоминает  куриное  яйио,  у  кото¬
рого  один  конец  тупой,  а  другой  заостренный.  Верхняя
часть  кабашона  —  бесцветная,  нижняя  —  красная.  «Светлей¬
шим»  он  назван  потому,  что  принадлежал  когда-то  князю
Меншикову.
 Сухов.  Имеются  ли  где-либо  рисунки  или  дагерротипы
камней  и  жемчужин,  похищенных  из  ризницы?
 Кербель.  Нет.  Но  если  агенты  уголовно-розыскной  поли¬
ции  пожелают,  они  смогут  осмотреть  мое  собрание  стразов.
В  нем  имеются  имитации  всех  наиболее  крупных  камней,
хранившихся  в  патриаршей  ризнице  и  ризнице  Успенского
собора.
 Записано  с  моих  слов  правильно.
 Кербель
 29

ГЛАВА  ВТОРАЯ
 Мы  не  Ротшильды,  Леонид!
 I
 Обычно  Рычалов  выделял  для  докладов  не  более  пятнадцати
минут,  считая,  что  за  это  время  можно  изложить  суть  любого
вопроса.  Отведенные  мне  на  этот  раз  полтора  часа  свидетельство¬
вали  не  только  о  значении,  которое  он  придает  происшедшему,
но  и  о  том,  что  наша  беседа  не  ограничится  лишь  моим  сообще¬
нием.
 —  Обошлось  без  инцидентов?
 —  Оружия  не  применяли.
 —  И  то  хорошо,  —  сказал  Рычалов.  —  А  теперь...  Кстати,
пока  я  буду  читать  твою  справку  и  протоколы,  ознакомься  с
этим.  Весьма  любопытное  дополнение  к  воззванию  Поместного
собора...
 «Дополнение»  состояло  из  опубликованного  в  «Русских  ведо¬
мостях»  письма  Бориса  Савинкова  из  Петрограда  и  приветствия
патриарху  Тихону  от  Совета  объединенных  дворянских  обществ.
♦  Холодные  улицы,  мерзлый  снег...  —  писал  Савинков,  —  запу¬
стение,  желтый  туман.  Красногвардейцы  и  немецкие  офицеры...
Немцы  уже  не  военнопленные.  Они  —  «товарищи»...  Вчера  мы
были  рабами  царя,  сегодня  мы  —  рабы  Ленина,  завтра  будем
рабами  Вильгельма».
 Совет  дворянских  обществ  избегал  резких  формулировок,  но
тем  не  менее  главная  мысль  просвечивала  через  витиеватые
строки  достаточно  ясно.  «Русское  дворянство,  верное  заветам
предков,  вместе  со  всем  народом,  трудившимся  над  созданием
великой,  единой,  святой  Руси,  не  может  идти  и  не  пойдет  с
теми,  кто  малодушно  видит  спасение  в  нашествии  врага  и  его
силе,  —  уверяли  Тихона  авторы  приветствия.  —  Вместе  с  вашим
святейшеством  мы  уповаем,  что  русский  народ  с  Божией  помо¬
щью  по  вашему  призыву...  воспламенившись  любовью  к  гибну¬
щей  родине,  сам  найдет  в  себе  силы  для  ея  возрождения  и
самобытного  устроения  под  сепию  церкви  Христовой».
 В  сочетании  с  воззванием  Поместного  собора  получалась  до¬
вольно  стройная  контрреволюционная  концепция,  в  которой  каж¬
дый  последующий  пункт  вытекал  из  предыдущего.
 Люди,  ставшие  у  власти,  утверждала  она,  топчут  православ¬
ную  веру,  опоганивают  народные  святыни.  И  это  вполне  законо-
 30

мерно,  так  как  сами  они  чужды  православию.  Они  агенты  гер¬
манцев,  которые  уже  сейчас  чувствуют'  себя  в  Петрограде  как
дома.  Для  спасения  Руси  необходимо  объединение  всего  народа
под  сению  церкви.  Церковь  поведет  русский  православный  народ
на  борьбу  против  внешнего  врага  и  большевиков,  мечтающих
отдать  Россию  в  вечное  рабство  своим  хозяевам  немцам.  Так
и  только  так  можно  спасти  погибающую  родину,  свободу  и  пра¬
вославные  святыни.
 Церковь  —  монархисты  —  эсеры.  По  отношению  к  Советской
власти  все  они  проявляли  трогательное  единодушие  и  готовы
были  тут  же  протянуть  друг  другу  руки.  В  этих  условиях  ограб¬
ление  патриаршей  ризницы  было  не  только  уголовным,  но  и
политическим  делом.  Да,  Рычалов  не  зря  выделил  так  много
времени  для  нашей  беседы:  ризница  того  стоила.
 Слушал  он  меня  с  напряженным  вниманием,  иногда  делал  в
своей  записной  книжке  пометки.  Когда  я  закончил,  спросил:
 —  Как  ты  считаешь,  похищенное  можно  реализовать
в  России?
 —  Переплавленное  в  слитки  золото  и  серебро  —  наверняка.
Мелкие  камни  —  тоже.  Что  же  касается  крупных  самоцветов...
Сомнительно,  чтобы  кто-либо  решился  приобрести  уникальный
красный  бриллиант  из  короны  Никона,  черные  жемчужины-пара¬
гоны  или,  допустим,  астерикс  с  посоха  Филарета.  Все  они  слиш¬
ком  хорошо  известны.  Но  поручиться  ни  за  что  нельзя.  Все  за¬
висит  от  того,  в  чьих  руках  оказались  сокровища.  Во  всяком
случае,  надо  будет  принять  срочные  меры,  чтобы  похищенное  не
уплыло  за  границу.  Сегодня  же  я  постараюсь  поставить  в  извест¬
ность  о  случившемся  все  губернские  розыскные  милиции.
 —  Не  постарайся,  а  сделай,  —  сказал  Рычалов.  —  Восполь¬
зуйся  телеграфом.  Я  договорюсь,  чтобы  дали  вне  очереди,  пра¬
вительственным  сообщением:  информация  об  ограблении  и  крат¬
кий  список  похищенного.  Что  же  касается  заграницы  и  помощи
в  розыске  населения,  то  это  мы  обсудим  завтра  на  Президиуме
Совдепа.  Проект  постановления  я  уже  набросал.  «Пункт  первый,—
прочел  он.  —  Обратиться  ко  всем  гражданам  Российской  Респуб¬
лики  за  содействием  в  розыске  и  возвращении  похищенных  со¬
кровищ.  Пункт  второй.  В  зависимости  от  ценности  той  или  иной
найденной  вещи  установить  вознаграждение  до  500  тысяч
рублей...»
 Сумма  вознаграждения  явно  не  соответствовала  ценности  по¬
хищенного.
 —  Поставь  миллион,  —  предложил  я.
 Рычалов  поморщился.  Он  всегда  осуждал  мотовство,  и  когда
в  шестнадцатом  ведал  партийной  кассой,  то  выдавал  деньги  с
31

таким  выражением  лица,  что  многие  подпольщики  предпочитали
добывать  средства  где  угодно  и  как  угодно,  но  не  обращаться
к  Бухгалтеру.
 —  Мы  не  Ротшильды,  Леонид.
 —  Знаю.
 —  И  не  рябушинскпэ.
 —  Догадываюсь.
 —  Кто  дал  нам  с  тобой  право  растрачивать  народные  день¬
ги?  —  Он  окинул  вопросительным  взглядом  комнату,  словно
пытаясь  обнаружить  этого  безответственного  гражданина,  который
раздает  направо  и  налево  подобные  права.  —  Кто?
 —  Никто.  Но  сумма  похищенного  превышает  30  миллионов
золотых  рублей.
 —  Рабочий  все  равно  откажется  от  вознаграждения.
 —  А  не  рабочий?
 —  Шестьсот  тысяч,  —  вытолкнул  из  себя  Рычалов.
 —  Деньги  падают  в  цене  с  каждым  днем.
 —  Ладно,  восемьсот.  Восемьсот  —  и  ни  копейки  больше.
 Но  на  этот  раз  мне  удалось  настоять  на  своем.
 —  Только  учти,  —  сказал  Рычалов,  —  что  на  Президиуме
Совдепа  я  эту  дикую  сумму  отстаивать  не  буду.  А  теперь  третий
и  последний  пункт  проекта:  «Обратиться  через  комиссара  ино¬
странных  дел  ко  всем  странам  с  предупреждением  о  совершенном
хищении  национальных  сокровищ  и  просьбой  оказать  содействие
задержанием  их  в  пограничных  районах».
 Третий  пункт  был  составлен,  разумеется,  только  для  очистки
совести:  если  ценности  попадут  за  кордон,  они  навеки  будут
потеряны  для  России.  И,  словно  прочитав  мои  мысли,  Рычалов
сказал:
 —  На  капиталистов  рассчитывать  не  приходится.  Какая  к
черту  помощь,  когда  они  только  и  мечтают,  как  бы  разделаться
с  нами.  Ждут  не  дождутся  немецкого  наступления...
 —  Думаешь,  немцы  решатся?
 —  Скорей  всего  да.  Армия  нужна,  Леонид,  армия!
 —  Демобилизацию  приостановить  уже  нельзя.
 —  Я  говорю  о  новой  армии,  революционной.
 Длинный,  худой,  он  встал,  молча  прошелся  по  комнате.
 —  Ну,  что  будет  завтра,  узнаем  завтра,  а  сейчас...  Кто  все-
такп  мог  ограбить  ризницу?  Какие  у  тебя  предположения?
 Выслушав  меня,  он  начертил  на  листе  бумаги  угол.  Против
одной  стороны  написал:  «Уголовники»,  против  другой  —  «Шка¬
тулка»  и  поставил  вопросительный  знак.
 —  Итак,  два  предположения,  или,  как  говорят  правоведы,  две
версии.  А  третью  ты  исключаешь?
 32

—  Какую?
 —  Погоди,  —  сказал  Рычалов.  —  Давай  рассмотрим  факты.
 «Рассмотрим  факты»  —  с  этих  слов  он  обычно  начинал  за¬
нятия  в  кружке,  молотком  вбивая  в  головы  слушателей  различ¬
ные  сведения,  из  анализа  которых  мог  следовать  лишь  один  не¬
преложный  вывод.  «Во-первых...  Во-вторых...  В-третьих...  В-чеТ'
вертых...  Следовательно...»
 —  Факт  первый,  —  сказал  Рычалов.  —  Ограбление  произо
шло  уже  после  распубликования  Декрета  о  свободе  совести.  Та¬
ким  образом,  в  результате  ограбления  главный  ущерб  понесла
не  церковь,  а  трудовая  Россия.  Похищено  народное  достояние.
Факт?
 —  Факт.
 —  Факт  второй.  Архимандрит  Димитрий,  на  попечении  ко¬
торого  находится  бывшая  синодальная  ризница,  человек  как  буд¬
то  бы  добросовестный,  две  недели  не  показывается  там.  А  когда
обнаруживается  кража,  архимандрит  отнюдь  не  торопится  сооб¬
щить  о  ней  властям.  Охотнорядцы  уже  знают  об  ограблении  и
даже  пытаются  устроить  погром  в  связи  с  мнимой  кражей  цер¬
ковных  реликвий,  а  мы  не  знаем.  Ты  приезжаешь  в  Кремль  —
там  корреспондент  «Русских  ведомостей».  Кстати,  ты  зря  его
не  допросил.  Не  мешало  бы  узнать,  кто  его  поставил  в  извест¬
ность  о  случившемся...  А  теперь  третий  факт.  Помнишь  заявление
протоиерея  Добронравова?
 —  Об  окопах,  что  ли?
 —  Да,  насчет  того,  что  наступил  конец  отсиживанию  и  цер-
ковь  должна  выйти  из  окопов.  Вот  они  и  вышли...  Крестный  ход
изо  всех  московских  церквей  «по  случаю  событий,  угрожающих
церкви  и  родине»,  всенародный  молебен  на  Красной  площади,
союзы  защиты  святынь...  И  как  ты  смог  убедиться  из  докумен¬
тов,  которые  я  тебе  дал  прочесть,  у  церкви  союзников  хватает...
 —  Это  все  понятно.
 —  Против  нас  теперь  используется  все:  каждая  промашка,
каждый  инцидент.  Выгодно  в  этих  условиях  для  церкви  с  поли¬
тической  точки  зрения  «расхищение  святынь»?
 —  Безусловно.
 Соединив  стороны  угла  жирной  чертой,  Рычалов  начал  за¬
штриховывать  получившийся  треугольник.
 —  То  есть  ты  хочешь  сказать,  что,  возможно,  никакого  ограб¬
ления  и  не  было?
 —  Да.  Третья  версия  —  инсценировка  ограбления  в  полити¬
ческих  целях.
 —  Сомнительно,  —  сказал  я.
 Рычалов  удивленно  посмотрел  па  меня:  он  не  привык  к
 3  Приложение  к  ж  лу  «Сельская  молодежь»,  юм  3

тому,  чтобы  члены  кружка  из  предложенных  им  посылок  делали
неожиданные  для  него  выводы.
 —  В  отличие  от  тебя  я  хорошо  знаю  Димитрия.  Он  бы  не
пошел  на  подобное...
 Рыча  лов  развел  руками.
 —  Война  есть  война.  Но  как  бы  то  ни  было,  а  эту  гипотезу
проверить  следует.  Надеюсь,  тут  у  тебя  возражений  нет?
 В  этом  я  с  ним  был  согласен.
 —  На  Дубовицкого  рассчитывать  нельзя?  —  утвердительно
спросил  он.
 —  Дубовицкий  —  пустое  место.  Но  хуже  другое:  уголовный
розыск  не  имеет  опорных  пунктов  ни  на  Хитровке,  ни  на  Суха¬
ревке.  Как  ни  странно,  а  боюсь,  что  проверка  версии  относи¬
тельно  уголовников  окажется  наиболее  трудной.  Придется  в
основном  действовать  методом  облав  и  повальных  обысков.
 —  Да,  жаль,  что  мы  упустили  то  дело,  —  сказал  Рычалов.  —
Обидно.  Если  бы  мы  тогда  занялись  всерьез,  то  не  оказались
бы  в  таком  положении.  Ведь  само  в  руки  шло...
 Рычалов  подразумевал  события  весны  прошлого  года,  когда
Москву  обошло  воззвание,  составленное  группой  амнистирован¬
ных  уголовников.  «Товарищи  воры  и  грабители!  —  писалось  в
нем.  —  Мы  живем  сейчас,  как  травленые  звери,  принужденные
насилием  добывать  себе  пропитание  или  помирать  от  голода,
ибо  «честные»  и  сытые  не  допускают  нас  к  честному  труду...
Товарищи,  надо  нам  сообща  обсудить  наши  дела  и  недуги,  надо
найти  выход,  создать  свою  организацию,  свою  газету,  надо  по¬
рвать  с  жизнью  преступлений  и  травли».  Воззвание  заканчива¬
лось  предложением  созвать  митинг  в  Харитоньевском  работном
доме.
 Этот  митинг,  на  котором,  помимо  амнистированных,  были
представители  различных  партий  и  профсоюзов,  состоялся  в
начале  мая.  Присутствовал  на  нем  и  Рычалов.  По  его  словам,
там  имелась  группа  людей,  с  которыми,  безусловно,  стоило  пово¬
зиться.  К  сожалению,  многочисленные  события  и  заботы  тех
напряженных  для  большевиков  дней  помешали  Рычалову  сразу
заняться  этим  делом,  а  потом  уже  было  поздно...
 Свою  газету  амнистированные  не  создали,  к  честной  жизни
приобщились  немногие.  Зато  к  июню  на  Хитровом  рынке  воз¬
никло  «Общество  отщепенцев»,  а  несколько  позднее  —  «Союз
анархистской  молодежи».  Следовало  отдать  должное  Московской
федерации  анархистов,  которая  за  несколько  месяцев,  прошедших
после  митинга,  сумела  пустить  корни  не  только  на  Хитровке,
но  и  на  Сухаревке,  Грачевке.  Верхней  и  Нижней  Масловке.
Влияние  там  анархистов  особенно  усилилось  после  случая  в
34

Арсеньевском  переулке,  когда  член  Московской  федерации  анар¬
хистов  Лашков,  защищая  четырех  воров  от  самосуда,  был  убит
вместе  с  ними  рассвирепевшей  толпой.  В  похоронах  Лашкова
участвовало  не  менее  двухсот  бывших  (и  не  только  бывших)
уголовников,  а  среди  многочисленных  венков  выделялся  своей
величиной  и  пышностью  венок,  присланный  неуловимым  и  все¬
могущим  атаманом  Хитрова  рынка.  На  широкой  черно-красной
ленте  золотыми  буквами  было  написано:  «Борцу  за  демократиче¬
ские  права  уголовно-амнистированной  России,  незабвенному
товарищу  Лашкову  от  братьев  и  сестер  по  классу».  Сам  атаман,
по  понятным  соображениям,  на  траурный  митинг  не  явился,  его
заменял  выступивший  с  прочувственной  речью  Сережка  Бок,
который,  отметив  заслуги  покойного  в  святом  деле  социальной
справедливости,  предрек  новую  «анархо-социальную»  революцию,
при  осуществлении  которой  «трудовые  массы  люмпен-пролета-
риев  под  водительством  товарищей  анархистов  перервут  своими
мозолистыми  руками  глотку  не  только  крупной,  но  и  самой
мелкой  буржуазии».
 —  Да,  жаль,  что  мы  тогда  упустили  Хитровку,  —  сказал
Рычалов.  —  Но  тут  уж  ничего  не  поделаешь.  Кстати,  об  анар¬
хистах.  Ты  нашу  старую  приятельницу  Розу  Штерн  давно  видел?
Мне  кто-то  говорил,  что  она  занимается  пропагандой  среди  люм¬
пенов  и  прочих  социально  запущенных.
 Штерн  я  видел  дней  десять  назад,  когда  в  недрах  Московской
федерации  анархистских  групп  возник  смелый  проект  о  ликвида¬
ции  тюрем  (их  предлагалось  превратить  в  музеи,  повествующие
о  гнете  царизма),  а  заодно  и  милиции.  Роза  сопровождала  посе¬
тившего  меня  заведующего  отделом  пропаганды  федерации  низко¬
рослого  человека  с  наивными  глазами  младенца,  которого  назы¬
вали  Пол-Кропоткина.  Немного  смущаясь  оттого,  что  надо  рас¬
толковывать  такие  элементарные  вещи,  он  популярно  объяснил
мне,  как  после  подобной  акции  возрастет  в  массах  авторитет
большевиков.  Роза  же  заявила,  что  федерация  берет  на  поруки
всех  бывших  заключенных  и  полностью  отвечает  за  них  своей  ре¬
волюционной  совестью.
 Для  начала  я  познакомил  их  со  сводками  уголовно-розыскной
милиции,  которые  свидетельствовали  о  стремительном  росте  пре¬
ступности,  Пол-Кропоткина  с  состраданием  пожал  плечами:  что
возьмешь  с  «государственника»,  который  видит  лишь  «фактики»
и  не  в  состоянии  взглянуть  на  проблему  с  высоты  птичьего  по¬
лета?
 «А  по  существу?»  —  сверкнула  своими  глаазми,  которые  так
нравились  Рычалову,  Роза.
 «По  существу»  я,  разумеется,  возражал.  Я  сказал,  что  из
Зч
 35

уважения  к  идейным  анархистам  никак  не  могу  всерьез  обсуж
дать  этот,  по  меньшей  мере,  легкомысленный  проект.
 «А  тебе  известно,  что  в  Брянске  анархисты  освободили  всех
уголовных  заключенных?»  —  перешла  в  наступление  Роза.
 «Известно.  Теперь  там  обыватели  боятся  выходить  на  улицу*.
 Пол-Кропоткина,  который  с  самого  начала  не  ожидал  от  меня
ничего  хорошего,  с  горьким  удовлетворением  кивнул  головой.
Но  Роза  была  явно  разочарована.
 «Это  окончательно?»  —  со  свойственным  ей  темпераментов
спросила  она.
 «Увы!  —  вздохнул  я  и  галантно  добавил:  —  При  всей  сим
патии  к  тебе  ничем  не  могу  быть  полезным».
 Так  мы  и  расстались...
 Слушая  меня,  Рычалов  тихо  посмеивался,  а  когда  я  закончил,
спросил:
 —  Чего  ж  ты  мне  об  этом  не  рассказывал?
 —  Потому  что  у  тебя  такие  сообщения  расписанием  дня
не  предусмотрены.
 —  Это  верно,  —  согласился  он  и  встал  из-за  стола.  —  Каж¬
дый  день  в  это  время  будешь  мне  сообщать  о  ходе  расследо¬
вания.
 Кажется,  у  него  в  запасе  осталось  еще  несколько  секунд.
Во  всяком  случае,  он  пожелал  мне  успехов  и  посоветовал  пере¬
кусить  в  буфете  Совдепа  («Ты  обязательно  что-то  должен  был
не  успеть.  Наверное,  не  пообедал,  а?»).
 II
 Сухов  позвонил  мне  по  телефону  в  Совет  милиции  как  раз
в  тот  момент,  когда  я  пытался  убедить  уполномоченного  проф¬
союза  милиционеров,  что  его  требования  о  введении  восьмичасо¬
вого  рабочего  дня  и  повышении  зарплаты  работникам  милиции,
по  меньшей  мере,  несвоевременны.
 —  Имеются  новости,  товарищ  Косачевский!  —  выпалил  Сухо»,
и  по  его  тону  я  понял,  что  новости,  о  которых  он  хочет  мне  сооб¬
щить,  заслуживают  внимания.
 Оказалось,  что  при  облаве  на  Сухаревке  задержан  некий  ба¬
рыга,  то  есть  скупщик  краденого,  у  которого  обнаружены  драго¬
ценные  камни,  имеющие  сходство  с  похищенными  в  патриаршей
ризнице.  Барыга,  правда,  отказывается  сказать,  где  и  у  кого
он  их  купил.  Но  барыгу  допрашивает  Волжанин,  а  в  успехе  Вол¬
жанина  Сухов  не  сомневается.  Не  сомневался  он  и  в  том,  что  сре¬
ди  изъятых  драгоценностей  —  бриллианты  «Слеза  богородицы»
и  «Иоанн  Златоуст».
 36

—  Я  тут  целый  час  с  лупой  возился,  —  ломким  юношеским
баском  говорил  он.  —  Все  точно.
 —  Что  точно?
 —  Грани.
 —  Какие  грани?
 —  Обыкновенные,  товарищ  Косачевский,  какие  положены
Помните  протокол  опроса  Кербеля?
 —  Вы  что,  грани  пересчитывали?
 —  А  как  же,  —  подтвердил  Павел.  —  Дважды  пересчитал.
И  жемчужина  тут.  Здоровая  такая,  с  грецкий  орех...
 —  Значит,  договорились?  —  настырно  спросил  меня  проф
союзник,  как  только  я  повесил  на  рычаг  телефонную  трубку  г
дал  отбой.  Этот  въедливый  парень,  один  из  организаторов  заба
стовки  милиционеров  в  эпоху  Временного  правительства,  не  при¬
вык  уходить  с  пустыми  руками.
 Я  приказал  дежурному  по  Совету  милиции  вызвать  автомо¬
биль.
 —  О  чем  договорились?
 —  Об  удовлетворении  демократических  требований  милицей
ских  масс.
 —  Об  этом  —  да,  договорились.  Как  только  «милицейские
массы»  ликвидируют  банды  Котова,  Кошелькова,  Мишки  Чумып
Сабана,  Козули,  Девятку  смерти  и  попрыгунчиков,  все  требова¬
ния  будут  удовлетворены.
 Он  вскочил  со  стула.
 —  Издеваетесь?  Теперь  не  керенщина!
 —  Вот  именно,  не  керенщина,  —  подтвердил  я.  —  Церемо¬
ниться  с  саботажниками  и  демагогами  не  будем.  В  случае  пс-
пытки  организовать  забастовку  хотя  бы  в  одном  из  комиссариа¬
тов  Москвы  будете  немедленно  арестованы  и  отправлены  в  рево¬
люционный  трибунал.  Вам  все  ясно?
 Он  не  ответил,  но  мне  почему-то  показалось,  что  теперь  ему
все  ясно.  Это  впечатление  у  меня  еще  более  укрепилось,  когда  оу
молча  и  почтительно  проводил  меня  до  автомобиля.
 В  дежурке  уголовного  розыска  было  серо  от  табачного  ды¬
ма.  Беспрерывно  звонили  телефоны:  «час  убийств»  уже  насту¬
пил...
 За  широким  деревянным  барьером  теснились  задержанные  во
время  очередной  облавы.  Ругались,  плакали,  били  вшей.  Кто-то,
аккомпанируя  себе  на  расческе,  пытался  петь.  В  задних  рядах
решались  в  карты.  Пожилой  милиционер  в  расстегнутом  на  груди
френче,  вытирая  платком  мокрые  от  пота  щеки,  напрасно  пы¬
тался  навести  порядок.
 —  Граждане  временно  изъятые,  —  монотонно  повторял  он,—
37

па-апрашу  не  гоношиться!  Вы  в  милиции,  а  не  на  балу,  граж¬
дане  временно  изъятые!
 Но  «временно  изъятые  граждане»  не  обращали  на  его  при¬
зывы  никакого  внимания.
 В  углу,  там,  где  двое  красногвардейцев  из  боевой  дружины
уголовного  розыска  разбирали  станковый  пулемет,  я  заметил
Сухова.
 —  Я  вас  уже  давно  жду,  товарищ  Косачевский,  —  сказал  он
и  улыбнулся.  Улыбка  у  него  была  хорошая  —  широкая,  добрая.
Улыбались  не  только  губы,  но  и  глаза,  и  розовеющие  при  улыб¬
ке  щеки.  Я  так  никогда  не  умел  улыбаться.  А  жаль:  улыбка
человека  —  память  о  его  детстве.  Но  о  своем  детстве  я  вспоми¬
нать  не  любил,  разве  что  об  архимандрите  Димитрии.  Впрочем,
тогда  он  еще  не  был  архимандритом...
 —  Эти,  что  с  Сухаревки7
 —  Нет,  тех  уже  просеяли.  Это  со  Смоленского,  только  при¬
везли.
 —  Как  там  дела  у  Волжанина?
 —  Не  шибко...  —  немного  замявшись,  сказал  Павел,  и  я  по¬
нял,  что  «Сухаревский  орешек»  оказался  тверже,  чем  они  оба
предполагали.
 Когда  мы  вошли  в  его  кабинет,  Сухов  достал  из  железного
ящика  засаленный  мешочек,  развязал  стягивающую  его  тесемку
и  высыпал  на  стол  содержимое.
 В  плохо  освещенной  комнате  на  грязном  сукне  стола  само¬
цветы  не  производили  впечатления:  стекляшки  стекляшками.
 Не  поражал  воображения  и  знаменитый  «Иоанн  Златоуст»,
которому  Кербель  посвятил  свои  стихи  в  прозе,  названные  Сухо¬
вым  протоколом  опроса.  Откатившийся  под  тень  стаканчика  с
карандашами,  как  раз  в  то  место,  где  на  сукне  темнело  большое
чернильное  пятно,  красный  бриллиант  выглядел  жалко  и  сирот¬
ливо.
 —  «Иоанн  Златоуст»?  Гм...  —  с  сомнением  сказал  я  и  ткнул
кончиком  карандаша  в  камень.  Павлу,  видимо,  не  понравилось
мое  фамильярное  отношение  к  бриллианту,  и  он  осторожно  ото¬
брал  у  меня  карандаш.
 —  А  почему  вы,  собственно,  решили,  что  это  «Иоанн  Зла¬
тоуст»?
 —  Ну  как  же,  товарищ  Косачевский...  Я  дважды  все  грани
пересчитывал.
 —  Грани  гранями,  а...
 —  Да  вы  поглядите,  какая  игра.  Как  у  «пти-меле»,  —  ще¬
гольнул  он  ювелирным  термином.
 Сухов  осторожно,  словно  опасаясь  раздавить  или  помять  ка¬
38

мень,  взял  бриллиант  двумя  пальцами  -  и  поднес  его  к
лампе.
 —  Видите?  —  Действительно,  неказистая  стекляшка  преобра
зилась:  вспыхнула,  загорелась,  заструилась  между  пальцами
алой  рекой.
 —  Ну  вот  видите,  а  вы  сомневались,  —  удовлетворенно  ска
зал  он  и  так  же  осторожно,  как  брал,  положил  бриллиант  на
прежнее  место.
 Красный  камень  покоился  на  том  же  чернильном  пятне  в
тени  стаканчика  с  карандашами.  Но  теперь  почему-то  он  не  ка¬
зался  мне  обычный  стекляшкой.  Теперь  он  воспринимался  уже
как  бриллиант  «цвета  голубиной  крови».  Его  огни  не  погасли,
просто  их  свет  стал  мягче,  не  таким  ярким  и  режущим,  как
секунду  назад.
 —  Товарищ  Косачевский,  а  кем  был  Иоанн  Златоуст?  —  не¬
решительно  спросил  Сухов.
 —  Отец  церкви,  святой,  архиепископ  Константинополя.
 —  Я  не  о  том.  Это  я  знаю.  Это  мы  на  уроках  закона  божь¬
его  учили.
 —  А  что  вас  интересует?
 —  Ну,  вообще...
 Кажется,  Сухов  хотел  выяснить  социальное  происхождение
Златоуста  и  его  политическую  платформу.
 —  Из  обеспеченной  семьи,  но  достаточно  прогрессивных  для
четвертого  века  взглядов,  —  серьезно  сказал  я.
 —  Прогрессивных?  —  поразился  он.
 —  Вполне.  Считал,  например,  труд  основой  общественного
благосостояния.  Выступал  против  рабства,  обличал  богатых  и
знатных.  А  в  своих  проповедях  говорил,  что  все  люди  по  при¬
роде  своей  равны  между  собой  и  что  бедные  обездолены  из-за
ненормального  устройства  общества.
 Сухов  был  озадачен.  Видимо,  преподаватель  закона  божьего,
рассказывая  о  Златоусте,  не  считал  нужным  говорить  об  этом.
 —  Ну  и  ну!  Выходит,  Златоуст  к  революции  призывал?
 —  Нет,  так  далеко  он  не  заходил,  —  не  удержался  я  от
улыбки.  —  Архиепископ  Константинопольский  был  просто  фи¬
лантропом  и  либералом.  Златоуст  пытался  убедить  богачей  поде¬
литься  с  бедняками.  «Многие  осуждают  меня  за  то,  что  я  на¬
падаю  на  богачей,  —  говорил  он,  —  но  зачем  они  несправедливы
к  бедным?  Обвиняю  не  богача,  а  хищника».  Так  что  к  больше¬
викам  он  бы  не  примкнул...
 Сухов  засмеялся.
 —  К  кадетам  бы  подался?
 —  Скорей  всего.
 39

—  Чудно,  —  сказал  Сухов  и  спросил:  —  Дать  вам  лупу?
 Кажется,  он  не  сомневался,  что  я  последую  его  примеру  и
займусь  подсчетом  граней.
 —  Думаю,  нам  лучше  довериться  ювелиру  ризницы.  Сейчас
тут  немного  разберемся  и  поедем  к  нему  в  гости.  Вы  этого  ба¬
рыгу,  которого  Волжанин  допрашивает,  раньше  знали?
 —  Малость  знал.  Пушков  он  по  фамилии,  Иван  Федорович.
Барахольную  лавочку  на  Сухаревке  содержит  —  чуйки,  под¬
девки,  портки.
 —  Раньше  попадался  на  скупке  драгоценностей?
 —  Был  такой  случай.  Когда  в  декабре  Мишка  Мухомор  очи
стил  витрину  ювелирного  магазина  Гринберга  на  Кузнецком,  —
помните?  —  мы  с  ним  и  свели  первое  знакомство.  При  обыске
тогда  девять  золотых  колец  изъяли.  Потому  сегодня  и  заглянул
к  нему  по  старой  дружбе...  Камни  у  него  в  этом  мешочке  хра¬
нились...
 —  А  что  он  говорит?
 —  То,  что  все  говорят:  купил  у  неизвестного.
 —  Но  такие  драгоценности  в  лавочку  не  каждый  день  при¬
носят.  Внешность  «неизвестного»  он  описал?
 Сухов  усмехнулся.  Складывая  камни  в  мешочек,  сказал:
 —  А  чего  ему  не  описать?  Описал.  Москва  большая.  Ищи-
свищи.  Он  воробей  стреляный:  знает,  где  зерно,  а  где  мякина.
 —  Связи  его  установлены?  Я  имею  в  виду  клиентуру.
 —  Да  Пушок  со  всеми  связан,  товарищ  Косачевский.  К  нему
«деловые  ребята»  со  всех  концов  Москвы  товар  носят.  Он  из
крупных  барыг,  из  богатых.  Если  б,  говорят,  не  жадность,  то
давно  бы  мог  со  своей  лавэчкэй  распрощаться  и  доходный  дом
купить.
 —  Мишка  Мухомор  в  тюрьме?  —  спросил  я.
 —  Уже  гуляет.  Его  в  клоповнике,  учитывая  пролетарское  про¬
исхождение,  всего  месяц  продержали.
 —  В  Москве  он?
 —  По  правде  сказать,  не  знаю.  Мы  же  все  больше  наугад
работаем:  тут  ткнул  —  там  ткнул.  Попал  —  не  попал,  взял  —
не  взял...
 —  Гы  все-таки  выясните,  где  сейчас  Мухомор.
 Кабинет  Волжанина  находился  рядом.  Вид  у  лихого  матроса
был  скучноватый.  Взглянув  на  меня,  он  указал  на  сидящего  про¬
тив  него  лысого  человека  и  сказал:
 —  Вот,  товарищ  Косачевский.  Допрашиваю  вышеозначенного
гражданина.
 —  Надеюсь,  мы  вам  не  помешаем?
 Волжанин  промолчал,  а  «вышеозначенный»  заулыбался.
 40

—  А  чего  нам  мешать?  Какие  такие  секреты?  Все  на  чисто¬
ту,  по  правде,  по  совести.  Как  говорится,  где  просто,  там  ангелоз
со  сто,  а  где  хитро,  там  ни  одного.
 —  Все  крутит?  —  спросил  Сухов  у  матроса.
 —  Крутит,  в  брашпиль  его  мать,  —  выругался  Волжани::.  —
Попался  бы  он  мне  в  Кронштадте  в  семнадцатом...
 —  Это  кто  крутит?  —  с  интересом  спросил  барыга.
 —  Ты  крутишь.
 С  видом  крайнего  изумления  он  поочередно  посмотрел  на  каж¬
дого  из  нас  и  всплеснул  руками.
 «Вышеозначенный»  изображал  добропорядочного  обывателя,
который  впервые  оказался  в  милиции  и  никак  не  может  уразу¬
меть,  чего  от  него  хотят.  Честно  жил,  честно  трудился,  в  поте
лица  добывал  хлеб  свой  —  и  вот,  пожалуйста.  Взяли,  схватили,
привезли,  допрашивают...  А  за  что,  спрашивается,  за  какие  грехи?
Ну  если  б  еще  старорежимные  полицейские,  фараоны,  а  то  ведь
свои,  можно  сказать,  родные.  И  это  недоумение  выливалось  в
бурный  поток  слов.
 —  Товарищ  революционный  матрос,  —  с  надрывом  говорил
Пушков,  —  ежели  вы  имеете  хоть  долю  сомнений  в  моей  пре¬
данности  народной  власти,  казните  меня  своей  рабоче-крестьян¬
ской  рукой.  Казните,  дорогой  товарищ  матрос.  Казните  безо
всякой  жалости  и  сожаления.  Как  муху  заразную  раздавите,  как
вшу  или  иную  какую  микробу.  Лучше  мне  принять  мученическую
смерть  через  расстреляние,  нежели  выслушивать  ваши  очень  даже
обидные  намеки.  Верьте  —  нет,  а  как  на  духу  вам  веем  расска¬
зал.  Ничего  не  утаил.  В  чем  виновен  —  виновен,  в  чем  нет  —  в
том  кет.
 —  Как  же,  дождешься  от  тебя  правды,  —  вставил  Волжа¬
нин.
 —  Во!  Во!  —  как  будто  даже  обрадованно  завопил  Пушков,
тряся  лысой  головой  и  поглядывая  на  нас  хитрыми  глазками.  —
Опять  намекаете.  Очень  даже  обидно  намекаете.  А  за  что?
Не  знаю  я  того  босомыжника,  в  смысле  уголовного  гражданина,
что  камни  принес.  Неизвестный  он  мне.  Впервой  его  на  свою
беду  увидел,  н.  теперь  вот  муку  мученическую  за  то  принимаю,
крест  тяжкий  на  Голгофу  несу...
 —  Ты  понесешь!  Как  же!  Ты  и  на  Голгофу  ухитришься  на
чужом  горбу  влезть.  Чуждый  ты  социальный  элемент,  Пушков!
А  коли  поглубже  копнуть  —  контрреволюционер.
 —  Товарищ  революционный  матрос!..
 —  Ну  что,  что  скажешь?
 —  Неизвестный  он  мне,  —  всхлипнул  барыга.  —  За  что  же
вы  меня  всячески  обзываете  и  намеки  делаете?  Какой,  позвольте
41

полюбопытствовать,  я  есть  контрреволюционер  при  своем  сирот¬
ском  происхождении?
 Матрос,  которого  «вышеозначенный»  мытарил  никак  не  мень¬
ше  двух  часов,  хрипло  вздохнул,  глаза  его  приобрели  свинцо¬
вый  оттенок.
 —  Ты  же,  «сирота»,  лавочку  имеешь.
 Пушков  высморкался  в  большой  пестрый  носовой  платок,
вытер  глаза.
 —  Лавочку?  —  Он  выпрямился,  и  голова  его  оказалась  как
раз  под  низко  висящей  электрической  лампой.  Вокруг  лысины
образовался  сияющий  нимб.  Апостол  да  и  только!  —  Лавочку?..
Дайте  мне  бумаги  и  чернил,  товарищ  революционный  матрос!  —
решительно  потребовал  он.
 —  Это  еще  для  чего?
 —  Для  прошения,  товарищ  революционный  матрос!
 —  Какого  такого  прошения?
 —  Желаю  отказаться  от  всякой  частной  собственности.  Пущай
власти  леквизируют  у  меня  лавочку,  а  вместе  с  ею  и  шесть
сиротских  младенческих  ртов,  коих  эта  лавочка  кормит.  Пущай!
Не  желаю  больше  слушать  ваши  обидные  намеки.  Пущай  эти
граждане  засвидетельствуют:  требую  бумаги  и  чернил!
 Лицо  матроса  побелело.
 —  Издеваешься?
 —  Требую  бумаги  и  чернил!  —  взвизгнул  Пушков.
 Это  была  та  самая  капля,  которая  переполняет  чашу.  У  Вол¬
жанина  внезапно  судорогой  дернулся  рот,  обнажив  золотую  под¬
кову  зубов,  а  рука  легла  на  крышку  коробки  маузера.
 —  Я  тебя,  гада...
 Пушков,  втянув  голову  в  плечи,  готов  был  в  любой  момент
нырнуть  под  стол.  К  матросу  подскочил  Сухов.
 —  Брось!  Ты  что,  с  ума  сошел?
 —  Я  тебя,  гада...
 —  Успокойтесь  и  возьмите  себя  в  руки,  —  резко  сказал  я.
 —  Что?  —  Волжанин  со  свистом  выдохнул  воздух  и  поднял
на  меня  мутные,  ничего  не  понимающие  глаза.
 —  Возьмите  себя  в  руки,  —  повторил  я.
 —  Пристрелю  гада,  —  тихо  сказал  матрос.  —  Самочинно  к
стенке  поставлю.
 —  Ну,  ну,  —  положил  ему  руку  на  плечо  Сухов.  —
Не  психуй.
 «Вышеозначенный»,  настороженно  наблюдавший  всю  эту  сце¬
ну,  понял,  что  пронесло,  и  вытер  платком  вспотевший  затылок.
Он  был  сильно  напуган.  В  его  расчеты  не  входило  доводить  мат¬
роса  до  бешенства.
 42

—  А  ведь  детишки-то  могли  осиротеть,  —  сказал  я  барыге,
когда  его  уводил  конвой.  Он  зло  ощерился.
 —  Для  вас  все  одно:  что  вошь,  что  человек.
 Кажется,  Пушков  был  из  тех,  кто  любит,  чтобы  последнее
слово  всегда  оставалось  за  ним.
 «А  Волжанина  придется  от  дальнейших  допросов  отстра¬
нить,  —  подумал  я.  —  Лазить  по  трубам  и  учинять  следствие  —
не  одно  и  то  же».
 III
 Кербель  снимал  квартиру  в  одном  из  Арбатских  переулков  ч
бельэтаже  мрачного  кирпичного  дома,  выходящего  фасадом  во
двор.  На  окнах  были  стальные  решетки:  видимо,  ювелир  не  очень-
то  привык  доверять  полиции.
 На  обитой  желтой  кожей  двери  блестела  таблица:  «Кербель
Федор  Карлович».
 Сухов  энергично  дернул  за  сонетку  —  до  нас  донесся  звук  ко¬
локольчика  и  лай  собаки.  Потом  женский  голос  с  сильным  ино¬
странным  акцентом  долго  допытывался:  кто  мы,  откуда  и  с
какой  целью  желаем  видеть  Федора  Карловича.  Затем  те  же
вопросы  повторил  сам  хозяин.  Он  же  открыл  нам  дверь.
 —  Прошу  очень  извинить,  господа,  что  заставил  вас  ждать.
Очень  прошу  извинить...  Ганс,  прекрати!  Ты  совсем  невежливый,
Ганс.  Разве  я  тебя  не  учил,  как  надо  встречать  гостей?  —  ска¬
зал  Кербель  большому  стриженному  подо  льва  черному  пуделю,
который  зарычал  на  Сухова.  Ювелир  одной  рукой  взял  пуделя
за  ошейник,  а  другой  почесал  у  него  за  ухом.  —  Проходите,  гос¬
пода,  Ганс  не  кусается,  —  сказал  он.  —  Ты  же  не  кусаешься,
Ганс?  Нет?  Просто  Ганс  старый  ворчун.  Он  ворчун,  и  он  не  лю¬
бит  запаха...  —  Кербель  замялся.  —  Проходите,  господа.
 Сухов  посмотрел  на  свои  сапоги,  смущенно  хмыкнул.
 —  Не  воспринимает  дегтя?
 —  Нет,  нет,  не  дегтя.  Он  деготь  любит.  Он  только  не  любит
крови  и  оружия...
 Сухов  отодвинул  скалившую  зубы  собаку.
 —  Кровью  не  я,  кровью  время  пахнет.  А  оружие...  Без  него
не  обойдешься.  Так  что  пусть  кобелек  привыкает  к  запаху  ору¬
жия.  Люди  к  нему  уже  привыкли.
 —  Он  привыкнет,  —  заверил  Кербель  и  нагнулся  над  соба¬
кой.  —  Ну,  ну,  Ганс,  хватит.  Перестань.  Господа  не  будут  тебя
убивать.  Это  добрые  господа.  Хочешь  цукер?  —  Он  достал  из
кармана  шлафрока  кусочек  сахара  и  осторожно  положил  его  на
43

нос  собаки.  Пудель  ловко  подбросил  сахар  и  поймал  его  зуба¬
ми.  —  Вот  и  умница.  А  теперь  иди  спать,  Ганс.
 С  пуделем  Кербель  говорил  не  тем  бесцветным  шелестящим
голосом,  каким  он  беседовал  со  мной  в  патриаршей  ризнице,  а
нежно  и  заискивающе;  так  говорят  взрослые  с  детьми,  если
пытаются  загладить  перед  ними  свою  вину.
 В  конце  длинного  полутемного  коридора  я  заметил  женщину.
У  нее  было  такое  же  щуплое,  как  и  у  ювелира,  туловище  и  непо¬
мерно  большая  голова.  Видимо,  она  и  вела  с  нами  переговоры
через  дверь.
 —  Матильда!  —  окликнул  ее  Кербель.
 Женщина  робко,  будто  даже  с  опаской  подошла  к  нам.
 —  Предложи  господам  раздеться  и  пригласи  их  в  гостиную.
Я  сейчас  приду.
 Женщина  сделала  «господам»  книксен,  и  тяжелая  голова  ее
качнулась  вперед,  а  затем  маятником  закачалась  на  узких
плечах.
 —  Я  есть  Матильда  Карловна,  —  улыбнулась  она,  показав
нам  свои  редкие  и  желтые  зубы.  —  Федор  Карлович  есть  мой
любимый  брат.
 —  Очень  приятно,  —  галантно  сказал  Павел,  который  никак
не  мог  приспособиться  к  обстановке  и  чувствовал  себя  неуютно.
 —  Господа  будут  любезны  раздеться?
 Она  попыталась  помочь  Сухову  снять  полушубок,  но  тот  по¬
спешно  стащил  его  сам,  а  потом  долго  и  тщательно  вытирал
ноги.
 —  Прошу  господа,  как  выражаются  русские,  к  нашему  ша¬
лашу.
 Она  провела  нас  в  большую  комнату  с  высоким  лепным  по¬
толком,  где  почти  не  было  мебели,  а  вдоль  голых  стен  тянулись
длинные  и  узкие  витрины.  Под  толстыми  зеркальными  стеклами
на  бархатных  подушечках  лежали  неестественно  большие  брил¬
лианты,  рубины,  изумруды,  сапфиры.
 —  Стразы?  —  спросил  я,  остановившись  у  одной  из  витрин.
 —  Да,  это  есть  стразы,  —  подтвердила  она.  —  Федор  Кар¬
лович  делал  их  много  лет.  Он  много  трудился.  Если  бы  все  эти
камни  были  настоящими,  мы  были  бы  самыми  богатыми  людьми
в  Европе  и  Америке.  Ротшильды  были  бы  перед  нами...  —  как
это  сказать?  —  нищими.  Да,  совсем  нищими.  Они  были  бы  бед¬
ными  перед  нами.  А  теперь  мы  бедные  перед  ними,  потому  что
все  это  есть  стразы,  стекла.  Но,  пожалуйста,  берите  стулья  и
кресла.  Йемен  зи  плятц.  Прошу  вас.
 Я  сел,  но  Павел  моему  примеру  не  последовал:  он  прилип  к
витринам.  Сестру  Кербеля  это  умилило.
 44

—  О,  вам  нравятся  стразы!
 —  Ничего,  красивые  штуковины,  —  сказал  Сухов.
 —  Да,  да,  очень  красивые  штуковины,  —  закивала  Матильда
Карловна.  —  Они  совсем  как  настоящие.  Федор  Карлович  делает
хорошие  стразы.  —  Она  включила  вмонтированные  в  витрины
электрические  лампочки  —  и  стразы  вспыхнули  тысячами
огней.  —  Вы  тоже  посмотрите  на  эти  штуковины?  —  обратилась
она  ко  мне.  Я  сильно  устал  за  день,  и  мне  не  хотелось  расста¬
ваться  с  мягким  удобным  креслом,  но  я  все  же  встал  и  подошел
к  ним.
 —  Вот  здесь  самые  красивые  и  самые  большие  бриллианты
мира,  —  говорила  она,  постукивая  по  стеклу  деревянной  указ¬
кой,  напоминающей  дамский  бильярдный  кий.  —  «Великий  мо¬
гол»,  «Звезда  Африки»,  «Империал»,  «Низам»,  «Стюарт»,  «Раджа
Матанский»,  «Кохинур»,  «Граф  Орлов»,  «Великий  герцог  Тоска¬
ны»,  «Санси»...  И  у  каждой  штуковины  есть  своя  биография.
 —  Вроде  как  у  человека?  —  вставил  Сухов.
 —  Да,  да,  как  у  человека,  Как  теперь  говорят?  Соци-альное
происхождение.
 Павел  засмеялся.
 —  Бриллиант-буржуй,  бриллиант-пролетарий  и  бриллиант-
монархист?
 —  Да,  да,  —  заулыбалась  Матильда  Карловна.  —  И  все  это
социальное  происхождение  Федор  Карлович  записал  о  каждом
бриллианте.  Он  хотел  издать  такую  книгу.  Но  произошли  война
и  революция...
 —  А  вот  этот,  к  примеру,  кто?  —  спросил  Сухов,  указывая
пальцем  на  бриллиант  под  стеклом.
 —  У  этой  штуковины  два  имени.  Его  зовут  «Регентом»  и
«Питтом».
 —  А  кто  он,  пролетарий  или  буржуй?  —  пошутил  Сухов.
 —  «Питт»  —  аристократ,  —  серьезно  и  даже  благоговейно
ответила  Матильда  Карловна.
 —  Голубых  кровей?
 —  Да,  у  него  голубая  кровь.  Он  аристократ.  Но  нашел  его
невольник.  Он  очень  не  хотел  отдавать  такую  большую  штуко¬
вину  своему  хозяину...
 —  Но  пришлось?
 —  Нет.  Невольник  спрятал  эту  штуковину.
 —  Во  рту,  что  ли?
 —  Нет,  рот  на  рудниках  осматривали.  В  рот  нельзя  было
прятать.  Он  спрятал  в  ноге.
 —  В  ноге?
 —  Да,  да.  Он  разрезал  ногу  и  спрятал  бриллиант  в  ране.  Это
45

был  хитрый  невольник,  и  он  договорился  с  матросом,  чтобы  тот
его  увез.  Он  обещал  за  это  матросу  половину  —  как  это?  —  вы¬
ручки  от  продажи  бриллианта.  И  матрос  согласился.  Но  матрос
был  еще  хитрей,  чем  невольник.  Он  понимал,  что  целое  больше
половины.  Матрос  убил  невольника,  забрал  бриллиант  и  столкнул
труп  в  море.
 —  А  потом?  —  с  интересом  спросил  Сухов.
 —  А  потом  матрос  продал  бриллиант  губернатору  Питту  за
тысячу  фунтов  стерлингов.  Матрос  думал,  что  тысяча  фунтов  —
это  очень  много,  но  ювелиры  ему  объяснили,  что  за  такой  брил¬
лиант  это  очень  мало.  И  матросу  стало  грустно.  Он  и  раньше
был  пьяницей,  а  теперь  стал  еще  большим  пьяницей.  Он  пил
шнапс  и  утром,  и  днем,  и  ночью.  А  когда  денег  не  осталось,  он
снова  пошел  к  Питту.  Но  Питт  приказал  его  прогнать.  Тогда
матрос  попросил  у  своего  товарища  в  долг  деньги,  купил  боль¬
шую  бутылку  рома  и  всю  ее  выпил.  Он  ругал  Питта  свиньей  за
то,  что  Питт  его  обманул,  а  потом  ему  стало  совсем  грустно  и
он  повесился  на  веревке.  А  Питт  был  умным  человеком  и  хорошо
понимал  в  камнях,  поэтому  он  продал  купленный  у  бедного  мат¬
роса  бриллиант  за  три  миллиона  семьсот  пятьдесят  тысяч  фран¬
ков  регенту  Франции  герцогу  Орлеанскому.  А  когда  во  Франции
началась  революция,  бриллиант  «Регент»  был  украден  вместе  с
другими  сокровищами  короны.  Французам  тогда  было  некогда
любоваться  на  бриллианты,  они  любовались  на  гильотины.  А  по¬
том  полиция  нашла  бриллиант.  У  правительства  Франции  тогда
было  очень  мало  денег,  и  оно  заложило  бриллиант  за  границей.
Его  выкупил  император  Наполеон,  но  он  тогда  еще  был  не  импе¬
ратор  —  он  тогда  был  первый  консул.  «Регент»  сверкал  на
шпаге  Наполеона,  когда  Наполеон  воевал,  а  Наполеон  много
воевал.  Наполеон  думал,  что  этот  бриллиант  ему  приносит  сча¬
стье.  Но  в  битве  при  Ватерлоо  Наполеона  очень  побили,  и  брил¬
лиант  «Регент»  попал  к  храбрым  пруссакам.  Теперь  он  у  кай¬
зера  Вильгельма.
 Кажется,  ювелирно-просветительская  деятельность  была  се¬
мейной  страстью  Кербелей.  Сухов  слушал  как  зачарованный.
 —  Матильда  Карловна,  —  довольно  бесцеремонно  прервал  я
рассказ  хозяйки,  —  а  где  тут  камни  патриаршей  ризницы?
 Она  не  обиделась.
 —  О,  пожалуйста,  пожалуйста!  Я  слишком  много  говорю.
Очень  извините.  Сюда,  пожалуйста.
 Она  подвела  нас  к  витрине,  находящейся  рядом  с  окном,  от¬
бросила  прикрывающую  стекло  витрины  шторку.
 —  Вот  эти  штуковины  есть  камни  с  тиары  римского  папы,
а  эти  —  из  патриаршей  ризницы.
 46

—  Это  «Иоанн  Златоуст»?  —  Павел  наклонился  над  витриной
и  впился  глазами  в  красный  камень.
 -  Да.
 —  А  «Слеза  богородицы»?  —  спросил  я.
 —  Вот  она.
 Когда  я  собирался  задать  очередной  вопрос,  рядом  с  нами
уже  стоял  Кербель.  Он  переоделся.  Теперь  на  нем  был  не  шла¬
фрок,  а  темный,  неопределенного  цвета  глухой  сюртук.
 —  Ганс  уснул,  —  сказал  он.
 —  Вы  нас  успокоили.
 Почувствовав  в  моем  голосе  иронию,  Кербель  долго  и  изучаю¬
ще  смотрел  на  меня.
 —  Вы  не  любите  собак,  господин  Косачевский?
 —  Нет,  почему  же?  Но  я  привык  отдавать  предпочтение
людям.
 —  Людям?  —  удивился  он.
 —  Да,  по  крайней  мере,  некоторым...
 —  Конечно,  конечно...  Ближнего  своего  надо  любить  как
самого  себя.  Так  завещал  всем  нам  богочеловек,  —  довольно
равнодушно  произнес  Кербель.  —  Конечно.  Это  главная  запо¬
ведь.  Надо  любить  людей,  —  повторил  он  и  вздохнул.  По  его
лицу  можно  было  понять,  что  осуществление  этой  заповеди  —
дело  для  него  важное,  но  трудное,  почти  непосильное.
 Кербель  открыл  замочек,  запиравший  витрину,  в  которой  хра¬
нились  стразы,  изображавшие  камни  патриаршей  ризницы,  под¬
нял  стеклянную  крышку.
 —  Я  вам  отдам  все  эти  стразы.  Если  ваши  агенты  найдут
похищенные  камни,  они  смогут  их  сравнить.
 —  Да,  да,  —  энергично  подтвердила  Матильда  Карловна.  —
Эти  штуковины  совсем  как  подлинные.
 —  Часть  похищенного  мы  уже  нашли,  —  весело  сказал  Сухов.
 Глаза  ювелира  округлились  и  заполнили  выпуклые  стекла
очков.  Он  так  тяжело  дышал,  что  я  стал  опасаться,  как  бы  его  не
хватил  удар.  Кажется,  то  же  опасение  испытывала  и  Матильда
Карловна.  Она  поспешно  усадила  брата  в  кресло.
 Сухов  не  без  торжественности  извлек  из  кармана  галифе  свой
непрезентабельный  мешочек.
 Кербель  попытался  развязать  тесьму,  но  не  смог:  руки  его
не  слушались.
 —  Матильда!  Что  ты  стоишь,  Матильда?  Развяжи,  Матильда!
 Я  отобрал  у  Кербеля  мешочек,  развязал,  положил  «Иоанна
Златоуста»  на  влажную  от  пота  ладонь  ювелира.
 Рука  Кербеля  судорожно  сжалась  в  кулак.  Кажется,  он  хо¬
тел,  но  никак  не  мог  распрямить  пальцы.  Наконец  ему  это  уда¬
47

лось.  Он  долго  с  каким-то  странным  выражением  смотрел  на
бриллиант,  склонив  набок  свою  большую  голову.  Потом  легонько
подбросил  камень  на  ладони.  Раз,  другой...
 —  Ты  пойдешь  к  себе  в  кабинет  осматривать  эту  штукови¬
ну?  —  прервала  молчание  Матильда  Карловна.
 —  Нет,  я  не  пойду  к  себе  в  кабинет  осматривать  эту  шту
ковину.  Принеси  мне  алюминиевый  карандаш.
 Когда  сестра  принесла  белый  металлический  стерженек,  он
провел  острым  концом  по  камню.  На  самоцвете  засеребрилась
узкая  маленькая  полоска.
 —  Ты  видишь?
 —  Да,  да,  —  закивала  та  головой.
 —  Тогда  забери  это.  —  Он  отдал  ей  камень  и  стерженек.
Ни  я,  ни  Сухов  не  понимали,  что,  собственно,  происходит.
—  Нет,  —  сказал  Кербель,  обращаясь  к  нам.
 —  Что  «нет»?  —  спросил  Павел.
 —  Нет,  это  не  «Иоанн  Златоуст».
 —  А  как  же  называется  этот  бриллиант?
 —  Это  не  бриллиант,  господа.  Нет,  не  бриллиант.
 —  А  что  же?
 —  Страз.  Только  страз.
 —  Да  не  может  быть!
 —  Я  не  знаю,  что  может  быть,  а  чего  быть  не  может.  Но  это
не  бриллиант.  Я  немножко  умею  отличать  стразы  от  брилли¬
антов.
 —  Посмотрите,  пожалуйста,  еще,  —  совсем  по-детски  по¬
просил  Сухов.
 —  Если  хотите,  я  посмотрю  еще.  Но  зачем?
 ИЗ  ПРОТОКОЛА  ОПРОСА  ЮВЕЛИРА  ПАТРИАРШЕЙ
РИЗНИЦЫ  Ф.  К,  КЕРБЕЛЯ,  ПРОИЗВЕДЕННОГО
ЗАМЕСТИТЕЛЕМ  ПРЕДСЕДАТЕЛЯ  МОСКОВСКОГО
СОВЕТА  НАРОДНОЙ  МИЛИЦИИ  Л.  Б.  КОСАЧЕВСКИМ
 Косачевский.  Как  отличают  поддельные  камни  от  на¬
стоящих?
 Кербель.  Стразы  изготовляются  из  свинцово-борного  стек¬
ла.  Поэтому  они  тяжелее  бриллиантов.  А  определить  удельный
вес  камня  без  оправы  может  каждый.  Кроме  того,  стразы  зна¬
чительно  мягче  алмаза.  На  них  оставляют  царапины  и  кварц,
и  топаз,  и  корунд.  Если  по  бриллианту  провести  карандашом  из
алюминия  или  магния,  на  нем  следа  не  останется,  а  на  стразе
 48

будет  след.  Стразы,  которые  вы  принесли,  хорошие  стразы,  и  я
сомневался  до  тех  пор,  пока  не  увидел  полоску  от  карандаша.
 Косачевский.  Есть  ли  какое-либо  сходство  между  похи¬
щенными  из  ризницы  бриллиантами  и  этими  стразами?
 Кербель.  Все  четыре  страза  —  копии  с  похищенных
камней.
 Косачевский.  Может  ли  это  быть  случайным  совпаде¬
нием?
 Кербель.  Нет.
 Косачевский.  Почему?
 Кербель.  Страз,  имитирующий  «Иоанна  Златоуста»,  в  де
талях  повторяет  украденный  бриллиант.  Точно  изображены  осо¬
бенности  не  только  верхней  части  камня-коронки,  но  и  ниж¬
ней  —  павильона.  То  же  относится  и  к  «Слезе  богородицы»,  где
передана  скошенность  пирамиды,  и  к  двум  бриллиантам  из
оклада  образа  Георгия  Победоносца.
 Косачевский.  Вы  хотите  сказать,  что  человек,  изгото
вивший  стразы,  видел  бриллианты  без  оправы?
 Кербель.  Да.
 Косачевский.  Он  мог  быть  знаком  с  вашим  собранием
стразов?
 Кербель.  О  моем  собрании  мало  кто  знает,  и  я  его  не  по
называл  ни  одному  ювелиру.  Кроме  того,  видите  мой  страз?
Нижняя  часть  «Слезы  богородицы»  у  меня  изображена  при
близителъно,  а  здесь  павильон  передан  с  особенностями
рельефа.
 Косачевский.  Кто  же  мог  изготовить  эти  стразы*
 Кербель.  Я  никого  не  подозреваю.  Что  же  касается  до
предположений...  Вы  знавали  купца  Арставина?
 Косачевский.  Слышал  о  таком.
 Кербель.  Так  вот,  сын  его,  Михаил  Арставин  пригласил
как-то  к  себе  на  дом  ювелира  Павлова  и  показал  ему  велико¬
лепный  синий  бриллиант.  Михаил  Арставин  попросил  Павлова
осмотреть  камень  и  засвидетельствовать  его  подлинность.  Тут  же
находился  и  продавец  бриллианта.  Ювелир  осмотрел  камень  и
сказал,  что  это  знаменитый  «Норе»  из  Амстердама,  бриллиант
сапфирового  цвета.  И  еще  Павлов  сказал,  что  это  фамильный
бриллиант  рода  Норе,  поэтому  он  сомневается,  что  хозяева  рас¬
стались  с  ним  добровольно...  Но  Михаил  Арставин  не  был  очень
честным  коммерсантом,  он  не  боялся  запачкать  рук  и  купил
этот  бриллиант.  Но  это  был  не  бриллиант.
 Косачевский.  Ювелир  ошибся?
 Кербель.  Может  быть.  Но  Михаил  Арставин  обвинял  его
в  мошенничестве.  Он  утверждал,  что  ювелиру  очень  нужны  были
 4  Приложение  к  ж-.iy  «Сельская  моаолежь»,  гом  3
 49

деньги,  и  этот  страз  изготовил  знакомый  Павлова.  Именно  он
якобы  и  продал  страз  ему,  Арставину.
 Косачевский.  Вы  видели  этот  страз?
 Кербель.  Да.  Это  был  очень  хороший  страз,  такой  же  хо¬
роший,  как  и  те,  что  вы  мне  привезли.  Мне  кажется,  что  их
делал  один  мастер.
 Косачевский.  Полиция  узнала,  кто  изготовил  фальши¬
вый  «Норе»?
 Кербель.  Нет.
 Косачевский.  Павлов  в  Москве?
 Кербель.  Павлов  умер.  Он  отравился,  когда  учинили  до¬
знание.
 Косачевский.  А  Михаил  Арставин?
 Кербель.  О  нем  я  ничего  не  знаю.
 Дополнений  не  имею.
 Записано  с  моих  слов  правильно.
 Ф.  Кербель
 ТОВАРИЩУ  ПРЕДСЕДАТЕЛЯ  МОСКОВСКОГО  СОВЕТА
НАРОДНОЙ  МИЛИЦИИ  КОСАЧЕВСКОМУ  Л.  Б.
 Докладная  записка
 Настоящим  довожу  до  Вашего  сведения  нижеследующее.
В  целях  установления  владельца  деревянной  шкатулки,  инкру¬
стированной  слоновой  костью,  обломки  коей  были  обнаружены
агентами  милиции  в  снегу  под  окном  патриаршей  ризницы,
мною  были  проведены  согласно  Вашему  указанию  соответствую¬
щие  действия,  а  именно:
 1. 	Обломок  шкатулки  с  изображением  герба  владельца  пере¬
дан  на  заключение.  До  революции  гр.  Бекетов  являлся  статским
советником  и  служил  в  Петрограде  по  департаменту  герольдии
Правительствующего  Сената  помощником  обер-секретаря  канце¬
лярии,  а  также  принимал  деятельное  участие  в  разработке  ком¬
ментариев  к  Российскому  Гербовнику.
 2. 	Приватно  мною  опрошен  ряд  лиц.  В  результате  указанного
опроса  получены  изложенные  в  прилагаемой  справке  сведения
о  местонахождении  предполагаемых  владельцев  шкатулки.
 Нижайше  прошу  Вашего  указания  о  выплате  из  специаль¬
ных  средств  вознаграждения  гр.  Бекетову  за  проведенную  им
экспертизу  в  размере  40  (сорока)  рублей.
 Приложение  на  5  страницах.
 Инспектор  Московской  уголовно¬
розыскной  милиции
П.  Борин.
 50

Заключение
 Мною,  Бекетовым  С.  Т.,  произведен  тщательный  осмотр  и
исследование  представленного  инспектором  Московской  уголовно¬
розыскной  милиции  гр.  Бориным  геральдического  герба  на  пла¬
стинке  слоновой  кости.
 Этот  герб  принадлежит  баронскому  роду  Мессмеров,  восходя¬
щему  к  XV  веку.  Родоначальником  считается  вестфальский  уро¬
женец  Симон  Мессмер.
 Барон  Франц  Мессмер  поступил  на  русскую  службу  в  каче¬
стве  офицера  гвардии  в  1796  году.  Его  потомство  приняло  пра¬
вославие.  Внук  Франца  Мессмера,  Александр  Петрович  Мессмер,
известен  как  географ  и  боевой  генерал.
 Род  Мессмеров  внесен  в  пятую  часть  родословной  книги  де¬
путатского  дворянского  собрания  Московской  губернии.
 С.  Бекетов
 Справка
 В  настоящее  время  представителями  рода  Мессмеров  в  Рос¬
сии  являются:
 брат  покойного  Александра  Петровича  Мессмера,  генерал-
майор  в  отставке,  барон  Григорий  Петрович  Мессмер;
 его  сыновья:  Олег  Григорьевич  и  Василий  Григорьевич  Мес¬
смеры,  а  также  дочь  барона  Александра  Петровича  Мессмера,
Ольга  Александровна,  в  замужестве  Уварова.
 БАРОН  ГРИГОРИЙ  ПЕТРОВИЧ  МЕССМЕР.
 Родился  в  1845  году.  Образование  получил  в  Пажеском  Его
императорского  величества  корпусе.  В  отставку  вышел  в  1913  го¬
ду  с  должности  командира  лейб-гвардии  4-го  стрелкового  Импе¬
раторской  фамилии  батальона.
 Родовое  имение  в  Серпуховском  уезде  Московской  губернии.
Снимает  квартиру  в  Москве  по  Шереметевскому  переулку  в  доме
вдовы  действительного  тайного  советника  Бобрищева.
 БАРОН  ОЛЕГ  ГРИГОРЬЕВИЧ  МЕССМЕР.
 Родился  в  1880  году.  Образование  получил  в  Нижегородском
графа  Аракчеева  кадетском  корпусе  и  Николаевском  кавалерий¬
ском  военном  училище.  Служил  полковым  адъютантом  в  лейб-
41 	51

гвардии,  гусарском  полку.  По  неустановленным  причинам  в
1912  году  вышел  в  отставку  и  вскоре  принял  пострижение.  В  на¬
стоящее  время  является  монахом  в  Валаамском  Преображенском
монастыре.
 В  иночестве  —  Афанасий.
 БАРОН  ВАСИЛИЙ  ГРИГОРЬЕВИЧ  МЕССМЕР.
 Родился  в  1882  году.  Образование  получил  в  Нижегородском
дворянском  институте  имени  императора  Александра  II,  затем  —
в  институте  инженеров  путей  сообщения  имени  императора  Алек¬
сандра  I  в  Петербурге,  но  курса  в  последнем  не  закончил,  а  по¬
ступил  в  Павловское  военное  училище.  После  производства  был
зачислен  в  гвардию.  Участвовал  в  боях  во  время  русско-япон¬
ской  и  германской  войн.  Трижды  ранен,  кавалер  орденов  свя¬
того  великомученика  и  победоносца  Георгия  3-й  и  4-й  степеней,
святого  равноапостольного  князя  Владимира  4-й  степени  с  бан¬
том  и  святого  Станислава  2-й  степени  с  мечами.  Награжден  зо¬
лотым  оружием.  После  Февральской  революции  —  заместитель
начальника  Царскосельского  гарнизона.  В  настоящее  время  род
занятий  неизвестен,  имеет  жительство,  предположительно,  в  Пет¬
рограде.
 ОЛЬГА  АЛЕКСАНДРОВНА  УВАРОВА,  ДОЧЬ  ПОКОЙНОГО
АЛЕКСАНДРА  ПЕТРОВИЧА  МЕССМЕРА.
 Родилась  в  1884  году.  Образование  получила  дома  и  в  Смоль¬
ном  институте  благородных  девиц.  С  1905  года  состоит  в  браке
с  Павлом  Алексеевичем  Уваровым,  занимавшим  перед  револю¬
цией  должность  Иркутского  губернского  прокурора,  а  затем  —
вице-губернатора  Тобольской  губернии.  Местонахождение  Уваро¬
вых  в  настоящее  время  неизвестно.
 По  сведениям,  полученным  от  бывшей  горничной  Г.  П.  Мес¬
смера,  шкатулка  из  зеленого  дерева,  инкрустированная  слоновой
костью,  является  собственностью  Василия  Григорьевича  Мес¬
смера.
 Оная  шкатулка  подарена  барону  Василию  Григорьевичу
его  покойной  женой  в  день  ангела  незадолго  до  германской
войны.
 Как  показали  при  опросе  швейцар  дома  Бобрищевой  и  двор¬
ник,  барон  Василий  Григорьевич  в  прошлом  году  несколько  раз
навещал  отца  в  Москве.
 Инспектор  Московской  уголовно-розыскной
милиции  П.  Борин
 52

ГЛАВА  ТРЕТЬЯ
 Мнимый  голландец,  купеческий  сын
и  премьер-министр  Хитрова  рынка
Никита  Махов...
 I
 Осмотр  разграбленной  ризницы;  версии,  которые  мы  обсуж¬
дали  с  Рычаловым;  бриллиант  «Санси»  со  шлема  Карла  Смело
го;  допрос  Волжаниным  лысого  барыги,  который  чуть  было  не
закончился  смертью  «вышепоименованного»;  драгоценные  кам-
ял,  оказавшиеся  искусными  подделками;  показания  Кербеля;
«очной  визит  ко  мне  в  гостиницу  инспектора  Борина...
 Не  слишком  ли  много  для  одного  дня?
 Артюхин  еще  спал.  Он  всегда  любил  поспать.  И  когда  мы
жили  в  Самарском,  Артюхин-старший,  мужик  работящий  и  осно¬
вательный,  стаскивая  его  по  утрам  за  ногу  с  лежанки,  объяс¬
нял  нам  с  Рычаловым:  «Сызмальства  Филя  такой.  Одна  надеж¬
да,  что  с  годами  выправится».  Но  надежде  Парфентия  Сазонови-
ча  не  суждено  было  сбыться.  Филимон  так  и  остался  любителем
поспать.  И  когда  осенью  прошлого  года  мы  с  ним  вновь  встрети¬
лись  в  Тобольске,  куда  я  приехал  в  качестве  комиссара  Петро¬
градского  Совета  для  проверки  условий  содержания  царской  се¬
мьи,  я  имел  возможность  убедиться,  что  сон  у  Филимона  такой
же  богатырский,  как  и  прежде.
 —  Филимон  Парфентьевич,  а,  Филимон  Парфентьевич!
 Он  не  шевельнулся,  но  храпеть  перестал.  А  еще  через  мину¬
ту  его  губы  дрогнули  в  улыбке.  Видимо,  ему  снилось  что-то  при¬
ятное:  то  ли  невеста,  которую  он  оставил  в  Самарском,  то  ли
выигранная  у  бывшего  императора  всея  Руси  партия  в  шашки
(Николай  часто  заходил  в  дежурку  поиграть  с  солдатами  охра¬
ны),  то  ли  митинг  у  памятника  Ермаку  перед  нашим  отъездом
в  Петроград...
 Так  и  не  добудившись  Артюхина,  я  оделся  и  спустился  вниз
за  газетами.  Меня  интересовало,  как  комментируется  ограбление
патриаршей  ризницы.
 Когда  я  с  пачкой  газет  поднялся  в  номер,  Артюхин  вскочил
на  постели  и  очумелыми,  ничего  не  соображающими  глазами  об¬
вел  комнату.
 —  А  где  Петр  Петрович?
 53

—  Борин,  мпл-друг,  ушел  в  половине  второго  ночи,  а  сейчас
семь  утра.
 Покуда  он  приводил  себя  в  порядок,  я  просмотрел  газеты.
Их  страницы  были  заполнены  статьями  о  переговорах  с  немца¬
ми,  противоречивыми  и  отрывочными  сообщениями  с  Украин¬
ского,  Донского  и  Оренбургского  фронтов.  Много  писали  о  на¬
растающем  продовольственном  кризисе.  «Известия»  публиковали
постановления  Моссовета  об  учете  и  распределении  мебели,  о
передаче  в  управление  Союзу  дворников  экспроприированных  до¬
мов,  в  которых  саботажники-жильцы  по-прежнему  вносят  кварт¬
плату  бывшим  домовладельцам.
 «Утро  России»,  как  всегда,  пестрело  объявлениями.
 «Молодая  интересная  барышня  (без  претензий)»  искала  место
при  детях.  Но  тут  же  давалось  понять,  что,  если  детей  не  ока¬
жется,  «барышня  (без  претензий)»  легко  с  этим  смирится.  Па¬
рижская  фирма  «Руссель»  предостерегала  граждан  молодой  рес¬
публики:  «Баш  живот  растет  непомерно.  Вы  растолстели,  об¬
рюзгли,  стали  неизящным.  У  вас  вялость  желудка...»  И  совето¬
вала:  «Торопитесь,  наденьте  лучший  в  мире  эластичный  муж¬
ской  пояс  системы  Руссель!  Только  тогда  к  вам  вернется  былая
стройность».
 Потребительское  общество  «Единение»  принимало  подписку  на
американскую  обувь,  а  доктор  Вольпян,  живший  на  Мясницкой
улице,  обещал  с  помощью  препарата  с  экзотическим  названием
«неосальварсан»  избавить  страждущих  от  сифилиса  и  вернуть  их
в  лоно  семьи.  Значительное  место  отводилось  и  уголовной  хро¬
нике.  Но  нигде  ни  слова  об  ограблении  ризницы...
 Артюхин  уже  был  одет,  обут  и  выбрит.  Его  румяное  лицо
дышало  первозданным  покоем  и  благодушием.  Наверное,  так
выглядел  Адам  в  те  лучезарные  дни,  когда  его  жизнь  еще
не  была  омрачена  обществом  милой,  но  вздорней  женщины.
Артюхина  ничуть  не  беспокоило,  как  организовать  наблюдение
за  квартирой  Мессмера,  даст  ли  правдивые  показания  Пушков,
кого  из  сотрудников  откомандировать  в  Петроград  и  кто  изго¬
товитель  стразов,  изъятых  у  барыги.
 —  Кстати,  Филимон  Парфентьевич,  что  тебе  снилось  сегод¬
ня?  Ты  во  сне  так  веселился,  что  я  чуть  вприсядку  не  пошел.
 —  Так,  ничего...  —  Артюхин  хмыкнул  и,  в  свою  очередь,
спросил:  —  Леонид  Борисович,  а  на  зубах  пробу  ставят?
 —  На  каких  зубах?
 —  На  золотых...  На  тех,  что  матросик  носит.
 —  Нет,  не  ставят.
 —  Жаль,  —  сказал  Артюхин  и  тут  же  себя  утешил:  —  А  все
одно,  кабы  я  при  золотых  зубах,  хотя  и  без  всякой  пробы,  в
54

Самарское  возвернулся,  все  бы  девки  сбеглись.  В  редкостях  поку¬
да  еще  золотые  зубы  у  трудового  народа.
 Вот  тебе  и  безмятежность  первозданности!  Видно,  вопреки
утверждению  библии,  и  у  Адама  в  раю  были  какие-то  неудовлет¬
воренные  желания,  а  вместе  с  ними  и  неприятности.  На  том  Ева
и  сыграла.  Что  поделаешь?  Эдем  эдемом,  а  жизнь  жизнью...
Но  почему  все-таки  газеты  не  поместили  сообщения  об  ограбле¬
нии  патриаршей  ризницы?
 Ответ  на  этот  вопрос  я  получил  лишь  днем,  когда  приехал
с  очередным  докладом  к  Рычалову.  Оказалось,  что  ответствен¬
ные  редакторы  выполняли  настойчивый  совет  не  кого  иного,  как
председателя  Совета  милиции.
 —  Пусть  день-другой  помолчат,  —  сказал  мне  Рычалов,  —  а
мы  пока  без  лишнего  шума  попытаемся  разобраться  что  к  че¬
му.  —  И  съехидничал:  —  Корреспондента  «Русских  ведомо¬
стей*,  конечно,  не  успел  допросить?
 Я  рассказал  ему  о  барыге,  стразах,  опросе  Кербеля  и  рабо¬
те,  проведенной  Бориным.
 —  А  корреспондентом  я  сегодня  займусь.
 —  Да  теперь  уж  ни  к  чему,  —  сказал  Рычалов.  —  Я  сегод¬
ня  утром  по  одному  делу  заезжал  в  «Русские  ведомости*.  У  не¬
го,  оказывается,  старое  знакомство  в  синодальной  конторе,  чи¬
новник  один.  Он  и  телефонировал  об  ограблении.  Я  проверял  —
не  врет.
 Он  просмотрел  протокол  опроса  Кербеля  и  документы,  приве¬
зенные  мне  ночью  в  гостиницу  Бориным.
 —  Борин-то  будто  ничего,  а?
 —  Ничего.  Под  седлом  ходит  неплохо.
 Рычалов  расспрашивал  меня  о  стразах,  о  том,  как  я  думаю
разыскать  их  изготовителя,  предпринято  ли  что-либо  для  провер¬
ки  предложения  о  симуляции  ограбления.  Но  в  первую  очередь
его  интересовало  семейство  Мессмеров.  Участие  в  ограблении
ризницы  Василия  Мессмера  идеально  вписывалось  в  любимую
концепцию  Рычалова,  которую  он  развивал  еще  будучи  пропа¬
гандистом.  Суть  ее  сводилась  к  тому,  что  пролетаризация  в  ре¬
зультате  социалистической  революции  привилегированных  клас¬
сов  неизбежно  должна  была  привести  их  деклассированных  пред¬
ставителей  к  уголовщине.
 По  существу  эта  теоретическая  концепция  не  вызывала  воз¬
ражений.  И  все  же  я  не  был  убежден,  что  после  Октября  каж¬
дый  князь  обязательно  должен  стать  налетчиком,  граф  —  кар¬
манником,  а  экспроприированный  фабрикант  —  скупщиком
краденого.
 Участие  Василия  Мессмера  в  ограблении  вызывало  у  меня  со¬
55

мнения.  Если  предположить,  что  он  был  среди.-  грабителей,  то
как  ответить  на  такой  вопрос:  зачем  ему  потребовалось  брать
с  собой  шкатулку?  Чтобы  облегчить  работу  уголовного  розыска?
Кроме  того,  по  утверждению  швейцара  и  дворника,  Василий  Мес¬
смер  покинул  Москву  не  позже  восьмого  января,  а  ризница  пред¬
положительно  была  ограблена  после  пятнадцатого.  Это  уже  по¬
ходило  на  алиби.  Пусть  несколько  сомнительное,  но  все-таки
алиби.  И  если  бы  не  одно  обстоятельство,  я  бы  считал,  что  шка¬
тулка  похищена  у  Мессмера  и  специально  подброшена  грабите¬
лями,  чтобы  запутать  агентов  милиции...
 Но  меня  сильно  смущали  сведения  о  старшем  брате  Василия
Мессмера,  бароне  Олеге  Григорьевиче  Мессмере,  монахе  Валаам¬
ского  Преображенского  монастыря.  Если  бы  инок  Афанасий  за¬
маливал  свои  грехи  в  любом  другом  монастыре  Российской  импе¬
рии,  я  бы  не  обратил  на  это  внимания.  Но  старший  брат  Васи¬
лия  Мессмера  выбрал  именно  Валаамский,  и  это  наводило  на
различные  мысли.  Дело  в  том,  что  с  тысяча  девятьсот  двена¬
дцатого  по  тысяча  девятьсот  шестнадцатый  год  настоятелем  это¬
го  обширного  монастыря,  расположенного  сравнительно  недалеко
от  Петрограда,  был  не  кто  иной,  как  архимандрит  Димитрий,
на  попечении  которого  с  тысяча  девятьсот  шестнадцатого  года
находилась  синодальная,  а  ныне  патриаршая  ризница...  Я  знал
это  лучше  кого  бы  то  ни  было,  так  как  после  побега  из  тоболь¬
ской  ссылки  вынужден  был  несколько  месяцев  скрываться  на  тер¬
ритории  монастыря.
 Тут,  конечно,  могло  быть  простое  совпадение,  но  не  исклю¬
чалось  и  нечто  худшее.  Во  всяком  случае,  не  обратить  внима¬
ния  на  этот  факт  я  не  имел  права.
 —  Братьями  будет  заниматься  петроградская  милиция?  —
спросил  Рычалов.
 —  Нет.  Хочу  послать  своего  человека.  Но  питерцы  ему  по¬
могут.  Я  уже  говорил  по  прямому  проводу  с  начальником  Пет¬
роградской  уголовно-розыскной  милиции.
 —  Кого  пошлешь?  Борина?
 —  Сухова.  Он  сегодня  выезжает.  Борину  я  поручил  розыски
изготовителя  стразов.  Ему  работы  и  так  хватит.
 —  В  том,  что  ты  ему  не  дашь  бездельничать,  я  не  сомне¬
ваюсь,  —  усмехнулся  Рычалов.  —  Ну  что  ж,  начало,  кажется,
положено.
 II
 Борина  не  надо  было  заставлять  работать:  он  и  так  был  бо¬
лее  чем  добросовестен.  И  хотя,  в  отличие  от  Рычалова,  у  него
не  было  листка  с  распорядком  дня,  он  тоже  все  успевал.  Когда,
56

подробно  проинструктировав  уезжавшего  в  Петроград  Сухова,  я
навестил  старого  сыщика,  у  него  были  для  меня  новости.
 Уголовного  дела  о  мошенничестве  с  фальшивым  «Норе»  в
архиве  не  оказалось.  Но  Борин  разыскал  бывшего  полицейско¬
го,  который  проводил  дознание,  некоего  Хвощикова,  работавше¬
го  теперь  в  артели  «Раскрепощенный  лудильщик»,  и  жену  по¬
койного  ювелира  Павлова.
 Оказалось,  что  Кербель,  знавший  всю  эту  историю  понаслыш¬
ке,  основательно  напутал.
 Покупателем  фальшивого  бриллианта  был  не  Михаил  Арста-
вин,  а  его  отец,  широкоизвестный  в  Москве  именитый  купец
Петр  Васильевич  Арставин,  проживающий  с  середины  семнадца¬
того  года  в  Финляндии.
 Михаил,  в  то  время  начинающий  коммерсант,  подвизавший¬
ся  в  русском  картеле  фабрикантов  гвоздей  и  проволоки,  прого¬
рел  на  какой-то  афере  и  обратился  за  деньгами  к  отцу.  Петр
Арставин  отказался  помочь  своему  отпрыску.  И  хотя  Михаил
угрожал  отцу  самоубийством,  тот  не  дал  ни  копейки.  А  спустя
некоторое  время  молодой  Арставин  привел  к  отцу  черноволосого
молодого  человека  со  шрамом  над  правой  бровью.
 Представившись  голландским  золотых  дел  мастером,  при¬
ехавшим  в  Россию  по  делам  фирмы,  черноволосый  молодой  че¬
ловек  предложил  Арставину  купить  у  него  «приобретенный  по
случаю»  синий  бриллиант  поразительной  красоты.  Арставин,  ви¬
димо,  заподозрив  что-то,  отверг  это  предложение.  Однако  купца
все-таки  надули...
 Через  неделю  после  визита  «голландца»  в  «Биржевых  ведо¬
мостях»,  газете  солидной  и  пользующейся  доверием,  появилась
маленькая  заметка  о  похищении  в  Амстердаме  знаменитого
бриллианта  «Норе».  Арставин-старший  теперь  не  сомневался,  что
ему  предлагали  именно  этот  бриллиант.  Покупка  краденого  —
дело,  конечно,  неблаговидное  и  даже  уголовно  наказуемое,  но
ведь  такого  «выдающегося»  бриллианта  в  Москве  ни  у  кого  нет.
А  Петр  Арставин  любил  все  «выдающееся»  —  «выдающихся
художников»,  которые  расписывали  потолки  в  его  особняке,  «вы¬
дающихся  осетров»,  которых  подавали  на  блюде  вместе  с  арши¬
ном,  чтобы  гости  могли  их  измерить  и  убедиться,  что  таких  они
нигде  раньше  не  едали...
 Короче  говоря,  купец  попросил  сына  разыскать  «голландца».
Нп  Михаил  сказал,  что  иностранец  уже  продал  «приобретенный
по  случаю»  камень  ювелиру  Павлову.  Павлов  подтвердил:  да,
бриллиант  у  него.  Он  приобрел  его  за  сорок  тысяч  рублей.  Мо¬
жет  быть,  он  уступит  камень?  Павлов  согласился  перепродать
бриллиант  Арставину.  Ювелир  запросил  шестьдесят  тысяч.
57

Арставин  давал  сорок  пять.  Сошлись  они  на  пятидесяти.  А  по¬
том  обнаружилось,  что  камень  фальшивый,  и  Павлов  был  аресто¬
ван  по  подозрению  в  мошенничестве...
 Хотя  прямых  улик  против  Михаила  Арставина  не  было,  Хво-
щпков  считал,  что  организатором  аферы  являлся  именно  он,  а
не  Павлов.  Во  всяком  случае,  после  покупки  отцом  бриллианта
Михаил  сразу  же  оплатил  свои  векселя  на  двадцать  две  тыся¬
чи  рублей.  Причем  более  или  менее  вразумительно  объяснить
Хвощикову,  откуда  у  него  вдруг  появились  деньги,  он  не  смог.
Бывший  полицейский  считал,  что  деньги  от  аферы  в  основном
достались  Михаилу  и  «голландцу»,  а  Павлов  получил  лишь  ка-
кие-го  крохи.  Заметка  в  «Биржевых  ведомостях»,  по  мнению
Хвощикова,  была  инспирирована  тем  же  Михаилом  Арставиным,
который  имел  знакомства  среди  репортеров.  Но  ничего  этого  до¬
казать  он  не  смог,  и  дело  после  самоубийства  Павлова  было  пре¬
кращено.
 За  Арставиным  числился  и  еще  один  грешок.
 Незадолго  до  войны,  когда  Михаил  еще  грыз  гранит  науки  в
реальном  училище,  он  пытался  продать  одному  чиновнику  брил¬
лиантовые  стразы,  выдавая  их  за  драгоценности.  История  эта
была  замята  отцом  Арставина,  и  предприимчивый  реалист  отде¬
лался  легким  испугом.
 —  Как  видите,  господин  Косачевский,  этим  молодым  чело¬
веком  есть  смысл  заняться,  —  заключил  свой  рассказ  Борин.  —
Похоже,  что  он  каким-то  образом  причастен  к  ограблению.  Воз¬
можно,  ©посредственно,  но  причастен.
 Действительно,  в  сочетании  с  утверждением  Кербеля,  что
стразы,  отобранные  у  барыги,  в  деталях  повторяют  камни  риз¬
ницы,  а  следовательно,  их  изготовитель  видел  и  не  только  видел,
но  и  держал  в  руках  похищенное,  сведения,  собранные  Бори¬
ным,  превращали  сына  именитого  купца  в  подозреваемого.
 —  Вашему  Хвощикову  можно  доверять?
 —  Если  забыть,  что  он  бывший  полицейский...  —  на  лице
Борина  застыло  почтительно-официальное  выражение,  —  то  мож¬
но.  Я  имел  честь  служить  вместе  с  ним  десять  лет.  Хвощиков
дельный  чиновник.  И  если  позволите,  по  моему  суждению,  он
бы  больше  принес  пользы  в  уголовно-розыскной  милиции,  чем
в  артели  «Раскрепощенный  лудильщик».
 —  В  артели  «Раскрепощенный  лудилыцик»  тоже  нужны
дельные  люди,  —  возразил  я.  —  Впрочем,  я  подумаю  о  Хво-
щикове.  Если  он  не  научился  хорошо  лудить,  может  быть,  дей
ствительно  имеет  смысл  вернуть  его  в  розыск.  Что  же  касается
до  Михаила  Арставина...  Хвощиков  считает,  что  фальшивый
«Норе»  изготовил  именно  он?
 53

—  Нет,  Хвощиков  так  не  думает.  Для  изготовления  таких
стразов  нужны  изрядные  познания  в  химии,  а  Михаил  Арставин
к  наукам  никогда  склонности  не  имел.  Ветродуй,  из  тех,  кого
в  народе  именуют  божьими  племянничками.  Его  папаша  за  уши
из  одного  класса  в  другой  перетаскивал...  Стразы  изготовлялись
кем-то  в  Маховке.
 —  Маховка?
 —  Так  называют  притон  Махова  на  Хитровом  рынке.  Когда
весной  тысяча  девятьсот  пятнадцатого  года  бежал  с  каторги
известный  рецидивист  Фермер,  к  нам  поступили  данные,  что  он
скрывается  где-то  в  Москве,  скорее  всего  на  Хитровке.  Мы  тог¬
да  основательно  шерстили  все  злачные  места.  Навестили,  понят¬
но,  и  Махова.  Формера  мы  так  и  не  нашли,  но  зато  во  время
обыска  в  нумерах  обнаружили  ящик  с  химикатами,  необходи¬
мыми  для  изготовления  стразов,  и  несколько  десятков  фальши¬
вых  камней  высшего  разбора.
 —  Изготовителя,  понятно,  не  нашли?
 —  Нет.  Да  мы  его  и  не  искали.  Изготовление  стразов  само
по  себе  законом  не  преследуется.
 —  А  о  «голландце»  что-либо  узнали?
 —  Почти  ничего,  —  сказал  Борин.
 Действительно,  сведения  о  «голландце»  были  более  чем  скуд¬
ны.  Они  сводились  лишь  к  тому,  что  его  видела  жена  ювелира
Павлова,  когда  он  вместе  с  Михаилом  Арставипым  приезжал  к
ним.  У  Павловой  создалось  впечатление,  что  Михаил  и  «голлан¬
дец»  давно  знакомы  друг  с  другом.  Кроме  того,  Павлова  сказа¬
ла,  что,  судя  по  разговору  между  ним  и  мужем,  молодой  чело¬
век  со  шрамом  разбирался  в  тонкостях  ювелирного  дела.  Муж
с  ним  даже  советовался  о  форме  огранки  какого-то  камня.  По¬
этому  Борин  высказал  предположение,  что  изготовителем  стразов
и  был  «голландец»,  который  через  Махова  получил  возможность
осмотреть  украденные  в  патриаршей  ризнице  камни  и  сделать  с
них  копии.  Теперь  эти  стразы  сбывались  любителям  легкой  на¬
живы  как  подлинные  самоцветы  ризницы  с  помошью  барыг  типа
Пушкова.
 —  А  Василия  Мессмера  вы  полностью  из  всего  этого
исключаете?
 Борин  помедлил  с  ответом.
 —  Как  вам  сказать...  Хвощиков  говорит,  что  Мессмеры  и
Арставины  были  знакомы  домами.  Из  этого,  понятно,  еще  ни¬
чего  не  следует,  но...  В  наше  время  вообще  затруднительно  быть
в  чем-то  уверенным.  Я  ни  в  чем  не  убежден,  даже  в  том,  что
завтра  я  не  окажусь  в  артели  «Раскрепощенный  лудильщик».
 —  Там  нет  вакансий,  —  сказал  я,  —  а  кроме  того,  вы  не
59

умеете  лудить.  Но  какие  у  нас  основания  расставаться
с  вами?
 —  Ну  как  же?  Дворянин,  бывший  полицейский...
 Кажется,  тогда  в  ризнице  я  слегка  перегнул.
 —  Это,  уж  позвольте  вам  заметить,  напрасно,  —  сказал  я.  —
Мы  умеем  ценить  добросовестность,  а  вы,  как  я  убедился,  доб¬
росовестны.
 Он  наклонил  голову.
 —  Лестно.
 —  Я  рассчитываю  на  то,  что  ваши  знания  и  опыт  значитель¬
но  облегчат  нам  борьбу  с  преступностью  в  Москве.
 —  Весьма  лестно.
 Словом  «лестно»  Борин  отгораживался  от  меня,  как  сплош¬
ным  забором.  Но  в  каждом  заборе  имеется  калитка...
 —  Кстати,  Петр  Петрович,  —  впервые  назвал  я  его  по  имени
и  отчеству,  —  все  хотел  полюбопытствовать:  почему  вы  избра¬
ли  поприщем  для  своей  деятельности  сыскную  полицию?
 Он  удивленно  и  подозрительно  посмотрел  на  меня.  На  всякий
случай  ощетинился.
 —  Грязная  работа?
 —  Полноте!  Как  бывший  политический  преступник  могу  за¬
свидетельствовать,  что  этот  род  деятельности  предполагает  мно¬
гие  редкие  качества,  в  том  числе  и  ум.  Правда,  в  ведомстве
Третьего  отделения  умные  люди  мне  попадались  редко...
 —  Я  до  этого  ведомства  касательства  не  имел.
 —  Разумеется.  О  Третьем  отделении  я  упомянул  лишь  к  сло¬
ву.  Но  насколько  мне  известно,  дворянство  сыскную  полицию
не  жаловало.  Впрочем,  если  мой  вопрос  вам  неприятен...
 —  Нет,  почему  же?
 Борин  воинственно  выставил  вперед  свою  бородку,  но  затем
в  его  глазах  мелькнуло  что-то  вроде  улыбки.
 —  Игра  воображения!
 —  В  к?.к?м  смысле?
 Вместо  ответа  он  неожиданно  весело  спросил  меня:
 —  Вы  в  сыщиков-разбойников  никогда  не  играли?
 —  Играл.  Правда,  давненько,  еще  до  семинарии...
 —  Значит,  вас  уберег  ваш  ангел-хранитель.  А  мой  своими
обязанностями  пренебрег...
 —  Выходит,  Совету  милиции  надо  вашего  ангела-хранителя
благодарить?
 —  Кого  ж  еще?  С  его  согласия  мое  детство  на  многие  лета
затянулось.  Я  в  сыщиков-разбойников  и  в  гимназии  играл.  Но  к
шестому  классу  я  уже  был  не  рядовым  сыщиком,  а  шефом  кои-
минальной  полиции  Франции  Видоком.  Так  же,  как  и  он,  я  был
69

вначале  преступником,  трижды  бежал  с  каторги,  а  затем  предло¬
жил  свои  услуги  правительству  Наполеона  Первого.  «Только  пре¬
ступник  сможет  победить  преступление»,  —  сказал  я  и  вместе
с  двенадцатью  каторжниками,  своими  помощниками,  за  год  вы¬
ловил  в  Париже  почти  тысячу  убийц,  взломщиков  и  воров...
 —  Блестящая  карьера!  —  сказал  я.
 —  Еще  бы!  А  главное  —  она  продолжалась.  В  седьмом  клас¬
се,  когда  мои  приятели  зубрили  спряжение  латинских  глаголов,
я  уже  был  шефом  криминальной  полиции  Лондона  Джоном  Фил¬
дингом,  слепым  сыщиком,  который  узнавал  по  голосу  каждого
из  трех  тысяч  лондонских  рецидивистов.  Затем  я  превратился  в
Алана  Пинкертона.  Я  основал  в  Американских  Соединенных
Штатах  Национальное  сыскное  бюро,  избрал  его  эмблемой  изоб¬
ражение  широко  раскрытого  глаза,  а  девизом  слова:  «Мы  ни¬
когда  не  спим».  Я  тогда  выловил  много  преступников  и  даже
раскрыл  заговор  против  президента  Линкольна...
 Борин  замолчал,  насупился.  Кажется,  он  жалел  о  своей  от¬
кровенности.  Лед  официальности  растаял,  оставив  розовую  лу¬
жицу  сентиментальных  воспоминаний...
 —  Ав  кого  вы  играли  после  гимназии,  Петр  Петрович?  —
спросил  я.  —  В  Бертильона?  Фуше?
 —  Не  угадали,  —  покачал  он  головой.  —  После  гимназии
я  играл  в  честного  полицейского  чиновника,  который  не  берег
взяток.  Глупая  игра,  не  правда  ли?
 —  Возможно,  —  согласился  я,  —  но  зато  оригинальная.  На¬
сколько  мне  известно,  ни  Видок,  ни  Пинкертон  в  нее  не  игра¬
ли.  Надеюсь,  она  вам  еще  не  надоела?
 Он  кисло  улыбнулся.
 —  Можете  не  беспокоиться.  Уж  лучше  играть  в  честного  по¬
лицейского,  чем  в  «раскрепощенного  лудильщика».  Так  что,  как
видите,  в  сыск  меня  привели  ангель-хранитель,  пустые  мечтания
и  интерес  к  истории  криминальной  полиции.  Но  если  позволите...
 —  Откровенность  за  откровенность!
 — 	Да.  Что  привело  вас  к  революционерам?  Ненависть  к
власть  имущим,  неудовлетворенное  честолюбие  или  природная
склонность  к  филантропии?
 —  Ни  то,  ни  другое,  ни  третье.
 —  А  что  же?
 — 	Тоже  интерес  к  истории.
 —  Криминальной  полиции?!
 —  Нет,  к  истории  развития  общества  и  классовой  борьбы.
Когда  я  понял  несправедливость  существующего  строя,  у  меня
появилось  естественное  желание  способствовать  его  разрушению.
Так  я  стал  профессиональным  революционером.  Как  видите,  мои
 61

мечтания,  в  отличие  от  ваших,  не  оказались  «пустыми»:  то,  что
должно  было  свершиться,  свершилось.
 —  «Кто  был  ничем,  тот  станет  всем»?
 —  Совершенно  верно,  Петр  Петрович.  И  это  закономерно,
справедливо  и  разумно.
 —  Разумно...  —  повторил  Борин.  —  Извините  великодушно,
но  я  позволю  себе  еще  один  вопрос.  —  Он  снова  воинственно
выставил  вперед  свою  бородку.  —  Всю  ту  грязную  пену,  кото¬
рая  всплыла  сейчас  на  поверхность,  вы  тоже  считаете  торже¬
ством  разума?
 —  Советская  власть  сущестует  в  России  всего  три  месяца  и
несколько  дней.  Зачем  же  забывать  об  этом?  А  пена  она  и  есть
пена.  Но,  во-первых,  при  большой  волне  она  неизбежна,  а  во-
вторых...  Древние,  как  вам  известно,  утверждали,  что  Афроди¬
та  родилась  именно  из  пены...
 Он  ничего  не  возразил.  Помолчал.  Прикурил  успевшую  по¬
гаснуть  папиросу,  затянулся.
 —  Знаете,  что  самое  странное,  Леонид  Борисович?  Самое
странное,  что  мы  с  вами,  кажется,  сработаемся.
 —  Не  сомневаюсь.
 —  После  разговора  в  ризнице  у  меня  такой  уверенности  не
было.  А  теперь...
 —  А  теперь,  если  не  возражаете,  вернемся  к  делу,  —  ска¬
зал  я.
 —  Да,  да,  разумеется.  Дело  —  прежде  всего.
 Рычалов  был  бы  им  доволен:  Борин  понимал  всю  важность
самодисциплины.  Впрочем,  просто  дисциплина  ему  тоже  была
свойственна  в  достаточной  степени...
 III
 По  распоряжению  Рычалова  я  был  освобожден  от  работы  по
Совету  милиции  и  перебрался  в  уголовный  розыск,  где  Дубовиц¬
кий  выделил  мне  комнату.
 Восторга  мой  переезд  у  него  не  вызвал.  Но  он  старался  изоб¬
ражать  удовольствие  от  тесного  общения  со  мной  и  беспрерывно
ко  мне  наведывался.  В  конце  концов  я  вынужден  был  сказать
ему,  что  польщен  таким  трогательным  вниманием,  но  не  чувствую
себя  вправе  пользоваться  им.  Это  на  него  подействовало  от¬
резвляюще.
 По  моему  указанию  начальником  боевой  дружины  было  про¬
ведено  несколько  облав,  в  которых  участвовали  Артюхин  и  Вол¬
жанин,  успевшие  если  и  не  подружиться,  то,  по  крайней  мере,
притереться  друг  к  другу.  После  одной  из  таких  облав  Артюхин
62

торжественно  принес  мне  еще  три  страза,  имитирующие  камни
ризницы:  астерикс  «Схимник»  с  посоха  патриарха  Филарета,
рубин-оникс  «Светлейший»  и  бриллиант  «Андрей  Первозванный».
Эти  стразы  были  выброшены  перед  обыском  на  пол  дежурки
кем-то  из  задержанных.  Кем  именно  —  установить  не  удалось.
Кербель  подтвердил  мое  предположение,  что  стразы  сделаны  в
той  же  манере  и  скорей  всего  тем  же  человеком.  Кажется,  не¬
известный  мастер  наладил  массовое  производство  фальшивых
камней,  рассчитывая  на  этом  заработать.  Но  кто  же  этот  мастер,
черт  побери?  Как  до  него  добраться?
 Самым  простым  было  бы,  конечно,  немедленно  задержать
Михаила  Арставина,  адрес  которого  сообщил  нам  Хвощиков,  и
старика  Махова  с  Хитровки.  Провести  там  и  там  обыски,  до¬
просить  задержанных,  устроить  им,  в  случае  необходимости,
очную  ставку.  Но  самое  простое  —  не  самое  умное.  Об  этом
свидетельствовал  печальный  опыт  с  допросом  «вышеозначенного
Пушкова»,  которого  пришлось  выпустить,  так  и  не  добившись
правдивых  показаний.  Ну,  допустим,  мы  возьмем  Михаила
Арставина.  А  дальше?  Если  обыск  на  его  квартире  ничего  не
даст,  то  мы  окажемся  в  глупейшем  положении.  Купеческий
сынок  сразу  же  сообразит,  что,  кроме  умозрительных  заключе¬
ний,  уголовный  розыск  ничем  не  располагает:  ни  свидетелями,
ни  вещественными  доказательствами.  Какой  же  ему  резон  в
чем-то  признаваться?  Поэтому  я  предпочел  выбрать  другой
путь  —  установить  за  квартирой  Михаила  Арставина,  а  по  воз¬
можности  и  за  ним  самим,  постоянное  наблюдение.  Я  рассчи¬
тывал,  что  Михаил  Арставин  рано  или  поздно,  но  встретится  с
«голландцем»,  Маховым  или  каким-либо  иным  путем  даст  нам
возможность  собрать  компрометирующий  материал  и  обнаружит
свои  связи.
 Еще  сложней  было  с  Никитой  Африкановичем  Маховым.
На  Хитровом  рынке  пост  наружного  наблюдения  не  установишь.
Да  и  подступиться  к  Махову  было  трудно.  Махов  считался  на
Хитровом  рынке  вторым  после  атамана  человеком.
 «Да-с,  —  говорил  мне  Хвощиков,  который  по  ходатайству
Борина  был  вновь  зачислен  в  розыск,  —  с  Никитой  Африкано¬
вичем,  смею  вас  уверить,  что  поиграешься.  Уж  я-то  знаю.  У  Ни¬
киты  Африкановича  свой  сыск,  почище  нашего.  Сколько  раз
мы  к  нему  ключи  подобрать  пытались  —  ан  нет.  Хитрый  бары¬
га,  из  песка  веревки  вьет...»
 У  Хвощикова,  прослужившего  в  полиции  добрых  тридцать
лет,  были  вечно  воспаленные  глаза  старого  алкоголика,  велико¬
лепное  знание  преступного  мира,  длинный  послужной  список  и
страстное  желание,  по  выражению  Артюхина,  «подкорячиться
63

под  новую  власть».  Возвращение  в  артель  «Раскрепощенный  лу¬
дильщик»  ему  не  улыбалось,  и  он  всеми  силами  старался  быть
полезным  в  расследовании  ограбления  ризницы.
 Еще  при  допросе  «вышеозначенного  Пушкова»  меня  заинте¬
ресовало,  какую  роль  в  преступном  мире  играют  подобные  типы,
паразитирующие  на  преступлениях.  Теперь,  когда  я  пытался
протоптать  дорожку  к  Махову,  королю  барыг,  этот  вопрос  приоб¬
ретал  уже  практическое  значение.
 «Без  капитала,  изволите  знать,  ни  в  чем  не  обойдешься,  —
с  видимым  удовольствием  объяснял  мне  Хвощиков,  —  ив  чест¬
ной  коммерции,  и  в  преступлениях.  Взломщику  нужны  инстру¬
менты,  налетчику  —  оружие.  Где  раздобудешь?  У  хитрованских
купцов.  Те  за  наличные  продадут  и  в  кредит.  А  с  краденым
куда  подашься?  Опять  же  к  ним.  Хоть  и  за  полцены  возьмут,
а  все  надежней,  чем  на  толкучке.  Вот  денежки  к  ним  и  текут,
когда  ручейком,  а  когда  и  речкой  полноводной...»
 По  его  словам,  среди  хитрованской  буржуазии  были  весьма
состоятельные  люди,  доход  которых,  по  сведениям  полиции,  до¬
стигал  некогда  десяти-пятнадцати  тысяч  рублей  в  год.  Наиболее
богатые  имели  даже  приказчиков  и  коммивояжеров,  предлагав¬
ших  товар  своего  хозяина  (фомки,  отмычки,  колоды  шулерских
карт)  провинциальному  жулью.  Некоторые,  в  том  числе  и  Махов,
открывали  филиалы  подпольных  кон  гор,  лавок  и  скупочных
пунктов  в  других  городах.
 Хитрованская  буржуазия,  подкармливавшая  верхушку  уго¬
ловников,  пользовалась  в  преступном  мире  громадным  влиянием.
Атаман  Хитрова  рынка  постоянно  заботился  о  своих  «торгово-
промышленниках»  и  не  принимал  ни  одного  решения  без  совета
с  Маховым,  первым  купцом  «вольного  города  Хивы».
 Никита  Африканович  Махов  начал  свою  карьеру  пятьдесят
лет  назад  обычным  карманником  с  забавной  кличкой  Морковка.
Затем  —  мелкое  барышничество  и  негласное  сотрудничество  с
сыскной  полицией,  а  потом  дела  и  покрупней.  Перед  империа¬
листической  войной  Махов  уже  являлся  содержателем  тракти¬
ра  «Каторга»  в  доме  Румянцева,  тайного  притона  в  Свиньинском
переулке  и  подпольной  мастерской  для  изготовления  крапленых
карт.  Его  обслуживали  десятки  барыг  и  подпольных  торговцев
водкой.  Маховка  превратилась  в  своеобразный  торговый  и  адми¬
нистративный  центр  Хитрова  рынка,  который,  в  свою  очередь,
был  чем-то  вроде  штаба  преступного  мира  России.  Теперь  Махов
не  боялся  полиции  —  полиция  боялась  его.
 Из  разговора  с  Хвощиковым  у  меня  создалось  впечатление,
что  этот  страх  перед  Маховым  над  ним  довлеет  до  сих  пор.
Как  бы  то  ни  было,  ни  он,  ни  Борин  ничего  мне  не  могли  пред-
 64

дожить,  кроме  выжидания.  Но  если  выжидание  в  отношении
Михаила  Арставина  или  Мессмеров  могло  что-то  дать,  то  выжи¬
дание  с  Маховкой,  которую  мы  не  контролировали  —  а  глав¬
ное  —  не  могли  контролировать,  —  представлялось  бессмыслен¬
ным.  Надо  было  искать  какие-то  зацепки  на  Хитровом  рынке.
И  тогда  мне  впервые  пришла  в  голову  мысль  использовать  для
этого  обосновавшиеся  на  рынке  «Общество  отщепенцев»  или
«Союз  анархистской  молодежи».
 Но  как  это  сделать?
 Если  сразу  после  Октябрьской  революции  наши  отношения  с
Московской  федерацией  анархистских  групп  были  вполне  терпи¬
мыми  (одно  время  мы  даже  выдавали  черной  гвардии  оружие  с
наших  военных  складов),  то  к  декабрю  семнадцатого  повеяло
холодком,  а  в  январе  восемнадцатого  взаимоотношения  уже  при¬
обрели  определенную  остроту.  Правда,  вожди  федерации  в  своих
публичных  заявлениях  подчеркивали  лояльность  анархистов.
Беседуя  с  корреспондентом  одной  из  газет,  Леон  Черный,  на¬
пример,  сказал,  что  анархисты-коммунисты  поддерживают  боль¬
шевиков,  так  как  их  политика  отвечает  интересам  народа.  Жаль
только,  что  большевики  проявляют  непонятную  медлительность
в  проведении  коренных  социальных  реформ.  Именно  это  застав¬
ляет  анархистов  «подталкивать»  их.
 Однако  в  действительности  противоречия  носили  более  глу¬
бокий  и  принципиальный  характер.  Об  этом  сказал  не  кто  иной,
как  сам  Кропоткин.  Старик  давно  отошел  от  практической  дея¬
тельности,  не  был  связан  с  федерацией,  с  ее  сиюминутными
интересами,  а  потому  имел  возможность  говорить  то,  что  дума¬
ет.  Выступая  на  многолюдном  собрании,  он  заявил,  что  анархис¬
ты  боролись  и  будут  бороться  с  любым  самодержавием:  и  с
царским,  и  с  большевистским...  Сказанное  им  логически  вытека¬
ло  из  всех  анархистских  концепций,  отрицающих  государство
как  таковое.
 Выступая  против  любой  власти,  анархисты  не  делали  и  не
могли  сделать  исключения  для  нас.  Это  не  афишировалось,  но
зато  во  всем  проявлялось  на  практике.
 Не  считаясь  с  Центральной  реквизиционной  комиссией  (фе¬
дерация  вообще  делала  вид,  что  не  подозревает  о  ее  существова¬
нии),  анархисты  захватывали  магазины,  раздавали  толпе  продо¬
вольствие  и  мануфактуру,  реквизировали  особняки,  автомаши¬
ны,  склады.  Барские  усадьбы  со  всем  инвентарем  они  отдавали
своим  коммунам.  Так,  не  без  их  участия  было  разграблено  име¬
ние  Тургенева.  Все  это,  разумеется,  делалось  с  самыми  благи¬
ми  намерениями  —  для  «подталкивания»  медлительных  больше¬
виков-государственников...
 5  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3
 65

Когда  мы  заявляли  протест,  нас  вежливо  выслушивали,  за¬
веряли,  что  анархисты  к  власти  не  стремятся,  и  недоуменно
пожимали  плечами.
 И  Рычалов,  с  которым  я  поделился  своим  проектом  о  при¬
влечении  анархистов  к  розыску  ценностей,  похищенных  из  пат¬
риаршей  ризницы,  отнесся  к  нему  скептически.  Но  когда  я  ему
рассказал  о  деле  Бари,  он  усмехнулся.
 —  А  пожалуй,  мысль.  На  это  они  должны  клюнуть.
Ну  что  ж,  попробуй.
 Дело  Бари,  которое,  по  моим  прикидкам,  вполне  могло  стать
почвой  для  временного  сотрудничества  с  федерацией,  вызвало  в
Москве  большой  шум,  а  среди  анархистов  —  тревогу.  В  связи  с
этим  делом  мне  уже  звонил  Пол-Кропоткина,  который  выразил
надежду,  что  принципиальные  разногласия  по  поводу  освобож¬
дения  из  тюрем  заключенных  не  скажутся  на  наших  личных
отношениях.  Пол-Кропоткина  ни  слова  не  сказал  о  деле  Бари,
но  я  прекрасно  понимал,  что  секрет  внезапного  внимания  к  моей
скромной  особе  кроется  именно  в  нем.  Дело  Бари  рыбьей  костью
застряло  в  горле  федерации,  и  извлечь  эту  кость  без  моей  помо¬
щи  или  помощи  Рычалова  анархисты  не  могли.
 Суть  этого  скандального  дела  сводилась  к  следующему.  Из¬
вестный  московский  промышленник  и  кутила  Бари  был  восемь
дней  назад  похищен.  Произошло  это  около  двенадцати  ночи,  ког¬
да  Бари  после  плотного  ужина  и  обильного  возлияния  вышел  с
очаровательной  певичкой  из  «Московского  свободного  клуба»,
который  находился  в  бывшем  помещении  театра  «Мозаика».
У  подъезда  клуба  стояла  машина  фирмы  «Даймлер».  Не  успел
Бари  сделать  и  шага,  как  двое  дюжих  парней  схватили  его  за
руки  и  запихнули  в  автомашину.  Пока  певичка  соображала,  что
ей  предпринимать:  падать  в  обморок  или  звать  на  помощь,  ма¬
шина  умчалась...
 Похищение  сопровождалось  всеми  атрибутами  американского
синематографа:  хлороформом,  масками  и,  само  собой  понятно,
завязанными  глазами.
 Когда  Бари  привезли  на  какую-то  дачу,  брюсовский  «юноша
бледный  со  взором  горящим»  сунул  ему  под  нос  револьвер  и
нечто  отдаленно  похожее  на  ордер  об  аресте.  В  этом  нечто  со
штампом  «Московская  подпольная  группа  анархистов-индиви¬
дуалистов»  в  одной  графе  значилась  фамилия  похищенного,  а
в  другой  —  сумма  выкупа:  восемьсот  тысяч  рублей  ноль-ноль
копеек.  Бари  достал  бумажник.  В  нем  оказалось  пятьдесят  руб¬
лей.  «Подпольные  анархисты-индивидуалисты»  были  разочаро¬
ваны,  но  деньги  все-таки  взяли.  Потом  они  предложили  ему  на¬
писать  обязательство  о  выплате  в  двухдневный  срок  499  тысяч
66

950  рублей  (300  тысяч  Бари  выторговал,  а  50  рублей,  получен¬
ные  от  него,  похитители  благородно  учли).
 В  обязательстве,  между  прочим,  имелись  и  такие  строки:
 «Будучи  освобожденным  под  честное  слово  порядочного  чело¬
века  и  гражданина  Республики,  я  официально  и  категорически
поставлен  в  известность,  что  в  случае  неуплаты  или  просрочки
уплаты  вышеназванной  суммы,  ко  мне  и  к  моей  семье  будут
применены  решительные  революционные  меры  воздействия
вплоть  до  бомб  большой  разрушительной  силы».
 Проявив  завидное  присутствие  духа,  Бари  остаток  этой  ночи
провел  все-таки  на  квартире  у  любовницы.  Но  на  большее  его
не  хватило.  И  наутро  все  семейство  Бари,  покинув  особняк,  пе¬
реселилось  в  уголовный  розыск...
 Дубовицкий  оторопел.  С  такими  решительными  действиями
ему  еще  сталкиваться  не  приходилось.
 «Вы,  что  же,  собираетесь  здесь  ночевать?»  —  спросил  он  у
жизнелюбивого  главы  семейства.
 «Да»,  —  лаконично  подтвердил  тот.
 «Но  ведь  завтра  вам  все  равно  придется  возвращаться
к  себе».
 «К  себе?  Под  бомбы?  Эго  зачем  же?  —  спросил  Бари.  —
Нет,  ошибаетесь.  Завтра  мы  отсюда  никуда  не  уедем».
 «Но  сколько  вы  собираетесь  здесь  жить:  неделю,  месяц?»
 «Ровно  столько,  сколько  вам  потребуется  для  ареста
бандитов».
 «А  если  мы  вообще  не  сможем  найти  преступников?»
 Бари  не  оценил  откровенности  начальника  уголовно-розыск¬
ной  милиции.  Он  только  развел  руками,  а  носильщики  тем  вре¬
менем  стали  вносить  чемоданы  и  баулы.
 Больше  всего  на  свете  Дубовицкий  опасался  скандалов.  По¬
этому  он  не  решился  выставить  на  улицу  семью,  которой  угро¬
жала  смерть.  И  все  Бари  разместились  на  втором  этаже  в  самом
конце  широкого  коридора.  К  вящему  удовольствию  сотрудников
розыска,  особенно  ребят  из  боевой  дружины,  которые  находи¬
лись  на  казарменном  положении,  здесь  были  поставлены  койки,
стол  и  мягкие  кресла.  Сюда  же  из  ресторана  «Московского  сво¬
бодного  клуба»  доставлялась  еда,  а  в  первый  вечер,  когда  Бари
отмечал  свой  переезд,  даже  шампанское.
 Волжанин,  умевший  ценить  смешное,  проникся  к  Бари
искренней  симпатией.  Ему  нравилась  и  сама  ситуация,  и  не¬
возмутимость  Бари,  который,  казалось,  чувствовал  себя  в  уго¬
ловном  розыске  как  у  себя  дома.  Каждую  свободную  минуту
Волжанин  использовал  для  того,  чтобы  подняться  в  «камбуз»  и
поболтать  там  с  главой  переселившегося  семейства,  а  заодно
67

поточить  лясы  со  смазливой  горничной.  Не  знаю,  насколько
успешны  были  ухаживания  Волжанина,  который,  по  ядовитому
определению  Артюхина,  пританцовывал  перед  девицей,  как  гусь
перед  тараканом,  но  заслуга  в  розыске  похитителей  принадле¬
жала  именно  ему.
 К  удивлению  Дубовицкого,  который  готов  уже  был  прими¬
риться  с  шумными  квартирантами,  преступников  задержали  че¬
рез  четыре  дня,  сразу  после  того,  как  Волжанин  установил,  что
автомобиль  принадлежит  правлению  Виндаво-Рыбинской  желез¬
ной  дороги.
 Руководителем  группы,  насчитывавшей  семь  человек,  ока¬
зался  сын  дантиста,  великовозрастный  гимназист,  которого  вы¬
гнали  за  неуспеваемость  из  Второй  московской  гимназии.  Недав¬
ним  учеником  той  же  гимназии  был  и  шофер  автомобиля.
 Дело  представлялось  чисто  уголовным,  так  как  похитители
Бари  не  входили  ни  в  одну  из  анархистских  групп.  Но  во  время
обыска  на  квартире  главаря  сотрудник  уголовно-розыскной  ми¬
лиции  случайно  обратил  внимание  на  фотографический  портрет
некоего  молодого  человека  с  челкой.  Лицо  ему  показалось  знако¬
мым.  Сотрудник  снял  портрет  со  стены.  На  обороте  картона
было  написано:
 «...Вместо  того,  чтобы  бессмысленно  повторять  старую  фор¬
мулу:  «Уважение  к  закону»,  мы  говорим:  «Презрение  к  закону
и  ко  всем  его  атрибутам!»  Гнусные  и  трусливые  слова:  «Подчи¬
нение  закону»,  мы  заменяем  словами:  «Отрицание  всяких  зако¬
нов  и  восстание  против  них!»  Всегда  и  везде  помни  это  выска¬
зывание  Петра  Кропоткина,  Сеня!!
 Ф.».
 Сеней  звали  гимназиста,  а  на  фотографии  был  запечатлел
не  кто  иной,  как  известный  анархистский  боевик,  комендант  До¬
ма  анархии  Федор  Грызлов  —  «бескорыстный  и  бесстрашный
рыцарь  социальной  революции».  Ему  же  принадлежал  и  авто¬
граф  с  цитатой  из  Кропоткина.
 И  хотя  инспектор  уголовно-розыскной  милиции  покуда  еще
не  установил  с  полной  достоверностью  непосредственного  участия
Грызлова  в  организации  похищения  жизнерадостного  коммерсан¬
та,  а  «Сеня»  уклонялся  от  ответов  на  щекотливые  вопросы,  дело
бросало  тень  на  Московскую  федерацию.  Передача  материалов
дознания  газетам  поставила  бы  анархистов  в  крайне  щекотливое
положение.  Они  это  прекрасно  понимали.  Но  сможет  ли  Москов¬
ская  федерация  анархистских  групп  помочь  нам  с  Маховым?
 68

Я  вызвал  к  себе  Борина  и  Хвощикова.  Как  они  расценивают
влияние  на  Хитровке  анархистов?
 Борин  высказался  неопределенно,  сославшись  на  то,  что  по¬
следний  год  мало  занимался  «вольным  городом».  Тем  не  менее
ему  представлялось,  что  с  «Обществом  отщепенцев»  и  «Союзом
анархистской  молодежи»  там  должны  считаться  хотя  бы  потому,
что  обе  организации  объединяют  не  менее  ста  пятидесяти  чело¬
век.  Хвощиков  же  сказал,  что  члены  «Союза  анархистской  мо¬
лодежи»  крепко  держатся  друг  за  друга,  поэтому  и  атаман  рын¬
ка  и  Махов  стараются  не  портить  с  ними  отношений,  тем  более
что  союз  им  покуда  ни  в  чем  не  мешает.
 Когда  Хвощиков  вышел,  Борин  спросил,  не  думаю  ли  я  при¬
общить  анархистов  к  розыску  драгоценностей  патриаршей
ризницы.
 —  А  почему  бы  и  нет?  —  сказал  я.  —  И  ветер  пользу  при¬
носит,  если  паруса  имеются.
 —  Но  ведь  прежде  паруса  надо  сшить...
 —  Вот  мы  их  и  сошьем.
 —  Из  чего,  позвольте  полюбопытствовать?
 —  Из  парусины,  понятно,
 В  тот  же  день  я  связался  по  телефону  с  Розой  Штерн  и  до¬
говорился  с  ней  о  встрече.  Но  «пошив  парусов»  пришлось  отло¬
жить:  из  Петрограда  поступило  сообщение  о  выезде  в  Москву
Василия  Мессмера.
 ИЗ  ОТЧЕТА  ПО  КОМАНДИРОВКЕ  В  ПЕТРОГРАД
ИНСПЕКТОРА  МОСКОВСКОЙ  УГОЛОВНО-РОЗЫСКНОЙ
МИЛИЦИИ  П.  В,  СУХОВА
 Мною  за  время  командировки  проведена  нижеследующая  ра¬
бота  по  розыскной  части:
 1.  М  е  с  с  ме  р  О,  Г,
 В  связи  со  своей  кратковременной  бытностью  в  Петрограде  я
не  смог  самолично  посетить  Валаамский  монастырь.  Однако  с
помощью  товарищей  из  Петроградской  милиции  мне  удалось
установить  деловую  связь  с  Сердоболъским  уездным  Советом  Вы¬
боргской  губернии.
 По  сведениям  Сердобольской  народной  милиции  и  уездного
штаба  Красной  гвардии,  гражданин  О.  Г.  Мессмер,  именуемый
в  монашестве  Афанасием,  числится  в  монастыре  с  1912  года.
После  принятия  в  начале  1917  года  великой  схимы  живет  в  за¬
творе  в  Иоанно-Предтеченском  ските.
 69

За  все  это  время  гражданин  О.  Г.  Мессмер  (Афанасий)  не  по¬
кидал  пределов  монастыря,  но  вел  деятельную  переписку  с  раз¬
личными  лицами.  Как  видно  из  прилагаемого  списка,  среди
адресатов  гражданина  Афанасия  имеются  его  отец,  брат,  двою¬
родная  сестра,  ее  муж,  а  также  бывший  настоятель  Валаамского
Преображенского  монастыря  архимандрит  Димитрий,  на  попе¬
чении  которого  находится  патриаршая  ризница  в  Кремле.
 Некоторые  из  адресатов  в  разное  время  навещали  гражда¬
нина  Афанасия.  Так,  в  декабре  1917  года,  когда  установилась
зимняя  дорога  по  озеру,  остров  посетили  двоюродная  сестра
гражданина  Афанасия  Ольга  Уварова  и  брат  вышеуказанного
гражданина  Василий  Мессмер.
 2.  Мессмер  В.  Г.
 В  мою  бытность  в  Петрограде  гражданин  В.  Г,  Мессмер  сни¬
мал  двухкомнатную  меблированную  квартиру  в  доходном  доме
Бу  гарева  по  Английскому  проспекту.  Указанный  дом  находится
между  Екатерингофским  проспектом  и  набережной  реки  Фон¬
танки,  заселен  преимущественно  бывшими  офицерами  и  госу¬
дарственными  чиновниками,  ряд  квартир  снимают  лица  свобод¬
ных  профессий.  Сюда  Мессмер  переехал  в  декабре  прошлого  го¬
да  с  Кирочной  улицы  (дом  Петельникова,  против  Таврического
сада).
 До  сентября  1917  года  он  исполнял  должность  заместителя
начальника  Царскосельского  гарнизона,  но  в  сентябре  по  требо¬
ванию  солдатского  Совета  гарнизона,  который  выразил  ему  не¬
доверие,  отстранен  от  вышеуказанных  обязанностей.  С  того  же
месяца  продолжает  службу  в  инспекторском  отделении  артилле¬
рийского  управления  штаба  Петроградского  военного  округа.
По  убеждениям  монархист.  На  митингах  выступал  как  против
Временного  правительства,  так  и  против  Советской  власти,  одна¬
ко  в  вооруженных  столкновениях  участия  не  принимал.  Во  вре¬
мя  Корниловского  мятежа  был  пассивен  (компрометирующих
данных  не  имеется).  В  штабе  округа  характеризуется  как  испол¬
нительный  и  грамотный  офицер.  По  делам  службы  выезжал  во
временные  командировки  в  Эстляндскую  и  Тобольскую  губернии,
а  также  в  Москву.
 Из  журнала  регистрации  командировок  артиллерийского
управления  Петроградского  штаба  военного  округа  видно,  что
Мессмер  В.  Г.  вернулся  из  своей  последней  поездки  в  Москву
6  января  сего  года.  Это  обстоятельство  дополнительно  подтверж¬
дается  произведенным  мною  опросом  гражданки  Шуклиной.
Шуклина,  происходящая  из  крестьян-бедняков  Петроградской
70

губернии,  работает  по  найму  горничной  в  доме  Бугарева  и
трижды  в  неделю  производит  уборку  в  квартире  гражданина
В.  Г,  Мессмера,  Шуклина  заявила  мне,  что  она  точно  помнит
время  пребывания  Мессмера  в  Москве,  так  как  помогала  ему
укладывать  вещи  в  чемодан,  а  когда  Мессмер  вернулся,  убира¬
ла  в  квартире  и  сдавала  прачке  его  грязное  белье.
 По  ее  словам,  Мессмер  уехал  в  религиозный  праздник
рождества  Христова,  а  вернулся  в  Петроград  6  января  к  ве¬
черу.
 Шуклина  подробно  описала  шкатулку,  обломки  которой  бы¬
ли  нами  обнаружены  в  снегу  под  окном  патриаршей  ризницы.
Эта  шкатулка  в  квартире  Мессмера  всегда  стояла  на  верхней
полке  платяного  шкафа.  В  ней  лежали  фотографии,  письма  и
другие  бумаги  владельца.  Гражданин  Мессмер  очень  дорожил
штакулкой  и  не  разрешал  горничной  прикасаться  к  ней,  сам
стирал  пыль  с  нее.
 Шуклина  не  присутствовала  при  уходе  Мессмера  из  кварти¬
ры,  когда  тот  уезжал  в  Москву.  Однако  она  считает,  что  ука¬
занную  шкатулку  тот  увез  с  собой,  хотя  раньше  он  ее  обычно
оставлял  дома.  Свое  мнение  Шуклина  обосновывает  тем,  что
приблизительно  за  час  до  отъезда  Мессмера  шкатулка  стояла  в
шкафу,  а  вечером  ее  на  обычном  месте  не  оказалось.  Содер¬
жимое  шкатулки  было  обнаружено  Шуклиной,  когда  Мессмер
уехал,  в  желтом  портфеле,  находящемся  в  среднем  ящике  пись¬
менного  стола.  Из  Москвы  шкатулку  Мессмер  обратно  не  при¬
возил  (Шуклина  разбирала  его  чемодан).
 ИЗ  РАЗГОВОРА  ПО  ПРЯМОМУ  ПРОВОДУ  НАЧАЛЬНИКА
ПЕТРОГРАДСКОЙ  УГОЛОВНО-РОЗЫСКНОЙ  МИЛИЦИИ
 С  ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ  СОВЕТА  НАРОДНОЙ  МИЛИЦИИ
ГОРОДА  МОСКВЫ
 Москва.  Председатель  Совета  милиции  товарищ  Рычалов
находится  в  аппаратной.
 Петроград.  Хочу  сообщить  сведения  об  отъезде  интере¬
сующего  вас  объекта.  Вы  меня  поняли?
 Москва.  Я  вас  понял.
 Петроград.  Интересующий  вас  объект  четыре  часа  назад
выехал  поездом  в  направлении  Москвы.
 Москва.  Можете  ли  вы  сообщить  мне  номер  поезда  и
вагона?
 Петроград.  Да.  Первый  поезд,  третий  вагон  второго  класса,
шестое  купе.
 71

Москва.  Кто  сопровождает  объект?
 Петроград.  Объект  сопровождают  командированный  вами
в  Петроград  агент  Московской  уголовно-розыскной  милиции  и
наш  сотрудник.  Оба  едут  в  соседнем  купе  номер  пять  того  же
вагона.  При  подготовке  встречи  имейте  в  виду,  что  объект
вооружен.
 Москва.  Благодарю  за  сообщение.  Предусмотрена  ли  воз¬
можность  изменения  объектом  в  пути  предполагаемого  маршру¬
та  следования?
 Петроград.  Предусмотрена.  С  одной  из  промежуточных
станций  на  имя  Косачевского  будет  отправлена  телеграмма,  под¬
тверждающая  прибытие  или  сообщающая  об  изменениях  в  маршру¬
те  объекта.  Имеются  ли  у  вас  еще  вопросы?
 Москва.  Последний  вопрос.  У  нас  здесь  циркулируют  слу¬
хи  о  возобновлении  немцами  военных  действий,  но  никаких  офи¬
циальных  сообщений  из  Петрограда  не  получено.  Надо  ли  вос¬
принимать  эти  слухи  как  провокационные?
 Петроград.  К  сожалению,  слухи  частично  соответствуют
действительности.  По  сведениям,  полученным  мною  из  Всерос¬
сийской  коллегии  по  формированию  Рабоче-Крестьянской  Крас¬
ной  Армии,  немецкое  командование  сегодня  предупредило  о  воз¬
обновлении  с  5  февраля  по  старому  стилю  военных  действий.
Официальное  сообщение  об  этом  вы,  видимо,  получите  в  бли¬
жайшие  часы.
 Москва.  По  договору  предупреждение  о  наступлении  долж¬
но  быть  сделано  за  неделю.  Видимо,  вы  ошиблись  в  дате,  и  речь
идет  о  10  февраля?
 Петроград.  Нет,  я  не  ошибся.  Немцы  нарушили  условия
договора.  Наступление  немецких  войск  начнется  послезавтра.
5  февраля.  У  вас  еще  имеются  вопросы?
 Москва.  Нет.  Благодарю  вас.
 Телеграмма
 Господину  Леониду  Борисовичу  Косачевскому.  В  собственные
руки.  Гостиница  «Националь»,  номер  345.  Москва.
 Ожидаемый  вами  товар  упакован  и  отгружен  помощью  пет¬
роградских  конторских  служащих  по  адресу.  Копии  накладных
переданы  мне  и  приказчику  вашей  Петроградской  конторы  под
расписку.  Днем  будем  Москве.  Случае  задержки,  изменений,
немедленно  сообщу  телеграфом,  телефоном.
 Нижайше  прошу  обеспечить  складирование  и  транспортиров¬
ку  со  станции.
 Преданный  вам  Сухов
 72

ГЛАВА  ЧЕТВЕРТАЯ
 «Товар»  из  Петрограда
 I
 На  совещании  у  Рычалова  было  решено  Мессмера  на  вок¬
зале  не  задерживать.  Наш  сотрудник  должен  был  на  перроне
«принять»  у  Сухова  «товар»,  а  затем  незаметно  сопровождать
Василия  Мессмера  в  его  путешествиях  по  Москве.  Предполагая,
что  Мессмер  с  вокзала  сразу  же  отправится  к  отцу,  я  решил  так¬
же  установить  наблюдение  за  домом  вдовы  действительного  тай¬
ного  советника  Бобрищева,  где  старик  снимал  квартиру.  Это  были
поручено  Артюхину  и  Волжанину.  Артюхину  предстояло  изобра¬
жать  слоняющегося  по  переулку  бездельника  и  держать  под  на¬
блюдением  интересующий  нас  подъезд.  Если  бы  Василий  Месс¬
мер  предпочел  воспользоваться  черным  ходом  со  двора,  то  здесь
его  неизбежно  заметил  бы  Волжанин,  который  под  видом  при¬
ехавшего  из  деревни  родственника  дворника  нанялся  переколоть
несколько  саженей  дров.
 Ожидая  прибытия  «упакованного  и  отгруженного  товара»,  я
вместе  с  Волжаниным  посетил  Николаевский  вокзал  и  лишний
раз  убедился,  что  «складирование»  и  «транспортировка»  будут
проходить  в  сложных  условиях.
 Каланчевка  всегда  была  самым  людным  местом  в  Москве.
С  ней  могли  в  этом  отношении  соперничать  разве  что  Сухаревка
и  Труба.  Приезжего,  едва  он  покидал  перрон,  сразу  же  оглушала
какофония  звуков.  Грохот  железных  шин  по  мостовой,  звон
трамваев,  ржание  лошадей,  сирены  и  клаксоны  прокатных  авто¬
мобилей,  выкрики  носильщиков,  тележечников,  агентов  по  сдаче
меблированных  комнат  и  пронзительные  вопли  московских  тор¬
говок.
 Груженные  дровами  возы,  платформы  с  чемоданами  и  бау¬
лами,  тележки  с  мешками.  Бархатные  салопы  и  меховые  капоры
дам,  крестьянские  треухи,  платки  торговок,  хорьковые  шубы,
бекеши,  поддевки.  Шум,  звон,  треск,  гам.
 Такой  была  площадь  перед  войной.  Ветер  войны  и  двух  ре¬
волюций  еще  более  вздыбил  это  людское  море,  бросив  сюда  бе¬
женцев,  демобилизованных  солдат,  мешочников  и  амнистирован¬
ных  уголовников.  Площадь  разукрасилась  красными  бантами  и
флагами,  а  на  фасаде  бывшего  Царского  павильона  появился  ги¬
гантский  плакат  с  изображением  стоящего  на  четвереньках  бур-
73

|куя  в  цилиндре  и  лаковых  штиблетах  с  подковами.  На  буржуе
верхом  сидел  босоногий  рабочий,  к  пяткам  которого  были  при¬
рисованы  звездчатые  шпоры.  Под  рисунком  назидательная
надпись:  «Крепче  сиди  в  седле,  пролетарий!»
 На  крыши  трамваев  с  прибаутками  и  гоготом  полезли  сол¬
даты.  Катание  на  крыше  —  любимое  развлечение  демобилизо¬
ванных  —  называлось  «каруселью».  «Трамвайная  карусель»  кру¬
тилась  по  всей  Москве...
 Мы  приехали  на  Каланчевку  утром,  но  жизнь  здесь  уже  была
в  полном  разгаре.  Каланчевка  бурлила,  суетилась,  кричала,  зазы¬
вала.
 —  Немцы  под  Петроградом!  Немцы  под  Петроградом!  —  во¬
пил  мальчишка-газетчик.  —  Голодные  обыски  в  Питере!  Генерал
Каледин  покончил  свою  генеральскую  жизнь  самоубийством!
Декрет  Совнаркома  о  золоте!
 —  Кому  мочала?  Бараночные  мочала!  —  надрывалась  тол¬
стая  торговка.
 —  Пирог  арзамасский  с  рыбкой  астраханской!  —  вопила  ее
товарка.
 Установить  время  прибытия  поезда  из  Петрограда  нам  не  уда¬
лось.  Дежурный  по  станции  лишь  пожал  плечами.
 —  До  войны  я  бы  вам  сказал.  А  теперь...  Может,  на  час
опоздает,  а  может,  и  на  сутки.
 Единственное,  в  чем  дежурный  был  уверен,  —  это  в  том,  что
поезд  обязательно  опоздает.
 Переговорив  с  нашими  сотрудниками,  которые  должны  были
заниматься  «складированием  и  транспортировкой»,  мы  прошли
к  воротам  вокзала  и  тут  же  были  подхвачены  толпой  пассажи¬
ров,  прибывших  с  очередным  поездом.  Выбраться  из  людского
месива  не  было  никакой  возможности.  Нас  притиснули  к  лавке
церковных  принадлежностей,  где  двое  монахов  торговали  кре¬
стиками,  лампадками  и  образками.
 Тут  же  пристроилась  молоденькая  проститутка  с  детским  ли¬
цом  и  стайка  оборвышей.
 Людская  река  приехавших,  опрокинув  лоток  торговки  пирож¬
ками,  влилась  в  бушующее  море  площади.
 —  Девятый  вал!  —  весело  сказал  Волжанин.  —  Дыбом  Рос¬
сия  —  только  косточки  похрустывают.  Небось  и  не  снилось  Ни-
колашке,  как  держава  по  швам  затрещит.  —  Глаза  его  под  низ¬
ко  надвинутой  на  лоб  бескозыркой  возбужденно  блестели.
Он  ощущал  себя  частью  этой  буйной,  подчиняющейся  каким-то
неведомым  законам  стихии,  ломающей  на  своем  пути  все  и
воя.
 —  Дела  дней  наших  —  поношение  рода  человеческого,  —
74

назидательно  сказал  старый  монах.  —  Сказано  в  священном  пи*
сании:  —  «Аще  обрящеши  кротость,  одолееши  мудрость».
 Волжанин  похлопал  ладонью  по  деревянной  коробке  маузера,
 —  Вот  где,  папаша,  и  кротость  и  мудрость.  Все  тута.  Пули!
молитвой  не  остановишь,  а  народ  крестом  на  четверашки  не  по¬
ставишь.
 —  Тьфу,  антихрист!
 —  Врешь,  вышеозначенный,  —  сказал  Волжанин.  —  Я  не
антихрист.  Антихрист  у  нас  на  крейсере  всего-то  навсего  матро¬
сом  второй  статьи  службу  проходил,  а  я,  забирай  выше,  в  луч¬
ших  комендорах  числился.  Его  за  ненадобностью  в  семнадца¬
том  в  расход  списали.
 К  матросу,  покачивая  бедрами,  протиснулась  проститутка.
Улыбаясь  густо  накрашенным  ртом,  попросила  закурить.
 —  Без  работы,  Машенька?
 Она  фыркнула.
 —  Кобелей  всегда  хватает.  Угости  вином,  златозубенький.
 Волжанин  вздохнул.
 —  И  рад  бы  в  рай,  да  грехи  не  пускают!
 —  Денег  нет,  что  ли?
 —  Деньги,  Машенька,  —  навоз,  —  внушительно  сказал  мат¬
рос.  —  Дело  не  в  деньгах,  а  в  принципе.  Вот  переколем  герман¬
цев,  тогда  и  разложим  с  тобой  пасьянс.  Кокаина  не  будет,  а
спирта  —  море.  Что  спирт?  Шампанское,  мадера!..  Все  твое  бу¬
дет,  Машенька.  Хочешь  —  пей,  хочешь  —  купайся,  а  нет  —*
топись.  Теперь  для  раскрепощенного  народа  ничего  невозможного
нет.  А  сейчас  —  нельзя:  принцип.  Пардон  и  извиняй.  Подымай
якорь  и  швартуйся  покуда  к  поверженному  в  прах  классу.
 Проститутка,  которой  матрос  понравился,  хотела  было  что-то
сказать,  но,  заметив  в  толпе  солидного  господина,  стала  поспеш¬
но  к  нему  протискиваться.
 Волжанин  сдвинул  на  затылок  бескозырку,  потер  прихвачен¬
ные  морозцем  красные  уши,  с  сожалением  сказал:
 —  А  все  революционный  принцип,  товарищ  Косачевский.
 В  моем  кабинете  нас  уже  дожидались  Борин  и  Артюхин.
После  того  как  Волжанин  переоделся  (родственник  дворника  из
деревни  должен  был  выглядеть  соответствующим  образом),  я
еще  раз  проинструктировал  его  и  Артюхина.
 —  Все  понятно?
 —  А  чего  тут  не  понимать?  —  удивился  Артюхин.  —
Не  левшой  сморкаемся,  Леонид  Борисович.  Я  бы  и  самоуком  до¬
шел.  Оплошку  не  дам.
 После  их  отъезда  мне  удалось  наконец  выяснить,  что  курьер¬
ский  еще  стоит  где-то  под  Клином.  Дорога  была  забита  эшело¬
75

нами  беженцев  и  военнопленных,  от  которых  уже  скоро  месяц,
как  разгружался  Петроград.
 Предварительно  постучавшись,  в  кабинет  вошел  Дубовицкий.
Он  обладал  удивительной  способностью  всегда  появляться  не
вовремя.  При  виде  начальника  уголовно-розыскной  милиции  Бо¬
рин  встал:  он  привык  уважать  старших  по  должности.
 —  Сидите,  сидите,  Петр  Петрович,  —  сказал  Дубовицкий.
 У  него  было  изумленно-счастливое  выражение  лица:  он  ни¬
как  не  мог  прийти  в  себя  после  неожиданного  ареста  похитите¬
лей  жизнерадостного  коммерсанта.  Этому  из  ряда  вон  выходя¬
щему  событию  он  посвятил  целую  страницу  в  отчете  о  проде¬
ланной  за  месяц  работе.
 —  Як  вам  буквально  на  минуту,  Леонид  Борисович,  —  благо¬
разумно  предупредил  он.  —  Я  только  что  имел  телефонный  раз¬
говор  с  архимандритом  Димитрием.  Патриарх  и  члены  Помест¬
ного  собора  интересуются  ходом  расследования  ограбления  риз¬
ницы.
 —  Вы  хотите  сказать,  что,  по  мере  своих  возможностей,  удов¬
летворили  их  любопытство?
 —  Отнюдь  нет,  Леонид  Борисович.  Я  только  сказал,  что  этим
занимаетесь  лично  вы.  Он  хочет  с  вами  переговорить  и  просил
назначить  ему  время.
 —  Готов  с  ним  побеседовать  даже  сегодня  вечером.
 —  Тогда  я,  с  вашего  разрешения,  ему  телефонирую?
 —  Не  смею  вас  утруждать,  Виталий  Олегович.  Я  сам  пере¬
говорю  с  ним  по  телефону.  А  теперь  прошу  великодушно  изви¬
нить  меня.
 Однако  отделаться  от  Дубовицкого  было  не  так-то  просто.
 —  Еще  один  безотлагательный  вопрос,  —  поспешно  сказал
он.  —  Я  читал  материалы  по  делу  Бари,  и  у  меня  создалось  впе¬
чатление,  что  похитители  действовали,  если  так  можно  выра¬
зиться,  под  моральным  влиянием  анархиста  Грызлова.
 Борин  насторожился  и  посмотрел  на  меня:  кажется,  он  по¬
нял,  из  чего  я  собираюсь  «шить  паруса».
 —  И  к  какому  же  выводу  вы  пришли?
 Он  замялся:
 —  Как  вам  сказать?  Чисто  юридически  на  товарища  Грыз¬
лова  нельзя,  конечно,  возлагать  ответственность  за  происшедшее...
 —  Почему  же?  Похоже  на  подстрекательство.
 —  Ну,  учитывая,  что  товарищ  Грызлов  старый  революцио¬
нер...  Может  быть,  имеет  смысл  поставить  об  этом  в  известность
товарища  Рычалова?
 —  Это  я  тоже  беру  на  себя,  Виталий  Олегович.
 —  Очень  вам  благодарен,  —  с  облегчением  сказал  Дубовиц¬
76

кий,  которому,  с  одной  стороны,  не  хотелось  портить  отношения
с  федерацией  анархистских  групп,  а  с  другой  —  пренебрегать
своим  служебным  долгом.  Он  предпочитал,  чтобы  и  волки  были
сыты,  и  овцы  целы,  и  совесть  спокойна.  —  Премного  меня  обя¬
жете,  Леонид  Борисович.
 Вскоре  после  его  ухода  раздался  наконец  долгожданный  зво¬
нок.  Субинспектор  с  Николаевского  вокзала  доложил,  что  «товар»
прибыл  и  благополучно  передан  с  рук  на  руки.
 —  Сухов  у  вас?
 —  Никак  нет,  товарищ  Косачевский.  Сухов  только  что  уехал
к  вам.  Но  у  меня  сидит  петроградский  товарищ.  Желаете  с  ним
поговорить?  -
 —  Пусть  тоже  приезжает  сюда.  Где  сейчас  интересующий  нас
объект?
 —  В  здании  вокзала.  Завтракает  в  буфете  первого  класса.
 То,  что  Мессмер  не  поехал  сразу  же  к  отцу,  а  отправился  в
буфет,  показалось  мне  странным,  но  я  не  считал  себя  специа¬
листом  в  психологии  гвардейских  офицеров  и  слишком  мало
знал  о  взаимоотношениях  в  семье  Мессмеров.
 —  Когда-то  в  ресторане  Николаевского  вокзала  была  одна
из  лучших  в  Москве  кухонь,  —  мечтательно  заметил  Борин.  —
Поваром  там  подвизался  Деборг.  Такие  паштеты  готовил  —  паль¬
чики  оближешь.  Особенно  ему  удавался  телячий:  телятина,  вет-
чина,  шампиньоны...
 —  Ну,  ежели  Мессмер  такой  же  гурман,  как  вы...
 —  Деборг  давно  уехал,  —  сказал  Борин,  —  шампиньоны
в  Москве  уже  не  разводят...
 —  Тогда  будем  исходить  из  того,  что  он  навестил  бывший
ресторан  по  старой  памяти.  Ведь  приходят  же  на  могилу  первой
любви,  дабы  уронить  слезинку  и  возложить  букет  роз.
 Через  пятнадцать  минут  снова  звонок:  Мессмер  завершил  свой
скромный  завтрак  и  взял  извозчика.
 —  Да,  жаль,  —  сказал  я  Борину,  закончив  телефонный  раз¬
говор.
 —  Вы  о  чем?
 —  О  телячьем  паштете,  разумеется,  —  объяснил  я.  —  Если
бы  мы  с  вами  познакомились  пораньше,  я  бы  обязательно  посе¬
тил  ресторан  на  Николаевском  вокзале.
 —  Но,  может  быть,  не  все  потеряно,  Леонид  Борисович?
 —  Конечно.  Я  уверен,  что  в  Москве  еще  будут  разводить
шампиньоны.
 Борин,  кажется,  не  разделял  моей  уверенности...
 Распахнулась  дверь,  и  в  кабинет  влетел  возбужденный  Сухов.
 77

—  Ну  как?
 —  Во-первых,  здравствуйте,  —  сказал  я.  —  А  во-вторых,
сначала  разденьтесь.  Возражений  нет?
 Он  смутился.
 —  Простите,  Леонид  Борисович.  Здравствуйте.
 Сухов  стащил  с  головы  припорошенную  снегом  ушанку,  ски¬
нул  пальто,  положил  на  стол  книги,  видимо,  купленные  в  Пет¬
рограде.  Я  прочел  заголовок  верхней;  «Драгоценные  камни».
Основательный  подход  к  расследованию  ограбления!
 —  А  теперь  садитесь  и  рассказывайте.
 Было  похоже  на  то,  что  поездка  Мессмера  в  Москву  непо¬
средственно  связана  с  появившимися  в  газетах  сообщениями  об
ограблении  ризницы.
 Сухов  рассказал,  что  горничная  Шуклина,  которая  в  день
неожиданного  отъезда  Василия  Мессмера  пришла  к  нему,  как
обычно,  в  девять  утра  (он  уходил  на  работу  в  восемь),  на  этот
раз  застала  его  дома.  Мессмер  говорил  с  кем-то  по  телефону,  а
на  столе  лежала  газета,  в  которой  сообщение  об  ограблении
ризницы  было  обведено  карандашом.  Мессмер  был  сильно  взвол¬
нован.  Он  прервал  разговор  по  телефону  и  выпроводил  ее,  по¬
просив  прийти  через  час.  В  тот  же  день  он  оформил  в  штабе
краткосрочный  отпуск,  который  был  ему  якобы  необходим  в
связи  с  болезнью  отца,  и  выехал  в  Москву.  Сухов  успел  не
только  купить  в  Петрограде  книги,  но  и  собрать  о  Мессмерах
обширные  сведения.
 Когда  телефон  зазвонил  в  третий  раз,  к  аппарату  подошел
Борин.
 —  Что?..  На  Арбате?..  —  донеслось  до  меня,  и  по  его  го¬
лосу  я  понял,  что  случилось  нечто  непредвиденное.  Вначале  я
подумал,  что  Василию  Мессмеру  удалось  скрыться.  Но  нет...  —
Повторите  адрес,  —  попросил  Борин.  —  Да,  понял...  Нет,  ника¬
ких  действий  покуда  не  предпринимайте.  Продолжайте  наблю¬
дение.  Да...  Хорошо.
 Он  повесил  трубку  на  рычаг  и  дал  отбой.
 —  Оказывается,  Мессмер  поехал  не  к  отцу.  Он  сейчас  на
квартире  у  ювелира  ризницы  Кербеля...
 Это  сообщение  было  если  и  не  ошеломляющим,  то  неожи¬
данным.
 —  Мессмер  не  отправлял  телеграммы  в  день  отъезда?  —  спро¬
сил  Борин  Сухова.
 —  Отправлял,  —  подтвердил  тот,  —  с  вокзала  отправлял.
Но  это  было  перед  самым  отходом  поезда,  и  я  не  успел  уста¬
новить  адресата.
 —  Думаете,  адресатом  был  Кербель?  —  спросил  я.
 78

—  Похоже  на  то,  —  кивнул  Борин.  —  Вполне  возможно,
что  в  телеграмме  он  назначил  Кербелю  встречу  на  вокзале  и
дожидался  его  в  буфете,  а  не  дождавшись,  поехал  к  негду  до¬
мой.
 Итак,  Василий  Мессмер  хорошо  знает  ювелира  патриаршей
ризницы,  а  его  брат  Олег  —  архимандрита  Димитрия.  Выезд
Василия  в  Москву  связан  с  сообщением  об  ограблении  риз¬
ницы.
 —  Странно,  —  задумчиво  сказал  Борин,  эхом  откликаясь
на  мои  мысли.
 Василий  Мессмер  пробыл  на  квартире  Кербеля  недолго,  ми¬
нут  десять.  Не  застав  хозяина  (ювелир  в  это  время  находился
у  шлифовщика  драгоценных  камней  Цехановича),  он  снова  взял
извозчика  и  поехал  к  отцу.
 Борин  отстаивал  свою  излюбленную  тактику  выжидания.  Но
на  этот  раз  я  с  ним  не  согласился:  завязавшийся  узел  надо  бы¬
ло  рубить.  Я  договорился  по  телефону  с  архимандритом  Димит¬
рием  о  встрече,  а  затем  вызвал  автомобиль.
 II
 Если  вы  нежелательный  гость,  а  хозяин,  по  вашим  предпо¬
ложениям,  вооружен  и  обладает  достаточно  строптивым  нравом,
то,  позвонив  или  постучавшись,  следует  стать  сбоку  от  двери  и
поплотней  прижаться  к  стене.  Эту  премудрость  я  освоил  в  Туле
в  марте  1906  года,  когда  полиция  пыталась  арестовать  трех
московских  боевиков,  среди  которых  находился  и  я.  В  ответ  на
начальственный  стук  я  разрядил  во  входную  дверь  свой  брау¬
нинг,  а  затем  присоединился  к  товарищам,  уходившим  через
черный  ход.  Стрелял  я,  разумеется,  наугад,  для  острастки,  что¬
бы  только  задержать  ночных  гостей.  Но  на  следующий  день  с
удивлением  узнал,  что  филер  убит,  а  двое  полицейских  ранены,
причем  один  из  них  тяжело.  Тульские  полицейские  не  имели
соответствующего  опыта:  преисполненные  служебного  рвения  и
желания  поскорей  отрапортовать  в  Петроград,  они  стадом  стол¬
пились  перед  дверью,  хотя  хорошо  знали,  что  мы  вооружены  и
терять  нам  нечего.  Мне  эта  поучительная  история  запомнилась.
И  теперь,  двенадцать  лет  спустя,  поднявшись  на  лестничную
площадку,  я  первым  делом  отжал  в  сторону  излишне  торопли¬
вого  Артюхина,  который  был  способен  один  заполнить  весь
дверной  проем.  Затем  я  жестом  показал  ребятам  из  боевой  дру¬
жины,  где  им  следует  находиться.  И  только  потом,  став  сбоку,
я  нажал  на  кнопку  электрического  звонка.  Подождал  —  ни
звука.  Я  снова  позвонил  —  опять  молчание.  Но  когда  я  уже
стал  примеряться,  как  вышибить  толстую  двухстворчатую  дверь,
79

по  ту  сторону  послышалось  что-то  похожее  на  стук  каблуков
по  паркету.  Молодой  женский  голос  спросил:
 —  Кто  там?
 —  Уголовно-розыскная  милиция.
 —  Милиция?  А  что  вам  угодно?  —  в  голосе  слышалось
удивление.
 Щелкнул  замок,  но  дверь  приоткрылась  лишь  на  длину  це¬
почки.
 —  Что  вам  угодно?  —  повторила  горничная,  на  этот  раз
обращаясь  уже  непосредственно  ко  мне.
 —  Об  этом  мы  поговорим  с  вами  в  квартире.
 Она  сняла  цепочку,  и  мы  вошли  в  большую  квадратную  при¬
хожую.  Сюда  выходило  несколько  дверей.
 —  Василий  Григорьевич  дома?
 —  Минутку...  Я  сейчас  доложу.
 —  Не  извольте  беспокоиться.  Где  он?
 Она  указала  глазами  на  дверь.  Я  взялся  за  ручку,  мягко
нажал  на  нее  и  рывком  распахнул  дверь.  Комната  была  пуста.
 —  Где  же  он  все-таки?
 —  Не  знаю.  Ей-богу,  не  знаю...  —  Вся  ее  фигура  и  даже
кружевная  белая  наколка  на  голове  выражали  недоумение.  —
Я  Василию  Григорьевичу  подавала  сюда  чай...  Вот  только  сей¬
час...
 Действительно,  на  круглом  маленьком  столике  у  тахты,
покрытой  текинским  ковром,  стояли  сахарница,  фарфоровый
чайник  и  чашка  с  блюдцем.  От  чашки  поднимался  легкий
парок.
 —  Я  узнаю,  может  быть,  Василий  Григорьевич  у  своего
папа...
 —  Василия  Григорьевича  нет  дома,  —  раздался  скрипучий
старческий  голос.  —  Ты,  Верочка,  иди  к  себе,  а  я  гостями  зай¬
мусь  сам.  Если  потребуется,  я  тебя  позову.  Иди,  Верочка.
 В  противоположном  конце  прихожей  стоял  старичок  с  уса¬
ми  и  бакенбардами,  какие  носили  в  конце  прошлого  века.  На
нем  была  куртка  с  генеральскими  поперечными  погонами  от¬
ставника  и  штабные  брюки  с  красными  лампасами.  Если  бы  не
домашние  войлочные  туфли  без  задников,  которые  никак  не  вя¬
зались  с  его  бравым  видом,  он  был  бы  точь-в-точь  тем  образцо¬
вым  отцом-командиром,  каких  любила  помещать  на  своих  стра¬
ницах  «Нива».
 Нетрудно  было  догадаться,  что  это  и  есть  хозяин  квартиры,
генерал-майор,  барон  Мессмер.
 Распространяя  запах  нафталина  —  видимо,  генеральская
форма  недавно  была  извлечена  из  сундука  и  ее  не  успели  как
 80

следует  проветрить,  —  барон  мелкими  шажками  направился  ко
мне.
 —  С  кем  имею  честь?
 Я  протянул  мандат.  Надев  очки,  он  обстоятельно  изучил  его
и  с  легким  поклоном  вернул.
 —  Счастлив  познакомиться,  —  любезно  сказал  он.  —  Това¬
рищ  председатель  Совета  милиции  —  это  вроде  действительного
статского  советника,  что  по  военному  ведомству  соответствует
генерал-майору,  а  по  морскому  —  контр-адмиралу,  —  объяс¬
нил  он  мне.  —  Высокий  чин.  Особа  четвертого  класса.  Польщен.
 —  Где  ваш  сын?
 Старичок  как  будто  даже  обрадовался.
 —  Вопрос  по  самой  сути.  Но,  если  вы  имеете  в  виду  Васи¬
лия  Григорьевича,  то  ничем  не  смогу  быть  полезен.  Смею  лишь
уверить,  что  здесь  его  нет.  Впрочем,  для  вас  имеется  записка.
Вот  она.  Если  позволите...
 Записка  состояла  всего  из  нескольких  слов:
 «Господа  чекисты!
 Не  имея  достаточного  времени  для  обстоятельной  беседы  с
вами,  приношу  извинения.  Льщу  себя  надеждой,  что  в  недале¬
ком  будущем  наша  беседа  все-таки  состоится,  но  при  более  бла¬
гоприятных  для  России  и  меня  обстоятельствах.
 Барон  В.  Мессмер».
 —  Хотя  и  сын,  а  не  одобряю.  Фрондерство,  —  осуждающе
сказал  старичок.  —  Но  что  же  мы  с  вами  в  прихожей?  Изви¬
ните,  омедвежил  я  в  своей  берлоге...  Прошу  в  апартаменты.
А  солдатиков  Верочка  покормит  на  кухне.  Щи  да  каша  —  пи¬
ща  наша...  Как  служба,  братцы?  —  молодцевато  спросил  он  у
красногвардейцев  из  боевой  дружины.
 —  Служим  —  не  тужим,  ваше  высокопревосходительство,  —
насмешливо  буркнул  один  из  них.
 —  Как?  Служим  —  не  тужим?  Замечательно!  Вон  она,  на¬
родная  мудрость.  —  Старичок  просиял  и  даже  притопнул  по
паркету  войлочной  туфлей.  —  Служим  —  не  тужим...  Хорошо
сказано,  по-солдатски.  Солдат  ведь  как  —  шилом  бреется,  пал¬
кой  греется,  а  думку  при  себе  держит...
 Так  рухнула,  казалось  бы,  тщательно  и  всесторонне  проду¬
манная  операция.
 Я  опасался  за  доставку  «товара»  в  Москву  из  Петрограда.
Опасался,  что  Василия  Мессмера  могут  упустить  на  Каланчев¬
ской  площади  или  по  пути  с  нее.  Но  что  он  уйдет  из-под  самого
моего  носа  —  этого  я  не  ждал.  А  он  ушел.  И  ушел  предельно
просто,  не  ломая  головы  над  изобретением  хитроумных  планов.
Незадолго  до  нашего  визита  он  спокойно  поднялся  по  лестнице
 6  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3
 81

на  чердак,  через  слуховое  окно  выбрался  на  крышу,  а  оттуда
перескочил  на  крышу  соседнего  дома,  который  стоял  почти
впритык  к  дому  вдовы.  Вниз  он  спустился  тоже  просто,  без  ак¬
робатических  трюков:  через  чердак  или  по  наружной  пожарной
лестнице.  Молодец,  барон!
 На  чердаке  было  темно.  Шуршали  бумагой  мыши.  На  тол¬
стом  слое  пыли,  которая  почти  сплошь  покрывала  дощатый  на¬
стил,  хорошо  были  видны  следы  сапог.  Висящий  на  единствен¬
ной  петле  ставень  слухового  окна  плавно  качался  и  издева¬
тельски  поскрипывал.
 —  Убег,  —  глубокомысленно  изрек  Артюхин  и  со  свой¬
ственной  ему  тягой  к  чистоплотности  тщательно  вытер  пере¬
пачканные  руки  о  сушившуюся  на  веревке  простыню.  —  По
крыше  убег,  Леонид  Борисович.
 Когда  после  осмотра  чердака  и  крыши,  злой  и  измазанный,
я  спустился  обратно  в  квартиру,  горничная  принялась  за  чистку
моего  пальто,  а  генерал  с  подозрительной  предупредительностью
предложил  вымыть  руки.  Он  самолично  проводил  меня,  но  поче¬
му-то  не  в  ванную  комнату,  а  в  свою  спальню,  где  почти  всю  сте¬
ну  занимал  отделанный  палисандровым  деревом  шкаф-умы¬
вальник.  Палисандровыми  были  и  многочисленные  щетки  и  ще¬
точки,  предназначавшиеся,  видимо,  для  генеральской  головы,
усов  и  бакенбардов.  Тут  же  флаконы  с  одеколоном,  коробочки
с  фиксатуаром.  Генерал  заботился  о  своей  внешности.
 Палисандр  источал  свойственный  только  ему  легкий  аромат
пармских  фиалок,  и  этот  запах  напоминал  о  весне.  На  стене,
против  широкой  кровати  под  покрывалом  (над  изголовьем  не¬
сколько  образков),  висели  в  одинаковых  резных  рамах  два
портрета:  Пушкина  и  великого  князя  Константина  Константи¬
новича.  Подавая  мне  полотенце,  старичок  лукаво  улыбнулся.
 —  Загадка  природы,  —  сказал  он,  —  камер-юнкер  и  вели¬
кий  князь  —  какая  дистанция,  не  правда  ли?  Но  я  пренебре¬
гаю.  Смею  вас  уверить,  господин  Косачевский,  что  оба  они  на
Пегасе  в  одном  седле  сидят  и  за  одну  уздечку  держатся.  Лю¬
бимцы  муз!  Правда,  его  высочество  не  только  стихами  прослав¬
лен  —  командир  лейб-гвардии  Преображенского  полка,  шеф
пятнадцатого  гренадерского  тифлисского,  генерал,  президент
Академии  наук...  О  происхождении  говорить  не  буду.  Однако  я
враг  предрассудков  и  предвзятостей,  господин  Косачевский.
По  моему  разумению,  стихи  камер-юнкера  могут  быть  не  хуже
стихов  великого  князя.  Да-с.  На  Парнасе  нет  табели  о  рангах.
Но  мне,  признаться,  более  симпатична  муза  Константина  Кон¬
стантиновича.  Не  потому,  натурально,  что  он  великий  князь,  а
господин  Пушкин  арапского  происхождения.  Но  потому,  что
82

Константин  Константинович  посвятил  свое  перо  не  любовным
утехам,  не  дамским  ножкам,  а  предметам,  кои  дороги  каждому
православному  человеку.  Стихи  его  высочества,  я  бы  выразил¬
ся,  более  возвышенны  и  гражданственны.  Помните,  конечно?  —
Старичок  взмахнул  правой  рукой  и  продекламировал:  —  «Но
пусть  не  тем,  что  знатного  я  рода,  что  царская  во  мне  струится
кровь,  родного  православного  народа  я  заслужу  доверье  и  лю¬
бовь».  Трогательно,  не  правда  ли?  И  далее:  «Пускай  прольются
звуки  моих  стихов  в  сердца  толпы  людской,  пусть  скорбного
они  врачуют  муки  и  радуют  счастливого  душой!»  Очень  про¬
никновенно!  —  Он  вздохнул  и  повторил:  —  «...Родного  право¬
славного  народа  я  заслужу  доверье  и  любовь».
 Кажется,  я  его  зря  заподозрил  в  иронии.  Она  ему  не  была
свойственна.  Он  и  не  думал  надо  мной  издеваться.  Просто  ге¬
нерал  уже  успел  переступить  тот  невидимый  порог,  который  от¬
деляет  мудрую  старость  от  умственной  дряхлости,  и  сделал  это
со  свойственной  ему  решительностью,  четким  церемониальным
шагом,  каким  некогда  проводил  свой  батальон  по  улицам  Крас¬
ного  села.
 Сын,  разумеется,  не  посвящал  его  в  свои  дела.
 —  Будете  учинять  обыск?  —  деловито  спросил  старичок.
 —  Придется.
 Он  сочувственно  и  уважительно  затряс  головой.
 —  Понимаю,  понимаю...  Служба-с!
 К  таким  понятиям,  как  служба,  дисциплина,  чины,  власть,
он  относился  с  забавным  благоговением.  Сопровождая  меня  в
прихожую,  рассказал  полковой  анекдот:
 —  Идет  портупей-юнкер  по  Невскому,  и  вдруг,  откуда  ни
возьмись,  —  собственной  персоной  его  императорское  величе¬
ство  покойный  Александр  Александрович,  царствие  ему  небес¬
ное...  Портупеюшка,  натурально,  во  фрунт,  топольком  вытя¬
нулся,  не  дышит.  Статуя,  только  кончики  усов  трепещут  да
шпоры  мелкой  дрожью  позванивают.  Оглядел  его  Александр
Александрович  —  все  по  ранжиру:  знает  добрый  молодец  стро¬
евую  науку,  —  как  литой,  шмель  в  ноздрю  залетит  —  не  чих¬
нет.  Служба!  Спрашивает:  «Куда  идешь?»  Тот  ка-ак  гаркнет:
«В  депу,  ваше  императорское  величество!»  Усмехнулся  импера¬
тор  благосклонно  и  объясняет  ласково:  «Дурачок,  говорит,  по
российской,  говорит,  словесности  слово  «депо»  не  склоняется».
А  портупеюшка  не  соглашается:  «Никак  нет,  говорит,  ваше  им¬
ператорское  величество!»  —  «Что  нет,  дурачок?»  —  «А  то  нет,
отвечает,  что  перед  вашим  императорским  величеством  все  скло¬
няется!»  Каков,  а?  —  захихикал  старичок.  —  А  ведь  прав,  бе¬
стия:  перед  верховной  властью  все  склоняется  —  и  человек,  и
6*
 83

гад  всякий,  и  растение,  а  о  грамматике-то  и  говорить  не¬
чего!
 В  прихожей  я  увидел  Волжанина,  которому  больше  нечего
было  делать  во  дворе.  У  матроса  было  красное  разгоряченное
лицо  и  влажные  от  пота  волосы.  Усыпанный  опилками  ватник
распахнут,  на  голой  груди  —  вытатуированная  красной  тушью
надпись:  «Смерть  мировому  капиталу!»  Наколка  была  окруже¬
на  затейливым  орнаментом  из  цепей  и  якорей...
 —  Вы  что  же,  так  нараспашку  с  голой  грудью  и  пилили?  —
заботливо  спросил  я,  чувствуя,  что  во  мне  все  закипает.
 —  Точно,  —  не  без  гордости  подтвердил  он.  —  Только  вы
за  меня,  товарищ  Косачевский,  беспокойства  не  имейте:  я  в
семи  водах  вымочен  и  на  семи  ветрах  высушен.  Когда  работа¬
ешь,  никакая  болячка  не  пристанет.  Перепилишь  да  переко¬
лешь  сажень  —  ив  подштанниках  потом  прошибет,  что  в
бане...
 «Смерть  мировому  капиталу...»  Да,  пожалуй,  Василию  Мес¬
смеру  не  так  уж  сложно  было  понять,  что  за  квартирой  его
отца  установлено  наблюдение.
 —  А  во  флоте  императорский  салют  был  установлен  в  три¬
дцать  один  орудийный  выстрел,  —  не  совсем  к  месту  заметил
старичок,  —  и  при  этом  все  вымпела,  брейд-вымпела  и  адми¬
ральские  флаги  приспускались  до  половины  брам-стеньги.
 —  В  са*мое  яблочко,  папаша,  —  подтвердил  Волжанин  и
подмигнул  мне.  —  Вышеозначенный-то  дело  знает,  а?
 —  Да...  в  отличие  от  вас,  —  кивнул  я.
 III
 Было  маловероятно,  что  Василий  Мессмер,  совершив  про¬
гулку  по  крыше,  сразу  же  отправится  с  визитом  к  Кербелю  или
ризничему.  Видимо,  он  понял,  откуда  дует  ветер,  и  сделал  со¬
ответствующие  выводы.  Но  «маловероятно»  —  это  все-таки  воз¬
можно.  Поэтому  я  решил  проявить  предусмотрительность  и  во
избежание  очередных  сюрпризов  послать  Волжанина  к  Борину,
который  в  это  время  проводил  обыск  на  квартире  ювелира.  Мат¬
рос  должен  был  предупредить  о  нашей  неудаче.  С  ним  же  я  пе¬
редал  записку,  в  которой  просил  принять  меры  к  задержанию
Василия  Мессмера,  если  тот  все  же  решится  навестить  Кербе¬
ля,  а  отправить  Сухова  вместе  с  сотрудником  Петрогуброзыска
в  Кремль.  На  Сухова  возлагалась  деликатная  миссия  незаметно
и  без  шума  арестовать  Мессмера.  Архимандрита  я  просил  пока
не  тревожить.  Димитрий,  с  которым  мне  предстояло  через  не¬
сколько  часов  встретиться  в  уголовном  розыске,  ни  в  коем  слу¬
84

чае  не  должен  был  знать  о  приезде  полковника  в  Москву,  а  тем
более  о  нашем  интересе  к  нему  и  к  схимнику  из  Валаамского
монастыря.  Вообще,  чем  меньше  Димитрий  будет  знать,  гем
больше  шансов,  что  наша  беседа  принесет  пользу  делу.
 Следовало  предусмотреть  также  попытку  Мессмера  связать¬
ся  с  Димитрием  по  телефону.  В  патриаршей  ризнице  телефон¬
ного  аппарата  не  было.  Но  зато  телефоны  имелись  в  синодаль¬
ной  конторе  и  монастырях.  Десять  или  двенадцать  аппа¬
ратов.
 Итак,  телефонная  связь...
 Все  аппараты  одновременно  испортиться,  разумеется,  не  мо¬
гут.  А  если  внести  коррективы  в  работу  телефонной  станции
или  повредить  —  «случайно»,  понятно,  —  какой-нибудь  про¬
вод  или  кабель?
 Я  по  телефону  соединился  с  комендатурой  Кремля.
 Помощник  коменданта  выслушал  меня  и  сказал:
 —  Сделаем.  Устроим  ремонт.
 —  Когда?
 —  Хоть  сейчас.  Сколько  часов  тебе  нужно?
 —  Пять-шесть.
 —  Сделаем.  Сейчас  распоряжусь.
 Теперь  Василий  Мессмер  был  лишен  возможности  телефо¬
нировать  Димитрию.  Ему  оставалось  или  идти  на  риск,  или  же,
проявив  благоразумие,  отказаться  от  общения  с  ризничим.
 А  пока  обыск.  Может  быть,  он  что-либо  и  даст.
 Экстраординарный  профессор  полицейского  права  в  Деми¬
довском  лицее,  которого  студенты  почему-то  окрестили  Сапогом,
был  страстным  поклонником  «оного  дознавательного  и  след¬
ственного  действия».  «Обыск,  господа  студенты,  —  говорил
он,  —  не  столько  наука,  сколько  искусство.  Для  обыска  недо¬
статочно  обычной  чиновничьей  добросовестности,  а  нужно  вдох¬
новение.  И  поверьте  мне,  господа,  что  в  этой  сфере  есть  свои
таланты  и  гении...»
 Среди  преподавателей  Демидовского  юридического  лицея  Са¬
пог  считался  дураком.  И  только  немногие  понимали,  что  Сапог
прирожденный  романтик,  менестрель  полицейского  права,  и,
как  всякий  романтик,  не  чужд  некоторым  преувеличениям.  За¬
нимаясь  к  тому  времени  уже  несколько  лет  подпольной  работой,
я  убедился  на  практике,  что  для  успешного  обыска  требуются
и  знания  и  чутье.  Во  всяком  случае,  довольно  удачно  обманы¬
вая  полицейских  и  жандармских  чинов,  я  ни  разу  не  выходил
победителем  в  подобного  рода  состязаниях  с  ротмистром  Говор¬
ко,  пожилым  малороссом  с  дивными  черными  усами.  Говорко
никогда  не  покидал  обыскиваемую  квартиру  без  добычи.  Каким-
85

то  жандармским  нюхом  он  обнаруживал  тайник  в  стенах,
печке,  саду  и  даже  в  нужнике.
 Когда  после  очередного  ареста  я  процитировал  ему  высказы¬
вание  Сапога  об  обыске,  ротмистр  польщенно  хохотнул.
 «А  шо  вы  думаете,  Косачевский,  —  с  легким  украинским
акцентом  сказал  он,  —  без  таланта  в  нашем  деле  не  обойдешь¬
ся.  Без  таланта  —  вроде  как  без  шароваров:  и  неудобно,  и  хо¬
лодно,  и  в  приличное  общество  не  пустят».
 «Ну,  вас-то?  положим,  и  при  вашем  таланте  в  приличное  об¬
щество  не  пускают»,  —  съязвил  я.  Он  не  обиделся.
 «Шо  верно,  то  верно:  не  пускают.  А  глупо  делают,  шо  не
пускают:  умный  хозяин  свою  собаку  на  цепи  держит,  а  из  соб¬
ственных  рук  кормит...  Но  я  о  другом.  Забавная  мысль  забрела
в  голову.  Представил  я  себе,  господин  Косачевский,  шо  не
я  у  вас,  а  вы  у  меня  обыск  учиняете».
 «А  ведь  и  такое  может  когда-нибудь  случиться...»
 «Может.  А  вот,  чтобы  вы  у  меня  шо-нибудь  нашли  —  вот
этого  не  может.  Хоть  полковую  артиллерию  я  у  себя  сховаю,
все  одно  не  найдете!»
 Я  с  ним  согласился.  Но  много  лет  спустя  выяснилось,  что
мы  оба  ошибались:  прятать  и  искать  —  не  одно  и  то  же.  В  сем¬
надцатом,  на  квартире  Говорко,  ставшего  к  тому  времени  под¬
полковником,  красногвардейцы  обнаружили  склад  оружия  и  от¬
правили  подполковника  в  Петропавловку.  Там  он  и  закончил
свою  жизнь:  повесился  в  камере.  Я  подозреваю,  что  сделал  он
это  из-за  профессионального  самолюбия.  От  обиды  повесился.
Уж  очень  его  огорчило,  что  так  он  опростоволосился.
 Что  же  касается  меня,  то  ни  Сапог,  ни  покойный  жандарм¬
ский  подполковник,  закончивший  свою  столь  блестяще  начатую
карьеру  в  Петропавловке,  никаких  признаков  таланта  в  произ¬
водстве  «оного  дознавательного  и  следственного  действия»
у  меня  не  отмечали.  Однако  я  знал,  что  талант  и  бездарность
уравновешиваются  на  жизненных  весах  старательностью.
 —  С  какой  комнаты  начнете?  —  спросил  старичок,  и  по  то¬
ну  его  вопроса  я  понял,  что  он  всей  душой  стремится  мне  по¬
мочь.  Не  потому,  разумеется,  что  плохо  относился  к  сыну,  а  по¬
тому,  что  перед  властью  все  должно  склоняться,  даже  несклоняе¬
мые  по  правилам  грамматики  слова.  Это  в  него  вместе  с  чув¬
ством  долга  вбили  с  детства.
 —  С  какой  комнаты?  С  которой  прикажете,  —  любезно  и  га¬
лантно  ответил  я.
 Польщенный  старичок  задумался,  подергал  ножкой,  побрен¬
чал  отсутствующей  шпорой.
 —  Э-э...  Может,  с  детской?
 86

—  Можно  и  с  детекой.
 —  В  ней  всегда  останавливается  Василий  Григорьевич,  ко¬
гда  гостит  у  меня,  —  объяснил  он.  —  Вот  и  сегодня...  —  Гене¬
рал  вздохнул.  Сегодняшний  день  и  все  с  ним  связанное  ему  яв¬
но  не  нравились.  Да  и  что,  собственно,  могло  нравиться?  Пра¬
вительство,  даже  рабоче-крестьянское,  все  равно  правительство:
с  ним  спорить  не  полагается.  Но  разве  можно  сравнивать  ны¬
нешнее  правительство  с  его  величеством  государем  императо¬
ром?  Нет,  конечно.  Да  и  бунтовал-то  не  кто-нибудь,  а  род¬
ной  сын.  Сбежав,  он  поступил  против  правил,  но...  благораз¬
умно.  И  душу  генерала  рвали  на  части  противоречивые  чув¬
ства.
 Почему  эта  комната  именовалась  детской  —  не  знаю.  Я  ее
про  себя  окрестил  жеребячьей.  Ее  стены  почти  сплошь  были
увешаны  дагерротипами,  фотографиями  и  картинами  с  изобра¬
жением  лошадей:  орловские  и  английские  рысаки  с  гордо  под¬
нятыми  головами,  арабские  скакуны  с  дугами  шей,  коротко¬
хвостые  торкширские  кобылы,  дончаки,  текинские  лошади,
шведки.  Лошади  бежали,  скакали,  перепрыгивали  через  препят¬
ствия,  лягались,  позировали  фотографу,  меланхолично  жевали
траву  или  овес.  Вздыбленные  копыта,  лоснящиеся  крупы,  нали¬
тые  кровью  глаза  и  развевающиеся  по  ветру  хвосты.  В  этом
разномастном  и  разнопородном  косяке  совершенно  терялись  ви¬
севшие  на  стенах  шашка  с  рукоятью  и  ножнами,  украшенными
золотом  и  темляком  из  георгиевской  ленты,  гусарская  ташка  —
кожаная  сумка,  необходимая  принадлежность  парадной  формы
офицеров  лейб-гвардии  гусарского  его  императорского  величества
полка  и  портрет  самого  Николая  Второго.  Запуганный  и  ошара¬
шенный  обилием  лошадей,  император  робко  выглядывал  из  чер¬
ной  массивной  рамы,  обведенной  по  внутреннему  краю  тонкой
золоченой  полоской.  У  Николая  на  портрете  был  точно  такой  же
растерянный  вид,  с  каким  он  вышел  ко  мне  в  Тобольске  в  сопро¬
вождении  начальника  охраны  полковника  Кобылянского.  Толь¬
ко  тогда  на  нем  не  было  этого  белого  гусарского  мундира,
а  мешки  под  глазами  обозначались  намного  явственней.
 —  Лошадки,  —  объяснил  старичок.  —  Василий  Григорьевич
всегда  был  любителем  коней.  Перед  войной  он  никогда  не  воз¬
вращался  с  офицерских  скачек  без  приза.
 В  углу  комнаты  у  витой  ножки  небольшого  письменного
стола  лежал  на  подставке  кожаный  чемоданчик,  по  описанию
тот  самый,  с  которым  Василий  сегодня  приехал  из  Петрограда.
Чемодан  был  стянут  ремнями:  видимо,  его  еще  не  распаковы¬
вали.  А  вещевой  мешок,  о  котором  мне  говорил  Сухов,  отсут¬
ствовал.
 87

—  У  Василия  Григорьевича,  если  не  ошибаюсь,  помимо  чемо¬
дана,  был  еще  и  вещевой  мешок?
 —  Совершенно  справедливо,  —  с  готовностью  подтвердил
генерал.  —  Именно  так  —  вещевой  мешок.
 —  Где  же  он?
 Генерал  обвел  глазами  комнату,  покряхтывая,  заглянул  под
диван.  Затерявшаяся  где-то  за  широкой  спиной  Артюхина  гор¬
ничная  сказала:
 —  Я  самолично  сюда  мешочек  Василия  Григорьевича  из  пе¬
редней  вносила.  Вместе  с  чемоданом  и  поставила...
 —  С  собой  взял,  —  догадался  генерал  и  гордый  своей  со¬
образительностью  заулыбался.
 Проницательность  генерала  оценил  только  Артюхин.
 —  Это  его  превосходительство  верно  говорят,  —  поддержал
он  и  резюмировал:  —  Мешок  взял,  а  чемодан  оставил.  Неспод¬
ручно  с  ими  обоими  по  крышам  лазить.  Уж  тут  одно  выбирай,
я  так  рассуждаю.
 Хват  барон!  Кажется,  единственное,  что  он  не  успел  перед
нашим  приходом,  —  это  допить  чай.
 —  Если  вас  не  затруднит...  —  сказал  я  старичку  и  показал
ему  глазами  на  чемодан.  Он  меня  понял:  засуетился,  задергал¬
ся,  мелкими  шажками  подбежал  к  чемодану,  поспешно  расстег¬
нул  ремни  и  откинул  крышку.
 Красногвардеец,  тот,  что  помоложе,  стал  вынимать  одну  за
другой  сложенные  в  чемодане  вещи:  нательное  шелковое  белье,
носки,  сорочки,  дорожный  несессер,  несколько  пачек  папирос,
американские  консервы,  книги  —  «Коневодство  и  перевозочные
средства  Европейской  России»,  «Донские  заводы  Н.  Ильина»,
«Заводская  книга  чистокровных  и  скаковых  лошадей  России»...
 Я  перелистал  книжки  —  в  переплетах  и  между  страницами
ничего  не  было.
 Прощупал  стенки  чемодана.  Теперь  можно  было  приступать
к  обыску  в  комнате.  Насколько  я  помнил,  «оное  дознавательное
и  следственное  действие»  рекомендовалось  осуществлять  по  опре¬
деленной  системе,  например,  последовательно  передвигаясь  по
часовой  стрелке,  слева  направо,  и  от  краев  комнаты  к  ее  сере¬
дине.  Особенно  тщательно  следовало  осматривать  стены,  окна,
ниши  —  все  те  места,  где  могли  находиться  тайники.
 Чтобы  простукать  стены,  нужно  было  избавиться  от  табуна
лошадей,  а  заодно  и  от  затесавшегося  в  нем  государя  императо¬
ра.  Встав  на  стул,  Артюхин  снял  портрет  царя,  отряхнул  с  него
пыль,  чихнул,  и  тут  же  лицо  его  расплылось  в  улыбке:  чих
в  понедельник,  как  известно,  —  к  подарку,  во  вторник  —  к  при¬
езжим,  в  среду  —  к  вестям,  в  четверг  —  к  похвалам,  в  пятни¬
88

цу  —  к  свиданию,  а  в  субботу  —  к  исполнению  желаний.  Сего¬
дня  была  как  раз  суббота.  И  если  учесть,  что  с  утра  у  него  че¬
сались  уши  (к  вестям)  и  кончик  носа  (к  вину),  то  имелись  все
основания  быть  уверенным,  что  день  принесет  много  удач.
 —  Куда  же  кровавого  Николая  Александровича  поставить?  —
оглянулся  Артюхин,  держа  портрет  на  вытянутых  руках.
 —  К  стенке,  понятно,  —  двусмысленно  посоветовал  один  из
красногвардейцев.
 Генерала  перекосило.  Он  выхватил  портрет  у  Артюхина,  осто¬
рожно  поставил  бывшего  императора  всея  Руси  на  диван  и
стал  обшлагом  куртки  вытирать  пыль  со  стекла  и  рамы.
 —  Не  гоношись,  ьаше  превосходительство,  —  посоветовал
красногвардеец,  предложивший  поставить  портрет  к  стенке.  —
Чего  гоношиться-то?  Прежде  раму  надо  осмотреть.  Может,  в  раме
и  попрятали  чего...  —  Он  локтем  решительно  отодвинул  генера¬
ла,  осмотрел  раму  —  с  лицевой  стороны,  с  оборотной,  поскреб
лак  ногтем,  постучал  по  дереву  пальцем.  Делал  он  все  это  не
спеша,  со  вкусом.  У  парня  явно  была  природная  склонность
к  производству  «оного  действия».
 —  Может  быть,  где-то  тут  тайник?  —  на  всякий  случай
спросил  я  у  генерала,  который  как  загипнотизированный  следил
за  ловкими  пальцами  красногвардейца.
 —  Это  же  портрет  государя!  —  сказал  генерал  неожиданно
тонким  и  высоким  голосом.  На  глазах  его  были  слезы.
 —  Ав  стенах  комнаты?  Мы  же  все  равно  будем  простуки¬
вать  стены.
 —  Не  знаю.  Ничего  не  знаю!
 —  Вот  и  все,  ваше  превосходительство,  —  сказал  красно¬
гвардеец,  закончив  свои  манипуляции  с  рамой.  —  И  холоп  до¬
волен,  и  царь  не  обижен.
 Ноги  генерала  не  держали.  Он  опустился  на  диван,  оперся
рукой  об  угол  портрета.  Казалось,  что  генерал  нежно  обнимает
последнего  русского  императора.  Артюхина  это  умилило,  и,  что¬
бы  сделать  старику  приятное,  он  сказал:
 —  Хорошо  в  шашки  играют  Николай  Александрович  крова¬
вый.  Уж  на  что  я  дока,  а  и  меня  обставляли.  Ей-богу!  Чуть  за¬
глядишься  —  раз-два,  и  в  дамках!  А  вот  царевич  ихний,  Алек¬
сей  Николаевич,  —  тот  уж,  извиняюсь,  не  игрок.  Не  угнаться
ему  за  папашей!
 Щеки  генерала  стали  лиловыми.
 —  Вы  что  же,  с  государем  императором  в  шашки  играли?
 —  Так  точно.  Когда  в  охране  в  Тобольске  служил.
 —  Хватит  разговоров,  Артюхин,  —  оборвал  я.  —  Займитесь
лучше  картинами.
 89

Будет  сполнено,  Леонид  Борисович!  —  молодцевато  гарк¬
нул  он  и,  посмотрев  на  старичка,  который  сидел  на  диване,  об¬
хватив  руками  голову,  скорбно  вздохнул.  Артюхин  был  добрым
малым,  но  понимал:  жизнь  так  устроена,  что  всем  одновремен¬
но  хорошо  не  бывает.  Что  тут  доделаешь!
 Покуда  Артюхин  и  красногвардейцы  с  помощью  горничной
снимали  со  стен  картины  и  фотографии,  я  занялся  содержимым
письменного  стола.
 Видимо,  Василий  Мессмер,  ведущий  кочевой  образ  жизни,
считал  квартиру  отца,  и  прежде  всего  эту  комнату,  своим  на¬
стоящим  домом.  В  столе  находились  его  дневник  за  1912  год,
письма  покойной  жены,  многочисленные  альбомы  с  фотография¬
ми:  Василий  в  студенческой  тужурке,  молодой  улыбающийся  —
рядом  с  братом,  кавалерийским  офицером;  Василий  —  юнкер;
Василий  в  группе  офицеров  на  фоне  лысой  сопки;  Василий  вме¬
сте  с  невестой,  меланхоличной  большеглазой  барышней  с  тонкой
и  длинной  шеей...
 Свидетельства,  справки,  счета,  брелок,  сделанный  из  оправ¬
ленного  в  серебро  осколка  снаряда,  карманные  часы  с  репети¬
тором,  отпечатанная  на  пишущей  машинке  «Молитва  офицера»,
перетянутая  тугой  резинкой  пачка  рецептов  с  черными  двугла¬
выми  орлами  на  расширяющихся  концах,  книжечка  вексельных
бланков,  кожаный  офицерский  походный  портсигар  с  монограм¬
мой  и  гербом,  костяной  нож  для  разрезания  страниц  в  книге,
зажигалки  и  снова  фотографии.  Оказалось,  что  Василий  Мессмер
не  чужд  и  литературных  интересов.  В  портфеле  белой  лакиро¬
ванной  кожи  покоилась  неоконченная  рукопись  «Некоторые
мысли  о  дуэли».
 Старик  сидел  все  в  той  же  позе,  держась  руками  за  голову.
Попытка  Артюхина  порадовать  его  рассказом  о  блестящих  спо¬
собностях  бывшего  императора  к  игре  в  шашки,  кажется,  окон¬
чательно  его  добила.  А  собственно,  почему?  Игра  в  шашки  —
благородное,  а  главное,  вполне  безобидное  занятие,  даже  более
безобидное,  чем  исследование  о  дуэли.
 Артюхин  хоть  что-то  вынес  от  общения  с  царем.  Что  же  ка¬
сается  меня,  то  в  моей  памяти  вообще  ничего  не  осталось,  раз¬
ве  что  карточка...  Ее  я  запомнил  наизусть:  «Тобольский  город¬
ской  продовольственный  комитет.  Продовольственная  карточ¬
ка  №  54.
 Фамилия:  Романов.
 Имя:  Николай.
 Отчество:  Александрович.
 Звание:  экс-император...»
 Но  упоминание  об  этой  карточке  вряд  ли  утешит  старика.
 90

—  Мишенька  под  вишенкой  семечки  грызет!  —  удивленно
сказал  Артюхин,  и  я  понял,  что  произошло  что-то  важное.
 —  Тайник?
 —  Он  самый.  Не  зря  я  сегодня  чихал,  Леонид  Борисович.
Примета  верная,  про-веренная.  —  И,  обернувшись  к  генералу,
Артюхин  укоризненно  сказал:  —  Нехорошо,  ваше  высокопревос¬
ходительство.  Я  к  вам  —  всей  душой,  а  вы  —  круть-верть.  А  еще
в  таких  чинах.  Нехорошо.
 Тайник  находился  в  стене,  в  самой  гуще  табуна,  как  раз
под  портретом  Николая  Второго.  Крышка  его  отскакивала,  ко¬
гда  нажимали  кнопку,  скрытую  под  обоями.
 —  Ну,  чего  там?  —  нетерпеливо  спросил  красногвардеец,  по¬
советовавший  поставить  портрет  бывшего  императора  к  стен¬
ке,  и  поднес  к  темному  квадратному  отверстию  в  стене  зажи¬
галку.  Кажется,  он  ожидал,  что  оттуда  вот-вот  посыплются
бриллианты,  изумруды  и  рубины.
 —  Здесь,  солдатики,  только  памятные  вещи,  —  тихо  сказал
старичок,  не  поднимаясь  с  дивана.
 —  Это  о  чем  память?  О  том,  как  ризницу  грабанули?  —
зло  оскалил  крепкие  белые  зубы  красногвардеец.
 —  Смотрите,  —  еще  тише  сказал  старичок  и,  словно  ища
защиты  у  бывшего  самодержца,  обнял  рукой  раму  порт¬
рета.
 —  Уж  мы  и  так  поглядим.  Без  разрешения  поглядим.  Мы,
ваше  превосходительство,  глазастые,  все  углядим,  —  пообещал
красногвардеец.
 Засунув  руку  в  отверстие,  Артюхин  вытащил  продолговатую,
красного  дерева  коробку,  раскрыл  ее  и  протянул  мне.  В  короб¬
ке.  выложенной  изнутри  бархатом,  лежали  ордена  и  медали:
красной  эмали  с  двойной  золотой  каймой  по  краям  и  четырьмя
золотыми  орлами  крест  Станислава  с  белым  щитом  и  пере¬
крещивающимися  мечами;  черно-красный  Владимир  с  бантом;
белые  скромные  офицерские  «георгин»...
 —  Знал  свое  дело  барон-то,  —  сказал  красногвардеец.  —
Такие  цацки  зря  не  давали.  Немало,  видать,  германской  кро¬
вушки  пролил.
 Затем  Артюхин  извлек  парчовый  футляр,  в  котором  лежали
витые,  украшенные  сусальным  золотом  свечи,  видимо,  венчаль¬
ные  —  память  о  свадьбе.  Двойного  шелка,  наподобие  кисета,  ме¬
шочек  с  высохшей  в  пыль  бурой  землей;  портмоне  с  царскими
ассигнациями;  несколько  коробочек  с  женскими  украшениями  —
кольца,  колье,  браслеты,  серьги;  письма;  фотографии;  альбом
с  акварельными  пейзажами...
 —  Кажись,  все,  —  сказал  Артюхин.  Он  был  немного  сму¬
91

щен  и  не  знал,  что  ему  дальше  делать.  —  Обратно,  что  ль,  по¬
ложить,  а,  Леонид  Борисович?
 У  меня  тоже  было  ощущение  неловкости.
 —  Все,  да  не  все...  —  Красногвардеец  вытащил  из  глубины
тайника  сложенный  в  несколько  раз  лист  плотной  бумаги  и  про¬
тянул  мне..
 —  Ишь  шустряк!  —  поразился  Артюхин.
 Я  развернул  лист.  Это  была  опись  драгоценностей,  явно  не
имевших  никакого  отношения  к  женским  безделушкам...
 —  Годится?  —  спросил  наблюдавший  за  выражением  моего
лица  красногвардеец.
 —  У  вас  талант  к  обыскам.
 —  Ну  вот.  А  он  говорит  «все».  Да  тут,  ежели  хорошенько
пропахать,  и  не  то  еще  отыщется.
 Но  больше  мы  ничего  в  квартире  не  нашли.
 ИЗ  ПРОТОКОЛА  ДОПРОСА  ЮВЕЛИРА  ПАТРИАРШЕЙ
РИЗНИЦЫ  ГРАЖДАНИНА  Ф.  Я.  КЕРБЕЛЯ,
ПРОИЗВЕДЕННОГО  ИНСПЕКТОРОМ  МОСКОВСКОЙ
УГОЛОВНО-РОЗЫСКНОЙ  МИЛИЦИИ  П.  П.  БОРИНЫМ
 Вопрос,  Знаете  ли  вы  гражданина  Василия  Григорьевича
Мессмера?
 Ответ.  Да,  знаю.
 Вопрос.  Когда  и  при  каких  обстоятельствах  вы  познако¬
мились?
 Ответ.  Я  с  ним  познакомился  приблизительно  лет  пятна¬
дцать  назад.  Он  пользовался  моими  услугами,  приобретая  для
своей  жены  ювелирные  изделия.
 Вопрос,  Встречались  ли  вы  с  Мессмером  после  кончины
его  жены?
 Ответ.  Лишь  один  раз,  в  1916  году,  когда  Мессмер  попро¬
сил  меня  оценить  некоторые  золотые  вещи  покойней  жены.
 Вопрос.  При  обыске  у  вас  в  квартире  обнаружена  теле¬
грамма  Мессмера,  в  которой  адресат  сообщает  о  своем  приезде
в  Москву  и  назначает  вам  встречу  на  вокзале.  Что  вы  можете
сказать  по  поводу  этой  телеграммы?
 Ответ.  Она  меня  удивила  так  же,  как  и  визит  ко  мне  Ва¬
силия  Григорьевича,  о  котором  мне  сообщила  сестра.
 Вопрос.  Насколько  нам  известно,  Мессмер  не  застал  вас
дома.  Оставил  ли  он  какую-либо  записку  для  вас?
 Ответ.  Нет.
 Вопрос.  Во  время  произведенного  обыска  у  вас  обнару¬
92

жена  опись  драгоценностей.  Что  это  за  опись  и  как  она  к  вам
попала?
 Ответ.  Я  много  лет  занимаюсь  историей  ювелирного  искус¬
ства  и  драгоценных  камней.  Опись,  о  которой  вы  говорите,  пере¬
дана  мне  ныне  покойным  ювелиром  Перельманом.  В  ней  пере¬
числены  наиболее  выдающиеся  драгоценности,  которые  находят¬
ся  в  России  в  частных  руках.
 Вопрос.  Когда  Перельман  передал  вам  эту  опись?
 Ответ.  В  1913  или  1914  году.
 Вопрос.  Но  на  описи  стоит  дата  «251X11—1917».  Как  вы
это  объясните?
 Ответ.  Тут  какая-то  ошибка.
 Вопрос.  Точно  такая  же  опись  и  точно  тех  же  драгоцен¬
ностей  найдена  при  обыске  у  гражданина  Мессмера.  Он  тоже
занимается  историей  ювелирных  изделий?
 Ответ.  Не  знаю.
 Вопрос.  Вы  понимаете,  что  ваши  ответы  не  убедительны?
 Ответ.  Да.
 Вопрос.  А  то,  что  это  бросает  на  вас  тень,  тоже  пони¬
маете?
 Ответ.  Да.
 Записано  с  моих  слов  правильно.
 Ф.  Кербель
 ПОЯСНЕНИЯ  БЫВШЕГО  ПОМОЩНИКА  УЧЕНОГО
ХРАНИТЕЛЯ  МУЗЕЯ  ИМПЕРАТОРСКОЙ  АКАДЕМИИ  НАУК,
ПРОФЕССОРА  ИСТОРИИ  ИЗЯЩНЫХ  ИСКУССТВ
Д.  С.  КАРТАШОВА  ПО  ОПИСИ,  ОБНАРУЖЕННОЙ
 В  КВАРТИРЕ  ГРАЖДАНИНА  Г.  П.  МЕССМЕРА
 (Второй  экземпляр  вышеуказанной  описи
изъят  при  обыске  у  ювелира
Московской  патриаршей  ризницы
гражданина  Ф.  К.  Кербеля)
 «Из  32  предметов,  перечисленных  в  представленном  мне  Мос¬
ковской  уголовно-розыскной  милицией  списке,  могу  дать  пояс¬
нения  по  некоторым,  а  именно:
 1. 	«Батуринский  грааль»  (в  описи  №  7)
 Указанная  драгоценность  впервые  упоминается  в  царствова¬
ние  Петра  Второго,  относительно  подробное  описание  ее  состав¬
лено  при  императрице  Анне  Иоанновне.
 Анна  Иоанновна  была  ценительницей  художественных  изде¬
93

лий  и  драгоценных  камней.  При  дворе  ее  трудились  известные
ювелиры.  Страсть  императрицы  порой  доходила  до  курьезов.
Так,  она  хотела  приобрести  один  из  крупнейших  в  мире  брил¬
лиантов,  известный  под  названием  «Флорентиец»,  или  «Великий
герцог  Тосканы».  Пользуясь  тяжелым  положением  владетельного
герцога,  который  тогда  подвергся  военному  нападению,  императ¬
рица  поручила  своему  шуту  Петру  Миро  купить  знаменитый
бриллиант.
 Великому  герцогу  было  отправлено  письмо.  В  нем  Миро  сулил
русскую  военную  помощь  в  войне  с  неприятелем.
 Взамен  требовалось  немногое:  «Надлежит  для  содержания
сих  храбрых  войск...  приготовить  довольное  число  самой  креп¬
кой  гданской  вотки  такой,  какову  ваше  королевское  высочество
пивал,  будучи  в  Богемии,  и  оною  охотно  напивался  до  пьяна»
и  продать  русской  императрице  Анне  Иоанновне  бриллиант
«Флорентиец»  —  «Ея  Императорское  величество  намерено  тот
алмаз  купить  и  деньги  за  оной  заплатить...»
 Герцог  не  поверил  в  серьезность  намерений  императрицы  по¬
слать  ему  на  помощь  войска,  а  расставаться  с  бриллиантом  не
хотел.  Поэтому  письмо  было  оставлено  без  ответа,  а  продажа
«Флорентийца»  не  состоялась.  Однако  сетовать  на  судьбу  импе¬
ратрице  не  пришлось.  Вскоре  с  помощью  того  же  Миро  она  без
денег  и  войск  стала  владелицей  более  ценной  вещи  —  знамени¬
того  «Батуринского  грааля»,  принадлежавшего  любимцу  Петра
Первого,  князю  Меншикову.  Когда  Меншиков  попал  в  опалу,  то
при  конфискации  его  имущества  в  петербургском  дворце  на  Ва¬
сильевском  острове  были  изъяты  сказочные  сокровища.  И  все-
таки  князю  удалось  немало  утаить  от  царских  чиновников.
Среди  этого  «немалого»  был  и  так  называемый  «Батуринский
грааль».
 Грааль,  что  по-староф  ранцу  зеки  обозначает  блюдо  или  чашу,
фигурирует  в  средневековых  сказаниях  как  легендарный  сосуд,
в  который  якобы  Иосиф  Аримафейский  собрал  кровь  распятого
Христа.  Истории  известно  несколько  псевдограалей.  Батуринский
был  вырезан  из  настоящего  изумруда  весом,  если  не  ошибаюсь,
в  182  или  183  карата.  Куда  его  успел  перепрятать  Меншиков,
никто  не  знал.  Не  удалось  также  заполучить  и  деньги  (9  мил¬
лионов  рублей),  которые  хранились  в  Лондонских  и  Амстердам¬
ских  банках,  так  как  банки  отказались  их  выдать  без  разреше¬
ния  князя.  И  тогда  Миро,  потерпевший  неудачу  с  «Флорентий¬
цем»,  подсказал  императрице  и  ее  всесильному  фавориту  Бирону
хитрый  ход:  женить  брата  Бирона  Густава  на  дочери  Менши¬
кова.  Вместе  с  дочерью  князя  был  возвращен  из  ссылки  и  един¬
ственный  сын  Меншикова  Александр  Александрович.  Молодой
 94

Меншиков,  разумеется,  знал,  где  спрятан  «Батуринский  грааль»,
самая  ценная  вещь  в  драгоценностях  отца.
 Свадьба  Густава  Бирона  и  дочери  Меншикова  ознаменовалась
возвращением  из  Лондона  и  Амстердама  9  миллионов  рублей,
а  «Батуринский  грааль»  был  преподнесен  молодым  Меншиковым
жениху,  который,  в  свою  очередь,  подарил  его  Анне  Иоанновне,
«Батуринский  грааль»  считался  утерянным  то  ли  при  Анне
Леопольдовне,  то  ли  при  Елизавете  Петровне.  Но  в  1898  году  в
музей  Императорской  академии  наук  поступили  сведения,  что
он  якобы  приобретен  в  Варшаве  ярославским  фабрикантом  Пи¬
воваровым.  Так  как  «Батуринским  граалем»  интересовался  вели¬
кий  князь  Константин  Константинович,  я  посетил  Пивоварова  в
Ярославле  и  предложил  от  имени  музея  купить  у  него  эту  уни¬
кальную  историческую  драгоценность.  Пивоваров  заявил  мне,  что
слухи  ложны  и  «Батуринского  грааля»  у  него  нет.  Однако  в
1903  году  служитель  музея  ювелир  Ширков  сказал  мне,  что  он
собственными  глазами  видел  «Батуринский  грааль»  у  Пивова¬
рова,  который  продал  его  за  какую-то  баснословную  сумму  гра¬
фу  Басковскому.  А  несколькими  годами  позже  в  Петрограде  и
Москве  появились  фотографии  «Батуринского  грааля».  По  мне¬
нию  большинства  моих  коллег,  «Батуринский  грааль»  в  настоя¬
щее  время  находится  у  Басковского.
 2. 	«Д  в  а  т  р  о  н  а»  (в  описи  Л®  9)
 Эти  шедевры  русского  ювелирного  искусства  экспонировались
в  1912  году  в  Петербурге  на  выставке  ювелирного  дела,  орга¬
низованной  Императорским  обществом  поощрения  художеств  сов¬
местно  с  обществом  поощрения  художественных  кустарных  про¬
мыслов.  На  указанной  выставке,  где  были  представлены  кова¬
ные,  резные,  сканные,  ажурные  и  другие  изделия,  «Два  трона»,
сделанные  кустарями  Костромского  уезда,  заслуженно  обратили
на  себя  внимание  публики  и  были  приобретены  председательни¬
цей  комитета  Императорского  общества  поощрения  художеств
принцессой  Евгенией  Максимилиановной  Ольденбургской.
 «Два  трона»,  размер  которых  не  превышает  четверти  спичеч¬
ного  коробка,  отличают  тонкий  вкус,  изящество  линий  и  под¬
линная  ювелирность  работы.  При  взгляде  на  них  невольно  вспо¬
минаешь  о  знаменитом  Левше,  которому  удалось  подковать  анг¬
лийскую  блоху.
 Эти  ювелирные  филигранные  миниатюры  с  поразительной
точностью  воспроизводят  «алмазный»  престол  царя  Алексея  Ми¬
хайловича  (трон  украшен  876  алмазами  и  1223  яхонтами)  и  пре¬
стол  Ауренг-Зеба  из  династии  Великих  Моголов  —  «павлиний
трон».
 3. 	«Золотой  М  а  р  к»  (в  описи  №  15)
 95

«Золотой  Марк»  изготовлен  в  ювелирной  мастерской  Меленть¬
ева  в  Риге.  Он  экспонировался,  так  же  как  и  «Два  трона»,  на
ювелирной  выставке  1912  года  в  Петербурге,  где  был  приобре¬
тен  петербургским  фабрикантом  Ф.  И.  Ознобишиным.  После  кон¬
чины  Ознобишина  является  собственностью  племянника  покой¬
ного  фабриканта  ротмистра  Г.  В.  Грибова.
 «Золотой  Марк»  представляет  собой  миниатюрную  модель
(величиной  в  лист  писчей  бумаги)  знаменитого  памятника  ви¬
зантийского  ювелирного  искусства  X  века  —  иконостаса,  кото¬
рый  находится  в  Венеции  в  соборе  святого  Марка.
 «Золотой  Марк»  —  прямоугольная  золотая  пластинка,  состоя¬
щая  из  двух  горизонтальных  полос,  на  которых  находятся  ми¬
ниатюрные  образки,  исполненные  перегородочной  эмалью  на  зо¬
лотом  фоне.  Образа  обрамлены  бордюрами,  украшенными  драго¬
ценными  камнями  и  чеканными  медальонами.  Каждый  образ  от¬
делан  колонками  или  пилястрами.  В  середине  верхней  полосы  —
медальон,  на  котором  изображен  архистратиг  Михаил.  Всего  —
83  почти  микроскопических  образа.  Все  пространство  между
эмалями  и  тимпаны  арок  над  ними  украшены  мелкими  драго¬
ценными  камнями.
 4. 	«Гермогеновские  (Казанские)  бармы»
 (В  описи  Л?  32  против  номера  пометка:  «Продаже  не  под¬
лежат.  Могут  быть  только  заложены».)
 Существование  так  называемых  «Гермогеновских  (Казанских)
барм»,  они  же  «Мономаховы  бармы»,  или  «Бармы  Алексея  Ком-
нена»,  до  сих  пор  вызывает  сомнение  и  оспаривается  многими
русскими  учеными.  Согласно  легенде,  которая,  вероятней  всего,
не  является  таковой,  они  во  времена  татаро-монгольского  ига
попали  в  качестве  трофея  к  одному  из  монгольских  военачаль¬
ников,  а  затем,  переходя  из  рук  в  руки,  к  основателю  Казан¬
ского  царства.  Когда  Казань  была  взята  и  разрушена  русскими
войсками,  а  последний  казанский  царь  Едигер  оказался  в  плену,
бармы  исчезли.  Они  отыскались  якобы  лишь  в  1579  году,  когда
были  найдены  в  земле  на  месте  сгоревшего  дома  вместе  с  ико¬
ной  казанской  божией  матери.  Как  известно,  эта  икона  нахо¬
дилась  потом  в  стане  князя  Пожарского,  и  ей  приписывали
освобождение  Москвы  от  поляков.  Что  же  касается  барм,  то  ка¬
занский  митрополит  Гермоген,  ставший  всероссийским  патриар¬
хом,  оставил  их  у  себя,  заявив,  что  вручит  их  после  изгнания
поляков  законному  русскому  царю.  Однако  Гермоген  не  дожил
до  избрания  на  престол  Михаила  Романова.  Когда  в  Москву,
занятую  поляками,  поступили  сведения  о  земском  ополчении
Минина  и  Пожарского,  от  патриарха  потребовали,  чтобы  он  вос¬
препятствовал  князю  Пожарскому  и  убедил  нижегородцев
 96

остаться  верными  польскому  царевичу  Владиславу.  Гермоген  от¬
казался,  был  посажен  на  цепь  и  уморен  голодом.  Легенда  утверж¬
дала,  что  незадолго  до  своей  кончины  патриарх  успел  передать
бармы  Мономаха  послушнику  Чудова  монастыря,  родом  рязанцу,
который  утаил  их  и  спрятал  где-то  у  себя  на  родине.
 Интерес  к  «Гермогеновским  бармам»  то  затухал,  то  снова
вспыхивал.
 А  в  1911  году  из  Собственной  Его  императорского  величества
канцелярии  по  принятию  прошений  на  высочайшее  имя  к  нам
в  музей  была  переслана  копия  анонимного  письма.  Его  автор,
подписавшийся  «русским  патриотом»,  ставил  в  известность  Ни¬
колая  Второго,  что  бармы  Мономаха  находятся  у  него,  и  он  был
бы  счастлив  передать  их  Его  императорскому  величеству.  Един¬
ственное,  что  ему  мешает  выполнить  свой  долг  перед  царем  и
русским  народом,  это  «обитание  под  сенью  трона  вора  и  коно¬
крада  Гришки  Распутина.  Но  в  тот  самый  благословенный  час,
когда  Гришка  будет  повешен  на  осине  истинно  православными
людьми  под  ликующие  клики  народа  и  звуки  сводного  оркестра
гвардейских  полков,  бармы  займут  свое  почетное  место  среди
царских  реликвий».
 Полковник  Дубельский  клялся  мне,  что  через  неделю  и  автор
письма  и  бармы  будут  найдены,  но  поиски  кончились  безуспеш¬
но.  Бармы  не  «заняли  своего  почетного  места  среди  царских  ре¬
ликвий»  и  после  убийства  Распутина.
 ГЛАВА  ПЯТАЯ
 Бармы  Мономаха  и  добрый  бог
архнмандрнта  Димитрия
 I
 —  Вы  что  ж,  из  кухаркиных  детей?  —  спросил  я  у  Кар¬
ташова,  который  сидел  против  меня  —  большой,  полнотелый,  с
широким  лицом.
 —  Совершенно  верно,  —  подтвердил  он,  —  Но  вы,  собствен¬
но,  к  чему?
 —  К  слову.  Подумал,  что  так  взахлеб  писать  о  драгоценно¬
стях,  как  написали  вы,  могут  только  кухаркины  дети.
 Карташов  засмеялся.  Брыли  его  щек  затряслись,  а  золотая
цепочка  на  толстом  животе  весело  запрыгала.
 7  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3 	97

—  Как?  Кухаркины  дети?  Это  вы  остроумно  заметили.  Го¬
лод...  Будь  я  поэтом,  я  бы  написал  гимн  голоду.  А  что?  Голод
делает  из  нас,  кухаркиных  детей,  ценителей  прекрасного,  бунта¬
рей,  изобретателей,  поэтов,  мыслителей.  Из  голода  вырастают
и  фантазия  и  творчество.  Сытые  не  могут  создавать,  они  могут
только  потреблять.  Вы  вот,  большевики,  хотите  осчастливить
человечество,  сделать  всех  сытыми.  Не  думаю,  что  вам  это
удастся.  Но  если  удастся,  никак  не  могу  позавидовать  внукам:
конец  прогрессу,  застой,  гниение,  смерть.  Всеобщая  сытость  —
похуже  моровой  язвы.  Не  дай  мог  пережить  жировую  эпи¬
демию!
 —  Но  вы-то  сами  уже  среди  сытых?
 —  Отнюдь.  —  Он  снова  засмеялся  своим  булькающим  сме¬
хом.  —  Отнюдь.  Я  не  среди  сытых,  а  среди  насыщающихся.
Это  не  одно  и  то  же.
 —  Ну,  судя  по  вашей  комплекции...
 —  Э-э,  комплекция  тут  ни  при  чем.  Я  среди  насыщающихся.
Уж  поверьте  мне.  Я  удовлетворяю  аппетит,  который  нагуляли
за  прошедшие  столетия  мои  предки:  прадеды,  деды,  прапрадеды.
Они  так  наголодались,  что  насытиться  смогут  разве  только  мои
правнуки.
 Я  спросил  его  мнение  о  Кербеле.
 —  Один  из  лучших  в  России  мастеров  ювелирного  искус¬
ства.  Но,  к  его  несчастью,  честный  человек.  Честность  у  него
вроде  кандалов  на  ногах:  мешает  двигаться  и  саднит.
 —  А  вы  мыслите  образами.
 —  Совершенно  справедливо.  Так  о  чем,  бишь,  я?  Да,  о  Кер¬
беле.  Что  могу  о  нем  сказать?  Знаток  камней  и  их  поучитель¬
ной  истории,  в  некотором  роде  поэт  и  кристально  честный  су¬
масшедший.  Сумасшедший,  понятно,  не  в  обычном  смысле  этого
слова.  Он  не  из  тех  умалишенных,  которые  бегают  на  четверень¬
ках  и  мнят  себя  Юлием  Цезарем  или  Ванькой  Каином.  У  него
сумасшествие  гениев:  возвышенное,  я  бы  даже  сказал,  почетное.
 —  Почетное?
 —  Именно  так.  Ведь,  между  нами  говоря,  без  передачи
ему,  —  он  ткнул  пальцем  вверх,  —  всевышний  ведь  тоже  не¬
много  того...  Создав  человечество  и  наградив  его  всеми  воз¬
можными  пороками,  он  не  придумал  ничего  лучшего,  как  заве¬
щать  ему  десять  заповедей!..  Вот  и  Кербель...
 Карташов  любил  и  умел  говорить.  Он  смаковал  свои  пара¬
доксы  и  афоризмы  точно  так  же,  как  смакует  гурман  изыскан¬
ное  заморское  блюдо:  тщательно  прожевывая  каждый  кусочек
и  жмуря  от  блаженства  глаза.
 Высказавшись  в  своей  цинично-шутливой  манере  о  Кербеле,
98

он  без  малейшей  паузы  заговорил  о  сокровищах  патриаршей
ризницы.  В  его  словесном  потоке  можно  было  выудить  немало
любопытного.  Но  я  слушал  вполуха.  Мои  мысли  уже  были  со¬
средоточены  на  предстоящем  разговоре  с  архимандритом,  кото¬
рый  сидел  теперь  у  Дубовицкого,  дожидаясь,  когда  я  освобо¬
жусь.  Собственно,  я  мог  в  любую  минуту  распрощаться  с  Кар¬
ташовым.  Это  зависело  только  от  меня.  Но  я  сознательно  оття¬
гивал  встречу  с  Димитрием,  так  как  не  чувствовал  себя  полно¬
стью  подготовленным  к  ней.
 ...Сломанная  шкатулка,  найденная  на  месте  преступления,
и  алиби  ее  владельца,  путешествие  Василия  Мессмера  по  кры¬
шам  и  опись  драгоценностей,  не  имеющих  как  будто  никакого
отношения  к  патриаршей  ризнице,  странная  связь  между  Кер¬
белем  и  полковником  Мессмером,  уклончивые  ответы  ювелира
при  допросе...
 Может  ли  Димитрий  внести  ясность  в  хаос,  образованный
беспорядочным  нагромождением  разнородных  фактов?
 Я  считал,  что  да,  может.
 Но  захочет  ли  он  это  сделать?
 Ответить  на  второй  вопрос  было  значительно  трудней.  Ди¬
митрий  был  одним  из  колесиков  отлаженного  механизма  рус¬
ской  православной  церкви.  Но  в  то  же  время  это  «колесико»
отличалось  некоторым  своеобразием.  Мысли  и  поступки  ризни¬
чего  не  всегда  согласовывались  с  общепринятыми  в  русском
духовенстве.
 Еще  в  детстве,  до  того,  как  усомниться  в  существовании  все¬
вышнего,  я  заметил,  что  у  каждого  верующего  свой  бог,  со
своим  характером  и  привычками.  В  представлении  моего  отца,
сельского  попика,  обремененного  многочисленной  семьей,  забо¬
тами  и  пагубной  привычкой  к  спиртному,  бог  был  грозным,  бла¬
гочинным,  который  крайне  неодобрительно  относится  к  пьянству,
придирается  к  малейшему  упущению  при  служении  литургии,
пугает  выговором,  внушением  при  причте,  а  то  и  лишением
сана.  Отец  не  любил  бога,  но  боялся  его  и  старался  при  случае
чем-нибудь  задобрить.
 Для  матери,  дебелой  румяной  хохотушки,  бог  представлялся
похожим  на  мужа  между  двумя  запоями,  когда  мой  отец,  за¬
маливая  пьяные  грехи,  становился  образцом  пастыря  и  мужа.
Мать  с  богом  по-родственному  обсуждала  все  домашние  неуря¬
дицы,  делилась  мелкими  семейными  радостями,  советовалась,
жаловалась,  просила  не  забыть  замолвить  перед  кем  следует
словечко  и  пристроить  старшенького  в  семинарию,  а  затем,
когда  придет  время,  обеспечить  его  богатым,  не  таким,  как  у
мужа,  приходом.  Для  Александра  же  Викентьевича  Щукина,
7 	99

архимандрита  Димитрия,  бог  был  величайшим  филантропом  и
философом,  вечно  и  неуклонно  стремящимся  ко  всеобщему
благу  двуногого  населения  земного  шара.  Мудрый  и  бесконечно
добрый  бог  архимандрита,  так  же,  как  и  он  сам,  не  имел  пред¬
ставлении  о  земной  жизни,  и  повседневных  заботах  сотен  мил¬
лионов  людей,  которые  никак  не  желали  не  только  любить,
но  даже  терпеть  друг  друга,  беспрерывно  затевая  кровопролит¬
ные  войны,  бунты,  революции,  а  в  годы  затишья  —  расстрелы,
избиения,  погромы  и  пьяные  драки.  Бог  Щукина,  пожалуй,  не
был  всезнающ  и  вездесущ:  его  обманывали  все,  кому  не  лень.
Но  он,  безусловно,  был  терпелив  п  вс-гблаг.
 Пользуясь  терминологией  Карташова,  Щукина  можно  было
назвать  «кристально  честным  сумасшедшим»,  всегда  пытавшим¬
ся  примирить  веру  с  разумом,  сердцем,  социальной  справедли¬
востью  и  порядочностью.
 Любой  из  преподавателей  семинарии,  даже  учитель  русской
словесности  либерал  Сорин,  наткнувшись  в  бурсацкой  спальне
на  пачки  аккуратно  сложенных  в  тумбочке  листовок,  призы¬
вающих  к  свержению  самодержавия,  тут  же,  не  задумываясь,
донес  бы  об  этом  ректору.  А  Щукин  не  донес.  Он  не  был  убеж¬
ден,  что  донос  согласуется  с  нравственностью.  Он  готов  был
сообщить  о  случившемся  богу,  но  не  ректору  и  не  старшему
надзирателю.  А  затем,  много  позднее,  в  Петрограде,  когда  я,
скрываясь  от  полиции,  менял  одну  за  другой  конспиративные
квартиры,  почти  ощущая  на  своей  шее  пеньковый  галстук,
Щукин,  к  тому  времени  уже  архимандрит  Димитрий,  предло¬
жил  мне  убежище  в  Валаамском  Преображенском  монастыре,
где  в  свободное  от  своих  многочисленных  обязанностей  время
развлекал  меня  беседами  и  пытался  вызвать  на  дискуссию.
Спасая  государственного  преступника,  архимандрит  многим  рис¬
ковал.  Но  он,  не  задумываясь,  пошел  на  этот  риск.  И  точно  так
же  не  задумываясь,  он  одним  из  первых  среди  иерархов  русской
церкви  открыто  выступил  против  большевиков  после  того,  как
мы  вынуждены  были  во  время  ноябрьских  боев  подвергнуть
бомбардировке  Кремль,  где  засели  юнкера.  Нельзя  сказать,  что¬
бы  Кремль  тогда  сильно  пострадал.  Артиллерийский  обстрел
носил  скорей  психологический  характер.  Но  все  же  снарядами
были  повреждены  Никольская  башня,  Беклемишевская,  Троиц¬
кая,  портал  Чудова  монастыря,  Успенский  и  Архангельский
соборы.  Осколок  угодил  и  в  часы  Спасской  башни,  которые
остановились  и  уж  больше  не  исполняли  «Коль  славен  наш
господь  в  Сионе».  Был  пробит  также  купол  придела  «вход  в
Иерусалим»  в  храме  Василия  Блаженного.
 Этот  обстрел  стал  поводом  для  антибольшевистской  кампа¬
100

нии,  которую  подняла  церковь.  Сразу  же  было  опубликовано
воззвание  под  красноречивым  заголовком  «Вопль  из  священного
Кремля»,  а  Поместный  собор  с  поразительной  быстротой  избрал
комиссию  для  составления  акта  о  «поругании  Московских  свя¬
тынь»  и  поручил  епископу  Нестору  написать  брошюру  «Рас¬
стрел  Московского  Кремля»,  которая  вскоре  и  была  выпущена
в  свет.  Во  всем  этом  Димитрий  принимал  самое  деятельное  и,
безусловно,  в  отличие  от  многих  других,  самое  искреннее  уча¬
стие.  Большевики  стали  личными  врагами  его  бога,  а  следова¬
тельно,  и  его  самого.  И  когда  я  от  Президиума  Московского
Совета,  который  поручил  мне  принять  участие  в  составлении
сметы  по  ремонту,  вместе  с  помощником  коменданта  осматри¬
вал  поврежденные  здания,  Димитрий,  сопровождавший  нас,  «не
узнал»  меня.  Строгий  и  насупленный,  он  односложно  отвечал
на  вопросы.  Архимандрит  настолько  часто  и  настойчиво  упот¬
реблял  словосочетание  «расстрел  Кремля»,  что  помощник  комен¬
данта,  добродушный  и  флегматичный  латыш,  в  конце  концов
не  выдержал.
 «Мы,  гражданин  архимандрит,  расстреливали  не  Кремль,  а
засевшую  в  Кремле  белогвардейскую  сволочь»,  —  сказал  он.
 «То  есть  детей»,  —  сказал  Димитрий.
 «Не  детей,  а  юнкеров,  —  возразил  помощник  коменданта.  —
Юнкера  не  дети.  Дети  играют  с  игрушками,  а  не  с  винтовками
и  пулеметами.  Дети  не  стреляют,  а  кашку  кушают.  И  если
честно  разобраться,  то  в  разрушениях  от  бомбардировки  вино¬
ваты  не  столько  мы,  сколько  вы,  церковники».
 «Вон  как?»
 «Кто  разрешил  юнкерам  устанавливать  пулеметы  на  коло¬
кольнях  храма  Христа  Спасителя,  Иверской  часовни,  церкви  Сер¬
гия?  Вы.  Если  бы  не  пулеметы  на  колокольнях,  не  было  б
нужды  и  в  пушках».
 «Церковь  не  могла  разрешить  и  не  разрешала  никому
осквернять  божие  храмы  оружием».
 «Факты,  гражданин  архимандрит!»
 «Это  не  факты,  а  трактовка  фактов,  —  возразил  Димит¬
рий.  —  Ежели  в  междоусобной  распре  на  некоторых  колоколь¬
нях  были'пулеметы,  то  это  грех  не  церкви,  а  священнослужите¬
лей,  уступивших  силе  и  своему  страху.  Как  вам  хорошо  извест¬
но,  русская  православная  церковь  всенародно  объявила  о  сво¬
ем  нейтралитете  и  призвала  воюющих  прекратить  братоубий¬
ство».
 «Известно,  —  сказал  помощник  коменданта.  —  Когда  мы
их  прижали,  тогда  церковь  и  призвала  прекратить  бои,  а  в  Чу-
довом  монастыре  тем  временем  молебен  о  победе  над  болыпе-
101

винами  служили...  Так  что,  ваше  высокопреподобие,  этот  грех
нам  и  тут  и  там  простится».
 Таким  образом,  в  результате  бомбардировки  Кремля  постра¬
дали  не  только  здания,  но  и  наши  отношения,  и  без  того  хрупкие
и  неопределенные.
 За  окном  комнаты  надвигались  ранние  зимние  сумерки.
Я  включил  свет.
 Да,  трудненько  давалась  Димитрию  и  его  богу  попытка  при¬
мирить  непримиримое.  Они  никак  не  могли  понять,  что  наси¬
лие  —  повивальная  бабка  истории,  что  путь  ко  всеобщему  благу
чаще  всего  приходилось  прокладывать  топорами,  вилами,  пуле¬
метами  и  артиллерией,  а  не  терпением  и  любовью.
 —  А  вы  меня,  батенька,  совершенно  не  слушаете,  —  уко¬
ризненно  сказал  Карташов.  —  Выходит,  я  зря  витийствую,  а?
 —  Почему  же  зря?  Под  ваши  рассуждения  хорошо  ду¬
мается.
 —  Аккомпанемент?
 —  Вроде.
 Карташов  ласково  погладил  себя  по  животу,  усмехнулся.
 —  А  вы  ведь  тоже  из  кухаркиных-то,  а?
 —  Попович.
 —  Ну  это,  почитай,  одно  и  то  же,  хотя  духовенство  и  отно¬
сят  к  привилегированному  сословию.  Один  мой  коллега  по  уни¬
верситету  весьма  недоумевал:  как  так?  Попы,  пономари  да
дьячки  при  Стеньке  Разине  да  при  Емельке  Пугачеве  отрядами
бунтовщиков  командовали,  а  архимандрит  Петровского  мона¬
стыря  Александр,  тот  даже  сам  ворота  Саранска  перед  Емелькой
открыл.  А  удивляться-то  и  нечему.  Коли  не  ошибаюсь,  русское
православное  духовенство  чуть  ли  не  до  девятнадцатого  века  не
только  что  в  солдатики  забривали,  но  и  кнутом  били,  березовы¬
ми  прутьями  охаживали.  Откуда  уж  тут  верноподданничеству
браться?  Березовая  каша  —  не  пшенная  и  не  гречневая,  ее  не
каждый  с  любовью  приемлет...
 Я  встал.
 —  Весьма  благодарен  вам  за  консультацию  и  поучительную
беседу.
 —  Эк  вы  не  по-русски  выражаетесь,  —  ухмыльнулся  он  и
тоже  встал.  —  По-русски  куда  как  проще:  «Поразглагольство¬
вал  малость  —  ну  и  пошел  вон!»  —  Он  сунул  мне  свою  пухлую,
словно  бескостную  руку.  —  Одна  лишь  просьба:  ежели  отыще¬
те  бармы  и  «Батуринский  грааль»  —  оповестите.  Прибегу.
Жажду  взглянуть  хоть  одним  глазом.
 —  Если  найдем,  с  удовольствием,  —  пообещал  я.  —  Но  ду¬
маю,  что  мы  встретимся  с  вами  и  раньше.  Ведь  вы  хорошо  знаете
102

ценности  патриаршей  ризницы  и  до  тонкости  разбираетесь  в
драгоценных  камнях.
 —  Как  и  все  кухаркины  дети,  господин  Косачевский,  —  ска¬
зал  он.  —  Как  и  все  кухаркины  дети.
 II
 Облик  архимандрита  мало  чем  напоминал  о  монашеском
смирении.  Гордо  посаженная  голова,  развернутые,  правда,  не
широкие,  но  и  не  узкие  плечи,  изящество  линий  которых  под¬
черкивал  спускающийся  с  шеи  и  крестовидно  перепоясывающий
грудь  параман  —  двойная  перевязь,  символизирующая  крест,
который  берет  на  себя  монах,  чтобы  следовать  в  своей  жизни
за  Христом.  Узорчатый  серебряный  наперсный  крест.  В  петлице
воротника  щегольской  шелковой  рясы  —  другой,  маленький,
свидетельствующий  о  том,  что  ризничий  защитил  диссертацию
и  является  магистром  богословских  наук.
 Он  вошел  в  кабинет  своей  обычной  энергичной  и  легкой  по¬
ходкой.  Раздув  тонкие  ноздри  и  брезгливо  морща  лоб  в  чер¬
ной  рамке  клобука,  втянул  в  себя  застоявшийся  прокуренный
воздух  комнаты.  Сейчас  должна  была  последовать  привычная
фраза:  «Вы  слишком  много  курите,  Леонид».  Именно  с  этой
неизменной  фразы  начинались  наши  ночные  разговоры,  когда,
мучимый  бессонницей  и  головной  болью,  настоятель  Валаамско¬
го  монастыря  приезжал  на  Святой  остров,  где  мне  была  отведе¬
на  комната  в  одной  из  покосившихся  хибарок  скита.
 Бессонница  и  головные  боли  мучили  Димитрия  периодически
уже  лет  пятнадцать.  Но  он  не  обращался  к  врачам  и  не  при¬
нимал  лекарств,  считая  это  чем-то  вроде  мудрого  напоминания
о  бренности  всего  земного.  В  такие  дни  и  недели  его  бледное
лицо  становилось  совсем  белым,  словно  вырезанным  из  бумаги,
а  синие  глаза  темнели.  Говорил  он  медленно  и  тише  обычного,
будто  опасаясь  вспугнуть  благодатную  боль,  которая  сверлила
его  голову,  время  от  времени  подергивая  болезненной  судорогой
сжатые  губы.
 «Вы  слишком  много  курите,  Леонид...»  Привычные  слова  на
этот  раз  сказаны  не  были:  Димитрий  старательно  подчеркивал
официальный  характер  встречи.  Мы  представляли  два  враждеб¬
ных  лагеря:  я  —  «узурпаторов  и  безбожников  большевиков,
захвативших  с  помощью  вооруженного  насилия  власть  и  возве¬
стивших  об  этом  расстрелом  Кремля»,  а  он  —  «невесту  Хри¬
стову  —  православную  церковь».  И  все  же  в  глазах  у  него  не
было  той  враждебности,  которую  я  заметил  в  Кремле,  когда
осматривал  разграбленную  ризницу.
 103

Перехватив  страдальческий  взгляд  Димитрия,  я  встал  на
стул  и  открыл  форточку.  В  комнату  ворвался  свежий  морозный
воздух.
 —  Надеюсь,  вы  не  простудитесь?
 —  Нет,  не  простужусь.
 —  Что  ж,  я  к  вашим  услугам,  Александр  Викентьевич,
слушаю  вас.
 Перебирая  длинными  пальцами  граненые  янтарные  четки  и
смотря  сквозь  меня,  Димитрий  медленно,  будто  каждое  слово
давалось  ему  с  трудом,  сказал:
 —  Я  уже  излагал  господину  Дубовицкому  цель  своего  ви¬
зита.  Насколько  я  понимаю,  вы  с  ней  тоже  знакомы.  Поместный
собор  и  его  святейшество  патриарх  Тихон  испытывают  вполне
понятное  беспокойство  о  судьбе  похищенного  из  патриаршей
ризницы  церковного  имущества.  Между  тем,  к  нашему  глубо¬
чайшему  прискорбию,  нынешние  властители  не  считают  нужным
сообщать  собору  о  ходе  дознания,  что  вызывает  естественное
недоумение  не  только  у  духовенства,  но  и  у  всего  русского  пра¬
вославного  народа.  Было  бы  весьма  печально,  если  бы  в  Рос¬
сии  и  за  ее  пределами  создалось  впечатление,  что  Совет  Народ¬
ных  Комиссаров  по  каким-то  своим  соображениям,  о  которых
мы  можем  только  догадываться,  не  заинтересован  в  розыске  и
возвращении  сокровищ  русской  православной  церкви.
 В  хорошо  отшлифованных  фразах,  помимо  намеков,  содержа¬
лась  и  неприкрытая  угроза.  Видимо,  текст  «ноты»  продумывался
в  резиденции  Тихона.
 —  Думаю,  что  ни  в  России,  ни  за  границей  ни  у  кого
не  создастся  впечатление,  что  мы  не  заинтересованы  в  розыске
похищенного  уже  хотя  бы  потому,  что  украдено  не  столько
церковное  достояние,  сколько  всенародное,  —  сказал  я.  —  Вы,
видимо,  не  имели  возможности  изучить  текст  декрета  Совета
Народных  Комиссаров  «О  свободе  совести».  А  там  прямо  ска¬
зано:  «Все  имущества  существующих  в  России  церковных  и
религиозных  обществ  объявляются  народным  достоянием».
 —  Вы  хорошо  знаете,  что  русская  православная  церковь
не  признает  этого  закона,  —  возразил  он.  —  Поместный  собор
и  святейший  патриарх  обратились  к  православным  христианам
с  призывом  препятствовать  его  проведению.
 —  Знаю  и  недоумеваю:  церковь  утверждает,  что  всякая
власть  от  бога...
 —  Этот  закон  противоречит  и  божеским  и  людским  уста¬
новлениям,  —  сказал  Димитрий.  —  История  России  не  знает
ничего  подобного.
 —  Так  ли?  Неимоверные  богатства  русской  церкви  и  мона¬
104

стырей  всегда  вызывали  нарекания.  На  них  покушались  и
Петр  Первый,  и  Елизавета,  и  Петр  Третий,  и  Екатерина  Вто¬
рая...
 —  Тем  не  менее  церковь  сохранила  и  приумножила  свои
имущества.
 —  Совершенно  верно,  —  подтвердил  я.  —  По  сведениям  про¬
фессора  духовной  академии  Ростиславова,  к  концу  прошлого
века  монастырские  капиталы  в  банках  России  составляли  десят¬
ки  миллионов  рублей,  а  стоимость  золота,  серебра  и  драгоцен¬
ных  камней  вообще  не  поддавалась  учету.  Профессор  писал,
что  в  Чудовом  монастыре  имеются  иконостасы  в  100  тысяч  руб¬
лей,  царские  врата,  на  которые  израсходовано  до  13  пудов  се¬
ребра.  Но  так  ли  это  все  необходимо  длу  служения  богу?  Ведь
сказано:  «Не  собирайте  себе  сокровищ  на  земле...  но  собирайте
себе  сокровища  на  небеси...  Ибо  где  сокровище  ваше,  там  будет
и  сердце  ваше...  Никто  не  может  служить  двум  господам:  ибо
или  одного  будет  ненавидеть,  а  другого  любить;  или  одному
усердствовать,  а  о  другом  нерадеть  станет.  Не  можете  служить
богу  и  маммоне».
 Димитрий  нахмурился.
 —  Спаситель  имел  в  виду  людей,  а  не  храмы.  Богатством
владеет  церковь,  а  не  ее  служители.
 —  Не  беру  на  себя  смелость  толковать  писание.  Но,  насколь¬
ко  мне  известно,  далеко  не  все  священнослужители  считали
пышность  убранства  необходимой  принадлежностью  божих  хра¬
мов.  Преподаватель  семинарии  Александр  Викентьевич  Щукин
часто  напоминал  семинаристам  о  пастырях  и  духовных  писате¬
лях,  осуждавших  церковные  и  монастырские  богатства.  Напри¬
мер,  Щукин  рассказывал  о  великом  старце  Ниле  Сорском,  ко¬
торый  выступал  против  монастырской  собственности.  Старец  счи¬
тал  излишним  золото  в  церкви.  Он  любил  говорить,  что  бог
еще  никого  не  карал  за  плохое  украшение  храма.  По  его  мне¬
нию,  богатства  следовало  раздавать  нищим,  а  не  жертвовать
церкви.  Если  мне  не  изменяет  память,  Щукин  восхищался  ве¬
ликим  старцем  и  его  последователями...  Мне  не  изменяет  память,
Александр  Викентьевич?
 Димитрий  молчал.  Пальцы  его  быстро  перебирали  четки.
Потом  движение  пальцев  замедлилось.  Он  поднял  глаза.
 —  Уж  не  хотите  ли  вы  доказать,  что  в  вашем  Совнаркоме
сидят  истинные  христиане,  а  «Декрет  о  свободе  совести»,  кото¬
рый  разоряет  церковь  и  лишает  куска  хлеба  тысячи  препода¬
вателей  закона  божьего,  преследует  сугубо  богоугодные  цели?  —
спросил  он.
 105

—  Отнюдь  нет,  Александр  Викентьевич,  —  засмеялся  я.  —
Таких  далеко  идущих  целей  я  не  преследую.
 —  Но  чему  тогда  служит  вся  ваша  аргументация?
 —  Вы  когда-то  говорили  мне,  Александр  Викентьевич,  что
каждому  понятию  должно  быть  отведено  свое  место.
 —  И  что  же?
 —  Следуя  этой  мысли,  я  и  расставил  все  по  местам.  В  соот¬
ветствии  с  декретом  ценности  ризницы  —  народное  достояние,
во  всяком  случае,  основная  их  часть,  непосредственно  не  свя¬
занная  с  отправлением  культа.  Уже  в  силу  одного  этого  обстоя¬
тельства  —  немаловажного  обстоятельства!  —  отпадают  всякие
нарекания  и  разговоры  о  том,  что  мы  не  заинтересованы  в  их
розыске.  Нас  никто  не  посмеет  упрекнуть  в  небрежении  нацио¬
нальными  сокровищами  России.  Мы  ищем  похищенное  и  най¬
дем  его.  Теперь  о  самом  декрете.  Это  акт  государственной  вла¬
сти.  Он  существует  и  будет  проводиться  в  жизнь,  вне  зависи¬
мости  от  того,  признает  ли  его  церковь  в  лице  Поместного  собо¬
ра  и  патриарха  Тихона  или  нет.  Что  же  касается  моральной
стороны  вопроса,  то  изъятие  монастырских  и  церковных  богатств
производится  в  интересах  миллионов  тружеников,  поэтому  не
может  противоречить  «божеским  и  людским  установлениям».
 Говоря  это,  я  внимательно  наблюдал  за  Димитрием.  Нет,  я
не  ощущал  враждебности.  У  Димитрия  был  философский  склад
ума,  а  из  таких  людей  редко  получаются  озлобленные  фана¬
тики  хотя  бы  потому,  что  они,  порой  даже  вопреки  собствен¬
ному  желанию,  не  могут  не  задуматься  над  аргументами  оппо¬
нента.  Подобным  людям  свойственно  желание  понять,  а  это  уже
нечто:  ведь  Вавилонская  башня  не  была  достроена  лишь  по¬
тому,  что  люди  перестали  понимать  друг  друга.
 Димитрий  вздохнул,  отложил  в  сторону  четки.  Лицо  его
слегка  порозовело:  видно,  головная  боль  утихла.
 —  Вы  уверены,  Леонид,  что  сумели  все  правильно  и  без
ошибок  расставить  по  своим  непреложным  местам?
 —  Убежден.
 Он  кивнул,  задумчиво  сказал:
 —  Ну  да,  «убежден»...  Вы  любили  это  слово  еще  в  семина¬
рии.  А  ведь  для  того,  чтобы  иметь  право  на  убежденность,
надо  или  ничего  не  знать,  или  знать  все.  И  то  и  другое  оди¬
наково  несвойственно  человеку.  Человек  знает  только  то,  что
ему  предопределено  знать.  Он  очень  мало  знает.  Может  быть,
в  этом  и  заключается  его  счастье:  «Ибо  от  многой  мудрости
много  скорби,  и  умножающий  знание  умножает  печаль»  —  ска¬
зано  в  книге  «Экклесиаст».
 —  Тем  не  менее  я  встречал  много  убежденных  людей.
 106

—  Я  тоже,  и  это  меня  удивляет.
 —  Только  убежденные  могут  что-то  переделать  в  жизни.
 —  Переделать?  Люди  ничего  не  могут  переделать.  Они  мо¬
гут  только  хотеть.  Что  же  касается  убежденных,  то  я  уже  много
лет  назад  говорил  вам,  что  они  достойны  уважения,  но  не  одоб¬
рения.  Никто  столько  не  совершает  ошибок,  сколько  убежден¬
ные,  и  никто  столько  не  приносит  вреда,  сколько  те,  которые
хотят  во  что  бы  то  ни  стало  принести  людям  пользу.  Разуве¬
рившись  в  слове,  убежденные  рано  или  поздно  прибегают  к  на¬
силию.  А  божии  создания  хрупки...  Когда  я  думаю  об  убеж¬
денных,  я  иногда  вспоминаю  одну  очень  добрую  девочку,  кото¬
рая  хотела  спасти  щенка,  оставшегося  без  матери.  Девочка
уговаривала  щенка  полакать  молоко.  Но  он  еще  не  умел  пить.
Тогда  девочка,  разуверившись  в  силе  слова,  но  убежденная  в
своем  праве  насильно  творить  добро,  стала  тыкать  его  мордоч¬
кой  в  миску.  Она  так  настойчиво  его  тыкала,  что  щенок  за¬
хлебнулся  и  погиб.  А  ведь  девочка  была  убеждена,  что  сможет
исправить  оплошность  всевышнего...
 Смысл  притчи  был  достаточно  ясен,  но  именно  сейчас  дис¬
куссия  никак  не  входила  в  мои  планы.  Да  и  что  могла  дать
эта  дискуссия?  Поэтому  я  только  сказал,  что  щенок  бы  и  так
погиб  от  голода.  Он  вяло  улыбнулся:
 —  Может  быть,  и  так...  Что  ж,  допустим,  что  вы  не  ошиб¬
лись  и  все  правильно  расставили  по  своим  местам.
 —  Тогда,  с  вашего  позволения,  вернемся  к  ризнице,  Алек¬
сандр  Викентьевич,  —  предложил  я.  —  Ни  у  меня,  ни  у  Мос¬
ковского  Совдепа,  который  поручил  мне  расследование  ограб¬
ления,  нет  причин  скрывать  общий  ход  дознания.  И  если  бы
Поместный  собор  и  патриарх  действительно  были  заинтересо¬
ваны  в  получении  соответствующих  сведений,  они  бы  их  полу¬
чили  без  всяких  препятствий  и  несколькими  днями  раньше.
 —  Вы,  разумеется,  в  этом  тоже  убеждены?
 —  Конечно.  К  сожалению,  церковь,  судя  по  всему,  была  за¬
интересована  не  в  этом,  а  совсем  в  другом.
 —  В  чем  же?
 —  В  использовании  ограбления  для  антисоветской  пропа¬
ганды.
 —  Вы  ошибаетесь.  У  вас  предвзятая  точка  зрения,  —  возра¬
зил  Димитрий.  Но  чувствовалось,  что  мой  выпад  его  по-на¬
стоящему  не  задел  и  возражал  он  скорей  формально,  в  силу
своих  обязанностей,  как  официальный  представитель  Поместного
собора.  Кажется,  ограбление  ризницы,  в  отличие  от  обстрела
Кремля,  он  не  ставил  в  вину  большевикам,  а  вся  поднятая  во¬
круг  ограбления  шумиха  сочувствия  у  него  не  вызывала.  По¬
107

жалуй,  патриарху  следовало  бы  возложить  это  деликатное  по¬
ручение  на  другого,  менее  совестливого  иерея.
 Я  достал  из  сейфа  папку,  на  обложке  которой  было  написа¬
но:  «  Дело  об  ограблении  Московской  патриаршей  ризницы  в
Кремле»,  и  извлек  из  нее  решение  Президиума  Московского  Сов¬
депа.
 —  Прежде  всего  ознакомьтесь  с  этим,  Александр  Викентьевич.
 Держа  в  вытянутой  руке  документ  —  архимандрит  страдал
старческой  дальнозоркостью,  но  пользоваться  очками  не  любил,
хотя  и  носил  их  постоянно  в  кармашке  подрясника,  —  Димитрий
негромко  прочел  вслух:
 —  «...Обратиться  ко  всем  гражданам  Российской  Республики
за  содействием  к  розыску  и  возврату  похищенных  драгоценностей,
попутно  предложить  вознаграждение  за  розыск  и  доставление  по¬
хищенного  до  1  000  000  в  зависимости  от  значения  и  ценности
указанных  предметов...  Обратиться  через  комиссара  иностранных
дел  ко  всем  странам  с  предупреждением  о  совершенном  хищении
национальных  сокровищ  и  предложением  оказать  содействие  за¬
держанием  их  в  пограничных  пунктах...»
 —  Когда  было  принято  это  решение?
 —  Четыре  дня  назад.  По  приказу  председателя  Совета  мили¬
ции  Рычалова  оно  уже  размножено  и  будет  разослано  по  всем  гу¬
берниям  Республики.  Комиссар  иностранных  дел,  насколько  мне
известно,  тоже  принял  соответствующие  меры.  Кроме  того,  я  от¬
правил  всем  Советам  народной  милиции  списки  с  перечнем  наи¬
более  ценных  вещей.  Кстати,  когда  я  разговаривал  с  юрискон¬
сультом  патриарха,  он  говорил,  что  подобные  же  списки  будут
им  подготовлены  для  рассылки  по  епархиям.  Это  сделано?
 —  Нет.
 —  Почему?
 —  Не  знаю.
 —  Жаль.
 —  Да,  епархии  следовало  бы  оповестить,  —  согласился  он  и
спросил:  —  Вы  разрешите  мне  снять  копию  с  этого  решения?
 —  Разумеется.  Но  зачем?  Сразу  же  после  того,  как  решение
было  принято  Президиумом  Совдепа,  я  отправил  его  Тихону  с
курьером  уголовно-розыскной  милиции.
 —  Патриарх  не  получал  этого  документа.
 —  Почему  вы  так  считаете,  Александр  Викентьевич?
 —  Он  мне  о  нем  ничего  не  говорил.
 —  Разумно.
 —  Что  именно?  —  не  понял  Димитрий.
 —  Разумно  сделал,  что  не  сказал,  —  объяснил  я.  —  Иначе
бы  заявление,  с  которого  началась  наша  беседа,  получилось  бы
108

у  вас  менее  внушительным  и  официальным.  Умолчанием  он  зна¬
чительно  облегчил  вашу  задачу:  «Большевики  не  заинтересованы
в  розыске  похищенного  и  совершенно  ничего  не  делают  в  этом
направлении».  Очень  разумно.
 Архимандрит  нахмурил  брови.
 —  Вас  всегда  отличало  неуважение  к  служителям  церкви,
Леонид.
 —  Мне  слишком  часто  приходилось  с  ними  встречаться.
 —  Однако  святейшего  патриарха  вы  не  знаете  и  никогда  с
ним  не  говорили,  —  возразил  он,  тем  не  менее  копии  с  решения
Совдепа  снимать  все-таки  не  стал...
 —  Кроме  того,  —  сказал  я,  делая  вид,  что  не  заметил  впе¬
чатления,  которое  на  него  произвела  забывчивость  патриарха,  —
нами  было  проведено  в  эти  дни  около  двадцати  облав  в  разных
местах  Москвы:  на  Грачевке,  Верхней  Масловке,  в  Марьиной
роще,  на  Хитровом  рынке,  Смоленском,  на  Сухаревке.  Проводили
мы  и  обыски,  прежде  всего  в  ювелирных  и  антикварных  мага¬
зинах.
 —  Вы  нашли  что-нибудь  из  похищенного?
 —  Да.  При  повальном  обыске  в  Верхних  торговых  рядах  аген¬
тами  уголовно-розыскной  милиции  обнаружено  37  жемчужин,  из
которых  три,  бесспорно,  похищены  из  ризницы.
 Этим  удачным  обыском  в  Верхних  торговых  рядах  занимал¬
ся  Волжанин.  Поэтому-то  я  после  сегодняшней  неудачи  с  Мессме¬
ром  и  не  потребовал  его  отчисления.  Как-никак,  а  эти  жемчужи¬
ны  были  первым  нашим  реальным,  а  главное,  осязаемым
успехом.
 На  Димитрия  сказанное  произвело  впечатление.
 —  37  жемчужин...  Где,  говорите,  их  нашли?
 —  В  Верхних  торговых  рядах,  в  магазине  Глазунова.
 —  Глазунова?  Анатолия  Федоровича?
 —  Совершенно  верно.
 —  Позвольте,  позвольте,  но  я  его  знаю  как  благочестивого
человека,  —  поразился  Димитрий.  —  Он  же  в  союзе  хоругве¬
носцев.
 —  Он  прежде  всего  коммерсант,  Александр  Викентьевич,  —
уточнил  я.  —  Глазунова  допрашивал  наш  инспектор.  На  допро¬
се  он  сказал,  что  купил  жемчуг  по  случаю  у  неизвестного,  кото¬
рого  встретил  в  Богородской  бирже  труда,  где  ему  должны  были
рекомендовать  приказчика.  Человека,  продавшего  жемчуг,  он,
само  собой  понятно,  не  запомнил  и  узнать  не  сможет,  очень  со¬
жалеет,  что  попал  в  историю,  и  прочее.
 —  Может  быть,  он  действительно  не  знает  человека,  у  кото¬
рого  купил  жемчуг?
 109

—  Может  быть,  хотя  и  сомнительно.  Но  как  бы  то  ни  было,
а  жемчужины  у  нас.  Если  хотите  полюбопытствовать,  пожалуй¬
ста...
 Примерный  прихожанин,  член  союза  хоругвеносцев  и  скупка
краденого  никак  не  могли  совместиться  в  голове  архимандрита.
 —  Я  же  хорошо  знаю  господина  Глазунова,  —  пробормотал
он,  —  порядочен,  благочестив,  глубоко  религиозен...
 —  Человек  от  природы  многогранен,  Александр  Викенть¬
евич,  —  утешил  я.  —  К  вам  он  повернулся  одной  гранью,  к
нам  —  другой.  Да  и  стоит  ли  его  уж  так  винить?  Может  быть,
он  не  знал,  что  жемчужины  из  ризницы?  Может  быть,  он  пред¬
полагал,  что  они  украдены  где-то  в  другом  месте...
 —  У  вас  злой  язык,  Леонид,  —  сказал  Димитрий.  —  Слиш¬
ком  злой.
 —  А  как  вы  расцениваете  действия  этих  жуликов?
 —  Как  недоразумение.
 —  А  если  это  нечто  похуже?
 —  Я  не  уверен  в  своем  праве  осуждать  кого-либо,  —  сказал
он.  —  Но  не  будем  спорить.  Я  хотел  вас  спросить  о  другом:  на¬
сколько  верно,  что  найденные  вами  жемчужины  похищены  из
ризницы?
 Я  достал  из  сейфа  жестяную  коробочку  из-под  монпансье.
Выудил  из  нее  двумя  пальцами  черную  жемчужину,  напоминаю¬
щую  своей  формой  отсеченную  человеческую  голову  с  длинными
волнистыми  волосами.
 —  Не  узнаете?
 —  Я  плохо  разбираюсь  в  драгоценностях.
 —  Это  одна  из  трех  черных  жемчужин  с  золотой  бляхи,  ко¬
торая  находилась  на  митре  патриарха  Никона.
 Димитрий  перекрестился,  не  беря  жемчужину  в  руки,  подви¬
нул  поближе  настольную  лампу.
 —  «Три  отрока»?
 —  Да,  в  описи  похищенного  они  именуются  «Тремя  отрока¬
ми».  Память  об  умерших  детях  Никона...
 Димитрий  взял  четки.  Перебирая  их,  сказал:
 —  Кербель  мне  говорил,  что  черный  жемчуг  встречается  ре¬
же,  чем  жемчуг  других  цветов,  но...
 —  Это  не  просто  черная  жемчужина.  Обратите  внимание  на
ее  форму.
 —  Голова?
 —  Да.  Такие  жемчужины,  как  объяснял  мне  тот  же  Кер¬
бель,  называются  парагонами.  Черные  парагоны  редкость,  но
черные  парагоны-близнецы  еще  никому  не  попадались.  Между
тем,  и  по  форме,  и  по  весу  эта  жемчужина  полностью  соответ¬
110

ствует  одной  из  тех,  которые  были  на  митре  Никона.  —  Я  по¬
ложил  парагону  в  коробочку  и  достал  молочно-белые  жемчужи¬
ны  грушевидной  формы.  —  А  вот  эти  две  украшали  вклад  Ека¬
терины  Второй  —  золотую  звезду  с  мелкими  бриллиантами.
 —  Но  эти-то  как  можно  опознать?  Обычный  крупный  жемчуг.
 —  Не  совсем  обычный,  Александр  Викентьевич,  не  совсем.
Это  так  называемый  кокосовый  жемчуг.  Среди  похищенного  в
ризнице  жемчуга  были  всего  две  кокосовые  жемчужины  груше¬
видной  формы  весом  в  18  каратов  с  четвертью  и  17  с  полови¬
ной.  Вот  они  перед  вами.
 —  Кокосовый  жемчуг?  Никогда  о  таком  не  слыхал...
 —  Я  тоже  до  последнего  времени  не  подозревал  о  его  суще¬
ствовании.  Но  постоянное  общение  с  ювелирами  весьма  расшири¬
ло  мои  познания.  Оказывается,  за  жемчугом  не  обязательно  ны¬
рять  на  дно,  иной  раз  достаточно  вскарабкаться  на  пальму...
Кокосовый,  или  молочный,  жемчуг  извлекают  не  из  раковины,  а
из  ореха,  кокосового  ореха.  Иногда  этот  жемчуг  розовый,  но  ча¬
ще  белый.  По  твердости  и  блеску  он  превосходит  обычный,  а
к  ювелирам  попадает  значительно  реже.  В  России  кокосовый
жемчуг  почти  неизвестен.  Так  что  здесь  ошибка  тоже  исключе¬
на.  Надеюсь,  я  рассеял  ваши  сомнения?
 —  Собственно,  в  подобных  случаях  я  привык  полностью  до¬
веряться  Федору  Карловичу,  —  сказал  Димитрий.  —  Он  сведущ
в  ювелирном  деле  и  знает  как  свои  пять  пальцев  все  самоцветы
ризницы.  Раз  он  утверждает,  что  эти  жемчужины  из  ризницы...
 Так  мы  оказались  на  развилке  дороги,  где  мне  предстояло
принять  решение,  куда  поворачивать  дальнейший  разговор.  Риск,
конечно...  Но  выигрыш  стоил  этого  риска.
 —  Кербелю  жемчуг  мы,  правда,  не  показывали,  —  будто
мимоходом  сказал  я.  —  Но  жемчужины  осматривали  другие
опытные  ювелиры.
 —  Не  показывали  Федору  Карловичу?  —  изумился  Димит¬
рий.  —  Но  кто  же  лучше  него  знает  ценности  ризницы?  Я  не  бе¬
ру  на  себя  смелость  вмешиваться  в  ваши  дела  и  что-либо  вам
советовать,  но  я,  признаться,  удивлен.
 —  Понимаю  вас,  Александр  Викентьевич,  понимаю,  —  пост¬
ным  голосом  примерной  епархиалки  сказал  я.  —  Если  бы  не  од¬
но  прискорбное  обстоятельство,  я  бы  разделил  ваше  недоумение.
Кербель  с  его  опытом  и  знанием  действительно  мог  бы  оказать
неоценимую  услугу  в  розыске  драгоценностей,  но,  к  моему  глубо¬
чайшему  сожалению,  мы  не  сможем  в  дальнейшем  пользоваться
его  услугами...
 —  Но  почему?
 —  Я  надеюсь,  наш  разговор  конфиденциален?
 111

—  Если  вам  это  угодно,  то...
 —  Я  хочу  быть  с  вами  предельно  откровенным,  Александр
Викентьевич,  рассчитывая  на  то,  что  моя  откровенность  не  бу¬
дет  обращена  во  зло...
 —  Я  уже  вам  говорил,  Леонид,  что  для  того,  чтобы  делать
зло,  нужно  быть  убежденным  в  своей  правоте...
 —  Кербель  обманул  наше  доверие,  Александр  Викентьевич.
Его  добросовестность  представляется  крайне  сомнительной.
 —  Добросовестность  Федора  Карловича?!  Он,  разумеется,  не
разделяет  ваших  убеждений,  но  что  касается  его  порядочности,
добросовестности...  Простите,  я  отказываюсь  вас  понимать.
 —  Видите  ли,  Александр  Викентьевич,  я  уже  обращал  ваше
внимание  на  многогранность  человеческой  натуры.  Прискорбно,
конечно,  обманываться  в  людях.  Но  если  даже  член  союза  хоруг¬
веносцев,  преодолевая  угрызения  совести  и  рискуя  вечным  бла¬
женством,  покупает  украденный  в  патриаршей  ризнице  жемчуг,
то...  Кстати,  через  час  Глазунова  приведут  ко  мне  на  допрос.
Я  не  возражаю  против  вашего  присутствия.
 —  Благодарю  за  любезность,  но  я  ею  не  воспользуюсь.
 —  Как  знаете,  Александр  Викентьевич.  Так  вот,  если  член
союза  хоругвеносцев  покупает  краденое,  то  почему  бы  другому
благочестивому  мирянину  не  оказать  содействие  в  укрыватель¬
стве  преступников?
 —  Кербель  не  мог  этого  сделать,  —  твердо  сказал  Димитрий.
 —  «Мог»  или  «не  мог»  —  это  философские  понятия,  а  я  вы¬
нужден  считаться  лишь  с  фактами,  с  уликами,  если  вам  угодно.
Я  ведь  прагматик,  Александр  Викентьевич.  Но  не  хочу  быть  го¬
лословным.  Я  §ас  познакомлю  с  некоторыми  уже  бесспорными
обстоятельствами,  а  выводы  сделайте  сами,  без  моей  помощи.
 Он  молча  наклонил  голову.
 —  При  осмотре  места  происшествия,  —  сказал  я,  —  нашими
агентами  в  снегу,  как  раз  под  окном  ризницы,  были  обнаружены
обломки  шкатулки.  Эта  шкатулка  никакого  отношения  к  вещам,
хранившимся  в  ризнице,  не  имела.  Поэтому  естественно  было
предположить,  что  она  собственность  кого-то  из  грабителей.
Вскоре  нам  удалось  установить  хозяина  шкатулки.  Владельцем
ее  оказался  некто  Мессмер,  барон  Василий  Мессмер,  бывший
офицер,  полковник,  проживающий  в  Петрограде  и  служащий
там  в  штабе  округа.  Незадолго  до  ограбления  ризницы  этот
офицер  ездил  в  Москву  и  брал  с  собой  шкатулку.  Обратно  в  Пет¬
роград  он  ее  не  привез.  Далее.  Сразу  же  после  того,  как  в  газе¬
тах  было  распубликовано  сообщение  об  ограблении  патриаршей
ризницы,  Василий  Мессмер  вновь  *  поспешно  выезжает  в  Москву.
Перед  отъездом  он  отправляет  телеграмму  ювелиру  патриаршей
 112

ризницы  Федору  Карловичу  Кербелю...  —  Лицо  Димитрия  было
непроницаемо:  ни  волнения,  ни  интереса.  Я  даже  не  был  уверен,
что  он  меня  слушает.  —  Это  еще  не  все.  Приехав  в  Москву,  Ва¬
силий  Мессмер  едет  с  вокзала  не  к  отцу,  а  прямо  к  Кербелю.
Но  ювелир  избегает  встречи  с  Мессмером,  его  не  оказывается
дома...
 —  Вы  арестовали  Василия  Мессмера?  —  перебил  меня  Ди¬
митрий.
 —  Дело  в  данном  случае  не  в  Мессмере,  —  уклонился  я  от
ответа,  —  а  в  ювелире  патриаршей  ризницы.  Мы  допрашивали
Кербеля.
 —  И  что  же?
 —  Его  ответы  еще  более  усугубили  наши  подозрения.  Кер¬
бель  не  смог  более  или  менее  правдоподобно  объяснить,  что  имен¬
но  его  связывает  с  Василием  Мессмером.  Если  хотите,  я  вас  могу
познакомить  с  протоколом  допроса.
 —  Не  надо.
 —  Как  изволите.  Но  повторяю:  его  ответы  на  допросе  вызы¬
вают  серьезные  сомнения  в  его  искренности.
 —  А  то,  что  брат  Василия  Мессмера  —  монах  Валаамского
монастыря,  у  вас  разве  не  вызывает  сомнения  в  моей  искрен¬
ности?  —  спокойно  спросил  Димитрий.
 Такого  поворота  я  не  ожидал.  Вопрос  архимандрита  застал
меня  врасплох,  и  я  не  сразу  нашелся.
 —  Можете  не  отвечать,  —  сказал  Димитрий.
 —  Почему  же?  Охотно  вам  отвечу,  —  сказал  я,  затягивая
время  и  перебирая  в  уме  возможные  в  этой  ситуации  ответы.
 —  Не  надо,  —  покачал  головой  Димитрий.  —  Лучше  промол¬
чать,  чем  солгать.
 —  Поэтому  вы  и  предпочитаете  умалчивать  о  вещах,  которые
могли  бы  облегчить  нам  розыск  похищенного?  —  перешел  я  в
наступление.
 —  Нет,  Леонид,  —  так  же  тихо  и  спокойно  сказал  он,  —
если  бы  я  знал  похитителей,  я  бы  их  назвал.  Вещи,  хранившие¬
ся  в  ризнице,  —  национальные  сокровища  России,  вне  зависимо¬
сти  от  того,  кому  они  формально  принадлежат  —  церкви  или  го¬
сударству.  А  я  не  только  служитель  православной  церкви,  я  рус¬
ский.  И  вы  русский.  Если  б  я  знал  тех  извергов,  для  которых
корысть  дороже  их  родины,  я  бы  назвал  вам  их  имена.  Но  я
их  не  знаю.  Зато  я  знаю  другое...
 —  Что  именно,  Александр  Викентьевич?
 —  Вы  идете  по  ложному  следу,  Леонид.  Ни  Василий  Мессмер,
ни  Федор  Карлович  не  причастны  к  осквернению  патриаршей
ризницы.
 8  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3 	ИЗ

—  Мне  хочется  вам  верить,  Александр  Викентьевич,  —  ска¬
зал  я.  —  Но  человеку,  как  известно,  свойственно  ошибаться.
Вы,  например,  ошиблись  в  Глазунове.  Почему  же  вы  не  можете
ошибиться  в  Мессмере  или  Кербеле?
 —  Тут  совсем  другое,  —  сказал  Димитрий,  —  совсем  другое...
Я,  к  сожалению,  не  вправе  объяснить  вам,  что  произошло  в  дей¬
ствительности  и  разъяснить  таким  образом  недоразумение.
Но  если  мое  слово  что-либо  для  вас  значит,  поверьте:  ни  Васи¬
лий  Мессмер,  ни  Федор  Карлович  к  ограблению  не  причастны.
В  этом  они  чисты  и  перед  богом,  и  перед  вами.
 —  Всевышний  в  доказательствах  не  нуждается,  Александр
Викентьевич,  —  сказал  я  грубей,  чем  мне  бы  хотелось,  —  он
все  знает  и  все  видит.  Что  же  касается  меня...  Я  верю  вам  и
вашему  слову,  но  я  хочу,  чтобы  вы  меня  правильно  поняли...
 Он  мгновенье  колебался,  потом  твердо  сказал:
 —  Я  вас  понял.  Вам  нужны  доказательства,  и  я  позабочусь
о  том,  чтобы  вам  их  представили.  Я  обещаю,  что  у  вас  вскоре
будут  доказательства  невиновности  Василия  Мессмера  и  Федора
Карловича.
 —  Я  вам  заранее  благодарен,  Александр  Викентьевич.  Если
вам  в  этом  потребуется  моя  помощь...
 —  Нет,  не  потребуется.  Вам  придется  выполнить  лишь  одно
условие.
 —  Какое  же?
 —  Прекратить  ремонт  телефонных  проводов  в  Кремле.
 Я  посмотрел  на  часы.
 —  Считайте,  Александр  Викентьевич,  что  ваше  условие  уже
выполнено.
 ДОПРОС  ВЛАДЕЛЬЦА  ЮВЕЛИРНОГО  МАГАЗИНА
 ГР.  А.  Ф.  ГЛАЗУНОВА,  ПРОИЗВЕДЕННЫЙ
ЗАМЕСТИТЕЛЕМ  ПРЕДСЕДАТЕЛЯ  МОСКОВСКОГО
СОВЕТА  НАРОДНОЙ  МИЛИЦИИ  Л.  Б.  КОСАЧЕВСКИМ
 Косачевский.  На  сколько  возрос  оборот  вашего  магазина
в  семнадцатом  году?
 Г  л  а  з  у  к  о  в.  Какой  там  возрос!  Еле  концы  с  концами  свожу.
Уж  вы  мне  поверьте.
 Косачевский.  Верю.  Но  тогда  другой  вопрос:  ежели  де¬
ла  так  плохи,  то  зачем  вам  потребовался  еще  один  приказчик,
за  которым  вы  якобы  отправились  на  биржу  труда?
 Глазунов.  Я  хотел  уволить  одного  из  своих  приказчиков.
 Косачевский.  Кого  из  двух?
 Глазунов.  Вишнякова.
 114

Косачевский.  Но  он  работает  у  вас  двенадцать  лет,  и
все  эти  годы  вы  были  им  довольны.
 Глазунов.  Какое  там  доволен!  Жулик  он,  бестия...
 Косачевский.  Ах  вон  как?  Ну  что  ж,  спасибо,  что  рас¬
крыли  нам  глаза.  А  то  ведь  мы  ему  поверили,  что  вы  первого
февраля  ни  на  какую  биржу  труда  не  ездили,  а  провели  целый
день  у  себя  в  магазине.  Очень  он  убедительно  рассказывал...
А  второй  приказчик  тоже,  конечно,  бестия?
 Глазунов.  Да  нет...  Филимонов  честный  малый.
 Косачевский.  Странно.  Дело  в  том,  что  он  говорит  то
же  самое.  Врет?
 Глазунов.  Зачем  врет?  Запамятовал,  верно.  Разве  муд¬
рено  числа  перепутать?
 Косачевский.  Да  и  мы  так  думали.  Но  он  говорит:  точ¬
но.  Первого  февраля,  оказывается,  день  ангела  его  жены  —
вот  какое  дело.  Хотел,  говорит,  пораньше  с  работы  уйти,  да  не
смог:  хозяин  весь  день  безотлучно  в  магазине  сидел.  То  одно,
говорит,  ему  требовалось,  то  другое...
 Глазунов.  Напутать  всегда  можно.
 Косачевский.  Совершенно  справедливо.  А  какое  впе¬
чатление  на  вас  произвел  гражданин,  который  предложил  купить
у  него  жемчуг?
 Глазунов.  Да  какое  впечатление?  Обычное.  Гражданин
как  гражданин.  Одет  чисто,  вежлив...
 Косачевский.  Не  кусался?  Не  лаял?
 Глазунов.  Это  зачем  же?  Не  сумасшедший  ведь,  при  сво¬
ем  уме...
 Косачевский.  Странно.
 Глазунов.  Что  странно-то?
 Косачевский.  Таким  образом,  приобретенный  вами  у  не¬
известного  жемчуг  стоит  самое  малое  30—40  тысяч  рублей  на
золотые  царские  деньги,  а  уплатили  вы  за  него  две  с  половиной
тысячи  рублей.  Так  продешевить  мог  или  сумасшедший  или
вор,  которому  нужно  было  поскорей  избавиться  от  награбленно¬
го.  Сумасшедший  отпадает.  Следовательно,  вор.  И  вы,  предло¬
жив  ему  меньше  одной  десятой  цены,  знали,  что  это  вор.
 Глазунов.  Помилуйте,  гражданин  Косачевский!  Да  мало
ли  какие  обстоятельства  могут  быть  у  человека!
 Косачевский.  Обстоятельства,  конечно,  могут  быть  раз¬
ные.  Но  тем  не  менее  вы  не  сделали  записи  о  своей  покупке
в  книге.  Почему?..  Вот  то-то  и  оно.  Вы  знали,  что  покупаете
краденое.  Мало  того,  вы  знали,  что  жемчуг  похищен  именно  в
патриаршей  ризнице.
 Глазунов.  Побойтесь  бога,  гражданин  Косачевский!
 8* 	115

Косачевский.  Бога  следует  бояться  вам,  для  члена  сою¬
за  хоругвеносцев  это  особо  тяжкий  грех.
 Глазунов.  Не  знал  я,  что  жемчуг  из  ризницы.
 Косачевский.  Не  могли  не  знать.  Среди  жемчужин  была
вот  эта  черная  парагона  с  митры  Никона.  А  жемчуг  на  митре
вам  показывал  Кербель.  Специалист  по  жемчугу  не  мог  не
узнать  этой  уникальной  парагоны.  Ее  узнал  бы  даже  я.  А  по¬
купка  заведомо  краденого  является,  как  вам  известно,  преступ¬
лением,  за  которое  полагается  тюрьма.  Вам  это  известно?
 Глазунов.  Известно...
 Косачевский.  Вот  видите,  к  каким  прискорбным  резуль¬
татам  мы  с  вами  пришли.
 Глазунов.  Что  же  делать?..
 Косачевский.  Я  бы  вам  советовал  проявить  искренность,
Анатолий  Федорович.  Очень  похвальное  качество,  и  мы,  боль¬
шевики,  его  ценим...
 Глазунов.  Но  я  все  сказал...
 Косачевский.  Охотно  верю.  Но  пока  будете  сидеть  в  ка¬
мере,  все-таки  подумайте.  Займитесь  воспоминаниями.  А  вдруг
что-то  упустили.  Бывает  же  такое?
 Глазунов.  Бывает.
 Косачевский.  Вот  видите!  Я  здесь  пробуду  еще  два  ча¬
са.  Если  вам  удастся  припомнить  что-либо  существенное,  попро¬
сите  дежурного  проводить  вас  ко  мне.  Буду  счастлив  продол¬
жить  беседу.
 Глазунов.  А  если  я  припомню  что-либо,  как  вы  изволили
выразиться,  «существенное»,  меня  выпустят?
 Косачевский.  Я  не  коммерсант  и  торговаться  не  при¬
вык.  Но  думаю,  что  это  не  исключено.  Видимо,  все  будет  зави¬
сеть  от  того,  что  именно  вы  припомните.
 ПРОДОЛЖЕНИЕ  ДОПРОСА  ВЛАДЕЛЬЦА  ЮВЕЛИРНОГО
МАГАЗИНА  ГР.  А.  Ф.  ГЛАЗУКОВА  ЗАМЕСТИТЕЛЕМ
ПРЕДСЕДАТЕЛЯ  МОСКОВСКОГО  СОВЕТА  НАРОДНОЙ
МИЛИЦИИ  Л.  Б.  КОСАЧЕВСКИМ
 Косачевский.  Так  что  вы  припомнили  за  эти  -полтора
часа?
 Глазунов.  Да  вот  относительно  жемчужин.  Жемчужины
эти  я,  верно,  не  на  бирже  покупал...
 Косачевский.  Ну  это  и  так  было  ясно.
 Глазунов.  Принес  мне  эти  жемчужины  неизвестный  граж¬
данин  перед  обедом,  только  двенадцать  пробило.  Я  в  задней  ком¬
116

нате  сидел,  счета  проверял.  Слышу  —  в  дверь  стучат.  Я  думал,
Вишняков.  Отпер.  Гляжу  —  незнакомый.  «Чем  могу  слу¬
жить?»  —  «Да,  вот,  —  говорит,  —  имею  до  вас  дело  —  жем¬
чуг  хочу  предложить.  Нужда,  —  говорит,  —  так  бы  не  прода¬
вал».  Посмотрел  я  эти  жемчужины  —  ясное  дело:  из  ризницы.
Хотел  тут  же  в  милицию  телефонировать.  Но  при  нем  же  не  бу¬
дешь!  Говорю:  «Подождите  в  коридорчике,  у  меня  тут  кой-какие
конфиденциальные  дела».  А  он  ни  в  какую.  Или,  говорит,  сейчас
покупайте,  или  я  тут  же  ухожу.  И  к  двери.  Что  тут  будешь
делать?  И  так  и  так,  думаю,  плохо.  Ну  меня  черт  и  попутал:
согрешил...  Запросил  он  у  меня  десять  тысяч  золотом.  Я  ему
объяснил,  что  таких  денег  не  имею,  предложил  две.  Сошлись
на  двух  с  половиной...
 К  о  с  ач  е  в  с  кий.  Дальше.
 Глазунов.  Чего  дальше?  Вот  теперь  каюсь,  казнюсь,  мес¬
та  себе  на  нахожу.  Точит  грех  душу,  гражданин  Косачевский,
точит...
 Косачевский.  Все?
 Глазунов.  Все.
 Косачевский.  Стоило  из-за  этого  дежурного  тревожить.
Ну  что  ж,  не  смею  вас  больше  задерживать,  Анатолий  Федоро¬
вич.  До  завтра.
 Глазунов.  Минуточку,  гражданин  Косачевский.  Я  хотел
еще  внешность  его  описать.  Припоминал  и  припомнил.
 Косачевский.  Слушаю.
 Глазунов.  Мужчина  в  зрелых  годах,  лет  этак  тридцати.
Держался  степенно,  с  достоинством,  будто  и  не  жулик.  Помнит¬
ся,  брюнет.  Ну  что  еще?  Пальто  не  без  элегантности,  шалевый
воротник  из  серого  каракуля...  Шапка  каракулевая  —  пирожок,
тоже  серая.  Усики.  Вот  так.
 Косачевский.  Так  в  Москве  тысячи  выглядят.  Меня  осо¬
бые  приметы  интересуют.
 Глазунов.  Уж  вы  извините,  я  в  сыскном  деле  не  разби¬
раюсь.  Это  какие  особые?
 Косачевский.  Ну,  например,  шрам  на  лице.
Глазунов.  Шрам?
 Косачевский.  Вот  именно  —  шрам.
 Глазунов.  Это  вам  Вишняков,  что  ли,  говорил?
 Косачевский.  Вопросы  задаю  только  я,  Анатолий  Федо¬
рович.  Так  был  шрам  на  лице  или  его  не  было?
 Глазунов.  Да  будто  был,  маленький,  неприметный.
Я  только  сейчас  вспомнил.
 Косачевский.  Где  именно?
 Глазунов.  Над  бровью.  Над  правой  бровью.
 117

Косачевский.  А  теперь,  будьте  любезны,  назовите  мне
фамилию  этого  гражданина  и  расскажите,  когда  и  при  каких
обстоятельствах  вы  с  ним  изволили  познакомиться.
 Глазунов.  Да  в  первый  раз  я  его  видел,  гражданин
Косачевский!
 Косачевский.  Зачем  же  так  волноваться?  Готов  вам  по¬
верить.  Но...  Представляете,  какой  будет  пассаж,  если,  допустим,
эта  бестия  Вишняков  возьмет  да  и  заявит,  что  «неизвестный»  и
раньше  к  вам  захаживал?  А  мне  бы  очень  не  хотелось,  чтобы  у
кого-либо  возникли  сомнения  в  вашей  искренности.  Кстати,  ког¬
да  вы  в  последний  раз  виделись  с  Арставиным?
 Глазунов.  С  каким  Арставиным?
 Косачевский.  С  сынком  купца  Арставина.  С  тем  самым
Михаилом  Арставиным,  который  был  замешан  в  афере  с  фаль¬
шивым  бриллиантом  «Норе».
 Глазунов.  Путаете  вы  меня,  гражданин  Косачевский.
Не  желаю  я  больше  отвечать  на  ваши  вопросы.  Уж  пусть  лучше
меня  обратно  в  камеру  отведут.
 Косачевский.  Ничего  не  имею  против.  Может  быть,  хо¬
тите  через  меня  передать  какие-либо  распоряжения  приказчи¬
кам?  Я  к  вашим  услугам.
 Глазунов.  Приказчики...  Да  пропади  они  пропадом!  Змеи
они  подколодные,  а  не  приказчики!
 Косачевский.  Не  смею  спорить:  вам  лучше  знать  своих
служащих.  До  завтра,  Анатолий  Федорович.
 ГЛАВА  ШЕСТАЯ
 Председатель  Союза  анархистской
молодежи  «товарищ  Семен»
 I
 Вечерний  допрос  владельца  ювелирного  магазина  с  Верхних
торговых  рядов,  безусловно,  был  удачей.  Удачей  тем  более  прият¬
ной,  что  она  пришла  неожиданно,  как  говорится,  нежданно-не¬
гаданно.  Кто  знает,  как  бы  развернулись  дальнейшие  события,
если  бы  на  Глазунова  не  произвело  такого  сильного  впечатления
мое  упоминание  о  шраме.  А  ведь  шрам  я  привел  только  в  каче¬
стве  примера.  Я  не  предполагал,  что  жемчуг  Глазунову  продал
118

не  кто  иной,  как  мнимый  голландец,  которого  Михаил  Аретавин
ловко  и  вовремя  подсунул  своему  отцу  вместе  с  бриллиантовым
стразом.  И  вот,  пожалуйста,  исчезнувший  было  в  небытие  жулик
вновь  всплыл  на  поверхность,  на  этот  раз  не  со  стразами,  а  с
настоящим  жемчугом.
 Правда,  Глазунов,  испугавшись  собственного  признания,  вне¬
запно  оборвал  беседу,  которая  становилась  все  более  интересной.
Но  сказавший  «а»  должен  в  конце  концов  сказать  и  «б».  Кроме
того,  в  отличие  от  барыги  с  Сухаревки,  того  самого  «вышепоиме¬
нованного»,  Глазунову  было  что  терять,  и  вряд  ли  он  имел  боль¬
шой  опыт  в  скупке  краденого.
 Я  не  сомневался,  что  наша  беседа  будет  иметь  продолжение.
Обстоятельства  вынуждали  члена  союза  хоругвеносцев  быть  от¬
кровенным  до  конца.  И  действительно,  когда  я  на  следующий
день  приехал  в  розыск,  дежурный  инспектор  доложил,  что  Гла¬
зунов  хочет  сделать  какое-то  важное  заявление.
 В  дежурке  было  холодно  и  неуютно.  На  столе  инспектора  ря¬
дом  с  кружкой  остывшего  чая  и  журналом  регистрации  проис¬
шествий  лежала  только  что  принесенная  газета.  На  первой  стра¬
нице  чернели  набранные  крупным  шрифтом  слова  «Отечество  в
опасности».
 От  газетных  строк  пахло  порохом,  ружейным  маслом,  гарью
пожарищ  и  потом  натруженных  солдатских  ног,  месивших  снег
на  прифронтовых  дорогах.  Сейчас  там,  в  Петрограде,  надрывно  и
тревожно  гудели  гудки  заводов  и  фабрик,  мчались  грузовые  авто¬
мобили  с  рабочими  и  матросами,  тянулись  подводы,  груженные
военным  снаряжением...
 —  Поспешать  надо,  —  сказал  дежурный.
 —  Кому  поспешать?  —  не  понял  я.
 —  Известно  кому,  товарищу  Карлу  Либкнехту,  —  веско  ска¬
зал  он.
 Да,  революция  в  Германии,  которую  мы  ожидали  со  дня  на
день,  запаздывала.  Между  тем  немецкие  колонны  все  дальше  и
дальше  продвигались  на  восток.
 По  Москве  ползли  слухи  о  захвате  Луцка,  Ровно,  Борисова,
Смоленска.  Со  вчерашнего  дня  в  город  стали  прибывать  эшело¬
ны  с  беженцами,  и  после  этого  слухи  стали  еще  более  злове¬
щими.
 Буржуазные  газеты  захлебывались  от  восторга.  Корреспондент
«Русских  ведомостей»,  тот  самый,  который  пытался  у  меня  полу¬
чить  интервью  по  поводу  ограбления  ризницы,  писал:  «Револю-
пия  умирает.  Гибнет  то,  что  они  считали  великой  революцией  и
что  было  на  самом  деле  великим  уродством,  бесноватостью,  злым
119

гением  и  проклятием  русского  освобождения.  Умирает,  догорая  в
дыму  и  чаду,  российская  пугачевщина...»
 Не  слишком  ли  торопитесь  с  похоронами,  господа?
 Дежурный  удивленно  посмотрел  на  меня:  кажется,  послед¬
ние  слова  я  сказал  вслух.
 —  Так  распорядиться  насчет  Глазунова?  —  спросил  он.
 Глазукова  привели  минут  через  десять.
 —  Хочу  вам  всю  правду  рассказать,  гражданин  Косачевский.
 И  он  начал  рассказывать,  перемежая  свое  повествование  вздо¬
хами,  призванными  символизировать  раскаяние.
 На  этот  раз  он  как  будто  не  лгал,  а  если  и  лгал,  то  самую
малость,  чтоб  сгладить  слишком  острые  углы.
 По  его  словам,  с  Михаилом  Арставиным  он  познакомился  в
доме  его  отца,  который  финансировал  некоторые  закупки  полу¬
драгоценных  камней  на  Урале.  Михаил  производил  впечатление
полного  оболтуса.  «Эдакая  толсторожая  скотина»,  —  со  злостью
сказал  Глазуков.  Казалось,  что  он  ничем  не  интересуется,  кроме
публичных  домов  и  тотализатора.  Поэтому  Глазуков  был  крайне
удивлен,  когда  этот  недоросль  пожаловал  к  нему  в  магазин  с
сугубо  деловым  предложением.  «Я  знаю,  как  возвращать  утра¬
ченный  блеск  жемчугу,  —  сказал  он  Глазунову,  —  но  я  не  знаю,
где  раздобыть  денег.  Вы  покупаете  «туманный  жемчуг»  и  отдаете
мне,  а  я  его  обрабатываю».  —  «Как  обрабатываете?»  —  «А  это
уж  не  ваша  забота,  уважаемый  Анатолий  Федорович,  как  я  его
обрабатываю».  —  «Что  же  тогда  моя  забота?»  —  спросил  Глазу¬
ков.  «Прибыль,  Анатолий  Федорович.  Три  четверти  мне  —  чет¬
верть  вам.  По  рукам?»  Глазуков  не  поверил  Михаилу,  но  риск
был  невелик:  порченый  жемчуг  стоил  недорого.  На  первый  раз
он  передал  Михаилу  втайне  от  купца  Арставина  (Михаил  не  хо¬
тел,  чтобы  об  их  сделке  знал  отец)  несколько  довольно  крупных
бракованных  жемчужин.  Отдал  и  забыл.  А  через  несколько  дней
Михаил  принес  ему  одну  из  них.  Глазуков  осмотрел  ее  и
глазам  своим  не  поверил:  ни  малейшего  изъяна.  Эту  жемчужи¬
ну  ювелир  вскоре  продал  по  очень  дорогой  цене.  «Я  не  новичок,
господин  Косачевский,  —  говорил  мне  Глазуков.  —  В  камнях  я
дока.  Я  знаю,  что  для  того,  чтобы  скрыть  пикэ  в  изумруде,  надо
его  проварить  в  прованском  масле,  добавив  туда  краски  и  неко¬
торых  химикатов,  а  нагрев,  к  примеру,  сапфир,  можно  его  обес¬
цветить  или  же,  наоборот,  усилить  окраску.  Я  знаю,  как  придать
яркость  бирюзе,  как  улучшить  с  помощью  оливкового  или  льня¬
ного  масла  тон  мадагаскарских  аквамаринов.  Но  жемчуг...  Прав¬
да,  иной  раз,  воздействуя  на  жемчужину  слабым  раствором  кис¬
лот,  удается  вернуть  ей  блеск.  Но  это  в  одном  случае  из  ста.
Да  и  обновленная-то  прежней  не  станет.  Некоторые  ее  достоин¬
120

ства  исчезнут.  Такая  жемчужина  вроде  выстиранного  и  выгла¬
женного  поношенного  платья:  и  то,  и  не  то...  А  жемчужина,  ко¬
торую  мне  принес  Арставин...  Я  даже  было  подумал,  что  это
другая.  У  ювелиров  поверье  есть:  жемчужине,  дескать,  можно
вернуть  первозданную,  так  сказать,  красоту,  только  ежели  не¬
порочная  девица  101  раз  с  ней  в  море  искупается.  Но  моря-то
в  Москве-матушке  нету,  а  Мишку  за  непорочную  девицу  не
представишь.  Уж  он  больше  на  девку  публичную,  прошу  проще¬
ния,  смахивает...»
 Михаил  Арставин  обновил  около  двадцати  жемчужин.  И  каж¬
дая  из  них  вызывала  восторг  у  Глазунова,  который  уже  считал,
что  напал  на  золотую  жилу.  Но  Глазунов  обманулся  в  своих  ра¬
дужных  надеждах.  После  скандала,  который  ему  устроил  поку¬
патель  первой  обновленной  жемчужины,  член  союза  хоругвенос¬
цев  понял,  что  несколько  поспешил  с  восторгами.  Прибыльное
дело  оказалось  не  столь  уж  прибыльным:  восстановленная  кра¬
сота  жемчужины  слишком  быстро  блекла.  Уже  через  два-три  ме¬
сяца  красавицы  вновь  превращались  в  дурнушек.  Такие  жемчу¬
жины  иногда  еще  можно  было  сплавлять  случайным  заезжим
покупателям  из  провинции,  но  не  постоянным  клиентам,  которы¬
ми  так  дорожил  ювелир.  Репутация  магазина  могла  оказаться
под  угрозой,  поэтому  отношения  между  компаньонами  охлади¬
лись,  а  затем  испортились  окончательно.  Однако  Глазунов,  как
я  понял,  отнюдь  не  потерял  интереса  ни  к  секрету  обновления
жемчужин,  ни  к  обладателю  этого  секрета.  Он  понимал,  что,  если
организовать  дело  как  положено,  недолговечные  красавицы  тоже
могут  давать  прибыль,  и  немалую.  Член  союза  хоругвеносцев
подозревал  —  и  не  без  основания,  —  что  Михаил  Арставин  все¬
го-навсего  посредник,  что  за  ним  стоит  кто-то  другой,  сведущий
как  в  химии,  так  и  в  ювелирном  деле.  Но  добраться  до  этого
«другого»  Глазунов  никак  не  мог.  Купеческий  сынок  тщательно
скрывал  имя  своего  напарника  и  не  собирался  с  ним  никого  зна¬
комить.
 Однако  в  марте  1917  года  фортуна  ювелиру  улыбнулась.
В  последних  числах  месяца  к  нему  вечером  заявился  пьяный
Арставин  и  предложил  купить  около  двухсот  бриллиантовых,  ру¬
биновых,  изумрудных  и  сапфировых  стразов.  По  словам  Глазу¬
нова,  эти  стразы  вполне  могли  потягаться  по  искусству  исполне¬
ния  со  стразами  Кортье.
 «Великолепный  огонь,  вес,  близкий  к  весу  натуральных  кам¬
ней,  твердость,  блеск...  —  говорил  Глазунов.  —  Да  и  цену  Миш¬
ка  назвал  божескую.  И  все  же  я  с  покупкой  не  торопился,  а  все
тянул  да  тянул...»  —  «Почему?»  —  «Полиция,  гражданин  Коса¬
чевский,  —  кратко  объяснил  он.  —  Кому  интересно  к  полиции
121

под  подозрение  попасть».  —  «Да  вы  уж,  будьте  любезны,  попод¬
робнее,  Анатолий  Федорович»,  —  попросил  я.  «Можно  и  попод¬
робней.  Жулики  в  ту  пору  в  Москве  объявились,  гражданин  Ко¬
сачевский,  мошенники.  Продавали  стразы  под  видом  натураль¬
ных  камней  всяким  дуракам.  Человек  шесть,  а  то  и  больше  тогда
нагрелось.  Ну  и  пошли  в  полицию  заявления:  так  и  так,  обо¬
драли  как  липку.  Один  из  таких  изумрудных  стразов  мне  пока¬
зывали  в  сыскной.  Хороший  страз:  и  ювелир,  ежели  без  опыта,
ошибется.  И  уж  очень  был  похож  тот  страз  на  те,  что  мне  при¬
нес  Мишка...  Как  же  тут  покупать?  Совесть  надо  иметь!  Я  же
не  жулик.  Я  же  человек,  прямо  сказать,  честный,  добропорядоч¬
ный,  в  темных  делах  никогда  замешан  не  был,  вот  только  с  эти¬
ми  жемчужинами  из  ризницы  черт  попутал...»
 Относительно  своей  честности  и  добропорядочности  Глазунов,
конечно,  несколько  преувеличивал.  Дело,  видимо,  было  в  другом:
ювелир  считал,  что  изготовитель  принесенных  ему  стразов  и  жем¬
чужный  чародей  —  одно  и  то  же  лицо,  а  розыск  полицией  мо¬
шенников,  продающих  фальшивые  драгоценные  камни,  вполне  мог
быть  использован  для  шантажа  Михаила  Арставина.  Во  всяком
случае,  когда  скандальная  история  с  фальшивым  «Норе»  получи¬
ла  широкую  огласку,  а  ювелир  Павлов  отравился,  член  союза
хоругвеносцев,  поговорив  по  душам  со  своей  совестью,  взял  Ми¬
хаила  Арставина  за  горло.  Он  дал  тому  понять,  что  не  прочь
оказать  помощь  полиции  в  розыске  неуловимых  мошенников.
Единственное,  что  его  может  удержать  от  этого  шага,  —  сговор¬
чивость  Арставина.  Если  тот  познакомит  его  со  своим  приятелем,
то  Глазунов,  разумеется,  постарается  обо  всем  забыть.  Арставин,
в  свою  очередь,  тоже  попытался  припугнуть  ювелира,  намекнув,
что  бог  шельму  метит,  а  то  и  посылает  ей  насильственную
смерть...  Но  корысть  сделала  трусливого  Глазунова  отважным
борцом  В  ответ  на  угрозу  он  поставил  на  окна  частые  решетки
и  массивные  железные  ставни,  оборудовал  двери  сложной  систе¬
мой  замков  и  засовов,  вооружил  служащих  и  приобрел  по  сход¬
ной  цене  четырех  волкодавов.  Ювелира  запугать  не  удалось,  и,
поняв  это,  Михаил  Арставин,  которому  совсем  не  улыбалось
после  истории  с  «Норе»  опять  привлекать  к  себе  интерес  поли¬
ции,  вступил  в  переговоры.  Результатом  их  и  было  долгожданное
знакомство  Глазунова  с  тем  человеком,  который  десять  дней  на¬
зад  принес  ему  краденый  жемчуг.
 Напарник  Арставина  скромно  называл  себя  Лешей.  И  знаком¬
ство  и  беседа  в  конторе  магазина  носили  сугубо  конспиративный
характер.  При  состоявшемся  разговоре  присутствовали  только
два  волкодава,  которые  должны  были  предупредить  Лешу,  что
любой  необдуманный  поступок  может  для  него  плохо  кончиться.
 122

О  содержании  состоявшейся  между  ними  беседы  Глазунов  го¬
ворил  несколько  туманно.  Но,  судя  по  всему,  они  договорились
и  разошлись  довольные  друг  другом.  Во  всяком  случае,  вскоре
после  этой  беседы  в  магазине  Глазунова  под  стразы  а-ля  Кортье
была  отведена  большая  витрина.  Наладилось  дело  и  с  обновле¬
нием  жемчуга.  Третий  лишний  —  Михаил  Арставин  —  был  на¬
чисто  выброшен  из  компании.
 Но  Леша  по-прежнему  проявлял  осторожность.
 «Как  лиса  хитер,  —  не  без  восхищения  говорил  о  нем  Глазу¬
нов.  —  Верьте  —  нет,  а  ведь  и  адреса  его  не  знаю.  Одни  пред¬
положения.  Так  предполагаю,  что  живет  он  где-то  у  Солянки  или
на  Хитровке.  Завозил  я  его  в  те  места  раза  два  на  извозчике.
Но  ручаться  не  могу:  может,  он  там  по  каким-то  своим  делам
бывал.  Кто  знает?»
 —  А  как  же  вы  его  отыскивали,  если  он  вам  срочно  по  делу
требовался?
 —  Через  Мишку  Арставина  или  через  лавочника  с  Суха¬
ревки.
 —  Как  фамилия  лавочника?
 —  Фамилии  не  знаю.  А  саму  лавочку,  если  пожелаете,  пока¬
зать  могу.  Она  впритык  к  Сухаревской  башне.  Ежели  лицом
стать,  то  по  правую  руку,  там,  где  барахольные  ряды  начинают¬
ся...  А  лавочник  тот  —  мой  тезка  по  батюшке:  я  —  Анатолий
Федорович,  а  он  —  Иван  Федорович.  Лысый  такой,  его  на  Суха¬
ревке  Пушком  зовут.  Прозвище  такое.  Пушок  да  Пушок.
А  пуха  никакого  и  нет.  Голова  что  гусиное  яйцо.
 Так  я  вышел  еще  на  одного  небезынтересного  для  дознания
человека  —  Ивана  Федоровича  Пушкова,  того  самого  говорливо¬
го  барыгу  с  Сухаревки,  у  которого  были  обнаружены  стразы.
Я  показал  те  стразы  Глазунову.  «Лешина  работа,  —  уверенно
сказал  он.  —  Мастер,  чего  там  говорить.  Золотые  руки».
 Теперь  мне  оставалось  навести  справки  о  связи  Леши  с  ми¬
нистром  финансов  и  торговли  «вольного  города  Хивы»  Маховым.
Но  тут  меня  ждала  неудача:  Глазунов  Махова  не  знал.  При  нем
Леша  никогда  не  упоминал  этой  фамилии.
 Ну  что  ж,  Анатолий  Фодорович,  на  этот  раз  —  в  меру  своих
возможностей,  разумеется,  —  вы  были  со  мной  искренни,  а  иск¬
ренность  должна  поощряться...
 Прощаясь  со  мной  и,  пгжется,  не  веря  еще  до  конца,  что  эту
ночь  он  уже  будет  спать  в  своей  кровати,  член  хоругвеносцев
прослезился.
 —  Век  буду  за  вас  бога  молить,  гражданин  Косачевский!
И  я,  и  супруга  моя,  и  дочка...
 —  Ну,  вряд  ли  стоит  беспокоить  всевышнего  по  таким  пустя¬
128

кам,  —  сказал  я.  —  У  него  и  других  забот  хватает.  Только  учти¬
те,  Анатолий  Федорович:  все,  что  здесь  говорилось,  должно
остаться  между  нами.  Впрочем,  это  в  ваших  же  интересах.
 —  Да  разве  я  не  понимаю!  Ежели  Мишка  Арставин  и  Леша
увнают,  большой  беде  быть,  без  покаяния  помру...
 —  Кобельки  у  вас  по-прежнему  службу  несут?
 —  А  как  же!  —  осклабился  он.  —  Время  такое,  что  впору
не  то  что  волкодавов,  а  тигров  заводить.
 В  кабинет  вошел  Сухов.  При  виде  Глазунова  его  добродушное
мальчишеское  лицо  сразу  же  приобрело  строгое  и  замкнутое  вы¬
ражение.  Он  глубже  запихнул  предательски  выгладывавшую  из
нижнего  кармана  френча  привезенную  из  Петрограда  книжку  о
драгоценных  камнях,  вытянул  руки  по  швам  и  официально  спро¬
сил:
 —  Прикажете  подавать  машину,  товарищ  заместитель  пред¬
седателя  Совета  народной  милиции?
 В  голосе  Сухова  звучал  металл.  Он  всегда  говорил  со  мной
таким  голосом  в  присутствии  «обломков  старого  режима»  и
крайне  неодобрительно  относился  к  сотрудникам,  которые,  по
его  мнению,  фамильярничали  с  буржуями.  Глазунов  же  подпа¬
дал  под  категорию  «обломков».
 —  Сейчас  поедем,  —  сказал  я.  —  А  пока  познакомьтесь  —
Анатолий  Федорович  Глазунов,  очаровательный  человек  и  специа¬
лист  по  самоцветам.  Вот  вы  все  книгу  о  драгоценных  камнях  чи¬
таете,  а  тут  перед  вами  живой  человек,  может  проконсультиро¬
вать  по  любому  вопросу.
 Павел  залился  своим  девичьим  румянцем,  затолкал  наконец
в  карман  неподатливую  книжку  и  уже  совсем  не  по-официаль-
ному  буркнул:
 —  Ну  да,  по  любому...
 —  Ну  почти  по  любому.
 Сухов  еще  больше  покраснел:  он  не  любил,  когда  я  подшу¬
чивал  над  его  увлечением  ювелирным  искусством,  и  тоном,  ка¬
ким  он  допрашивал  злостных  рецидивистов,  сказал:
 —  Так  я  передам  шоферу,  товарищ  Косачевский,
 II
 Когда  я  допрашивал  Глазукова,  мне  по  телефону  позвонил
Рычалов  и  сказал,  чтобы  я  перед  встречей  с  анархистами  к  нему
заехал.
 Обстановка  в  Совдепе  напоминала  ту,  которая  здесь  была  во
время  октябрьских  боев.  Сизый  махорочный  дым,  стук  прикладов
по  паркету,  треск  телефонных  звонков.  В  просторном  вестибюле
124

на  привезенных  из  какой-то  гимназии  классных  досках  белели
свеженаклеенные  листки  —  обращение  Совнаркома  к  трудящему¬
ся  населению  России:  «...Неприятельские  войска,  заняв  Двинск,
Венден,  Луцк,  продвигаются  вперед,  угрожая  отрезать  важнейшие
пути  сообщения  и  удушить  голодом  важнейшие  центры  револю¬
ции...  Мы  хотим  мира,  мы  готовы  принять  и  тяжкий  мир,  но  мы
должны  быть  готовыми  к  отпору,  если  германская  контрреволю¬
ция  попытается  окончательно  затянуть  петлю  на  нашей  шее...»
 Тыча  желтым  от  махорки  пальцем  в  висящую  на  соседней
доске  карту  Российской  империи  с  обозначенной  флажками  ли¬
нией  фронта,  чахоточный  солдат  в  обтрепанной  понизу  шинели
сипло  кричал:
 —  Из  Могилева  я,  братцы,  из  ставки.  Продали  генеральские
шкуры  солдатиков!  К  стенке  их,  гадов!
 Сухов  страдальчески  посмотрел  на  меня,  и  в  его  глазах  я
прочел:  «На  фронт  бы  нам,  Леонид  Борисович!»
 Носились  по  коридорам  рассыльные,  сновали,  выбивая
каблучками  частую  дробь,  пишбарышни.  У  только  что  созданно¬
го  отдела  фронта  дожидались  приема  бывшие  офицеры.  Тут  же
семнадцатилетний  комиссар  в  кожанке  и  малиновых  галифе  рас¬
толковывал  красногвардейцам  новый  приказ  Чрезвычайного  шта¬
ба  Московского  военного  округа:  город  переводился  на  военное
положение  —  круглосуточное  патрулирование  улиц,  комедант-
ский  час,  сдача  оружия,  расстрелы  на  месте  преступления...
 На  широкой  лестничной  площадке,  где  Александра  III  уже
сменили  гипсовые  бюсты  вождей  французской  революции,  отли¬
тые  каким-то  скульптором-футуристом  (Марат  был  изображен  в
виде  куба,  Дантон  —  шара,  а  бедному  Робеспьеру  до  того  не  по¬
везло,  что  даже  смотреть  на  него  и  то  было  совестно),  перемина¬
лись  с  неги  на  ногу  бастующие  врачи.
 Красноречиво  поглядывая  на  плакат  «Задушим  железной  ру¬
кой  саботаж»,  член  дежурной  коллегии  Совдепа  проникновенно
говорил:  «Кончать  надо  забастовку,  господа-граждане.  Побало¬
вались  —  и  хватит.  Злостных  саботажников  будем  революцион¬
ным  трибуналом  судить.  На  рассуждения  и  размышления  даю
вам  двадцать  минут.  Больше  никак  не  могу:  следователь  трибу¬
нала  дожидается.  Проявим  сознательность  и  не  будем  задержи¬
вать  товарища  следователя.  Товарищ  следователь  по  делам  то¬
ропится».
 По  лицам  врачей  можно  было  понять,  что  слова  оратора  за¬
падали  в  душу,  особенно  его  высказывания  о  трибунале  и  следо¬
вателе,  который  понапрасну  теряет  время,  томясь  в  бездействии.
Член  дежурной  коллегии  умел  говорить  с  интеллигенцией.
 К  моему  глубочайшему  удивлению,  к  кабинету  Рычалова  мы
125

подошли  как  раз  в  тот  момент,  когда  висевшие  в  коридоре  на¬
стенные  часы  только  начали  отбивать  время,  назначенное  нам
для  приема.  Раньше  за  собой  подобной  точности  я  не  замечал.
Но  еще  больше  я  удивился,  когда  Рычалова  на  месте  не  оказа¬
лось.  Это  было  настолько  на  него  непохоже,  что  я  растерялся.
Неужто  даже  Рычалов  вынужден  был  отказаться  от  своих  вы¬
работанных  годами  правил?  Выходило,  что  так.
 От  члена  дежурной  коллегии  я  узнал,  что  Рычалову  поручено
организовать  на  всех  железных  дорогах  заставы  под  Москвой
(в  связи  с  военным  положением  вводились  жесткие  ограничения
на  въезд  и  выезд  и  Москвы).
 —  Он  полчаса  назад  телефонировал  с  Александровского  вок¬
зала  и  просил,  чтобы  вы  его  подождали,  —  сказал  член  дежур¬
ной  коллегии.  —  Через  пять-десять  минут  он  уже  будет
здесь.
 Но  Рычалова  мы  дожидались  не  пять  минут  и  не  десять,  а
добрый  час...
 Хотя  Рычалов  внимательно,  казалось  бы,  слушал  рассказ  Су¬
хова  о  поездке  в  Петроград  и  мой  доклад,  у  меня  создалось  впе¬
чатление,  что  думает  он  в  эти  минуты  совсем  о  другом.
 —  Во  сколько,  говоришь,  оценивается  изъятый  у  Глазунова
жемчуг?  —  спросил  он,  когда  я  закончил  свое  краткое  сообще¬
ние  и  по  привычке  посмотрел  на  простенок,  где  еще  позавчера
был  приколот  кнопками  распорядок  дня.
 —  Пожалуй,  тысяч  тридцать-сорок.
 —  Таким  образом,  за  десять  дней  розыска  Республике  воз¬
вращено  тридцать  тысяч  рублей  из  тридцати  миллионов.  В  сред¬
нем  по  три  тысячи  в  день,  —  подвел  итог  Рычалов.  —  Если  вы
будете  и  дальше  так  работать,  то  для  розыска  всего  похищенного
потребуется  восемь  лет  с  хвостиком.  Не  многовато  ли,  а?
 Можно  было,  конечно,  возразить,  что  нельзя  ставить  знак  ра¬
венства  между  уголовно-розыскной  работой  и  бухгалтерией.  Но  в
главном  Рычалов  был  прав:  итоги  неутешительные.  Президиум
Совдепа  мог  рассчитывать  на  более  успешную  работу  специаль¬
ной  группы,  возглавляемой  товарищем  председателя  Совета  ми¬
лиции.  Ему  нужны  были  не  отчеты  о  версиях,  допросах  и  обыс¬
ках,  а  конкретные  результаты.
 Сухов,  отстаивающий  всегда  и  во  всем  справедливость,  начал
было  объяснять  Рычалову,  с  какими  трудностями  мы  сталки¬
ваемся,  но  Рычалов  его  оборвал:
 —  Трудности  не  оправдание.  Всем  трудно.  Время  такое.  А  вот
то,  что  вы  упустили  Василия  Мессмера...
 —  Видимо,  Мессмер  все-таки  к  ограблению  непричастен,  —
сказал  я.
 126

— 	«Видимо»...  «все-таки»...  А  теперь  что,  вся  надежда  на
анархистов?
 —  Зачем  же?  —  возразил  я.  —  Если  показания  Глазунова
правдивы,  я  в  этом  не  сомневаюсь,  то  мы  в  ближайшее  время
установим  грабителей.
 — 	«Видимо»?
 —  Видимо.
 —  Но,  насколько  я  понимаю,  вам  для  этого  нужно  сначала
задержать  Лешу?
 — 	Да.
 —  А  ведь  это,  «видимо»,  может  не  получиться...
 —  Думаю,  что  получится.  За  Пушковым  и  за  Михаилом  Ар¬
ета  виным  установлено  наблюдение.  Подбираемся  мы  и  к  Махову.
Логично  предположить,  что  у  кого-то  из  них  он  обязательно  по¬
явится.
 —  Логично-то  логично,  —  сказал  Рычалов,  —  но  сокровища
ризницы  стоят  тридцать  миллионов  золотых  рублей.  Это  утвер¬
ждают  специалисты.  А  твою  логическую  конструкцию  еще  ни¬
кто  не  оценивал.  А  если  и  оценят,  то  все  одно  тридцати  миллио¬
нов  за  нее  не  дадут.
 —  Как  знать,  ценитель  может  и  все  сорок  отвалить,  —  по¬
пытался  я  шуткой  разрядить  атмосферу.
 Сухов  улыбнулся,  но  Рычалов  и  бровью  не  повел.  Он  задал
еще  несколько  вопросов,  среди  которых  был  и  крайне  для  меня
неприятный  вопрос  об  описях,  обнаруженных  у  Мессмера  и  Кер¬
беля.
 Я  мог  только  пожать  плечами:  эти  описи  были  для  меня
полной  загадкой.
 — 	«Батуринский  грааль»,  «Два  трона»,  «Золотой  Марк»,
«Мономаховы  бармы»...  —  перечислил  Рычалов,  но  на  этот  раз
от  комментариев  воздержался.  Кажется,  он  считал,  и  вполне
справедливо,  что  я  уже  свое  получил  сполна,  и  решил  отложить
разговор  о  загадочном  списке  драгоценностей  до  следующего
раза.  И  на  том  спасибо.
 Он  повернулся  к  Павлу,  который  вертел  в  пальцах  кожаный
портсигар  и  не  принимал  участия  в  разговоре.
 —  Что,  курить  хочется?  Иди  покури  в  коридоре.
 Сухов  сконфузился.
 —  Успеется,  товарищ  Рычалов.
 —  А  зачем  мучиться?  Иди  покури.  Если  нужно  будет,  мы
тебя  позовем.
 По  настойчивости,  с  которой  Рычалов  выпроваживал  Сухова,
я  понял,  что  он  хочет  поговорить  со  мной  наедине.  Но  что
127

предметом  этого  разговора  станет  сегодняшний  митинг  в  Доме
анархии,  я  не  предполагал...
 —  Обязательно  побывай  на  митинге,  —  сказал  Рычалов,  как
только  дверь  за  Суховым  закрылась.  —  Послушай  анархистских
витиев.
 —  Для  самообразования?
 —  В  числе  прочего  и  для  самообразования.  Чего  не  послу
шать?  Интересно.  Я  бы  и  сам  зашел,  но,  к  сожалению,  нет  вре¬
мени.
 Кажется,  для  этого  меня  Рычалов  и  вызывал.  Такое  внимание
к  очередному  митингу  в  Доме  анархии  меня  несколько  удивило.
 К  анархистам  я  привык  относиться  скептически.  В  отличие
от  эсеров,  кадетов  или  меньшевиков  они  не  представлялись  мне
тогда  реальной  силой,  которой  суждено  сыграть  какую-то  роль  —
положительную  или  отрицательную  —  в  развитии  революции.
Анархисты  были  сравнительно  малочисленны.  Не  говоря  уже  о
наивности  политических  концепций,  их  нельзя  было  даже  на¬
звать  партией.  Как-никак,  а  партия  предполагает  организационное
единство,  дисциплину,  общую  программу.  Ничего  подобного  у
анархистов  не  было.  Их  союзы,  федерации,  ассоциации  и  группы
не  имели  руководящего  центра  и  никому  не  подчинялись.  Причем
организационная  неразбериха  усугублялась  идейной  разобщен¬
ностью.  Анархо-коммунисты  во  многом  не  соглашались  с  анархо-
синдикалистами,  те,  в  свою  очередь,  критиковали  анархистов-ин¬
дивидуалистов.  Анархо-федералисты  спорили  с  анархо-кооперато-
рами,  пананархистами,  неонигилистами  и  безвластниками.  Да  и
среди  последователей  одного  и  того  же  политического  течения
оказывались  иной  раз  люди  различных  мировоззрений,  враги  на¬
ши  и  наши  друзья,  те,  кто  боролся  против  Советской  власти,  и
те,  кто  ее  отстаивал.  Забегая  вперед,  скажу,  что  из  среды  анар-
хо-коммунистов,  например,  вышел  не  только  батька  Махно,  но  и
легендарный  Нестор  Каландаришвили.  Анархо-коммунистом  был
участник  штурма  Зимнего  дворца  матрос  Анатолий  Железняков,
старший  брат  которого,  тоже  анархо-коммунист,  ушел  к  бандитам
и  был  убит  в  бою  с  отрядом  Красной  Армии.  Анархо-синдикалист
Волин  стал  идейным  вдохновителем  махновщины,  а  бывший  ли¬
дер  анархо-синдикалистов  Иваново-Вознесенска  Дмитрий  Фурма¬
нов  превратился  в  политработника  Красной  Армии,  а  затем  стал
писателем.  В  1919  году  Петр  Соболев  организовал  взрыв  Москов¬
ского  комитета  партии  большевиков,  и  в  том  же  1919  году  член
ВЦИК  анархист  Александр  Ге,  возглавивший  Кисловодскую  ЧК,
был  зверски  замучен  деникинскими  контрразведчиками...
 —  Так  что  именно  тебя  интересует?  —  спросил  я  Рычалова.
 —  Все,  —  сказал  он.  ■—  Отношение  к  войне,  отношение  к
 128

нам.  Последние  недели  мы  выпустили  анархистов  из  поля  зре¬
ния.  Надо  наверстывать  упущенное.
 —  Какие  нибудь  новые  сведения?
 —  Нет,  но  в  федерации  слишком  много  горячих  голов,  и  в
этих  головах  может  возникнуть  идея  использовать  наши  труд¬
ности.  Для  них  наступление  немцев  вроде  подарка...  Больше¬
вики  шатаются  —  самое  подходящее  время  для  «третьей  социаль¬
ной  революции»...
 —  Ты  уж  слишкозл  всерьез  воспринимаешь  это  сборище  дон¬
кихотов.  Им  не  на  кого  опереться,  —  возразил  я.
 —  Почему  же  не  на  кого?  Учти,  что  часть  рабочих  Моск¬
вы  —  выходцы  из  мелкобуржуазной  среды.  Прибавь  к  ним  быв¬
ших  мелких  чиновников,  гимназистов,  студентов,  кустарей,  люм¬
пенов...  Социальная  база  у  анархизма  есть.  Да  и  лозунги  подхо¬
дящие:  «Долой  государство  и  всяческое  насилие  над  личностью!*,
♦  Немедленное  распределение  по  потребностям!»,  «Фабрики  и  за¬
воды  —  рабочим  коллективам,  которые  на  них  работают!»  Что  же
касается  твоего  сравнения...  Дон-Кихот,  Леонид,  кроме  таза  на  го¬
лове  и  копья  в  руке,  ничего  не  имел.  А  у  московских  донкихо¬
тов  около  сотни  пулеметов  и  несколько  тысяч  винтовок.  Да  и
обосновались  они  в  самом  центре  города,  а  не  возле  ветряных
мельниц.  Б  случае  заварухи  они  могут  нанести  удар  и  по  Москов¬
скому  Совдепу,  и  по  гостинице  «Дрезден»,  и  по  комиссариату
Московской  областной  армии...
 —  Подобная  авантюра  для  них  равнозначна  самоубийству,  —
сказал  я.
 —  Сейчас  да,  —  согласился  Рычалов.  —  Сейчас  мы  их
можем  раздавить  одним  пальцем.  Но  ты  подальше  смотри.  Кто
знает,  как  сложится  ситуация  через  неделю  или  две.  Теперь  мы
отправляем  на  фронт  шесть  тысяч  добровольцев.  Это  теперь.
А  если  обстановка  потребует  выделить  еще  несколько  тысяч  сол¬
дат  и  красногвардейцев?
 Я  заговорил  о  противоречиях  в  среде  анархистов,  о  расхож¬
дениях  хмежду  группами.
 —  Кроме  того,  —  сказал  я,  —  черную  гвардию  нельзя  со¬
брать  в  кулак.  Прежде  чем  удастся  объединить  дружины  черно-
гвардейцев  в  единое  боеспособное  целое,  потребуется  и  время,  и
большая  организационная  работа.
 —  Именно  так,  —  кивнул  Рычалов.  —  Но  дело  в  том,  Лео¬
нид,  что  они  к  такой  работе  уже  приступили.  —  Это  было  для
меня  новостью.  —  Да,  приступили,  —  подтвердил  Рычалов.  —
Готовится  коренная  реорганизация  всех  анархистских  вооружен¬
ных  сил.  При  федерации  будет  создана  военная  комиссия  с  учеб¬
ным,  техническим,  санитарным  и  осведомительным  отделами.
 9  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3
 129

Комиссии  подчинят  все  районные  штабы  черной  гвардии,  а  вме¬
сто  временных  боевых  дружин  предполагается  сформировать  по¬
стоянные.  Пока  у  них  все  упирается  в  финансы.  Нет  денег.
Но  деньги  они  найдут...  Кроме  того,  создано  организационное
бюро  по  подготовке  Всероссийского  съезда  анархистов  всех  на¬
правлений.  Что  из  этого  выйдет  —  и  выйдет  ли  что-либо,  —  не¬
известно,  но  учитывать  надо  все.  Так  что  послушай  ораторов.
Митинг,  конечно,  только  митинг.  Особо  откровенничать  они  на
нем  не  будут,  но  кое-что  авось  и  проскочит.  Что  же  касается  риз¬
ницы,  то,  думаю,  дело  Бари  их  должно  вдохновить:  и  так  слиш¬
ком  много  разговоров,  что  анархистские  организации  засорены
уголовниками.  Еще  один  скандал  им  ни  к  чему,  да  еще  с  Грыз¬
ловым...  Роза  Штерн,  конечно,  шокирована?
 —  Еще  бы.  Когда  твой  идейный  единомышленник  вляпался
в  уголовщину,  радости  мало,  особенно  если  специализируешься
на  превращении  хитрованцев  в  рыцарей  революции.  Думаю,  ее
ждет  еще  много  разочарований.
 —  Как  бы  то  ни  было,  а  на  красивых  женщин  нападать  не
надо,  —  улыбнулся  Рычалов,  —  их  слишком  мало.
 —  А  ты  Розу  считаешь  женщиной?
 —  Увы,  —  вздохнул  он.  —  Я  ее  считаю  женщиной,  и  притом
очаровательной.  И  если  под  ее  влиянием  все  «деловые  ребята»  с
Хитровки  начнут  жизнь  добропорядочных  граждан  Республики,
я  не  удивлюсь.  А  вот  ты  к  Розе  относишься  предвзято  еще  со
времен  ссылки.
 Истомившийся  в  ожидании  Павел  приоткрыл  дверь  кабинета
и  удивленно  посмотрел  на  Рычалова:  он  еще  ни  разу  не  видел
председателя  Совета  милиции  улыбающимся.
 III
 Дом  анархии  находился  рядом  с  женским  Страстным  монасты¬
рем,  и  это,  понятно,  не  могло  не  наложить  на  обитель  свой  отпе¬
чаток.  Увы,  московскому  Страстному  с  момента  его  основания
всегда  не  везло.  И  ответственность  за  это,  по-моему,  следовало
возложить  на  царя  Алексея  Михайловича,  который,  по  преданию,
самолично  выбирал  место  для  его  постройки.  Прозванный  тишай¬
шим,  Алексей  и  место  указал  тихое  и  спокойное,  в  тенистой
густой  роще.  Но,  как  показали  последующие  годы,  царь  дально¬
видностью  не  отличался.  Житейские  соблазны  беспрерывно  втор¬
гались,  а  вернее,  вламывались  в  ворота  монастыря  —  то  в  облике
бунтующих  стрельцов  царицы  Софьи,  то  рейтар  Петра  Первого,  то
лихих  и  галантных  кавалеристов  Мюрата.
 А  дальше  и  того  хуже.  Роща  была  вырублена,  а  сам  монае-
130

тырь,  находившийся  некогда  на  отшибе,  оказался  в  самом  центре
большого  города,
 Соблазны,  соблазны!  И  с  каждым  десятилетием  их  станови¬
лось  все  больше.  Загремел  на  Тверском  бульваре,  куда  съезжа¬
лась  на  гулянье  вся  Москва,  оркестр  Александровского  военного
училища.  Запестрела  Страстная  площадь  афишами  синематогра¬
фов,  засветилась  электрическими  фонарями,  разукрасилась  разно¬
цветными  грибами  дамских  шляп.  А  по  ночам  мимо  монастыр¬
ских  стен  с  гиком  и  звоном  бубенчиков  неслись  к  Яру  купече¬
ские  тройки.  Греховно  визжали  хористки,  и  лихо  пели  в  дупель
пьяные  кавалеры:
 Ах  вы,  Сашки-Канашки  мои,
Разменяйте  мне  бумажки  мои...
 В  девятьсот  пятом  —  митинги,  красные  знамена,  баррикады,
трупы  и  трехэтажный  солдатский  мат.  В  девятьсот  семнадца¬
том  —  пушки,  шпарящие  гранатами  и  шрапнелью  по  Тверскому
бульвару...
 Но  окончательно  ошибка  Алексея  Михайловича  выявилась  во
всей  своей  чудовищности  в  тысяча  девятьсот  восемнадцатом,  ко¬
гда  к  новому  зданию  купеческого  клуба  на  Малой  Дмитровке,
урча  и  чихая,  подкатил  броневичок  под  черным  флагом.  Узрев¬
шая  этот  дьявольский  флаг  игуменья  Страстного  монастыря
трижды  осенила  себя  крестным  знамением.  Но  когда  два  дюжих
молодца  осторожно  извлекли  из  чрева  стальной  машины  и  акку¬
ратно  поставили  на  тротуар  беленького  старичка,  смахивающего
на  святого,  от  сердца  ее  отлегло.  А  напрасно...  Игуменья  никогда
не  изучала  историю  анархистского  движения  и,  конечно  же,  ни¬
как  не  могла  признать  в  старичке  патриарха  русских  бомбомета¬
телей  Христофора  Николаевича  Муратова,  носившего  почетную
кличку  Отец.  Ученик  и  соратник  апологета  пропаганды  действием,
немецкого  анархиста  Иоганна-Иосифа  Моста,  известного  призывом
к  поголовному  истреблению  всех  монархов,  а  заодно  и  вождей
социал-демократии  Бебеля  и  Либкнехта  как  людей  слишком  уме¬
ренных,  а  потому  особенно  вредных  для  дела  социальной  резо¬
люции,  Муратов  трижды  приговаривался  к  смертной  казни  и
добрую  четверть  своей  жизни  провел  в  тюрьмах  России,  Италии
и  Австро-Венгрии.  Говорили,  что  во  Франции  Отец  принимал
деятельное  участие  в  покушении  на  президента  Карно,  в  Женеве
приложил  руку  к  убийству  жены  Франца-Иосифа  императрицы
Елизаветы,  а  в  Испании  по-братски  наставлял  смуглых  и  веселых
молодых  людей,  уничтоживших  министра-президента  Антонио
Капозаса  дель  Кастильо...
 Всего  этого  игуменья,  понятно,  не  зната.
 Между  тем  милый  старичок  из  броневика,  семеня  ножками
9-
 131

в  высоких  старомодных  калошах,  прошелся  вдоль  фасада  купе¬
ческого  клуба,  о  чем-то  разговаривая  со  своими  рослыми  сопро¬
вождающими.  Задрав  голову,  осмотрел  верхнюю  часть  здания  и
вошел  в  вестибюль.  А  через  полчаса,  отдыхая  на  диванчике  в
малой  гостиной,  он  сказал  молодому  человеку  с  челкой  на  лбу,
Федору  Грызлову:
 —  Подходит,  Федя.
 Эти  слова,  произнесенные  надтреснутым  старческим  голосом,
решили  и  судьбу  купеческого  клуба,  и  многострадального  Страст¬
ного  монастыря.  Клуб  стал  Домом  анархии,  а  любимое  детище
Алексея  Михайловича  —  «бастионом  культуры»  анархистов
Москвы.
 В  тот  же  день  вновь  назначенный  комендант  Дома  анархии
Федор  Грызлов  по  кличке  Федька  Боевик  отправился  с  деловым
визитом  в  Страстной  монастырь.  Разъяснив  игуменье  все  требо¬
вания  революционного  момента,  Грызлов  сказал,  что  в  монасты¬
ре  будут  размещены  склады  анархистской  литературы  и  реквизи¬
рованного  у  эксплуататоров  имущества,  которое  будет  по  орде¬
рам  раздаваться  неимущим.  Вполне  возможно,  что  в  дальнейшем
здесь  также  будет  учреждена  школа  бомбометателей.  По  мнению
Грызлова,  монастырский  сад  был  предназначен  самой  природой
для  обучения  боевиков  обращению  с  бомбами.  Что  же  касается
монахинь,  то  федерация,  отстаивая  свободу  каждого  индивидуума,
не  хочет  им  ничего  навязывать,  но  все-таки  рекомендует  созвать
всемонастырский  митинг  и  создать  свободную  трудовую  комму¬
ну  «Революционная  монахиня».  Игуменье  должно  быть  все  ясно.
Но  если  имеются  какие-либо  вопросы,  Федор  Грызлов  охотно  на
них  ответит...
 —  Сгинь,  —  тихо  сказала  игуменья  и  перекрестила  Грызлова.
 Но,  к  ее  удивлению,  дьявол  с  двумя  кольтами  на  бедрах  от
крестного  знамения  даже  не  поморщился.
 А  вечером  в  трапезной  монастыря  после  лекции  «Наша  свет¬
лая  цель  —  всемирная  анархия»  состоялся  сольный  концерт
любимицы  Москвы,  несравненной  исполнительницы  цыганских
романсов  Насти  Кругликовой.  По  дошедшим  до  меня  слухам,  и
лекция  и  концерт  прошли  с  бешеным  успехом.  Артистку  домой
отвозили  в  броневике  и  подарили  ей  где-то  реквизированный  собо¬
лий  палантин.
 Растроганная  певица  заявила,  что  готова  отдать  революции
весь  свой  талант  и  давно  уже  подумывает  о  вступлении  в  одну
из  анархистских  групп.
 Такое,  конечно,  не  могло  присниться  Алексею  Михайловичу
и  в  страшном  сне!
 Монастырская  стена  была  предоставлена  в  распоряжение  про¬
132

пагандистского  отдела  федерации,  и  на  ней  тут  же  появилось  на¬
писанное  аршинными  буквами  известное  изречение  Кропоткина:
 «Пусть  каждый  берет  из  общей  кучи  все,  что  ему  нужно,  и
будьте  уверены,  что  в  житницах  наших  городов  хватит  пищи,
чтобы  прокормить  весь  мир  до  дня  объявления  свободы  произ¬
водства,  достаточно  одежды,  чтоб  одеть  всех,  и  даже  предметов
роскоши  хватит  на  весь  мир».
 В  дни,  когда  Советской  власти  приходилось  применять  против
пьяных  погромов  даже  пулеметы,  это  изречение,  помещенное  на
самом  видном  месте,  воспринималось  как  подстрекательство.
По  категорическому  требованию  Рычалова,  цитата  была  закра¬
шена.  Но  теперь,  как  мы  имели  возможность  убедиться,  ее  вновь
восстановили.  Рядом  с  высказыванием  Кропоткина  соседствова¬
ли  наклеенные  на  стену  московские  и  петроградские  анархист¬
ские  газеты,  прокламации  и  объявления  различных  анархистских
групп  и  объединений.  Времени  у  нас  с  Суховым  было  достаточно,
и  часть  его  я  решил  посвятить  изучению  этой  «настенной  лите¬
ратуры».  Читая  ее,  я  обратил  внимание  на  осторожные,  но  яв¬
ные  выпады  против  большевиков  и  левых  эсеров.  Они  содержа¬
лись  даже  в  статье  члена  ВЦИК  анархиста  Ге,  который  обычно
старался  не  выпячивать  существующих  противоречий,  чтобы  не
дать  пищу  врагам  революции.  И  я  подумал,  что  это,  пожалуй,
симптоматично.  Раньше  объединявшая  всех  самых  крайних  анар¬
хистов  группа  «Независимых»,  обосновавшаяся  на  Поварской,  и
то  не  позволяла  себе  подобных  вольностей.
 Падали  редкие  хлопья  снега.  В  ворота  монастыря  въехали  са¬
ни,  груженные  какими-то  ящиками,  небрежно  прикрытыми  сверху
брезентом.  Сидящий  на  облучке  усатый  матрос  в  бескозырке
и  хорьковой  шубе  огрел  лошадь  кнутом  и  что-то  крикнул  часо¬
вому.  С  любопытством  заглянув  в  открытые  ворота,  мимо  нас
к  центральной  театральной  кассе  «Гермес»  прошли  две  епархиал¬
ки.  Одна  из  них,  веснушчатая,  с  носиком  пуговичкой,  рассказы¬
вала  что-то  смешное  подруге,  которая  давилась  от  смеха.  Не  об¬
ращая  внимания  на  трамваи,  людей  и  афиши  синематографов,
смотрел  куда-то  вдаль  Пушкин.
 —  Леонид  Борисович,  —  сказал  Сухов,  —  а  правда,  что  Ба¬
кунин,  чтобы  заставить  мужика  бунтовать,  предлагал  его  сечь?
 Круг  интересов  Павла  был  поистине  необъятен:  архиепископ
Константинополя  Иоанн  Златоуст,  самоцветы  и,  наконец,  великий
бунтарь  Михаил  Бакунин.
 —  Нет,  такой  глупости  Бакунин  не  предлагал.  Однако  он
считал,  что  порка,  если  она  справедлива,  ничего,  кроме  пользы,
принести  мужику  не  может.  Во  всяком  случае,  в  одном  из  своих
писем  он  рекомендовал  брату  Николаю  не  чуждаться  телесных
 133

наказаний.  Дескать,  пока,  как  это  ни  печально,  русский  крестья¬
нин  без  них  обойтись  не  может...
 —  Чего  врешь,  беляк?  Чего,  твою  мать,  контрреволюционную
брехню  разводишь?  —  Перед  нами  стоял  коренастый  солдат  с
поросшей  щетиной  физиономией.  Папаху  его  наискось  пересекала
черная  шелковая  лента.
 Несколько  прохожих  остановились,  а  часовой  у  ворот  Страст¬
ного  монастыря,  предвкушая  развлечение,  ободряюще  крикнул:
 —  Дави  их,  Вася!
 От  солдата  пахло  спиртом  и  махоркой.
 —  Офицер?  Провокатор?  Буржуй?  Германский  шпиён?  —  лез
он  на  меня,  пытаясь  схватить  за  грудки.
 —  Не  ори,  служивый,  —  миролюбиво  посоветовал  Сухов.  —
Зачем  зря  орать?  Этот  товарищ  из  Совета  милиции.
 Но  черногвардеец  не  унимался.
 —  Милиция!  Полиция!  —  все  более  накалялся  он.  —  По  мне
все  одно,  что  из  совета,  что  из  комитета.  Да  будь  ты  хоть  из
Совнаркома,  а  товарища  Бакунина  не  трожь.  («Верно,  Вася!»  —
поддержал  его  часовой.)  Не  трожь,  говорю!  Я,  ежели  хочешь
знать,  с  Мишей  Бакуниным  вместях  кровь  в  девятьсот  пятом
проливал!  Он  меня  своей  благородной  грудью  от  шрапнелей  за¬
крывал!  Миша  мне  заместо  брата  родного...  —  Так  и  не  закон¬
чив  новый  вариант  биографии  Бакунина,  черногвардеец  рванул
с  плеча  винтовку  и  дико  взвизгнул:  —  Убью  гада!
 В  то  же  мгновение  Сухов  схватил  его  за  левую  руку  и  рыв¬
ком  заломил  ее  назад,  а  я,  держа  на  уровне  его  живота  браунинг,
посоветовал  бросить  винтовку.
 —  А  ну,  быстро!
 Он  выпустил  из  руки  винтовку,  и  она  зазвенела,  ударившись
о  булыжники  мостовой.
 —  Эй  вы,  стрелять  буду!  —  пригрозил  часовой,  но  не  потру¬
дился  даже  снять  с  плеча  свою  винтовку.
 Я  видел,  как  от  стены  Страстного  монастыря  отделилась
изящная  фигурка  в  черной  широкополой  шляпе  и  узком  модном
пальто.  Это  был  помощник  коменданта  Дома  анархии,  бывший
цирковой  артист  Дима  Ритус,  известный  под  кличкой  Барышня.
Кажется,  Ритус  не  без  интереса  наблюдал  всю  сцену  от  начала
до  конца.  Теперь,  когда  занавес  опустился,  он  решил,  что  настал
его  черед.
 —  Не  надо  пушек  и  инцидентов,  дорогой  товарищ  Косачев¬
ский!  —  сказал  Ритус,  поспешно  подходя  к  нам  и  раскинув
для  приветствия  руки,  словно  собираясь  обнять  всех  троих.  —
Он  погорячился,  вы  погорячились...  А  смысл?  Идея?  Цель?  —
Ритус  поднял  с  мостовой  винтовку,  подбросил  вверх,  поймал  и
3  34

вручил  тяжело  дышавшему  солдату.  —  Держи  крепко.  Она  тебе
нужна  для  борьбы  с  врагами  революции.  Не  так  ли,  товарищ
Косачевский?
 —  На  вашем  месте,  Ритус,  я  бы  по  крайней  мере  извинился.
 —  И  правильно  бы  сделали,  дорогой  товарищ  Косачевский,  —
прочувствованно  сказал  Ритус.  —  Виноват.  Миль  пардон  за  не¬
выдержанность  нашего  товарища.  Миль  пардон.  Что  поделаешь?
Товарищ  трижды  контужен  и  травмирован  кровавыми  событиями
революции.  Товарищ  осознал  свою  ошибку...  Осознал?  —  спросил
он  у  солдата,  который  в  ответ  буркнул  что-то  нечленораздель¬
ное.  —  Слышали?  Осознал.  А  раз  осознал,  то  бери  свою  тросточ¬
ку  и  топай  отсюда,  —  приказал  он  черногвардейцу.  —  Как  го¬
ворят  истинные  артисты,  каскад  под  зад  и  три  кульбита!  А  вас,
товарищи,  если  разрешите,  я  самолично  провожу.  Как  дорогих
гостей.  Инцидент  исчерпан,  пушки  смолкли,  маркитантки  пуд¬
рят  носики,  солдаты  играют  в  преферанс.  Жизнь  прекрасна,  а  го¬
норея  омерзительна...  У  вас  какой  браунинг,  товарищ  Коса¬
чевский?
 —  Бельгийский,  —  сказал  я,  оглушенный  водопадом  слов.
 Ритус  расплылся  в  улыбке.
 —  Какая  прелесть!  Истинное  оружие  революционера.  Из  тако¬
го  вот  браунинга  я  стрелял  в  семнадцатом  городовых.  Как  куро¬
паток,  миль  пардон.  Семь  пуль  —  семь  городовых.  Красиво,  но
свинец  на  душу.  У  меня  нежная  душа,  товарищ  Косачевский.
До  сих  пор  по  ночам  кошмары  мучают:  кровь,  трупы,  стоны...
Да,  человеческая  жизнь,  даже  жизнь  паршивого  городового,  —
величайшая  ценность,  а  мы  с  вами  созданы  не  для  стрельбы,  а
для  полета.  Нельзя  убивать  безнаказанно  себе  подобных  даже
из  бельгийского  браунинга  —  психозы,  неврозы,  бессонницы...
Кстати,  у  вас  нет  знакомого  психиатра?
 —  Могу  вам  даже  посодействовать  в  получении  отдельной
палаты,  —  заверил  я.
 —  С  надежным  замком,  да?  —  улыбнулся  Ритус.  —  Я  всегда
питал  к  вам  доверие  и  глубочайшее  уважение.  Вы  гуманист,  до¬
рогой  товарищ  Косачевский!  Прошу...  —  Ритус  подмигнул  часо¬
вому  у  подъезда  Дома  анархии  и  распахнул  перед  нами  дверь.
 В  Доме  анархии,  который  обычно  напоминал  гудящий  улей,
на  этот  раз  было  непривычно  тихо,  по  крайней  мере,  на  первом
этаже,  там,  где  размешались  секретариат  совета  федерации,  про¬
пагандистский  отдел,  штаб  черной  гвардии,  читальный  зал  и  из¬
дательство.  Комнаты  обезлюдели.  Несколько  человек  в  читальне
да  группка  черногвардейцев  в  глубине  вестибюля.
 Ритус  разыскал  Грызлова  и  передал  нас  с  рук  на  руки.
 Грызлов,  еще  более  сумрачный,  чем  обычно,  не  поднимая  глаз
135

на  своего  помощника  (он  вообще  избегал  смотреть  в  лицо  собе¬
седнику),  сказал:
 —  Иди,  товарищ  Ритус,  и  наведи  порядок  среди  патрулей.
Объясни  им,  что  анархия  не  отсутствие  дисциплины,  а  сознатель¬
ная  дисциплина.  Чтоб  больше  случаев  хулиганства  не  было,
Ритус.
 —  Больше  не  будет,  —  заверил  Дима  Ритус  и  даже  прижал
руку  к  сердцу.  —  Ты  же  знаешь  этого  партерного  акробата  —
псих.  Даже  товарищу  по  классу  ни  за  что  глотку  перегрызет.
 Я  ожидал,  что  Грызлов  заговорит  о  деле  Бари,  которое  име¬
ло  к  нему  прямое  отношение,  но  он  не  обмолвился  о  нем  ни  сло¬
вом.  Молча  проводил  нас  в  малую  гостиную,  где  после  реквизи¬
ции  особняка  находился  пропагандистский  отдел  федерации.  Пол-
Кропоткина  превратил  гостиную  в  подобие  книгохранилища.
Комната  была  заставлена  шкафами  с  книгами.  На  полках  в
едином  строю  стояли  Прудон,  Макс  Штирнер,  Бакунин,  Кропот¬
кин,  Вольский,  Адлер,  Боровой,  Проферансов.  На  длинном  столе
у  окна  лежали  подшивки  «Анархии»,  «Голоса  труда»,  «Буревест¬
ника»,  харьковской  «Рабочей  мысли»,  стопки  книг,  среди  кото¬
рых  яркой  обложкой  выделялась  брошюра  одного  из  вождей
Московской  федерации  Гордина  «Почему?  Или  как  мужик  попал
в  страну  «Анархия».  На  стене  между  двумя  игривыми  вакхан¬
ками,  оставшимися  от  прежних  хозяев,  висела  разработанная
другим  вождем  федерации,  Леоном  Черным,  схема  будущего
устройства  России.  ВЦИК  и  Совнарком  заменялись  «Великой  кон¬
федерацией»,  а  комиссариаты  —  «Дворцами  согласия»:  «Дворец
согласия  иностранных  дел»,  «Дворец  согласия  военно-морских
дел»,  «Дворец  согласия  по  вопросам  образования»...
 Пьяный  «друг  Мишки  Бакунина»  и  досужие,  оторванные  от
реальной  действительности  теоретические  схемы  переустройства
жизни  миллионов  людей  —  это  были  две  стороны  одной  и  той
же  медали,  именуемой  анархией.
 —  А  где  же  товарищи  из  пропагандистского  отдела?  —  спро¬
сил  я  у  Грызлова.
 —  На  митинге.
 —  Мы  договорились  со  Штерн  о  встрече.
 —  Товарищ  Штерн  ждала  вас  позднее,  —  вполне  обоснован¬
но  уточнил  он  и  предложил:  —  Вы  покуда  почитайте.  А  если
желаете,  то  и  вином  могу  угостить.  Мы  тут  винный  подвал  под
типографский  склад  приспосабливали,  так  ребята  несколько  дю¬
жин  бутылок  раскопали.
 —  Богато  живете!  —  засмеялся  Сухов,  а  я  поинтересовался:
 —  По  ордерам  раздавать  будете?
 —  В  госпиталь  отправим.  Для  жертв  революции,  —  сумрачно
136

объяснил  Грызлов.  Кажется,  и  без  того  скудный  запас  его  ра¬
душия  стал  иссякать...
 —  Бы  как,  Павел,  насчет  шампанского?  —  спросил  я  у  Су¬
хова.
 —  Я  непьющий.
 —  Ну  вот,  видите,  товарищ  мой  вообще  не  пьет.  Придется
воздержаться.  Митинг  на  втором  этаже?
 Федор  Грызлов  впервые  поднял  глаза.  Они  у  него  были  мут¬
ные,  тяжелые.  Такие  глаза  я  видел  когда-то  у  рабочего  на  мясо-
бойне.  Тот  был  мастером  своего  дела  и  мог  одним  ударом  молота
проломить  череп  корове  или  быку.  Хозяин  очень  ценил  этого
виртуоза  скотобойного  искусства.
 Да,  пожалуй,  комендант  Дома  анархии  не  зря  предпочитал
держать  свои  глаза  долу.  Если  бы  жизнерадостному  Бари  при¬
велось  тогда  увидеть  эти  глазки,  то  вряд  ли  он  бы  потом  имел
возможность  поселиться  в  уголовном  розыске.
 Повезло  Бари!
 —  Митинг  в  голубом  зале,  как  обычно,  —  неохотно  сказал
Грызлов.
 —  Вот  мы  и  отправимся  туда.  Не  возражаете?
 Сухов  удивленно  посмотрел  на  меня.  Он  не  понимал,  чем  вы¬
звано  это  странное  желание  присутствовать  на  митинге.
 —  Хотите  на  митинг  —  пожалуйста,  —  сказал  Грызлов.  —•
У  нас  без  пропусков  и  мандатов.  Всякий  волен.
 IV
 Вместительный  прямоугольный  зал,  служивший  некогда  для
балов  и  банкетов  московского  купечества,  распирало  от  сотен
потных  человеческих  тел.  Сидели  не  только  в  креслах,  но  и  на
втиснутых  между  рядами  скамьях.  Проходы  были  забиты.  Мы
так  и  застряли  в  дверях  —  дальше  протиснуться  не  смогли.
 Насколько  я  смог  разобраться,  на  митинг  явились  анархисты
всех  групп  и  объединений  Москвы,  в  том  числе  и  «независимые»,
не  входящие  в  состав  федерации  и  не  признающие  ее  «как  ор¬
ган,  ограничивающий  свободу  революционного  индивидуума».
 В  президиуме  на  фоне  скрещенных  черных  знамен  сидели  за
столом  чахоточный  «безмотивник»  Оршанский,  обреченный  вра¬
чами  на  смерть,  но  надеющийся  назло  буржуазии  дотянуть  до
мировой  революции;  лидер  «немедленных»  Неволин,  ставший
впоследствии  махновцем  (год  спустя  я  его  встретил  в  Петрограде,
куда  он  прибыл  в  качестве  коменданта  «хлебного  эшелона»,  на
вагонах  которого  было  написано:  «Голодающему  пролетариату
Питера  от  батьки  Махно»);  глава  «Студенческой  группы»  —  кра¬
137

савец  Чарский;  анархо-синдикалист  Гастев,  имя  которого  потом
вошло  в  историю  как  основателя  научной  организации  труда  в
СССР.  Рядом  с  руководителем  «независимых»,  матросом  в  беже¬
вом  пиджаке  поверх  тельняшки,  сидела  миловидная  женщина  с
гладко  причесанными  волосами  —  гостья  из  Воронежа,  Мария
Никифорова,  та  самая  Маруся,  банда  которой  впоследствии  тер¬
роризировала  города  и  села  Украины.
 Отца,  Розу  Штерн  и  Пол-Кропоткина  я  не  заметил  ни  в  пре¬
зидиуме,  ни  в  зале.  Рабочих  было  мало  —  несколько  десятков
человек.  Зато  митинг  привлек  интеллигенцию.  Некоторые  из  них,
переоценивая  вес  и  влияние  Московской  федерации,  рассматри¬
вали  анархистов  как  силу,  способную  противостоять  большеви¬
кам  и  левым  эсерам.  Другие  считали,  что  анархизм,  предвестник
надвигающихся  событий,  выражает  чаяния  русского  мужика-
пугачевца,  который  никогда  не  признавал  никакой  власти,  кроме
власти  земли,  а  следовательно,  за  анархистами  —  будущее.
 Возлагались  некоторые  надежды  и  на  возможность  вооружен¬
ного  столкновения  черной  гвардии  с  большевиками.  Причем
«р-революционная  лезизна»  кадетствующую  и  даже  монархист¬
ски  настроенную  интеллигенцию  особо  не  пугала.  Как  заметил  в
разговоре  со  мной  профессор  Карташов,  земля  кругла  —  если
слишком  далеко  забрать  влево,  то  выйдешь  справа...
 А  вон  собственной  персоной  и  сам  Карташов.  Профессор  си¬
дел  в  центре  зала,  в  кресле,  рядом  с  живущим  в  нашей  гости¬
нице  любознательным  американцем,  который,  разумеется,  никак
не  мог  пропустить  такого  броского  материала,  как  митинг  в  Доме
анархии.  Судя  по  жестам,  Карташов  что-то  растолковывал  ему.
Представив  себе  комментарии  «насыщающегося»,  я  решил,  что
мои  объяснения  по  поводу  поэзии  выглядели,  конечно,  по  сравне¬
нию  с  карташовскими,  детским  лепетом.  Позади  искусствоведа  я
заметил  седовласую  грубо  размалеванную  даму  с  лорнетом,  лицо
которой  показалось  мне  знакомым.  Ну,  конечно  же,  Лиза  Тесак.
Вот  где  клад  для  американца!  Русская  аболиционистка,  родив¬
шаяся  и  состарившаяся  на  Хитровом  рынке,  ярая  последователь¬
ница  англичанки  Жозефины  Бутлер,  посвятившей  свою  жизнь
борьбе  за  свободу  проституции.  Американцу,  по-видихмому,  хоро¬
шо  была  известна  сенсация  конца  прошлого  века  —  петиция  анг¬
лийских  проституток  в  парламент,  но  вряд  ли  он  подозревал,  что
почти  рядом  с  ним  сидит  организатор  первой  и,  кажется,  послед¬
ней  забастовки  в  домах  терпимости  Москвы...  Но  когда,  интерес¬
но,  Лиза  Тесак  успела  проникнуться  симпатией  к  анархизму?
 Зал  всплеснулся  аплодисментами  и  одобрительно  загудел,  а
Сухов  негромко  сказал:
 —  Вот  чешет  сукин  сын!
 138

Слова  эти  относились  к  очередному  оратору,  одному  из  секре¬
тарей  федерации.
 —  Спор  теоретиков  революции  решают  не  ссылки  на  умные
книги,  не  аргументы,  не  число  последователей,  а  история,  —
вещал  оратор,  все  более  и  более  накаляясь  от  собственных
слов.  —  История  —  вот  беспристрастный  судья  всех  теорий  и
систем.  —  Он  вскинул  вверх  руки,  словно  призывая  историю  по¬
сетить  этот  зал  и  запросто  побеседовать  с  участниками  митин¬
га.  —  Вернемся  на  несколько  десятилетий  назад.  Маркс  тогда
утверждал,  что  революция  начнется  в  развитых  капиталистиче¬
ских  странах  —  Бакунин  это  отрицал.  Маркс  утверждал,  что  зна¬
мя  мировой  революции  поднимет  германский  пролетариат  —  Ба¬
кунин  это  отрицал.  Бакунин  писал:  «Англичанин  или  америка¬
нец,  говоря  «я  англичанин»,  «я  американец»,  говорят  этим  сло¬
вом:  «я  человек  свободный».  Немец  же  говорит:  «я  раб,  но  зато
мой  император  сильнее  всех  государей,  и  немецкий  солдат,  кото¬
рый  меня  душит,  вас  всех  задушит».  Бакунин  писал:  «У  всякого
народа  свой  вкус,  а  в  немецком  народе  преобладает  вкус  к  силь¬
ной  государственной  палке».  И  вот  теперь,  в  феврале  тысяча  де¬
вятьсот  восемнадцатого,  я  спрашиваю  вас,  бескорыстных  бойцов
революции:  кто  прав  —  Маркс  или  Бакунин?  Кто  пророк  миро¬
вой  революции  —  Маркс  или  Бакунин?  —  Последние  слова  орато¬
ра  потонули  в  свисте,  в  выкриках,  в  топоте  сотен  ног.
 Лиза  Тесак,  вскочив  с  места  и  размахивая  лорнетом,  что-то
кричала  своим  визгливым  голосом,  способным  просверлить  лю¬
бую  барабанную  перепонку.  Трещали  стулья,  подпрыгивали
скамьи.  Довольный  динамитным  взрывом  страстей,  оратор  пере¬
ждал  шум  и,  взмахнув  рукой,  словно  дирижируя  оркестром,
продолжал:
 —  Алтарь  государственности  —  вот  тот  камень,  о  который
споткнулись  Маркс  и  его  последователи.  Нет,  не  немец,  государ¬
ственник  и  филистер,  а  природный  анархист  славянин  поднял  над
миром  знамя  кровавого,  всесокрушающего  бунта.  Он,  и  только  он,
предназначен  мудрой  старухой  историей  в  вожди  мировой  рево¬
люции,  которая  раздавит  и  потопит  в  крови  эксплуататоров,  pa  i-
рушит  до  основания  государство,  закон,  церкозь  —  все,  что  уро¬
дует  и  калечит  людей,  превращая  их  в  жалких  рабов.  Револю¬
ция  —  ураган!  Революция  —  смерч!  Революция  —  бушующий
океан!  Кто  остановит  ее?  Филистер  немец?  Нет,  и  еще  раз  нет.
Девятый  вал  всероссийского  революционного  бунта  сметет,  слов¬
но  пыль,  всяких  Гинденбургов  и  гофманов,  развеет  по  ветру  гер¬
манские  полки  и  дивизии!  —  гремел  оратор,  упиваясь  собствен¬
ным  красноречием  и  нарисованной  им  оптимистической  карти¬
ной  разгрома  немецкой  армии.  —  Пусть  дрожит  от  страха  импе¬
139

ратор  Вильгельм,  пусть  дрожат  от  страха  его  генералы  и  солдаты,
подставляющие  свои  согбенные  спины  под  императорскую  пал¬
ку,  —  уже  поднята  над  их  головами  всесокрушающая  дубина
русского  бунтаря.  В  Смольном  надеются  на  революцию  в  Герма¬
нии  —  мы  на  нее  не  рассчитываем.  В  Смольном  готовы  идти  на
компромиссы  с  германским  капитализмом  —  мы  на  них  не
пойдем.  В  Смольном  просят  мира  —  мы  требуем  войны,  всемир¬
ной  революционной  войны  против  угнетателей.  Никаких  перего¬
воров  с  немецким  филистером,  никаких  соглашений.  Пусть  ухнет
по  тупым  головам  дубина  бунтаря.  Выше  кровавое  знамя  ми¬
ровой  революции,  пронесем  его  через  Европу,  Азию  и  Америку!
Вперед!  —  выкрикнул  он  и  выбросил  перед  собой  сжатый  кулак,
 Зал  неистовствовал.  От  криков  и  воплей  качались,  бренча
хрустальными  подвесками,  люстры.  Участники  митинга  готовы
были  хоть  сейчас  идти  «вперед»,  чтобы  обрушить  на  тупые  голо¬
вы  дубину  бунтаря  и  пронести  знамя  мировой  революции  через
Европу,  Азию  и  Америку.  Что  же  касается  оратора,  то  он,  ка¬
жется,  к  этому  готов  еще  не  был.  Во  всяком  случае,  закончив
свою  пламенную  речь,  он  пошел  не  вперед,  а,  скромно  отступив
назад,  занял  снова  свое  место  в  президиуме.
 —  Об  отправке  на  фронт  черной  гвардии  —  ни  полслова,  —
трезво  отметил  Сухов.  —  Это  что  ж,  они  будут  речи  произно¬
сить,  а  большевики  с  немцами  драться?
 Сухов  глядел  в  корень.  Действительно,  о  такой  «мелочи»,  как
помощь  армии,  секретарь  федерации  не  упомянул.  То  ли  он  счи¬
тал  это  само  собой  разумеющимся,  то  ли  был  убежден,  что  «кро¬
вавым  знаменем  мировой  революции»  безопасней  размахивать  в
купеческом  клубе  в  Москве,  от  которой  «немец-филистер»  пока
еще  достаточно  далеко...  Но  кто  же  все-таки  понесет  знамя  через
Европу,  Азию  и  Америку?  Ответа  на  этот  вопрос  в  речи  не  было,
но  он  подразумевался:  раз  большевики  взяли  власть  в  свои  ру¬
ки,  то  пусть  в  Питере,  в  Смольном,  и  ломают  себе  головы
над  «дубинками»  и  «знаменосцами».  Это  уж  их  забота,  а  не
наша.
 И  стиль  речи,  и  ее  направленность  свидетельствовали  о  том,
что  опасения  Президиума  Совдепа,  о  которых  мне  говорил  Рыча¬
лов,  отнюдь  не  беспочвенны.
 Да,  если  мир  с  немцами  в  ближайшее  время  не  будет  заклю¬
чен,  то  от  Московской  федерации  анархистских  групп  можно
ожидать  любых  сюрпризов:  уж  больно  разжигаются  страсти.
 Секретаря  федерации  на  трибуне  сменил  Отец.  Но  его  выступ¬
ления  нам  прослушать  не  удалось:  протиснувшийся  в  зал  каким-
то  чудом  Дима  Ритус  сообщил,  что  товарищ  Штерн  уже  внизу
и  ждет  нас.
 140

Помимо  Розы,  в  угловой  комнате,  примыкающей  к  читальне,
был  еще  один  человек  —  лохматый  и  разукрашенный,  несмотря
на  зиму,  веснушками  парень  в  подшитых  кожей  валенках  —
председатель  Союза  анархистской  молодежи  «товарищ  Семен»,
как  его  представила  Роза.  По  его  важному  нахмуренному  лицу
легко  можно  было  понять,  что  он  уже  знает,  зачем  его  сюда
пригласили,  и  готов  к  обстоятельному  и  солидному  разговору.
 —  Ты  что  это  на  митинг  забрел?  —  спросила  Роза,  как
всегда,  забыв  ответить  на  приветствие.
 —  Да  вот  думаю,  не  сменить  ли  веру.
 —  Ты-то  не  сменишь,  —  усмехнулась  она,  —  ты  твердока¬
менный.
 —  Уж  больно  у  вас  ораторы  хороши.  Как  послушаешь,  так  и
хочется  стать  под  черное  знамя  с  этой,  как  ее  —  дубинкой...
 Роза  нахмурилась:  она  терпеть  не  могла  моих  шуточек.  Она
была  слишком  серьезным  человеком  и  о  юморе  имела  приблизи¬
тельно  такое  же  представление,  как  я  о  нильских  крокодилах.
 Большеглазая,  смуглая,  она  была  похожа  на  красавицу  цы¬
ганку,  одну  из  тех  цыганок,  которые  кружили  головы  разудалым
прожигателям  жизни.  Ей  бы  серьги,  браслеты,  мониста...  Но,  увы,
даже  свои  великолепные  косы  она  и  то  остригла  лет  десять  на¬
зад,  решив,  что  длинные  волосы  не  соответствуют  созданному  ею
образу  профессиональной  революционерки.
 Рычалов  ошибался,  считая,  что  я  отношусь  к  Розе  недоброже¬
лательно.  Штерн  была  не  только  красивой  и  обаятельной  женщи¬
ной,  но  и  порядочным  человеком,  хорошим  товарищем.  Это  я  при¬
знавал.  Я  лишь  отрицал  Штерн-революционерку.
 В  революцию  ведет  много  дорог,  и  самая  худшая  из  них  —
дорога,  вымощенная  романами  о  жизни  «борцов  за  свободу».
В  таких  романах,  понятно,  нет  вшей,  которые  жрут  тебя  в  пере¬
сыльных  тюрьмах,  нет  вони  параш,  нудной  пытки  допросов,  зато
обязательно  присутствует  терновый  венец.  Герои  только  и  меч¬
тают  о  том,  как  бы  поскорее  и  «покрасивше»  взойти  во  имя
страдальца  народа  на  костер.  При  этом  подразумевается,  что  во¬
круг  элегантно  и  со  вкусом  выложенного  костра  обязательно  бу¬
дет  стоять  скорбящее  человечество  с  цветами  в  руках.  И  я  силь¬
но  подозревал,  что  в  судьбе  Розы  не  последнюю  роль  сыграл  ро¬
ман  Леонида  Андреева  «Сашка  Жегулев»,  где  на  протяжении
нескольких  сот  страниц  Иисус  Христос  от  революции  упорно  ка¬
рабкался  на  Голгофу,  желая  во  что  бы  то  ни  стало  пострадать
за  человечество.  Недаром  же  в  революционных  кругах  она  была
известна  не  только  как  Роза  Штерн,  но  и  как  Роза  Жегулева.
Главное  —  взойти  на  Голгофу,  а  все  остальное  образуется  само
по  себе,  как  только  падет  это  изобретение  дьявола  —  государ¬
141

ство.  В  тот  же  миг  фабриканты  станут  честными  тружениками
всемирного  братства,  профессиональные  убийцы,  обливаясь  сле¬
зами  раскаяния,  протянут  руки  помощи  сиротам,  а  шеф  жан¬
дармского  корпуса  создаст  из  своих  бывших  подчиненных  ор¬
кестр,  который  восславит  на  сладкозвучных  арфах  царство  люб¬
ви  и  свободы.
 Черт  его  знает,  может  быть,  в  середине  XIX  века,  на  заре  на¬
шей  туманной  революционной  юности,  подобный  тип  революцио¬
нера  и  был  нужен.  Но  всему  свое  время,  а  время  дилетантов  от
революции  прошло.
 Когда  вместо  революционной  позы,  романтического  порыва  и
желания  покрасоваться  на  кресте  в  изящно  распятом  виде  по¬
требовались  знания  законов  развития  общества,  пропагандистская
и  организаторская  работа  в  массах,  «книжные  революционеры»
оказались  не  у  дел.  Они  не  любили  и  не  умели  писать  листовки,
разъяснять  рабочим  азбуку  революции,  организовывать  забастов¬
ки,  подчиняться  партийной  дисциплине,  ощущать  себя  частью
целого,  а  тем  более  растворяться  в  этом  целом.  Они  по-прежнему
хотели  изготовлять  адские  машины,  стрелять  в  губернаторов  и
красиво  всходить  на  эшафот.  А  революции,  которая  стала  делом
сотен  тысяч,  это  уже  не  ахти  как  требовалось.  Теперь  от  взры¬
вов  адских  машин  никю  не  вздрагивал.  Губернаторы  постепенно
привыкли,  что  в  них  за  верную  службу  царю  и  отечеству  обяза¬
тельно  должны  стрелять,  и,  если  покушений  не  было,  чувствовали
себя  даже  как-то  неуютно.  А  казни  стали  слишком  многочислен¬
ными,  чтобы  привлекать  зрителей.  Да  и  вешали  не  днем,  а
ночью,  на  пустыннохм  тюремном  дворе,  где  никто  не  мог  восхи¬
титься  мужеством  приговоренных.
 Постепенно  «книжные  революционеры»  стали  ненужным  бал¬
ластом.  А  после  тысяча  девятьсот  семнадцатого,  когда  потребова¬
лось  не  только  разрушать  старое,  но  и  строить  новое,  то  и  поме¬
хой  для  революции.  В  этом,  конечно,  была  не  их  личная  вина.
Но  история,  которую  призывал  в  судьи  оратор  на  митинге,  без¬
жалостна  и  прозаична.  Революция  нуждалась  в  революционерах
типа  Рычалова,  такие,  как  Штерн,  ей  были  не  нужны.  Короче  го¬
воря,  я  всегда  жалел,  что  Роза  некогда  прочла  «Сашку  Жегуле-
ва»  и  остригла  свои  роскошные  косы...
 Штерн,  как  я  понял,  была  в  свирепом  настроении:  ей  крайне
не  нравилось,  что  Грызлов  оказался  замешанным  в  грязную  и
глупую  историю  с  Бари  и  федерация  из-за  этого  вынуждена  по¬
ступиться  своими  незыблемыми  принципами  —  Роза  искренне
считала,  что  оные  существуют  —  и  оказывать  помощь  «государ¬
ственникам»,  которые  только  и  мечтают  о  том,  как  бы  ввести
революцию  в  рамки  мертвой  схемы,  и  ставят  на  каждом  шагу
142

препоны  «истинным  революционерам»,  свято  верящим  в  здоровый
инстинкт  народа.
 Тем  не  менее,  взяв  на  себя  такую  неприятную  обязанность,
она  старалась  выполнять  ее  добросовестно.  И  именно  эта  добро¬
совестность  все  осложняла.  Роза  пыталась  с  моей  помощью  и
помощью  Сухова  ввести  председателя  Союза  анархистской  моло¬
дежи  в  курс  расследования  ограбления.  Причем  в  этом  ей  пыта¬
лись  помочь  пришедшие  несколько  позднее  Отец  и  Дима  Ритус,
присутствие  которых  при  разговоре  было  уже  совсем  ни  к  чему.
 Товарищ  Семен  отмалчивался  и  ерошил  свои  лохматые  воло¬
сы,  а  троица  взяла  меня  в  оборот.  Уточняющие,  детализирующие
и  наводящие  вопросы  следовали  один  за  другим:
 «Какие  следы  преступников  обнаружены  в  ризнице?»
 «Можно  ли  по  ним  что-либо  определить?»
 «Кто  подозревается  в  ограблении?»
 «Кого  и  о  чем  допрашивали?»
 «Располагаю  ли  я  какими-либо  доказательствами,  а  если  да,
то  какими  именно?»
 «Что  я  собираюсь  предпринять  в  ближайшее  время?»
 Подобные  вопросы  ставили  нас  с  Суховым  в  щекотливое  по¬
ложение.  Искренность  наших  вынужденных  помощников  вызыва¬
ла  сомнения,  поэтому  заранее  было  обговорено  не  знакомить
анархистов  с  материалами  расследования.  Ни  я,  ни  Сухов  не  со¬
бирались  отступать  от  этого  условия.  Но  не  отвечать  тоже  было
нельзя.  Поэтому  приходилось  изощряться  в  придумывании  уклон¬
чивых  и  ни  к  чему  не  обязывающих  ответов,  а  то  и  просто  отшу¬
чиваться.  Кто  мог  похитить  драгоценности?  Если  бы  мы  это  зна¬
ли,  то  не  сидели  бы  сейчас  в  Доме  анархии...
 Предположения?  Их  слишком  много.  Зачем  зря  отнимать  дра¬
гоценное  время  у  таких  занятых  людей,  как  Штерн,  Отец,  Ри¬
тус?  Нет,  мы  не  чувствуем  себя  вправе  делать  это.  Да  и  зачем
товарищу  Семену  наши  предположения?  Они  будут  только  сби¬
вать  его  с  толку.  Допросы?  Формальность,  ничего  существенного,
возле  да  около.
 От  таких  ответов  Роза  Штерн  накалялась,  а  голос  динамит¬
ного  старичка  становился  все  более  и  более  ласковым,  как
всегда,  когда  его  гладили  против  шерстки  или,  по  выражению
Рычалова,  против  щетинки...  Почему-то  Отцу  очень  хотелось,  что¬
бы  мы  выложили  на  стол  все  наши  карты,  все  до  единой.  Он
апеллировал  к  нашим  революционным  эмоциям  —  не  действова¬
ло.  К  логике  —  напрасно.  К  целесообразности  —  бесполезно.
Убедившись  наконец  в  тщетности  своих  усилий,  он  уже  совсем
паточным  голосом  сказал:
 —  Плохо  работаете,  товарищ  Косачевский,  ай  как  плохо!
 143

’—  Куда  хуже,  —  с  готовностью  согласился  я.
 —  Ризницу-то  дней  десять  как  экспроприировали,  верно?
 —  Что-то  в  этом  роде.
 —  А  у  вас  до  сих  пор  никакой  ясности,  —  добавил  он  в  свой
голос  еще  ложку  патоки.
 —  Увы!
 —  Выходит,  нам  на  пустом  месте  придется  работать?  —  спро¬
сила  Роза.
 —  Выходит,  так.  Но  если  федерацию  не  смущают  стотысяч¬
ные  полчища  немцев,  —  сказал  я,  —  то  неужто,  используя  свои
богатейшие  и  многосторонние  связи  в  уголовном  мире,  —  стари¬
чок  доброжелательно  улыбнулся,  —  она  не  справится  с  несколь¬
кими  бандитами?
 Роза  пилюлю  проглотила  молча,  только  слегка  поморщилась,
а  старичок,  продолжая  доброжелательно  улыбаться  мне,  сказал:
 —  Боюсь  все-таки,  что  трудно  будет  в  таких  условиях  това¬
рищу  Семену.
 Последняя  фраза  у  него  получилась  до  того  приторной,  что
меня  стало  слегка  подташнивать.
 —  Трудно-то  трудно,  —  согласился  я,  —  но  разве  трудности
должны  нас  смущать?  Ведь  нам  тоже  было  трудно  рассеять  тень
подозрений,  которая  легла  на  идейного  анархиста  товарища
Грызлова  в  связи  с  делом  о  похищении  Бари.  Однако  мы  почти
ее  рассеяли...
 —  Почти?  —  спросил  Ритус.
 —  Почти,  —  подтвердил  я.  —  Окончательно  мы  эту  тень
рассеем,  когда  будут  найдены  драгоценности  ризницы  и  граби¬
тели,  их  похитившие.
 Ритус  хохотнул,  а  Отец  упрямо  сказал:
 —  Мы,  конечно,  приложим  все  усилия,  но  товарищу  Семену
будет  трудно  в  таких  условиях  оказать  вам  реальную  помощь.
 Во  время  всего  этого  разговора  мохнатый  и  толстогубый  то¬
варищ  Семен  молчал  и  лузгал  семечки,  аккуратно  сплевывая
шелуху  в  кулак.  Со  стороны  могло  показаться,  что  все  происхо¬
дящее  не  имеет  к  нему  абсолютно  никакого  отношения.
 —  Чего  молчишь?  —  спросил  у  председателя  Союза  анархист¬
ской  молодежи  Сухов.
 Товарищ  Семен  облизнул  языком  губы  и  растянул  их  в  улыб¬
ке.  Улыбка  у  этого  парня  была  одновременно  и  добродушной  и
хитрой.
 —  Когда  все  пусторюмят,  то  одному  не  грех  и  помолчать...
 —  И  долго  еще  отмалчиваться  собираешься?
 —  Нет,  не  долго.
 —  Так  что  скажешь?
 144

—  Ежели  требуется,  то,  как  полагаю,  отыщем  тех  «деловых»,
что  в  церковных  закромах  шуровали.
 —  И  без  протоколов  допросов?  —  усмехнулся  Сухов.
 Товарищ  Семен  постучал  себя  пальцем  в  лоб.
 —  Тут  у  меня  протоколы  почище  ваших.  Все  тут.  Напрямки
говорю:  ежели  требуется,  отыщем  и  возвернем.  У  нас  подногот-
ников  хватает.
 —  А  как  искать  собираешься?
 —  Это  уж  моя  забота.  Это  дело  мы  у  себя  в  союзе  от¬
кашляем.
 Кажется,  планами  Отца  подобное  заявление  председателя
Союза  анархистской  молодежи  не  предусматривалось:  он  пере¬
стал  улыбаться,  и  физиономия  его  поскучнела.  Роза  недоуменно
пожала  плечами:  стоило  столько  времени  молчать,  чтобы  в  конце
концов  высказаться  подобным  образом.  Старались  упростить  ему
задачу,  а  он  так  ничего  и  не  понял...
 Зато  Дима  Риту  с,  обладавший  завидной  способностью  всегда
и  всему  оадоваться,  ликующе  сказал:
 —  Каких  орлят  федерация  вырастила,  а?
 —  Итак,  будем  считать,  что  совещание  окончено,  —  сказал
я.  —  Будем  надеяться,  что  товарищ  Семен  слов  на  ветер  не  бро¬
сает...
 ТОВАРИЩУ  ПРЕДСЕДАТЕЛЯ
МОСКОВСКОГО  СОВЕТА  МИЛИЦИИ
ГОСПОДИНУ  КОСАЧЕВСКОМУ  В  СОБСТВЕННЫЕ  РУКИ.
Москва.  Сыскная  милиция
 Милостивый  государь!
 Выполняя  настоятельную  просьбу  его  высокопреподобия  ар-
химандрита  Димитрия,  обращаюсь  к  Вам  с  настоящим  письмом.
Льщу  себя  надеждой,  что  его  высокопреподобие,  полагающийся
на  Вашу  порядочность,  не  ошибается  и  Вы  действительно  пытае¬
тесь  добросовестно  разобраться  в  обстоятельствах  происшедшего
и  возвратить  России  ее  исторические  ценности.  Ежели  это  так,
то  прошу  принять  и  мою  посильную  лепту.
 В  середине  прошлого  года,  когда  я  исполнял  должность  заме¬
стителя  начальника  Царскосельского  гарнизона,  некоторые  мои
друзья,  опасаясь  столь  распространившихся  в  несчастной  Рос-
сии  грабежей,  разбоев  и  обысков,  попросили  меня  взять  на  со¬
хранение  их  драгоценности.  В  связи  с  этим  была  составлена
надлежащая  опись,  копии  которой  Вы  обнаружили  у  моего  отца.
 Ю  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3
 145

барона  Григория  Петровича  и  ювелира  патриаршей  ризницы  гос¬
подина  Кербеля,
 Тогда  моими  услугами,  в  частности,  пожелали  воспользо¬
ваться  ныне  пребывающие  за  границей  граф  Басковский.  владе¬
лец  бесценного  «Батуринского  грааля»,  мой  старый  фронтовой
товарищ  ротмистр  Грибов,  которому  принадлежало  выдающеесч
произведение  русского  ювелирного  искусства  «Золотой  Марк»,
баронесса  Граббе  и  некоторые  другие,  чьи  имена  я  не  считаю
себя  вправе  назвать,  поскольку  они  в  настоящее  время  находятся
в  пределах  России  и  моя  нескромность  может  им  повредить.
 После  отчисления  от  должности  заместителя  начальника
Царскосельского  гарнизона  я  оказался  в  затруднительном  поло¬
жении,  выход  из  которого  нашел  мой  брат  Олег  Григорьевич
(в  иночестве  Афанасий).  По  его  просьбе  настоятель  Валаамского
монастыря  его  высокопреподобие  архимандрит  Феофил  любезно
согласился  поместить  ценности  в  ризнице  монастыря.  Там  они
находились  до  декабря  1917  года,  пока  не  возникла  опасность
их  утери.  Каким-то  образом  среди  монастырской  братии  рас¬
пространился  слух  об  этих  ценностях,  и  брат  опасался,  как  бы
он  не  дошел  до  Сердобольского  уездного  Совета,  который  как  раз
пытался  отобрать  у  монастыря  часть  его  имущества.  В  том  же
письме  брат  предлагал  испросить  согласия  у  его  высокопрепо¬
добия  архимандрита  Димитрия,  который  прежде  был  настояте¬
лем  Валаамского  монастыря,  на  помещение  этих  ценностей  в
хранилище  московской  патриаршей  ризницы.  Когда  в  том  же  ме¬
сяце  я  вместе  с  кузиной  навестил  брата,  он  мне  показал  ответ
Димитрия.  Тот  писал,  что  весьма  сожалеет,  но  вынужден  отка¬
зать,  ибо  назначение  патриаршей  ризницы  общеизвестно,  и  он  не
считает  себя  вправе  расширительно  толковать  его.  Поэтому  я  был
весьма  благодарен  старому  другу  нашей  семьи  почетному  потом¬
ственному  гражданину  Петру  Васильевичу  Арставину,  который,
приехав  по  делам  из  Финляндии  в  Петроград,  навестил  меня  и
обещал  оказать  посильное  содействие,  используя  свои  старые
связи  в  хозяйственном  управлении  Синода  и  Московской  духов¬
ной  консистории,  Арставин  сдержал  слово:  московский  митро¬
полит  дал  свое  согласие,  и  во  время  очередной  визитации  в
Москву  я  привез  с  собой  ценности,  кои  были  помещены  в  пат¬
риаршей  ризнице.
 Я  считал,  что  доверенные  мне  ювелирные  изделия  находятся
в  надежном  месте,  но,  учитывая  неодобрительное  отношение  его
высокопреподобия  архимандрита  Димитрия,  к  которому  я  всегда
испытывал  глубокое  уважение,  я  пытался  найти  другое  место
для  их  хранения.  К  несчастью,  мне  это  не  удалось.
 О  дальнейшем  вы  знаете  не  хуже  меня.  Прочитав  сообщение
 146

об  ограблении  патриаршей  ризницы,  я  немедленно  выехал  в
Москву.  В  телеграмме  господину  Кербелю  я  просил  последнего
встретить  меня  на  вокзале.  Когда  ювелира  там  не  оказалось  (он
должен  был  ждать  меня  в  буфете  первого  класса),  я  поехал  к
нему  на  квартиру.  Кербеля  я  не  застал,  но  госпожа  Кербель
подтвердила  мои  самые  страшные  опасения.  Она  сказала,  что  ее
брат  потрясен  случившимся  и,  чувствуя  передо  мною  вину,  хотя
винить  его  в  чем-либо  было  бы,  конечно,  несправедливо,  спе¬
циально  уклонился  от  встречи  со  мной.
 В  заключение,  господин  Косачевский,  хочу  сообщить  Вам
об  обстоятельствах,  которые,  возможно,  представят  для  сыска
некоторый  интерес.  Когда  мы  привезли  ценности  в  Москву
(в  целях  безопасности  меня  сопровождал  мой  товарищ),  мне  по¬
казалось,  что  за  нами  следят.  Во  всяком  случае,  мне  дважды
попадался  на  глаза  некий  сухощавый  господин  среднего  роста
в  черной  широкополой  шляпе,  который  пытался  со  мной  загово¬
рить.  Кроме  того,  на  третий  день  нашего  пребывания  в  Москве,
когда  ценности  уже  находились  в  патриаршей  ризнице,  на  моего
товарища  вечером  было  совершено  вооруженное  нападение.  Граг
бители  отобрали  баул,  в  котором  мы  везли  из  Петрограда  цен¬
ности,  и  оружие.  Товарищ  мне  говорил,  что  среди  нападавших
был,  кажется,  и  господин,  о  котором  я  упомянул.  Впрочем,  он
в  этом  до  конца  не  был  уверен,  так  как  напали  на  него  вечером
и  рассмотреть  лица  грабителей  было  трудно.
 Сожалею,  что  вынужден  уклониться  от  личных  объяснений,
но  не  думаю,  что  смог  бы  что-либо  добавить  к  изложенному.
 Не  буду  кривить  душой  и  уверять  Вас  в  своем  уважении  а
преданности.
 В.  Мессмер
 ИЗ  ПРОТОКОЛА  ДОПРОСА  ЮВЕЛИРА  ПАТРИАРШЕЙ
РИЗНИЦЫ  ГРАЖДАНИНА  КЕРВЕЛЯ  Ф.  К.,
ПРОИЗВЕДЕННОГО  АГЕНТОМ  ПЕРВОГО  РАЗРЯДА
МОСКОВСКОЙ  УГОЛОВНО-РОЗЫСКНОЙ  МИЛИЦИИ
СУХОВЫМ  П.  в.
 Гр.  Кербелю  разъяснено  историческое  значение  происходящих
событий,  и  он  своим  честным  словом  обязался  перед  лицом  миро¬
вого  пролетариата  и  Российской  социалистической  революции  го¬
ворить  только  правду.
 Кербель.  Прочитав  письмо  барона  Мессмера,  адресованное
господину  Косачевскому,  признаю,  что  на  прошлом  допросе,  ко¬
торый  снимал  с  меня  инспектор  Борин,  я  говорил  неправду.
1)ь 	147

Опись,  обнаруженная  у  меня  при  обыске,  передана  мне  не  юве¬
лиром  Перельманом,  а  бароном  Василием  Мессмером  в  конце  про¬
шлого  года.  В  ней  перечислены  драгоценности,  сданные  бароном
для  сохранения  в  патриаршей  ризнице.
 Сухов.  Кто  вам  разрешил  взять  на  хранение  в  патриаршую
ризницу  ювелирные  изделия,  привезенные  из  Петрограда  граж¬
данином  Василием  Григорьевичем  Мессмером?
 Кербель.  Ювелирные  изделия  были  помещены  в  ризницу
по  воле  его  высокопреосвященства  митрополита  Московского.
 Сухов.  Архимандрит  Димитрий  знал  об  указании  митро¬
полита?
 Кербель.  Разумеется.  Он  не  мог  не  знать.
 Сухов.  Как  он  относился  к  этому?
 Кербель.  Неодобрительно.  Крайне  неодобрительно.  Его  вы¬
сокопреподобие  написал  патриарху,  что  считает  себя  отстранен¬
ным  от  обязанностей  ризничего.  И  действительно,  после  того  как
шкатулки  гражданина  барона  оказались  в  хранилище  патриар¬
шей  ризницы,  его  высокопреподобие  перестал  навещать  ризницу,
считая,  что  она  уже  больше  не  находится  на  его  попечении.  Он
пришел  туда  лишь  после  того,  как  его  святейшество  патриарх
Тихон  лично  заверил  его,  что  митрополит  действовал  по  своему
усмотрению  и  что  в  самое  ближайшее  время  гражданин  барон
заберет  свои  драгоценности  из  ризницы.
 Сухов.  Во  время  этого  посещения  и  выяснилось,  что  риз¬
ница  ограблена?
 Кербель.  Да.  Архимандрит  не  посещал  ризницу  две  не¬
дели.
 Сухов.  Почему  архимандрит  был  против  того,  чтобы  драго¬
ценности  Мессмера  хранились  в  ризнице?
 Кербель.  Да.  Его  высокопреподобие  считает,  что  церковь
должна  стоять  в  стороне  от  мирских  дел.
 Сухов.  Профессор  Карташов,  которого  мы  ознакомили  с
изъятой  у  вас  описью,  сообщил  нам  необходимые  для  розыска
сведения  о  «Батуринском  граале»,  «Двух  тронах»,  «Золотом
Марке»  и  «Гермогеновских  бармах».  Не  сможете  ли  вы  сделать
то  же  самое  в  отношении  остальных  двадцати  восьми  предметов,
перечисленных  в  списке?
 Кербель.  Весьма  сожалею,  но  это  не  в  моих  силах.  Боль¬
шая  часть  ювелирных  изделий  описи  мне  незнакома.  О  жемчу¬
жине  «Пилигрима»  я  уже  говорил.  Я  могу  лишь  рассказать  о
броши  «Северная  звезда»,  которую  сделали  в  мастерской  Мелен¬
тьева  в  Риге,  и  о  колье  «Двенадцать  месяцев».  Это  очень  краси¬
вая  вещь,  которую  делал  настоящий  художник.  Колье  было  за¬
казано  в  Париже  к  празднествам  в  честь  трехсотлетия  дома  Ро¬
148

мановых  графиней  Гендриковой,  Об  этом  колье  знают  ювелиры
и  в  Петрограде  и  в  Москве,  Оно  оценивалось  в  семьдесят  пять
тысяч  рублей,
 Сухов,  Почему  его  назвали  «Двенадцать  месяцев»?
 Кербель.  Каждому  месяцу  в  году  соответствует  свой  ка¬
мень,  Если  вы  появились  на  свет  в  январе  —  ваш  покровитель
гранат.  Это  зимний  камень,  с  него  начинается  год.  Вы  его  долж¬
ны  носить  с  собой,  и  он  принесет  вам  счастье.  Если  вы  родились
в  ноябре  —  ваш  спутник  топаз...
 Кербель.  Помимо  благородного  опала-арлекина,  в  колье
двенадцать  пар  камней,  соответствующих  месяцам  года.  Грана¬
ты  —  jto  январь,  аметисты  —  февраль,  ясписы  —  март,  синие
сапфиры  —  апрель,  темно-зеленые,  как  первая  трава,  изумру¬
ды  —  май,  агаты  —  июнь.  Об  июльском  солнце  напоминают
рубины,  об  августе  —  сардониксы,  о  сентябре  —  хризолиты.  Аква¬
марины  —  октябрь,  желтые  топазы  —  ноябрь,  голубая  бирюза  —
декабрь.  Все  парные  камни  огранены  в  старинной  манере  пло¬
ским  дикштейном  и  оправлены  в  ободки  из  матового  золота.
Опал-арлекин  овальной  формы,  без  оправы.  Он  огранен  двойным
симметричным  кабашоном.
 Сухов.  Почему  его  называют  арлекином?
 Кербель,  Наверное,  потому,  что  он  такой  же  пересмеш¬
ник,  как  арлекин.  Он  любит  шутить  и  передразнивать  другие
камни.  Опал-арлекин  в  колье  —  белый,  но  он  отливает  нежно¬
фиолетовым  цветом  аметиста,  вспыхивает  ярко-синим  сапфиром,
мерцает  изумрудом,  желтым  топазом,  переливается  красным  цве¬
том  рубина.  Это  веселый  камень,  он  неистощим  на  выдумки»
Им  можно  любоваться  часами,  и  его  невозможно  имитировать
в  стразах.
 С  у  х  о  в.  Этот  опал  в  колье  тоже  что-то  обозначает?
 Кербель.  Да.  Опал  —  символ  надежды.  Опалом  в  колье
графиня  хотела  выразить  свою  надежду  на  дальнейшее  благо¬
денствие  трехсотлетней  династии  Романовых  в  России.
 ИЗ  докладной  записки  инспектора  московской
уголовно-розыскной  милиции  ворина  п.  п.
 ТОВАРИЩУ  председателя  совета  московской
народной  милиции  косачевскому  л.  б.
 (Уголовно-розыскное  дело  №  1387  —  ограбление
патриаршей  ризницы  в  Московском  Кремле)
 В  соответствии  с  Вашим  распоряжением  мною  была  прове¬
дена  проверка  фактов,  имеющих  касательство  к  помещению  в
149

патриаршую  ризницу  ценностей,  привезенных  из  Петрограда  в
Москву  гражданином  Мессмером  В.  Г,
 Все  допрошенные  мною  лица  подтвердили  изложенные  в  пись¬
ме  Мессмера  В,  Г,  обстоятельства.
 Протоколы  опросов  прилагаю.
 Инспектор  П.  Борин.
 ГЛАВА  СЕДЬМАЯ
 Три  «маляра»,  или  Встреча  у  «Теленочка»
 I
 Письмо  Мессмера  вызывало  много  недоуменных  вопросов.
 Почему  самые  разные  люди  обратились  к  барону  с  просьбой
взять  на  хранение  ценности?  Только  потому,  что  Мессмер  ис¬
полнял  обязанности  заместителя  начальника  Царскосельского
гарнизона?  Графиня  Гендрикова,  ротмистр  Грибов,  Шадринская
и  другие  могли  бы  найти  более  надежное  место,  чем  Царскосель¬
ская  комендатура  или  штаб  гарнизона.  Но  они  остановили  свой
выбор  именно  на  служебном  сейфе  полковника.  Даже  когда  его
отстранили  от  должности,  они  не  потребовали  обратно  вещи,  за¬
бота  о  которых  по-прежнему  лежала  на  Мессмере,  теперь  уже
скромном  военном  чиновнике  штаба  округа.  Никто  из  владель¬
цев  не  пытался  помочь  ему  найти  подходящее  место  для  даль¬
нейшего  хранения.  Получалось  так,  что  им  было  плевать  на
уникальные  ценности,  стоимость  которых,  по  самым  скромным
подсчетам,  исчислялась  сотнями  тысяч  золотых  рублей.  Дескать,
пусть  полковник  выкручивается  как  хочет,  а  мы  вмешиваться  не
собираемся.
 Еще  большее  недоумение  после  письма  Мессмера  вызывала
пометка  в  описи,  сделанная  неизвестным  против  «Гермогенов-
ских  барм»:  «Продаже  не  подлежат.  Могут  быть  только  зало¬
жены».
 Из  нее  следовал  выбод,  что  все  остальные  драгоценности  «под¬
лежали  продаже».  Они  могли  быть  или  должны  были  быть
кем-то  и  кому-то  проданы.  Причем  это  должно  было  произойти
не  без  участия  полковника,  поскольку  ценности  находились  все-
таки  у  него.  Но  тогда  зачем  Мессмер  выдает  себя  лишь  за  храни¬
теля?  Почему  продажа  была  поручена  не  ювелиру  или  коммер¬
санту,  поднаторевшему  в  такого  рода  делах,  а  бывшему  гвар¬
дейскому  полковнику,  не  сведущему  ни  в  ювелирных  изделиях,
ни  в  комиссионных  сделках?
 150

Почему  в  судьбе  этих  драгоценностей  приняла  такое  горячее
участие  церковь,  у  которой  в  восемнадцатом  году  хватало  своих
забот,  а  мягкий  по  натуре  архимандрит  Димитрий  столь  реши¬
тельно  возражал  против  помещения  шкатулок  в  патриаршую  риз¬
ницу?  И  почему,  наконец,  Василий  Мессмер  сбежал  перед  на¬
шим  приходом  и  теперь  где-то  скрывается?
 Во  всем  этом  предстояло  разобраться.  Пока  же  было  ясно
одно:  к  ограблению  ризницы  Мессмер  непричастен.  Он  скорей
пострадавший.  И  это  обстоятельство  заставляло  с  доверием  от¬
нестись  к  его  упоминанию  о  слежке  и  вооруженном  нападении
на  сопровождавшего  его  человека.
 Если  Василий  Мессмер  не  ошибся  —  а  видимо,  он  не  ошиб¬
ся,  —  то  кто  за  ним  следил?  С  какой  целью  была  организована
эта  слежка?
 Наводила  на  размышления  и  фамилия  Арставина,  которая
уже  несколько  раз  встречалась  в  розыскном  деле.
 Предположений  было  много.  Но  все  они  имели  существенный
недостаток  —  они  были  лишь  предположениями,  достоверность
которых  ничем  не  могла  быть  подтверждена.  А  так  как  товарищ
Семен  пока  не  подавал  о  себе  никаких  вестей,  то  я  считал,  что
сейчас  самое  главное  —  найти  наконец  Лешу.
 Хвощиков,  Сухов  и  Волжанин  считали,  что  арест  Леши  —
дело  нескольких  дней.  Я  тоже  к  этому  склонялся,  но  полной
уверенности  у  меня  не  было:  неудачи  и  неожиданности  застав¬
ляли  сомневаться  во  всем...
 В  розыске  изготовителя  стразов  принимала  участие  вся  груп¬
па.  Глазуков,  которого  незаметно  сопровождали  Сухов  и  Вол¬
жанин,  посетил  несколько  десятков  трактиров,  кафе,  игорных
домов  и  бильярдных.  Хвощиков  занялся  Хитровым  рынком,  по¬
степенно  подбираясь  к  Маховке,  а  Борин  наладил  постоянное
наблюдение  за  Михаилом  Арставиным.  Не  забыли  мы  и  о  лавоч¬
ке  Пушкова  на  Сухаревке.
 До  войны  Сухаревка  становилась  подлинно  Сухаревкой  только
по  воскресеньям.  В  будние  дни  это  был  небольшой  рынок,  ничем
не  выделявшийся  среди  своих  московских  собратьев.  С  субботы
на  воскресенье  Сухаревка  преображалась.  Она  покрывалась
пузырями  сотен  раскинутых  за  ночь  палаток.  За  палатками  при¬
страивались  «рогожечнпки»,  торгующие  своим  товаром,  разло¬
женным  на  рогожах.  Гордо  восседающие  на  громадных  кастрю¬
лях  со  снедью  толстомясые  селедочницы,  юркие  звонкоголосые
лоточники,  торговцы  квасом,  татары-старьевщики,  продавцы  книг
и  антиквариата,  монашки-сборщицы  со  своими  кружками,  жули¬
ки,  шарманщики,  предсказатели  судьбы,  азартные  игроки  в  три
151

листика  и  ремешок,  барыги,  шулера,  парикмахеры...  Тысячи  про¬
дающих,  покупающих,  глазеющих  и  просто  толкающихся.  По  вос¬
кресеньям  Сухаревка  не  могла  поместиться  на  площади.  Она
затопляла  примыкающие  к  рынку  переулки,  захлестывала  доб¬
рую  половину  Сретенки,  растекалась  в  обе  стороны  по  Садовому
кольцу,  едва  не  доходя  до  Красных  ворот.  А  к  понедельнику
она  вновь  входила  в  свои  обычные  берега.
 Но  с  конца  шестнадцатого  года  из  воскресного  рынка  Суха¬
ревка  постепенно  стала  превращаться  в  постоянный.  Даже  по
ночам  она  и  то  бодрствовала.  Когда  Москва  уже  спала,  здесь
все  еще  приторговывали  консервами,  крадеными  вещами,  водкой
и  кокаином,  а  из  трактиров  неслись  пьяные  голоса,  звуки  заез¬
женных  граммофонных  пластинок  и  вопли  о  помощи...
 Лавочка  «вышеозначенного»  находилась  в  самом  центре  пло¬
щади,  рядом  с  тридцатисаженной  Сухаревой  башней.  Это  место
издавно  полюбилось  офеням-коробейникам,  которые  торговали
галантереей,  лубочными  картинками,  восковыми  свечами  и  на¬
тельными  крестиками.  Это  значительно  облегчало  организацию
наблюдения.  Широкоплечий  добродушный  коробейник  и  его  ве¬
селый  напарник  (в  помощь  Артюхину  я  дал  паренька  из  Летучего
отряда  *)  ни  у  кого  не  могли  вызвать  подозрения  —  ни  у  хозяина
лавки,  ни  у  гостеприимных  офеней,  которые  обычно  ночевали
тут  же  на  Сухаревке  в  задних  комнатах  трактиров  или  лавок,
куда  их  охотно  пускали  за  небольшую  плату.  Не  отказывался
от  такого  приработка  и  скуповатый  Пушков.  Однако  коробейники
пользовались  его  услугами  неохотно:  «вышеозначенный»  эко¬
номил  на  топливе.  По  ночам  в  лавке  было  так  холодно,  что  зуб
на  зуб  не  попадал.  Поэтому  Пушков  был  рад  двум  вре?1енным
постояльцам,  которые  даже  уплатили  задаток.
 Так  его  лавочка  оказалась  под  нашей  круглосуточной  опекой.
Если  Леша  туда  покажется,  то  деваться  ему  будет  некуда.  Но
навестит  ли  Леша  Пушкова?  Артюхин,  основываясь  на  приме¬
тах,  в  этом  не  сомневался.  «Вы  уж  без  сомнения,  Леонид  Бори¬
сович,  —  говорил  он  мне.  —  Я  вам  этого  лешего-красноплешего
в  самом  лучшем  виде  доставлю».  Но  я  особых  надежд  на  Суха¬
ревку  не  возлагал.
 Однако  Леша  объявился  именно  на  Сухаревке.  Произошло  это
на  исходе  третьего  дня  наблюдения  за  лавкой  «вышеозначен¬
ного».
 На  человека  с  маленьким  шрамом  над  бровью  обратили  вни¬
мание  уже  тогда,  когда  он  с  папироской  в  зубах  лениво  проха¬
живался  вдоль  «граммофонного  ряда».
 *  Летучий  отряд  Московского  уголовного  розыска  был  создан
для  борьбы  с  карманниками.
 152

«Я  ведь  вглядчивый,  Леонид  Борисович,  —  рассказывал  мне
потом  довольный  Артюхин.  —  Как  глаз  бросил,  то  сразу  засек,
что  это  и  есть  тот  самый  уголовный  гражданин.  Мне  глаза  не
затемнишь.  Повертелся  он  вокруг  да  около  —  да  в  лавочку.  Там
мы  его  ладком-мирком  и  засахарили».
 Вместе  с  Лешей  Артюхин  «по  спопутью»  привез  в  розыск  и
«вышеозначенного».
 Итак,  Леша,  о  котором  говорили  вдова  ювелира  Павлова  и
член  союза  хоругвеносцев  Глазунов,  в  наших  руках.  Против  него
имеются  веские  улики,  что  именно  он  изготовлял  стразы,  ими¬
тирующие  похищенные  в  ризнице  камни.  Установлено,  что  про¬
данные  им  Глазунову  жемчужины  украдены  из  ризницы...
 Даже  осторожный  Борин,  любивший  щеголять  своим  скепси¬
сом,  и  тот  был  настроен  оптимистически.
 —  Вы  не  изволили  слышать  про  похищение  портрета  Моны
Лизы  из  Лувра?  —  спросил  он  у  меня  после  того,  как  Артюхин
доложил  об  аресте  Леши  и  «вышеозначенного».  —  Нашумевшая
история.  О  ней  в  свое  время  много  писали  в  газетах.
 —  Когда  это  было?
 —  Если  мне  память  не  изменяет,  в  конце  одиннадцатого.
 —  Увы,  в  то  время  я  был  лишен  не  только  газет...  А  что  это
за  история?
 —  Любопытнейшее  было  дело,  почище  ограбления  патриаршей
ризницы!  —  мечтательно  сказал  Борин.  —  Десятки  версий!  Чего
только  не  предполагали:  и  деятельность  международной  банды,
созданной  американскими  банкирами  для  похищения  и  вывоза
в  Америку  шедевров  мирового  искусства,  и  заговор  анархистов,
и  поступок  сбежавшего  из  психиатрической  больницы  умалишен¬
ного...  Но  главное  —  начал  назревать  грандиозный  политический
скандал,  который  мог  закончиться  серьезным  конфликтом  между
Францией  и  Германией.
 —  Даже  так?
 —  Да.  Ведь  одной  из  версий,  которую  усиленно  поддерживала
французская  пресса,  было  утверждение,  что  картина  похищена
по  прямому  указанию  его  императорского  величества  Вильгель¬
ма,  что  это  сделано  якобы  для  того,  чтобы  унизить  Францию,
подорвать  ее  престиж.  И  знаете,  чем  все  это  кончилось?
 —  Знаю,  —  сказал  я.  —  Мировой  войной.
 —  Нет,  кроме  шуток...
 —  Чем  же?
 —  Арестом  забулдыги  маляра,  ранее  судившегося  за  ограб¬
ление  проститутки.  Вор,  натурально,  не  имел  никакого  касатель¬
ства  ни  до  американских  миллионеров,  ни  до  императора  Виль¬
гельма.  Да  и  украл  он  так,  по  случаю,  не  мог  спокойно  пройти
153

мимо  того,  что  плохо  лежит  или  висит.  Картину-то  ему  девать
было  некуда.  Вот  он  и  хранил  ее  у  себя,  свернув  рулончиком  и
обмотав  газеткой.  Под  кроватью  она  у  него  лежала,  рядом  с  ноч¬
ным  горшком.  Картина  кисти  Леонардо  да  Винчи  и  ночной  гор¬
шок...  Каково,  а?  А  техника  самой  кражи  оказалась  донельзя
примитивной.  Именно  поэтому,  разрешите  заметить,  полиция  и
не  могла  разыскать  похищенного.  Да-с,  —  нравоучительно  закон¬
чил  он,  —  забулдыгу  маляра  всегда  сложней  найти,  чем  вора
международного  класса.
 Борин  никогда  и  ничего  не  говорил  зря,  поэтому  я  спросил:
 —  Считаете,  что  Артюхин  наконец  привез  нашего  «маляра»?
Он  указующим  перстом  выставил  вперед  свою  бородку  и  тон¬
ко  улыбнулся.
 —  Кто  знает.  Извините  за  парадокс,  Леонид  Борисович,  но
самое  сложное  чаще  всего  оказывается  самым  простым...  Во  вся¬
ком  случае,  нужно,  чтобы  Леша  «сыграл  на  пианино».
 —  То  есть?  —  не  понял  я.
 —  Хочу  снять  у  него  отпечатки  пальцев  и  сравнить  с  обна¬
руженными  в  ризнице,  —  объяснил  Борин.
 Лешу  заставили  «сыграть  на  пианино»  перед  допросом.  От¬
печатки  не  совпали...
 II
 Предоставив  барыгу  с  Сухаревки  Борину,  я  занялся  Лешей,
Алексеем  Воловиным,  которого  знали  на  Хитровом  рынке  под
кличкой  Дублет.  Беседуя  с  ним,  я  не  раз  вспоминал  Розу  Штерн,
вернее,  прочитанную  ею  как-то  на  Хитровке  лекцию  —  «Суще¬
ствуют  ли  преступники?».  Роза,  понятно,  доказывала,  что  их  нет.
Государство  и  закон  —  вот  корень  всех  бед.  Стихийно  протестуя
против  гнета  государства  и  спасая  себя  от  голодной  смерти,  те,
кого  принято  называть  преступниками,  просто  вынуждены
красть,  грабить,  убивать  и  насиловать.  Именно  в  этом  проявляет¬
ся  их  природное  свободолюбие,  чистота  и  чуть  ли  не  целомуд¬
ренность.  «Мне  говорили,  —  обращалась  она  к  аудитории,  —  что
сюда  придут  гопники  и  карманники,  босомыжники  и  поездуш-
ники.  Нет,  отвечала  я,  сюда  придут  не  они,  а  те,  кому  мешали
иначе  проявить  свои  таланты  и  способности.  Я  уверена,  что  сре¬
ди  вас  есть  поэты  и  инженеры,  талантливые  художники  и  даро¬
витые  химики».
 Штерн,  как  всегда,  лишне  увлекалась,  впадая  в  крайность.
Но  среди  хитрованцев  действительно  попадались  далеко  не  за¬
урядные  личности,  которые  в  силу  различных  причин  оказались
154

на  дне  жизни.  К  сожалению,  при  всем  при  том  они  оставались
хитрованцами,  жителями  вольного  города  Хивы...
 Когда-то  в  детстве  я  не  сомневался,  что  автор  умной  книги
обязательно  умен,  а  актер  на  амплуа  благородных  отцов  —  об¬
разец  человеческих  добродетелей.  Позднее  я  понял,  что  талант
и  его  обладатель  не  одно  и  то  же,  что  талант  —  принадлежность
человека,  а  не  он  сам.  И  все  же  после  восторженного  отзыва
Кербеля  о  стразах,  которые  сделал  безграмотный  самоучка,  я
ожидал  от  таинственного  Леши  большего...
 Увы,  как  человек,  он  ничего  собой  не  представлял:  это  был
мелкий  жулик  и  кокаинист.
 Отец  Воловина  служил  сортировщиком  драгоценных  камней
в  Екатеринбургском  филиале  англо-французской  компании
New  Emerald  Company,  которая  монополизировала  добычу  изум¬
рудов  не  только  в  Колумбии,  но  и  в  России,  прибрав  к  рукам
лучшие  изумрудные  копи  Урала.  В  свободное  от  службы  время
сортировщик  —  человек,  видимо,  не  без  способностей,  —  с  по¬
мощью  сына,  которого  он  рано  приобщил  к  делу,  изготовлял
стразы.
 Алексей  многому  научился  у  отца.  Когда  ему  было  двена¬
дцать  лет,  отец  уволился  из  New  Emerald  Company  и  перебрался
в  Москву,  где  после  смерти  сестры  ему  достался  в  наследство
домик  в  Замоскворечье.  Он  купил  патент  на  торговлю  ювелир¬
ными  изделиями  и  определил  сына  в  реальное  училище.  Но  уда¬
ча  недолго  сопутствовала  екатеринбуржцу.  Дом  застрахован  не
был,  и,  когда  случился  ночной  пожар,  отец  Воловина  превра¬
тился  в  нищего.  Алексею  пришлось  бросить  училище.  Отец  на¬
деялся,  что  ему  удастся  выбраться  на  поверхность.  Но  все  его
попытки  кончались  неудачей.  Он  запил.  В  пьяном  виде  и  уто¬
нул,  попав  в  прорубь.
 Некоторое  время  после  смерти  отца  Алексей  промышлял
случайными  заработками.  Затем  пофартило:  его  взял  к  себе
старик  ювелир  с  Хитровки,  занимавшийся  изготовлением  фаль¬
шивых  камней.  Денег  хозяин  не  платил,  но  зато  кормил  до  от¬
вала.  По  хитрованским  меркам  старик  жил  припеваючи.  Свою
продукцию  он  продавал  скупщикам  на  Хитровке,  Сухаревке  и
Смоленском  рынке.  У  него  Воловин  не  только  освоил  секреты
мастерства,  но  и  главные  законы  Хитрова  рынка  («Удача  нахрап
любит.  Кошка  на  царап  берет,  собака  —  грызом,  а  «деловой»,
чтобы  не  сожрали,  и  при  когтях  и  при  зубах  быть  должен  —
когда  оскалится,  а  когда  царапнет...»).  Старик  тоже  был  дово¬
лен:  ученик  попался  способный  —  на  лету  все  хватал.
 Хозяин  хвалил  Алексея,  поил  водкой,  снабжал  кокаином,  но
деньгами  по-прежнему  не  баловал.  Между  ними  начались  ссоры,
155

которые  нередко  заканчивались  драками.  Памятью  об  одной
из  таких  ссор  и  был  шрам  над  бровью:  Дублета  ударил  ножом
племянник  хозяина.  В  конце  концов  Воловин  решил  уйти  от  ста¬
рика,  благо  к  тому  времени  он  уже  достаточно  оперился.  («При-
ждались  мне  жданки.  Заехал  я  ему  в  Харьковской  губернии  го¬
род  Рыльск  да  и  подался  к  Пушку  на  Сухаревку»).  Тогда-то
Воловин  и  встретился  со  своим  бывшим  соучеником  Михаилом
Арставиным.  В  трактире  «Нептун»  на  Чистых  прудах  они  об¬
говорили  первую  аферу:  Арставин  предложил  Дублету  изгото¬
вить  несколько  бриллиантовых  стразов  —  копий  с  настоящих
камней.
 Когда  я  его  спросил  о  фальшивом  «Норе»,  на  его  лице  по¬
явилось  самодовольное  выражение.  Чувствовалось,  что  эта  афе¬
ра  —  предмет  его  гордости.
 Фальшивый  «Норе»?  Ну  как  же,  как  же.  Чистое  было  дело.
Они  его  в  марте  провернули,  в  аккурат  к  благовещению  под¬
гадали.
 Дублет  пространно  рассказывал  про  свои  отношения  с  Ми¬
хаилом  Арставиным  и  Пушковым,  про  изготовление  стразов  и
«омолаживание»  жемчужин.  Но  эта  словоохотливость  настора¬
живала:  создавалось  впечатление,  что  он  хочет  оттянуть  разговор
об  ограблении  ризницы.  И  действительно,  чем  ближе  мы  подхо¬
дили  к  недавним  событиям,  тем  скупее  он  становился  на  слова.
И  еще,  Дублет  ни  разу  не  упомянул  фамилии  Махова,  хотя,  по
сведениям  Хвощикова  и  Борина,  мастерская  Дублета  находилась
в  одном  из  нумеров  притона  Махова,  а  продукция  сбывалась  че¬
рез  маховских  барыг.  Только  что  арестованный  Михаил  Арста¬
вин  и  задержанный  вместе  с  Воловиным  Пушков  тоже  старались
в  своих  показаниях  обойти  Махова  молчанием...
 Когда  протокол  допроса  Воловина  дошел  до  сороковой  стра¬
ницы,  я  отложил  ручку  и  предложил  отдохнуть.
 —  Хотите  папиросу?
 —  Можно  и  папиросу.  А  если  бы  порошочком  разодолжили...
Э,  да  что  говорить!..  Ведь  не  дадите?
 —  Не  дам.
 —  То-то  и  оно.  А  шкалик  водки  для  куража?
 —  Тоже  не  дам.
 Оп  вздохнул.
 —  Строгий  вы  начальник.
 —  Какой  уж  есть.
 —  Да  я  не  с  обиды,  так.  С  нами  без  строгости  никак  нель¬
зя,  балуем  мы  без  строгости.  Мой  папаша,  царствие  ему  небесное,
любил  говорить:  «Такого  из  омута  вытащишь,  а  он  за  то  с  тебя
на  водку  попросит».  Смекалистый  был  у  меня  папаша,  дока.
156

И  в  камнях,  и  в  человеках  толк  знал.  —  Приоткрыв  узкой  щелью
рот,  он  тихо  засмеялся.  Умоляюще  попросил:  —  На  одну  по¬
нюшку,  а?
 —  Нет.
 —  С  ноготок?
 —  Нет.
 —  Не  могу  я  без  марафеты,  господин  начальник.
 —  Кокаин  не  хлеб.
 —  Это  как  для  кого.  Заместо  хлеба  в  голодные  годы  лебеду
ели,  а  марафету  ничем  не  заменишь.
 Я  достал  из  сейфа  изъятые  при  облавах  стразы,  разложил
их  на  столе.
 —  Узнаете?
 —  Будто  узнаю.
 —  Чья  работа?
 —  Вы  же  знаете.
 —  А  все  же?
 —  Известно  чья  —  моя.
 —  А  кто  вам  заказывал  стразы?
 —  Никто  не  заказывал.  Сделал  —  продал.
 —  Эти  стразы  —  копии  драгоценных  камней,  похищенных
в  патриаршей  ризнице.
 —  Что  ж  с  того?
 —  Подробного  описания  этих  камней  не  было.  Следователь¬
но,  вы  видели  и  держали  в  своих  руках  бриллианты  и  рубины,
которые  имитировали.  Так?
 —  Нет.
 —  А  как  же?
 —  Я  копии  со  стразов  делал,  —  сказал  Дублет.
 —  Допустим,  что  так.  Тогда  вам  придется  ответить  на  дру¬
гой  вопрос:  кто  вам  дал  стразы,  с  которых  вы  делали  копии?
 Не  ответить  он  не  мог.  Кого  же  он  назовет?  Дублет  выбрал
не  самый  лучший  для  себя  вариант...
 —  Пушок.
 —  Кто?  —  переспросил  я.
 —  Пушков  Иван  Федорович.  Он  мне  дал  стразы.
 —  Вы  в  этом  уверены?
 —  Как  было,  так  и  было.  А  верить  иль  не  верить  —  дело
уж  ваше.  Дал  мне  Пушок  и  говорит:  «Сделай,  говорит,  Леша,
такие  же,  чтоб  не  отличить».  Вот  я  и  сделал...
 —  Так  и  писать?
 —  Так  и  пишите.
 —  Хорошо.  Записал.  А  теперь  следующий  вопрос.  Хорошо
вам  известный  владелец  ювелирного  магазина  в  Верхних  торго¬
157

вых  рядах  Глазуков  рассказал  мне,  что  вы  недавно  продали
ему  жемчуг.
 —  Жемчужные  стразы?
 —  Нет,  не  стразы,  а  жемчуг.  Вы  продали  ему  за  две  с  поло¬
виной  тысячи  золотых  рублей  тридцать  семь  жемчужин,  в  том
числе  черную  парагону  и  две  кокосовые  жемчужины  грушевид¬
ной  формы.  Вспомнили?  А  то,  если  забыли,  я  могу  пригласить
сюда  Глазунова  и  его  приказчиков.  Они  освежат  вашу  память.
Распорядиться?
 —  Да  чего  уж  тут...  —  сказал  Дублет.  —  Я  не  отпираюсь  —
продал.
 —  Так  вот.  Все  эти  жемчужины  были  изъяты  у  Глазунова
п  изучены  специалистами.  Специалисты  дали  заключение,  что
черная  парагона  украшала  митру  патриарха  Никона,  которая
хранилась  в  ризнице,  а  кокосовые  жемчужины  были  вделаны
в  золотую  звезду  Екатерины  Второй  из  той  же  патриаршей  риз¬
ницы.
 Дублет  поежился.  Дряблая  кожа  на  его  скулах  обвисла.  Он
молчал.
 —  Что  скажете?
 —  А  что  говорить-то?  По  вашему  выходит,  что  ризницу
я  брал,  что  ли?
 —  Вам  лучше  знать.
 —  Не  брал  я  ризницу...
 —  А  кто  брал?
 —  Не  знаю.
 —  Незнайка  на  печи  лежит,  а  знайку  на  веревочке  ведут,
так,  что  ли?
 —  Да  уж  на  печи  у  вас  не  полежишь,  —  окрысился  он.  —
Было  бы  место  на  нарах...
 —  Как  у  вас  оказался  краденый  жемчуг,  который  вы  продали
Глазунову,  тоже  не  знаете?
 Дублет  облизнул  сухие  губы.  Начав  оговаривать  Пушкова,
он  должен  был  продолжить  это  неблаговидное  и  неумное  дело.
 —  Ну?
 —  Пушок  дал,  —  выдавил  он  из  себя.
 —  Подарок  ко  дню  ангела?
 —  Не  подарок...  Он  мне  жемчугом  за  стразы  уплатил.
 —  Так  и  запишем:  «В  качестве  оплаты  за  стразы  я  получил
от  гражданина  Пушкова  тридцать  семь  жемчужин,  украденных
из  московской  патриаршей  ризницы.  Вышеуказанные  жемчужи¬
ны  были  затем  мною  проданы  гражданину  Глазунову,  владельцу
ювелирного  магазина  в  Верхних  торговых  рядах.  Записано
 158

с  моих  слов  правильно».  Распишитесь.  —  Он  поставил  свою
подпись.
 Больше  мне  от  Воловина  пока  ничего  не  требовалось.  Оста¬
вив  его  в  кабинете  под  присмотром  милиционера,  я,  захватив
только  что  подписанный  им  протокол,  отправился  к  Борину,  ко¬
торый  снимал  допрос  с  Пушкова.
 В  отличие  от  матроса  Борин  не  был  новичком  в  сыскном  деле,
но  с  барыгой  у  него  тоже  не  ладилось.  «Вышеозначенный»  доб¬
росовестно  придерживался  своего  прежнего  амплуа,  только  ста¬
рался  не  переигрывать.  Теперь  режиссура  спектакля,  кажется,
вполне  могла  перейти  в  наши  руки...
 Просмотрев  последнюю  страницу  протокола  допроса  Воло¬
вина,  Борин  сразу  же  сообразил,  чего  я  хочу.  Он  усмехнулся
и  едва  заметно  кивнул  мне:  все  понял,  Леонид  Борисович.  Толь¬
ко  не  пропустите  свой  выход.
 —  Значит,  Дублет  осознал,  что  выгораживать  преступника
ему  ни  к  чему?  Похвально.  Весьма  похвально.  Достойный  моло¬
дой  человек.  —  Уши  «вышеозначенного»  дрогнули,  и  нимб  вокруг
лысины  потускнел.  «Вышеозначенный»  чувствовал,  что  произо¬
шло  что-то,  имеющее  к  нему  прямое  отношение.  Но  что  имен¬
но?  —  Ну  что  ж,  любезнейший,  —  обратился  Борин  к  Пушко¬
ву,  —  правду  вы  говорить  не  желаете,  а  ложь  мне  слушать  на¬
доело...
 —  Да  я  вам  как  на  духу,  как  отцу  родному!
 —  Полноте,  полноте,  —  поморщился  Борин.  —  После  того
как  Воловин  вас  изобличил,  наша  беседа  —  пустая  трата  вре¬
мени.  Увольте,  уши  вянут...
 —  Это  в  чем  же  он  меня  изобличил?  —  привскочил  на  стуле
барыга.
 —  Будто  не  знаете?  Бросьте  валять  дурака,  Пушков!  На¬
доело.
 —  Не  в  чем  меня  изобличать!
 —  Хватит,  хватит,  любезнейший.  Вы  совершили  тягчайшее
преступление  противу  закона  и  понесете  за  него  кару.
 —  Преступление?  —  тонким  голосом  спросил  барыга.
 —  Да-с,  преступление,  —  подтвердил  Борин  и  подал  знак
конвоиру.  —  Уведите  его.
 Тут  предполагался  мой  выход.
 —  Минуту,  Петр  Петрович,  —  сказал  я.  —  Гражданин  Пуш¬
ков  имеет  право  знать,  в  чем  его  обвиняют.
 —  Он  это  зкает  лучше  нас  с  вами,  Леонид  Борисович.
 —  И  все  же  я  попрошу  вас  частично  ознакомить  его  с  по¬
казаниями  Воловина.
 —  Пустое,  Леонид  Борисович!
 159

—  Не  могу  с  вами  согласиться.
 —  Ну,  ежели  вы  настаиваете...
 —  Настаиваю.
 Борин  с  видимой  неохотой  остановил  конвоира,  который  по¬
дошел  к  Пушкову.
 —  Не  смею  перечить,  Леонид  Борисович.
 В  любительских  спектаклях  я  никогда  не  участвовал,  но
у  меня  создалось  впечатление,  что  водевиль  сыгран  неплохо.
 Прочитав  последнюю  страницу  протокола  допроса  Воловина,
«вышеозначенный»  посерел.
 —  Это  на  что  же  он  намекает,  товарищ  революционный  на¬
чальник,  о?!  К  стенке  меня  хотит  поставить?  Шесть  безвинных
младенцев  на  сиротство  обречь?  —  завопил  он.
 —  Кто  в  том  виноват,  Пушков?  Вы  знали,  на  что  шли,  —
сказал  я,  а  Борин  нравоучительно  дополнил:
 —  Шила  в  мешке  не  утаишь.
 —  Брехня!  —  взвизгнул  барыга.
 —  Что  брехня?
 —  Все,  все!  Брешет  Дублет!
 —  Зачем  же  ему  лгать?  —  удивился  я.
 Пушков  затравленно  огляделся.  Тихо,  почти  шепотом  сказал:
 —  А  затем,  чтоб  Никиту  Африкановича  Махова  покрыть.
Потому  как  жемчуг  тот  он  с  его  щедрот  получил.
 Мы  с  Бориным  переглянулись.
 —  То  есть  вы  утверждаете,  что  эти  тридцать  семь  жемчужин
Воловину  дал  Махов?
 —  Утверждаю.
 —  А  почему,  собственно,  —  спросил  я,  —  мы  должны  ве¬
рить  вам,  а  не  Воловину?
 —  А  потому,  товарищ  революционный  начальник,  что  мои
слова  вам  гражданин  Миша  Арставин  засвидетельствует,  —  про¬
никновенно  сказал  Пушков.
 Так  впервые  в  протоколе  допроса  появилась  фамилия  «ми¬
нистра  финансов  и  торговли  вольного  города  Хивы»  Никиты
Африкановича  Махова.
 Да,  оплошал  Дублет,  оговорив  Пушкова.  Оплошал!
 III
 Миша  Арставин,  нагловатый  парень  с  томными  глазами  и
пухлым  ртом,  не  слишком  стремился  «засвидетельствовать»  сло¬
ва  своего  приятеля  с  Сухаревки.  Он  бы  вообще  предпочел  ока¬
заться  в  эти  дни  подальше  от  Москвы.  Но  он  был  практиком,
поэтому  понимал,  что  бессмысленное  запирательство  к  добру  не
 160

приведет  и  от  «уголовки»  можно  ожидать  еще  больших  непри¬
ятностей,  чем  от  Махова.  Поэтому  мы  с  ним  вскоре  поладили...
После  перекрестного  допроса  и  очной  ставки  с  Пушковым  Ар¬
ставин  подтвердил,  что  действительно  жемчужины  отдал  Дубле¬
ту  не  кто  иной,  как  сам  Никита  Африканович.  И  произошло  это
в  присутствии  его,  Арставина.  Дальше  дело  пошло  еще
успешней.
 Мы  провели  несколько  очных  ставок  между  Пушковым  и
Арставиным,  а  затем  свели  их  с  Дублетом.  Дублет  ершился
недолго.  Под  напором  осмелевшего  от  страха  «вышеозначенного>
и  Михаила  Арставина  он  стал  сдавать  свои  и  без  того  шаткие
позиции.
 Теперь,  сопоставляя  протоколы  допросов,  можно  было  полу¬
чить  некоторое  представление  об  интересующих  нас  событиях  и
о  той  роли,  которую  играл  в  них  Махов.
 Выяснилось,  что  купеческий  сын  познакомился  с  Маховым
еще  в  1909  году  и  с  тех  пор  постоянно  поддерживал  с  ним  от¬
ношения.
 Именно  Арставин  и  свел  Дублета  с  Маховым.  Махов  обласкал
Дублета,  пригрел  и  приспособил  к  делу.  Он  же  дал  деньги  на
оборудование  подпольной  мастерской  по  изготовлению  фальши¬
вых  драгоценностей  и  подыскал  Дублету  помощников-мастеров.
Продукция  мастерской  сбывалась  через  коммивояжеров  Махова
не  только  в  Москве,  но  и  в  других  городах:  Петербурге,  Киеве,
Тифлисе,  Самаре,  Саратове,  Владикавказе.  В  лавке  «вышеозначен¬
ного»  Махов  устроил  что-то  вроде  склада  подделок  (во  время
обыска  мы  там  обнаружили  под  полом  около  трехсот  стразов
и  дублетов,  свыше  сотни  перстней,  браслетов  и  сережек  из  фаль¬
шивого  золота).
 Сама  мастерская  помещалась  вначале  на  Махэвке.  А  затем,
когда  туда  зачастила  полиция,  была  переведена  на  Солянку
в  задние  комнаты  обширной  квартиры  поборницы  прав  москов¬
ских  проституток  Лизы  Тесак,  которая,  кстати  говоря,  неглало
способствовала  процветанию  подпольной  торговли.
 Туда,  на  квартиру  к  Лизе  Тесак,  Махов  и  привез  похищен¬
ные  в  ризнице  самоцветы.  Среди  камней,  с  которых  Дублету
предстояло  снять  копии,  были  бриллиант  «Иоанн  Златоуст»,  три
черные  жемчужины-парагоны,  астерикс  «Схимник»  с  посоха  пат¬
риарха  Филарета,  бесцветный  бриллиант  «Слеза  богородицы»,
рубин-оникс  «Светлейший»  и  жемчужина  «Пилигрима».
 Когда  Дублет  сделал  стразы  (их  предполагалось  пустить
в  оборот,  как  только  в  газетах  появятся  сообщения  об  ограбле¬
нии  ризницы.  Пушков  даже  составил  список  тех,  кто,  видимо,
 Ы  При  тожение  к  ж-лу  ^Сельская  молодежь*,  том  3
 161

вахочет  купить  «похищенные  драгоценности»),  Махов  забрал
у  него  подлинные  камни  и  куда-то  их  увез.
 Во  второй  приезд  Махова  сопровождал  Мишка  Мухомор,  ко¬
торый  в  1917  году  привлекался  по  делу  об  ограблении  ювелир¬
ного  магазина  Гринберга  на  Кузнецком  мосту  и  судьбой  которо¬
го  я  интересовался  у  Сухова  после  ограбления  патриаршей  риз¬
ницы.
 Затем  через  два  или  три  дня  Мишка  Мухомор  разыскал  Дуб¬
лета  в  трактире  Лазутина  на  Солянке  и  привел  к  Махову.  Тог¬
да-то  Махов  и  поручил  Дублету  продать  тридцать  семь  жемчу¬
жин,  которые  купил  по  дешевке  член  союза  хоругвеносцев.
Из  выручки  Махов  отсчитал  Дублету  за  труды  полторы  тысячи
рублей,  а  остальные  оставил  себе.  Две  жемчужины  он,  по  утверж¬
дению  Арставина,  подарил  Лизе  Тесак.
 Махов  никому  не  говорил,  откуда  взялись  привезенные  им
камни,  и  его  никто  об  этом  ие  спрашивал.  Но  словоохотливый
Мишка  Мухомор,  которому,  видимо,  что  то  перепало,  под  пья¬
ную  лавочку  проговорился  Дублету  и  Пушкову,  что  камешки  не
откуда-нибудь,  а  из  самой  патриаршей  ризницы.  По  его  словам,
ризницу  «брали  не  наши».  Махов  ничего  не  знал  о  готовящемся
ограблении  и  был  раздосадован,  что  его  обошли.  Кажется,  гра¬
бители  не  хотели  восстанавливать  против  себя  влиятельного
министра  вольного  города.  Во  всяком  случае,  после  ограбления
они  предложили  ему  купить  похищенные  драгоценности.  Махов
охотно  согласился,  но  «не  наши»  заломили  такую  цену,  что
Никита  Африканович,  поторговавшись,  вынужден  был  отсту¬
питься.  Единственное,  чего  он  добился,  —  это  согласия  «не  на¬
ших»  дать  ему  на  время  наиболее  ценные  камни,  чтобы  снять
с  них  копии.
 Неуступчивость  контрагентов  могла  для  них  печально  кон¬
читься  («Перышки-то  на  Хиве  завсегда  вострые,  а  Никиту  Аф-
рикановича  атаман  никому  в  обиду  не  даст»).  Видимо,  пенимая
это  и  желая  умилостивить  Махова,  «не  наши»  и  подарили  ему
часть  похищенного  жемчуга.
 Кто  именно  «брал  ризницу»,  Арставмн,  Пушков  и  Дублет  не
знали.  Так  они,  по  крайней  мере,  утверждали,  и  я  склонен  был
им  поверить.
 Мишка  Мухомор,  как  мы  уже  знали  (после  ограбления  риз¬
ницы  Сухов  наводил  о  нем  справки),  уехал  из  Москвы  в  Псков,
который  теперь  был  захвачен  германскими  войсками.  Правда,
Волжанин  уверял  меня,  что  сможет  пробраться  в  Псков,  разыс¬
кать  Мухомора  и  доставить  в  Москву,  но  предлагаемый  им  план
был  настолько  фантастичен,  что  я  его  сразу  же  отверг.  Следо¬
вательно,  на  «не  наших»  мог  вывести  лишь  сам  Махов.  А  до¬
162

браться  до  него  было  сложно.  Хитровка  являлась  своеобразной
крепостью,  которую  одинаково  трудно  было  взять  как  штурмом,
так  и  планомерной  осадой.  Но  другого  выхода  как  будто  не  име¬
лось...
 Подготовку  операции  я  поручил  Сухову,  Хвощикову  и  Вол¬
жанину.  Однако  осуществить  ее  нам  не  привелось...
 Когда  Павел  Сухов  пытался  убедить  меня,  что  для  оцепления
Хитрова  рынка  и  прилегающих  к  нему  переулков  потребуется
никак  не  меньше  трехсот  красногвардейцев,  в  кабинет  вошел  де¬
журный  субинспектор  и  доложил,  что  меня  хочет  видеть  какой-
то  гражданин.
 Этим  гражданином  оказался  не  кто  иной,  как  товарищ
Семен.
 Молча  сунув  мне  и  Сухову  свою  жесткую  руку,  товарищ  Се¬
мен  огляделся.  Более  чем  скромная  обстановка  моего  кабинета
его  разочаровала:  в  Доме  анархии  было  куда  как  роскошней.
А  тут  что?  Ни  мягких  кресел,  ни  широких  диванов,  ни  карти¬
нок  на  стенах.  Да  и  стены  обшарпаны.  Одно  слово  —  уголовка!
 —  Семечками  пришел  угостить?  —  спросил  Павел.
 —  Не,  —  мотнул  лохматой  головой  гость.  —  Дело  есть.
 —  Выходит,  «обкашляли»  в  своем  союзе?  —  спросил
Павел.
 —  А  как  же?  Обкашляли.  Говорил  я  с  товарищами  блат¬
ными...
 Сухов  уыбнулся.
 —  Блатные,  что?  С  «товарищами  блатными»  и  мы  гово¬
рили...
 —  Знаю,  —  кивнул  товарищ  Семен.  —  Про  то,  что  Пушка  и
Дублета  замела  уголовка,  вся  Хива  знает.
 —  А  про  что  Хива  не  знает?  —  в  тон  ему  сказал  Павел.  —
Хива  про  все  знает.
 —  Не,  —  возразил  товарищ  Семен.  —  Про  то,  кто  брал  риз¬
ницу,  Хива  не  знает.  Про  то  только  Никита  Африканович  знает.
Сухов  многозначительно  посмотрел  на  меня.  Он,  впрочем,  как
и  я,  уже  не  рассчитывал  на  то,  что  недавний  разговор  в  пропа¬
гандистском  отделе  Московской  федерации  будет  иметь  какое-ли¬
бо  продолжение.
 Председатель  Союза  анархистской  молодежи  был  не  из  то¬
ропливых.  Он  не  спеша  расстегнул  крючки  полушубка,  снял  и
пристроил  на  коленях  свою  заячью  шапку.  Достал  из  кармана
вышитый  кисет.
 —  Давечи  я  беседу  с  товарищем  Никитой  Африкановичем  Ма¬
ховым  имел...
 —  Ну,  ну,  —  поторопил  его  Сухов.
 11*
 163

—  Товарищ  Никита  Африканович  заявляет,  что  от  Нико-
лашки  и  гражданина  Керенского  он  ничего,  окромя  притеснений,
не  имел  и  против  трудового  народа  не  пойдет,  —  торжественно
сказал  товарищ  Семен.  —  Потому  Никита  Африканович  желает
оказать  с  ризницей  помощь  рабоче-крестьянской  власти.
 —  Похвальное  желание,  —  одобрил  я.  —  Этот  пламенный
борец  за  идеалы  народа  здесь?
 —  Никита  Африканозич-то?
 Товарищ  Семен  вытащил  изо  рта  самокрутку  и  посмотрел
на  меня  недоумевающими  глазами.  Ну  и  ну,  отмочил  штуку.
Никиту  Африкановича  ему  подавай!  Но  что  возьмешь  с  нового
человека,  который  не  знает,  что  к  чему?  Какой  с  него  спрос?
Чтобы  Махов  собственной  персоной  пожаловал  в  сыскную  —
придет  же  такое  в  голову!  Нет,  Никита  Африканович  не  из  та¬
ких.  Никита  Африканович  предлагает  встретиться  в  трактире
Телятникова  на  Солянке.  Сегодня,  в  восемь  вечера.  Там  и  ему
и  мне  сподручней  будет.  За  тем  товарищ  Семен  и  пришел.  Как
я  отыщу  Махова?  А  искать  не  придется:  меня  к  нему  прово¬
дят.  Люди  Никиты  Африкановича  меня  в  личность  знают.  В  луч¬
шем  виде  доставят...  Пушок  и  Дублет?  А  что,  Пушок  и  Дублет?
Разговор  будет  не  о  них.  Разговор  будет  о  ризнице.  Чего  ему,
Махову,  о  Пушке  и  Дублете  попечение  Ихметь?  Никита  Афри¬
канович  так  считает:  сами  в  дерьмо  вляпались,  пусть  сами  его
с  себя  и  слизывают.  Никита  Африканович  за  них  не  заступник.
И  за  Мишу  Арставина  не  заступник.  Не  жалует  он  ветродуев.
Никита  Африканович  хотя  и  не  анархист,  а  к  индивидуальной
личности  уважение  имеет  и  с  Союзом  анархистской  молодежи
ладит.  Сомневаться  в  нем  нечего.
 О  Махове  товарищ  Семен  говорил  с  не  меньшим  почтением,
чем  о  князе  Кропоткине.
 —  Ну  что  ж,  подумаем,  —  сказал  я.
 —  Подумайте,  —  сказал  юный  вождь  хитровских  анархис¬
тов  и  стал  застегивать  свой  полушубок.
 —  А  не  взять  ли  нам,  Леонид  Борисович,  этого  «борца  за
народ»  прямо  в  трактире?  —  предложил  Павел,  когда  товарищ
Семен,  завершив  свою  дипломатическую  миссию,  ушел,  оставив
после  себя  крепкий  запах  самосада,  мокрые  следы  валенок  на
полу  и  противоречивые  мысли.  —  Возьмем  десятка  полтора  ре¬
бят  из  боевой  дружины,  обложим  со  всех  сторон  заведение  Те¬
лятникова  да  и  прихлопнем  как  муху.
 —  Так  «хлопнешь»  —  только  руку  себе  отшибешь,  —  возра¬
зил  Хвощиков.
 —  Совершенно  справедливо,  —  поддержал  его  Борин.  —
Трактир  Телятникова  —  вроде  ящика  с  двойным  дном.
 164

—  Потайные  ходы  в  нем,  —  объяснил  Хвощиков.
 —  Да-с,  потайные  ходы.  Махов,  Леонид  Борисович,  не  зря  там
встречу  назначил:  в  случае  чего,  под  пол  уйдет  —  и  поминай
как  звали.  Мы  у  Телятникова  несколько  облав  проводили  —  как
вода  сквозь  решето.  Хитрый  трактирчик.  Только  вспугнем  Ма¬
хова.  Да  и  какой  резон  теперь  его  арестовывать?
 —  Резон-то,  положим,  есть,  —  возразил  Сухов.
 —  Какой?  Махов  сам  ищет  встречи.  Нет  резона,  уважаемый
Павел  Васильевич.  Арест  лишь  усложнит  обстановку.  А  вот
над  охраной  Леонида  Борисовича,  ежели  он  пожелает  встретиться
с  Маховым,  подумать  не  мешает...
 Встреча  с  королем  барыг  в  трактире  Телятникова  мне  не
улыбалась,  однако  я  понимал  —  Борин  прав:  упускать  такую
возможность  нельзя.
 IV
 Заведение  Телятникова  находилось  в  самом  центре  торговой
Солянки,  между  мрачным  солидным  зданием  Купеческого  об¬
щества,  где  с  апреля  семнадцатого  размещался  Комитет  торгово-
промышленного  союза,  и  меблирашками  Ерпенева.  В  отличие  от
«Большого  Патрикеевского  трактира*  Тестова,  который  славился
поросятиной,  расстегайчиками  и  гурьевской  кашей,  или,  допус¬
тим,  «Саратова»,  где  купцы  лакомились  селяночкой,  бесподоб¬
ными  котлетами  а-ля  Жердиньер  и  ачуевской  паюсной  икрой,,
трактир  Телятникова  никогда  не  был  пристанищем  для  гурма¬
нов.  Кормили  здесь  неважно,  а  то  и  просто  плохо.
 Тем  не  менее  «Теленочек»,  как  ласково  именовали  трактир
его  завсегдатаи,  никогда  не  пустовал.  Здесь  были  свои  немало¬
важные  преимущества.
 Любители  коммерческих  игр  могли  перекинуться  в  карточ¬
ном  зальчике  в  пикет,  безик,  сибирский  винт  или  мушку.
Для  тех,  кто  любил  погорячить  кровь  азартом,  находились  парт¬
неры  для  рамса,  фаро,  штосса  и  базета.  Не  оставались  внакладе
и  ценители  дамского  общества.  Стоило  лишь  мигнуть  раз¬
битному  половому  —  и,  пожалуйста,  только  выбирай.  На  все
вкусы.
 Но  главное  было  не  это.  Главным  были  молчаливая  скром¬
ность  видавшей  виды  прислуги  и  полнейшая  безопасность,  в  ко¬
торой  нуждались  многие  посетители.  Телятников  почище  страхо¬
вого  общества  «Якорь»  страховал  своих  клиентов  от  всяческих
неприятностей  и  в  первую  голову  от  нежелательных  встреч  с  по¬
лицией.  В  дела  завсегдатаев  «Теленочка»:  сомнительных  дель¬
165

цов,  аферистов,  скупщиков  краденого,  шулеров  и  молчаливых
солидных  громил  —  он  не  вмешивался,  хотя  и  не  одобрял,  когда
из  трактира  приходилось  вытаскивать  чей-то  труп  и  подбрасы¬
вать  его  на  соседнюю  Хитровку.
 Полиция  в  трактир  носа  не  совала.  А  уж  если  совала  (то  ли
на  лапу  забыли  дать,  то  ли  новый  дурак  в  участке  объявился),
хорошего  клиента  тут  же  препровождали  из  трактира  через
потайной  подземный  ход.  И  получаса  не  прошло,  а  он  уже  за
столиком  в  трактире  «Пересыльный»  в  доме  Румянцева  или  на
Кулаковке  в  заведении  Афанасия  Поликарповича  Тараканова.
Пьет  себе  смирновочку  да  посмеивается...
 —  Счастливо  повеселиться,  ваше  здоровье!  —  весело  поже¬
лал  мне  лихач  и  отъехал  в  сторонку,  туда,  где  уже  стояло  не¬
сколько  саней,  а  извозчики,  собравшиеся  в  кучку,  обсуждали
свои  дела.
 За  марлей  падающего  хлопьями  снега  покачивались  под  вы¬
веской  трактира  привешенные  на  цепочках  медная  бутылка
в  окружении  латунных  лафитничков  и  тупорылая,  похожая  на
акулу,  селедка.  Когда-то  здесь  еще  болталась  и  громадная  вилка,
но  ее  кто-то  по  пьяному  делу  оборвал.
 У  чугунного  фонарного  столба,  почти  сливаясь  с  ним,  стоял
сиротливо  Артюхин.  Чуть  подалее,  в  подворотне  меблирашек,
светился  огонек  папироски  Волжанина.
 По  проезжей  части  улицы  пронеслась  одноместная  «эгоист¬
ка»,  в  которой  сидел,  сгорбившись  и  подняв  воротник  хорьковой
шубы,  солидный  господин.
 Откуда-то,.  со  стороны  Хитровки,  донесся  хлопок  выстрела.
Один,  другой...  В  меблирашках  сипло  и  разухабисто  орали:
«Я  гуляю,  как  собака,  только  без  ошейника!  Кого  бьют,  кого
колотят?  Все  меня,  мошенника!..»
 Из  ярко  освещенных  полуподвальных  окон  трактира  рвались
на  улицу  шум  пьяных  голосов,  тонкий  визг  скрипки,  женский
смех.  Верхние  окна  были  зашторены,  лишь  кое-где  проглядывал
сквозь  шторы  свет.
 Восемь  часов  вечера  —  «час  убийств».  Сейчас  в  дежурке  уго¬
ловно-розыскной  милиции  звенели  тревожно  телефоны.  И  после
каждого  телефонного  сообщения  дежурный  инспектор  аккурат¬
но  записывал  в  журнал  регистрации:  «На...  спине  обнаруженного
на  Чистых  прудах  трупа  мужского  пола  множественные  колотые
и  резаные  раны,  в  результате  коих  и  наступила  смерть...»,
«При  убитой  выстрелом  в  лицо  гражданке  документов  не  обна¬
ружено.  Смерть  вышеуказанной  гражданки  последовала  в  ре¬
зультате  огнестрельного  ранения...»
 166

С  шумом  растворилась  дверь  трактира,  заклубилась  густым
морозным  паром.  Мускулистый,  голый  по  пояс  татарин,  густо
покрытый  затейливой  татуировкой,  и  низкорослый  крепыш
в  чуйке  вытащили  за  руки  и  за  ноги  пьяного.  Раскачав,  как
бревно,  бросили  на  обледеневший  от  помоев  сугроб.
 —  И-их!  —  тонко  взвизгнул  татарин  и  засмеялся.
 Плашмя  ударившись  боком  о  ледяной  наст,  пьяный  сполз
на  панель.
 «Хулиганом  я  родился,  хулиганом  и  помру.  Если  голову
отломят,  я  полено  привяжу...»  —  захлебывались  пьяным  ве¬
сельем  меблирашки.
 Выгнувшись  гусеницей,  пьяный  встал  на  четвереньки.  Роняя
 на  снег  капли  крови  из  разбитого  носа
 и
 мотая  головой,
 заскулил,  зафыркал.  Попытался  подняться
 на
 ноги  и  снова
 упал.
 —  Свинья  поганый!  —  сказал  татарин
 и
 пнул  пьяного
 носком  валенка  в  бок.  —  Пьяный  морда!
 На  левой  стороне  груди  татарина  была  вытатуирована  висе¬
лица.  На  ней  висел,  расставив  ноги,  человечек.  Под  ним  полу¬
кругом  надпись:  «Виси  кореш  у  маевэ  серца».
 Напарник  татарина  заметил  меня.  На  знакомом  мне  еще
по  бурсе  «перевертыше»  сказал:
 —  Глядипо  ан  гоэто.
 —  Жуви,  —  ответил  татарин.
 —  Жиська,  но,  Ахметка.
 —  Но,  но,  —  подтвердил  татарин  *.
 —  К  Никите  Африкановичу?  —  обратился  ко  мне  крепыш.
 —  К  нему.
 —  Ждем,  ждем.
 В  гардеробе  он  помог  мне  раздеться.  Стряхнул  снег  с  паль¬
то  и  шапки.
 —  Ждут  вас  Никита  Африканович.  Очень  ждут.
 Я  услышал,  как  хлопнула  входная  дверь  —  это  в  трактир
вошли  Артюхин  и  Волжанин.
 —  Пожалуйте...
 Татарин  повел  меня  через  узкий  длинный  зал,  наполненный
папиросным  дымом  и  кухонным  чадом.  Зал  гудел  голосами,
звенел  вилками  и  ножами,  чавкал,  вскрикивал,  рыгал,  пел.
На  маленькой,  забившейся  в  угол  эстраде  раскачивался  маят¬
*  —  Погляди  на  этого.
 —  Вижу.
 —  Кажись,  он,  Ахметка.
 —  Он,  он.
 167

ником  худосочный  молодой  человек  в  длинной  бархатной  блузе
с  бантом  —  то  ли  начинающий  поэт,  то  ли  именитый  карман¬
ник.  Худосочный  махал  руками  и  что-то  говорил,  но  слов  из-за
шума  разобрать  было  нельзя.
 Толстяк  под  фикусом  тупо  и  сосредоточенно  лил  вино  из
бутылки  на  голову  уткнувшегося  лицом  в  тарелку  соседа.
 Держа  друг  друга  за  грудки,  матерились  двое  «деловых».
Жеманясь  и  хихикая,  терлись  у  простенка  молодые  люди  с  кра¬
шеными  губами  и  подведенными  глазками.  Хитрованский  босо-
мыжник  на  потеху  публике  грыз  зубами  стопку.  Некто
багровый  и  расхристанный  хлопал  босомыжника  по  спине  и
кричал:
 —  Жри,  друг,  за  все  плачу!
 Лысый,  в  офицерском  кителе  со  споротыми  погонами,  расста¬
вив  ноги,  щелкал  языком:  «Гоп-гоп-гоп!»  Он  изображал  ло¬
шадь:  на  одном  его  колене  подпрыгивала  в  такт  курц-галопу
пьяная  до  изумления  девочка  с  размазанной  по  лицу  помадой,
на  другом  тряслась,  вцепившись  в  край  стола,  пышнотелая  мат¬
рона  с  валиком  волос  над  выщипанными  бровями.  Видно,  ло¬
шадь  проскакала  уже  не  одну  версту:  голый  череп  офицера  был
в  крупных  каплях  пота,  пот  струйками  скатывался  по  щекам
к  плохо  выбритому  острому  подбородку.  «Гоп-гоп-гоп...»
 Офицер  мешал  проходу.  Татарин  без  видимого  напряже¬
ния  —  лишь  задергал  ногами  висельник  на  безволосой  гру¬
ди,  —  сдвинул  стул  со  всеми  тремя  в  сторону.
 —  Свинья  пьяный!
 Чудом  удержавшись  на  стуле,  офицер  поднял  глаза  и  неожи¬
данно  трезвым  голосом  скорбно  сказал:
 —  Там  —  германцы,  тут  —  татары...
 —  Не  связывайся  с  Ахметкой,  Петенька,  изувечит,  —  обняла
его  за  шею  пышнотелая.
 —  Тьфу,  свинья  пьяный!  —  плюнул  татарин  на  покрытый
опилками  пол.
 Он  молча  провел  меня  мимо  буфетной  на  кухню,  где  между
раскаленными  чадящими  плитами  метались  красные  от  жара
повара  в  грязных  колпаках.  Ни  слова  не  говоря,  показал  рукой
на  низкую  дверь.  Мы  оказались  в  полутемном  коридоре,  затем
свернули  в  другой,  поуже.  Свернули  направо,  еще  раз  направо.
Татарин  распахнул  обитую  войлоком  дверь  и  отдернул  тяжелую
штору.
 —  Привел,  Никита  Африканович.
 —  Вот  и  хорошо.  Хлеб  да  соль!
 В  комнате  горели  лишь  две  или  три  свечи,  слабо  освещая
168

заросшее  пегой  курчавой  бородой  лицо  кряжистого  человека.
Он  сидел  на  лавке  за  непокрытым  скатертью  столом,  на  котором
стояло  несколько  длинных  бутылок  довоенного  пива  «Санцен-
бахер»  с  фарфоровыми  пробками,  окутанными  проволочкой,  гра¬
фин  смирновки,  какая-то  закуска  на  плоских  тарелках,  пивные
кружки  и  стопки.
 Махов  неспешно  приподнялся,  упираясь  ладонями  в  столеш¬
ницу.  Не  разгибаясь,  окинул  меня  взглядом.  Его  цепкие,  тем¬
ные  под  кустиками  густых  бровей  глаза  нащупали  в  боковом
кармане  моего  пиджака  браунинг.  Он  ухмыльнулся.
 —  А  револьверт-то  к  чему,  Леонид  Борисович?
 —  Привычка,  Никита  Африканович.
 —  Разве  что  так.  Привычка  —  оно,  конечно.  А  так-то  револь-
Е^ерт  здесь  ни  к  чему.  Не  любят  здесь  револьвертов.  Да  и  не
стрельнешь  здесь  из  револьверта  —  не  успеешь:  упредят.  Здесь
народ  хоть  и  конобойный,  а  все  по-тихому  любит,  без  пальбы...
Здесь  вот  так,  —  он  выразительно  провел  ребром  ладони  по
горлу  и,  сжав  руку  в  кулак,  вскинул  ее  вверх.  —  Бон  как!  —
Он  тихо  засмеялся  и  огладил  бороду.
 За  моей  спиной  скрипнула  половица  —  я  обернулся.  Тата¬
рин,  легонько  наклонившись  вперед,  стоял  у  задернутой  шторы,
застыв  изваянием.  Мускулы  напряжены,  но  недвижны,  глаза-
щелки,  губы  —  в  блаженной  улыбке,  в  уголках  рта  —  пузырьки
слюны.  В  руках  у  татарина  был  витой  шелковый  шнур,  который
он  перебирал  пальцами.
 Мигнул  бородатый  разбойничек  за  столом  —  хоп!  —  и
захлестнулась  удавка.  Врезался  шнур  в  горло  —  не  разор¬
вешь,  не  вырвешься,  не  снимешь.  Все  туже  и  туже  затягивается
мертвая  петля...  Без  пальбы,  без  шума  —  лишь  хрип,  по-ти¬
хому...
 Только  врешь  ты,  Никита  Африканович,  министр  вольного
города  Хивы.  Врешь.  Не  для  того  ты  меня  сюда  звал.  Не  мигнешь
ты  татарину  —  это  тебе  так  же  ни  к  чему,  как  мне  сейчас
револьвер.  Просто  веселый  ты  разбойничек,  Никита  Африка¬
нович.
 Кто  для  веселья  водку  пьет,  а  кто  удавочкой  балуется...
 —  А  это  что?  Тоже  привычка?  —  кивнул  я  на  татарина.
 —  Выходит,  так.  У  вас  револыерт  —  у  меня  Ахмет.
 Он  ощерил  в  улыбке  крепкие  зубы.
 —  Хват!  Ничего  не  скажешь  —  хват!
 Каждому  весельчаку  приятно,  когда  находится  человек,  спо¬
собный  оценить  его  шутку.  Махов  не  был  исключением.  Засме¬
ялся,  глядя  на  нас,  и  татарин:  он  тоже  был  веселым  чело¬
веком.
 169

—  Вот  так,  вот  сяк,  вот  и  эдак,  вот  и  так!  —  сказал  Махов
и  разлил  водку  по  стопкам.  —  С  приятным  человеком  и  пого¬
ворить  приятно.  Иди,  Ахмет,  —  кивнул  он  татарину.  —  А  то¬
варищей  сыскарей,  что  прихряли  с  Леонидом  Борисовичем,  как
положено,  прийми.  Наверх  их  проводи  —  и  поспокойней  им  там
будет  и  почище.  А  то  как  бы  матросу  внизу  золотые  зубы  не
вылущили...  Пущай  за  мой  счет  накормят.  Только  без  само
пляса  —  на  службе.
 Оказывается,  не  зря  Борин  и  Хвощиков  с  почтением  относи¬
лись  к  этому  бородачу:  сыскное  дело  у  него  было  поставлено
получше,  чем  у  нас...
 Татарин  неслышно  ушел,  задернув  за  собой  штору.
 —  Телохранитель?
 —  Шестерка  по-нашему.  Да  только  козырная...  Такая  шес¬
терка  и  туза  прихлопнет.
 —  Или  придушит.
 —  Или  придушит,  —  согласился  он  и  вновь  ощерил  в  улыб¬
ке  зубы.  —  Одна  беда  —  татарин.  Бездушный,  значит.
 У  самого  Махова  душа,  понятно,  имелась,  н  в  свободное  от
дел  время  он  о  ней  заботился.  Поэтому,  как  я  понял  из  даль¬
нейшего  разговора,  Никита  Африканович  не  сомневался,  что  ей
уже  давно  приготовлено  место  в  раю,  где  она  будет  распевать
хоралы  в  обществе  херувимов  и  серафимов.  Правда,  он  не  счи¬
тал  себя  праведником  или  страстотерпцем.  Но  к  всевышнему  от¬
носился  с  должным  уважением,  хотя  и  не  без  фамильярности.
В  отличие  от  бога  архимандрита  Димитрия  бог  Махова  был  та¬
ким  же  хитрованцем,  как  сам  Никита  Африканович.  Поэтому
Махов  с  ним  ладил.  В  сделках  с  ним  бородач  за  барышом  не
гнался,  но  внакладе  тоже  старался  не  оставаться.  Все  шло  баш
на  баш.  Согрешил  —  покаялся,  оскоромился  —  помолился,  пре¬
небрег  заповедью  —  внес  в  церковь  вклад.
 С  Советской  властью  у  него  были  отношения  более  сложные.
 —  Землю  мужику,  а  заводы  мастеровому  —  это  по  справед¬
ливости,  —  говорил  он,  стерев  ладонью  пивную  пену  с  усов  и
бороды.  —  А  вот  то,  что  забижаете  невесту  Христову,  церковь
православную,  —  это  зря:  и  перед  богом  и  перед  людьми  гре¬
шите.
 Кажется,  на  эту  тему  он  мог  говорить  долго.  Но  когда  я  по¬
вернул  разговор  к  вещам,  имеющим  непосредственное  отноше¬
ние  к  деятельности  уголовно-розыскной  милиции,  Махов  особого
недовольства  не  высказал.
 Разговор  разговором,  а  дело  делом.  Товарищ  Семен  просил
его  помочь,  и  он  согласен.  Уважая  Советскую  власть,  лично  ме¬
170

ня  и  православную  церковь  (как-никак,  а  разграблено  было  иму¬
щество  «невесты  Христовой»),  он  готов  был  внести  свою  лепту
в  розыск  тех,  кто  пренебрег  божескими  и  рабоче-крестьянскими
законами.  Никита  Африканович  не  сомневался,  что  его  доброхот¬
ство  зачтется  ему  не  только  всевышним,  но  и  Советской  властью.
Добрые  дела  без  поощрения  не  остаются.  А  нет  так  нет:  лишний
грех  с  души  снимет  —  и  то  благо...  Но  уговор:  на  него,  Махова,
не  ссылаться.  На  Хиве  всякие  людишки  имеются.  Много  там
у  Никиты  Африкановича  друзей-товарищей,  многих  он  облаго¬
детельствовал,  но,  известно,  всем  не  угодишь  —  есть  и  враги.
Так  что  должен  я  сам  понимать...
 Ризницу,  как  я  уже,  верно,  от  Дублета  да  от  Пушка  знаю,
брали  не  наши  —  такого  святотатства  Никита  бы  Африканович
не  допустил,  —  а  саратовские.  Имена,  фамилии?  За  этим  дело
не  станет.  Знает  Никита  Африканович  и  у  какого  барыги  в  Са¬
ратове  та  воровская  добыча  отлеживается.  Тот  барыга  некогда
на  Хитровке  промышлял,  да  продуванился,  нехристь...
 Махов  говорил  неторопко,  не  спуская  с  меня  темных,  занаве¬
шенных  густыми  бровями  глаз.  Говорил  начистоту  —  «все  одно,
что  на  исповеди!».
 Тогда  я  эту  трогательную  откровенность  первого  министра
Хитрова  рынка  относил  за  счет  влияния  анархистов.  Немного
позднее  понял,  что  ошибался.  Вес  анархистов  был  не  столь  уж
велик:  Хива  жила  и  продолжала  жить  по  своим  старым  воров¬
ским  обычаям.  Что  же  касается  Махова,  то  он,  как  всегда,  дей¬
ствовал  в  своих  собственных  интересах.  Его  откровенность  была
той  же  «удавкой».  Только  на  этот  раз  он  вручал  ее  не  Ахмету,
а  мне.  Никита  Африканович  хотел  руками  Московской  уголов¬
но-розыскной  милиции  «удавить»  своего  старого  саратовского
конкурента  и  его  присных.
 Когда  мы  прощались,  богобоязненный  разбойничек  сделал
широкий  жест  —  вручил  мне  две  жемчужины  из  ризницы,  по¬
даренные  им  —  «кто  не  грешен»?  —  Лизе  Тесак  (через  несколь¬
ко  дней  Кербель  признал  их  искусно  сделанными  стразами.  Ни¬
как  не  мог  перебороть  Никита  Африканович  свою  натуру!).
 Обратно  меня  провожал  все  тот  же  Ахмет.  На  этот  раз  мы
уже  шли  другими  коридорами,  минуя  большей  зал  трактира.
Татарин  был  предупредителен  и  нежен.  Почтительно  подал
пальто,  сняв  с  него  невидимую  пушинку.  Согнувшись  в  покло¬
не  —  лакей  из  хорошего  дома  да  и  только!  —  пожелал  доброго
пути.
 —  Может,  когда  и  свидимся,  Леонид  Борисович!  Все  в  воле
аллаха...
 Я  вышел  из  трактира  на  улицу,  вдохнул  полной  грудью  мо¬
171

розный  воздух  и  провел  ладонью  по  горлу.  На  моей  шее  был
шарф,  толстый  шерстяной  шарф...  Я  сдернул  его,  скомкал,  засу¬
нул  в  карман  пальто.  Еще  раз  вобрал  в  легкие  до  отказа  воз¬
дух  и  подумал,  что  Махов  во  мне  ошибся:  природа  явно  обде¬
лила  меня  чувством  юмора...
 На  следующий  день  в  Саратов  было  направлено  телеграф¬
ное  сообщение,  и  туда  выехали  Борин,  Волжанин  и  Хвощи¬
ков.
 Срочное  телеграфное  сообщение  по  литере  «А»
(распоряжение  Наркомпочтеля  Республики  и
комиссара  Московского  телеграфа)
СТРОГО  КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
Саратов.  Президиум  губернского  Совдепа.
Лично  начальнику  Саратовской  губернской  уголовно¬
розыскной  милиции
 Как  вам  известно  из  ранее  направленных  в  ваш  адрес  реше¬
ния  Президиума  Московского  Совдепа,  сообщения  ПТА  (Петро¬
градского  телеграфного  агентства)  и  уведомления  Московской
уголовно-розыскной  милиции,  в  Москве  совершено  дерзкое  ограб¬
ление  патриаршей  ризницы  в  Кремле.
 В  результате  произведенных  нами  розыскных  действий  полу¬
чены  сведения  о  предполагаемых  грабителях  и  укрывателях  на¬
грабленного.
 Согласно  этим  сведениям  преступление  совершено  уроженца¬
ми  села  Ягодные  Поляны  Саратовского  уезда  Саратовской  губер¬
нии  братьями  Прилетаевыми  —  Константином  и  Дмитрием.
Вышепоименованные  являются  вороми-рецидивистами.
 Константин  Феоктистович  Прилетаев  (он  же
Поликарп  Иванов,  он  же  Константин  Савельев,  он  же  Филипп
Елкин),  1882  года  рождения.  Роста  выше  среднего,  узкоплеч.
Волосы  русые,  волнистые,  редкие,  длинные.  Голову  держит  скло¬
ненной  к  правому  плечу.  Нос  мясистый,  плоский.  Походка  враз¬
валку,  «морская»  (в  юности  работал  матросом  на  волжских  су
дах).  На  груди  татуировка.  Известен  в  уголовном  мире  под  клич¬
кой  Матрос  и  Долговязый.
 Дмитрий  Феоктистович  Прилетаев  (он  же  Дмит¬
рий  Филимонов),  1889  года  рождения.  Данными  о  внешности
Дмитрия  Прилетаева  не  располагаем.
 Организатором  ограбления  патриаршей  ризницы  в  Москве
(наводчиком)  и  укрывателем  похищенных  в  ризнице  ценностей
предположительно  является  житель  Саратова,  владелец  магазина
колониальных  товаров  на  Немецкой  улице,  купец  третьей  гиль¬
дии  Савелий  Ферапонтович  Бровин.
 172

Оперативно-розыскными  действиями  установлено,  что  подлин¬
ная  фамилия  Бровина  —  Чуркин.
 Савелий  Николаевич  Чуркин,  1870  или  1875  года
рождения,  из  мещан,  до  1915  года  проживал  в  Москве,  где  со¬
держал  лавку  москательных  товаров  на  Хитровом  рынке,  но
основной  доход  получал  не  от  торговли,  а  от  скупки  и  перепро¬
дажи  краденого.
 В  начале  1915  года,  находясь  под  следствием  по  статье  180
Устава  о  наказаниях  (покупка  похищенного  и  принятие  его  в
заклад),  Чуркин  приобрел  фальшивые  документы  и  скрылся  от
сыскной  полиции,  поселившись  в  Саратове  под  фамилией  Бро¬
вина.
 В  декабре  1917  года  Чуркин-Бровин  во  время  своего  приезда
в  Москву  предложил  рецидивисту  Мишке  Мухомору,  который  в
настоящее  время  находится  в  Пскове,  осуществить  ограбление
ризницы.  Мишка  Мухомор  согласился.  Однако  вскоре  он  был
арестован  Московской  уголовно-розыскной  милицией  по  подозре¬
нию  в  ограблении  ювелирного  магазина  на  Кузнецком  мосту.
Тогда  Чуркин-Бровин  предложил  свой  план  Константину  Приле-
таеву,  который  и  осуществил  ограбление  совместно  с  братом
Дмитрием.
 По  оперативным  данным  Московской  уголовно-розыскной  ми¬
лиции,  отвезя  драгоценности  в  не  установленное  нами  место,  Кон¬
стантин  Прилетаев  пытался  часть  их  реализовать  на  Хитровом
рынке.  Когда  это  не  удалось,  он  перевез  их  в  Саратов,  где  они
полностью  или  частично  переданы  Савелию  Бровину  (он  же
Савелий  Чуркин).
 На  основании  изложенного  просим  принять  срочные  меры  к
установлению  местопребывания  всех  вышепоименованных  лиц,
их  незамедлительному  аресту  и  изъятию  похищенных  в  Москов¬
ской  патриаршей  ризнице  драгоценностей.
 О  всех  проводимых  вами  по  данному  розыскному  делу  дей¬
ствиях  просьба  подробно,  безотлагательно  и  строго  конфиден¬
циально  телеграфировать  лично  мне  по  литере  <<А»,  имея  в  виду,
что  право  пользоваться  вами  этой  литерой  оформлено  распоря¬
жением  Наркомпочтеля  Республики.
 В  ваше  распоряжение  в  Саратов  откомандирована  для  работы
по  настоящему  делу  бригада  Московской  уголовно-розыскной
милиции  в  составе  инспектора  Борина,  агента  первого  разряда
Вол  канина  и  агента  второго  разряда  Хвощикова.
 Подтвердите  принятие  настоящего  сообщения.
 Товарищ  председателя  Московского  совета
рабоче-крестьянской  милиции  Косачевский
173

Срочное  телеграфное  сообщение  по  литере  «А»
(распоряжение  Наркомпочтеля  и  президиума
Саратовского  Совдепа)
 СТРОГО  КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
 Товарищу  председателя  Московского  совета
рабоче-крестьянской  милиции  Косачевскому
 Нами  объявлен  розыск  Прилетаевых  и  приняты  меры  к  их
задержанию  на  территории  Саратовской  губернии,  О  результа¬
тах  вам  безотлагательно  будет  сообщено  телеграфно.
 Купец  третьей  гильдии  Савелий  Ферапонтович  Бровин  (Саве¬
лий  Николаевич  Чуркин)  нами  арестован.
 В  результате  успешного  обыска  работниками  Саратовской
уголовно-розыскной  милиции  обнаружены  иконы  старинного
письма,  а  также  различные  предметы  религиозного  культа  из
серебра.  Бровин  (Чуркин)  пояснил,  что  вышеуказанные  вещи
приобретены  им  в  разное  время  в  лавках  церковных  принадлеж¬
ностей  в  Москве,  Петербурге  и  Саратове  и  у  антикваров.  Кате¬
горически  отрицая  свою  причастность  к  ограблению  патриаршей
ризницы  в  Москве  и  знакомство  с  братьями  Прилетаевыми,  Бро¬
вин  (Чуркин)  заявил,  что  среди  изъятых  предметов  нет  ни  од¬
ного,  украденного  в  ризнице.
 В  связи  с  этим  сообщаем  вам  перечень  и  краткое  описание
обнаруженных  на  маслобойне  в  слободе  Покровская  вещей.  Про¬
сим  ознакомить  с  вышеуказанным  перечнем  служителей  Москов¬
ской  патриаршей  ризницы  на  предмет  идентификации  нижепо¬
именованных  ценностей,
 (Далее  приводится  перечень  и  дается  описание  изъятого  при
обыске.)
 Начальник  Саратовской  губернской  уголовно¬
розыскной  милиции  Г.  Привалов
 Срочно?  телеграфное  сообщение  по  литере  «А»
(распоряжение  комиссара  Московского  телеграфа)
 СТРОГО  КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
 Саратов.  Президиум  губернского  Совдепа.  Лично
начальнику  Саратовской  губернской  уголовно-розыскной
милиции  товарищу  Привалову
 С  переданным  вами  по  телеграфу  перечнем  изъятых  при  обы¬
ске  предмеюв  ознакомлены  специалисты.  В  связи  с  краткостью
описания  затруднительно  сделать  категорические  выводы  о  при¬
надлежности  перечисленных  предметов  Московской  патриаршей
174

ризнице.  Тем  не  менее  некоторые  из  них,  видимо,  похищены  из
ризницы.  Для  отождествления  сообщаем:
 1. 	РИПИДА  (ОПАХАЛО,  УПОТРЕБЛЯЕМОЕ  ПРИ  АРХИЕ¬
РЕЙСКОМ  БОГОСЛУЖЕНИИ)
 Похищенная  из  ризницы  рипида  принадлежала  отцу  царя
Михаила  Романова,  патриарху  Филарету.  Она  представляет  со¬
бой  серебряный,  украшенный  по  краям  зернами  жемчуга  круг
на  длинной  утолщающейся  к  свободному  концу  рукоятке  из  ки¬
парисового  дерева.
 В  центре  круга  —  изображение  из  накладного  золота:  два
шестикрылых  херувима  над  ковчегом  завета  со  склоненными  к
нему  лицами.  У  каждого  из  херувимов  по  двенадцать  глаз,  сде¬
ланных  из  мелких  сапфиров.
 По  краям  круга  вырезаны  сцены  спасения  Иваном  Сусани¬
ным  царя  Михаила  от  поляков.
 2. 	СЕРЕБРЯНАЯ  СВЕЧА,  УСТАНОВЛЕННАЯ  НА  ПОДСТАВ¬
КЕ  В  ВИДЕ  ВОСЬМИКОНЕЧНОГО  КРЕСТА
 Похожий  предмет  похищен  из  патриаршей  ризницы.  Он  изго¬
товлен  в  царствование  Иоанна  Грозного  придворными  ювелирами
в  память  о  так  называемом  «чуде»  —  «самовозжении»  свечи  в
Московском  Архангельском  соборе  у  гроба  князя  Дмитрия  Дон¬
ского.
 На  свече  вырезаны  изображения  Дмитрия  Донского,  святого
Сергия  Радонежского,  который  якобы  благословил  князя  на  бит¬
ву  с  Мамаем,  и  двух  иноков  Т  роице-Сергиевой  лавры,  посланных
Сергием  Радонежским  для  участия  в  битве  —  Пересвета  и  Осля¬
би.  Кроме  того,  в  нижней  части  свечи  имеется  изображение  еди¬
ноборства  Пересвета  с  татарским  богатырем  Челибеем.
 Товарищ  председателя  Совета  Московской
рабоче-крестьянской  милиции  Л.  Косачевский.
 Срочное  телеграфное  сообщение  по  литере  «А»
(распоряжение  Наркомпочтеля  и  президиума
Саратовского  губернского  Совдепа)
 СТРОГО  КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
 Товарищу  председателя  Московского  совета  рабоче-
крестьянской  милиции  Косачевскому
 Нами  произведено  отождествление  рипиды  и  серебряной  све¬
чи  на  подставке  в  форме  восьмиконечного  креста.  Оба  эти  прсд-
175

мета  похищены  из  Московской  патриаршей  ризницы,  чего  сей¬
час  не  отрицает  и  сам  Бровин,  Бровин  (Чуркин)  тем  не  менее
признал,  что  знал  заранее  об  этом  ограблении  от  братьев  При-
летаевых,  с  коими  имел  давние  преступные  связи,  и  обещал
Константину  Прилетаеву  укрывательство  и  покупку  похищенного
в  ризнице.
 По  словам  Бровина  (Чуркина),  в  последних  числах  января
текущего  года  к  нему  в  лавку  явился  Константин  Прилетаев  и
рассказал,  что  они  вместе  с  братом  «обчистили»  ризницу  пудов
на  восемь.  Когда  Бровин  (Чуркин)  предложил  Константину  ку¬
пить  похищенное,  тот  якобы  ответил,  что  ежели  Бровин  продаст
даже  самого  себя,  то  и  тогда  он  не  сможет  с  ними  расплатить¬
ся.  Отказался  Константин  Прилетаев  и  от  услуг  Бровина  в  хра¬
нении  ценностей  (Бровин  предлагал  свезти  их  на  свою  муко¬
мольную  мельницу  в  Хвалынском  уезде).  Константин  предложил
Бровину  лишь  посредничество  в  распродаже  украденного.  Бровин
согласился.  На  следующий  день  Константин  Прилетаев  принес
Бровину  (Чуркину)  в  большом  чемодане  два  ковчега  византий¬
ской  работы,  в  которых  будто  бы  хранились  находившиеся  вре¬
менно  в  ризнице  одежды  Иисуса  Христа  и  богородицы,  змеевид¬
ную  золотую  рукоять  с  бирюзой  от  посоха  какого-то  патриарха,
три  наперсных  золотых  креста,  рипиду,  серебряную  свечу  на
подставке  в  форме  восьмиконечного  креста  и  десять  золотых
слитков,  общим  весом  в  восемь  фунтов.
 Константин  Прилетаев  оценил  все  это  в  пятьдесят  тысяч
золотых  рублей,  посулив  Бровину  (Чуркину)  четверть  вы¬
ручки.
 Допрошенный  показал,  что  все  принесенные  Константином
Прилетаевым  вещи,  кроме  рипиды  и  серебряной  свечи,  он  рас¬
продал  различным  лицам,  но  Константин  Прилетаев  у  него  боль¬
ше  не  появлялся  (деньги,  вырученные  от  продажи  краденого,
нами  у  Бровина  изъяты).
 С  помощью  прибывшей  сегодня  в  Саратов  группы  сотрудни¬
ков  Московской  уголовно-розыскной  милиции  нами  продолжает¬
ся  активный  розыск  братьев  Прилетаевых,  а  также  лиц.,  коим
Бровин  (Чуркин)  продал  вышепоименованные  ценности.
 О  ходе  розыска  вам  будет  ежедневно  сообщаться  по  телегра¬
фу  мною  и  старшим  Московской  группы  уголовной  розыскной
милиции  инспектором  Бориным  между  двенадцатью  и  часом
ночи.
 Начальник  Саратовской  губернской  уголовно¬
розыскной  милиции  Г.  Привалов
 176

ЗАМЕСТИТЕЛЮ  ПРЕДСЕДАТЕЛЯ  МОСКОВСКОГО
СОВЕТА  РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОЙ  МИЛИЦИИ
ТОВ.  КОСАЧЕВСКОМУ  Л.  Б.
 Ставлю  Вас  в  известность,  что  в  связи  с  неисправностью
телеграфных  проводов  (место  и  причины  неисправности  выясня¬
ются)  телеграфная  связь  с  Саратовом  временно  прервана,  О  ее
восстановлении  Вам  будет  сообщено  безотлагательно.
 Комиссар  Московского  телеграфа  Иваньков.
 ГЛАВА  ВОСЬМАЯ
 Бриллиантовый  погреб
 I
 Теперь  ежедневно  ровно  в  два  часа  дня  в  моем  кабинете
звонил  телефон:  Рычалов  интересовался  сообщениями  из  Са¬
ратова.
 Что  там  происходит?  Больше  всего  в  жизни  я  не  любил  не¬
определенность.  Но  все,  что  имеет  начало,  имеет  и  свой  конец,
 ...На  этот  раз  от  осторожного  стука  в  стеклянную  дверь  на¬
шего  гостиничного  номера  проснулся  первым  не  я,  а  Филимон.
 —  Леонид  Борисович,  —  потряс  он  меня  за  плечо.  —  Курь
ер,  Леонид  Борисович...
 В  комнате  горел  непривычно  яркий  электрический  свет.
Я  никак  не  мог  себя  заставить  очнуться  от  сонной  одури.  Лам¬
почки  люстры  то  сжимались  в  огненную  точку,  то  расплывались
в  мутное  желтое  пятно.
 —  Курьер?  Какой  курьер?
 —  Из  Самоуправления  Казанской  железной  дороги,  —  ска¬
зал  тоненький  голосок.  У  моей  кровати  стоял  мальчишка  в  ват¬
нике  и  ушастой  заячьей  шапке  с  красной  ленточкой.
 —  До  вас,  —  виновато  сказал  Артюхин.  —  Лично  до  вас,
 —  Срочная  депеша,  —  отчеканил  мальчишка  и  протянул  мне
узкий  голубоватый  конверт  со  старым,  пережившим  две  рево¬
люции  двуглавым  орлом  под  императорской  короной.
 Я  сел  на  кровати,  спустив  на  пол  ноги.  Артюхин  набросил
мне  на  плечи  полушубок:  в  номере  было  холодно.
 Б  конверте  была  не  депеша,  а  написанная  торопливым  почер¬
ком  записка  комиссара  Самоуправления  Московско-Казанской
 12  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3 	177

дороги.  Комиссар  писал,  что  разговаривал  по  прямому  проводу
с  начальником  Рязанского  отделения.  Туда  прибыла  из  Саратова
специальная  группа  Московской  уголовно-розыскной  милиции.
При  ней  —  ценный  груз  (эти  два  слова  были  подчеркнуты),  кото¬
рый  сопровождается  саратовским  конвоем  в  составе  четырех
красногвардейцев.  По  указанию  комиссара  Рязанская  служба
движения  предоставила  группе  и  сопровождающему  груз  кон¬
вою  (слово  «груз»  опять  жирно  подчеркнуто)  инспекторский  са¬
лонный  пульман,  который  прицеплен  к  отходящему  через  десять
минут  на  Москву  курьерскому  поезду.  Старший  группы  товарищ
Борин  просил  комиссара  немедленно  поставить  меня  в  извест¬
ность.  Он  также  просил  встретить  выезжающую  из  Рязани
группу...
 Неужто  эта  записка  означает,  что  дело  об  ограблении  патри¬
аршей  ризницы  завершено?
 Артюхин  вопросительно  смотрел  на  меня.
 —  Кажется,  портянки  для  армии  едут,  Филимон  Парфентье-
вич...
 Узнав,  что  курьер  приехал  в  гостиницу  на  автомобиле  ко¬
миссара,  я  попросил  подождать  меня.  Закурив,  стал  поспешно
одеваться.  Глядя  на  меня,  потянулся  за  своими  пимами  и  Ар¬
тюхин.
 —  Служба  хуже  царской,  —  кряхтя  и  позевывая,  сказал
в  сердцах  Филимон,  когда  мы  все  трое  спустились  в  вестибюль
гостиницы.  —  Ни  днем,  ни  ночью  покоя.
 —  Еще  выспишься,  Филимон  Парфентьевич.
 —  Да  я  что?  Я  к  тому,  что  ночь  для  сна.
 Артюхин  был,  разумеется,  прав.  Но  что  поделаешь?
 На  автомобиле  комиссара  мы  сначала  заехали  в  Самоуправ¬
ление  дороги,  потом  в  Совдеп,  а  затем  отправились  в  уголовно¬
розыскную  милицию,  где  нас  уже  дожидался  Павел  Сухов.
 ...Курьерский  из  Рязани,  кажется,  первый  и  последний  раз
за  весь  1918  год,  прибыл  точно  по  расписанию.  Этим  обстоя¬
тельством  был  удивлен  не  только  я,  но  и  дежурный  по  вокзалу,
который  телефонировал  мне,  что  поезд  уже  на  станции.
 А  через  полчаса  после  того,  как,  закончив  с  ним  разговор,
я  повесил  на  рычаг  телефонную  трубку,  во  двор  уголовно-розыск¬
ной  милиции  уже  въезжали  два  автомобиля:  милицейский  «пе¬
жо»  с  красногвардейцами  и  совдеповский  «даймлер»,  в  котором
сидели  Борин  и  Волжанин  (Хвощиков,  как  выяснилось,  остался
пока  в  Саратове).  Вслед  за  автомашинами  в  ворота  влетели  сани
с  ребятами  из  боевой  дружины.
 —  Паруси,  паруси,  браток!  —  крикнул  Волжанин  шоферу  и
178

встал  во  весь  рост,  красуясь  перед  столпившимися  сотрудниками
розыска.
 «Даймлер»,  сделав  полукруг  и  буксуя  колесами  по  наледи,
боком  подъехал  к  крыльцу.
 Не  открывая  дверцы  кузова,  Волжанин  лихо  перескочил  че¬
рез  борт  автомашины.
 —  Прибыли,  товарищ  Косачевский!..
 —  Догадываюсь.
 У  матроса  был  живописный  и  воинственный  вид.  Из-под  рас¬
стегнутого  романовского  полушубка,  над  кромкой  тельника  вид¬
нелся  узор  татуировки,  шапка  сдвинута  на  затылок,  держится
на  голове  каким-то  чудом.  Над  прыгающими  куцыми  бровями
косая  челка.  Бесчисленные,  скрипящие  при  каждом  движении,
будто  несмазанные  колеса  телеги,  новенькие  ремни.  По  бокам  два
маузера  в  деревянных  коробках.  Глаза  сверкают,  зубы  свер¬
кают...
 Волжанин  выхватил  из  автомашины  опломбированный  кожа¬
ный  мешочек,  подкинул  вверх,  поймал  и  бросил  стоящему
у  крыльца  красногвардейцу.
 —  Разгружай,  братва!
 —  Не  торопитесь,  Волжанни,  —  сдержанно  сказал  Борин.
 Он,  цепляясь  полами  шубы,  вылез  из  «даймлера»,  как  всег¬
да,  официально  поздоровался  со  мной  и  спросил,  куда  перено¬
сить  ценности.
 —  Пока  в  кабинет  Дубовицкого,  Петр  Петрович,  а  там  вид¬
но  будет.  Дубовицкий  и  Рычалов  скоро  подъедут.  Имущество-то
большое?
 —  Да  как  сказать?  —  Он  усмехнулся,  и  бородка  его  весело
подпрыгнула.  —  Нам  бы  с  вами  до  конца  жизни  хватило.
 Борин  раскрыл  свой  портфель  с  монограммой  —  веществен¬
ное  свидетельство  приязни  бывших  сослуживцев.  Расставив  для
устойчивости  ноги  в  старомодных  кожаных  калошах,  достал
прошитый  ниткой  пакет.  Объяснил:
 —  Старорежимная  формальность.  —  Постукивая  длинным
ногтем  холеного  пальца  по  конверту,  сказал:  —  Подробная
опись  изъятого.  Упаковано  в  шести  кожаных  мешках  и  трех
опломбированных  кофрах.
 Подошел  Павел  Сухов.
 —  С  прибытием  и  успехом,  Петр  Петрович?
 —  Благодарствуйте.  Но  с  поздравлениями,  извольте  заметить,
торопитесь.  Работы  еще  всем  хватит.  Да-с.
 Поручив  Сухову  и  Волжанину  проследить  за  разгрузкой,
я  увел  Борина  к  себе.
 179

Здесь  я  узнал  основные  перипетии  саратовской  одиссеи.
 После  того  как  были  опознаны  рипида  и  серебряная  свеча,
Чуркин,  человек,  по  мнению  Борина,  неглупый  и  поднаторевший
в  общении  с  представителями  закона,  круто  изменил  свою  так¬
тику.  Он  понимал,  что  запирательство  стало  не  только  бессмыс¬
ленным,  но  и  опасным.  Оно  могло  лишь  усугубить  его  положе¬
ние.  «Чистосердечное  признание?»  Маловато.  А  вот  активная  по¬
мощь  в  розыске  похищенного  —  это  зачтется.  Кроме  того,  Чур¬
кина,  как  и  Махова,  вдохновляла  ненависть  к  конкурентам,  ко¬
торые  вырвали  у  него  из  глотки  сочный  кусок.  Адреса  Констан¬
тина  Прилетаева  он  не  знал.  Зато  имел  некоторое  представление
о  саратовских  барыгах,  которые  могли  помочь  Прилетаеву  реа¬
лизовать  похищенное:  самим  купить  или  найти  подходящих
покупателей.  Чуркин  назвал  двенадцать  человек.  Троих  в  Сара¬
тове  не  оказалось,  они  отсутствовали,  а  за  остальными  Борин  и
начальник  Саратовской  уголовно-розыскной  милиции  установили,
насколько  это  было  возможно,  наблюдение.  Взяли  под  контроль
и  излюбленные  барыгами  места:  толкучку  у  пристани,  рестора¬
ны,  рынок,  трактиры.
 На  следующий  день  вечером  в  ресторане  «Товарищество»  на
Александровской  улице  сотрудники  Саратовской  милиции  задер¬
жали  Павла  Болдырева  и  Валентину  Сазонову,  которые,  по  сло¬
вам  Чуркина,  давно  знали  братьев  Прилетаевых.  Болдырев  имел
две  судимости  за  скупку  заведомо  краденого.  После  нашумевшего
в  Саратове  ограбления  музея  Радищева  у  него  в  доме  на  чердаке
нашли  несколько  полотен  известных  русских  художников.  В  кар¬
тотеке  бывшего  антропометрического  отделения  при  сыскной  по¬
лиции  о  нем  имелись  подробные  сведения.  В  той  же  картотеке
числилась  и  сожительница  Болдырева  —  Сазонова.
 В  ресторане  «Товарищество»  эти  двое  предлагали  золотые
слитки  приехавшему  в  Саратов  по  каким-то  делам  самарскому
купцу  Горлову.  Купить  слитки  Горлов  не  успел...
 При  личном  обыске  у  Сазоновой  нашли  шесть  слитков,  а  на
квартире  ее  сожителя  —  еще  восемь.  После  непродолжительного
запирательства  они  признали  —  вначале  Сазонова,  а  затем  и
Болдырев,  —  что  золото  им  дал  для  продажи  Матрос,  то  есть
Константин  Прилетаев.  За  посредничество  он  пообещал  двадцать
пять  процентов  выручки.  Откуда  у  него  золото,  Матрос  не  ска¬
зал,  а  они  не  спрашивали.  Где  и  у  кого  живет  Матрос  —  этого
они  не  знали.
 Борин  провел  очную  ставку  между  Чуркиным  и  задержан¬
ными.
 Сам  факт  ареста  Чуркина,  который  в  преступном  мире  Сара¬
180

това  занимал  приблизительно  такое  же  положение,  как  Махов
в  Москве,  не  мог  не  произвести  должного  впечатления.  А  тут
еще  выяснилось,  что  Чуркин  во  всем  признался  и  лезет  вон  из
кожи,  чтобы  помочь  уголовному  розыску.  Короче  говоря,  Сазо¬
нова  «уточнила»  свои  показания:  адреса  Матроса  она  не  знает,
но  они  договорились  встретиться  с  ним  на  следующий
день  в  условленном  месте...  В  каком?  В  трактире  «Волжский
бурлак».
 В  трактире  была  организована  засада.  Константин  Прилетаев
явился  на  свидание  вовремя.  Его  арестовали  без  всяких  приклю¬
чений.
 Оказалось,  что  он  проживал  в  Саратове  под  фамилией  Сама
рина  (паспорт  купил  в  Москве  на  Сухаревке),  в  доме  К;  6  по
Рождественской  улице.  Здесь  в  заштукатуренной  и  замаскиро¬
ванной  поверху  наклеенными  обоями  голландской  печи  была
обнаружена  основная  часть  привезенных  ценностей.  Кое-что  изъ¬
яли  у  покупателей  похищенного  и  посредников,  но  еще  не  все.
Этим  сейчас  занимаются  оставшийся  в  Саратове  Хвощиков  и
местная  милиция.  Видимо,  тут  все  будет  в  порядке  или  почти
в  порядке.
 —  Почему  же  вы  сказали,  что  Сухов  поторопился  с  поздрав
лениями?  —  перебил  я  Борина.  Ответить  он  не  успел,  так  как
в  комнату  вошел  Артюхин  и  доложил,  что  подъехала  машина  то
варищэ  Рычалова.
 II
 Обычно  в  кабинете  начальника  Московской  уголовно-розыск¬
ной  милиции  пахло  мужскими  аткинсоновскими  духами  и  хоро¬
шим  табаком.  Теперь  к  этому  устойчивому  запаху  присоединился
другой  —  запах  мирроваренной  палаты.
 Все  привезенное  из  Саратова  было  уже  расставлено  и  разло¬
жено.
 На  овальном  столе  у  двери  —  серебряная  свеча  и  рипида
Филарета;  груда  наперсных  и  тельных  крестов  разных  форм  и
размеров:  большие  пустотелые  енколпии,  приспособленные  для
хранения  реликвий;  корсунские  крестики,  расширяющиеся  на
концах,  —  литые,  чеканные,  с  эмалью  и  зилотом,  вспыхивающие
огоньками  драгоценных  камней.  Тут  же  старинные  продолговатые
кадильницы  с  оправленными  в  серебро  деревянными  рукоятка¬
ми  —  нации;  кадила  времен  Никона  с  аршинными  массивными
цепочками;  серебряные  дикирии  —  подсвечники  на  две  свечи
для  архиерейского  богослужение  ларцы,  слитки  золота;  руко¬
ять  с  патриаршего  посоха,  щедро  усеянная  бирюзой.  Маленький
181

холмик  помятых  золотых  колокольчиков  —  звонцов,  споротых
братьями  Прилетаевыми  с  саккосов  и  мантий.
 Был  полностью  заставлен  и  письменный  стол  Дубовицкого.
Здесь  Сухов  и  Волжанин  поместили  «священные  сосуды  право¬
славной  церкви,  к  коим  не  только  мирянам,  но  и  низшим  чинам
клира  прикасаться  не  дозволено».
 Трубами  архангелов  тянулись  ввысь  расширяющиеся  кверху
золотые  чаши  потиров  времен  Валентиана  Третьего  с  надпися¬
ми  на  древнегреческом  языке;  тускло  отливали  серебром  неболь¬
шие  блюда  на  подставках  —  дискосы,  изображающие  согласно
церковной  символике  и  ясли,  в  которых  родился  Христос,  и
гроб,  в  котором  было  положено  его  тело;  крестообразными  кру¬
тыми  дугами  выгибались  украшенные  по  краям  жемчугом  —
зерно  к  зерну  —  серебряные  с  золотом  звездицы.
 —  Ну  как,  смотрится?  —  спросил  у  меня  не  без  гордости
Сухов,  главный  организатор  этой  экспозиции.
 Зрелище,  прямо  скажем,  было  внушительным.  И,  открыв
дверь,  Дубовицкий  застыл  на  пороге.  Ничего  подобного  он  не
ожидал.
 —  Поразительно!  —  сказал  он,  оглядывая  столы.  —  Здесь
каждая  вещь  напоминает  о  прошедших  веках,  —  изрек  он  с  та¬
ким  видом,  будто  собирался  ошеломить  нас  всех  океаническими
глубинами  своих  мыслей.  —  .Да,  о  веках...  И  этот  запах  росного
ладана...
 В  отличие  от  него  сутулый  и  худой  Рычалов  был  еще  более
чем  обычно  сдержан  и  деловит.  Он  напоминал  мне  старого  мно¬
гоопытного  оценщика  из  антикварного  магазина,  который  всего
навидался  и  которого  уже  ничем  не  удивишь.  Все  приелось,  все
обыденно...  Изящество  работы?  Стиль?  Пластика?  Экспрессия?
Для  оценщика  это  не  эмоции,  а  рубли.  Пластика  потянет  на  руб¬
лик-другой,  за  экспрессию  можно  накинуть  красненькую...
А  стиль...  Нет,  шалишь,  батенька!  Людовик  Шестнадцатый  не
в  меде.  Куда  там!  Его  нынче  лишь  купчишка  к  себе  потянет  —
и  то  спасибо.  За  Людовика  не  прибавочка,  а  урез...  Рад  бы  ка¬
кое  послабление  сделать,  да  не  могу:  хозяин  голову  снимет  —
строгий  у  меня  хозяин.  Нет,  нет,  не  проси.  Чего  себя  понапрасну
растравлять?  Так-то,  милый!
 Рычалов  держался  подчеркнуто  деловито,  а  в  его  сосредото¬
ченных  глазах  мелькали  белые  и  черные  костяшки  бухгалтер¬
ских  счетов.  Щелк  да  щелк,  щелк  да  щелк...
 —  Миллионов  на  шесть-семь?  —  спросил  он  у  Борина  таким
бесстрастным  тоном,  будто  с  меньшими  суммами  ему  никогда
дел  иметь  не  приходилось.
 182

Борин  в  вежливом  полупоклоне  наклонил  голову.
 —  Совершенно  справедливо.  Эксперты  в  Саратове  оценили
в  шесть  миллионов  пятьсот  —  шесть  миллионов  семьсот  тысяч
золотых  рублей.
 Я  удивленно  посмотрел  на  Борина.  Хотя  мы  и  не  закончили
нашу  беседу  о  саратовской  операции,  у  меня  создалось  впечат¬
ление,  что  если  найдено  и  не  все  похищенное,  то  почти  все.  Да
и  здесь...  Кадила,  кации,  дикирии,  потиры,  дискосы,  ковчежцы...
Правда,  я  еще  не  успел  осмотреть  драгоценных  камней  и  неко¬
торые  другие  вещи,  но...  Я  окинул  взглядом  кабинет.  Увы,  цен¬
ностями  были  заняты  лишь  два  стола.  Там,  где  стояли  приехав¬
шие  с  Рычаловым  работники  Совдепа  и  сотрудники  уголовного
розыска,  ничего  не  было.  Таким  образом...
 —  Таким  образом,  —  скучно  сказал  Рычалов,  —  среди  изъ¬
ятого  покуда  отсутствуют  крышки  с  евангелия  XII  века;  сион
XV  века;  митра  патриарха  Никона;  панагии,  в  том  числе  изум-
рудовая  и  яхонтовая;  потир  из  оникса  с  рубинами;  четыре
рукоятки  с  посохов  и  украшения  с  митр  патриархов;  звезда
Екатерины  II;  наперсный  крест  Петра  Великого;  фимиамнипа
князя  Меншикова  и  другие.  Очень  мало  жемчуга  и  драгоценных
камней.  —  Он  взглянул  на  Борина,  и  тот  не  спеша  кивнул  го¬
ловой.
 —  О  тех  ценностях,  которые  хранил  в  ризнице  барон  Месс¬
мер,  я  уже  и  не  говорю.  Поэтому  следует  считать,  что  свой  долг
перед  революцией  работники  уголовно-розыскной  милиции  вы¬
полнили  на  одну  четверть...  Так,  Косачевский?
 —  Выходит,  что  так.
 —  А  теперь  основной  вопрос,  —  сказал  он,  когда  мы  —  Бо¬
рин,  он  и  я  —  прошли  ко  мне  в  кабинет.  —  Насколько  я  по¬
нял,  в  Саратовской  губернии  изъято  почти  все.  На  какую  сумму
Хвощиков  может  привезти  еще  церковного  добра?
 Скромно  расположившийся  в  углу  рядом  со  шкафом  Борин
сказал:
 —  Ежели  Хвощикову  удастся  разыскать  всех  покупателей,
то,  пожалуй,  тысяч  на  сто  —  сто  пятьдесят  наберется.
 Рычалов  пригласил  Борина  занять  место  у  стола.
 —  А  то  до  вас  там  не  доберешься,  Петр  Петрович...
С  Косачевским,  как  я  понял,  вы  переговорить  не  успели,
так  что  мой  основной  вопрос  адресуется  вам.  Только  напря¬
мую...
 Бородка  Борина  пикой  выдвинулась  вперед.
 —  Позвольте  вас  предуведомить,  что  иначе  не  приучен.
 —  Ладно,  ладно,  —  поморщился  Рычалов.  —  Я  не  к  тому.
183

Имеются  ли  у  вас  хоть  какие-нибудь  сведения,  где  далее  нуж¬
но  искать  похищенное?
 —  Имеются.
 Про  себя  я  еще  раз  помянул  недобрым  словом  комиссара
Иванькова,  начальника  Московского  телеграфного  отделения  Чи-
чигина  и  того  неизвестного,  по  чьей  вине  была  прервана  связь
с  Саратовом.
 —  Константин  Прилетаев,  —  продолжал  Борин,  —  утвержда¬
ет,  что  основная  часть  похищенного  —  все,  что  вы  изволили  пе¬
речислить,  —  находится  у  его  брата  Дмитрия.  И  это  похоже  на
правду.
 —  Но  разве  Дмитрий  Прилетаев  не  в  Саратове?
 —  Нет,  не  в  Саратове.  Дмитрий  Прилетаев  здесь,  —  спокой¬
но,  как  само  собой  разумеющееся  сказал  Борин.
 —  В  Москве?  —  Сквозь  желтизну  впалых  щек  Рычалова
проступили  розовые  пятна.  Ничего  подобного  он  не  ожидал,  впро¬
чем,  так  же,  как  и  я.
 —  Не  в  самой  Москве,  но  рядом,  в  Краснове.  Он  там  на  даче
Бетиных,  —  объяснил  Борин.  —  У  Никиты  Африкановича  Ма¬
хова  были  неточные  сведения.  Да  и  это  понятно:  Прилетаевы
опасались  его  —  и,  позволю  себе  заметить,  не  без  оснований.
Оказалось,  что  Прилетаевы  заарендовали  дачу  заблаговремен¬
но,  еще  до  ограбления  патриаршей  ризницы.  Тогда  же  они  сня¬
ли  квартиру  недалеко  от  Каланчевки,  поближе  к  вок¬
залу.  Из  этой  квартиры  они  по  частям  перевозили  ценности  на
дачу.
 —  Где  на  даче  хранится  похищенное,  Прилетаев  сказал?
 —  Натурально.  Как  говорится,  снявши  голову,  по  волосам
не  плачут.  На  допросе  Прилетаев  показал,  что  украденное  нахо¬
дится  в  погребе,  в  подполье.  Там  в  углу  должна  стоять  двенадца¬
тиведерная  бочка  из-под  квашеной  капусты...
 —  По  сравнению  с  Моной  Лизой  сокровищам  православной
церкви  повезло,  —  заметил  я.  —  По  нынешним  временам  ква¬
шеная  капуста  —  ценность...
 —  И  немалая,  —  подхватил  Борин.
 Рычалов  недовольно  посмотрел  на  нас.
 —  При  чем  тут  Мона  Лиза?
 —  Ни  при  чем.  Просто  так,  к  слову.
 —  Таким  образом,  —  сказал  Борин,  —  ежели  Константин
Прилетаев  не  солгал,  а  его  младший  брат  еще  не  переехал  с  да¬
чи,  то...
 Он  не  закончил  фразы,  но  все  было  ясно  и  так.
 184

Несколько  часов  спустя  мы  убедились,  что  Константин  не
солгал,  а  его  брат  остался  на  даче...
 ДОКЛАДНАЯ  ЗАПИСКА  ИНСПЕКТОРА
МОСКОВСКОЙ  УГОЛОВНО-РОЗЫСКНОЙ
МИЛИЦИИ  П.  П.  БОРИНА  ЗАМЕСТИТЕЛЮ
ПРЕДСЕДАТЕЛЯ  СОВЕТА  МОСКОВСКОЙ  МИЛИЦИИ
Л,  Б.  КОСАЧЕВСКОМУ
 Как  я  уже  имел  честь  устно  довести  до  Вашего  сведения,
по  прибытии  группы  уголовного  розыска  на  дачу  Бетиных  в
Красково  оное  домовладение  оказалось  опечатанным.
 Присутствовавший  при  нашем  приезде  дворник  Красковского
отделения  Союза  дачевладельцев  гр.  Аталыков  пояснил,  что
означенная  дача  опечатана  местным  Совдепом  по  просьбе  мили¬
цейских  чинов,  прибывших  вчера  из  Бронниц  в  Красково  по  его,
Аталыкова,  уведомлению  о  самоповешении  съемщика  дачи  г  раж-
данина  Ишаева.
 Опросив  Аталыкова,  мы  незамедительно  выехали  в  Брон¬
ницы.
 Инспектор  Бронницкой  уездной  милиции  по  уголовно-розыск¬
ной  части  Ноздряк  ознакомил  меня,  Сухова  и  Волжанина  с  ак¬
тами  и  протоколами,  из  коих  следовало,  что  покойный  покончил
свою  жизнь  через  повешение,  воспользовавшись  для  этой  цели
веревочными  вожжами,  которые  лежали  в  ящике  в  прихожей
наряду  с  прочими  старыми  и  ненужными  вещами.  Ишаев  пове¬
сился  в  гостиной,  прикрепив  петлю  к  ввинченному  в  балку  по¬
толка  крюку  для  люстры.  Повесившегося  заметил  первым  в  окно
уже  упомянутый  мною  Аталыков,  который  еженедельно  произ¬
водил  расчистку  от  снега  дорожки,  ведущей  к  крыльцу  дачи.
Он  же  телефонировал  дежурному  по  уездной  милиции.
 Внешний  —  и,  позволю  заметить,  весьма  поверхностный  —
осмотр  трупа  производился  там  же,  в  гостиной  дачи,  в  присут¬
ствии  понятых  инспектором  Ноздряком,  младшим  милиционером
Пивоваровым  и  врачом  земской  больницы  Трусановым.  Затем
труп  был  отвезен  в  Бронницы  и  помещен  там  в  морг.
 Совместно  с  сопровождающими  меня  агентами  Суховым  и
Волжаниным  я  посетил  морг,  где  произвел  вторичный  осмотр
трупа  и  его  дактилоскопирование.
 Путем  сличения  доставленных  из  Саратова  фотографий
Дмитрия  Прилетаева,  а  особо  оттисков  его  пальцев  и  антропо¬
метрических  данных,  нами  установлено,  что  человек,  обнару¬
женный  мертвым  на  даче  Бетиных,  где  он  жительствовал  под
185

фамилией  Ишаева,  и  Дмитрий  Прилетаев  —  одно  и  то  же  лицо.
 Вторичный  осмотр  трупа  выявил  и  другое  важное  обстоя¬
тельство.
 Прибывший  по  моему  вызову  из  Москвы  судебный  медик
профессор  Серебровский  подтвердил  вышеуказанное  соображение.
Произведя  вторичный  внешний  осмотр  трупа  и  его  вскрытие,
Серебровский  дал  заключение,  что  Прилетаев  не  покончил  жизнь
самоубийством,  а  был  убит.  По  мнению  профессора  Серебров-
ского,  Прилетаеву  могли  нанести  сильный  удар,  в  результате
которого  он  потерял  сознание,  а  затем  уж  его  повесили,  инсце¬
нируя  таким  образом  самоубийство  (в  затылочной  части  черепа
трупа  зафиксирована  трещина.  См.  заключение  судебно-медицин¬
ского  эксперта).
 Вторичное  обследование  дачи  Бетиных  и  учиненные  нами  до¬
просы,  протоколы  коих  при  сем  прилагаю,  подтверждают  обос¬
нованность  выводов  профессора  Серебровского  и  позволяют  в
какой-то  мере  восстановить  картину  происшедшего.
 Имею  честь  обратить  Ваше  внимание  на  нижеследующее:
 1. 	Высота  потолка  в  гостиной  дачи  и  стула,  найденного  опро¬
кинутым  у  ног  повешенного,  свидетельствуют,  что  Дмитрий  При¬
летаев,  стоя  на  означенном  стуле,  не  мог  сам  дотянуться  до  пет¬
ли  и  просунуть  голову  в  эту  петлю,  длина  коей  указана  в  про¬
токоле,  составленном  инспектором  Ноздряком.  Он  был  повешен
убийцами,  из  коих,  по  меньшей  мере  один,  был  значительно
выше  его  ростом.
 2. 	Удар,  оглушивший  Дмитрия  Прилетаева,  видимо,  был  на¬
несен  ему  в  прихожей,  откуда  его  перетащили  в  гостиную,
где  и  повесили  на  веревочных  вожжах,  взятых  из  той  же  при¬
хожей.
 На  повешенном  оказался  лишь  один  ботинок.  Другой,  в  за¬
шнурованном  виде  с  надорванным  каблуком,  найден  в  коридоре,
ведущем  из  прихожей  в  гостиную  (см.  план  дачи  Бетиных).
В  коридоре  же  агентом  первого  разряда  Суховым  обнаружен
клочок  материи  от  брюк  Прилетаева  на  гвозде,  вбитом  в  стену
в  одиннадцати  вершках  от  пола.  На  полу  означенного  коридора
найдены  раздавленные  карманные  часы  Прилетаева,  коробка  из-
под  папирос  «Гродненский  гусар»  с  тремя  папиросами,  а  в  ще¬
лях  пола  —  несколько  закатившихся  туда  медных  монет.  Одеж¬
ная  настенная  вешалка  в  прихожей,  ранее,  по  показаниям  сви¬
детелей,  бывшая  исправной,  повреждена:  у  нее  проломлена  фа¬
нерная  дверца  и  сорвана  с  винта  средняя  полка.  У  висящей  на
стене  головы  оленя  надломлена  одна  из  ветвей  правого  рога.
 Входная  дверь  дачи  к  моменту  прибытия  уездных  милицей¬
ских  чинов  была  заперта  лишь  на  самозащелкивающийся  фран¬
166

цузский  замок,  в  то  время  как,  утверждает  дворник  Аталыков,
покойный  жилец  имел  обыкновение  задвигать  задвижку  и  наде¬
вать  цепочку.  Что  же  касается  до  двери  гостиной,  закрытой
изнутри  на  ключ  (означенная  дверь  была  взломана  прибывши¬
ми  по  вызову  Аталыкова  сотрудниками  Бронницкой  уездной
милиции),  то  произведенный  мною  осмотр  ключа  выявил  на  оном
характерные  царапины.  Вышеупомянутое  обстоятельство  даст
повод  предположить,  что,  повесив  Прилетаева,  преступники,  на¬
ходясь  снаружи,  закрыли  дверь  на  ключ  с  помощью  специаль¬
ных  щипчиков  типа  «уистити»,  нередко  применяемых  профес¬
сиональными  квартирными  ворами.
 Исключая  прихожую,  в  коей  имеются  видимые  следы  напа¬
дения  на  Дмитрия  Прилетаева,  и  коридора,  ведущего  в  гости¬
ную,  в  помещениях  дачи  явного  беспорядка  не  установлено
(см.  протоколы  допросов  горничной  Бетиных  Е.  Марфиной,  при¬
езжавшей  на  дачу  за  посудой  приблизительно  за  десять  дней  до
убийства,  и  дворника  Аталыкова).
 Как  явствует  из  показаний  Мшагина,  домовладение  коего
соседствует  с  участком,  занимаемым  дачей  Бетиных,  за  двое  или
трое  суток  до  того,  как  ему  стало  известно  о  самоубийстве  жиль¬
ца  Бетиных,  около  часа  ночи  его  разбудил  шум  автомобильного
мотора  (самого  автомобиля  он  не  смог  разглядеть:  вероятно,  тот
находился  на  повороте  дороги,  за  пригорком,  поросшим  молодым
сосняком.  См.  план  местности).  Затем  шум  мотора  смолк.  А  ми¬
нут  через  десять  Мшагин  увидел,  как  зажегся  свет  сперва  на
кухне  дачи  Бетиных  (Прилетаев  имел  обыкновение  ночевать  на
кухне,  откуда  был  вход  в  погреб,  утверждая,  что  там  теплее),
а  затем  и  в  прихожей.  Свет  на  кухне  продолжал  гореть,  а  в  при¬
хожей  его  вскоре  погасили,  но  зато  зажгли  в  гостиной,  а  затем
м  в  других  комнатах.  Когда  Мшагин  минут  через  сорок  вновь
заснул,  свет  на  даче  Бетиных  везде,  кроме  кухни,  был  уже  по¬
гашен.
 На  кухне  и  в  погребе  обнаружены  окурки  папирос  «Париж»
с  продольно  смятым  мундштуком  (Прилетаев  курил  папиросы
«Гродненский  гусар»,  имел  привычку  жевать  мундштук  и  не
докуривал  до  конца),  кои  курил  кто-то  из  приехавших.
 Тот  факт,  что  ценности,  похищенные  из  ризницы,  помимо
увезенных  Константином  Прилетаевым  в  Саратов,  хранились  до
убийства  Дмитрия  в  погребе  дачи  Бетиных  в  бочке,  предназна¬
ченной  для  квашеной  капусты,  сомнений  не  вызывает.  Именно
оттуда  они  были  похищены  убийцами  Дмитрия  Прилетаева.
 Дмитрий  Прилетаев,  поселившись  на  даче  Бетиных,  застлал
пол  кухни  домотканым  половиком  и  установил  на  том  месте,
еде  под  половиком  находилась  дверца  в  погреб,  кухонный  шкап-
187

чик,  ранее  стоявший  у  стены.  Похитив  ценности,  преступники
хотели  поставить  шкапчик  на  прежнее  место.  Однако  на  поло¬
вике  остались  складки,  а  ножки  шкапчика  не  полностью  сов¬
местились  с  прежними  вдавлинами  (см,  вторичный  протокол
осмотра  места  происшествия).
 При  обследовании  погреба,  из  коего  пришлось  удалить  часть
предметов,  затруднявших  осмотр,  нами  были  обнаружены  огарки
двух  стеариновых  свечей  в  медных  подсвечниках  и  керосиновая
лампа.  В  верхней  части  одного  из  огарков  явственно  видны  от¬
печатки  пальцев,  не  совпадающие  по  своему  узору  с  пальцами
покойного.
 Агентом  второго  разряда  Волжаниным  найдены  две  раздав
ленные  серые  жемчужины  на  полу  у  нижней  ступеньки  и  че
тыре  зерна  мелкого  жемчуга  в  щели  днища  той  бочки,  в  коей
Прилетаев  хранил  похищенное.  В  двух  саженях  от  означенной
бочки,  у  стены,  под  ведром,  на  котором  стояла  свеча,  валялся
кусок  брезента  того  же  цвета  и  разбора,  что  и  найденный  ра*
ботинками  Московской  уголовно-розыскной  милиции  в  патриар
шей  ризнице  при  первичном  осмотре  места  происшествия.
 Приложение  на  60  страницах.
 Инспектор  Московской  уголовно-розыскной  МИЛИЦИН
 П.  Борин
 ГЛАВА  ДЕВЯТАЯ
 Муха  зимой  в  комнате  -
это  к  покойнику...
 I
 Так  за  несколько  дней,  пока  восстанавливали  связь  с  Са¬
ратовом,  решилась  судьба  удачливого  вора  Дмитрия  Прилетав  -
ва,  превратившегося  в  одну  из  зимних  ночей  тысяча  девятьсот
восемнадцатого  года  из  обычного  домушника  в  обладателя  ска
зочных  сокровищ.  Калиф  на  час  был  убит,  а  его  несметные  бо¬
гатства,  покинув  бочку  из-под  квашеной  капусты,  переместились
в  чьи-то  сундуки  или  карманы.  Наши  расчеты  на  то,  что  дело
об  ограблении  патриаршей  ризницы  будет  закончено  еще  до
188

открытия  в  Москве  чрезвычайного  съезда  Советов,  не  оправда¬
лись.  Операция  в  Краснове  не  стала  завершающей  главой  розыс¬
ка,  но  все  же,  как  выяснилось  в  дальнейшем,  она  приблизила
развязку...
 Кто  же  побывал  перед  нами  на  даче  Бетиных?
 Вчитываясь  в  справку  Борина,  акты,  протоколы  допросов,  рас¬
сматривая  план  места  происшествия,  я  видел  перед  собой  не  зло¬
счастную  дачу  и  не  раскачивающийся  на  веревочных  вожжах
труп  уроженца  села  Ягодные  Поляны,  начавшего  свой  жизнен¬
ный  путь  на  пристани  Черный  затон  и  закончившего  в  петле  на
крюке  от  люстры  в  гостиной  милого  домика  с  видом  на  сос¬
новый  бор.  Документы  вызывали  у  меня  в  памяти  другие,  но
не  более  симпатичные  картинки:  обледенелый  от  помоев  суг¬
роб  с  елозящим  пьяным;  залепленная  снегом  вывеска  трактира
Телятникова;  толстяк  под  фикусом,  поливающий  вином  голову
соседа;  лысый  офицер,  вообразивший  себя  лошадью;  чад  кухни
и  бесконечные  полутемные  коридоры,  по  которым  вел  меня  «не¬
христь»  на  свидание  с  веселым  разбойничком...  И  наконец,  сам
Никита  Африканович  Махов,  примерный  христианин,  горячо  со¬
чувствующий  Советской  власти...
 «А  револьверт-то  к  чему,  Леонид  Борисович?..  Здесь  народ,
хоть  и  конобойный,  а  все  по-тихому  любит,  без  пальбы...»
 На  даче  Бетиных  обошлось  без  пальбы  и  без  излишнего  шу¬
ма.  Все  произошло  быстро,  тихо  и  благопристойно.  Тихо,  никого
не  беспокоя,  вошли,  тихо  оглушили  Прилетаева,  тихо  и  деликат¬
но  его  повесили.  Тихо,  чтобы  не  нарушить  чуткий  сон  всего
опасающихся  обывателей,  увезли  извлеченные  из  погреба  цен¬
ности  патриаршей  ризницы...
 Видно,  «первый  министр  Хитрова  рынка»  с  самого  начала
великолепно  знал,  что  Дмитрий  остался  в  Краснове  и  подыски¬
вает  оптовых  покупателей.  Направив  нас  по  следу  Констан¬
тина,  он  не  только  хотел  расправиться  с  опостылевшим  ему  са¬
ратовским  конкурентом,  которого  он,  вероятно,  с  помощью  по¬
лиции  когда-то  выжил  из  Москвы,  но  и  продемонстрировать
свою  лояльность,  заранее  отвести  от  себя  всяческие  подозрения
и  спокойно,  не  торопясь,  подготовить  задуманное  им  убийство.
 —  Таким  образом,  теперь  центр  всей  работы  —  Хитров  ры¬
нок,  —  сказал  я,  заканчивая  совещание  группы.  —  Скорей  все¬
го  именно  там  будут  найдены  убийцы  Прилетаева  и  спрятанные
ими  ценности.  Особое  внимание  —  Маховке  и  трактиру  Телят¬
никова.  Ясно?
 Как  будто  все  всем  было  ясно...
 Когда  участники  совещания  разошлись,  Борин  попросил  раз¬
решения  поработать  еще  денек  в  Краснове.
 189

Я  не  возражал.
 —  Дышите  красковским  воздухом.  Может  быть,  действитель¬
но  оттуда  какую-нибудь  тропочку  на  Хитровку  проложите.
 —  Может  быть,  на  Хитровку,  а  может  быть,  еще  куда...  —
неопределенно  сказал  Борин.
 Мы  помолчали.  В  кабинет  вошел  Сухов,  вопросительно  по¬
смотрел  на  нас.  Положил  мне  на  стол  текст  телеграммы  началь¬
нику  Саратовской  уголовно-розыскной  милиции.  В  связи  с  убий¬
ством  Прилетаева  мы  просили  немедленно  допросить  его  брата
по  ряду  интересующих  нас  вопросов,  сообщить  телеграфно  ре¬
зультаты,  а  затем  незамедлительно  этапировать  Константина
в  Москву.
 —  Можно  отправлять?
 —  Да,  и  побыстрей.
 Когда  Сухов  вышел,  я  сказал:
 —  Вы  забыли,  Петр  Петрович,  про  наш  уговор.  Помните,
в  ювелирной  мастерской  патриаршей  ризницы?
 —  Виноват,  запамятовал...
 —  Мы  тогда  с  вами  договорились  ценить  время.
 —  Ах,  вон  вы  о  чем!  Как  же,  помню,  помню...  Вы  меня
тогда  изволили  отчитать,  как  мальчишку.  Но  разве  я  нынче
в  чем  провинился?
 —  Увы.  Умолчание  —  тоже  напрасная  трата  времени.  Вы
вынуждаете  меня  задавать  вопросы.
 —  Какие  же,  позвольте  полюбопытствовать?
 —  Вы  исключаете  участие  Махова  в  убийстве  Дмитрия  При¬
летаева?
 Борин  тоненько  усмехнулся.  Топорща  усы,  сказал:
 —  А  вы  психолог,  Леонид  Борисович.  —  Он  прищурился,
собрав  мешочками  морщинки  под  глазами.  —  Но  все  же,  по¬
звольте  заметить,  Леонид  Борисович,  вы  несколько  упрощаете
мой  подход.  «Исключаю»...  Нет-с.  Я  не  исключаю  Махова.  От¬
нюдь.  Как  говорит  Хвощиков,  в  жизни  все  бывает,  даже  то,  чего
не  бывает.  Так-то.  Может  быть,  вы,  Леонид  Борисович,  и  правы:
организатор  красковского  пикника  —  Никита  Африканович.
Охотно  допускаю.  Но...
 —  Бот  это  «но»  мне  и  расшифруйте.
 —  Дабы  не  тратить  попусту  времени,  вкратце,  натурально?
 —  Нет,  поподробней.  Регламента  не  устанавливаю.
 —  Что  так?
 —  О  том,  как  найти  ценности  на  двадцать  три  миллиона
рублей,  можно  говорить  и  без  регламента,  —  объяснил  я.  —
Двадцать  три  миллиона  того  стоят.  И  ваше  мнение  тоже...
 190

—  Польщен,  —  кивнул  он.  —  Премного  вам  благодарен  за
столь  лестную  для  меня  аттестацию.  Тогда  я  позволю  себе  при¬
вести  некоторые  наиболее  существенные  соображения.
 Аргументы  Борина  сводились  к  следующему:
 1. 	Махов  узнал  об  ограблении  патриаршей  ризницы  раньше
нас.  Тогда  же  ему  было  известно,  что  это  сделали  братья  Пря-
летаевы.  Прилетаевы  собирались  продать  Махову  часть  укра¬
денного,  дали  ему  на  время  наиболее  крупные  драгоценные  кам¬
ни,  подарили  жемчуг,  который  он  через  Дублета  перепродал
члену  союза  хоругвеносцев.  Короче  говоря,  Прилетаевы  обща¬
лись  с  ним  не  через  третьих  лиц,  а  непосредственно.  Что  ме¬
шало  Махову  тогда  же  «убрать»  их  и  завладеть  награбленным?
Тогда  это  было  намного  легче  и  проще.  Зачем  же  он  ждал
столько  времени?  Для  чего?  Никита  Африканович  не  из  тех,
кто  долго  колеблется,  прежде  чем  принять  решение.
 2. 	Среди  неписаных  законов  «вольного  города  Хивы»  есть
и  такой:  самое  тяжкое  преступление  —  убить  вора,  чтобы  за¬
владеть  тем,  что  он  украл.  Пренебрежение  этим  законом  чре¬
вато  тяжелыми  последствиями  даже  для  верхушки  Хитрова  рын¬
ка.  Махов  вынужден  считаться  с  этим  законом.  Именно  поэтому
он  не  решился  убрать  Прилетаевых  тогда,  сразу  же  после  кра¬
жи,  и,  видимо,  непричастен  к  теперешнему  убийству  в  Крас¬
нове.
 3. 	Но  допустим,  что,  размышляя  в  течение  почти  двух  ме¬
сяцев,  Махов  пришел  к  выводу,  что  миллионы  стоят  того,  что¬
бы  поступиться  хитрованскими  законами.  Тогда  возникает  дру¬
гой  вопрос:  зачем  в  таком  случае  потребовалась  встреча  с  за¬
местителем  председателя  Совета  милиции  Косачевским,  кото¬
рому  Махов  назвал  фамилии  воров  и  саратовского  барыги?  Толь¬
ко  для  того,  чтобы  поставить  под  удар  своего  конкурента  Чур¬
кина?  Сомнительно.  Во-первых,  он  в  результате  этой  встречи  те¬
ряет  саратовские  миллионы.  Во-вторых,  он  подсказывает  Крса-
чевскому,  кто  мог  организовать  красковский  пикник.  А  в-треть¬
их,  уж  если  пренебрегать  хитрсвскими  законами,  то  зачем  ме¬
лочиться?  Убирать,  так  всех  троих:  и  Чуркина,  и  Прилетаевых.
Семь  бед  —  один  ответ.  Московский  уголовный  розыск  впуты¬
вать  во  всю  эту  историю  ни  к  чему.
 4. 	Убийство  Дмитрия  Прилетаева  пытались  представить  са¬
моубийством.  За  долгие  годы  работы  в  сыскной  полиции  Борину
неоднократно  приходилось  сталкиваться  с  такими  казусами.  Но
к  инсценировкам  обычно  прибегали  сыновья  богатых  папаш,  ко¬
торым  не  терпелось  поскорей  получить  наследство,  жены,  род¬
ственники,  любовники  и  любовницы  —  то  есть  те,  кто  так  или
191

иначе  был  связан  с  убитым,  составлял  его  окружение  и  за¬
тем,  безутешно  рыдая,  шел  за  его  гробом.
 Профессиональные  же  «мтжрушечники»  заботились  лишь
о  том,  чтобы  не  оставлять  следов.  Они  понимали,  что  уличить  их,
посторонних,  трудно,  а  разыскать  и  того  трудней...
 Так  было  раньше.  А  уж  теперь,  когда  карманники,  недолго
думая,  палят  в  живот  своим  нервным  клиентам  из  шпалеров,  а
«стопорилы»  разве  что  не  обстреливают  квартиры  из  пулеме¬
тов,  кто  и  зачем  будет  выдавать  убийство  за  самоубийство?
Хитроване-кие  «мокрушечники»  на  Маховке  не  хуже  Москов¬
ского  совета  милиции  знают,  как  низок  уровень  раскрываемости
убийств.  Чего  греха  таить,  ежели  бы  у  «Теленочка»  задушили,  не
дай-то  бог,  товарища  председателя  Московского  совета  милиции
Леонида  Борисовича  Косачевского,  то  он,  Борин,  не  поручился
бы,  что  виновные  окажутся  на  скамье  подсудимых...
 —  Так-то,  глубокоуважаемый  Леонид  Борисович.  —  Он  стук¬
нул  себя  пальцем  по  лбу.  —  Все,  что  здесь  имел,  выложил  на
стол.  А  вы  уж  решайте:  обоснованные  сомнения  у  старика
или  нет.
 Пожалуй,  из  всех  аргументов  Борина  наиболее  убедительным
мне  представлялся  последний.  Действительно,  почерк  преступле¬
ния  был  слишком  вычурным  для  подручных  Махова.  Привыкший
при  князе  Львове  и  Керенском  к  полной  безнаказанности,  уго¬
ловник-профессионал  не  очень-то  изощрялся  в  хитростях.  Убил  —
взял  —  ушел  —  продал.  Именно  по  этой  примитивной  формуле
совершалось  подавляющее  большинство  преступлений.  Конечно,
ограбление  патриаршей  ризницы  нельзя  было  отнести  к  обыч¬
ным  преступлениям.  Но  какая  нужда  так  обставлять  убийство
Дмитрия  Прилетаева?  Страх  перед  уголовным  розыском?
 Что-то  я  не  замечал  во  время  свидания  у  «Теленочка»,  чтобы
Махов  трепетал  от  ужаса.  Нет,  веселый  разбойничек  держался
с  милой  непринужденностью.  Он  даже  не  отказал  себе  в  удо¬
вольствии  слегка  подшутить  над  гостем-несмышленышем,  ко-
торый  наивно  верил  в  своих  сопровождающих  и  револьвер.
 Правда,  Никита  Африканович  должен  был  понимать,  что
если  большевики  удержатся  у  власти,  то  они  месяц  от  месяца
будут  все  сильней  и  сильней.  И  тогда  они  не  потерпят  больше
хитровской  вольницы.  Но  неужто  Махов  рассчитывает  на  то,  что
при  разгроме  Хивы  ему  будет  оказано  снисхождение?  Нет,  Ма¬
хов  не  дурак.  Убил  он  Дмитрия  Прилетаева  или  нет,  а  конец
Хивы  —  это  конец  и  Никиты  Африкановича.  Если  не  уедет  из
Москвы,  не  скроется,  —  стоять  ему  у  стенки.
 И  все  же...
 —  Хорошо,  —  сказал  я.  —  Допустим,  Махов  непричастен
 192

к  красковскому  делу.  Но  тогда  кто  же  побывал  в  Краскоие  и
«по-родственному»  повесил  Прилетаева?
 Борин  развел  руками.
 —  Не  знаю,  Леонид  Борисович.  Честно  вам  говорю:  не  знаю.
 —  Но  какие-нибудь  предположения  у  вас  должны  быть?
 —  Натурально,  должны  быть.  Но  их  нет,  Леонид  Борисо¬
вич.  Одни  лишь  сомнения,  кои  я,  злоупотребив  вашим  благо¬
склонным  вниманием,  и  высказал.  А  предложений  нет.  Как  го¬
ворится,  чем  богаты,  тем  и  рады.
 —  Негусто...
 —  Уж  куда  жиже!  —  поддакнул  Борин  и,  видно,  вспомниз
про  телячий  паштет,  который  некогда  готовил  в  ресторане  Ни¬
колаевского  вокзала  несравненный  Деборг,  съехидничал:  —  Как
нынешний  суп  из  воблы.
 —  Вот-вот  —  ни  телятины,  ни  шампиньонов...
 —  Уж  какие  там  шампиньоны!  —  вздохнул  он.  —  Одно  во¬
ображение...
 —  ...и  вобла,  —  закончил  я.  —  Но  вернемся  к  нашим  бара¬
нам.  Итак,  говорите,  Красково...  Ну  хорошо,  Красково.  Но  на
что  вы  рассчитываете?
 —  Красково  не  Париж  и  не  Лондон,  Леонид  Борисович.
 —  Не  смею  спорить.
 —  А  раз  так,  то  человеку  там  затеряться  трудно.  В  дач¬
ном  поселочке  все  на  виду.  Сомнительно,  чтобы  покойный,  пре¬
бывая  там,  никогда  не  показывался.  И  на  станции  его  приме¬
чали,  и  в  самом  поселке.  Может,  и  соседи  наведывались.  Кто-то
с  ним  беседу  вел,  а  с  кем-то  он.  Приезжал  к  нему  кто  —  ви
дели,  уезжал  от  него  кто  —  тоже  не  без  внимания  оставляли.
Тары-бары-растабары...  Поимейте  в  виду,  что  Прилетаев  гам
с  первых  чисел  января  жительствовал...
 В  логике  Борину  отказать  было  нельзя.
 —  Так  что,  Леонид  Борисович,  подышу-ка  я  несколько  дней
дачным  воздухом.
 —  Дышите,  —  согласился  я.
 В  Краснове  Борин  пробыл  недолго.  Но  дачный  воздух  по
шел  на  пользу  не  только  ему...  Уже  к  исходу  второго  дня  ом
привез  в  Москву  узкогрудого  и  лупоглазого  человечка  с  усика¬
ми  и  пробором,  рассекающим  его  голову  на  две  равные  поло
винки.
 —  Прошу  любить  и  жаловать,  —  весело  представил  чело
вечка  Борин,  —  бескорыстный  покровитель  всех  красковски^.
бильярдистов,  мастер  кия,  рыцарь  мелка  и  труженик  лузы,
Местный  маркер.
 13  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь*,  том  3 	19S

—  Гоша,  —  поклонился  мне  человечек  и  даже  шаркнул  нож¬
кой.  —  Гоша  Чилим.  Может,  слышали?
 —  Сожалею,  но  не  привелось.
 —  Меня  в  Краснове  все  знают,  —  похвастался  Гоша.
 —  Единственный  и  самый  популярный  маркер  на  весь  по¬
селок,  —  подтвердил  Борин.
 Выяснилось,  что  наши  сведения  о  покойном  были  далеко  не
полны.  Оказалось,  что  Дмитрий  Прилетаев  был  не  только  удач¬
ливым  вором,  но  умелым  бильярдистом,  одинаково  сильным  как
в  русской  пятишаровой,  так  и  в  берлинской.  Гоша  мог  засви¬
детельствовать  под  присягой,  что  Степан  Андреевич  (в  поселке
Прилетаева  знали  под  этим  именем)  на  его  глазах  ни  разу  не
киксовал  и  делал  шары  такими  триплетами,  что  лучшие  крас-
ковские  бильярдисты  и  те  ахали.
 —  Гоша  видел  Степана  Андреевича  в  Москве  незадолго  до
самоубийства,  —  прервал  маркера  Борин.
 —  Да-с,  —  подтвердил  Гоша.
 —  В  чайной  общества  трезвости  у  Николаевского  вокзала,
если  не  ошибаюсь?
 —  Да-с,  —  снова  сказал  Гоша.  —  Чай  пили.
 —  И  не  один?
 —  Вдвоем.
 —  Вот  и  расскажите  нам  поподробней  о  внешности  того
господина,  —  ласково  попросил  Борин.
 Человек,  которого  описал  Гоша,  был  хорошо  знаком  и  мне
и  Борину...
 —  А  вы,  Петр  Петрович,  были  правы,  —  сказал  я,  когда
показания  маркера  были  запротоколированы.
 —  В  чем?
 —  В  целебности  красковскогс  воздуха,  разумеется.
 —  Зато  я  ошибся  в  другом,  —  сказал  он.  —  Похоже  на  то>
что  в  игре  участвуют  не  одни  «маляры»...  А  что  будем  делать
с  Хитровкой?
 —  Покуда  подождем  ее  полностью  отбрасывать.  Как  гово¬
рит  ваш  «раскрепощенный  лудильщик»?
 —  «В  жизни  все  бывает,  даже  то,  чего  не  бывает»,  —  про¬
цитировал  Борин  Хвощикова.
 Но  Хитровку  мы  вскоре  все  же  отбросили...
 II
 О  том,  что  столица  переносится  в  Москву,  официально  объ-
явлено  еще  не  было.  Но  в  городе  уже  об  этом  знали.  Знала
194

о  предполагаемом  приезде  народных  комиссаров  и  членов  ВЦИК.
Знали  об  эвакуации  из  Петрограда  советских  учреждений.
 Слухи  о  переезде  Советск  эго  правительства  стали  для  бур¬
жуазных  газет  сигналом  к  началу  новой  кампании  против  боль¬
шевиков,  кампании  еще  болеэ  яростной,  чем  прежняя.
 И  хотя  листы  этих  газет  белели  проплешинами  цензурных
изъятий,  их  редакторам  грех  было  жаловаться  на  ограничение
большевиками  свободы  мысли.  По  моему  мнению,  оная  мысль
так  бесшабашно  резвилась  в  некоторых  статьях  и  корреспон¬
денциях,  что  дальше  уж  было  некуда.  Щедро,  не  жалея  слюны,
оплевывались  члены  ВЦИК,  внешняя  и  внутренняя  политика  ра¬
боче-крестьянской  власти,  «узурпировавшей  права  зеркала  на¬
родной  воли  —  Учредительного  собрания».  В  «Русских  ведомос¬
тях»  некто,  скрывающийся  за  инициалами  Е.  М.,  охарактеризо¬
вав  для  начала  большевизм  как  социализм,  поставленный  вверх
ногами,  а  ленинизм  как  идеологию  деклассированной  солдатчи¬
ны,  повизгивая  от  бессильной  злобы  в  каждом  абзаце,  писал:
«Жри  скорей  другого,  чтобы  он  не  сожрал  тебя,  —  таков  глав
нейший  декрет  социалистической  революции,  единственный  не
расклеенный  на  заборах,  но  всаженный  огненным  клеймом
в  обезумевшую  душу  народа».
 С  особым  удовольствием  смаковали  «небывало  позорные»
условия  Брестского  мира,  разногласия  между  большевиками  и
левыми  эсерами  и  в  среде  самих  большевиков.
 С  нетерпением  и  в  то  же  время  с  некоторой  опаской  ждали
«всемосковского»,  а  можег,  и  всероссийского,  —  кто  знает?  —
восстания  анархистов.
 Действительно,  все,  о  чем  говорил  Рычалов  накануне  моего  по¬
сещения  Дома  анархии,  из  проблематичной  возможности  посте¬
пенно  превращалось  в  нечто  более  реальное.  Отряды  черной
гвардии  в  конце  февраля  и  в  первых  числах  марта  захватывали
все  новые  и  новые  особняки,  кольцо  которых  стягивало  нахо¬
дящиеся  в  центре  советские  учреждения.  Б  захваченные  особ¬
няки  свозилось  со  всех  концов  города  оружие,  и  они  грозно
ощетинились  ручными  и  станковыми  пулеметами.  В  Доме  анар¬
хии,  по  нашим  сведениям,  имелись  и  два  орудия,  правда,  в  од¬
ном  из  них,  кажется,  был  испорчен  замок.
 Тон  статей  в  газете  «Анархия»  становился  с  каждым  днем
развязней.  Газета  федерации  открыто  призывала  «к  третьей  со¬
циальной  революции».
 «Народ  хорошо  помнит  недавний  лозунг  тех  же  большеви¬
ков  —  «Грабь  награбленное!»  —  демагогировали  идеологи  с  Ма¬
лой  Дмитровки.  —  Народ  не  может  и  не  хочет  ждать.  Не  ра¬
бочий  контроль  и  не  национализация,  а  немедленная  передача
13*
 195

фабрик  и  заьодов  в  собственность  и  управление  оабочим,  которые
на  них  трудятся!  Не  рабсЛе-крестьянское  правительство,  стоя¬
щее  над  народом,  а  свободный  от  всякого  правительства  и  вся¬
кой  власти  народ!
 Не  позорный  капитулянтский  мир  с  германскими  капита¬
листами,  а  освободительная  война  угнетенных  всего  мира  про¬
тив  угнетателей!»
 Вновь  зашевелились  учредиловцы.  То  на  одной,  то  на  другой
квартире  собирались  бывшие  офицеры.  В  Замоскворечье,  в  Охот¬
ном  ряду,  на  Солянке,  в  трактирах  и  кухмистерских  появились
мордастые  молодцы  из,  казалось  бы,  канувшего  в  Лету  «Союза
русского  народа».  «Союзнички»  извлекали  из  сундуков  свои  сде¬
ланные  наподобие  церковных  хоругвей  знамена,  значки  с  крес¬
том,  царской  короной  и  Георгием  Победоносцем,  пьянствовали,
грозились,  точили  ножи...
 Готовилась  к  очередному  наступлению  против  большевиков
и  церковь.  Это  чувствовалось  по  тону  статей  в  «Церковной  прав¬
де»  и  «Православном  паломнике»,  в  «Церкви  и  жизни»  и  «Бо¬
гословском  вестнике».
 Соборный  совет  спешно  формировал  свои  «полки»  и  «ди¬
визии».
 При  нем  была  создана  «комиссия  о  гонениях  на  православ¬
ную  веру».  На  собрании  представителей  приходских  советов
Москвы  было  принято  решение  все  приходы  города  слить  в  еди¬
ный  «Союз  объединенных  приходов»  во  главе  с  «Союзным  со¬
ветом».  Повсюду  возникали  «братства»,  которыми  руководил
«Всероссийский  совет  приходских  общин».
 Вышедшая  из  окопов  церковь  обладала  многочисленной  ар¬
мией,  в  сотни,  а  то  и  в  тысячу  раз  превышающей  антибольше¬
вистские  силы  на  юге,  западе  и  Урале.
 Рычалов,  всегда  питавший  слабость  к  арифметике,  произвел
приблизительный  подсчет  этого  войска.
 Держа  в  руке  огрызок  карандаша,  он  говорил:
 —  По  данным  1913  года,  в  России  было  свыше  20  тысяч
монахов  и  монахинь,  более  70  тысяч  послушников  и  послуш¬
ниц.  Сколько  получается?..  То-то  и  оно.  Значит,  почти  сто  ты¬
сяч  черного  духовенства.  Верно?  Теперь  перейдем  к  белому
духовенству.  47  500  церковных  приходов.  Так?  Так.  Приходы  —
это  попы,  дьяконы,  псаломщики,  церковные  старосты,  регенты...
Но  будем  исходить  из  минимума.  Возьмем  самый  что  ни  на
есть  минимум  —  три  человека  на  приход.  Всего  три,  и  то  полу¬
чается  140  тысяч  с  хвостиком.  Теперь  чиновники  духовного  ве¬
домства,  законоучители...  Этих  никак  не  меньше  20  тысяч...
196

Сколько  выходит?  250  тысяч  с  гаком.  Это  ядро,  гвардия.  А  ведь
еще  имеются  «братчики»,  хоругвеносцы,  приходские  общинни¬
ки,  «союзники»,  наконец,  просто  примерные  прихожане,  кото¬
рые  пойдут  туда,  куда  позовут  их  иереи...  Вот  и  считай,  полу¬
тора,  а  то  и  двухмиллионная  армия,  Леонид.  Может,  и  трехмил¬
лионная,  ручаться  не  буду.  Да,  церковь  —  сила...
 И  эта  сила  теперь  все  чаще  и  чаще  напоминала  о  себе  тре¬
вожным  набатом,  который,  подобно  ночному  пожару,  вспыхивал
то  в  одном,  то  в  другом  конце  большого  города,  срывая  с  посте¬
лей  обывателей  и  призывая  их  грудью  стать  у  стен  храма;  вы¬
криками  гремящих  железными  веригами  юродивых,  предрекаю*
щих  гибель,  кровь,  голод,  пришествие  антихриста;  проповедя¬
ми  с  амвонов  «сорока  сороков»  московских  церквей...
 Кто-то  по  ночам  расклеивал  и  бросал  в  почтовые  ящики
листки  с  восьмиконечным  крестом.  В  них  печатались  молитва
о  спасении  церкви  и  воззвание  к  православному  народу,  рассказ
об  убийстве  в  Александро-Невской  лавре  священника  Петра
Скипетрова.
 Особое  место  уделялось,  разумеется,  расхищению  церковных
святынь.  Авторы  не  были  лишены  фантазии.  О  судьбе  сокро¬
вищ  патриаршей  ризницы  строились  самые  смелые  предполо¬
жения.
 Уж  не  ценой  ли  священных  сосудов,  хранившихся  в  ризнице,
куплен  у  тевтонов  Брестский  мир?
 Кто  знает,  может  быть,  сейчас,  когда  православные  читают
эти  написанные  кровью  сердца  строки,  в  Берлине  кайзер  Виль*
гельм  примеряет  митру  патриарха  Никона  (других,  более  акту¬
альных  занятий  у  кайзера  не  предполагалось),  а  австро-венгер  •
ские  банкиры  глумятся  над  священными  сосудами  и  взвешива¬
ют  золотые  слитки  из  переплавленных  крышек  старинных  цер
ковных  книг  и  окладов  чудотворных  икон?
 Скорее  всего  к  этим  листкам,  выпускаемым  какой-то  под
польной  типографией,  Тихон  отношения  не  имел.  «Пушечный
патриарх»  (Тихона  избрали  патриархом  под  гром  пушек  Ок
тябрьской  революции)  не  запачкал  бы  своих  рук  распростране¬
нием  подобных  измышлений.
 По  сведениям  Рычалова  и  комиссара  по  делам  исповеданий
Московского  Совнаркома,  листки  писались  и  распространялись
по  наущению  и  при  прямом  участии  самых  правых.  Комиссар
по  делам  исповеданий,  который  чувствовал  себя  в  храме  Хрис
та  Спасителя  так  же  свободно,  как  в  Московском  Совдепе,  пря
мо  называл  архиепископа  Антония  Храповицкого  и  протоиерей
Вссторгова.  Антоний  был  старым  и  последовательным  врагов
революции.  Выходец  из  древнего  боярского  рода  Храповицких,
197

издавна  владевших  обширными  поместьями  в  Новгородской  гу¬
бернии,  Антоний,  променяв  блестящий  мундир  офицера  на
скромную  рясу,  мечтал  стать  новым  Филаретом  или  Никоном.
Но,  увы,  времена  изменились:  царской  камарилье  требовались
не  Никоны,  а  Распутины.  Тем  не  менее  Антоний  последовательно
отстаивал  интересы  династии  Романовых.  Еще  в  1905  году  он
советовал  царю,  «надежному  щиту  растерзанной  родины»,  обра¬
титься  к  «народу-мстителю»  (то  есть  к  черносотенцам)  с  при¬
зывом  самосудом  покончить  с  участниками  революции  («Баня
была  бы  сильная,  но  зато  в  один  месяц  революция  была  бы
сметена  с  лица  русской  земли»,  а  «...вместо  «Марсельезы»  раз¬
давались  бы  священные  песнопения»).
 В  отличие  от  Антония  один  из  руководителей  Московского
отделения  «Союза  русского  народа»,  протоиерей  Восторгов,  не
имел  ни  знатных  предков,  ни  фамильного  герба,  а  по  уверениям
некоторых  —  даже  чистого  носового  платка.  К  пьянице  и  стя¬
жателю  Восторгову  вполне  подходило  определение  того  же  Ан¬
тония,  данное  им  бывшему  обер-прокурору  святейшего  Синода
Саблеру,  —  такой  и  у  самого  господа  бога  при  возможности
из  кармана  кошелек  вытянет...
 При  виде  Восторгова  у  Антония  всегда  брезгливо  оттопыри¬
валась  нижняя  губа.  Но  к  концу  семнадцатого  года  оба  иерарха
подружились.  Их  объединяла  ненависть  к  Советской  власти.
 Если  буржуазных  писак  легко  было  припугнуть  (а  они  боя¬
лись  всего,  в  том  числе  и  закрытия  своих  газет);  офицеров,  не
ко  времени  затеявших  игру  в  заговоры,  —  арестовать;  анархи¬
стов,  по  мере  возможности,  блокировать  в  занятых  ими  особня¬
ках  красногвардейскими  отрядами;  а  для  укрощения  вечно  пья¬
ных  «союзников»  достаточно  было  усилить  наряды  милиции,  то
с  церковным  воинством  дело  обстояло  много  сложней.  И  среди
мер,  намеченных  на  начало  марта,  важное  место  отводилось  де¬
монстрации  представителям  Поместного  собора  привезенных  из
Саратова  ценностей  патриаршей  ризницы,  а  также  торжественная
передача  пресловутых  ковчегов,  в  которых  еще  недавно  хра¬
нились  риза  Иисуса  Христа  и  часть  ризы  девы  Марии.  Среди
этих  «полномочных  представителей»,  по  замыслу  Рыча  лова,  обя¬
зательно  должны  были  быть  Антоний  и  Восторгов...
 Хотя  дело  с  расследованием  ограбления  было  еще  далеко  не
ясно  (по  моей  формулировке),  а  по  формулировке  Рычалова  —
совсем  не  ясно,  я  не  очень  сопротивлялся  предполагаемому
осмотру.  Я  понимал,  что  страсти  вокруг  расхищения  святынь
нужно  приглушить,  а  с  анонимными  листками,  в  которых  Брест¬
ский  мир  заключался  с  помощью  «священных  сосудов»,  и  вовсе
покончить.
 198

Смущало  лишь  одно.  Учитывая  роль  ризницы  в  подготовляе¬
мом  наступлении,  пойдет  ли  Соборный  совет  на  частичное  са-
моразоружение?  Ведь  «расхищение  святынь  русского  народа»  —
оружие.  И  оружие  мощное.  Недаром  ясе  один  из  членов  собора,
которому  было  поручено  выяснить,  в  каком  положении  находится
расследование,  сделал  такой  доклад  на  очередном  заседании,
что  каждому  непредвзятому  слушателю  стало  ясно,  ~  сокрови¬
ща  безвозвратно  утеряны...
 —  Мы  им  пошлем  официальное  приглашение,  —  сказал  Ры¬
чалов.  —  И  попросим  делегировать  именно  архиепископа  Анто¬
ния  и  протоиерея  Восторгова.  А  ты  дополнительно  телефонируй
секретарю  патриарха,  его  юрисконсульту  и  ризничему.  Правда,
свой  долг,  как  я  уже  говорил,  вы  покуда  выполнили  лишь  на
одну  четверть...  Но  четверть  эта  оценивается  все-таки  в  семь
миллионов.  Ко  дню  переезда  правительства  в  городе  нужно  на¬
вести  порядок...
 Ш
 Лучшего  гида  для  депутации  Соборного  совета,  чем  ювелир
патриаршей  ризницы  Федор  Карлович  Кербель,  разумеется,  не
было.
 Но  Кербеля,  по  некоторым  соображениям,  пришлось  заменить
Карташовым.
 Профессор  истории  изящных  искусств,  сумрачный  и  задум¬
чивый,  сидел  в  углу  кабинета  и  курил,  сосредоточенно  наблю¬
дая,  как  струя  серого  дыма,  извиваясь  и  клубясь,  рассасывалась
где-то  под  потолком.  По  его  брюзгливому  лицу  было  видно,  что
ему  здесь  все  не  нравится:  давно  не  ремонтированный  кабинет
со  шпалерами,  покрытыми  пятнами,  беспрерывно  входящий  и
выходящий  Волжанин  с  его  косой  челкой,  тельняшкой  и  золо¬
тыми  зубами,  и,  само  собой  разумеется,  я.
 —  Может  быть,  еще  раз  осмотрите  ценности?  —  предло¬
жил  я.
 —  Я  уже  смотрел.
 За  те  дни,  что  я  его  не  видел,  Карташов  сильно  сдал.  Се¬
рыми  и  тяжелыми  слоновьими  складками  обвисла  кожа  с  недав¬
но  еще  круглых  щек,  одряб  тугой  живот,  поскучнели  глаза.
Даже  золотая  цепочка  на  жилете  и  та  не  блестела...  Похоже,
на  нем  стал  сказываться  продовольственный  кризис,  который
в  последние  дни  приобрел  в  Москве  особую  остроту.
 —  На  хлебный  юг  не  думаете  податься?
 199

—  Уже  думал  и  уже  раздумал.
 —  Что  так?
 —  Опасаюсь,  батенька,  —  почти  весело  сказал  он.  —  Я  же
круглый...  Покачусь  на  юг,  а  там,  глядишь,  не  удержусь  и  ока¬
жусь  где-нибудь  в  Константинополе  или  Неаполе,  а  то  и  в  Па¬
риж  нелегкая  занесет...
 —  И  что  же?  —  поддразнил  я.  —  Ни  талонов  на  продоволь¬
ствие,  ни  революции,  ни  холода.  Тепло,  солнце.  И  водопровод
небось  работает.
 —  Да  нет  уж,  увольте.  Это  для  вас  интернационал,  а  для
меня  —  одна  Россия.  Кондовая,  лапотная  да  сермяжная...
 —  Россия  велика.
 —  Для  кого  как.  В  Москве  мне  привычней.  Право,  при¬
вычней.
 Передо  мной  сидел  прежний  жизнерадостный  Карташов.
 —  Анекдот  вспомнил.  Мне  один  примерный  сельский  хо¬
зяин,  кулак  по-нынешнему,  душу  раскрывал.  Когда  я  часы  на
сало  обменивал...  Свиньи,  говорит,  и  те  предпочитают,  чтобы
их  не  на  бойне,  а  в  собственном  свинарнике  закалывали...
Вот  как!
 —  Рискованное  сравнение...
 —  Со  свинками?
 —  Вот  именно,  —  подтвердил  я  и  посмотрел  на  часы  —  при¬
ближалось  время  визита.
 Карташов  засмеялся  своим  булькающим  смехом.
 —  Ханжеством  изволите  заниматься.  После  того  как  Чарлз
Дарвин  доказал,  что  хомо  сапиенс  происходит  не  от  бога,  а
от  обезьяны,  —  извините...  Не  все  ли  равно  —  свинья,  обезьяна
или  какаду?  Надеюсь,  вас  не  шокирует,  что  Сократ,  Ньютон,
блистательный  Наполеон  и  глубокомысленный  Гегель  —  род¬
ственники  гориллы  или  шимпанзе,  что  их  пращуры  держались
за  ветки  хвостами  и  искали  у  себя  блох!  А  свинья  —  тихое  и
добродушное  животное.  Особенно,  когда  сыта...
 Карташову,  как  всегда,  везло.  Он  относился  к  тем  счастлив¬
цам,  которые  так  и  не  создали  своей  философской  системы,
потому  что  те  или  иные  обстоятельства  всегда  мешали  им  до¬
вести  до  логического  конца  мимоходом  высказанные  мысли.  Вот
и  сейчас  он  вынужден  был  прервать  себя  на  полуслове.  В  две¬
рях  кабинета  во  всем  своем  великолепии  стоял  иерарх  в  кло¬
буке.
 —  Архиепископ  Антоний  —  товарищ  председателя  Совета
милиции  Косачевский,  —  сказал  Карташов,  представляя  нас
друг  другу.
 200

—  Весьма  приятно,  —  густым  баритоном  сказал  Храповиц¬
кий,  и  его  белоснежная  борода  широким  веером  легла  на  грудь.
В  клобуке  с  бриллиантовым  крестом  и  осыпанной  драгоценными
камнлмп  овальной  панагией  он  был  иконописен,  красив  и  ве¬
личествен.
 Так  вот  он  какой,  Антоний  Храповицкий,  мечтавший  стать
банщиком  при  всероссийской  кровавой  бане!
 Теперь  я  понимал  честолюбивое  стремление  архиепископа
возглавить  русскую  православную  церковь.  С  такой  импозант¬
ной  внешностью»  конечно,  обидно  было  уступать  патриарший
престол  невзрачному  Тихону.  Но  что  поделаешь?  Судьба.
 В  сравнении  с  Антонием  остальные  члены  депутации  Помест¬
ного  собора  изрядно  проигрывали.  Нарочито  мужиковатый,  не¬
ряшливый  Восторгов  в  сапогах-бутылках;  полнотелый  и  корот¬
коногий  присяжный  поверенный  Кротов,  бывший  юрисконсульт
святейшего  Синода;  чувствительный,  страдающий  подагрой  граф
Олсуфьев,  то  и  дело  подносящий  платочек  к  глазам  (графа  уми¬
лял  ьид  вновь  обретенных  священных  сосудов)  —  куда  им  было
тягаться  с  несравненным  Антонием!
 Разве  вот  только  архимандрит  Димитрий...  Но  тот,  замкну¬
тый  и  молчаливый,  держался  в  стороне.  Антоний  Храповицкий,
Восторгов  и  Олсуфьев  были  ему  неприятны.  И,  несмотря  на  ис¬
креннее  желание  побороть  свою  недостойную  христианина  гре¬
ховную  неприязнь,  он  не  в  состоянии  был  этого  сделать.  И  это
угнетало  его  еще  больше.
 «Тяжеле  жить  на  свете  таким,  как  Димитрий,  —  подумал
я.  —  Да  и  где  им  жить?  Разве  что  в  захолустном  монастыре...
Но  много  ли  останется  подобных  обитателей  через  год-другой?
Да  и  какие  стены  уберегут  от  наступающей  со  всех  сторон  жиз¬
ни?  Время  пустынников  прошло.  Их  больше  не  искушают,  но
к  ним  и  не  прислушиваются».
 Я  уже  знал,  что  с  Димитрия,  по  его  личному  ходатайству,
вскоре  будет  снята  забота  о  патриаршей  ризнице,  и  он  соби¬
рается  замаливать  людские  грехи  в  Валаамской  пустыни  или  на
Соловках.  Ну  что  ж,  попутного  ветра!
 Между  тем  противоборство  пессимизма,  оптимизма,  прагма¬
тизма,  рационализма  и  еще  чего-то  закончилось  в  душе  Карта¬
шова  очевидной  победой  чувства  долга  перед  советской  милицией.
Воспарив  над  концепцией  Дарвина  и  собственными  философски¬
ми  изысканиями,  он  поражал  делегатов  Соборного  совета  зна¬
нием  предмета  и  неизвестными  им  историческими  фактами.
 Восторгов  довольно  сопел  и  приоткрывал  рот,  будто  готовясь
выпить  долгожданную  стопку  померанцевой  под  свежесоленые
ярославские  рыжики  («Ах,  мать  честная,  и  до  чего  большевики
201

Россию  довели!»),  а  граф  Олсуфьев,  которому  Карташов  успел
мимоходом  напомнить  о  его  славных  предках  —  обергофмейстере
при  Петре  Великом  Василии  Дмитриевиче  Олсуфьеве  и  ста”с-сек-
ретаре  Екатерины  Второй  Адаме  Васил  ьевиче,  —  был  растроган
и  умилен.  Даже  у  Антония  и  то  разгладились  морщины  у  глаз.
 Поэтому,  когда  я  по  знаку  Волжанина  покинул  кабинет,  что¬
бы  переговорить  из  соседней  комнаты  по  телефону  с  позвонив¬
шим  мне  Бориным,  никто,  кроме,  возможно,  Димитрия,  не  обра¬
тил  на  это  внимания.
 Борин  дсложил  мне,  что  закончил  допрос  Кербеля.
 —  Успешно?
 —  Да,  —  вопреки  своим  правилам,  четко  и  уверенно  под¬
твердил  он.
 Он  продиктовал  несколько  фамилий,  среди  которых  была  и
фамилия  барона  Василия  Мессмера.
 —  Выходит,  что  барон  сейчас  должен  быть  в  Москве?
 —  Вполне  возможно,  —  сказал  Борин.  —  Если,  натурально,
еще  не  уехал...
 И  спросил:
 —  Мне  приезжать?
 —  Нет.  Уж  вы,  Петр  Петрович,  не  сочтите  за  труд,  поску¬
чайте  маленько  в  обществе  Кербелей,  покуда  мы  здесь  все  не
выясним.
 Отдав  Сухову,  Волжанину  и  Артюхину  соответствующие  рас¬
поряжения,  я  вернулся  к  членам  Соборного  совета.
 Димитрий  стоял,  как  и  прежде,  у  окна.  Олсуфьев,  комкая
в  руке  платочек,  о  чем-то  спрашивал  довольного  самим  собой
Карташова,  а  Кротов,  Восторгов  и  Антоний  рассматривали  спе¬
циально  положенную  мною  на  видное  место  стопку  изъятых
нами  листовок,  в  которых  так  красочно  расписывалась  горест¬
ная  судьба  сокровищ  патриаршей  ризницы.
 Заметив  меня,  Антоний  нахмурился,  а  глаза  его  метнули
молнии,  способные  бы,  казалось,  испепелить  всю  стопку.  И  хотя
листки  не  загорелись,  всем  было  видно,  что  архиепископ  воз¬
мущен  и  разгневан.
 —  Огорчительно,  —  вздохнул  Восторгов,  переминаясь  с  но¬
ги  на  ногу.
 —  Порицания  и  осуждения  достойно,  —  изрек  Антоний,  а
я  добавил:
 —  И  не  только  порицания,  но  и  судебного  разбирательства.
Если  авторы  этих  листовок  не  утихомирятся,  то  они  будут  пре¬
даны  суду  за  клевету  на  Советскую  власть.  Нами  уже  ведется
дознание...  А  как  вам  известно,  тайное  раньше  или  позже,  но
становится  явным.
 202

— 	Чаще  •—  позже,  —  заверил  меня  со  знанием  дела  Ан¬
тоний.
 —  Возможно,  господин  архиепископ.  Но,  во  всяком  случае,
о  вашем  посещении  и  обо  всем  этом,  —  я  красноречиво  обвел
взглядом  комнату  со  столами,  уставленными  церковной  ут¬
варью,  —  через  день  будет  распубликовано  во  всех  газетах...
 Дверца  мышеловки  захлопнулась.
 —  В  газетах?!  —  Восторгов  болезненно  крякнул,  будто  вме¬
сто  смирновки  дернул  скипидару  или  чего  похуже.  Граф  Ол¬
суфьев  поспешно  спрятал  в  кармашек  платок,  глаза  его  мгно¬
венно  стали  сухими.
 —  Как  прикажете  вас  понимать?
 —  В  самом  прямом  смысле,  ваше  сиятельство.
 Лишь  в  лице  Антония  ничто  не  дрогнуло.  Он  небрежно
пробежал  глазами  подсунутое  мною  краткое  сообщение  для
газет.
 —  Ну  что  ж...  —  Не  без  любопытства  посмотрев  на  меня,
Антоний  интимно  и,  пожалуй,  даже  с  некоторой  симпатией
спросил:  —  Вы  в  кавалерии  никогда  не  изволили  служить?
 —  Не  привелось.
 —  Странно.  Ухватки  у  вас  старого  кавалериста...  —  Анто¬
ний  немного  помедлил,  потом  сказал:  —  Что  же  касается  до
увиденного,  то  можете  не  сомневаться  —  мы  беспристрастно
доложим  обо  всем  Собору.  Мы  с  охотой  поделимся  той  радостью,
которая  посетила  здесь  наши  изболевшиеся  души.  Впрочем,  те¬
перь  вы  в  этом  и  так  не  сомневаетесь,  —  добавил  он  уже  совсем
другим  тоном.  —  А  листовки...  Листовки  —  дело  прошлое.
Простим  заблудшим  их  невольные  прегрешения,  ибо  они  не
знали,  что  творили.  Не  смею  вам  советовать,  но  насущной  не¬
обходимости  учинять  дознание,  видимо,  уже  нет...
 Я  лишний  раз  убедился,  что  русская  церковь  в  лице  Анто¬
ния  лишилась  великомудрого  патриарха.
 Карташов,  который,  кажется,  только  сейчас  оценил  пикант¬
ность  ситуации,  не  прочь  был  продолжить  свои  философские
рассуждения  и  поведать  членам  Собора  вспомнившийся  ему
анекдот.  Но  они  вдруг  заторопились,  и  Карташов,  распрощав¬
шись,  ушел  вместе  с  ними,  предварительно  заверив  меня,  что
сочтет  за  честь  вновь  быть  мне  полезным.
 —  Довольны,  разумеется?  —  с  едва  заметной  усмешкой
спросил  Димитрий.
 —  Как  и  каждый,  кто  бы  оказался  на  моем  месте.
 У  архимандрита  были  страдальческие  глаза  и  глухой  голос.
 — 	«Суета  сует,  все  суета»,  —  грустно  и  отрешенно  процити¬
203

ровал  он  из  Экклесиаста.  —  «Что  было,  то  и  будет,  и  что  тво¬
рилось,  то  и  творится.  И  нет  ничего  нового  под  солнцем.  Бы¬
вает,  скажут  о  чем-то:  смотри,  это  новость!  А  уже  было  оно
в  веках,  что  прошли  до  нас».
 Архимандрит  знал  на  память  всего  Экклесиаста,  поэтому  я  по¬
спешил  перейти  к  обсуждению  церемонии  передачи  ковчегов
для  риз  и  священных  сосудов.  Много  времени  на  это  не  ушло.
А  затем  я  сказал:
 —  Человек,  который  участвовал  в  ограблении  патриаршей
ризницы,  убит,  Александр  Викентьевич.  Его  повесили...
 Димитрий  перекрестился.
 —  Зачем  вы  мне  это  сказали?
 —  С  корыстной  целью,  Александр  Викентьевич.  Я  человек
от  мира  сего  —  хитрый  и  корыстный.  Я  все  говорю  только
с  целью.  Дело  в  том,  что  незадолго  до  убийства  покойника  ви¬
дели  в  обществе  другого  человека...
 —  Кого  же?
 —  Ювелира  патриаршей  ризницы  Федора  Карловича  Кер¬
беля.
 —  Что  же  вы  желаете  узнать  от  меня?
 —  Правду.
 —  Слишком  много,  Леонид.
 —  Вам  было  известно  об  этой  встрече?
 —  Да.  Они  встречались  несколько  раз.
 —  А  цель  этих  встреч?
 —  Грабитель  хотел  вернуть  церкви  похищенные  сокровища.
 —  Раскаявшийся  грешник?
 —  Нет,  он  хотел  это  сделать  за  соответствующую  мзду.
 —  То  есть  продать  церкви  украденное  у  нее?
 -  Да.
 —  И  что  же?
 —  Я  отказался  участвовать  в  этом  кощунственном  торге.
 —  И  изъявили  желание  вернуться  в  монастырь?
 —  Да,  —  с  вызовом  подтвердил  он.
 —  Чистоплотно  и  предусмотрительно...  Однако  не  все  по¬
следовали  вашему  примеру,  не  так  ли?
 —  Извините,  Леонид,  но  на  этот  вопрос  я  не  буду  отвечать.
 —  Кербель  на  него  уже  ответил...  Но,  в  конце  концов,  это
внутрицерковные  дела,  мы  не  собираемся  в  них  вмешивать¬
ся.  Меня  интересует  другое.  Помимо  сокровищ  патриаршей
ризницы,  были  похищены  и  иные  хранившиеся  там  цен¬
ности...
 Длинные  пальцы  архимандрита  быстро  перебирали  темный
янтарь  четок.
 204

—  Василию  Мессмеру  было  известно  о  предложении  убитого?
Снова  молчание.
 —  Об  этом,  кстати,  Кербель  нам  тоже  сообщил.  А  отказ
отвечать  на  вопросы  —  своего  рода  ответ,  Александр  Ви¬
кентьевич.
 Димитрий  отошел  к  столу,  взял  в  руки  золотой  ковчег,  bi  овь
поставил  его  на  стол,  опустился  в  кресло.
 —  Мессмер  не  убивал  несчастного...
 Он  сидел  сгорбившись,  ссутуля  плечи,  на  которые  легла
слишком  большая  для  него  тяжесть.  Старый  и  хрупкий  чело¬
век,  пытавшийся  остаться  в  стороне  от  событий.  Из-под  клобука
серебряными  кольцами  вились  седые  волосы...
 Собственно,  говорить  нам  было  больше  не  о  чем.  Я  взглянул
на  стоящий  перед  ним  ковчежец.  На  боковой  стенке  ковчежца
умелой  рукой  мастера  был  изображен  восседающий  на  троне
богочеловечек.  У  него  было  напряженное  и  задумчивое  лицо.
Он  слушал  богородицу  и  Иоанна  Предтечу,  которые  просили  за
людей.  Видимо,  они  уже  успели  исчерпать  все  доводы,  потому
что  богородица  выразительно  показывала  на  свои  сосцы  («По¬
слушай  меня  хотя  бы  потому,  что  я  твоя  мать.  Ведь  этой  че¬
ловеческой,  совсем  земной  грудью  я  вскормила  тебя,  сын  бо¬
жий!»),  а  Иоанн  держал  перед  Иисусом  свою  собственную  отсе¬
ченную  людьми  голову  («Они  мне  ее  отрубили,  но  я  по-прежне¬
му  люблю  их.  Неужто,  боже,  в  твоей  душе  меньше  любви
к  ним,  чем  в  моей?»).
 И  я  на  минуту  представил  между  этими  двумя  —  третьего,
сидящего  за  столом  старика.  Он  бы,  наверное,  ни  на  что  не
ссылался.  Он  бы  просто  молил  восседающего  на  престоле  за
весь  род  человеческий.  Он  бы  одновременно  просил  за  патриар¬
ха  Тихона,  за  первого  барыгу  Хитровки  Махова,  за  полковника
Мессмера  и  товарища  председателя  Московского  совета  мили¬
ции  Косачевского...
 Большая  бы  путаница  на  земле  произошла,  если  бы  его
просьбы  были  исполнены...
 В  дверь  заглянул  Волжанин.  Когда  я  вышел  в  коридор,  мат¬
рос  сказал,  что  Василий  Мессмер  с  каким-то  неизвестным  нахо¬
дятся  сейчас  на  квартире  у  Мессмера-старшего.  Группа  к  вы¬
езду  готова.  Я  проверил  свой  браунинг,  загнал  патрон  в  пат¬
ронник,  поставил  на  предохранитель.
 —  Машина?
 —  У  подъезда,  товарищ  Косачевский.  Выезжаем?
 —  Выезжаем.
 Как  там  в  Экклесиасте?  «Всякому  свой  час,  и  время  всяко¬
205

му  делу  под  небесами:  время  родиться  и  время  умирать,  время
насаждать  и  время  вырывать  насажденья,  время  убивать  и  вре¬
мя  исцелять,  время  разрушать  и  время  строить,  время  плакать  и
время  смеяться,  время  рыданью  и  время  пляске,  время  разбра¬
сывать  камни  и  время  складывать  камни...»
 —  Квартира  со  всех  сторон  обложена,  Леонид  Борисович.
Теперь  ему  не  уйти,  —  сказал  вынырнувший  откуда-то  из  тем¬
ноты  Сухов.
 Стучал  мотор.  Б  автомашине  было  тесно  и  холодно.  Притор¬
но  пахло  бензином.
 —  Дуй,  парень,  —  сказал  Артюхин  шоферу.
 Взревел  мотор.  Мы  выехали  за  ворота.  За  моей  спиной,
уткнувшись  мне  в  затылок,  тяжело  дышал  красногвардеец  из
боевой  дружины.
 IV
 Пуля  ударила  в  стену,  и  меня  обсыпало  штукатуркой.
Я  услышал  лишь  один  выстрел,  но  их  было  два:  входная  дверь
светилась  двумя  огненными  глазами  дырок  —  свет  в  прихожей
они  не  погасили.  Видно,  стреляли  одновременно  —  звуки  вы¬
стрелов  слились  в  один.
 Насколько  я  мог  оценить,  стреляли  с  толком,  профессиональ¬
но,  в  полтуловища,  хотя  и  вслепую.  Военный  инструктор,  об¬
учавший  нас,  боевиков,  в  тысяча  девятьсот  пятом,  называл  та¬
кую  прикидку  нежно  и  выразительно  —  «в  пупочек».  Целиться
следовало  в  центр  живота  или  чуть  повыше.  Подобная  прикид¬
ка  сулила  успех  и  неумелому.  Она  почти  всегда  гарантировала
попадание  даже  из  непристрелянного  оружия,  такого  ненадеж¬
ного,  как  «бульдог»  или  «смит-вессон».  «В  голову  трудно.  В  го¬
лову  и  опытный  стрелок,  случись  что,  промажет.  А  тулово  —
цель,  мишень  по-военному,  —  объяснял  инструктор.  —  Высоко
взял,  дернул  —  грудь,  голова,  шея;  занизил  —  брюхо,  тоже  не
жилец.  На  крайний  случай  —  ноги.  Не  весть  что,  а  урон,  не
помаршируешь...  Так  что  из  леворверта  завсегда  в  пупочек  бе¬
рите.  Глядишь  —  и  сложится  пополам».
 Те  двое  за  дверью  науку  солдатскую,  чувствовалось,  знали.
Неплохо  знали.  Били  наугад,  но  на  уровне  «пупочка».  Не  учли
они  лишь  одного:  стояли-то  мы  не  перед  дверью,  а  по  бокам  ее,
за  выступами  стен  лестничной  площадки.  Им  следовало  стре¬
лять  наискось,  вплотную  приблизившись  к  двери,  сведя  на  нет
мертвое  пространство.  Но  я  в  советчики  не  набивался...  Пока  же
нам  угрожал  лишь  рикошет.  Но  быть  мишенью  все  равно  не¬
206

приятно,  особенно  если  нет  твердой  уверенности  в  заступниче¬
стве  всевышнего...
 В  моей  памяти  всплыло  и  вновь  исчезло  белое  лицо  Димит¬
рия,  грустное  и  задумчивое;  сгорбившаяся  спина,  сутулые  пле¬
чи,  серебряные  кольца  волос  из-под  черного  клобука...  Димит¬
рий  многое  знал.  Он  не  знал  лишь  того,  что  человеческое  «ту-
лово  —  цель,  мишень  по-военному»  и  что  при  стрельбе  нужно
прикидывать,  где  у  людей,  созданных  по  образу  и  подобию
божьему,  находился  «пупочек».  Он  считал,  что  в  его  обязанно¬
сти  на  грешной  земле  это  не  входит.  Потому-то  его  не  было  ни
здесь,  ни  там,  за  дверью.  А  может  быть,  каждому  человеку  хоть
раз  в  жизни,  а  следует  постоять  на  такой  вот  лестничной  пло¬
щадке?
 Сухов,  побледневший,  строгий,  вопросительно  посмотрел  на
меня.  Ему  нужно  было  во  что  бы  то  ни  стало  действовать.  Все
равно  как.  Главное  —  действовать.
 Еще  выстрел  —  и  еще  фонтанчик  штукатурки,  и  еще  ма¬
ленькое  круглое  отверстие.  Это  уже  они  так,  со  злости...
 Огненные  глаза  в  дверных  панелях  исчезли:  в  прихожей  по¬
гасили  свет.  Уж  не  думают  ли  прорываться?  Неразумно.  Впрочем,
при  некоторых  обстоятельствах  от  людей  естественней  ждать
глупостей.
 —  Послушайте,  Мессмер!  —  громко  сказал  я.  —  Вы  меня
слышите?
 —  Слышу.
 —  Советую  вам  открыть  дверь  и  сдать  оружие.
 —  А  что  вы  предлагаете  взамен?
 Бот  именно,  что?
 —  Взамен  я  вам  предлагаю  личную  неприкосновенность.
Вам  и  вашему  другу.
 —  По  пути  в  трибунал?
 —  Да.  До  приговора  революционного  трибунала.
 Очередной  выстрел  был  плох:  барон  завысил  прицел,  пуля
впилась  в  потолок.
 —  Погодите  стрелять.  Я  еще  не  закончил.  Хочу  предупре¬
дить,  что  на  этот  раз  все  меры  приняты:  улизнуть  не  удастся.
А  вы  подвергнете  опасности  не  только  себя,  но  и  других  обита¬
телей  квартиры,  в  том  числе  своего  отца,  Мессмер!
 Ответом  была  ругань.  Несмотря  на  свое  иноземное  проис¬
хождение,  барон  великолепно  пользовался  красотами  великорус¬
ского  фольклора,  виртуозно  накладывая  одно  кружево  на  дру¬
гое.  Волжанин  оценил.
 —  Как  боцман  чешет,  в  брашпиль  его  мать!
 207

—  Умственный  господин,  —  поддержал  матроса  Артюхин,
шапка  которого,  будто  снегом,  была  припорошена  известкой.
 Сухов  передернул  затвор  карабина,  но  я  отрицательно  пока¬
чал  головой.  Те  двое  нужны  были  мне  живыми.  Ну  не  двое,
хотя  бы  один...
 Положение  было  дурацким.  Подставлять  под  пули  своих
людей?  Глупо  и,  как  говорит  Рычалов,  нецелесообразно.  Ждать,
пока  у  них  кончатся  патроны?  Долго,  унизительно  и  тоже...
нецелесообразно.
 Я  взял  у  Сухова  карабин  и  прикладом  разбил  висящую  над
головой  в  матовом  колпачке  лампочку.  Мелким  дождем  посы¬
пались  на  пол  стеклянные  осколки.  Затем  я  размахнулся  и  уда¬
рил  изо  всех  сил  кованым  прикладом  по  двери,  стараясь  в  на¬
ступившей  кромешной  тьме  попасть  чуть  ниже  ручки,  в  то  ме¬
сто,  где  находился  дверной  замок.  По  металлическому  скреже¬
ту  я  понял,  что  угодил,  кажется,  все-таки  по  бронзовой  ручке.
 Снова  выстрелы.  Где-то  мимо  левого  уха  фьюкнула  пуля.
 —  Дай-кось,  Леонид  Борисович...  —  пробасил  Артюхин.
Удар!  Еще!  Еще...
 Когда  дверь  наконец  затрещала,  хлопком  прозвучал  одино¬
кий  выстрел...
 Под  напором  сгрудившихся  человеческих  тел  сорванная  с
петель  дверь  опрокинулась  куда-то  внутрь,  в  темень,  в  пустоту.
Ударившись  о  пол,  ухнула.  Крякнули  планки,  захрустели,  за¬
скрипели  жалобно  под  ногами.  Гулко  загрохотали  по  паркету
сапоги.
 Тяжелое  дыхание,  топот,  чей-то  крик.
 Выстрелов,  кажется,  больше  не  было.  А  может,  и  были?  Черт
его  знает!..
 Я  обо  что-то  споткнулся  и  чуть  не  упал.  В  голове  мелькну¬
ла  мысль:  сбежали!  Но  куда?  Некуда  им  бежать  —  весь  дом
окружен  красногвардейцами.
 Зло  и  громко,  подбадривая  себя  звуками  собственного  голо¬
са,  ругался  Волжанин.
 —  Свет!  —  сказал  я.  —  Включите  свет.
 —  Да  разве  найдешь,  где  он  тут  включается,  —  совсем  ря¬
дом  раздался  неестественно  спокойный  голос  Сухова.  —  Не  по¬
мните,  на  какой  стороне,  Леонид  Борисович?
 Вопрос  прозвучал,  по  меньшей  мере,  забавно.  Если  бы  смог,
я  бы  улыбнулся.
 Кто-то  зажег  спичку.
 Я  чувствовал,  как  между  моими  лопатками  стекает  струйка
пота.  В  прихожей  было  пыльно,  жарко  и  душно.  Машинально,
непослушными  пальцами  я  расстегнул  пальто,  вытер  о  его  по-
 208

лы  вспотевшие  ладони.  Ножом  резанул  глаза  яркий  электри¬
ческий  свет.
 На  полу,  рядом  с  упавшей  дверью,  я  увидел  сидяшего  че¬
ловека  и  невольно  подался  в  сторону,  чтобы  не  наступить
на  него.
 Человек  сидел,  поджав  под  себя  колени  и  уткнув  в  них  лицо,
словно  стыдясь  чего-то.
 Надсадно  и  упорно  звенело  что-то  наверху,  под  высоким
белоснежным  потолком.  Муха,  что  ли?  Или  показалось?  Нет,
будто  не  показалось...
 —  Муха,  —  сказал  Артюхин.  —  Она,  стерва.  Муха  зимой
к  покойнику.  Это  завсегда  так...  Точная  примета,  Леонид  Бо¬
рисович.  Увидел  где  муху  —  жди  покойника...  Чувствительная
тварь.  Ишь  как  крылышками  вызванивает!
 В  дверной  проем  вошли  трое  из  боевой  дружины.  Огляде¬
лись,  старший  подошел  ко  мне.
 —  Второго  нет,  а  их  тут  двое  было.  Обыщите  комнаты,  —
приказал  я.
 —  Будет  сполнено,  товарищ  Косачевский.  Куда  убегет?  Тут
он.  Пошли,  ребята!  Чего  уставились?  Убитых,  что  ли,  не  ви¬
дели?
 В  прихожей  остались  трое:  я,  Волжанин  и  покойник...
 Матрос  ощерил  золотые  зубы.
 —  Мессмер-то  сам  себя  порешил...  Голубая  кровь,  белая  ко¬
сточка!
 —  А  Мессмер  ли  это?
 —  Он  самый.  Барон...
 Волжанин  за  волосы  приподнял  голову  убитого  так,  чтобы
я  мог  рассмотреть  лицо.  Фотографий  барона  у  нас  хранилась
целая  пачка.  Да,  это,  вне  всякого  сомнения,  был  Мессмер.  Барон
выстрелил  себе  в  рот.  На  щеке  у  губ  —  потек  крови.  Один  глаз
широко  раскрыт,  другой  прищурен,  подмигивает:  что,  взял,  Ко¬
сачевский?  Я  ведь  вроде  колобка...  И  тогда  от  тебя  ушел,  и  те¬
перь...  Не  от  твоей  хамской  пули  умер  —  от  собственной.  По¬
хвалиться  тебе  и  то  нечем.  Ушел  я  от  тебя,  Косачевский,  вто¬
рично  ушел!
 Матрос  опустил  голову  покойника,  и  тот,  будто  устав  сидеть,
мягко  завалился  на  бок.
 —  Обыщите.
 Перевернув  труп  на  спину,  Волжанин  начал  отстегивать  кла¬
паны  карманов.  Вытер  о  френч  запачканные  в  крови  пальцы,
протянул  мне  письмо  на  плотной  голубоватой  бумаге  с  серебря¬
ным  вензелем  в  углу.
 «Милостивый  государь  Василий  Григорьевич!  —  прочел  я.  —
 14  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3 	209

Весьма  сожалею,  что  вынужден  взять  на  себя  эту  прискорбную
обязанность.  Нет  необходимости  напоминать,  для  чего  предназ¬
началось  вверенное  Вам  имущество  «Алмазного  фонда».  Однако,
выполняя  настоятельную  просьбу  членов  Совета  фонда,  кои,  в
силу  известных  Вам  обстоятельств,  пожертвовали  своими  фа¬
мильными  ценностями  во  имя  священных  идеалов  русского  са¬
модержавия,  позволю  себе,  милостивый  государь,  все  же  напом¬
нить,  что  вверенное  Вашему  попечению  имущество  предназна¬
чалось  для  двух  целей:  освобождения  из  заточения  членов  цар¬
ской  фамилии  и  финансирования  освободительного  движения  на
юге  России...  Ваши  ссылки  на  ограбление  патриаршей  ризницы
признаны  безосновательными.  Члены  Совета  не  только  не  могут
оправдать  Вашу,  как  они  изволили  высказаться,  безответствен¬
ность,  но  и  смягчить  указанными  обстоятельствами  Вашу,  про¬
шу  прощения  за  резкость,  пагубную  для  нашего  отечества
вину...»
 По  моему  мнению,  покойник  не  заслужил  такого  письма.
Но,  во  всяком  случае,  теперь  мне  стало  понятно,  почему  именно
у  барона  хранились  «Батуринский  грааль»,  «Два  трона»,  «Золо¬
той  Марк»,  «Пилигрим»,  колье  «Двенадцать  месяцев»,  брошь
«Северная  звезда»  и  другие  ценности.  Были  понятны  горячее
участие  в  их  судьбе  некоторых  церковников  и  противодействие
Димшрия,  путешествие  барона  по  крышам  и  многое  другое.
 Получалось,  что  из-за  двух  саратовских  жуликов  надежда
и  гордость  царской  России,  офицерские  отряды  юга,  остались
без  денежных  средств,  при  одной  лишь  идее,  а  мощное  древо
трехсотлетней  династии  Романовых  со  своими  юными  зелеными
побегами  —  на  скудных  харчах  Тобольского  Совдепа  и  пробле¬
матичной  надежде  на  бескорыстную  верность  воинских  частей,
желающих  восстановить  монархию.
 И  дернула  же  нелегкая  Василия  Мессмера  поместить  все
ценности  «Алмазного  фонда»  именно  в  патриаршую  ризницу!
Не  мог  он  другого,  что  ли,  места  найти  в  необъятной  России?!
Оплошал  барон...  И  потом  это  убийство  на  даче  Бетиных...  Уж
не  стал  ли  удачливый  вор  Дмитрий  Прилетаев  жертвой  монар¬
хического  заговора?
 М-да...  Забавная  ситуация,  ничего  не  скажешь!..
 Зря  ты  веселился,  барон,  зря  подмигивал  мне  своим  мерт¬
вым  глазом.  От  дальнейших  объяснений  с  членами  совета  «Ал¬
мазного  фонда»  ты  раз  и  навсегда  избавился  —  это  верно,  а
вот  от  меня  не  ушел,  нет...
 Впрочем,  барон  уже  не  подмигивал.  Он  лежал,  вытянувшись
на  спине,  как  и  положено  покойнику.  Лицо  желтое,  отрешен¬
ное.  На  его  глаза  кто-то  положил  пятаки,  наверное,  стоящая  над
210

ним  горничная.  Она  беззвучно  плакала.  И  ее  слезы,  скатываясь
по  круглым  щекам,  падали  на  френч  барона,  оставляя  на  нем
черные  горошинки  мокрых  пятен.
 Пожалуй,  Мессмера  мне  все-таки  было  жаль.  Я  всегда  жа¬
лел  людей,  которые  умирали  нелепой  смертью.
 Тяжело  и  неуклюже  переставляя  ноги,  шаркая  подошвами
войлочных  туфель,  к  телу  сына  подошел  генерал.  Подхватив
под  мышки,  горничная  помогла  ему  опуститься,  но  не  удержа¬
ла:  генерал  гулко  стукнулся  о  пол  коленями.  Старик  всхлип¬
нул,  ткнулся  лицом  в  грудь  покойного,  крыльями  разбросав
по  френчу  свои  белые  бакенбарды.  Горничная  тихо  заголо¬
сила...
 —  Пожалуйте,  Леонид  Борисович,  —  сказал  Артюхин,  од¬
ной  рукой  держа  карабин,  а  другой  придерживая  полуоткрытой
дверь  в  ту  комнату,  которую  я  при  прошлом  посещении  квар¬
тиры  окрестил  «жеребячьей».  —  Там.
 Как  и  тогда,  перебирали  в  нетерпении  тонкими  ногами  ры¬
саки  на  стенах,  хвастались  своими  статями  арабские  лошадки,
дончаки,  шведки...  Осуждающе  глядел  на  меня  из  своей  рамы
бывший  император  всея  Руси  Николай  Второй.  Он  не  любил,
чтобы  стреляли  у  него  под  ухом.  На  Ленских  приисках  или
там,  на  Невском,  к  примеру,  —  это  пожалуйста.  А  тут...  Места
вам,  что  ли,  мало?
 Но,  кажется,  император  смотрел  не  на  меня,  а  на  стоящего
у  противоположной  стены  помощника  коменданта  Дома  анархии
Диму  Ритуса,  перетянутого,  как  чемодан,  ремнями...  Этот-то  как
в  табун  затесался?  Ему-то  что  здесь  понадобилось?
 —  Этот,  —  сказал  Артюхин  и  ткнул  Ритуса  стволом  ка¬
рабина.
 Ритус  отпихнул  грудью  ствол,  дернулся  связанными  за  спи¬
ной  руками.
 —  Протестую  и  возмущаюсь,  товарищ  Косачевский!
 —  Ну,  ну,  не  горячитесь,  Ритус.
 —  Требую  немедленно  развязать!
 —  Не  надо  так  громко.  Я  не  глухой.
 —  Когда  революционер  связывает  революционера  —  это  уже
слишком...
 —  А  ты  б  не  барахтался,  —  смущенно  буркнул  стоящий
за  его  спиной  красногвардеец.  —  Тут  дело  такое...  Темное
дело.
 Судя  по  разбитому  в  кровь  лицу  и  разорванному  пиджаку,
Ритус  «барахтался»  основательно...
 —  Развязать,  что  ли?  —  с  сомнением  спросил  все  тот  же
красногвардеец.
 14'
 211

—  Развяжите,  —  сказал  я  и  спросил:  —  А  что  вы,  соб¬
ственно,  здесь  делали,  Ритус?
 Он  вздернул  плечи.
 —  Федерация  привыкла  выполнять  свои  обязательства.  Раз
мы  обещали  оказать  вам  помощь  в  розыске  ценностей...
 —  Понятно,  —  кивнул  я.
 Он  размял  затекшие  руки,  поправил  галстук.  Нащупал  си¬
няк  под  глазом  и  поморщился.
 —  Я,  конечно,  свободен?..
 —  Почти.
 —  Что?!
 —  Я  хочу  сказать,  что  это  выяснится  окончат  льно  после
беседы  в  уголовном  розыске.
 —  Вы  меня  арестовываете?!
 —  Что  вы,  что  вы,  Ритус!  Просто  мне  приятно  продлить
общение  с  вами.  Разве  нам  не  о  чем  поговорить?
 Ритус  стал  воплощением  официальности.
 —  Тогда  попрошу  вас  поставить  в  известность  секретариат
федерации.
 —  И  это  мы  с  вами  обсудим  в  уголовном  розыске,  —  мягко
сказал  я.
 —  Моя  покойная  мама,  товарищ  Косачевский,  любила  го¬
ворить,  что  за  некоторые  шуточки  отвинчивают  голову  и  потом
привинтить  ее  обратно  нет  никакой  возможности...
 —  Нагар?  —  спросил  я  у  Сухова,  который  осматривал  ре¬
вольвер  помощника  коменданта  Дома  анархии.
 —  Нагар,  —  подтвердил  Павел.  —  И  трех  патронов  в  обой¬
ме  не  хватает.
 —  А  это  как  прикажете  понимать?  —  спросил  я  у  Ритуса.
 —  Мессмер  мне  соврал,  что  в  квартиру  ломятся  налет¬
чики...
 —  Не  надо  говорить  плохо  о  покойниках,  Ритус.
 —  Ладо,  везите!  —  вскинулся  он.
 —  Вот  видите,  при  желании  всегда  можно  договориться...
 ...В  моем  кабинете  он  окончательно  пришел  в  себя.  Удобно
расположился  на  диване.  Остря  и  балагуря,  закурил.
 —  Портной  за  счет  уголовно-розыскной  милиции?  —  он  под¬
нял  руку,  показывая  надорванный  рукав  пиджака.
 —  И  портной  и  фельдшер.
 —  Это  меня  саданул  ваш  верзила...  Ну  этот  медведь  —
как  его?
 —  Артюхин?
 —  Вполне  вероятно.  Пудовые  кулаки...  А  вы  благородный
человек,  товарищ  Косачевский.  Портной  и  фельдшер...  Если  бы
212

я  мог  приобрести  себе  папу,  я  бы  выбрал  вас.  За  любые  деньги
и  в  любой  упаковке.  Даже  по  спекулятивной  цене,  на  Суха¬
ревке...
 —  Папиросы  свои  там  покупали?
 Он  протянул  мне  раскрытую  пачку.
 —  Чувствуете  шарм?
 —  Я  плохой  ценитель.
 —  Жаль,  жаль...  Нет,  это  не  Сухаревка.  Таких  папирос,  до¬
рогой  товарищ  Косачевский,  вы  ни  в  Москве,  ни  в  Питере  не
найдете.  Золотая  пыль  от  разбитого  вдребезги  режима...  Их  из¬
готовляли  специально  для  Гришки  Распутина.  Ну,  может  быть,
еще  для  кого-нибудь...  Нс  знаю...  Но  сейчас  их  курит  только
Ритус.  Реквизировали  в  декабре  семнадцатого  у  фабриканта
Грязнова.  Взгляните  на  этикетку  —  «Париж».  Вы  никогда  не
бывали  в  Париже,  дорогой  товарищ  Косачевский?
 —  Не  привелось.  Но  зато  сотрудники  уголовно-розыскной
милиции  побывали  на  даче  Бетиных,  Ритус...
 —  Чьей  дачи?
 —  Бетиных,  в  Краснове,  там,  где  был  убит  Прилетаев...
 Светлые,  водянистые  глаза  помощника  коменданта  Дома
анархии  выражали  недоумение.  Но  он  зря  пытался  улыбнуться...
 —  Папиросы  «Париж»  курил  один  из  убийц  Дмитрия  При¬
летаева,  Ритус,  —  тихо  и  вразумительно  сказал  я.  —  Вот  так
курил,  как  вы...  —  Я  взял  из  его  рук  окурок.  —  Видите?
 —  Не  заставляйте  меня  грустить,  дорогой  товарищ  Коса¬
чевский...
 —  Стоит  ли  разыгрывать  из  себя  идиота,  Ритус?  Подлецом
вы  были  всегда,  а  дураком  —  нет.  Или  я  ошибаюсь?
 —  Вы  ошибаетесь,  товарищ  Косачевский...  Никто  не  позво¬
лит  вам  поставить  к  стенке  старого  политкаторжанина.
 —  До  стенки  мы  еще  доберемся,  Ритус,  —  пообещал  я.  —•
А  пока...
 ...Ритуса  обыскали  тут  же,  в  кабинете.  Обыскивали  тщатель¬
но,  прощупывая  каждый  шов  одежды.  У  него  нашли  щипчики
«уистити»  и  коробочку,  в  которой  лежали  обложенные  ватой
сапфир  «Схимник»  и  рубин-оникс  «Светлейший».  Только  после
этого  он  попросил  у  меня  бумаги,  чтобы  написать  свои  пока¬
зания.
 Ритус  писал  до  трех  часов  ночи.  Рвал  исписанные  листы,
черкал  и  снова  писал.
 То  вспыхивал,  то  мерк  свет  настольной  лампы,  освещая
склоненный  над  столом  узкий  затылок  помощника  коменданта
Дома  анархии.  Росла  стопка  исписанной  бумаги.  Скрипело  и
взвизгивало  перо...
 213

Стоял  у  двери,  опершись  на  винтовку,  уставший  за  день
красногвардеец.  Привалившись  к  спинке  дивана,  спал,  улыбаясь
во  сне,  Артюхин.  Ему,  видно,  опять  снились  не  дававшие  ему
покоя  золотые  зубы,  которыми  он  когда-нибудь  поразит  самар¬
ских  девчат.
 Курил  одну  папиросу  за  другой  Павел  Сухов.
 А  за  окнами  комнаты  многоликим  и  грозным  часовым  стоя¬
ла  мартовская  ночь  1918  года.
 ИЗ  СОБСТВЕННОРУЧНО  НАПИСАННЫХ
ОБЪЯСНЕНИЙ  ГРАЖДАНИНА  РИТУСА  Д.  Б.
ЗАМЕСТИТЕЛЮ  ПРЕДСЕДАТЕЛЯ
МОСКОВСКОГО  СОВЕТА  НАРОДНОЙ
МИЛИЦИИ  ТОВ.  КОСАЧЕВСКОМУ  Л.  Б.
 (Дело  об  ограблении  патриаршей  ризницы  в  Кремле)
 Я,  помощник  коменданта  Дома  анархии,  анархист  комму¬
нист  по  своим  политическим  убеждениям,  старый  борец  за  на¬
родное  дело,  приговоренный  в  1912  году  царским  судом  к  смерт¬
ной  казни  за  расстреляние  душителя  революции  жандармского
подполковника  Барсукова,  Д,  Б.  Ритус,  имею  заявить  касательно
экспроприации  патриаршей  ризницы  и  подпольной  контрреволю¬
ционной  организации  «Алмазный  фонд»  нижеследующее.
 О  существовании  организации  «Алмазный  фонд»,  располага¬
ющей  многомиллионными  ценностями,  мне  стало  известно  в  де¬
кабре  прошлого  года  от  коменданта  Дома  анархии  Федора  Грыз¬
лова,  который,  в  свою  очередь,  узнал  об  этом  от  X.  Н.  Мура¬
това  (Отца).
 В  ноябре  1917  года  один  из  старейших  деятелей  русского  и
международного  анархизма,  Отец,  был  арестован  в  Петрограде
по  необоснованному  подозрению  в  причастности  к  экспроприа¬
ции  ценностей,  находившихся  в  здании  Сената.
 В  связи  с  этим  обстоятельством  X.  Н.  Муратов  находился
некоторое  время  в  Петропавловской  крепости,  где  тогда  содер¬
жались  заключенные  различных  политических  убеждений:  быв¬
ший  министр  Хвостов,  генерал  Болдырев  и  другие.
 Накануне  своего  освобождения  Отец  присутствовал  на  собра¬
нии  политических  заключенных,  обсуждавших  вступление  Совета
Народных  Комиссаров  в  мирные  переговоры  с  австро-германски¬
ми  капиталистами.
 Указанный  акт  большевиков  был  встречен  в  Петропавловской
крепости  крайне  неодобрительно.
 214

X.  Н.  Муратов  сказал,  что  его  не  может  не  радовать,  что,
несмотря  на  противоположные  политические  позиции,  участники
дискуссии  в  этом  вопросе  единодушны.  Отец  сказал,  что,  поки¬
дая  стены  тюрьмы,  он  обещает  свои<„  сокамерникам  сделать  их
мнение  достоянием  русской  и  международной  общественности.
 Видимо,  высказывание  X.  Н,  Муратова  и  ввело  в  заблужде¬
ние  гражданина  Уварова,  бывшего  Иркутского  губе  некого  про¬
курора,  а  затем  вице-губернатора  Тобольской  губер  ши,  коюрый
только  прибыл  в  Петропавловку,  кажется  из  «Крестов»,  и  еще
не  знал  Муратова,
 Приняв  Отца  за  монархиста,  Уваров  обратился  к  нему  с  прось¬
бой  передать  письмо  кузену  его  жены  полковнику  В.  Г.  Мессме¬
ру,  проживающему  в  Петрограде  в  доме  Петелъникова  против
Таврического  сада.
 Вначале  Муратов  отказался,  заявив,  что  может  выполнить
такого  -уода  поручение  только  в  том  случае,  если  цели,  пресле¬
дуешь  г  Уваровым,  не  противоречат  его  целям.  Уваров  заверил
его,  что  Муратов  может  не  сомневаться,  что  у  них  общие  идеалы
и  дело,  которому  он,  Уваров,  и  Мессмер  себя  посвятили,  благо¬
словил  сам  император.  Тогда  Отец  понял,  что  новичок  представ¬
ляет  какую-то  монархическую  организацию,  и  согласился  пере¬
дать  письмо.
 Письмо  было  зашифровано.  Расшифровав  его  с  помощью
петроградского  товарища,  хорошо  разбирающегося  в  шифрах,
Муратов  убедился,  что  не  ошибся  в  своих  предположениях.  Ока¬
залось,  что  монархическая  организация  «Алмазный  фонд»,  со¬
биравшая  среди  дворян  и  крупных  капиталистов  драгоценности
(отсюда  и  ее  название),  предназначавшиеся  для  освобождения
царской  семьи,  была  создана  в  Петрограде  еще  до  прихода  к
власти  большевиков.  П.  А.  Уваров,  поддерживавший  связь  с
приближенными  Николая  Романова  в  Тобольске,  являлся  членом
ее  совета,  а  В,  Г.  Мессмер  —  казначеем,
 ИЗ  ПРОТОКОЛА  ОПРОСА  ГРАЖДАНКИ
ШТЕРН  Р.  Д„  ПРОИЗВЕДЕННОГО
ЗАМЕСТИТЕЛЕМ  ПРЕДСЕДАТЕЛЯ
МОСКОВСКОГО  СОВЕТА  МИЛИЦИИ
КОСАЧЕВСКИМ  Л.  Б.
 (Дело  об  ограблении  патриаршей  ризницы  в  Кремле)
 Подавляющее  большинство  членов  Московской  федерации
анархистских  групп  не  одобряло  и  не  могло  одобрить  перегово¬
ры  большевиков  с  германскими  империалистами.
 215

Мы  исходили  из  того,  что  революционная  война  не  только
желательна,  но  и  неизбежна.  Переговоры  же  ведут  к  материаль¬
ному  и  к  моральному  разоружению  революционных  масс.  По¬
этому  федерация  уделяла  ^олъшое  внимание  вопросу  создания
добровольных  анархистских  дружин,  получивших  впоследствии
наименование  черной  гвардии.
 При  этом  нам  постоянно  приходилось  сталкиваться  с  искус¬
ственно  созде.  аемыми  органами  власти  трудностями,  которые
вытекали  из  недоверия  к  анархистам.  Мы  не  могли  получить  в
достаточном  количестве  оружия,  боеприпасов,  амуниции,  меди¬
каментов  и  не  имели  крупных  денежных  средств  для  их  при¬
обретения.
 Между  тем  «Алмазный  фонд»,  по  сведениям  Отца,  распо¬
лагал  ценностями  на  сумму  в  несколько  миллионов  золотых
рублей.  Экспроприация  этих  ценностей,  с  одной  стороны,  лишала
монархистов  возможности  вредить  делу  революции  («Алмазный
фонд»  являлся  своего  рода  контрреволюционным  кредитным
банком)  и,  таким  образом,  была  в  интересах  всех  революционных
сил,  в  том  числе  большевиков;  а  с  другой  стороны,  мы  получали
значительные  ценности,  которые  в  основном  разрешали  к:;ши
финансовые  затруднения  при  комплектовании  боевых  доброволь¬
ческих  дружин.
 Поэтому  предложение  Отца  о  тайной  экспроприации  (в  ином
случае  ценности  могли  оказаться  у  органов  государственной
власти)  принципиальных  возражений  не  вызывало.  Но  при  по¬
пытке  совершить  экспроприацию  нам  пришлось  столкнуться  с
трудностями  практического  характера.
 ИЗ  СОБСТВЕННОРУЧНО  НАПИСАННЫХ
ОБЪЯСНЕНИЙ  ГРАЖДАНИНА  РИТУСА  Д.  Б.
ЗАМЕСТИТЕЛЮ  ПРЕДСЕДАТЕЛЯ
МОСКОВСКОГО  СОВЕТА  НАРОДНОЙ
МИЛИЦИИ  ТОВ.  КОСАЧЕВСКОМУ  Л.  Б.
 (Дело  об  ограблении  патриаршей  ризницы  в  Кремле)
 ...Когда  трое  петроградских  боевиков  явились  в  дом  Петель-
никова  к  В.  Г.  Мессмеру,  оказалось,  что  тот  съехал  с  квартиры.
Было  ли  это  случайностью  или  кто-то  из  заключенных  в  Петро¬
павловскую  крепость  рассказал  Уварову  о  X.  Н.  Муратове,  и
216

член  Совета  «Алмазного  фонда»  успел  предупредить  кузена  своей
жены,  установить  не  удалось.  Но  как  бы  то  ни  было,  а  сведения
о  том,  что  полковник  проживает  теперь  в  доме  Бу  гарева  по  Анг¬
лийскому  проспекту,  были  получены  нами  с  опозданием,  так  же,
как  и  сообщение  о  том,  что  Мессмер  в  сопровождении  одного
из  членов  Совета  «Алмазного  фонда»  выехал  в  Москву,  куда,
возможно,  повез  и  ценности  своей  организации...
 Поэтому  порученная  мне  экспроприация  закончилась  неуда¬
чей:  Мессмер  к  тому  времени  уже  успел  сдать  имущество  «Ал¬
мазного  фонда»  на  сохранение  в  ризницу.
 В  связи  с  этим  в  конце  декабря  или  в  начале  января,  по
предложению  Федора  Грызлова,  обсуждался  вопрос  об  экспро¬
приации  самой  патриаршей  ризницы,  что,  учитывая  плохую  орга¬
низацию  охраны,  особой  сложности,  видимо,  не  представляло.
Однако,  принимая  во  внимание  категорические  возражения
Р.  Д.  Штерн,  ссылавшейся  на  обстоятельства  как  этического,  так
и  политического  характера,  от  указанной  экспроприации  решено
было  отказаться.
 ИЗ  ПРОТОКОЛА  ОПРОСА  ГРАЖДАНКИ
ШТЕРН  Р.  Д.,  ПРОИЗВЕДЕННОГО
ЗАМЕСТИТЕЛЕМ  ПРЕДСЕДАТЕЛЯ
МОСКОВСКОГО  СОВЕТА  МИЛИЦИИ
тов.  КОСАЧЕВСКИМ  Л.  Б.
 (Дело  об  ограблении  патриаршей  ризницы  в  Кремле)
 Разделяя  основные  мысли  анархиста  по  своим  политическим
убеждениям,  члена  ВЦИК  товарища  Ге,  высказанные  им  в  статье
«Врозь  идти,  вместе  бить»,  опубликованной  19  декабря  1917  го¬
да  в  газете  «Буревестник»,  я  считала,  что,  несмотря  на  много¬
численные  и  принципиальные  расхождения  с  большевиками,  у
нас  с  ними,  в  конечном  итоге,  общие  идеалы,  хотя  они  и  пыта¬
ются  прийти  к  ним  ошибочным,  с  нашей  точки  зрения,  путем  —
через  государственность.
 Являясь  революционной  партией,  большевики,  естественно,
подвергаются  нападкам  со  стороны  реакционных  сил  различных
направлений,  что  уже  само  по  себе  свидетельствует  об  их  под¬
линной  революционности.  В  этих  условиях  экспроприация  риз¬
ницы  —  кем  бы  и  для  чего  она  ни  производилась  —  могла  быть
использована  (и  была  использована)  контрреволюцией'  в  целях
 217

очернения  революции  и  компрометации  Совета  Народных  Комис¬
саров.
 Кроме  того,  ожидался  декрет  об  отделении  церкви  от  госу¬
дарства  и  переходе  церковного  имущества  в  собственность  Со¬
ветской  власти.  Таким  образом,  речь  фактически  шла  не  об  экс¬
проприации  достояния  церкви,  что  в  определенной  ситуации
можно  было  бы  лишь  приветствовать,  а  об  экспроприации  всена¬
родных  ценностей,  то  есть  контрреволюционном  акте.
 Поэтому  я  не  только  выступила  против  экспроприации  риз¬
ницы,  но  и  предложила  сообщить  комиссии  Дзержинского  об
«Алмазном  фонде»,  поскольку  в  создавшейся  ситуации  его  цен¬
ности  были  для  нас  фактически  потеряны.
 Однако,  согласившись  со  мной  в  вопросе  отказа  от  экспро¬
приации  патриаршей  ризницы,  Отец  заявил,  что  имущество  «Ал¬
мазного  фонда»  помещено  в  ризницу  лишь  на  временное  хра¬
нение  и  может  перейти  в  наши  руки  если  не  сегодня,  то  завтра.
Поэтому  ставить  в  известность  Чрезвычайную  комиссию  об
«Алмазном  фонде»,  по  меньшей  мере,  преждевременно,  тем  более
что  Московская  федерация  с  каждым  днем  испытывает  все  боль¬
шую  материальную  нужду  и  острую  нехватку  оружия,  необхо¬
димого  для  победоносной  революционной  войны  против  угнетате¬
лей  всего  мира.
 ИЗ  СОБСТВЕННОРУЧНО  НАПИСАННЫХ
ОБЪЯСНЕНИЙ  ГРАЖДАНИНА  РИТУСА  Д.  Б.
 ЗАМЕСТИТЕЛЮ  ПРЕДСЕДАТЕЛЯ
МОСКОВСКОГО  СОВЕТА  НАРОДНОЙ
МИЛИЦИИ  ТОВ.  КОСАЧЕВСКОМУ  Л.  Б.
 (Дело  об  ограблении  патриаршей  ризницы  в  Кремле)
 Сообщение  в  газетах  об  экспроприации  ценностей  патриаршей
ризницы,  а  вместе  с  ними,  как  мы  предполагали,  и  имущества
«Алмазного  фонда»,  явилось  для  нас  полной  и  крайне  неприят¬
ной  неожиданностью,  ответственность  за  которую  Отец  целиком
возлагал  на  Р.  Д.  Штерн,  «заботившейся  о  чистоте  рук,  когда
миллионы  стоили  того,  чтобы  из-за  них  с  головой  влезть  в
дерьмо».
 Раздосадованный  происшедшим,  он  поручил  Грызлову  и  мне
немедленно  разыскать  экспроприаторов  и  изъять  у  них  похи¬
щенное  (Р.  Д.  Штерн  от  этого  была  полностью  отстранена,  ибо
Отец  считал  ее  «заоблачным  теоретиком»,  который  «слишком
218

идиллически  относится  к  повседневной  практике  революцион¬
ной  работы»).
 Хотя  мы  тотчас  приступили  к  розыскам,  они  затянулись,
В  связи  с  этим  Отец  опасался,  что  уголовно-розыскная  милиция
может  нас  опередить  и  ценности  окажутся  в  руках  государствен¬
ных  органов.  Но  после  посещения  Вами  Дома  анархии  он  не¬
сколько  успокоился.  Хотя  Вы,  как  и  предполагалось,  не  выло¬
жили  на  стол  все  свои  карты,  было  ясно,  что  ничем  конкрет¬
ным  Вы  пока  не  располагаете  и  не  знаете,  кто  именно  экспро¬
приировал  ценности  ризницы  и  «Алмазного  фонда».
 Товарищ  Семен,  которого  не  ввели  в  курс  наших  дальней¬
ших  планов,  тем  не  менее  был  предупрежден,  что  о  всех  полу¬
ченных  им  сведениях  он  предварительно  должен  ставить  в  из¬
вестность  не  уголовно-розыскную  милицию,  а  Отца.
 Фамилии  экспроприаторов  Грызлов  узнал  через  два  дня  после
Вашего  посещения,  но  не  от  товарища  Семена,  а  от  активиста
«Общества  отщепенцев»  на  Хитровом  рынке  Михаила  Бирюкова
(Мишка  Мухомор),  который  явился  к  нему  в  Дом  анархии  с
просьбой  помочь  обустроиться  в  Пскове,  куда  он  собирался,  ка¬
жется,  к  родственникам.  Когда  зашла  речь  об  экспроприации
ризницы,  Бирюков  рассказал,  что  в  декабре  прошлого  года  его
разыскал  Паук,  барыга  из  Саратова,  который  раньше  занимался
своим  промыслом  на  Хитровом  рынке.  Паук  предлагал  ему
«взять»  патриаршую  ризницу  и  поделился  с  Бирюковым  своими
планами.  Бирюков  согласился,  но  вскоре  был  арестован  за  ограб¬
ление  магазина  на  Кузнецком  мосту.  Тогда  Паук  «дал  это  дело»
своим  саратовским.  Кому  именно,  Бирюков  не  знал,  но  обещал
попытаться  выяснить  это  у  известного  барыги  с  Хитрова  рынка
Никиты  Африкановича  Махова.  На  следующий  день  он  сообщил
Грызлову,  что  ризницу  экспроприировали  уголовники  из  Сара¬
това  братья  Прилетаевы.  Махов  считал,  что  после  экспроприа¬
ции  братья  вместе  с  ценностями  выехали  в  Саратов.  Однако  Би¬
рюков  сказал  Грызлову,  что  это  не  так,  что  всего  несколько
дней  назад  он  видел  младшего  Прилетаева  в  Шелепихинском
проезде,  где  у  того  живет  «маруха».  Причем  Дмитрий  Приле-
таев  просил  его  никому,  особенно  Махову,  об  этой  встрече  не
говорить.
 Когда  к  Грызлову  пришел  товарищ  Семен  и  рассказал,  что
«уголовка  замела»  Мишку  Арставина,  Пушка  и  Дублета,  а  Махов
собирается  «заложить»  Паука,  с  которым  у  него  давние  счеты,
мы  уже  знали,  что  Дмитрий  снимает  в  Краскове  дачу  Бетиных.
Знали  мы  и  о  том,  что,  не  найдя  оптовых  покупателей,  он  пы¬
тается  продать  ценности  через  ювелира  ризницы  церковникам  и
казначею  «Алмазного  фонда»  Мессмеру,  а  если  это  не  удастся,
219

увезти  их  в  Петроград  и  предложить  тан  богатым  иностранцам.
 Федор  Грызлов  считал,  что  ни  в  коем  случае  не  следует
допускать  Вашей  встречи  с  Маховым.  Он  предлагал  самим  пере¬
говорить  с  Маховым  и  ликвидировать  Паука  и  Прилетаевых,
не  вмешивая  в  это  у  головно-розыскную  милицию.  Но  Отец  с  ним
не  согласился.  Он  сказал,  что  все  изъятые  ценности  все  равно
не  поступят  в  кассу  федерации,  так  как  Махов  потребует  за
свою  мнимую  услугу  часть  экспроприированного.  Зато  о  нашем
участии  в  этом  акте  станет  известно  большому  кругу  лиц,  и  уго¬
ловно-розыскная  милиция,  которая  уже  наверняка  вышла  на
Махова  через  Арставина,  Пушка  и  Дублета,  неминуемо  выйдет
и  на  нас.  «А  это  было  бы  преждевременно,  —  сказал  он.  —
Дергать  волка  за  хвост  можно  лишь  тогда,  когда  в  другой  руке
у  тебя  нож,  которым  ты  тут  же  перережешь  ему  глотку.  Сейчас
же  подобная  акция  станет  для  большевиков  поводом  для  раз¬
грома  черной  гвардии,  которая  не  способна  к  сопротивлению
из-за  своей  неорганизованности  и  нехватки  оружия.  Это  будет
медвежьей  услугой  делу  третьей  социальной  революции,  —  ска¬
зал  он.  —  Погнавшись  за  малым,  мы  потеряем  все».
 Муратов  предложил  не  препятствовать  Вашей  встрече  с  Ма¬
ховым  и  операции  уголовно-розыскной  милиции  в  Саратове,
использовав  это  время  для  ликвидации  Дмитрия  Прилетаева  и
экспроприации  ценностей,  хранящихся  на  даче  Бетиных.  Он  ска¬
зал,  что,  по  предварительным  данным,  у  Дмитрия  большая
часть  имущества  ризницы  и  «Алмазного  фонда»,  ибо  в  Москве
более  широкий  рынок  сбыта,  чем  в  Саратове.
 Акт  в  Краснове  был  поручен  мне,  Федору  Грызлову  и  трем
боевикам  из  комендатуры  Дома  анархии.
 По  указанию  Отца,  ликвидация  Дмитрия  Прилетаева  была
представлена  в  виде  его  самоубийства,  что  должно  было  пол¬
ностью  исключить  подозрения  на  причастность  к  этому  акту
анархистов.
 Изъятые  на  даче  Бетиных  ценности  мы  привезли  ночью  в
Дом  анархии,  а  затем  поместили  их  в  подвале  особняка,  принад¬
лежащего  до  реквизиции  Лобановой-Ростовской  (дом  №  1  по
Дурновскому  переулку),  который  теперь  занимает  анархистский
партизанский  отряд.
 Учитывая  необходимость  быстрой  реализации  ценностей,  было
решено  воспользоваться  отношениями,  которые  завязались  у  по¬
койного  с  рядом  лиц,  в  том  числе  с  казначеем  «Алмазного
фонда».  К  В.  Г.  Мессмеру  я  явился  в  качестве  представителя
Дмитрия  Прилетаева,  взяв  с  собой  в  виде  полномочий  несколько
драгоценных  камней,  которые  и  были  у  меня  найдены  при  обы¬
ске  в  милиции...
 220

ИЗ  ПРОТОКОЛА  ОПРОСА  ГРАЖДАНКИ
ШТЕРН  Р.  Д„  ПРОИЗВЕДЕННОГО
ЗАМЕСТИТЕЛЕМ  ПРЕДСЕДАТЕЛЯ
МОСКОВСКОГО  СОВЕТА  МИЛИЦИИ
тов.  КОСАЧЕВСКИМ  Л.  Б.
 (Дело  об  ограблении  патриаршей  ризницы  в  Кремле)
 Вопрос.  Вам  было  известно  о  готовящемся  убийстве  При¬
летаева?
 Ответ.  Нет.
 Вопрос.  Почему  вам  об  этом  не  сообщили?
 Ответ.  Не  знаю.
 Вопрос.  А  как  предполагаете?
 Ответ.  Видимо,  считали,  что  я  буду  возражать,  и  не  хотели
излишних  осложнений.
 Вопрос.  Ваше  отношение  к  указанному  акту?
 Ответ.  Отрицательное.  С  политической  точки  зрения  —  это
авантюризм,  недостойный  идейных  анархистов.
 Вопрос.  А  с  моральной?
 Ответ.  Подлость.
 Вопрос.  Эти  ценности  спрятаны  в  доме  Лобановой-Ростов¬
ской,  где,  как  вам  известно,  размещается  анархистский  парти¬
занский  отряд.  Окажете  ли  вы  нам  помощь  в  изъятии  их  от¬
туда?
 Ответ.  Я  должна  подумать.
 Вопрос.  На  это  требуется  время...  Видите  во  дворе  две  ма¬
шины?  Я  сейчас  выезжаю...  Итак,  да  или  нет?
 Ответ.  Да.
 Глава  десятая  и  последняя
 Бессонная  ночь  на  Сухове  не  сказалась.  Оживленный,  подтя¬
нутый  и  немного  торжественный,  он  протянул  мне  черную  труб¬
ку  настольною  телефонного  аппарата.
 —  Рычалов?
 —  Нет,  профессор  Карташов.  Архимандрит  Димитрий  интере¬
суется  новостями.  Я  сказал,  что  кое-какие  новости  есть...
 На  диване,  укрывшись  с  головой  шубой,  спал,  мерно  похра¬
пывая,  Артюхин.  Роза  делала  вид,  что  читает  газету.  Волжанин
поставил  перед  ней  стакан  крепко  заваренного  чая  и  блюдце  с
221

сахаром.  Я  даже  не  знал,  что  у  нас  имеются  стаканы  и  блюдца.
Сам  он  пил  чай  из  жестяной  кружки.  Роза  всегда  пользовалась
успехом  у  матросов.  И  как  оратор,  и  как  женщина...
 —  У  аппарата  Косачевский.  Доброе  утро,  господин  Карташов.
 —  Я  по  поручению  его  высокопреподобия...
 —  Знаю.  Можете  передать  Александру  Викентьевичу,  что  уже
найдены  и  находятся  у  меня  почти  все  ценности  ризницы  и  часть
имущества  «Алмазного  фонда».
 — 	«Алмазный  фонд»?  Что  такое  «Алмазный  фонд»?
 —  Архимандрит  знает.
 —  А  что  именно  не  разыскано  из  экспонатов  ризницы?
 —  Не  обнаружен  александрит  «Цесаревич»  и  изумруд  «Анд¬
рей  Первозванный».  Кроме  того,  золотые  крышки  евангелия  пе¬
реплавлены  в  слитки.
 —  А  все  остальное  у  вас?
 — 	Да.
 —  Архимандрит  будет  счастлив.  Жаль,  что  он  не  успеет  на¬
вестить  вас.  Ведь  он  сегодня  уезжает...
 —  Сегодня?!
 —  Вот  именно.  Сначала  в  Петроград,  а  оттуда  на  Валаам...
 Николаевский  вокзал...  Я  вспомнил  Каланчевку,  какой  мы  ее
увидели  тогда  с  Волжаниным.
 Грохот  железных  шин,  ржание  лошадей,  крики  носильщиков,
сирены  прокатных  автомобилей  и  вопли  торговок:
 «Кому  мочала?  Бараночные  мочала!»
 «Пирог  арзамасский  с  рыбкой  астраханской!»
 Перед  моими  глазами  проплыли  лица  молоденькой  прости¬
тутки,  мальчишки-газетчика,  разбитного  монаха,  оратора  на  три¬
буне  у  Царского  павильона...
 Извиваясь  под  ударами  ветра,  стоял  на  четвереньках  на  ги¬
гантском  полотнище  оседланный  рабочими  буржуй  —  «Крепче
сиди  в  седле,  пролетарий!».  И  среди  платков,  капоров,  солдатских
папах,  бекеш,  шинелей  —  архимандрит  Димитрий  со  своим  нико¬
му  здесь  не  нужным  богом...
 —  Я  передаю  трубку  его  высокопреподобию,  —  сказал  Кар¬
ташов.
 —  Хочу  вас  поздравить,  Леонид.
 —  Спасибо.  А  вам  счастливого  пути,  Александр  Викентьевич.
 Он  замялся,  но  все-таки  спросил:
 — 	Вы  о  Мессмере  ничего  не  знаете?  О  Василии  Григорь¬
евиче...
 —  Нет,  Александр  Викентьевич,  —  солгал  я.  —  Наши  пути
никак  не  сойдутся...
 —  Ну  и  слава  богу,  —  облегченно  вздохнул  он.
 222

Я  положил  трубку  на  высокую  никелированную  вилку.
На  приземистой  телефонной  коробке  в  золоченом  ромбе  завод¬
ской  марки  перекрещивались  серебристые  зигзагообразные  мол¬
нии.  В  окне  застиранным  нательным  бельем  голубело  бледное
мартовское  небо.  Я  сильно  устал  за  эту  ночь  и  за  это  суматош¬
ное  утро.
 —  Я  арестована?  —  спросила  Роза  Штерн,  прикрываясь  от
меня  газетой.
 —  Нет,  конечно.  Мы  очень  тебе  благодарны  за  помощь.
 —  Значит,  я  могу  уйти?
 —  Пожалуйста.  Только,  по-моему,  торопиться  не  следует.
В  Доме  анархии  тебя  могут  неправильно  понять.
 —  Федерация  состоит  не  только  из  Ритуса  и  Грызлова,  —
запальчиво  сказала  она,  продолжая  держать  перед  собой  га¬
зету.
 —  Разумеется.  Там  еще  есть  и  Отец...
 Больше  всего  мне  не  хотелось  вступать  сейчас  в  политиче¬
скую  дискуссию.  Но,  как  ни  странно,  Роза  промолчала.
 —  Пей  лучше  чай,  —  посоветовал  я.
 —  Благодарю.
 Я  вернулся  в  кабинет  начальника  уголовно-розыскной  мили¬
ции,  где  за  столом,  на  котором  были  разложены  драгоценности,
колдовал  со  своей  лупой  привезенный  Бориным  Кербель.
На  скрип  двери  он  поднял  голову  и  заулыбался.  У  него  было
счастливое  лицо  человека,  который  наконец  воочию  увидел  чу¬
до,  которое  многократно  и  тщетно  сулил  побитый  камнями
пророк.
 Я  взял  с  газеты,  в  которой  было  опубликовано  сообщение  о
ратификации  Брестского  договора,  какое-то  ожерелье.
 —  Колье  «Двенадцать  месяцев»,  собственность  графини  Генд¬
риковой,  —  прошелестел  Кербель,  с  опаской  глядя,  как  я  пере¬
бираю  оправленные  в  золото  камешки.
 Насколько  я  помнил,  опал  в  колье  означал  надежду  на  мно¬
голетнее  благоденствие  дома  Романовых.  Да,  в  провидицы  эта
очаровательная  дама  не  годилась.  Заказывая  колье,  она,  конечно,
не  предполагала,  что  через  несколько  лет  грянет  революция  и
рассыплется  в  прах  основательно  подгнивший  за  триста  лет  дом
Романовых.
 Ювелир  складывал  камни.  Он  составлял  их  опись.  И  его  тя¬
желая  голова  маятником  качалась  над  сверкающим  и  перели¬
вающимся  миллионами  огней  старым  канцелярским  столом  на
толстых  ножках...
 Видимо,  мои  пальцы  ему  показались  слишком  грубыми  и
223

неуклюжими.  Он  осторожно  взял  у  меня  из  рук  колье  и  поло¬
жил  его  на  стол.
 За  окном  разноголосо  шумели.  Кто-то  кричал,  кто-то  ругался,
кто-то  плакал.  Это  привезли  очередную  партию  выловленных  в
ночную  облаву  уголовников:  налетчиков,  убийц,  продавцов  опиу¬
ма,  карманников,  домушников,  торговцев  оружием,  шулеров  и
аферистов.  Щепки  на  поверхности  бушующего  моря,  грязная
пена...
 Итак,  розыскное  дело  об  ограблении  патриаршей  ризницы
практически  окончено.  Организация  «Алмазный  фонд»  и  анар¬
хисты  —  это  уже  не  по  моей  епархии...
 —  Вы  уже  заканчиваете  опись  драгоценностей?
 —  Да,  заканчиваю,  —  сказал  Кербель.  —  Очень  скоро  закан¬
чиваю.
 Надо  было  садиться  за  докладную  записку.  Рычалов  любил,
чтобы  во  всем  соблюдалась  форма.
 Последняя  страница  в  деле  много  времени  у  меня  не  заняла,
впрочем,  так  же,  как  и  завершающая  операция  по  изъятию  цен¬
ностей  из  дома  №  1  по  Дурновскому  переулку...  Сегодня  утром
не  было  ни  шумовых,  ни  световых  эффектов,  Все  произошло  ти¬
хо,  быстро,  достойно  и  респектабельно.  Десяток  красногвардейцев,
две  автомашины  с  пулеметами  и  Роза  Штерн...
 «Товарищи  со  мной»,  —  сказала  Роза,  и  знавший  ее  часовой
пропустил  нас  в  вестибюль,  отступив  в  сторону.
 А  еще  через  двадцать  минут  мы  уже  выходили  из  особняка
Лобановой-Ростовской  с  двумя  баулами,  прихватив  с  собой  на
всякий  случай  полупьяного  матроса,  который  мирно  спал  у  же¬
лезного  ящика  с  драгоценностями,  подложив  себе  под  голову  ме¬
шок  с  гранатами.  У  матроса  было  хорошо  развито  чувство  само¬
сохранения,  и,  находясь  в  арьергарде  нашего  маленького  отряда,
он  изображал  мертвецки  пьяного,  нежно  обнимая  за  шею  Волжа¬
нина.  Матросик  понимал,  что  выглядывавшие  из  окон  особняка
анархисты  должны  были  узреть  не  только  направленные  на  них
пулеметы,  но  и  всероссийскую  солидарность  братишек-моряков...
 Мы  высадили  матроса  у  первого  же  поворота,  а  баулы  при¬
везли  в  уголовный  розыск.  Вот  и  все...
 Как  говаривал  помощник  коменданта  Дома  анархии  товарищ
Ритус,  инцидент  исчерпан,  пушки  смолкли,  маркитантки  пудрят
носики,  а  солдаты  играют  в  преферанс...
 Да,  на  этот  раз  докладная  записка,  в  отличие  от  приложен¬
ной  к  ней  описи  драгоценностей,  получилась  краткой.  Рычалову
я  ее  вручил  в  тот  же  день,  а  на  следующий  она  вернулась  ко
мне  с  резолюцией:  «Товарищу  Косачевскому  Л.  Б.  1)  Объявите
благодарность  всем  участникам  розыска  драгоценностей.
 224

2) 	Наградите  каждого  из  них  двухнедельным  продовольственным
пайком.
 3) 	Примите  незамедлительные  меры  к  розыску  ценностей,  поме¬
щенных  на  хранение  в  патриаршую  ризницу  В.  Мессмером,  а  так¬
же  александрита  «Цесаревич»  и  изумруда  «Андрей  Первозван¬
ный».
 Первые  два  пункта  резолюции  были  мною  выполнены  тотчас
же.  А  выполнение  третьего  пункта  пришлось  отложить  более
чем  на  два  года,  когда  мне  была  поручена  операция  «Алмаз¬
ный  фонд».  Но  это  уже  другая  история.
 16  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3

ffl  гртшлда
 ШоЫШгШОьш
 ПОВЕСТЬ
 ИШШЕЮСЬ
 15-

1
 В  октябре  ночь  начинает  падать
на  угасающий  день  быстро  и  не¬
слышно,  по-ястребиному.  В  шесть
уже  темно.  Сумрак  влажный,  ту¬
манный,  знобкий;  пахнет  прелым  и
горьким,  прибитым  заморозками
листом,  пахнет  дымом  от  замокших
костров,  завядшей  картофельной
ботвой  и  конским  навозом.
 Село  Крутопятичи  (бассейн  При*
пяти,  Полесье,  немереные  лесные
версты  между  Украиной  и  Белорус¬
сией)  затихло  под  октябрьской
ночью,  как  будто  укрытое  рогожкой.
Ни  огонька,  ни  звука.
 Но  если  вглядишься  пристально
в  тяжелую  тьму,  то  различишь  то
здесь,  то  там  приглушенный  мель¬
кающий  свет  карманного  фонари¬
ка,  вспышку  раздуваемого  для  при-
курки  фитиля,  проблеск  каганца
или  лучины  за  мутным  стеклом;  а
вслушаешься  —  то  конь  всхрапнет
и  гулко  стукнет  копытом  об  оглоб¬
лю,  то  лязгнет  ружейная  антабка,
то  —  камешком  в  воду  —  булькнет
короткое  словцо.
 В  Крутопятичах  и  на  ближних
хуторах  в  ночных  гостях  семьсот
человек,  привыкших  передвигаться
бесшумно,  стремительно,  по-зверино-
му  и  нарушающих  тишину  только
ради  схватки,  ради  смертельного
прыжка,  ближнего  и  мгновенного,
как  выстрел  в  упор,  огневого  и  ру¬
копашного  боя.  Мягкая  подкрадка,
прыжок,  рык,  удар,  зубы  в  ход,  ко¬
роткая  грызня  —  и  обратный  нырок
в  лесную  темень,  уползание  с  кро¬
вавым  следом,  зализывание  ран,
приглушенные  стоны,  боль...
 Такова  партизанская  жизнь  и
иной  быть  не  может.
 228

Сейчас  отряду  не  до  прыжков.  И  даже  не  до  зализывания
рая.  Железный  охотничек,  гигант  в  каске,  скликал  загонщиков,
оттеснил  в  глушь,  в  закуток  из  разлившихся  осенних  рек,  при
жал  к  воде,  а  на  том  берегу,  конечно  же,  ждет  в  засадке,  при¬
жмурив  глаз,  меткий  стрелок.
 Плохо.
 И  сидеть  на  месте  —  смерть,  и  идти  —  смерть.  Какая  легче?
Далеко-далеко  на  востоке  октябрьская  ночь  высветляется,  тре
щит  костром.  В  излучине  Волги,  там,  где  река  словно  пытается
убежать  от  Каспия  и  слиться  с  Доном,  железный  гигант  замер
в  хриплом  оцепенении  схватки.  И  податься  вперед  —  нет  сил,  и
уступить  хоть  на  шаг  —  для  него  гибельно.
 Что-то  будет  на  Волге,  что-то  будет...
 В  ночных  степях,  в  туманных  лесах,  на  щебеночных  и  пес-
чаных  насыпях  пролегли  артерии,  питающие  гиганта  тяжелой  и
мутной  кровью.  Железные  рельсы  гнутся  под  тяжестью  колес,
вдавливают  в  насыпь  шпалы.  Но  слабо,  совсем  слабо  для  такого
крупного  тела  пульсируют  артерии.  Правда,  суеты  много.  На  за^
тененных  светомаскировкой  станциях  и  в  комендатурах  стук  те
леграфных  аппаратов,  пишущих  машинок,  печатей  и  штампов
(Betrift, 	Abscjirift, 	Geheim,  Eingang,  Fernschreiben  *) 	—
 канцелярская  машина  работает  с  точностью  мозеровских  часов,
и  в  соответствии  с  ее  четким  маятниковым  перестуком  отправля¬
ются  в  ночь  дрезины  с  тридцатисемимиллиметровыми  скорострел¬
ками,  уходят  по  ухабистым  дорогам  «даймлер-бенцы»  с  каратель¬
ными  группками,  спрыгивают  с  платформ  на  бутовые  эстакады
железнодорожных  пакгаузов  серые  танки,  стреляя  искрами,  упол¬
зают  r  лес  —  душить  и  мять.  Умные  и  строгие  военные  головы  в
штабах  (короткая  стрижка,  двукратное  бритье,  жесткий  упор  во¬
ротничка  в  подбородок,  французские  мужские  духи  «Жан-Мари
Фарина»)  расписывают  все  охранительные  мероприятия,  подсчи¬
тывают,  сопоставляют,  предусматривают  и  двигают  рычаги  ма¬
шины.
 А  из  Берлина  —  крик  статс-секретаря  министерства  транспор¬
та  господина  Ганценмюллера,  железнодорожного  гения,  любимца
фюрера:  «Сталинград  требует  шестьдесят  поездов  в  сутки,  а  по¬
лучает  только  тридцать!»
 Артерии,  уберечь  артерии,  слишком  слабы  они,  слишком
длинны,  доступны  для  партизанских  зубов!  Сняты  с  колес  целые
полки,  направлявшиеся  из  Нормандии  и  Бретани  в  степи  При¬
волжья,  где  уже  начало  вьюжить  раннее  предзимье;  загорелые
 1  Относительно,  копия,  секретно,  входящее,  телеграмма  (нем.).
229

немецкие  мальчики,  гомо  новус,  обветренные  соленым  атланти¬
ческим  ветром,  пропитанные  запахом  знаменитого  ренета  и  креп¬
ких,  черного  табака,  сигарет  «Житан»,  двинулись  в  темную  и  за¬
гадочную  чащу  Полесья.
 Они  пошли  бодрые,  энергичные,  веселые,  как  пимпфы  :,  напе¬
вая  песенку  о  погибшем  товарище,  и  незнакомые  еще  с  настоя¬
щей  лесной  смертью,  с  «волынской  лихорадкой»,  разносимой
вшами,  пошли,  наводняя  леса  беспорядочной  и  безжалостной  к
боеприпасам  веерной  стрельбой,  радуясь  нетрудной,  охотничьей,
истинно  егерской  работе,  обеспечивающей  к  тому  же  со  звуком
первого  выстрела  долгожданную  Frontzula  gc  —  фронтовую  при¬
бавку  к  жалованью.
 Они  пошли  по  предписанию  четких  параграфов  операции
«Sumpfleichc»  («Болотный  утопленник»),  разработанной  в  штабе
командующего  тыловыми  войсками  на  Украине  генерала  авиации
Китцингера  —  поклонника  средневековых  мистических  полотен.
 А  впереди  и  по  сторонам,  таясь  и  высматривая,  по-шакальи
выхватывая  отставших  и  ослабевших  партизан,  бросками  продви¬
гались  строго  засекреченные,  специально  подготовленные  ягд-
команды  —  детище  воспитанника  фельдмаршала  фон  Манштейна
контрразведчика  Стефаниуса,  элегантного  майора,  слывущего
в  11-й  армии  литератором  и  стилистом,  галломаном,  пишущего
инструкции  не  как  иные  служаки-пруссаки  —  длинными  состав¬
ными  существительными,  а  с  истинно  романским  изяществом  и
блеском.
 «Девиз  охотников  из  ягдкоманд  —  сила  льва,  стойкость  буль¬
дога,  нюх  доберман-пинчера».
 Донюхались!  Запаленные,  озлобленные  потерями,  заросшие
щетиной,  хрипящие  бронхитами  и  за  несколько  дней  растерявшие
бретанский  загар  в  осенней  чащобе,  прижали  все-таки  егеря  отряд
Парфеника  (Abteilung  Ра  rf  enick)  к  вздувшимся  рекам,  окру¬
жили  плотной  подковой,  оставив  коварную  лазейку-ловушку  и
не  спеша  готовя  последний  смертный  удар.
 Парфенику  Дмитро  Петровичу  пятьдесят  два  года,  зовут,  есте¬
ственно,  Батей  (на  Полесье  —  семь  партизанских  Батей),  внеш¬
ности  невыразительной,  по  гражданской  профессии  агроном,  са¬
моучка,  окончивший  церковноприходскую,  и  множество  быстро¬
течных  и  путаных  курсов  по  повышению,  специалист  по  выращи¬
ванию  картошки  на  песчаных  почвах,  внесший  селекционные
улучшения  в  знаменитый  «берлихинген»,  награжденный  в  первую
 1  Члены  юношеской  нацистской  организации  (младшие).
230

мировую  двумя  георгиевскими  медалями  («всемилостивейше  по¬
жалован  в  воздаяние  геройского  подвига»),  а  позднее  —  Крас¬
ным  Знаменем  и  дипломом  первой  степени  Всесоюзной  сельхоз-
выставки...
 Ходит  Парфеник  по  хате,  меряет  дощатый  скрипучий  пол,
движением  своим  колышет  пламя  плошки  и  ведет  со  своими
помощниками  —  комиссаром,  начальником  штаба  и  начальни¬
ком  разведки  —*  обрывистый,  не  очень  понятный  чужому  уху
разговор:
 —  Под  Сулинкой  топко,  комар  вязнет.
 —  Нагатить,  нагатить...
 •—  А  тяжелых  как?
 —  Тяжелых  раздать  на  руки.
 —  По  четыре  на  одного.  Это  четыреста  хлопцев  —  из  боя
в  лошади...  Такая  арифметика,
 —  Опять  же  груз.
 —-  А  под  Бушино?
 —  Под  Бушино  егеря.  Перекрыли.
 —  Да...  А  под  Крестовичи?
 —  Из  болота  в  лужу.  Туда  ветка  от  Овруча.  Бронепоезд  по¬
дойдет  —  обрежет.
 -  Да...
 —  Думай,  хлопцы,  думай.  По  ровному  и  слепая  кобыла  про¬
бежит.
 Скрипит  старыми  досками  Парфеник.  Шаги  у  него  развали¬
стые,  утиные,  на  скрюченных  болотным  ревматизмом  ногах  —
битые  валенки,  на  валенках  —  галоши-самоклейки  из  трофей¬
ной  автомобильной  камеры;  сам  он  одет  в  ватник,  ватные  же
стеганые  брюки,  а  еще  в  приталенную,  бабью,  подбитую  мехом
кацавейку,  чтоб  защитить  поясницу  от  прострела.  Да...  Тело  ста¬
реет,  а  болезни  молодеют.
 Посмотрел  бы  элегантный  майор  Стефаниус,  родитель  вы¬
школенных  ягдгрупп,  автор  красивых  наставлений,  с  кем  воюет...
Фу!  Эс  ист  айне  шанде.  Стыдно.
 —  Думай,  хлопцы.  Айда,  теля,  на  волка...
 Ходит  Батя.  За  ним  —  десятки  поваленных  мостов,  дюжины
три  пущенных  под  откос  эшелонов,  растаявший  в  болотистых
лесах  карательный  батальон,  парочка  генералов,  которые  заехали
командовать  полесские  края  и  исчезли  бесследно,  беззвучно,
как  будто  их  и  не  было  в  списках  вермахта...
 Но  сейчас  туго  Парфенику.  Задачка  —  из  мухи  два  кожуха
сшить.  Куда  идти,  где  прорываться?  За  спиной  —  река.  Мосты
под  сильной  охраной,  берега  у  рек  топкие,  можно  бы  попытать¬
ся  настелить  гати,  но  это  значит  —  повозки  бросить,  а  на  руках
231

у  Парфеника  разросшийся  за  последние  дни  госпиталь,  сто  пять¬
десят  раненых,  из  них  девяносто  семь  неходячпх.  Положить  их
на  носилки  —  значит,  четыреста  человек  вывести  из  боя  в  обоз,
в  строю  останется,  считай,  чуть  больше  ста.  Как  отбиваться  во
время  переправы?
 Такая  арифметика...
 —  Думай,  хлопцы,  хоть  с  камня  лыка  надери,  а  придумай.
 Да,  верткий  был  воин  Парфеник,  поспевал  за  гриву  цапнуть,
а  хвост  ухватить;  ну,  Батько,  говорили  хлопцы,  в  такого  и  в  сту¬
пе  не  попадешь;  быстрый,  будто  в  кипятке  крестили.  У  Бати
отборнейшая  тягловая  сила,  выносливые  коротконогие  маштачки,
мужицкие  кони,  у  Бати  знаменитый  ночной  беззвучный  марш
на  пятьдесят  километров,  у  Бати  хитрый  маневр,  но  сейчас  ско¬
ван  Батя  реками,  как  кандалами,  по  рукам  п  ногам.  Майор  Рюц-
це,  лучший  оперативник  генерала  Китцингера,  хорошо  поколдо¬
вал  над  картой,  все  изрисовал  стрелочками  и  значками,  ни  од¬
ной  чистой  полянки  не  оставил  на  километровке.
 —  Думай,  хлопцы!  Бедная  та  мышь,  у  которой  одна  нора...
 В  селе  Крутопятичи  ночная  возня.  Приглушенная,  деловитая,
привычная.  Умелые,  крепкие  партизанские  сестренки  перевязы¬
вают  раненых  отстиранными  и  наскоро  просушенными  бинтами,
промывают  раны,  за  неимением  риванола,  настоем  из  корневища
кирказона  —  «царской  бородки»,  известной  еще  запорожцам,  от¬
варом  вероники,  подорожника,  деревня.  В  пару,  среди  иебарок
с  кипятком  и  долбленых  корыт,  носятся  хозяйки  —  сердобольные
полесские  бабы.  Ой,  сыночки-колосочки,  как  же  вас  ветром  злым
гнет,  как  же  вас  ломит!..
 Мыла  нет,  да  не  беда:  в  Полесье  в  каждой  хате  бездонная
бочка  —  жлукто  для  пропаривания  белья  с  золой.  Чище  чистого
жлуктится  рваная  бязь  и  полотно.  Ездовые  ладят  повозки,  об¬
матывают  ободья  тряпицами,  щедро  льют  березовый  деготь  в
ступицы:  чтоб  не  стукало  и  не  грюкало,  а  только  листом  ше¬
лестело.  В  дорогу,  в  дорогу...  Батя  со  своим  штабом  найдет  стеж¬
ку  хоть  на  болоте,  у  минуты  сутки  выпросит.  Выскочим,  как
бывало,  авось  мороз  крапивы  не  побьет.
 Автоматчики  загоняют  последние  патроны  в  магазины,  слов¬
но  пчел  в  леток.  Счет  уже  не  на  сотни  и  не  на  десятки,  а  на
штучки.  Ничего,  чужим  табачком  разодолжимся;  бывало.  Идет
тихий,  с  оглядом,  ярмарочный  мен:  за  патроны,  гранаты  —  тро¬
фейные  часы,  сапоги,  кисеты,  закурочную  бумагу,  ничего  не
жаль.
 Все  чувствуют  жаркое  и  близкое  собачье  дыхание  гиганта.
Обступили!..  Но  никто  не  знает,  как  плохо  дело.  Парфеник
знает.  Его  помощники  знают.
 232

И  еще  знает  Шурка  Доминиани,  по  прозвищу  Шурок  Домок,
работник  разведки,  интеллигентная  душа,  знаток  бумажной  ча¬
сти,  Батин  советчик.  Сидит  Шурка  на  отшибе,  в  бане  близ  хаты,
где  разместилась  разведка  и  где  приставлен  часовым  партизан¬
ский  приемыш  —  неподкупно  строгий  Васько,  маленький,  как
пенек.
 На  дубовом  вековом  столе,  изъеденном  капустными  сечка¬
ми,  —  трое  дюжих  автоматчиков  из  комендантского  взвода  еле
втащили  стол  в  баньку,  подрезав  ему  ножки,  —  разложен  ворох
бумаг,  частично  уже  отсортированных  и  придавленных  по  куч¬
кам  Шуркиным  вальтером,  гранатой-эргедушкой,  часами  ЗИМ
(карманные,  переделанные  на  наручные  отрядным  слесарем  и
паяльщиком  Кудрявым),  компасом,  золингеновским  кинжалом
«ростфрей»,  брусками  тринитротолуола  (взрывчатка,  хоть  и  край¬
не  дефицитная,  марочная,  присланная  из  Москвы,  выдана  Шурке
на  предмет  подрыва  документации  «в  случае  чего»).  Банька  ярко
освещена  двумя  каганцами,  сделанными  из  унитарных  гильз
немецкого  семьдесят  пятого  калибра:  в  горючем  Шурке,  пони¬
мая  его  тяжелую  для  глаз  работу,  никогда  не  отказывают,  а  по¬
скольку  горючее  —  солярка  из  даймлеровских  дизелей,  то  бань¬
ка  наполнена  тяжелым  сладковатым  дымом  танкового  сра¬
жения.
 Перед  Шуркой  —  трофеи  последних  дней,  довольно  богатые
трофеи,  потому  что,  хоть  отряд  и  отступает,  хоть  и  загнан  в  уз¬
кий  речной  треугольник,  хлопцы  из  разведки,  вкрадчивые,  как
хори,  просачиваются  по  густым  припятским  мхам  далеко  в  тыл
наступающим  карательным  войскам,  и  там,  на  дорогах,  где  про¬
езжающие  чины  чувствуют  себя  в  безопасности  и,  откинувшись
на  сиденья  «опелей»,  распахнув  кожаные  пальто,  покуривают
пайковые  берлинские  сигаретки  «Юно»  или  парижские  «Голуаз»,
хлопцы  творят  дерзкие  нападения,  запускают  коготки  в  под¬
брюшную  шерсть.  И  пока  гигант  размахивается,  пока  ахает  те¬
лефонными  вызовами  и  сигнальными  ракетами,  убегают  с  кло¬
ком  шерсти  в  зубах,  довольно  ворча.
 Такая  она,  лесная  война.  Дикая.  Отчаянная.  Была  бы  она
совсем  звериной,  если  б  не  улыбки  бесшабашных  настрадавших¬
ся  хлопцев.  Если  б  не  песни  их  под  гармонику.  Если  бы  не  их
тоска  по  воле,  по  любви,  по  детям.  «Приди,  милый,  подывыся,
яку  терплю  муку!  Ты  хоть  в  сердце,  та  от  тебе  беруть  мою
руку...»
 И  вот  перед  Шуркой  ворох  бумаг  и  кое-какие  вещественные
доказательства,  такие,  скажем,  как  коробка  французских  сардин
(не  были  съедены  хлопцами,  потому  что  на  крышке  по-ино¬
странному  написано  —  а  вдруг  важное?),  два  номера  газеты
233

«Паризьер  цейтунг»  (издается  в  Париже,  но  несет  орла  со  сва¬
стикой),  три  круглые  пачечки  французских  презервативов  фирмы
«Дюрекс»  (хлопцы  не  утерпели,  коробочки  вскрыли,  не  донеся
до  штаба,  долго  хохотали  и  удивлялись  разноцветности  изделий:
вот  ведь  качество  дает  Европа).  Это  все  от  полка  баварских  еге¬
рей,  ехавших  из  Нормандии  на  Волгу  и  вынужденных  в  Полесье
покинуть  теплые  вагоны  с  умывальниками  и  сортирами  для  не¬
дельной  операции  «Болотный  утопленник».  Понавезли  егеря  в
припятские  леса  невиданной  амуниции.
 Шурка  как  человек  грамотный  должен  все  трофейное  барах¬
ло  просмотреть,  в  бумажной  информации  разобраться,  сделать
выводы  и  доложить  начальнику  разведки  Сычужному,  комис¬
сару  Запевалову,  а  то,  глядишь,  и  самому  Парфенику.  Командир
любит  побеседовать  с  Шуркой  о  том,  о  сем.  Шурка  три  языка
знает:  два  —  по-топорному,  а  немецкий,  благодаря  годичной
практике,  —  даже  неплохо.  Ни  в  одном  отряде  такого  знатока
нет,  как  у  Парфеника.  Шуркой  гордятся  не  меньше,  чем  типо¬
графским  тискальным  станком  с  тремя  шрифтами,  трофейной
установкой  для  дистиллирования  воды  в  походных  условиях  и
короткостволой  горной  пушкой  калибра  семьдесят  шесть,  при¬
сланной  из  самой  Москвы  на  самолете.
 Шурка  небольшой  такой,  худощавый,  курносый,  со  взглядом
слегка  удивленным  и  задумчивым,  как  у  суслика  (глаза  у  него,
если  присмотреться,  странно  прозрачные,  светлые,  с  рыжева-
тинкой,  под  цвет  торфяной  водицы,  с  напущенными  к  углам
веками  —  забавные  глазенапы);  стрижен  он,  для  облегчения
борьбы  со  вшивостью,  наголо,  неровной  чересполосицей  —  слов¬
но  хромой  косарь  прошелся  по  лужку,  —  и  открытая  обзору
угловатая,  с  выступающим  затылком  голова  Шурки  похожа  на
бабушкину  скрыньку,  хранилище  домашнего  добра.  А  еще  Шур¬
ка  молчаливый,  въедливый,  мечтательный,  сидит  себе  в  баньке,
как  жук  в  спичечном  коробке,  скребет  лапами  —  и  как  будто
ничего  ему  не  надо,  никого  не  надо,  будто  и  нет  вокруг  топей,
а  за  топями  —  железного  гиганта,  готового  закрутить  свой  мас¬
личный  жом.
 Ну  это  внешнее  впечатление,  конечно.  Со  стороны.
 Шурка  старается  понять.  Вся  огромная,  обрушившаяся  на
него  и  его  друзей  громада,  весь  механизм  гиганта  живет  и  ды¬
шит  па  столе  бумажной  своей,  разработанной  до  мелочей,  до
малейшей  бельевой  строчки  сутью.
 Что  оно  такое?  Откуда  взялось?  Чего  хочет?
 Не  в  силах  Шурка  ответить  на  эти  вопросы.  Да  только  ли
Шурка...  Лучшие  умы  Европы,  откатившиеся,  спасаясь  от  фа¬
234

шизма,  на  Британские  острова  или  еще  дальше,  за  Атлантику,
сидят  при  свете  упрятанных  в  мягкие  абажуры  ламп,  курят
виргинский  табак,  постукивают  шлепанцами  по  полу,  шевелят
мозгами.  Как  оно  выросло  так  неприметно  и  быстро,  словно
политое  аммиачной  водой,  опутало  почти  весь  старый  конти¬
нент?..  Для  лучших  умов  —  философия,  предмет  рассмотрения,
а  для  Шурки  —  жгучая  боль,  потому  что,  быть  может,  завтра
или  чуть  позже  скрутят  ему  руки.  И  дай  бог,  чтобы  это  были
баварские  егеря,  люди  четкие,  имеющие  строгий  приказ  захва¬
ченных  партизан  уничтожать  на  месте.  А  если  предатели  из
числа  приданной  карателям  зондеркоманды?  Те  поиздеваются  —
мастера.  На  собственных  кишках  повесят.
 Читает  Шурка  бумаги  и  чувствует  себя  семечком,  попавшим
в  огромный  масличный  жом,  в  кованные  железом  жернова:  вы¬
жмут,  пережуют  живьем,  превратят  в  утильную  труху,  в  удоб¬
рение  для  чужих  ростков.  Все  расписано  в  бумагах,  все  опре¬
делено,  всему  найдено  место,  и  каждое  движение,  чувство,  жела¬
ние  предусмотрено  оттуда,  с  высот  механизма,  именуемого  «но¬
вым  порядком»,  и  не  только  для  тех  расписано,  кого  давят,  но
и  для  тех,  кто  давит;  никто  не  высунется  из  своей  шеренги,  ни¬
кто  не  сделает  шага  в  сторону.
 Да...  Механизм.
 «Райу  права  на  основании  распоряжений  исполняющего  обязан¬
ности  рейхскомиссара  Украины  доктора  Ф.  Веделыптедта  опре¬
деляет  размер  налога:  единовременно  с  хозяйства  —  400  руб.,
«за  освобождение  от  большевизма»  —  100  руб.,  ежегодно  с  ду¬
ши  —  100  руб.,  с  лошади  —  300  руб.,  с  коровы  —  150  руб.,
с  собаки  —  150  руб.,  с  кошки  —  100  руб.  За  лишнюю  собаку
или  кошку  налог  повышается  вдвое...»  «Ортскомендатура  г.  Ко¬
зельца  разъясняет,  что  к  неплательщикам  поставок  будет  при¬
менять  жесткие  меры,  а  именно:  каждую  неделю  будет  подвер¬
гаться  повешению  по  пять  человек  из  неплательщиков...»  «По¬
лицейские  из  числа  туземного  населения  не  имеют  права  привет¬
ствовать  военнослужащих  Германии  возгласом  «хайль  Гитлер»  и
должны  ограничиваться  прикладыванием  двух  пальцев  к  козырь¬
ку  фуражки...»  «Командир  корпуса  генерал  Залмудт  разъясняет,
что  под  «более  тщательным  допросом»  в  отличие  от  простого
допроса  следует  понимать  допрос  с  применением  двадцати  пяти
ударов  деревянной  или  резиновой  дубинкой».  «Доктор  Даргель
указывает  всем  подчиненным  рейхскомиссариату  Украины  ведом¬
ствам,  что  в  соответствии  с  пожеланием  рейхсфюрера  слово  «пар¬
тизаны»  употребляться  более  не  должно.  Оно  заменяется  словами
«бандит»  и  «разбойник»...»  «Доктор  Кох  разъясняет  чиновни¬
кам  рейха,  что  они  не  должны  исходить  из  существования  некой
отдельной  Украины.  Мы  здесь  не  для  того,  чтобы  осчастливить
этот  народ.  Украина  должна  дать  то,  чего  не  хватает  Герма¬
нии...»  «Невыход,  несмотря  на  полицейский  запрет,  населения
с.  Войтовец  на  сельхозработы  в  день  так  называемого  русского
Покрова  зондерфюрер  Штайнек  расценивает  как  саботаж  военно
235

важных  работ...»  «По  лицам,  едущим  на  тормозных  площадь*ах,
огонь  открывать  без  предупреждения...»  «В  связи  с  массовой  от¬
правкой  восточных  рабочих  на  территорию  рейха,  в  том  числе
для  использования  в  сельском  хозяйстве,  доктор  Мейлер,  заме¬
ститель  министра  по  делам  восточных'  областей,  поясняет,  что
половая  связь  между  немцами  и  восточными  рабочими  запреще¬
на  и  карается:  для  немцев  —  отправкой  в  концлагерь,  для  во¬
сточных  рабочих  —  смертью...»  «Под  термином  «освежение  кро¬
ви  '  следует  понимать  не  биологическое  смешение,  а  германиза¬
цию  оккупированных  областей...»  «Главное  —  действовать.  У  рус¬
ских  не  должно  создаваться  впечатления,  будто  вы  колеблетесь...»
«В  связи  с  наступлением  зимнего  периода  население  Коростень-
ского  района  должно  сдать  для  нужд  германской  армии  теплую
одежду...»  «Солдат,  принимающий  участие  в  борьбе  с  партиза¬
нами,  освобождается  от  всякой  судебной  ответственности...»  1
 Кругом  идет  Шуркина  голова  от  бесчисленных  бумаг,  запис¬
ных  книжек,  писем.  Озноб  по  коже.  Если  верить  бумагам,  ги¬
гант  всемогущ,  непобедим,  продуман  до  малейших  винтиков,  до
волосков,  шестеренки  его  работают  отлаженно,  в  соответствии  с
точными  беспощадными  вычислениями.  Остановить  такого  —  толь¬
ко  хрустнуть  под  лапой,  никто  и  не  услышит  комариной  смер¬
ти.  Но  Шурка,  книгочий  и  мыслитель,  бумажный  спец,  знает  и
другое,  знает  он,  что  поскрипывает,  дергается  механизм  от  пес¬
чинок,  попадающих  под  отлаженные  зубцы  многочисленных  ко¬
лес;  мягкая  уязвимая,  такая  мимолетная  человеческая  жизнь
вдруг  становится  кремнево-твердой  под  напором  железа  и  мед¬
ленно  расшатывает  устройство.  Там  вот  военно-полевой  суд  до¬
носит  о  смертном  приговоре  и  о  «позорном»  захоронении  на
еврейской  части  житомирского  кладбища  ефрейтора  Кальтца,
разгласившего  срок  секретного  карательного  мероприятия,  а  до
того  уличенного  в  глумлении  над  нацистским  приветствием:  «айн
литер!»  кричал  пьяный  ефрейтор  вместо  «хайль  Гитлер».
 Какой-то  майор  Клотте,  между  прочим  «фон»,  отказался  от
проведения  экзекуции  над  белорусской  деревней  и,  не  в  силах
вынести  разлада  между  дисциплиной  и  совестью,  застрелился  на
глазах  у  батальона,  предварительно  приказав  солдатам  вернуть¬
ся  назад,  на  квартиры.
 Песчиночки...  А  на  Волге,  на  Кавказе,  под  .Ржевом,  здесь,
в  лесах,  колотят  по  гиганту  большой  кувалдой...  Стой,  Шурка,
стой!  Расфилософствовался.  Истинно  русская  душа,  если  верить
инструкции,  составленной  в  ведомстве  восточного  министра  Ро¬
зенберга,  специалиста  по  славянской  натуре,  якобы,  по  мнению
министра,  излишне  мечтательная  и  неспособная  к  действию.
 1  В  повести  приводятся  в  сокращенном  виде  или  изложении
подлинные  документы.
 236

Твое  дело,  Шурка,  высмотреть  в  бумагах  возможность  хоть
какой-нибудь  лазеечки.  Может,  отыскать  среди  егерей  ненавидя¬
щего  Гитлера  нового  ефрейтора  Кальтца,  может,  обнаружить  в
параграфах  майора  фон  Рюцце,  задумавшего  операцию  «Болот¬
ный  утопленник»,  какое-нибудь  маленькое  белое  пятнышко,  ка¬
кой-нибудь  недочет,  нарушение  порядка:  тут  лишь  бы  клины¬
шек  вбить,  а  там  пойдет.
 Вот  ведь,  скажем,  высмотрел  Шурка,  к  удивлению  товарища
Сычужного,  тайную  хитринку  в  тактике  яхдкоманд.  Дед  Пар-
феник  долго  крякал,  заставлял  Шурку  много  раз  рассказывать
об  этих  уловках,  ходил  вокруг,  поглядывая  на  своего  подчинен¬
ного,  как  на  диковинную  картофелину,  выросшую  под  хилой  и
ничего  не  обещающей  ботвой,  наконец  велел  включить  Шурку  в
передаваемый  в  Москву  радиосписок  на  представление  к  награ¬
де.  Да...
 Но  сейчас  Шурка  ничего  не  может  отыскать.  Автор  «Болот¬
ного  утопленника»  все  продумал,  все  рассчитал  —  и  сходящиеся
концентрические  удары,  отсекшие  Парфеника  от  остальных  отря¬
дов  соединения,  и  огромное  превосходство  в  силах  на  участках
возможного  партизанского  прорыва,  и  характер  местности,  а  у
нее  здесь  характер  дай  бог  —  трясина  на  трясине.  Погоду  он
тоже  хорошо  учел:  подгадал  как  раз  к  сильным  дождям,  вздув¬
шим  реки,  превратившим  легкие  болотца  в  непроходимую  топь.
 Шелестит  Шурка  бумагами,  шевелит  губами.  Ох,  эти  чертовы
документы!  Чужой  шелест,  чужой  запах,  чужой  шрифт.  Если
уцелеет  Шурка,  выживет,  навечно  останутся  в  его  памяти  ров¬
ные  строчки,  отпечатанные  на  безукоризненных  «рейнметаллах»
и  «олимпиях»,  строчки,  в  которых  расписана  вся  жизнь  (или
смерть)  Шурки  и  вся  жизнь  его  еще  не  родившихся  детей  и
внуков,  потому  что  авторы  циркуляров  глядят  очень  далеко,
полагая,  что  переменчивая  природа,  создав  «третий  рейх»  и  на¬
ционал-социализм,  остановилась  и  замерла.  Авторы  стараются
все  предусмотреть,  ничего  не  оставить  без  внимания.  Лучшие
административные  головы  засели  за  предписания.  Кипит  управ¬
ленческий  гений,  получив  в  безотчетное  владение  миллионы  жиз¬
ней  и  миллионы  квадратных  километров  лесов  и  пахоты.
 «Клеймо  для  русских  военнопленных  —  острый,  открытый  книзу
угол  примерно  в  45°  со  стороной  в  1  см,  находящийся  на  левой
ягодице  на  расстоянии  ладони  от  межъягодичной  щели...»  «В  пе¬
риод  уборочных  и  посевных  работ  разрешение  на  женитьбу  вы¬
дается  только  ортскомендантом...»  «Расстрелы  производить  не
ближе  чем  в  50  км  от  командного  пункта  армии...»  «С  12  марта
1942  года  начальникам  жандармских  постов  специального  разре¬
шения  на  проведение  казней  от  начальников  отделений  не  тре¬
237

буется...»  «Опыты  по  изготовлению  специального  хлеба  для  рус¬
ских  показали,  что  наиболее  выгодная  смесь  получается  из  50%
ржаной  муки  грубого  помола,  20%  отжимок  сахарной  свеклы,
20%  целлюлозной  муки  и  10%  соломы  или  листьев...»
 Все  быстрее  летают  перед  глазами  Шурки  строчки,  и  чудится
ва  ними  громыхание  тяжелого,  давящего  механизма.  Где-то  за
смазанными  черным  маслом  шестеренками,  за  приводами,  рыча¬
гами,  шатунами  светятся  чьи-то  лица,  мелькают  чьи-то  тени,  слы¬
шатся  чьи-то  слабые  голоса.  Это  те,  кого  циркуляры  отторгли
из  жизни,  обрекли  на  голодную  смерть,  каторгу,  пытки.  Ушед¬
шие  безвестно,  безымянно,  глухо,  они  смотрят  на  Шурку,  о  чем-
то  шепчут  сквозь  железный  равномерный  шум,  просят,  требуют.
Их  миллионы.
 Ну  вот,  говорил  же,  клянчил  у  Бати,  у  Сычужного:  не  могу
больше,  возьмите  у  меня  эти  бумаги,  дайте  мне  лес,  воздух,  дай¬
те  бой  —  там  страшно,  но  то  другой  страх,  ясный,  и  люди,  дру¬
зья  рядом!  Сычужный  хмурился,  размышлял,  как  бы  отыски¬
вая  в  словах  Шурки  другой,  затаенный  смысл,  а  Батя  грозил
кулаком:
 —  Видал,  а?  Разъясняет.  Ему  четыре,  а  мне  пять  без  одного.
Ему  —  телятко,  а  мне  —  маленькую  коровку.  Мы  что  с  тобой,
не  воюем,  а?
 ...Шурка  вскакивает,  распахивает  выгнутую  от  ветхости,  от
банного  пара  дверь.  Бог  мой,  какая  прекрасная  жизнь  вокруг,
какие  запахи,  звуки!  Льется  она  своим  чередом,  жизнь,  обходя
циркуляры:  то  наполняется  светом,  то  тьмой,  то  дышит  теплом,
то  холодом,  —  и  всегда  прекрасна,  всегда  единственна,  каждому
на  один  век  данная.
 От  растущего  неподалеку  от  баньки,  еще  днем  запримечен¬
ного  Шуркой  высокого  куста  донника,  зацветшего  поздним  цве¬
том,  тянет  горько-сладким  ароматом,  медом  пополам  с  полынью.
Сквозь  сумрак  различает  Шурка  тонкие  белые,  вытянутые  кверху
тлеющие  огоньки.  Наперекор  осени  и  первым  утренникам  раздул
донник  фитили.  Любимый  цветок  матери.  Она  всегда  собирала
его  на  сухих  склонах,  там,  где  деревянная  мещанская  Лукьянов¬
на  переходит  в  мастеровой  и  торговый  Подол,  на  крутом  изломе
Киева,  откуда  видны  бесчисленные  днепровские  песчаные  остро¬
ва,  поросшие  верболозом.  Она  любила  полевые  цветы,  выросла
среди  них  и  научила  Шурку  любить.
 И  сейчас,  в  сумраке,  Шурка  легко  отличает  знакомые  запахи
прибитого  легкими  заморозками  золотарника,  кульбабы,  нечуй-
вптера,  курослепа,  поздних  и  горьких  цветов,  созданных  приро¬
дой  как  букет  к  встрече  первого  снежка.  Зажгла  осень  свои  про¬
щальные  огни.
 238

Жизнь...  Шурка  возвращается  в  нее  из  душного  циркулярного
подземелья,  из  мертвенных  параграфов  и  стреляющих  приказ¬
ных  строчек.  Он  чувствует  себя  ее  частью,  он  дышит,  слушает
живые  голоса,  вбирает  в  себя  вечерние  звуки.
 —  Шур,  а  Шур!  —  приглушенный  девичий  голос  из-за  дон¬
ника,  из  глубины  сумрака  —  словно  сама  ночь  позвала.
 И  Шурка  весь  тянется  к  голосу,  осиновым  листом  трепещет
в  нем  странная  теплая  дрожь.  Это  у  Берки  Телешовой,  Веры,
Веруньки,  маленькой  радистки,  голос  такой  удивительный.  Вро¬
де  бы  ничего  особенного  в  голоске,  обычный  девичий,  но  Шурка
замирает,  как  всегда,  узнав  его,  и  прислушивается  к  трепыханию
осинового  листка  где-то  глубоко  в  его  существе.
 Черный  пенек  возле  баньки  вдруг  делает  два-три  шага,  вы¬
растает  в  размерах  и  произносит  простуженным  и  прокуренным
голосом  партизанского  приемыша  Васька:
 —  Ты  иди,  иди...  Не  положено  к  нему.
 —  Молчал  бы  ты,  Васько!..  Тебя  что,  поставили  меня  стеречь
или  как?
 —  «Или  как»!  —  передразнивает  московский  певучий  акаю¬
щий  говорок  Верки  партизанский  строгий  часовой.  —  Не  поло¬
жено  к  нему,  он  при  документах,  вот  скажу  Сычужному!..
 —  Шел  бы  ты,  Вась...
 —  Ой,  куда?
 —  Куда,  куда...  В  лес  за  махоркой,  на  реку  колодец  копать.
Я  тебе  наушники  давала  слушать?
 —  Ну?..
 —  Ну-ну,  пальцем  сопли  гну.  Москву  слушал?
 —  Ну  слушал.
 —  Черта  с  два  я  тебе  дам  послушать,  формальная  душа.
 —  Ладно,  не  ругайся,  —  бурчит  Васько.  —  Пройди,  только
на  хвилинку.  Ой,  нашли  время,  понимаешь...
 Верка  кого  хочешь  переговорит  и  уговорит.  Бойкая.  С  кем
угодно  бойкая,  только  с  Шуркой  стихает,  смотрит  на  него,  чуть
приоткрыв  рот  и  улыбаясь,  как  на  сахарного.  Это  началось  в
те  летние  дни,  когда  они  готовились  к  выходу  из  спасительных
брянских  лесов,  из  Рожной  пущи,  партизанского  «дома  отдыха»,
отгороженного  от  карателей  прочными  объединенными  заставами.
Безоблачные  были  деньки;  солнце  гуляло  над  лесом  не  садясь,
только  прокатываясь  бледным  шаром  по  горизонту,  чуть  подны¬
ривая  и  снова  выскакивая  поплавком;  раненые,  как  жучки,
ковыляли  по  сосновому  бору;  напевно,  обнадеживающе  звучала  в
наушниках  Москва;  садились,  волоча  тяжелое  пузо  по  поляне,
самолеты,  и  хозяйственный  помпотыл  (по-гражданскому  —  зав¬
239

хоз)  Курченя  озабоченно  загибал  пальцы,  писал  в  блокнотике,
подсчитывая  московские  подарки.
 Вот  тогда-то  Шурка  рассказал  радистке  о  веселой  цыганке
Эсмеральде,  горбуне  Квазимодо,  красавце  Фебе  и  козочке  Джали.
Было  это  в  жаркий  полдень,  под  соснами,  на  песке.  Верка  слу¬
шала,  открыв  рот,  и  смотрела  на  рассказчика  так,  как  будто
он  был  одновременно  и  Фебом,  и  Квазимодо,  и  козочкой.  Потом
он  рассказывал  и  про  прекрасную  панночку-утопленницу,  кото¬
рая  помогла  влюбленному  Левко,  и  про  несчастную  Манон  Леско,
и  про  князя  Нехлюдова,  полюбившего  соблазненную  им  некогда
Катюшу  Маслову.
 —  Господи,  вот  парень-то!  —  говорила  Верка  подругам-мед¬
сестрам,  когда  они  собирались  на  большие  стирки  у  реки.  —
Не  лезет,  не  лапает,  одна  душевность.
 Ходила  она  как  будто  сонная,  в  полубреду,  вся  во  власти
чужих  необычных  судеб  и  любви;  а  может,  тут  была  иная
власть  —  тихого  шмелиного  голоса  Шурки,  его  полуприкрытых
веками  глаз  цвета  торфяной  водицы,  его  застенчивой  улыбки,  его
покашливания.  Неожиданно  при  отсутствии  всяких  магнитных
бурь  и  возмущений  плохо  стала  ловиться  Москва,  и  старый  опыт¬
ный  командир  Парфеник,  Батя,  сказал,  щурясь  и  глядя  как  буд¬
то  мимо  Верки:
 —  Ой,  девка,  загадаю  тебе  загадку:  какая  бывает  на  свете
болезнь,  при  которой  здоровья  не  хочется?
 Радистку  все,  даже  подруги-девчонки,  считали  бывалой,  обтер-
пелой,  пройдисвитом  в  юбке  —  как  же,  держалась  с  вызовом,
курила,  ругалась,  имела  шесть  выбросов  с  радиостанцией  «Севе-
рок»  в  глубокий  тыл.  Такой  отшить  парня  или  пригреть  под
одним  одеялом  —  что  каблуком  топнуть.  Да  и  москвичка  к  тому
же,  в  какой-то  Марьиной  роще  родилась,  не  шутка.
 А  однажды,  слушая  рассказ  о  страстной  любви  Санина  и
Джеммы,  Верка  вдруг  глухо  зарыдала  и  ткнулась  головой  в
плечо  Шурки:
 —  Господи,  да  я  же  жизни  еще  не  видала,  у  меня  же  нико¬
гошеньки  не  было,  второй  год  выбрасывают  и  выбрасывают,  вы¬
брасывают  и  выбрасывают!  Был  один  парень...  Костик,  тоже  ра¬
дист,  целовались  мы  на  практической  связи...  Это  у  нас  такая
практика  была  на  учебе  еще:  нужно  запрятаться  в  городе  и  на¬
ладить  связь  по  рации  с  контролем...  И  чтоб  никто  не  нашел,  не
запеленговал...  Трое  суток  мы  с  ним  на  чердаке  сидели,  на
сухом  пайке...  Целовались,  договорились  пожениться.  А  он  на
первом  выбросе  к  немцам  попал,  Костик...  Господи,  если  б  я
знала...  а  то  очень  боялась,  что  ребенок...  тогда  ЧП,  неприятность
для  всей  группы...  и  не  выбросят  больше  никогда.
 240

Так  рыдала  Верка,  и  договорились  они  с  Шурой  Домком  по¬
жениться  —  как  Санин  с  Джеммой,  как  Манон  Леско  и  кавалер
де  Грие.  Ну  не  совсем  так,  конечно,  а  чтоб  все  было  хорошо,  без
никакого  обмана.  И  чтоб  честно,  не  скрываясь,  не  бегая  с
оглядкой  на  начальство,  как  другие-некоторые,  за  молодой  сосня¬
чок,  зеленой  густой  стеной  отгораживающий  лагерь  от  чащобы.
Но  только  —  не  раньше  чем  кончится  рейд,  потому  что  от  же¬
нитьбы  бывают  дети,  а  отряду  очень  была  нужна  радистка  Вера,
золотые  ушки,  умеющая  слышать  дробный  голосок  родной  мос¬
ковской  морзянки  даже  на  подмокшей  и  севшей  батарее,  даже
сквозь  вой  и  треск  немецких  направленных  глушилок.  И  в  знак
той  святой  договоренности  Верка  в  нарушение  правил,  запрещаю»
щих  радисткам  такого  класса  и  такой  осведомленности  держать
при  себе  и  уж  тем  более  дарить  фотографии,  дала  Шурке  свое
довоенное  фото,  где  она  в  беретике,  в  пиджачке  с  ватными  пле¬
чиками.
 —  Братнин  пиджачок,  —  сказала  Верка,  которая  теперь  чув¬
ствовала  себя  обязанной  говорить  только  правду,  как  на  духу.  —
Господи,  что  ж  я  жизни-то  той  видела  или  книжек  прочитала  —*
самое  ничего,  заячий  след.  Нас  семеро  у  матери  выросло  в  ком¬
муналке,  на  тридцати  метрах,  а  отец  пил  —  будто  лил  из  ведра
в  бочку.  Царапались  по  жизни,  как  котята  на  стену.
 На  фотографии,  подумав,  написала:  «Жду  и  надеюсь.  Вера».
 А  сейчас,  пробившись  сквозь  непрочный  заслон  Васька-часе-
вого,  Вера  отводит  своего  жениха  в  баньку,  закрывает  дверь  и
шепчет,  вцепившись  сильными  маленькими  пальцами  в  Шуркину
гимнастерку:
 —  Як  тебе  в  четыре  приду,  под  утро,  слышишь,  Шур,  когда
второй  сеанс  кончится.  Наши  все  залягут,  я  приду.  Слышишь?
Ты  жди.  Не  выбиться  нам,  Шур,  все  «восемьдесят  восемь»  [.  Вой
страшенный  будет.  Ты  только  никому...  Живой  я  не  дамся,  хрена
им.  Ты  жди,  ладно?
 И  она  прижимает  к  себе  Шурку,  целует  его  крепко  и  сильно
обветренными  губами  и  выскальзывает  из  баньки,  спешит  туда,
где  ждет  ее  тревожный  морзяночный  писк...
 —  Когда  еще  дашь  Москву  послушать?  —  спрашивает  Васько.
 —  Когда  мышь  опоросится!  —  бросает  Верка,  нахлобучивает
Ваську  кепку  на  самый  лоб,  щелкает  по  курносому  носу  и  исче¬
зает  в  темноте,  сопровождаемая  ворчанием  часового.
 —  Ну  и  бабу  ты  завел!  —  бурчит  Васько  в  сторону  Шур¬
ки.  —  Это  ж  летаючий  еж...  Ой,  я  б  на  твоем  месте  ни  за  какой
 1  «Восемьдесят  восемь»  —  на  радиожаргоне  буквально  «це¬
лую»;  может  означать  конец  передачи.
 К)  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3
 241

пирог  с  горохом!  Хоть  ты  меня  режь,  хоть  ты  меня  уничтожай!
Где  они  в  Москве  таких  разыскивают?!  Ой!
 Шурка  не  обижается  на  эту  буркотню.  Ваську  еще  нет  и  пят¬
надцати,  его  ум  впереди  бежит,  догонять  надо.
 ...Еще  тогда,  летом,  на  песчаной  солнечной  поляне,  вытирая
мокрое,  грязное  от  слез  Веркино  лицо  и  едва  сдерживая  жар¬
кую,  тяжелую,  дурманную  тягу,  Шурка  предупредил  свою  воз¬
любленную,  что  фамилия  у  него  для  будущей  жизни  не  очень
подходящая  —  Доминиани,  черт  знает  что  за  фамилия,  особенно
если  живешь  в  Киеве,  где  на  эту  фамилию  дворовые  псы  из-под
чугунных  ворот  лают.
 —  Господи!  —  сказала  Верка.  —  Я  сама  им  глотку  перегры¬
зу,  этим  собакам.  Ты  на  меня  надейся,  Шур.
 И  очень  напомнила  Шурке  его  мать,  Богдану  Карповну,  Дану.
И  стало  ясно  ему  вдруг,  что  кс  он,  Шурка,  будет  защитой  и
опорой  для  своей  любимой,  а  она  станет  заслоном  во  всех  бурях,
если  доживут  они  до  мирных  бурь.  Оттого  и  тянет  его  к  радистке,
оттого  и  ждет  ее  каждый  день,  оттого  и  рассказывает  про  Эсме-
ральду,  влюбленно,  неосознанно  и  потому  верно  и  безошибочно
заманивая  ее  и  отбивая  от  чужих  взглядов.  И  две  тени  возникли
вдруг  перед  Шуркой  на  фоне  киевского,  задернутого  дешевень¬
кой  марлевой  кисеей  окна:  отец  и  мать.  Он  —  высокий,  сильный,
надежный  и  она  —  маленькая,  покорная,  улыбчивая,  всегда  гля¬
дящая  на  него  снизу  вверх.  Данка  Доминиани...  Батрацкая  дочь
из-под  Чернигова.  Она  приняла  отцовскую  фамилию  с  отчаянно¬
стью  скворчихи,  летящей  от  скворечника  навстречу  ястребу.
Она  ничего  не  боялась  в  этом  трудном  мире.
 Но  об  этом  Шурка  догадался  позже,  позже...
 2
 «...Германские  войска  имеют  право  и  обязаны  применять  в  этой
борьбе  (также  против  женщин  и  детей)  любые  средства  без  огра¬
ничений,  если  только  они  ведут  к  успеху...  Не  может  быть  ни¬
какого  сочувствия  и  пощады...»  «Командование  обращет  внима¬
ние  на  образцовые  наставления  по  борьбе  с  партизанами,  состав¬
ленные  в  11-й  армии...  Эти  наставления  составлены  без  ложного
сострадания  и  со  свойственной  немецким  штабным  офицерам  пунк¬
туальностью  и  точностью...»  «Захваченные  партизаны  все  без
исключения  должны  быть  повешены.  К  повешенным  следует  при¬
креплять  табличку  с  надписью:  «Этот  партизан  не  сдался».  Пар¬
тизан,  сдавшихся  в  бою,  следует  прежде  всего  допросить,  а  затем
либо  расстрелять  (бывших  военнослужащих  Красной  Армии),  либо
повесить  (гражданских  лиц)».  «Создать  на  территории  30-го  кор¬
пуса  восемь  лагерей  для  заложников;  за  каждого  раненного  пар¬
тизанами  немецкого  военнослужащего  расстреливать  до  10  за¬
ложников,  за  каждого  убитого  —  до  50;  казнь  производить  по
242

возможности  ближе  к  месту  покушения;  трупы  не  убирать  в  те¬
чение  возможно  более  длительного  срока;  помнить:  в  условиях
борьбы  с  партизанами  никакие  правила  ведения  войны  непри¬
менимы...»
 Шурка  протирает  глаза.  Велик  ворох  бумаг  с  отметками  о
разной  степени  секретности,  есть  даже  с  красными,  наискось
через  левый  угол,  полосками;  велик  ворох,  а  ночь  только  начи¬
нается.  Быстрее  бы  летела  эта  октябрьская  ночь,  скорее  бы  вы¬
рваться  из  зубчатого,  скрежещущего  механизма,  завладевающего
Шуркой,  едва  лишь  он  приблизит  к  себе  коптящую  плошку  и
возьмется  за  очередные  Meldung*  или  Anweisung**,  скорее  бы
четыре  часа,  когда  вовсю  пахнет  осенним  предрассветным  холо¬
дом,  когда  иней  начнет  стлать  на  луга  и  поляны  белые  холсты.
 Она  придет,  прикроет  за  собой  выгнутую  дубовую  дверь,  он
ощутит  ее  юное,  молочное,  парное  дыхание  —  девчонка  милая,
милая,  притворно  дерзкая,  притворно  бойкая,  брошенная  из  зага¬
дочной  Марьиной  рощи  в  самое  пекло,  самую  жуть,  в  сердцевину
жующих,  скрежещущих  шестеренок;  невеста,  жена...  Все  ночи
их  —  короткая  дорассветная  пора,  вся  жизнь  их  —  сутки,  до
начала  последнего  смертного  боя,  медовый  месяц  —  сумеречный
час...  а  постель  —  ворох  чужих  мертвых  бумаг,  накрытых  ши¬
нелью  мельдунгов  и  анвайзунгов;  сволочи,  сволочи!..
 Как  уберечь  ее,  как  спасти?  Нет,  Шурка,  не  ломай  голову,  не
под  силу  это  тебе.  Не  найти  тебе  лазейку  ни  для  всего  отряда,  ни
для  одной-единственной,  любимой.  Может  быть,  может  быть,
кому-то  повезет  в  отчаянном  прорыве  сквозь  заслоны  егерей,  мо¬
жет  быть,  среди  тех  удачливых  окажется  и  она...
 Как  назло,  Микола  Таранец  исчез,  везучий  разведчик,  душа
нараспашку.  С  ним  Шурка,  как  и  все  в  отряде,  чувствовал  себя
яснее  и  увереннее.  Ушел  Микола  искать  место  для  прорыва  —
и  нет  его.
 А  если  не  найдет?  Если  не  вернется?
 Шурка  сбрасывает  на  пол  бумаги  одним  махом  и  начинает
их  топтать.  Он  мнет  добротные,  аккуратные  папиросы,  изготов¬
ленные  из  утильного,  отобранного  у  жертв  концлагерей  и  тща¬
тельно  отсортированного  (годное  для  носки  —  налево,  негодное  —
направо)  тряпья,  очищенного  на  прекрасных  гамбургских  вэлкма-
шинах,  промытого  в  голандрерах  и  ролах,  проваренного  в  пре¬
красных  крупповских  круглых  котлах,  похожих  на  гигантские
вращающиеся  ядра.  Большой  путь  прошли  эти  папиры,  начав
его  среди  слез,  мук,  стыда,  страха,  ненависти,  предсмертной  конц¬
*  Донесение.
 **  Инструкция.
 16*
 243

лагерной  наготы,  прежде  чем  в  результате  безукоризненной  тех¬
нологии,  под  воздействием  тысяч  зубчатых  колес,  вальцов,  прес¬
сов,  ножниц,  барабанов,  парилок,  морилок  превратиться  из  зано¬
шенного  тряпья  в  безукоризненные  и  четкие  циркуляры,  утверж¬
дающие  заново  процесс  превращения  жизни  в  мертвенную,  укич-
тожительную  схему.
 Шурка  пинает  сапогами  параграфы,  пункты,  дополнения,
разъяснения,  звучно  бьет  по  увесистым,  еще  не  распечатанным
мешкам  в  углу  баньки,  пока  на  лбу  не  выступает  испарина.
Услышав  хриплый  вздох,  Шурка  оборачивается  и  видит  Васька,
глядящего  из-за  приоткрытой  двери  с  одобрительным,  но  не  ли¬
шенным  ехидства  удивлением.
 —  Ой  и  войну  ты  устроил,  —  откашлявшись,  произносит
Васько.
 —  Закрой  дверь!  —  кричит  Шурка.  —  Здесь  особая  часть!
 Васько  ухмыляется,  открыв  щербатый  рот,  надвигает  на  гла¬
ва  линялую,  собачьего  меха,  шапку.  Лицо  у  Васька  детское,
кирпатое,  а  глаза,  как  у  всех  партизанских  подлетков,  взрослые,
мудрые,  на  все  наглядевшиеся.
 —  Ты  это...  —  шепчет  Васько,  оглядываясь.  —  Ты,  раз  пор¬
тишь,  дай  какой-нибудь  газетки,  потоньше...  На  закрутку.
Ой,  хлопцы  нуждаются.
 —  Возьми!  —  Шурка  отрывает  полосу  «Гамбургер  Фремден-
блатт»  —  газетки  с  эсэсовской  эмблемой,  двумя  зигзагообразными
вакорючками.
 На  этой  полосе  различные  спортивные  новости,  фотографии
загорелых  юношей  в  длинных  широких  трусах  и  футболках,  чле¬
нов  спортбунда,  жонглирующих  мячами.  Они  играют...
 Васько,  благодарно  покашляв  в  кулак,  растворяется  в  темно¬
те,  занимает  свой  пост.
 —  Не  курил  бы  ты,  Васько!  —  бросает  вслед  Шурка,  руко¬
водимый  безотчетным  и  бессмысленным  накануне  боя  педагоги¬
ческим  инстинктом.
 —  А  сало  можно  есть?  —  спрашивает  невидимый  Васько.
 Шурка  начинает  собирать  бумаги.  Он  должен  заниматься
своим  делом.  Обо  всем,  что  встречается  в  документах  и  имеет
вначение  для  партизан,  доложить,  пересказать.
 До  четырех  часов  утра  еще  долго  ждать,  очень  долго.
 В  своей  наглухо  закрытой,  прочно  срубленной  полесской  бань¬
ке  Шурка  не  слышит  короткой  ночной  суеты  близ  хаты,  где
разместился  Парфеник  со  штабом.  Простучало  колесами  в  сере¬
дине  села,  мелькнуло  огоньками  в  приоткрытой  двери,  прозве¬
244

нело,  проржало,  проойкало  человечьими  жалобными  голосами»
проскрипело  ржавыми  петлями,  протупотало  сапогами  по  крыль¬
цу,  и  наконец  твердый,  не  подстраивающийся  к  тишине,  чрезвы¬
чайно  самостоятельный  голос  Сычужного  произнес:
 —  Левада,  встать  у  двери,  не  пускать  никого.  Никого!  А  вы,
товарищи,  тихо  марш  на  квартиру  разведки  —  и  ни  слова!  Все.
 Чиркающий  длинной  копотью  по  потолку  язычок  плошки  вы¬
светил  изнутри  беленую  хату  с  плотно  завешенными  рядном  окна¬
ми.  На  дощатой  лавке  —  человек,  вытянувшийся  так,  как  толь¬
ко  мертвые  вытягиваются,  кажущийся  невероятно  длинным,  е
белым  лицом.  И  лежит  он,  как  только  мертвые  лежат,  навзничь,
запрокинув  голову,  нисколько  не  боясь  жесткой  скамьи.
 —  Микола,  Микола...  То  ты  мои  очи  повинен  был  накрыть,
а  не  я  твои.
 Батя,  Парфеник  Дмитро  Петрович,  неуклюже  сгибая  ревмати¬
ческие  суставы,  опустился  на  колени  возле  лавки,  потрогал  ла¬
донью  щеку  убитого  —  еще  не  выстыло  тело,  не  вобрало  в  себя
осенний  холод,  но  на  щеке  со  свежими  порезами  от  бритья
острым  финским  ножом  уже  проступила  мгновенная  мертвенная
синева  щетины.
 Много  смертей  видел  Дмитро  Петрович,  штатский  человек,
принуждаемый  к  войне,  ой  много,  но  Микола  —  наибольший
любимец  Бати,  парень  открытый,  как  ветер  над  пашней,  смешли¬
вый,  добрый,  умеющий  любое  недосказанное  слово  поймать  на
лету,  понять  и  —  легкой  пташкой  —  выполнить.  Отчаянно  везу¬
чий  хлопец,  родившийся  с  удачей  в  кулаке.  Пробирался  туда,
куда  и  зайцу  не  пробежать.  Фотографии  Миколы  с  обещанием
полпуда  соли,  коровы  и  денежной  награды  в  рейхсмарках  (де¬
нежка  эта  пока  что  ходит  по  твердому  расписанию,  как  экспресс
Берлин  —  Винница)  вывешены  во  всех  близлежащих  городках,
за  ним  гоняются  полиция  и  СД  Гомеля,  Чернигова,  Мозыря,  Ко-
ростеня,  Житомира;  сам  Притцман,  обергруппенфюрер  СС,  на¬
чальник  полиции  и  войск  СС  на  Украине,  знает  о  Миколе  Таранце
(Таранец,  он  же  Птаха,  он  же  Гаевой,  он  же  Кута),  бывшем
клубном  работнике.  С  гармошкой,  с  бандурой,  вывесив  подсолну¬
ховую  шелуху  на  оттопыренную  нижнюю  губу,  волоча  вроде  бы
парализованную  ногу,  глядя  подслеповато,  дурень  дурнем,  Микола
бродил  по  базарам,  примечая,  запоминая,  переговариваясь  ни¬
чего  не  значащими  фразами  с  какими-то  совершенно  случайны¬
ми  людьми,  так,  прохожими.  И  много  бывало  шуму  там,  где  про¬
ходил  Микола.  Ой,  много!
 —  Микола,  Микола,  то  ж  тебе  жить  было  до  победы,  до
полной  радости!..
 Был  Микола  из  тех,  что  шилом  борща  нальют,  если  надо,
245

из  снежка  шубу  слепят.  Смерть  его  не  брала,  хоть  за  плечи
хватала.
 Да...
 Ночная  пуля  ткнула  Миколе  под  левый  сосок.  Но  не  такая
уж  дура  пуля,  не  такая  мимолетная.  Был  послан  Микола  пощу¬
пать  верную  тропу  через  Яркины  болота  —  единственный  ход,
про  который  могли  не  знать  каратели.  И  нарвались  Микола  и
двое  его  хлопцев  на  плотную  засаду.  Хорошо,  в  сумерках  хлоп¬
цы,  хоть  и  подраненные,  смогли  вытащить  командира,  не  дали
надругаться  над  телом,  теперь  похоронят  по-человечески,  Мико¬
ле  и  то  —  награда.
 —  Ой,  хлопче,  девки  твои  нецелованные  будут  ходить...
 Приоткрыл  Микола  крепкие  белые  зубы,  такие  зубы,  что  ко¬
лючую  проволоку  могли  перегрызть.
 Парфеник  разговаривает  с  Миколой,  а  в  стороне  хаты  —
тихий  говор  помощников  его,  молодых  друзей,  подтянутых  и
деловитых.
 —  Ягдгруппа  села  на  тропу.
 —  Предатель?
 —  Может,  местный  проводник.  А  может,  сами  нащупали.  Там
опытный  народ.
 —  Да,  перекрыто  все.  Полная  блокада.
 Парфеник  как  будто  не  у  дел,  весь  в  сухой  слезе  и  немощи.
За  спиной  его  идут  дела.  Такой  уж  он,  Батя.  Таким  его  и  встре¬
тил  Гриша  Запевалов,  пограничный  капитан,  командир  сосед¬
него  отрядика.  Было  это  в  октябре  сорок  первого,  год  назад,  когда
мелкие  отряды,  как  цыганские  семьи,  бродили  по  лесам,  ища
геройскую  коллективную  смерть,  пораженные  страшным  желез¬
ным  натиском  немцев,  несокрушимостью  и  отлаженностью  их  ма¬
шины.  Встретились  два  отрядика,  Батин  и  Запевалова,  штатский
и  военный,  и  выходило  по  всему,  что  Грише,  кадровому  команди¬
ру,  четкому  службисту,  человеку  довольно  молодому,  скуластому,
резкому,  быть  объединенным  командиром.  Но  пригляделся  Гри¬
ша:  у  Бати  —  с  его  валкой  утиной  походкой,  с  его  странным,
как  будто  сторонним,  про  другое,  неважное,  скорострельным  при¬
бауточным  говорком,  с  его  козлиным  смешком,  с  его  непремен¬
ным  полустаканчиком  самограя  за  едой  —  люди  лучше,  чем  у
него,  Запевалова,  одеты  и  обуты,  лучше  кормлены;  и  бочоночки
с  вареньем,  смальцем,  пшеном  у  него  припрятаны  в  разных  лес¬
ных  схронах,  отмеченных  не  на  карте,  а  цепкой  памятью  немно¬
гих  командиров,  куда  нет  доступа  предателю  или  просто  люби¬
телю  наживы;  и  мешки  с  мукой  спущены  на  неприметных  ка¬
натах  в  проточные  холодные  озера;  и  свои  люди  найдены  в
каждом  окрестном  селе;  и  дисциплина  у  Бати  вроде  бы  воль¬
246

ная,  без  окрику,  без  строгости,  но  четкая  и  нерушимая.  И  всюду
на  Полесье  Батя  свой,  желанный,  понятный,  с  каждым  у  Бати
текучий  невнятный  разговорчик,  как  будто  ни  о  чем,  а  смот¬
ришь  —  дело  пошло,  двинулось,  случайный  мужичок  в  хуторке
теперь  будет  надежной  пристанью.  И  понял  Гриша  Запевалов,
человек,  у  которого,  на  общее  счастье,  ум  оказался  сильнее  са¬
молюбия,  что  эта  лесная  война  —  Батина,  а  ему,  Грише,  про¬
фессиональному  военному,  партийцу,  с  грамотой,  данной  высши¬
ми  командными  курсами,  лучше  быть  в  этом  отряде  комиссаром.
Так  порешили  они,  расцеловались  —  и  дело  пошло,  крепкое  они
вдвоем  замесили  тесто.
 Не  прост  Батя  Парфеник,  ох  не  прост.
 И  вот  сейчас,  отстояв  на  коленях  перед  Миколой  тихие  по¬
минки,  давясь  самой  трудной,  самой  жесткой  нетекучей  слезой,
что  каменной  коркой  давит  и  рвет  горло,  напомнив  себе,  без
пощады  для  сердца,  как  пришел  чубатый  Микола  в  отряд,  неся
побитую,  онемевшую  гармонику,  как  плясал,  как  пел  («Ой,  не
свиты,  мисяченьку,  не  свиты  никому»),  как,  узнав  про  Батину
дальнозоркость,  совершил  шалый  набег  на  аптеку  житомирского
фольксдойча  («Лучшие  очки  для  господ  офицеров,  диплом-опти-
кер»),  принеся  на  выбор,  чтоб  не  ошибиться,  пятьдесят  пар  оку¬
ляров,  поднялся  Дмитро  Петрович  с  колен,  сипло  подышал,  чтобы
прогнать  предательского  петуха,  засевшего  в  голосовых  связках,
и  сказал:
 —  Немцы  знают,  кого  убили?
 —  Нет,  —  сказал  Сычужный.  —  Перестрелка  была  в  сумер¬
ках,  преследовать  по  болоту  они  не  стали...
 —  Так.  Це  добре.  Дуже  добре.
 И  задумался  Парфеник.  На  Миколу  уже  не  глядел,  чтоб  не
сбивать  мыслей.  Накрыл  убитого  рядном.  Ему,  командиру,  надо
думать  о  семистах  живых,  что  ждут  рассвета,  надеясь  на  Батю
и  на  его  штаб.
 —  Вот  что,  хлопцы,  —  сказал  Дмитро  Петрович.  —  Погово¬
рим  про  Миколу.  С  хорошей  криницы  и  в  мороз  вода.
 3
 Шурка  чуть  не  задремал  над  своими  архивами.  Ночь  еще
только  начинается,  до  четырех  ой  как  далеко...  Грешно  спать  в
такую  ночь.  Шурка  полистал  дневничок  какого-то  грамотного
фельдфебеля  («Честь  —  это  мужское  самолюбие»,  «Отказ  от  сво¬
боды  —  высшая  доблесть  солдата»,  «Зимняя  добавка  рома  в
чай  с  1.11»,  «Пуховый  платок  —  1,  коврик  теплый  —  1»,  «На¬
247

ступающий  всегда  наталкивается  на  владельца».  «Фюрер»)  и  вы¬
шел  в  темь.
 Как  хорошо-то!  По  земле,  заливая  траву,  лилась,  как  полая
вода,  хмарь.  Кусты  превращались  в  островки.  В  тумане  запахи
становились  особенно  острыми  и  свежими.  Шурка  понимал,  что
эта  ночь  может  быть  его  последней  ночью,  но  то  была  мрачная
подсказка  ума,  а  двадцатилетнее  сердце  опровергало  ее  всем
своим  настойчивым,  крепким,  неостановимым  стуком:  «Нет,  нет,
нет!»  Туман,  небо,  деревья,  запахи,  ведь  они  неуничтожимы,  веч¬
ны,  как  же  может  кончиться  Шурка,  в  котором  все  это  сходится,
живет  в  едином,  совместном,  сжатом  мире?  И  разве  может  ис¬
чезнуть  Вера?  Как  могут  раствориться  в  ничто,  раствориться  бес-
ломянно,  навечно,  как  капля  дождя  в  реке,  ее  голос,  взгляд,  ды¬
хание,  мысли?
 Он  очень  ждал  Веру,  Шурка;  стоя  на  месте  и  впитывая  в  себя
ночь,  он  бежал  навстречу  ей,  чувствуя  себя  крепким,  решитель¬
ным  и  готовым.  Весь  он  был  напряжен  и  тверд.  Кто  же  может
остановить  его,  кто?  Кажется,  он  сумел  одолеть  страх  за  себя
и  за  нее  и  теперь  ждал  одного,  только  одного.  И  ему  было  стран¬
но,  что  все  это  откладывалось  так  долго,  хотя  было  самым  важ¬
ным  для  них,  самым  главным.  Перед  этим  ожиданием  куда-то
отступила  громыхающая,  лязгающая  машина,  как  будто  втяну¬
лась  в  бумаги.
 Подошел  Васько,  маленький  сгусток  великой  загадки-жизни,
созданное  на  зимней  печи  крестьянское  дитя.  Нет  уже  той  печи,
нет  той  хаты,  где  стояла  печь,  и  нет  той  белорусской  деревни,
к  краю  которой  притулилась  хата.  Матери  с  отцом  тоже  нет.
Прошел  по  селу  Борки  известный  всей  Белоруссии  15  й  охранный
полицейский  полк  и  во  исполнение  четкого  оперативного  приказа
смел  это  село,  а  вместе  с  ним  еще  четыре  с  лица  земли.  Для  на¬
зидания.  Чтоб  не  кормили  партизан.  Словно  бы  предназначенные
самой  судьбой  в  свидетели,  уцелели  Васько  и  девяностолетний
дед  Липак.  Как  на  цедилке  остались...  И  пошли  шапковать  ♦  от
села  к  селу,  подальше,  подальше  от  карателей,  и,  проплутав  сот¬
ни  четыре  верст,  вышли  на  партизан;  правда,  дед  Липак  чуть-
чуть  не  дотянул.
 Знает  Шурка  отчеты  офицеров  этого  15-го  полка,  читал.
Штандартенфюрер  СС  доктор  Пифрадер,  начальник  полиции  и
войск  безопасности  Белоруссии,  подручный  генерального  комис¬
сара  Кубе,  распространял  эти  отчеты  как  образцовые  и  рекомен¬
довал  своим  подчиненным  учиться  у  собранных,  дисциплинирован¬
ных  офицеров  15-го  полка,  сумевших  превратить  карательные
 Просить  милостыню,  ходить  с  шапкой  (местн.).
248

мероприятия  в  торжество  организованности  и  пунктуальности.
И  отчеты  они  писали  любо-дорого,  эти  офицеры,  с  вдохновением.
 «Казнь  была  проведена  планомерно  и  без  особых  происшествий,
если  не  считать  одной  попытки  к  бегству.  Большинство  жителей
деревни  сохраняло  самообладание  и  шло  навстречу  вполне  заслу¬
женной  судьбе,  которая  вследствие  их  нечистой  совести  не  яви¬
лась  для  них  неожиданностью...  Результаты  операции:  расстре¬
ляно  289  человек,  сожжен  151  двор,  угнано  700  голов  рогатого
скота,  400  свиней,  70  лошадей...  Командир  11-й  роты  капитан
Пельс...»  «Операция  проходила  планомерно,  исключая  сдвиги  не¬
которых  этапов  по  времени.  На  карте  населенный  пункт  Борки
показан  как  компактно  расположенное  село.  Б  действительности
оказалось,  что  этот  поселок  простирается  на  6—7  км  в  длину  и
ширину.  Когда  с  рассветом  это  было  мною  установлено,  я  рас¬
ширил  оцепление  и  организовал  охват  села  в  форме  клещей.
Благоприятным  оказалось,  что  цель,  для  которой  сгонялось  насе¬
ление,  до  последнего  момента  была  ему  неизвестна.  На  месте
сбора  царило  спокойствие.  Команда  могильщиков  получила  ло¬
паты  лишь  на  месте  расстрела,  благодаря  чему  население  оста¬
валось  в  неведении  о  предстоящем.  Незаметно  установленные  лег¬
кие  пулеметы  подавили  с  самого  начала  поднявшуюся  было  па¬
нику.  Двое  мужчин  пытались  бежать,  но  через  несколько  шагов
упали.  Расстрел  начался  в  9.00  и  закончился  в  18.00.  Конфис¬
кация  зерна  и  инвентаря  проходила  планомерно.  Число  подвод
оказалось  достаточным,  так  как  количество  зерна  было  невелико.
Численный  итог  расстрела:  мужчин  —  203,  женщин  —  372,  де¬
тей  —  130.  Количество  собранного  скота:  лошадей  —  45,  круп¬
ного  рогатого  скота  —  250,  телят  —  65,  свиней  и  поросят  —  450,
овец  —  300.  Израсходовано  винтовочных  патронов  786,  автомат¬
ных  —  2496.  Потерь  в  роте  не  было.  Один  вахмистр  с  подозре¬
нием  на  желтуху  отправлен  в  госпиталь...  За  командира  10-й  роты
обер-лейтенант  охранной  полиции  Мюллер».
 Да...
 —  Шур,  а  чего  пожевать  у  тебя  нету?  —  спрашивает  Васько,
и  в  голосе  его  звучат  просительные,  нищенские  ноты,  нажитые
за  месяц  шапкованья.  Словно  опомнившись,  Васько  добавляет
хрипло  и  грубо:  —  А  то,  понимаешь,  туды-сюды,  скучно  без
этого.
 Шурка  приносит  луковицу,  краюху  деревенского  хлеба;  чтоб
облегчить  обоз,  Батя  приказал  раздать  продукты  на  плечп,  ну
а  хлопцы  решили  животом  нести  —  совсем  легко  будет  —  и
прибрали  розданное,  кроме  НЗ.  Шурка  же  запасливый,  приберег.
 —  Ой,  —  бурчит  Васько,  хрустя  крепкой  луковицей,  —  хоро¬
шо  тебе,  работа  умственная,  при  ней  много  не  сожрешь.  А  мне,
часовому,  страсть  жрать  хочется,  так  бы  все  ел  и  ел!..  Ты  как
думаешь,  Шур,  мог  бы  я  на  ученого  какого-нибудь  выучиться,
вроде  тебя?
 На  мягких  лапках  начинает  свою  пробежку  полесская  ночь.
219

Притихли  где-то  за  кочкарниками  егеря.  Выставили  караулы,
наготовили  на  всякий  случай  ракет,  пристреляли  свои  станкачи,
минометы,  горные  пушки  и  дремлют  в  крытых  машинах  или  на
земле,  в  мешках.  Не  спешат  егеря.  Они  вон  каким  лагерем
стоят  —  до  Волги.
 Васько  все  буркотит,  буркотит.  Он  вообще-то  застенчивый
парень,  этот  партизанский  сынок,  один  из  взвода  малолетних,
застенчивый,  привязчивый  и  мечтательный,  словом,  белорус,  но.
чувствуя  свое  возрастное  несоответствие,  хочет  показаться  мужи¬
ком  бывалым  и  грубым,  отметающим  всякие  нежности,  как
яичную  скорлупу.
 —  Вообще-то  она  баба  неплохая,  —  говорит  Васько,  глядя  в
ту  сторону  села,  где  на  холме,  невидимая  сейчас,  возвышается
хата  радистов  с  тянущейся  из  окна  к  высокому  дубу  проволочной
антенной.  —  И  специалистка.  Я  сильно  уважаю  специалистов,  —
авторитетно  продолжает  Васько,  набивая  рот.  —  Кто  умеет,  чего
другие  не  умеют,  вот  кого  уважаю.  Как  дядя  Коронат,  если  брать
пример.  Травы  всякие  понимает,  с  лошадью  может  говорить  —
вот  как  я  с  тобой.  Как  ты  книжку  читаешь,  так  он  по  лесу
ходит.  Все  видит.
 Дышит  горькими  осенними  запахами  полесская  ночь.  Шурка
сидит,  смотрит  в  темный,  неясной  громадой  подступающий  к
селу  лес,  от  которого  исходит  легкий  и  невнятный  гул,  как  и  от
любого,  еще  не  замершего  в  зимнем  сне  леса;  Шурка  и  в  ночи  —
нет,  не  глазами,  которые  сейчас  беспомощны,  незрячи,  и  даже  не
кожей,  слишком  грубой,  плотной,  непроницаемой,  а  как  будто
всем  открывшимся  вдруг,  пульсирующим,  отбросившим  всякие
защитные  оболочки  существом  видит  и  ощущает  лес,  его  сквозя¬
щие,  голые  осины,  сливающиеся  в  лиловое  марево,  пылающие  куд¬
латой  желтизной  кусты  орешника,  вербы  с  узколистым  и  жестким
по  осени  серебром,  темный,  пахнущий  земляной  сыростью  ольша¬
ник,  рыжий  ковер  папоротников,  фиолетовые  озерца  вереска;
Шурка  прикасается  к  ускользающему  от  него  в  зимние  снега
радостному  и  полному  горечи  миру  и  вдруг  осознает,  что  эта
ночь,  наполненная  ожиданием  встречи,  ожиданием  любви,  сча¬
стья,  растворения  себя  в  другом  существе,  таинственного,  слад¬
кого,  мучительного  излияния  себя  в  иную,  не  подвластную  уже
никому  жизнь,  продолжающуюся  так  же  естественно  и  загадоч¬
но,  как  продолжается  жизнь  затихшего  леса,  и  убегающую  куда-
то  далеко-далеко  в  будущее,  не  ясное  еще,  как  звезды,  что  просту¬
пили  в  черной  полынье  среди  низкого  тумана,  —  эта  ночь  самая
прекрасная,  самая  важная,  самая  неповторимая,  что  бы  там  ни
было  потом,  где  бы  ни  подстерегла  их  смерть,  заготовленная  в
стволах  егерских,  хорошо  отлаженных  механиками  Maschincri-
250

gewehre,  Mincnwcrfcr,  Flammenwcrfer  *,  упрятанная  в  четкие  пара¬
графы  диспозиций,  предписаний,  оперативных  планов.
 И  они  хотят  все  это  —  что  окружает  Шурку,  что  в  нем  са¬
мом  —  разграфить,  разбить  на  клеточки,  разнести  но  табличкам,
выпотрошить  в  соответствии  со  своей  непогрешимой  и  единственно
верной  схемой?  Они  хотят  однажды  и  навсегда  определить,  чему
должно  существовать  и  чему  не  должно,  чему  господствовать
и  чему  подчиняться,  как  однажды  определили  Васька  к  исчезно¬
вению,  как  занесли  русских  и  украинцев  во  второй  сорт,  а  иных
и  вовсе  в  сорт,  подлежащий  ликвидации,  как  вычислили  на  бли¬
жайшее  столетие  уровень  деторождаемости,  понижаемой  до  пол¬
ного  вырождения  для  одних  и  повышаемой  к  степени  совершен¬
ного  численного  господства  для  других?  Все,  все  раскадровали
на  столетия  вперед  в  слепой  и  незыблемой  сосредоточенности,
во  имя  схемы  и  принялись  совращать  миллионы  немцев  похвала¬
ми,  заверениями  в  исключительности,  обещаниями,  подкрепляе¬
мыми  ежемесячными  «воинскими  посылками»,  которые  идут  в
фатерланд  с  русской  мерлушкой,  украинской  крупчаткой,  фран¬
цузским  пармезаном...  ловкие,  хотят  сделать  из  камня  бутерброд,
заткнуть  людям  глотку...
 Видит  Шурка  в  ночи  белый  холодный  лик,  незнакомый,  непо¬
нятный  —  рачьи  глаза,  нашлепкой  усики,  улыбка  наискось  сжа¬
тым  ртом,  сквозь  улыбку  ехидный  вопрос:  кто  не  занимал  чужие
пространства,  кто  не  вторгался  в  тихой  ночи,  не  жег,  не  сгонял,
не  уничтожал,  не  утверждал  себя,  свое  племя  в  новых  землях?
Вспомни-ка  историю...  Зябко  Шурке  от  этих  глаз,  косого  рта,
зябко  от  мыслей,  толкающих  к  зыбкой  трясине,  к  звериным  за¬
пахам.  «Нет!  —  немо  кричит  Шурка.  —  Не  так!  То  был  мир
инстинктов,  мир  животной  борьбы,  хватания  кости,  но  постепенно
в  клокочущем  клубке  человеческой  истории  рождались,  как
искупление,  как  надежда,  страдальцы  за  всех,  те,  чья  совесть
была  так  же  мучительно  глубока,  как  и  мысль,  те,  что  обозна¬
чили  предел,  те,  что  разрывали  свою  душу  болью  за  человече¬
ство,  и  вы,  вы,  систематизаторы,  составители  циркуляров,  пере¬
ступили  через  то,  что  уже  было  найдено,  что  было  определено
и  названо  гуманизмом,  и  не  от  темноты  и  невежества  вы  это  сде¬
лали,  а  из  соображений  корысти,  вы  знали,  хорошо  знали,  на  что
шли,  что  ломали,  и  сознательно,  хладнокровно,  с  дальним  расче¬
том  швырнули  вы  мир  назад,  к  топи,  из  которой  он  вырывался
столько  столетий,  захлебываясь  жижей,  крича,  зовя...  Нет  вам
прощения!
 Будьте  вы  прокляты,  те,  что  полагают,  будто  овладели  непо¬
*  Пулеметы,  минометы,  огнеметы.
 251

грешимой  идеей,  что  переводят  великий  и  чистый  язык  жизни
в  невнятное  бульканье  формул,  параграфов  и  указаний,  ученые
палачи,  администраторы  смерти,  возомнившие  себя  хранителями
единственно  верной  для  всех  и  вся  истины,  тыкающие  указатель¬
ным,  пушечно-толстым  перстом  во  все  закоулки  мира...  А  может
быть,  и  не  от  идеи  все  началось,  не  от  теории,  не  от  национал-
социалистских  откровений,  а  от  мелкого  уязвленного  самолю¬
бия,  непризнанности,  жажды  власти,  человеконенавистничества  и
потом  уже  возникли  как  оправдание,  как  платформа  все  эти
чревовещательио  жуткие  откровения  «майн  кампфов»,  положения,
выкладки,  пункты?
 С  чего  бы  ни  началось,  будьте  вы  прокляты,  доктринеры,  ло¬
вящие  мир  в  свою  схему,  в  сеть  предписаний,  творцы  мертвен¬
ной  науки!..  Мы  —  живые,  живые,  и  здесь,  в  лесах,  прижатые  к
болотам,  обреченные,  мы  не  уступим  ни  частички  своей  жизни,
ничего  не  отдадим  и  будем  жалить,  грызть  до  конца,  хоть  го¬
лыми  руками,  но  будем  рушить,  пока  дышим,  вашу  железную  ма¬
шину...»
 —  Шур?  —  спрашивает  Васько  после  короткой  паузы,  осо¬
знав,  что  затихший  его  старший  приятель  плавает  где-то  далеко,
в  недоступных  морях.  —  Ты  все  же  ответь:  чи  смог  бы  я  стать
умственным  человеком...  вроде  тебя,  а?
 —  Ты,  кем  захочешь,  мог  бы  стать,  если,  конечно,  поста¬
раешься.
 —  О-ой...  —  недоверчиво  тянет  Васько.
 —  Но  только,  по-моему,  важнее  всего  быть  человеком.  А  по¬
том  уже  —  умственным.
 —  Да...  Конечно.  Вот  я  и  говорю:  хотел  бы  стать  человеком
умственным.
 —  Ну...  как  уничтожим  фашиста,  поедешь  в  город.
 —  А  жить  где?  —  спрашивает  Васько.
 То,  что  фашизм  они  уничтожат,  не  вызывает  у  Васька  сомне¬
ний  даже  в  начале  этой  ночи,  которая  должна  с  рассветом  пе¬
рейти  в  самый  тяжелый  для  них  бой.  Не  может  быть,  чтобы
победили  эти,  в  угловатых,  объемистых  касках,  расстрелыцики,
нелюдь.  Васько  это  нутром  чует  и  потому  принимает  не  задумы¬
ваясь.  Но  где  ему  жить  в  городе  —  более  существенный  вопрос.
Васько  —  мужичок,  рано  повзрослевший,  по-крестьянски  точный.
 —  Будешь  жить  у  нас.
 —  У  вас  свои  дети  пойдут.  Она  девка  крепкая,  здоровая.
 —  Я  имею  в  виду  отца  с  матерью.  У  меня  еще  трое  братьев
и  сестра,  все  младшие.  Пристроишься...
 —  Ой!  —  вздыхает  Васько.  —  Ты  только  зря-то  не  болтай,
а  то  я  понадеюсь.
 252

—  Я  не  болтаю.
 —  Ой...  А  дом  у  вас,  наверно,  здоровенный!  Шур!  —  Васько
оглядывается  и  переходит  на  придыхающий,  хриплый  шепот:  —
А  то  правда,  что  ты  из  этих?  Ну,  сам  знаешь...  Ну...  из  «клас¬
са»?  Которые  элементы  бывшие?  Не  наши?
 —  А  я  ваш  или  не  ваш,  Васько?
 —  Ты-то  наш.  Но  ты,  может,  выродок?
 —  И  правда,  учиться  тебе  надо,  Васько.
 —  Вот  я  ж  говорю.
 —  А  дом  у  нас  маленький,  Васько.  И  не  дом,  а  хата.
 У  них  и  в  самом  деле  была  хата.  Когда  отца  уплотнили,
оставив  ему  угловую  комнату  в  большой  квартире  на  бывшей
Безаковской,  позднее  Коминтерна,  —  Шурка  этого,  конечно  же,  не
помнил  по  малолетству,  а  знал  в  рассказах,  —  мать  настояла
на  том,  чтобы  купить  хатенку  с  самым  плевковым  кусочком
земли.  И  они  выторговали  развалюху  на  Миролеговой,  кривой,
как  сабля,  вьющейся  над  Подолом,  улице.  Мать  перед  торгами
крутилась  там,  как  квочка,  высматривая  место  для  будущего
выводка,  она  уже  знала,  что  пойдет  вслед  за  Шуркой  ребятня,
худые  скорострелки  двадцатых  годов.  Потом  к  развалюхе  при¬
ехали  на  недельку-другую  материны  братья  из-под  Чернобыля,
Сажнюки  —  поджарые,  в  латаных  рубахах  немногословные  му¬
жички  с  топорами,  лезвия  которых  блестели  как  посеребренные.
И  они  быстренько,  кряхтя  и  засыпая  стружками  рубахи  и  усы,
настрогали  чете  Доминиани  сруб.  Плодитесь  и  размножайтесь.
Потом  крепко  выпили  на  новоселье,  наполнили  всю  Лукьяновку
кашлем,  нестройным  пением,  родственным  целованием  и  клятва¬
ми  в  дружбе,  посмотрели  на  прощание  в  отцовский  телескоп,
сказали,  что  дело  интересное,  хоть  и  неприбыльное,  и  уехали
в  свой  Чернобыль,  в  пески  и  сосны.
 А  хата  вышла  распрекрасная,  колыбель  для  выводка.  И  ма¬
ленький  клаптик  щедро  удобряемой  земли,  тот,  что  от  забора
до  забора  переплюнуть,  выкормил  своей  навозной  титькой  Шур¬
ку,  а  вслед  за  ним  Саньку,  сестру,  а  потом  еще  Сергея,  Андрея
и  Логвина  —  Лягвушку,  младшего  самого,  названного  так  по
настоянию  матери,  в  честь  лучшего,  любимейшего  из  ее  братьев.
Заросший  картофельной  ботвой  огородик  выручил  их  в  па¬
мятном  тридцать  третьем.  И  отец  ходил  по  этому  своему  вла¬
дению,  долговязый,  как  журавль,  среди  помидоров  и  подсол¬
нухов.
 Однажды,  Шурка  помнил  это,  у  хаты  остановилась  извоз¬
чичья  пролетка,  две  головы  выставились,  словно  горшки  для
просушки  над  тыном,  и  одна  голова  сказала  как  будто  с  недо¬
умением  и  жалостью:
 253

—  Это,  что  же,  и  есть  Доминиани?
 —  Да,  Доминиани.
 —  О!..  А!..
 Горшки  покачались-покачались,  исчезли,  и  пролетка  отъ»
ехала.
 4
 В  ста  шагах  от  Шурки,  в  просторной  штабной  хате,  лежит
на  лавке  под  рядном  Микола  Таранец,  незабываемый  разведчик
и  гармонист.  А  в  стороне  тихий  разговор.
 —  Если  через  Гадючкино  лесничество  вырвемся  —  дальше
оперативный  простор.
 —  Красиво  —  простор...  Только  нам  не  соли  к  хлебу,  а  хлеба
к  соли,  хлопчики.  А  если  через  Бушино  рванем?
 —  Там-то  и  ждут.
 —  И  хорошо.  Скорее  поверят.  Но  вы  балакайте,  балакайте,
хлопцы.  Добрым  словом  головы  не  пробьешь.
 —  Если  на  Гадючку  всех  конных,  маневренных,  —  и  обман¬
ный  удар  для  страховки?  А  сами  —  к  Бушино.
 —  Дело.  Я  почему  говорю  —  Бушино?  Там  мы  вывертываем¬
ся  сразу  на  Юго-Западную  дорогу.  Снова  вцепимся.  Я  так  ду¬
маю,  крепкое  дело  сейчас  на  Волге.  Эшелон  за  эшелоном  они
гонят.  Они  думают,  мы  пойдем  раны  лизать,  а  мы  —  по  стан¬
циям,  по  мостам!
 —  Очень  точно  надо  разработать...  Хитрая  операция!
 —  А  кто  говорит  —  нехитрая?  Действуй,  штаб.  Надо  им  все
так  смешать,  как  в  браге  гущу.
 —  Конечно,  удар  по  коммуникации  сейчас  был  бы  очень
кстати.  На  Волге  у  них  критический  момент.
 —  У  них  явное  перенапряжение  на  магистрали.  Тридцать  пар
в  сутки.
 —  Во!  Пошла  муха  по  патоку.
 —  Бывают  минуты,  когда  один  взорванный  мост...
 —  Во...  Эх,  хлопчики,  удалось  бы  —  отдал  бы  ведро  разуму
за  каплю  счастья.
 —  Счастье  счастьем,  рассчитать  надо.
 —  Считай,  считай!
 Родничком  шумит  разговор,  горят  командирские  глаза.  Один
Микола  безразличен,  лежит  он  под  рядном,  во  тьме;  а  ведь
ему,  Миколе,  в  этом  разговоре  первое  место.  Очень  важное  он
должен  сделать  дело,  Микола  Таранец,  после  смерти,  такое,
какого  и  в  живых  ему  не  удавалось,  хоть  много,  много  поста¬
рался  Микола,  зарабатывая  почетное  для  партизана  и  развед-
 254

чика  объявление  с  портретом  на  улицах  многих  украинских
городов.
 —  Только  мне  вот  что  не  нравится  —  Доминиани!  —  гово¬
рит  Сычужный.
 У  него  сросшиеся  черные  брови,  у  Сычужного,  лицо  как  из
серого  житомирского  гранита,  холодное  п  угловатое,  острый  и
твердый  пристрелочный  глаз;  отличный  командир  разведки  Иван
Сычужный,  бывший  счетовод,  точный,  памятливый,  дальнозор¬
кий,  люди  у  него  работают  легко  и  звонко,  как  на  гитаре  играют.
И  погибают  молча,  без  стонов.  Им  в  смерть  словно  в  ледяную
реку  шагнуть,  только  воздухом  запастись...
 —  А  что  тебе  Доминиани?  —  спрашивает,  вывернув  голову
в  сторону,  к  занавешенному  окошку,  Батя.  Не  глядит,  а  глазом
ждет.
 —  Лучше  послать  другого.  Доминиани  хорош,  когда  у  меня
под  боком.
 —  Не  веришь?
 Сычужный  пожимает  плечами.  Мол,  дело  мое  такое,  оставлять
под  стальной  плотиной  маленький  ручеек  недоверия.
 —  Конкретно?
 —  Конкретно  ничего.  Только  у  прошлого  есть  свой  голос,
Дмитро  Петрович.  И  не  дай  бог  услышать  тот  голос,  когда  идем
в  тишине.
 —  Красиво  заговорил,  будто  верба  на  гребле  *.  А  кого  ты  вме¬
сто  Доминиани  пошлешь?  Немца-перебежчика  своего?  Его  в
Москве  ждут.  Надо  сохранять,  как  глоток  воды.  Еще  кого?
 —  Сам  пойду.
 —  Сам...  Тоже  мне  Скобелев  поперед  полка.  А  ты  с  немцами
сможешь  тихо  разойтись,  сам?  Разговор  подслушать  сможешь?
 Сычужный  молчит.
 —  Я  тебе  вот  что  скажу,  дорогой  ты  мой  Иван-разведка,  если
нас  война  уму-разуму  не  научит,  то  на  наших  головах  горох
молотить  —  и  то  твердо  будет.  Разве  мы  с  тобой  не  видим,  кто
жизни  своей  не  щадит  для  нашего  дела,  кто  за  Родину  готов
смертно  лечь?  Это  ж  такой  экзамен,  такой!..  А  мы  с  тобой  будем
на  исподнем  белье  старые  метки  искать?
 —  А  если  возьмут  его?  —  спрашивает  Сычужный.  —  Если
примут?  Сдюжит?  Он  парень  с  эмоцией.  Чувствительный.
 —  Я  тоже  буду  с  эмоцией,  если  иголку  под  ноготь...
 Помолчали.  Трудное  это  дело  —  поручиться  за  человека,  ко¬
торый  может  попасть  в  лапы  знающих  свое  дело  карателей.
 —  Как,  комиссар?  —  спрашивает  у  Запевалова  Батя.
 *  Плотник  (укр.).
 255

Бывший  командир  заставы  склоняет  голову.
 —  Доминиани  для  этого  задания  толковый  хлопец,  —  гово¬
рит  он.  —  Сообразительный,  знающий,  находчивый.  А  риск...
риск  есть  всегда.  Особенно  в  нашем  деле.
 —  Что  ж,  значит,  Шурка,  —  говорит  Парфеник.
 Вот  ведь  как  на  этой  самой  клятой  войне  —  посылаешь  хо¬
рошего  парня  в  пекло  и  еще  раскидываешь  мозгами:  достоин  ли?
После  Миколы  Таранца  Шурка  —  наилюбимейший  для  Бати
хлопец.  И  он,  Батя,  еще  спорит  с  разведкой,  еще  отстаивает
право  Шурки  на  смертный  риск.  Батя  хорошо  помнит,  как  по¬
явился  Шурка  в  отряде.  В  драных,  обвязанных  веревкой  сапогах,
в  галифе,  обвисшем  на  тощем  заду,  в  гимнастерке,  десятком  про¬
рех  открывающей  лесенки  ребер.  И  тогда  вышел  спор.  Марчок,
киевский  старикан,  знающий  город  и  его  историю,  как  свой  пуп,
сразу  восстал  против  Шурки,  подозревая  в  нем  провокатора.
 —  А  булочные,  кофейни  на  Карабаевской  чьи  были?  —  кри¬
чал  он.  —  А  кто  брусчаткой  Васиновскую  мостил?  Знаем  мы
Доминианов  этих!
 —  Так  я  ж  не  из  этих,  —  шептал  Шурка,  прислонившись  к
дубу  от  слабости.
 —  Какая  криничка,  такая  и  водичка!  —  бушевал  Марчок.  —
Ворона  от  снега  не  белеет.
 —  Ну  что  ты  заладил?  —  прервал  Парфеник  киевского  старо¬
жила.  —  «Криничка...»  Один  вот  такой,  вроде  тебя,  бросит  в
криницу  камень,  а  десять  здоровых  не  вытянут.  Будем  проверку
делать.  Хороших  этих,  как  их,  Доминьянов,  берем,  плохих  вы¬
брасываем  —  весь  сказ.
 И  пошел  с  Шуркой  проводить  разговор.  Батя  это  умел.
 Исподволь  начнет  плести  вентерь,  не  спеша,  вроде  ни  о  чем,
но  если  рыбка  из  чужих  вод,  заплутает  в  ячее  и  ни  одной  прорехи
не  найдет.  Батя  болтает  себе,  тысячу  баек  выложит  на  стол,
словно  снедь,  на  собеседника  своего  даже  не  смотрит,  все  больше
в  окошко,  только  вдруг  зырк  из-под  бровей,  как  ружье  навскид¬
ку,  —  и  из-под  прицела  не  уйти,  врасплох.
 Шурка  ему  все  выложил.  Про  отца,  про  мать,  про  десятое
колено.  Шурка  не  вертелся,  не  ерзал,  углем  на  смоле  не  писал.
 —  Мать,  значит,  из  чернобыльских  Сажнюков?  —  спросил
Парфеник.  —  Это  не  племянница  того  Сажнюка,  что  в  район¬
ных  председателях  ходил  в  тридцать  пятом  и  в  тридцать  шестом?
 Шурка  кивнул.  Вот  так  Батя  —  Сажнюков  знал,  а  про  До¬
миниани  не  слышал!..
 Потом  Шурка  развязал  шпагат,  стягивающий  в  сапоге  подо¬
шву  и  верх,  достал  прорезиненный  пакетик,  из  пакетика  извлек
подмокший,  пошедший  пятнами  комсомольский  билет.  Ох,  биле-
 256

тик!..  Дорог  ты  Шурке,  вдвойне  всегда  был  дорог  —  мать  за  этот
билет  с  секретарем  райкома  билась,  спасая  Шурку  от  горькой
судьбы  изгоя;  сейчас  ты  дорог  втройне.  Через  тебя  —  дорожка
к  своим.
 Парфеник  повертел  билет,  почитал,  проверил  уплату  взносов.
Конечно  же,  за  два  месяца  не  плачено,  два  месяца,  отбившись
от  разбитого  батальона  новобранцев,  Шурка  бродил  по  лесам.
 —  Не  побоялся,  значит?  —  спросил  Батя.  —  Пронес?
 Шурка  промолчал.
 —  Что  ж,  —  сказал  командир,  —  добре.  Пришел  ты  не  в  теп¬
лую  хату.  Мы  со  смертью,  как  дитя  с  колыской,  разом  качаемся.
То  сюда,  то  туда.  Уразумеваешь?
 —  Да,  —  сказал  Шурка.
 Ему-то  как  раз  казалось,  что  он  попал  в  теплую  хату.
 —  Теперь  вопрос,  —  говорит  Сычужный.  —  Будем  задание
людям  открывать  или  ограничимся  приказом?
 —  Как,  комиссар?  —  Парфеник  рассматривает  исчерченный
узорами  копоти  потолок,  щуря  один  глаз.
 Запевалов  поправляет  ремень  и  одергивает  гимнастерку.  Гим¬
настерка  всегда  сидит  на  нем  ладно;  даже  в  самые  тяжкие  вре¬
мена,  латанная  по  латкам,  она  туго  и  крепко  обтягивала  грудь,
худые  остроугольные  плечи,  сходясь  точно  согнанными  под  рем¬
нем  складками  к  крестцу;  это  у  него  привычка  такая,  у  быв¬
шего  начальника  заставы,  перед  каждым  важным  решением
облаживать  форму.
 —  Надо  рассказать  все,  —  говорит  Запевалов  после  недол¬
гого  размышления.  —  Задание  особого  рода,  такого  еще  не  было.
Не  было.  Сложное  задание  и...  не  очень  приятное.  Не  очень.  Тя¬
жело  будет  людям.  Тяжело.  Они  должны  знать,  что  делают.  Долж¬
ны  знать,  что  от  них  зависит  судьба  всего  отряда.  Всего  отряда...
Даже  более  того,  судьба  общих,  далеко  идущих  планов.  До  Волги
идущих.  Тогда  они  сделают  все,  что  могут.  Что  могут.
 Комиссар  —  оратор  не  из  самых  блестящих.  К  фразам  дваж¬
ды  подставляет  окончания,  вроде  песенных  припевок.  Это  от
борьбы  с  заиканием  после  контузии;  в  ту  пору,  когда  отряд
был  так  невелик,  что  размещался  в  двух  лесных  куренях,  Запе¬
валов  как  военспец  сам  ходил  подрывать  «железку»,  и  однажды
на  мосту  ему  пришлось,  в  виду  патруля,  запалить  предельно  ко¬
роткий  шнур.  Не  успел  отбежать  далеко.  С  заиканием  комиссар
справился,  но  речь  у  него  стала  на  два  хвоста,  с  припевками.
 Парфенику,  однако,  речь  Запевалова  нравится.  Хоть  мычи,  да
чтоб  с  мыслью!
 —  Вот!  —  резко  поворачивает  голову  Батя.  —  Вот...  Мы  лю¬
дям  доверяем  жизни,  значит,  должны  доверить  и  правду.
 17  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3
 257

Он  начинает  сворачивать  козью  ножку,  стараясь  не  глядеть
в  ту  сторону,  где  лежит  Микола.  Дельно  сказал  комиссар.  Сы¬
гранный  у  них  в  отряде  оркестр.  Бывает,  ссорятся,  бывает,  спо¬
рят,  но  фальшивых  нот  не  тянут.  Если  б  еще  удалось  задуман¬
ное,  если  б  удалось...
 —  Давайте,  хлопцы,  обсудим  всю  группу,  —  говорит  Батя,
прикуривая  от  огня  и  сыпля  самосадные  искры.  —  Тянуть  часу
нема,  наша  плошка  догорает.
 5
 В  то  время  как  Шурка  в  холодеющей  осенней  ночи  ждет  того
часа,  когда  придет  к  нему  Вера,  и  старается  отбросить  всякие
мысли  о  более  отдаленном  будущем,  а  именно  о  рассвете,  помощ¬
ник  помпотыла  Курчени,  начальник  обозных  ездовых  и  самый
лучший  партизанский  ездовой  Коронат  Пантелеевич  Шморкун
(дядько  Коронат)  в  полной  темноте  делает  последнюю  проверку
своего  гужевого  транспорта.  Как  опытному  пулеметчику  не  нужно
света,  чтобы  разобрать  и  собрать  свое  оружие,  так  и  Корона  ту
ночь  для  работы  не  помеха.  Он  заставляет  своих  ездовых  пока¬
чивать  возы,  прислушивается  к  скрипу  шкворней,  согнувшись,
стучит  по  жердям  лисиц  —  крепко  ли  связаны  «подушки»,  нет
ли  в  дереве  трещины,  —  дергает  колеса,  выверяя  ступицы,  тянет
за  железные  тяжи,  всем  телом  наваливается  на  грядки,  чтобы
ощутить  прочность  крепящих  кузов  нахлесток.
 Горе  тому  ездовому,  который  в  нерасторопности  своей  плохо
приткнет  тяж  чекой  или  оставит  разболтанную,  скрипящую  сту¬
пицу  в  распоряжении  «дядьки  Нехая»  *.  Не  обругает  подчинен¬
ного  Коронат,  не  напишет  докладную,  не  определит  наказания,
а  только  выразится  вскользь,  да  так,  что  мимолетное  словцо  при¬
станет  к  провинившемуся,  как  банный  лист  к  одному  месту,  и
будет  оно,  раздуваемое  при  случае  товарищами,  будто  прикурен¬
ный  уголек,  жалить  и  жечь;  пуще  всякого  выговора  в  приказе
боятся  ездовые  Коронатова  определения.  Вот  почему  не  скрипят
в  обозе  втулки,  не  гремят  тяжи,  не  обваливаются,  сбрасывая  груз
на  землю,  борта  телег  —  грядки.  Лучше,  недоспав,  самому  откле¬
пать  в  походной  кузне  чеку  или  запасной  подковный  гвоздь-
ухналь,  чем  заслужить  у  Короната  что-нибудь  наподобие  «Рабо¬
тящий  ты,  Осип,  как  кот  на  печи,  аж  мне  страшно  за  тебя»,
или  «Ты  на  телеге  поедешь,  Петро,  или  будешь  играть,  как  заяц
на  бубне?»,  или  «Семен,  любый  ты  мой,  я  скорее  у  яловой  коровы
теля  добуду,  чем  у  тебя  справную  работу».  Другой  скажет  —
и  мимо  пролетит,  а  Коронат  скажет  —  прицепится.
 *  Нехай  —  пусть,  пускай,  ничего  (укр.).
 258

Ну  а  уж  если  коня  недосмотрел,  тут  Коронат  переходит  к
выражениям  куда  более  интересным.  За  коня  командир  ездовых
сердится,  как  за  обиженное  дитя.  Он  с  малых  лет  лошадник  и
благодаря  своему  пониманию  этих  животных  работал  до  войны
фельдшером,  не  имея  специального  образования,  в  ветеринарной
лекарне  у  самого  Петра  Алексеевича  Черныша,  врача,  известного
на  Житомирщине.
 —  Возьми  теперь  научную  мысль!  —  кричит  Коронат  нович¬
кам.  —  Каков  у  скотины  ум?  Чем  дурнее  животное,  тем  больше
алкоголя  может  принять!  Свинья  —  бесконечно  много,  корова  —
два  литра,  а  лошадь  при  своем  громадном  росте,  только  четвер¬
тинку!..
 Рассказывали,  как-то  на  ярмарке  в  Народичах,  малость  под¬
гуляв,  Коронат  побился  об  заклад  с  самим  цыганом  Михаем,  что,
мол,  он,  Коронат,  с  завязанными  глазами  вызначит  возраст  любой
подведенной  к  нему  коняки  и  более,  чем  в  год  промашки  не
даст.  И  выставили  оба  в  заклад  свои  сапоги:  Михай  —  козло¬
вые,  легкие,  крашеные,  а  Коронат  —  свои  вытяжки,  бесценные,
что  голенищами  охватывают  ногу  под  самый  пах,  если  растя¬
нуть,  а  если  сжать  и  сбить  под  колено  —  то  парой  гармошек
блестят  и  играют.
 И  подводили  к  Коронату  игривых  однолеток,  подводили  трех¬
летних,  в  беговом  соку,  жеребцов,  подводили  рано  и  обманчиво
одряхлевших  меринков,  загнанных  артельных  кляч,  запаленных
чемпионов.  Коронат  зубы  им  не  ощупывал,  не  сгибал  ноги,  при¬
слушиваясь  к  суставному  треску;  он  лицом,  плотно  по  перено¬
сице  охваченным  черным  свернутым  втрое  платком,  чтоб  ничего
не  видел,  прижимался  к  шерстистым  теплым  и  влажным  бокам,
внюхивался,  водил  ладонями  по  вздрагивающей  шкуре,  размыш¬
лял  под  стиснутое  дыхание  сотни  зрителей  и  называл  не  только
лошадиные  годки,  но  и  откуда  примерно  прибыл  хозяин,  где
выпасает  лошадь,  на  каких  работах  держит,  хорош  он  или
плох.
 Ведьмак  Коронат,  и  только.
 Ну  конечно,  сапоги  цыганские  он  не  взял,  не  из-за  них  спо¬
рил,  и,  чтоб  не  было  обидно  цыгану,  чтоб  не  пошла  о  нем  худая
ела  за,  пропили  они  и  козловые,  и  вытяжки,  и  до  самого  конца
ярмарки  цыган  плясал  босиком,  а  Коронат,  босиком  же,  прито¬
пывал.
 Такой  вот  Коронат  ездовой,  да  к  тому  же  еще  травник  и  зна¬
ток  полесских  лесов  и  троп.  Парфеник  дурней  не  держит,  у  него
каждый  на  своей  дуде  играет  как  никто  другой.
 И  вырастает  перед  Коронатом  командирский  посыльный,  боец
комендантского  взвода  Витя  Губа,  пятнадцатилетний  партизан,
17- 	259

близнец  часового  Васько,  ибо  одна  мать  их  родила  —  сожжен¬
ная  полесская  деревня.
 —  Вас,  дядько  Коронат,  до  себе  Батько  кличут.  Дуже  сроч¬
но.  Прямо  негайно!
 И  спешит  Коронат.  И  выносит  он  свое  темное  и  морщинистое,
как  старая  скомканная  для  стирки  рубаха,  лицо  к  командир¬
скому  огню.  Глаза  его,  узкие,  щелочками,  оттянутые  к  вискам
вниз,  еще  больше  щурятся  на  пламя  плошки,  совсвхМ  теряются
среди  складок.  Но  хорошо,  по-кошачьи  видят  узкие  глаза  Коро-
ната  и  в  ночи,  и  днем,  и  при  плошке.  И  различает  Коронат  не
только  командиров,  но  и  человека  на  лавке  под  рядном.
 —  Попрощайся  с  Миколой,  Коронат.  Хоть  пойдешь  ты  с  ним
в  дальнюю  дорогу,  попрощайся  сейчас.
 А  потом,  когда  Коронат,  который  всегда  готовил  для  Миколы,
общего  любимца,  лучших  лошадей,  чтобы  повернее  доставить  раз¬
ведчика  к  границам  партизанских  владений,  и  лучших  же  лоша¬
дей,  не  щадя,  высылал  для  встречи,  еще  более  потемневший  ли¬
цом,  садится  к  столу,  между  ним  и  командирами  начинается
беседа,  совет  специалистов.  В  ней,  конечно  же,  много  непонятного,
обрывочного,  для  постороннего  человека  несвязного,  как  и  во
всякой  профессиональной  беседе.
 —  Думаю,  так,  товарищи,  что  надо  повезти  его  на  таратайте,
однооске.  Почему?  Если  к  седлу  приторочить,  привязать,  сильный
след  от  веревок  будет.  Могут  догадаться,  что  привезли.
 —  А  таратайка  пройдет?  Не  везде  дороги...
 —  Есть  у  меня  такая,  что  дуже  узкая.  Для  лесу.
 —  За  сколько,  Коронат,  сможете  до  Груничей  дойти?
 —  Если  без  ЧП...  Да  за  три-четыре  ночных  часа  осилим.
 —  Нам  надо  так,  чтоб  они  не  поняли,  когда  убит.  Когда  убит.
 —  Там,  под  Груничами,  ручей.  В  ручей  уроним.  Вода  холод¬
ная,  за  полчаса  выстывать  должен.  И  кровь  уходит.  Не  поймут.
 —  А  найдут?
 —  Так  уроним,  что  найдут...
 Через  десять  минут  у  командиров  второй  собеседник  —  авто¬
матчик  Павло  Топань,  боец  разведвзвода,  основной  добытчик
«языков»,  весь,  как  канат,  свитый  из  жил,  быстрый,  по-молдав¬
ски  смуглый,  с  черным  стреляющим  взглядом.  Павло  уже  знает
про  смерть  Миколы,  в  угол  на  лавку  не  смотрит,  глаза  горят
ненавистью,  как  у  затравленного  хорька.  Павло  —  человек  дей¬
ствия,  он  не  умеет  горевать,  он  хочет  мстить.  Пальцы  его,  тон¬
кие,  сильные,  непрерывно  играют.  Пальцы  Павла  становятся
спокойными,  только  если  берутся  за  цевье  автомата  или  рукоять
260

ножа.  Эта  игра  пальцев  началась  на  второй  день  войны,  когда
очередь  с  «мессершмитта»,  прошедшего  над  приднестровским  се¬
лом,  убила  красавицу  Мариту,  с  пятнадцати  лет  обрученную  с
Павлом.  Марита  ждала  Павла,  а  Павло  ждал  суда  за  лихую
драку  из  ревности.
 Топаню  тяжело  сидеть.  Он  этого  не  умеет,  он  каждую  секунду
готов  взвиться,  легко  подпрыгнуть  на  пружинистых  ногах  и  бро¬
ситься  в  дело.  Он  живет  местью,  он  летит  сквозь  войну,  сон  его
короток  и  пробуждения  резки.
 Сейчас  Топань,  поняв,  что  значит  для  него  и  других  новое
задание,  сидит,  сдерживая  себя,  наклонив  голову  и  наморщив
лоб;  пальцы  же  играют  по-прежнему.  Он  хватает  пятерней  вих¬
растый  затылок,  теребит  будто  в  нерешительности.  Но  это  не  от
мучительного  раздумья,  вовсе  нет.  Решения  приходят  к  Павлу
мгновенно,  как  удар  бойка.  Но,  зная,  что  Батя  не  любит  слиш¬
ком  быстрых,  Топань  обязательно  чешет  затылок,  прежде  чем
что-либо  сказать,  морщит  лоб  и  сводит  брови  будто  бы  в  серьез¬
ном  размышлении.
 —  Мы  проскочим  через  кустарник  у  болотца,  если  нам  хлоп¬
цы  обеспечат  путь.  Удар  —  слева,  а  мы  —  незаметно  краем  бо¬
лота.
 —  А  дальше?  Концентрируются  егеря,  и  данных  у  нас  нет.
 —  Попробую  —  «языка»,  если  что.  Они  нас  там  не  ждут.
 —  Самое  главное  —  последнее.  Под  Груничами.
 —  Завяжу  бой  так,  чтобы  вывести  на  Миколу,  когда  мы  его
положим.  Но  не  сразу.
 —  Так.  Это  верно.
 —  Я  их  подержу,  чтоб  ясно  было,  что  он  там  часок  проле¬
жал,  в  болоте.
 —  Так.
 —  Кто  со  мной?
 —  Коронат  и  Доминиани.
 —  Шурка?  —  Павло  морщится.  —  Сгодится  он  для  таких  дел?
 —  Он  будет  нужен.  Там  сейчас  у  них  все  перемешано  —
ягдгруппы,  егеря,  жандармы,  полицаи.  Друг  друга  не  знают.
И  мы  их  не  знаем.  Он  же  в  этой  кутерьме  быстро  разберется
в  случае  чего.
 —  А  кто  же  старший?
 —  Ты,  Павло.  Только  горячность  прибери.  А  то  ты,  бывает
часом,  крутишься  без  толку,  как  телячий  хвост  на  Петровки.
Знаю  я,  знаю,  чего  макушку  теребишь,  как  лен  после  сушки...
Артист!
 —  Я,  Дмитро  Петрович,  понимаю...
 261

—  Ис  Доминиани  советуйся.  Прислушивайся.  Он  парень  рас¬
судительный,  спокойный.  Спокойный.
 —  Ясно,  товарищ  комиссар.
 Пальцы  у  Топаня  играют  быстрее,  а  в  глазах  все  ярче  горит
антрацитовый  огонек  ненависти  и  жажды  действия.  Он  готов,
Павло,  он  всегда  готов  ко  всему,  и  если  скажут  ему:  «Павло,
доберись  до  Гитлера,  вцепись  извергу  в  горло!»  —  то  не  разду¬
мывая  помчится  этот  смуглолицый  поджарый  хлопец  п,  еще  за
тысячи  верст  до  цели  простреленный  насквозь,  изрешеченный,  как
шумовка,  будет  бежать,  а  упав,  будет  ползти,  а  вконец  потеряв
силу,  будет  землю  хватать,  чтоб  хоть  на  пядь  приблизиться.  Таков
уж  он,  Топань.
 Это-то  и  смущает  Парфеника,  оттого  и  меряет  он  хату  от
стены  до  стены,  дымя  самокруткой  и  стараясь  не  глядеть  в
сторону,  на  лавку.  Горяч  Павло,  плавится  он  в  войне,  как  в  гор
не,  а  память  все  раздувает  и  раздувает  мехи.  Но  кого  послать,
кого?  Такого,  как  Микола,  больше  не  найти:  и  дерзкого,  и  осмот¬
рительного,  умеющего  на  бегу  думать,  а  думой  бежать,  не  оплы¬
вать  свечкой  на  месте.  Микола  хотел  огня,  но  умел  и  дым
терпеть.  Много,  много  еще  хлопцев  под  рукой  у  Бати,  да  Павло
после  Миколы,  при  всех  своих  изъянах,  приметливее  прочих.
Для  задания,  какое  задумал  Батя,  нужны  отчаянность,  стреми¬
тельность,  бесстрашие  и  умение  хоть  на  карачках,  но  добраться
куда  скажут.  В  таких  качествах  Топаню  не  откажешь,  нет.  И  не¬
даром  с  ним  рядом  пойдут  бывалый,  хитроглазый  ездовой  Коро-
нат  и  рассудительный  книжник  Шурка  Домок.  Шурке  Парфеник
верит.  Но  задание-то  уж  больно  необычное,  нервы  могут  подка¬
чать.  И  медлителен  излишне  Шурка,  терпелив  —  хоть  дрова  на
нем  руби.  А  вот  рядом  с  Топанем  Шурка  потянет  неплохо.  Чтоб
не  поссорились,  не  погрызлись,  ведь  рядом  они  —  как  шило  с
камнем,  —  приглядит  Коронат,  которому  даны  на  этот  счет  осо¬
бые  указания.  Как-никак  «дядько»  старше  их  обоих  вкупе.
Можно  было  бы  и  Короната  в  коренники  запрячь,  но  тут  нужен
кто  поретивее  и  порезче,  чтоб  давать  ход  пристяжным.
 Да,  нелегкое  это  командирское  дело.  И  ночи  у  командира
не  такие,  как  у  хлопцев.  Те,  хоть  и  в  двух  шагах  от  фрицев,
спят,  как  в  колыске,  накрывшись  для  маскировки  храпа  ши¬
нелью.  А  у  Парфеника  не  ночи  —  чересполосица;  «тик-так»  над
головой,  а  часов  не  видать  —  это  маятник  тревоги  медленно  от¬
бивает  секунды,  тянет  время,  шкрябая  сердце,  дарит  короткие
обрывки  сна.
 И  еще  не  собрались  хлопцы,  а  Батя  уже  вышел  с  ними  в  по¬
ход.  Уже  идет  он  и  будет  идти  всю  ночь,  пока  не  вернутся.
 —  Ну,  добре,  посылай  за  Доминиани,  —  говорит  Сычужному
262

Батя.  —  А  ты,  Павло,  готовь  оружие,  пока  Коронат  ладит  та¬
ратайку.  И  гляди,  никому  ни  слова.  Обычный  дозор,  мол,  и  все.
 Шурка,  как  вошел,  хотел  было  доложиться,  но  заметил  уби¬
того  на  лавке.  И  хотя  лицо  Миколы  было  накрыто  рядном,  а
плошка  светила  слабо,  выбрасывая  дизельную  копоть  в  потолок,
Шурка  сразу  догадался,  кто  лежит  под  темной  стенкой.
 —  Попрощайся,  —  сказал  Сычужный.  —  Больше  времени
для  этого  не  будет.
 Шурка  приподнял  рядно,  увидел  белый,  высокий  и  гладкий
лоб,  впалые  щеки...  Холодно,  холодно.  Шурку  ударило  под  коле¬
ни,  ноги  стали  гнучими,  соломенными,  а  горло  сжало  удавкой,
подкатило  к  глазам.  Как  же  так,  Микола?
 Он  вогнал  ногти  в  ладони,  чтобы  не  поддаться,  не  выказать
слабость  на  глазах  у  Сычужного,  который,  Шурка  это  спиной
чувствовал,  внимательно  наблюдает  за  ним.
 Нагнулся  и  прикоснулся  губами  ко  лбу,  и  холод  проник  в
него  мгновенно,  от  губ  до  пяток,  как  в  промокашку.  Эх,  Микола,
отчаянная  душа,  пальцы  на  переборе,  свист  латаных  мехов  в  гар¬
монике,  веселый  бессмертный  глаз.  «А  ну,  Шурок  Домок,  давай
сюда,  хочу  ихние  слова  выучить.  Вот  эти:  «Лили  Марлен»,  потом,
значит,  «Розамунда»  и  эта,  как  ее,  «Энгельхен»,  «ангелочек»,
что  ль?  Дуже  они  любят,  когда  по-ихнему,  да  и  мне  для  общего
культурного  развития  сгодится».
 Он  не  понимал  чувства  страха,  как  птица  не  понимает  вы¬
соты.  И,  как  все  истинно  бесстрашные  люди,  был  добр,  просто,
без  размышлений,  всем  существом  добр.  «Черт  возьми,  да  ведь  он,
Микола,  по-настоящему  талантлив!»  —  вдруг  подумал  Шурка,  не
в  силах  разогнуться  и  немея  от  застрявшей  где-то  в  низу  жи¬
вота  ледышки.  Был  талантлив.  Этого  же  никто  не  успел  заме¬
тить.  Ну  хороший  хлопец  —  и  все.  А  сейчас,  когда  он  ушел,
пусто.  И  никогда  уже  не  заполнится  эта  пустота  никем,  потому
что  второго  такого  не  будет.  И  не  в  том  дело,  что  он  был  хо¬
рошим  актером,  хорошим  гармонистом,  хорошим  разведчиком,
нет.  Тут  особый  талант,  особый.  Тот,  что  выявляется  лишь  в
самую  опасную,  самую  тяжкую  для  народа  пору,  а  до  этого
дремлет  или  находит  выход  в  чудачествах  и  всяких  странных
для  людей  неожиданностях.  Шурка  еще  не  успел  понять,  что
унес  с  собой  разведчик,  только  ощущение  образовавшейся  не-
заполнимой  пустоты  подсказывало  ему  величину  потери.
 Шурка,  как  и  все  в  отряде,  не  верил,  что  этого  парня  могут
убить.  Он  был  создан  в  доказательство  партизанской  неподвласт-
ности  смерти...  Ставил  на  поляне  два  чурбака,  на  чурбаки  клал
268

доску,  вспрыгивал  легко,  по-петушиному  —  и  пошла  с  дробным
перестуком,  с  носка  на  каблук,  с  каблука  на  носок,  отчаянная
чечетка:  «Эх,  яблочко,  кто-то  ломится,  входит  парочка  «эсэс»  —
познакомиться...»  А  через  час  исчезал  из  отряда,  и  никто,  кроме
двух-трех  человек,  не  знал,  куда  и  зачем.  Но  все  знали,  что
Микола  так  же  неожиданно  вернется,  и  вдруг  на  лесной  дневке
раздастся  его  голос,  и  весело  и  хрипло  вскрикнет  его  латаная
гармошка.  «Через  наше  село,  через  Бондаривку  везет  старый  чо-
ловик  молодую  жинку...»
 Микола  носил  с  собой  трепещущий  флажок  надежды,  и  этот
флажок  был  виден  всем  за  много  верст.  Больно,  Микола.
 Шурка  выпрямился  и  посмотрел  на  Сычужного  как  сквозь
туман.
 —  Он  проверял  выход  и  наткнулся  на  ягдкоманду,  —  сказал
начальник  разведки  с  каким-то  затаенным,  как  показалось  Шур¬
ке,  упреком  в  его  адрес.  —  Они  неприметно  вышли  в  засаду.
 Ягдкоманда...  Микола  не  раз  расспрашивал  об  этой  немецкой
новинке,  и  Шурка  выкладывал  все,  что  знал.  Но  разве  может
кто-нибудь  предусмотреть  маршрут  каждой  из  прибывших  сюда
ягдкоманд?
 Начальник  разведки  все  еще  плавал  в  радужных  влажных
пятнах,  Шурка  гнул  себя  внутри,  как  гнут  соскочившую  с  упора
пружину,  и  заставлял  себя  сосредоточиться.  Только  сейчас  он
заметил  за  пламенем  плошки  смутно  белеющие  лица  Бати  и
Запевалова.  Это  обрадовало  Шурку,  в  разговорах  один  на  один
с  Сычужным  он  терялся  и  мямлил  какую-то  чушь.  Его  угнетало
медленно  и  тяжело  сочившееся  из  слов  начальника  недоверие.
 Сычужный  сделал  Шурке  знак  рукой:  мол,  докладываться
ни  к  чему.  Шурка  подошел  к  столу.  Он  уже  чувствовал,  что
речь  пойдет  о  каком-то  особом  задании  и  что  Микола,  лежащий
в  углу,  имеет  к  этому  заданию  самое  прямое  отношение.  Может
быть,  он  здесь  как  свидетель  клятвы,  как  знамя  бесстрашия.
Что  ж,  он,  Шурка,  готов.  Здесь,  рядом  с  убитым  Миколой,  он
готов  на  все.  И  он  постарается,  чтобы  эта  готовность  никуда  не
исчезла  потом.  Очень  постарается.
 Шурка  знает,  что  его  ум  не  труслив,  что  он  умеет  обуздывать
страх  усилием  воли:  смертью  не  испугаешь.  Но  плоть  его  боязли¬
ва.  Боязнь  пули  или  мучений  в  плену  трепещет  в  каждом  угол¬
ке  тела,  в  пальцах,  ушах,  плечах,  каждой  клетке.  Тело  рвется
только  к  одному:  жить,  жить.  И  не  всегда  ум  и  воля  могут
поспеть  за  этим  отчаянным  желанием.  Сычужный,  Шурке  кажет¬
ся,  понимает  эти  опасения,  и  потому  со  взглядом  начальника
разведки  Шурка  старается  не  встречаться.
 Ну  так  что  же  его  ждет,  что  завещал,  наказывал  ему  Микола?
 264

Сычужный  оглядывается  на  командиров,  те  молчат,  и  на¬
чальник  разведки  начинает  говорить  медленно  и  негромко.  Он
всегда  так  говорит,  бывший  счетовод  Сычужный,  контролируя
себя  и  не  позволяя  сменить  интонацию.  Он  хороший,  вдумчивый,
осмотрительный  начальник  разведки,  этот  сутулый  длиннорукий
человек  с  крепким  тесаным  лицом  и  прищуренными  снайпер¬
скими  глазами.  Но,  человек  полностью  штатской  профессии,  он
не  доверяет  себе  в  этом  новом  особом  военном  качестве  и  ста¬
рается  быть  начальником  разведки  идеальным.  Это  лишает  его
чувства  свободы  и  всегда  держит  в  напряжении.  Он  изводит  себя
страстью  к  совершенству  сильнее,  чем  изводила  его  язва,  мучи¬
тельная  болезнь,  с  двадцать  второго  июня  сорок  первого  года
отступившая  куда-то  вглубь  и  затаившаяся.
 —  Так  вот,  задание,  Доминиани...  —  говорит  Сычужный,  стоя
посреди  хаты  и  держась  рукой  за  портупею,  словно  для  опоры.  —
О  важности  напоминать  не  буду.  Вам  в  этом  задании  отводится
особая  роль.  Вы  понимаете  в  обстановке  больше,  чем  остальные
члены  группы.  С  решения  командира  и  комиссара  я  рассказы¬
ваю  о  задании  без  всяких  утаек,  так  что  вы  будете  знать  то,
от  чего  зависит  жизнь  всех  бойцов  отряда.  Незачем  объяснять:
эту  тайну  вы  должны  хранить,  что  бы  ни  случилось.
 Сычужный  примолк  и  посмотрел  на  Шурку  из-под  своих  ку¬
стистых  и  коротких  бровей,  растущих  пучками  белой  травы-се-
дыша.  Как,  Доминиани?  Я  ничего,  товарищ  Сычужный.  Я  поста¬
раюсь.  Ей-богу.  Ну,  ладно,  ладно.  Гм...
 —  Отряд  блокирован.  Прижат  к  рекам.  Если  бы  мы  и  попро¬
бовали  переправиться,  они  бы  успели  встретить  нас  на  том,  сухом
берегу,  и  мы  бы  не  сумели  развернуться...  Да.  Ну  это  вы  все  и
без  меня  знаете,  и  карты  не  надо.  Как  погиб  Таранец?  Таранец
погиб,  проверяя  последний  открытый,  возможно,  выход  для  от¬
ряда...  Думали  мы,  может,  не  знают  немцы  про  это  выход  —
через  Яркины  болота.  Выходит,  знают.
 —  Ягдгруппа,  —  пробормотал  Шурка.
 В  нем  жило  ощущение  вины.  Почему?  Потому  что  он  пер¬
вый  определил  тактику  этих  групп;  определил,  но  не  смог  пред¬
упредить  Миколу  именно  об  этой  засаде!
 —  Остаются  два  возможных  выхода  —  на  Бушино  и  на  Га¬
дючку.  Здесь  нас,  конечно,  ждут.  Здесь,  конечно,  основные  силы
карателей.  Гадючка  для  нас  удобнее.  Эта  дорога  открывает  перед
нами  северные  леса,  полную  свободу.  Зато  Бушино  дает  возмож¬
ность  выйти  сразу  к  «железке».  Вывод:  в  одном  месте  демон¬
стрировать  прорыв,  в  другом  прорываться  на  самом  деле.
Но  нужно,  чтобы  немцы  поверили.  Чтоб  еще  до  нашего  прорыва
перебросили  силы  в  одно  место.  Стало  быть,  надо  дать  немцам
265

ложные  сведения.  Мы  приготовили  письмо  к  соседям,  к  Фендо-
сову.  Просим  ударить  по  Гадючке  и  оказать  помощь.
 Шурка  уже  начал  догадываться,  куда  ведет  гладкая,  ровная,
правильная  речь  Сычужного.
 —  Задача:  как  в  короткий  срок  доставить  немцам  это  письмо,
чтобы  создать  достоверность?  Решение:  письмо  должно  быть
обнаружено  как  можно  дальше  от  отряда,  близ  Фендосова,  и,  кро¬
ме  того,  связным,  который  попадет  к  немцам,  должен  быть  не
случайный  человек.  Такой  неслучайный,  более  того,  хорошо
известный  их  контрразведке  человек  —  Микола  Таранец.
 Сычужный  замолчал.  Словно  бы  одним  ветерком  повернуло
головы  всех,  кто  был  в  хате,  в  сторону  лавки.  И  тут  же  занесло
обратно.  Нет  ведь  Миколы.  На  кого  глядеть?
 —  Письмо  должно  находиться  при  Таранце,  —  продолжает
Сычужный  говорить  о  разведчике  как  о  живом.  —  Вы  инсцени¬
руете  бой  и  оставите...  —  Тут  Сычужный  как  будто  споткнулся,
поморщился,  не  в  силах  выговорить  холодное,  чуждое  слово
♦  труп».  —  И  оставите  Миколу,  —  закончил  начальник  развед¬
ки.  —  Важно,  чтобы  это  произошло  до  рассвета  и  немцы  не
смогли  бы  сразу,  в  тот  же  миг,  обнаружить  Миколу,  иначе  они
поймут,  что  он  убит  раньше  и  привезен.  Теперь  займемся  дета¬
лями.  Через  двадцать  минут  выходить.
 И  вот  они  стоят  перед  командирами  —  Павло  Топань,  дядько
Коронат  и  Шура  Домок.  Все  трое  разношерстно  одетые,  никак
не  похожие  на  группу  бравых  воинов,  удостоенных  особого  зада¬
ния.  Только  Павло  выделяется,  словно  боевой  петух  среди  дво¬
ровых  несушек;  приоделся  Павло,  блюдя  достоинство  настоящего
разведчика:  на  нем  короткий,  крепко  перетянутый  ватник,  на
ремне  —  ножны  с  финкой,  парабеллум  в  потертой  кобуре;  на
нем  галифе,  почти  новые,  диагоналевые,  с  широкими  выпусками,
скрывающими  объемистые  карманы,  а  сапоги  у  Павло  особые,
те,  что  шьет  отрядный  сапожник  Ицык  Шило  только  для  развед¬
чиков  высшей  марки,  добытчиков,  —  шевровые,  мягкие,  бес¬
шумные,  с  тонкой  гнутой  подошвой,  охватывающие  ногу,  как
ладонь  обхватывает  гранатную  рукоять.
 На  праздник  оделся  Павло,  на  твой  последний  праздник,  Ми¬
кола  Таранец,  на  твою  панихиду.
 Коронат  Пантелеевич,  как  и  все  ездовые,  в  брезентовом  пла¬
ще,  стоптанных  кирзачах,  шапчонке,  сбитой  на  затылок,  —  кол¬
хозный  человек,  дорожная  душа.  И  рядом  Шурка  в  своем  уко¬
роченном  городском  пальтишке,  вылинявшей  клетчатой  кепке;
266

под  большим  квадратным  козырьком  —  облупленный  нос,  беле¬
сые  брови,  два  напряженных  зрачка.  Мальчишечье  лицо.
 Во  внутреннем  кармане  пальто  у  Шурки  письмо,  отпечатан¬
ное  на  лоскутке  тонкого  холста  и  адресованное  Фендосову,  коман¬
диру  из  соседних  лесов,  —  призыв  о  помощи,  просьба  ударить  по
егерям  в  районе  Гадючки,  поддержать  партизанский  прорыв.
Батько  Парфеник  сам  расписался  на  холсте  химическим  каран¬
дашом,  поставил  свою  известную  всем  закорючку.  В  самый  по¬
следний  час  должен  Шурка  зашить  это  письмо  под  подкладку
Миколина  пиджака,  только  в  последний  час;  а  если  попадут  они
в  засаду  по  дороге,  в  ближних  от  Крутопятичей  лесах,  то  надле¬
жит  Шурке  —  для  сокрытия  партизанского  обманного  хода  —
уничтожить  письмо  или  зарыть,  по  обстоятельствам.  Жжется  ку¬
сок  холста,  греет  Шуркину  грудь,  как  химическая  грелка,  напо¬
миная  о  трудном  задании  и  долге.  Сотни  жизней  нитями  впле¬
лись  в  кусок  холста  и  залегли  за  пазухой  у  Шурки.  Ждут.
 Как,  Шурок  Домок,  сделаешь?  Сможешь?
 Парфеник  в  последний  раз  оглядывает  свое  лучшее  войско,
свою  надежду.  «Хлопчики,  хлопчики,  штучные  поковки,  цены
вам  нет,  замены  вам  нет,  кидаю  я  вас,  как  картошку  в  костер.
Знаю,  знаю,  простите  старого,  но  надо  сделать:  такая  выпала
военная  доля,  мы  ее  не  звали,  сама  пришла».
 —  Дойдете  вы,  нет,  мы  все  равно  ударим  на  прорыв  под
Бушино,  —  говорит  Парфеник.  —  Нам  теперь,  как  ни  раскинь,
воскресенье  на  пятницу  придется.  Но  только,  хлопчики  если  вы
свое  дело  сделаете  и  оставите  нашего  Миколу  с  письмом  под
Груничами,  наведете  на  него  полицаев,  нам  куда  легче  будет.
И  выскочим  мы  со  всем  нашим  госпиталем  из  этого  колечка,  и
не  только  выскочим,  а  устроим  фашисту  на  «железке»  сабантуй,
разорвем  ему  снабжение,  как  старый  шпагат.  И  в  самый  раз  это
придется,  как  невеста  к  свадьбе,  потому  что  сейчас  на  Волге
большое  решается  дело,  крепкая  там  варится  каша,  и,  надеюсь  я,
подавится  фашист  этой  кашей...  И  очень  я  вас  прошу  приложить
все  свои  силы  и  умственный  расчет.  Ну,  хлопчики...  —  И  Парфе¬
ник  махнул  рукой  и  отвернулся.  —  А  теперь  дайте  я  Миколу
провожу.  Дайте  один  на  один  проститься.
 Все  трое,  а  следом  командир  разведки  и  комиссар  покинули
полутемную  хату,  вышли,  поеживаясь,  в  ночь,  на  последнюю  за¬
курку.  Табачок  в  такой  час  щедрый,  сыплется  в  бумажки  из
командирских  кисетов  без  отмерки.  Кури,  партизан.  Не  скоро  те¬
перь  согреет  тебя  цигарочный  огонек.  Крадким  и  тайным  будет
путь...
 Парфеник  опустился  на  колени,  приглаживает  Миколе  крутой
чуб.  «Прости,  хлопче,  что  посылаю  тебя  в  чужие  руки,  в  без¬
267

вестную  могилу,  на  вторую  смерть.  Прости  и  не  хмурь  темные
брови,  Микола.  Служил  ты  отряду,  всей  красной  партизанщине,
всей  стране,  как  мог,  сослужи  еще  одну  службу,  самую  послед¬
нюю  и  тяжелую.  Высоко  ты  взлетел,  Микола,  с  тебя  и  после
смерти  спрос.  Тихо  в  ночи  принесли  тебя,  и  тихо  в  ночи  ты
уйдешь  —  неведомо  для  отряда».
 Хлопцы  возле  хаты  покуривают,  по  привычке  пряча  потрески¬
вающие  грубые  цигарки  в  кулак.  Ждут.  Вот  за  то  и  любят  Батю
Парфеника  в  отряде,  за  то  и  верят  ему  безоглядно,  что  нет  у
него  безвестно  живущих  и  без  вести  пропавших.  Всех  в  отряде
Батя  знает  не  списочно,  а  в  лицо,  и  с  каждым  связан  он  сол¬
датским  родством.  Раненого  не  оставит,  мертвого  не  бросит,  а  если
уж  выпадет  кому  тяжелая  доля  уйти  без  захоронения,  то  най¬
дется  у  Бати  доброе  и  горючее  поминальное  слово,  и  крепко  при¬
шпилит  Батя  к  живым  память  о  погибшем,  чтоб  носили  без
сносу.
 Смерть  партизану  что?  Ближе  сестры,  ближе  жены,  всегда
рядом.  К  смерти  привыкли,  ею  не  испугаешь,  но  беспомянно
уйти,  растаять  в  лесных  болотах  мартовской  ледышкой  —  вот
что  страшно.  А  Батя  не  даст  растаять,  сбережет  хрупкий  росток  —
память.  Батя  будет  тужить  и  нежданно,  в  разгар  нечаянного
партизанского  веселья  на  безопасном  привале  вдруг  нахмурится,
махнет  рукой  и  уйдет  в  тихий  куток  или  под  тень  сосны,  по¬
дальше  от  глаз,  и  будет  бить  по  скуле  сухим,  острым  кулаком,
отгоняя  слезу.  И  примолкнут  гармоника  и  бубен:  загрустил
Батько.  Вспомнил.  Эх,  радость  —  залетная  гостья,  а  печаль  —
безотлучная...  Многих  уже  нет,  тех,  кто  начинал  с  Батей  лесной
путь,  многих.  Молодых,  крепких,  отчаянных.  «Хлопчики,  хлоп¬
чики,  сыночки-колосочки,  гибнете  вы  под  стальной  косой...»
 —  Хлопчики,  хлопчики,  —  шепчет  Парфеник,  приглаживая
Миколе  чуб,  —  где  ж  мы  с  вами  теперь  повстречаемся?  А,  Мико¬
ла?  Такое  уж  дело  наше.  Ты  доставь,  Микола,  письмо,  прошу
тебя.  Дуже  прошу.
 Так  уж  вышло,  что  Парфеник  Дмитро  Петрович  остался  без¬
детным:  годы  пробежали,  как  спичечный  огонек.  Первая  мировая,
революция,  гражданская,  борьба  с  разрухой,  коллективизация  —
мотало  Дмитро  Петровича  из  конца  в  конец.  Не  то  что  сватов
заслать,  а  и  дух  перевести  некогда  такому  нужному,  деловому
человеку,  как  Дмитро  Петрович.  Даже  на  опытно-селекционной
станции  под  Житомиром,  куда  прибило  Парфеника  наконец  слов¬
но  к  тихой,  думалось  ему,  пристани,  —  и  то  лихая  кавалерий¬
ская  жизнь,  буденновские  кличи.  «Даешь  картошку!»  Семенной
фонд  истощен,  сорта  позахудали,  а  вокруг,  в  лесах  и  на  песках,
злой  голод,  даже  лебеда  повывелась.  Картошка  же  в  Полесье  —
268

и  хлеб  и  сало.  Выручай,  Дмитро  Петрович,  будь  благодетелем.
Детишки  на  кривых  ногах,  как  на  колесе,  катятся  —  и  все  под
гору.  Рахит  в  обнимку  с  голодом  бродят,  поминальные  песни
поют.
 «Даешь  картошку!»  Дал.  Улучшенный,  приспособленный  к
житомирским  пескам  «берлихинген».  Триста  центнеров  с  гекта¬
ра.  Колхозники  с  Брянщины,  Смоленщины  приезжали  смотреть:
глазу  перед  ухом  вера.  А  у  Дмитро  Петровича,  бобыля,  уже  си¬
вый  волос  на  висках  пробился,  ревматизм  ударил  под  коленки
железной  палкой.  Жениться  на  молодой  —  несолидно,  попадешь
в  пересуды,  как  огурец  в  рассол;  на  старой  жениться...  а  зачем?
В  общем,  станция  Березайка,  кому  нужно,  вылезай-ка.
 И  только  в  лесу,  оглядев  однажды  редкий  еще  поначалу
строй  своих  подчиненных,  Парфеник  понял,  для  какого  страшного
и  важного  отцовского  дела  приберегла  его  судьба.  Вот  они  во¬
круг,  хлопчики,  парубки,  в  розовощеком  двадцатилетием  соку,
отданные  ему  войной.  Все  жизни  их  он  держит  в  руке,  как  пере¬
вясло  держит  сноп  соломы.  Должен  он  воевать  яростно,  но,
ведя  счет  каждой  жизни,  сверять  генеральское  сальдо-бульдо  с
простой  домашней  жалостью.  Как  же  иначе?  Ведь  что  за  народ
у  него!  Отчаянные,  вольнолюбивые  души,  Стеньки  Разины  и
Емельки  Пугачевы,  матросы  Железняки,  Чкаловы  сухопутные...
Ленивый  да  оглядчивый  в  лес  не  пойдет.  И  каждый  на  свой  ма¬
нер,  двух  схожих  не  найти.  В  одном  сходство  —  о  себе  не  дума¬
ют.  Или  победить,  или  погибнуть.  А  война  ой  какая  длинная
выходит,  наскоком  фашистов  не  одолеть.
 И  стал  Парфеник  не  просто  командиром  своего  отряда,  а
Батей.
 —  Ты  уж  прости,  Микола,  за  стариковскую  выдумку  с  то¬
бой.  Но  такой  уж  ты  хлопец,  Микола.  Не  мертвого  я  тебя  вижу,
а  живого.  Сделай  дело,  Микола,  как  живого  прошу.  А  уж  мы  тебя
помянем.  Вырвемся  из  этой  облоги  —  так  помянем,  Микола,  что
разлетится  треском  к  Волге.  Прошу,  Микола.  Эх...  С  доброй  кри¬
ницы  и  в  мороз  вода.
 И  поднимается  Парфеник,  хрустя  коленками,  с  холодного
пола.  Все,  Микола-разведчик.  Больше  не  увидеть  тебя  Батьке.
Уплывешь  ты  в  ночь,  как  лист  по  осенней  реке.  Все.
 Выходит  Парфеник  на  крыльцо.
 —  Давайте,  хлопцы.  Снаряжайте  Миколу.
 6
 Уже  в  баньке,  рассовывая  по  карманам  гранаты,  компас,
застегивая  на  худом  запястье  ремешок  с  грубыми  и  неуклюжи¬
ми  часами  ЗИМ,  которые  начали  отстукивать  секунды  во  второй
269

пятилетке,  Шурка  вдруг  осознает,  что  в  четыре  часа  утра  он
не  сможет  встретить  Веру.  Никак  не  успеют  они  вернуться  к
четырем,  даже  если  все  сложится  удачно.  Ошарашенный  гибелью
Миколы  и  командирским  заданием,  прозвучавшим  для  него  как
выстрел  в  упор,  Шурка  Домок  забыл  на  миг  о  договоренной
утренней  встрече,  хотя  еще  полчаса  назад  казалось  —  важнее
этого  ничего  быть  не  может.  И  он,  Шурка,  не  только  не  встретит
Веру  у  порога  своей  покосившейся  баньки,  но  даже  и  не  пред¬
упредит,  потому  что  нет  у  него  такого  права  —  сказать  кому-
нибудь  хоть  слово  о  своей  отлучке.  Уведомил  же  товарищ  Сы¬
чужный:  «Пойдете  вы  мгновенно  и  безвестно».  И  сказал  Батя
Парфеник:  «Сниметесь  вы  тихо,  как  лелека  *  с  гнезда».  И  Вера
будет  ждать  его,  сидя  на  пороге,  по-вдовьи  склонив  голову  к
коленям,  ничего  не  понимая,  волнуясь  и,  может  быть,  думая  о
нем,  Шурке,  нехорошо.
 Даже  застонал  Домок,  представив  все  это.  И  хотя  давно  уже,
как  и  все  партизаны,  он  ожидал  последнего,  гибельного  боя  с
карателями  при  прорыве,  все  же  жизнь,  которая  окружала  его
полчаса  назад,  показалась  теперь  спокойной  и  счастливой,  как
представляется  в  войну  мирное  время.
 Все,  Шурка,  все,  твой  бой  начался,  прощайся.
 И  он  достал  из  гимнастерки  завернутую  в  целлофан,  при¬
жатую,  чтоб  не  измялась,  к  картонному  квадрату  фотографию
Веры.  Беретик  на  затылке,  короткая  стрижка  со  сдвинутым  влево
пробором,  с  локоном,  подвитым  на  срезе,  круглое  простое  лицо,
сжатые  губы,  прямой  и  честный  взгляд.  И  братнин  пиджачок
с  ватными  острыми  плечами.  Довоенная  Вера,  опора  семьи,  дочка
маме  и  няня  братьям,  глядящая  в  жизнь  трезво  и  не  ожидающая
от  нее  очень  уж  больших  тайн  и  секретов.  Надежная  Вера.  Шур¬
ка  положил  фотографию  на  стол  и  как  будто  лишился  частицы
этой  опоры  и  надежды.  В  лесном  мире,  где  среди  своих  он,  До¬
миниани,  не  всегда  полагал  встретить  друга,  снимок  Веры,  лежа¬
щий  у  сердца,  придавал  ему  уверенность  и  сознание  правоты.
Шурка  только  сейчас  это  понял  ясно  и  четко.  Шурка  перевернул
снимок  лицом  вниз,  чтобы  не  смотрела  Вера  в  пустоту  покину¬
той  баньки  и  не  встречалась  взглядом  ни  с  кем  посторонним,
если  кто  зайдет  сюда.  Исчезла  Вера,  осталась  в  тусклом  свете
плошки  только  надпись  на  белом  квадратике:  «Жду  и  надеюсь».
 Нет,  не  может  Шурка  оставить  снимок.  Не  положено  брат;э...
а  не  может.  Он,  оглянувшись,  взял  фотографию  и  положил  во
внутренний  карман  пальто,  к  холщовому  письму.  Если  что  слу¬
*  Аист  (укр.).
 270

чится  непредвиденное,  уничтожит  он  снимок  вместе  с  этим  пись¬
мом  —  одна  печаль.
 В  темноте  часовой  Васько  по-собачьи  вцепился  в  пальто  Шур¬
ки.  Чутье  Васька,  лесного  пацана,  привыкшего  к  крутым  и  не¬
ожиданным  извивам  партизанской  жизни,  подсказывало  ему,
что  друг  его  исчезает  надолго  и  всерьез,  не  с  пустой  целью.
 —  Слушай,  Шур,  ты  возьми  меня,  —  зашептал  Васько.  —
Ну  чего  я  тут  прохлаждаюсь,  как  маленький?  Я  военный  талант
имею,  у  меня  на  фашиста  зуд.  Я  тебе  пригожусь  не  хуже  писто¬
лета,  я  же  не  обуза,  а  ранят  —  помру  молча,  как  гриб.  Ой,  Шур,
объясни  начальству,  не  видят  они  меня,  потому  что  мало  наги¬
баются...
 —  Молчи,  Васько!  —  оборвал  часового  Шурка.  Он  провел  ла¬
донью  по  шершавому,  как  терка,  обветренному  лицу  Васька.  —
Мы  еще  с  тобой  в  городе  Киеве  будем  грамоту  проходить.  Ты
меня  не  видел,  куда  ушел,  не  знаешь,  ясно?  Контакт?
 —  Нет  контакта,  —  ответил  Васько.  —  Пожалеешь,  Шур.
Ладно,  иди,  —  великодушно  добавил  он.  —  Голос  у  тебя  смут¬
ный,  Шур.  Ты  не  мучайся.  Я  ей  скажу,  что  снялся  ты  похо¬
дом  по  важному  делу.  Не  мучайся.  Дай  пять.
 Они  сцепили  на  миг  ладони,  и  вот  уже  Васько  остался  на
своем  посту  в  темноте,  и  до  Шурки  только  донеслось  покашли¬
вание  и  пошмыгивание  прокуренного  партизанского  приемыша.
В  теплом  кармане  у  Шурки  кусочек  холста,  и  в  этом  хол¬
сте,  заполненном  каракулями,  —  спасение  Васька  и  его  длин-
ная-длинная  жизнь,  уходящая  далеко,  в  неведомые  мирные  дни,
и  жизнь  Веры,  и  сотен  партизан...  Вот  куда  направила  тебя  воен¬
ная  судьба,  Домок,  и  теперь  смысл  твоей  жизни  ясен  и  прост,
как  у  пули  в  полете.  Иди!
 В  ночи  чуть  заметное  помигивание  фонарика  под  синим  стек¬
лом,  мерцающий  светлячок:  здесь,  на  окраине  Крутопятичей,
уже  ждут  дядько  Коронат  и  Павло  Топань.  Шурка  ткнулся  ру¬
кой  в  синий  огонек,  услышал  хриплый  шепот  Топаня:
 —  Пришел  наконец.  Быстрый,  как  жук  зимой.
 От  неразличимой  в  темноте  лошади  исходило  тепло.  Некази¬
стую  лошадку  выбрал  для  ночного  похода  дядько  Коронат,  сла¬
боногую,  с  обвислым  пузом,  просевшей  хребтиной,  с  унылым  и
покорным  глазом.  Для  постороннего  знатока,  лошадника,  если
бы  мог  он  взглянуть  на  кобылу  Мушку  при  дневном  свете,  позор,
а  не  конь.  Лучше  чирей  на  шею,  чем  такую  лошадь  под  седло
или  в  оглобли.  Но  дядько  Коронат  знает:  ему  не  в  бегах  и  не  в
кавалерийских  налетах  участвовать.  Мушка  вынослива,  понятлива
271

и  послушна,  она  прошла  годичную  партизанскую  школу  и  знает
такое,  чему  ни  на  одном  конном  заводе  не  научат.  А  главное  —
не  ржет.  Такого  уж  она  нрава,  эта  кобыла.  Промчись  рядом
эскадрон,  Мушка  никак  не  откликнется  на  острый  и  злой  жереб¬
цовый  запах,  на  топот  и  ржание.  Только  чуть  стригнет  ухом
и  скосит  спокойный  глаз.  Ничем  ее  не  удивить  и  не  взволновать.
И  еще  то  хорошо,  что  масти  она  темно-карей,  под  стать  ночи.
 Коронат  споро  и  толково  впряг  Мушку  в  узкую,  как  доска,
одноосную  таратайку,  в  которой  все  бренчащие  детали  собствен¬
норучно  обмотал  тряпицами,  а  ступицы  смазал  не  жидким  дег¬
тем  партизанской  домашней  возгонки,  а  мирным  и  вязким  тро¬
фейным  солидолом,  сберегаемым  для  особых  случаев.  Уж  как
отрядный  пекарь  выпрашивал  у  командира  ездовых  банку  с  со¬
лидолом  для  смазки  печного  пода,  но  Коронат  не  поддался,  а  те¬
перь  вот  щедро,  как  совком,  черпал  солидол  и  набивал  ступицы.
Миколу  же  Таранца,  завернув  в  брезент,  усадил  на  сиденье  и
прикрепил  широкими  ремнями,  бережно  укрепил,  чтоб  не  оста¬
вить  следов.
 В  добрый  путь,  Микола,  на  тихой  лошади  сквозь  беззвучную
ночь.  Легких  тебе  снов,  Микола,  а  уж  мы,  живые,  позаботимся,
чтоб  доехал  без  ухабов.  Не  ты  к  нам  приставлен,  Микола,  а  мы
к  тебе,  как  завалинка  к  хате.  Так  что  потерпи  немного...
 Первыми  ушли  по  дороге  на  Бушино,  где  группе  предстояло
прорваться  через  посты  карателей,  пятеро  молчаливых  парней  из
разведки.  Никто,  кроме  Сычужного,  их  не  провожал,  никто  их
не  видел,  и  они  не  видели  никого.  Собравшиеся  у  тележки  услы¬
шали  только  тяжелый  и  дробный  шаг  людей,  идущих  скорой
отмашкой,  с  пудовым  вооружением  на  плечах,  услышали  сип¬
лое  дыхание,  несколько  коротких  напутственных  слов  начальника
разведки.  Парни  ушли  к  роте  Надира  Азиева,  который  держал
заставу  против  егерей  недалеко  от  Бушина.
 Шурка  Домок  стоял  у  тележки,  ожидая  команды.  Сложная
партизанская  операция  взяла  ход.  Зыбкая  осенняя  темнота  окру¬
жала  Шурку,  товарищи  молчали,  и  он,  чтобы  обрести  опору,
ухватился  за  грязное  колесо  однооски.  Он,  казалось,  ощущал
тяжесть  маленького  кусочка  холста,  упрятанного  в  карман.  По¬
чему  именно  ему  доверили  донести  письмо  до  места  назначения?
Не  Коронату,  не  Павлу...  Батя  верит  в  его  удачу  или  надеется
на  его  осторожность?  А  может...  Может,  именно  потому  и  дали
ему  кусочек  холста,  что  Сычужный  полон  опасений  и  подозре¬
вает,  что  в  трудную  минуту  он,  Шурка  Доминиани,  способен  из¬
менить?  Может,  у  операции  есть  обратный  смысл,  игра  тут  за-
 272

теяна  куда  более  сложная,  чем  рассказал  Сычужный?  Уловка  в
уловке?
 О,  проклятое  недоверие,  лишающее  силы  и  уверенности,  кис¬
лота,  разъедающая  Шуркину  жизнь!  Сычужный  не  верит  ему,  и
в  ответ  Шурка  полон  подозрений,  ищет  в  словах  и  поступках
начальника  разведки  подвох,  скрытую  ловушку.  Тяжко  так
Шурке,  да  надо  терпеть.  Но  вдвойне  тяжко  перед  лицом  этой
ночи,  неизвестности,  осеннего  тумана.  А  если  он,  Шурка,  поймает
шальную  пулю,  упадет  где-нибудь  в  темноте  в  ворох  опавшей
листвы,  затеряется  навечно  в  полесской  чаще,  что  будет  думать
о  нем  Сычужный?  Что  будет  думать  о  нем  через  год,  через
десять  лет,  что  скажет  Вере,  матери,  отцу?
 —  Коронат  Пантелеевич,  —  спрашивает  Шурка  —  ему  надо
услышать  басовитый  добродушный  голос  ездового,  —  скоро  вы¬
ходим?
 —  Э,  время  слепое,  а  выводит  куда  надо,  —  бормочет  дядько
Коронат.  —  Подождем,  Шурок.
 —  Терпежу  не  стало?  —  мрачно  спрашивает  Павло.
 И  снова  темнота,  тишина.  Мушка  осторожно,  словно  боясь
потревожить  ночь,  переступает  с  ноги  на  ногу.  Молчит  Коронат,
молчит  Павло.  Молчит  Микола  Таранец,  сидящий,  запрокинув¬
шись,  на  тележке,  завернутый  в  свой  брезентовый  саван.  Слыш¬
но  лишь,  как  тикает  увесистый  ЗИМ,  прикрепленный  к  запястью
Шурки.  Село  ворочается  за  их  спинами,  как  спящий  в  беспокой¬
ном  сне.  Поскрипывает  калитками,  дверьми,  постукивает  при¬
кладами,  глухо  бухает  голосами.  Село  не  знает  о  том,  что  они
замерли  здесь,  на  окраине,  перед  стеной  темного  бесконечного
леса,  ожидая  приказа  на  выход.
 Наконец  шаркающие  неловкие  шаги  нарушают  тишину.  Так
только  Батя  ходит  в  своих  обрезиненных  валенках.  А  чуть  по¬
одаль  —  четкое  постукивание  командирских  сапог.  Павло  по¬
мигивает  синим  фонариком-маячком.
 Батя  нащупывает  крючковатыми  пальцами  штатское  паль¬
тишко  Шурки,  тянет  к  себе.
 —  Ну,  счастья  вам,  хлопчики.  —  Шурка  ощущает  на  щеках
жесткие  уколы  Батиной  бороды  и,  не  в  силах  сдержаться,  креп¬
ко  обнимает  командира  и  прижимается  к  нему.  —  Ну-ну,  Шурок
Домок,  добрый  путь.  Ты  там  поосторожнее,  поразумнее,  Павлу
зарываться  не  давай.  И  возвращайся.  Не  один  я  тебя  тут  жду,  а?
Да,  ты  часы-то  с  руки  сними,  оставь.  Часы  —  хорошая  вещь  в
хозяйстве,  только  ночью  блестит...  —  Батя  высвобождается  из
Шуркиных  объятий.  —  Ты,  Павло,  свою  прыть  держи  в  узде,  а
то  заскачешь...  Эх,  был  бы  я  господом  богом,  я  бы  из  вас  троих
такого  одного  в  сумме  сделал!..  Ну  а  тебе,  Коронат,  говорить
 |S  11‘.'tri  v/кекис  к  ж-'iy  «Сельская  молодо/кь»,  том  3
 273

нечего,  мы  с  тобой,  как  горшок  с  казаном  —  не  стукаемся.  —
Батя  по-крестьянски,  обстоятельно  прощается  с  каждым.  —
У  Азиева  встретят  вас,  завяжут  бой,  завлекут  фашиста,  покажут,
где  проскочить.  Сильно  я  буду  ждать  вашего  успеха,  хлопчики,
дуже  сильно.  Ну,  цоб-цобе!..
 И  пошли  они  той  дорогой,  которая  недавно  увела  в  лес  пяте¬
рых  разведчиков,  мокрыми  колеями.  Впереди  —  Павло,  знающий
этот  путь  как  свою  ладонь,  за  ним  —  дядько  Коронат,  ведущий
в  поводу  лошадь  с  таратайкой,  а  позади  всех  —  Шурка.  «Нет,
не  может  быть  подвоха  в  этом  задании,  —  думает  Шурка,  по¬
веселев.  —  Батя  не  может  соврать.  В  его  голосе  лжи  не  бывает*.
Правильное  письмо  лежит  у  Шурки  в  кармане.
 В  движении  дурные  и  мрачные  мысли,  все  опасения  отле¬
тают.  У  шагающего  человека  всегда  есть  четкая  цель.  Негромко
чавкают  впереди  колеса,  мягко,  вязко  постукивают  копыта  мол¬
чаливой  Мушки,  везущей  легкую  свою  поклажу.  Эх,  Микола,  был
бы  ты  жив,  сидел  бы  на  тележке,  как  бывало,  лихо  откинувшись,
глядя  в  мелькающие  поверху  ветви,  затянул  бы  какую-нибудь
из  своих:  «Ночка  темная,  кобыла  черная,  погляжу  я  под  себя:
это  ж  черт  везет  меня...»  С  тобой,  Микола,  и  вправду  хоть  к
черту  в  зубы  не  страшно  было  бы  идти.
 7
 А  на  окраине  села  все  еще  стоят  командиры,  вслушиваясь
и  не  улавливая  уже  никаких  звуков:  ночь  поглотила  маленькую
группу,  лес  накрыл  ее  темной  шапкой.  Теперь  ничего  не  изме¬
нить,  не  поправить  командирам,  и  оттого  тревожно  на  душе,
зябко.  За  ними  дышит,  живет  приглушенной  жизнью  село,  сотни
людей,  надеющихся  на  своих  начальников,  верящих  в  их  ум
и  удачу,  а  надежда  эта  —  вон  она,  клубком  размоталась  в  лес.
 —  Да...  —  покашливает  Сычужный,  и  в  голосе  его,  обычно
звучном  и  твердом,  легкий  звон  сомнения,  как  у  надорванной
струны.  Он  до  войны  в  бухгалтерской  и  тихой  жизни  своей  много
щелкал  на  счетах,  командир  партизанской  разведки.  Никогда  не
нравились  ему  черные  разделительные  костяшки,  прорезающие
белые  ряды.  Но  то  были  костяшки  заметные.  Не  кинул  ли  он
ненароком  черное  к  белому  сейчас,  не  разобравшись  в  цвете?
 Батя  кладет  ему  руку  на  плечо:
 —  Не  мучайся,  не  грызи  себя,  Иван.
 —  Нет  у  меня  полного  доверия.
 —  Это  понятно.  Я,  Иван,  до  войны  много  на  эти  темы  раз¬
мышлял.  Знаешь,  что  я  тебе  скажу:  недоверие  —  чувство,  как
бы  тебе  сказать...  общее,  что  ли.  Не  доверять  легче,  тут  ты
274

людей  сразу  целой  ярмаркой  меряешь.  Соседа,  жену,  сына,  на¬
чальника,  подчиненного...  или  там  целую  компанию:  взял  да  и
записал  их  в  подозрительные.  И  сразу  сам  высоко  стал.  И  чув¬
ство  видное,  для  показа  интересное.  В  зачет  опять-таки  идет.
С  недоверием  даже  дурень  будет  умным  казаться,  потому  что  для
этого  большого  ума  не  надо,  а  для  доверия  нужна  голова  и
чтоб  там,  в  середке,  не  сто  пудов  дыму,  а  кое-что  серьезное,  по¬
тому  что  доверие  идет  к  каждому  человеку,  а  не  к  ярмарке,
не  к  скопу,  и,  значит,  каждого  человека  ты  должен  знать,  душу
понимать,  для  этого  ж  работать  надо  так,  что  голова  потеет.
А,  Иван?
 —  Так-то  оно  так,  —  бормочет  Сычужный.
 И  как  оно  легко  получается  у  Бати  Парфеника  —  доброты
не  боится.  Сычужный  всегда  опасался  этого  дурного  свойства
в  себе  и  тщательно  рылся  в  его  корнях,  чтоб  истребить  твердой
рукой,  как  бодяк  в  огороде.  Вот  и  в  газетах  даже  в  тихое,  мир¬
ное  время,  помнил  Сычужный,  всегда  ругали  ротозеев,  тех,  кто
недоглядел,  чужие  слова  на  веру  принял,  чужой  слезой  позволил
обжечься.  А  что  к  ротозейству  приводит?  Если  разобраться:  доб¬
рота,  жалость,  неклассовые,  пустые  понятия.
 А  вот  Батя  и  пожалеть  не  боится.  В  отряде  много  таких,  кто
непрямым  путем  вышел  к  партизанам,  а  проплутав  по  вдовьим
домам,  чужим  хуторам  в  поисках  тихого  угла,  выхода  из  боя.
Бывало,  и  полицаям  Батя  грех  прощал,  только  приказывал  вы¬
драть  по  народному  обычаю.  Но,  было  такое,  и  смертный  при¬
говор  подписывал  без  дрожи  в  пальцах,  а  закорючка  у  него  не
расплывалась.  Свой  дебет  с  кредитом  у  Бати,  своя  бухгалтерия
по  части  человеческих  душ,  и  понять  ее  Сычужный  старался,
но  не  мог.  Батя,  случилось,  свояка  отправил  к  боженьке  на
полный  разбор  дела.  Трудный  случай  был  со  свояком.  Взяли  его
при  атаке  села,  и  был  свояк  Батин  с  полицейской  повязкой  и  с
карабином,  но  клялся  и  божился,  что  к  немцам  служить  его  сил¬
ком  завели  и  старался  он,  мол,  об  одном  только:  чтоб  при
первой  встрече  с  партизанами  удрать.  Вызвал  Батя  свидетелей,
дотошно  расспросил,  разузнал  подноготную  и  сказал  свояку,  бе¬
лому,  как  чищеная  редька:  «Что  в  полицаи  заставили  пойти  —
это  может  быть.  Воля,  она  и  недоброй  бывает,  как  мачеха.
И  стрелять  можно  по  злой,  чужой  воле  —  верю.  Но  что  ты  в
моих  хлопцев  стрелял  прицельно,  мушку  в  небо  не  задирал  —
вот  тут  ты  волю  свою,  кум-своячок,  сам  и  сотворил,  сам  за  нее
и  ответишь».  И  подписал  путевку  Батя  в  невозвратный  мир  без
колебания,  не  слыша  плача  и  стенаний.
 Свой  суд  у  Дмитро  Петровича,  и  разъяснить  его  словами
трудно,  не  анкетный  это  суд.  Как-то  в  вольный  и  праздничный
275

вечер,  когда  выпал  отряду  отдых,  Сычужный,  позволив  себе
окунуться  в  легкий  самогонный  туман,  подступил  к  Дмитро  Пет¬
ровичу  и  спросил:  как  он,  Батя,  себя  разъясняет  в  качестве
командира,  как  это  вышло,  что  он,  Батя,  человек  штатский,  рев¬
матический,  без  военного  и  иного  высшего  образования,  если
не  считать  повышающих  курсов,  ученый-самоучка  по  картофель¬
ной  части,  оказался  на  такой  высокой  должности,  можно  ска¬
зать,  почти  генеральской?  И,  помусолив  самокрутку,  хитро  щуря
крестьянский  свой  глаз,  сказал  Парфеник:  «Война,  как  всякое
бедствие,  —  судный  день.  Судим  каждый  по  делам  своим,  вот
так,  Иван.  По  делам,  а  не  по  речам.  Война  все  перетряхнула,
как  сито  в  веялке.  Нужный  человек  оказался  на  нужном  месте,
такая,  значит,  природа.  Ты,  когда  зерно  бросаешь,  не  знаешь,
какое  прорастет...  Нужное  прорастет.  Так  вот  и  я  на  этом  ме¬
сте  пророс  во  имя  спасения  Родины  и  социализма.  И  себе  на  этом
месте  верю  и  дело  свое  делаю  без  тоски  и  сомнений».  «А  я  на
своем  месте  нахожусь?»  —  спросил  тогда  Сычужный  в  нервном
напряжении,  весь  подавшись  вперед,  как  легаш  в  стойке.  «Ты?..  —
переспросил  Батя.  —  Ты  головастый,  раскидистый  мужик,  Иван.
Ты  хорош  на  своем  месте,  но  только  при  таком,  как  я,  или  при
Грише-комиссаре».—  «Это  почему  ж?»  —спросил  Сычужный,  слег¬
ка  обижаясь.  «Ты  себе  на  своем  месте  не  веришь,  Иван.  Тебя
правильно  вынесло  из  бухгалтерии  на  сегодняшний  пост,  точным
ветерком,  но  ты  еще  головой  крутишь.  Потому  что  в  других  у
тебя  тоже  полной  веры  нет,  ты  чем-то  напуганный  человек,  Иван,
и  тебе  надо  быть  при  таких,  кто  к  людям  относится  просто,  как
к  теплу  или  холоду.  Тогда  ты  на  коня  ярмо,  а  на  вола  седло
не  наденешь...»  И  добавил  еще  Батя,  горько  задумавшись:  «Ой,
много  еще  у  нас  неверия  в  самих  себя,  много  подозрения,  много
пролито  родной  крови  на  родных  полях.  И  не  может  быть,  чтоб
не  вышли  мы  из  этой  войны  народом  цельным  и  крепким,  как
слиток,  в  равенстве  и  взаимном  почтении,  как  и  положено  в
светлом  социализме.  Должны  вынести  нас  к  этому  наши  стра¬
дания,  и  доблести,  и  путь  через  темноту.  И  когда  мы  фашизм
одолеем,  то  дай  нам  бог  разуму,  чтоб  не  в  барабаны  бить  без
конца,  а  тихо  оглядеться  на  себя  и  сказать:  сколько  ж  в  нас
общей  силы,  сколько  же  в  нас,  разных  и  непохожих,  братства
и  душевного  родства,  если  мы,  взявшись  за  руки,  устояли  перед
бедой,  какой  еще  в  истории  нашей  не  было.  Давайте  ж  наладим
общее  уважение,  разогреем  его,  как  самовар  на  большом  столе,
и  не  будем  искать  на  мешке  латок,  раз  зерно  не  просыпается...
И  пусть  лучше  мы  в  доброте  ошибемся,  а  не  в  злобе...»
 Так  вот  размечтался  над  чаркой  Парфеник  Дмитро  Петрович,
сцепив  узловатые  темные  пальцы  на  дощатом  столе  и  утопив  в
276

огромных  валенках  ноги,  как  не  поддающийся  корчевке  пенек
топит  скрюченные  корни  в  земле.
 Кто  ты  такой?  Вопрос  из  детской  считалочки,  пустяковый...
это  на  легкий  взгляд;  а  если  задуматься  —  самый  человеческий
из  всех  человеческих  вопросов,  самый  тонкий  и  глубокий.  Каж-
ды  задает  его  себе,  оглядываясь  на  других  и  присматриваясь  к
миру.  Кто  ты,  Шурок  Домок?
 Идешь  ты  сквозь  темноту  за  таратайкой  по  осеннему  пропах¬
шему  листвяной  прелой  сыростью  лесу,  держась  поближе  к  Ми¬
коле,  тому  Миколе,  кто  был  ясен,  прост  и  улыбчив,  как  ребе¬
нок...  А  впереди  идет  смуглый  и  цыганистый  разведчик,  вопло¬
щенная  ярость  народная,  плеснутая  на  докрасна  прожаренную
сковородку  обиженной,  раскровавленной  души,  и  если  б  сейчас
самому  Павлу  Топаню  задать  этот  вопрос,  то,  наверно,  ответил
бы  он:  «Я  —  мщение,  я  —  быстрота,  бег,  атака».  А  дядько  Ко¬
ронат,  если  бы  был  склонен  он  к  возвышенной  речи,  мог  бы
сказать:  «Я  —  спокойствие  и  мудрость,  умение  перенести  все
беды,  не  склоняясь  и  не  жалуясь,  сохраняя  других  и  себя  для
вольной  и  не  подвластной  врагу  жизни.  Я  —  дерево,  лес,  река,
луг...»
 Кто  же  ты,  Шурок?  Ты  живешь  хорошо  и  надежно  среди
лесных  своих  собратьев,  их  песен,  шуток,  ярости,  быстротечной
любви,  жажды  мщения,  наивных  мечтаний,  но  ты  ловишь  и
острый  проверочный  взгляд,  ты  знаешь  укол  иглы,  спрятанной
в  небрежном  слове,  знаешь  тишину  в  застигнутом  тобой  на  полу¬
слове  разговоре  и  хлесткий,  как  удар  батога,  вопрос,  и  ты  ча¬
стенько  улетаешь  в  своих  снах  и  мечтах  от  этого  грубого  и
ничего  не  стесняющегося  мира  далеко,  в  несуществующие  стра¬
ны,  к  несуществующим  прекрасным  людям,  и  эти  невольные
мечты  —  как  жалоба.  Ты  здесь,  тебя  спасает  в  мартовскую
хлябь  тепло  печи,  защита  отданного  чужим  плечом  кожуха,  рас¬
каленный  ствол  пулемета,  прикрывающего  отход,  матерная  ру¬
гань,  а  то  и  оплеуха,  поднимающая  тебя  на  ноги,  когда  уже  нет,
кажется,  сил  идти;  но  ты  и  еще  где-то,  в  иных,  не  доступных
твоим  друзьям  краях,  и  эти  края  ты  тщательно  скрываешь,  за¬
гораживаешь  спиной  от  чужих  взглядов,  как  прикрывают  от
ветра  слабый  огонь.  И,  не  будь  рядом  надвигающегося,  напол¬
ненного  мертвенным  скрежетом  гиганта  в  глубокой  каске,  не  уле¬
тел  бы  ты  в  своих  фантазиях  еще  дальше  и  глубже,  в  лазоре¬
вые  выдуманные  страны,  отстранив  не  обязательное  уже,  про¬
пахшее  потом  дружественное  плечо?  У  отца  тоже  был  такой
выдуманный  мир,  живший  рядом  с  настоящим...
 277

Ты  помнишь  устремленные  в  стенку,  застывшие,  уводящие
в  недоступное  светлые,  прикрытые  набрякшими  веками  глаза
отца,  глаза  человека  с  затопленного  океаном  континента.  Эти
коричневато-прозрачные,  подзамерзшие,  полные  тихого  напря¬
жения  фамильные  глаза  Доминиани,  глядящие  от  всех  портретов
чудом  сохранившегося  альбома!  Родственнички...  Заехавшей  в
незапамятные  времена  обнищалый  европейский  люд  и  яростно,
в  галопе,  обрусевший.  О,  чертовы  Доминиани,  незнакомые  му¬
зейные  свояки,  вы  карабкались  по  крутым  и  узким  улочкам
стольного  Киева  к  почестям  и  деньгам  и  добились,  добились-таки
своего  —  развесили  портреты,  как  плоды,  на  политом  своей  и
чужой  кровью  генеалогическом  древе!  Двести  лет  вы  создавали
это  дерево  из  ничего,  на  непаханой  земле  —  вырастили,  вырасти¬
ли,  взлелеяли  свою  гордость,  усадили  славу  за  свои  длинные  рез-
ные-гнутые  столы,  накрутили  вензеля  на  семейном  серебре,  под¬
весили  трубящих  амурчиков  к  фронтонам  домов.  И  когда  заго¬
лосили  иные  трубы,  хрипящие  трубы  семнадцатого  года,  призы¬
вающие  к  полному  расчету,  то  накоротке  выяснилось,  что  новым
Доминиани,  за  двести  лет  сменившим  темные  маслинные  глаза
на  светлые,  цвета  полесской  торфяной  водицы,  худо  вдруг  стало
в  пригревшей  их  стороне,  потому  что  не  могут  они  отказаться
от  верности  старой  присяге,  верности  тем,  кто  возвеличил  и  обо¬
гатил  их,  не  могут  отказаться  от  тяжелых  сундуков,  фамильных
саркофагов  на  Байковом  и  Аскольдовом  кладбищах  и  новообре-
тенной  среди  высоких  золоченых  иконостасов  и  кадильного  дыма
веры.  Снялись  Доминиани  в  гневе  потерь  с  насиженных  мест,  раз¬
бросало  их  крутой  метелью:  кого,  кто  был  позлее  и  неистовее,  кто
не  знал  полустанков  между  преданностью  и  ненавистью,  кинуло
к  Ростову  и  Екатеринодару,  под  трехцветные  знамена,  с  имен¬
ным  оружием  в  руке,  кого,  кто  отличался  дальним  деловым  ком¬
мерческим  прицелом,  кто  лелеял  в  себе  купеческую  венецианскую
кровь,  еще  дальше  за  море.  И  остался  на  пепелище  лишь  один
из  них,  растерянный,  воспитанный  и  молчаливый  выпускник
Инженерной  школы,  поручик-фортификатор,  вынесенный  в  родной
город  из  грохочущих  Карпат  серой  шинельной  волной  с  двумя
ранениями  и  двумя  «Георгиями»,  не  пожелавший  оставить  днеп¬
ровские  кручи  ради  сомнительных  лавров  в  войне  с  народом.
Вышло  так,  что  растерянный  бывший  поручик-фортификатор,  ли¬
шившийся  крепости,  забрел,  меняя  остатки  меченного  шелковыми
вензелями  белья  на  хуторок  под  Чернобылем,  утонул  в  холодном
и  горячем  тифозном  поту  на  крестьянских  соломенных  тюфяках
и  вернулся  в  Киев  как  с  того  света,  опираясь  на  маленькую,
крепкую,  как  валёк,  хуторскую  дочь  Богдану  Карповну  Дану,
спасительницу.  Так  вот,  недолго  отступая,  появился  на  свет  Шу¬
278

рок,  дитя  перекрестного  революционного  опыления,  плод  противо¬
борствующих  ветров,  парнишка  с  внимательными,  светлостынуши-
ми  под  напущенными  веками  глазами  и  по-хуторскому  курносый.
Потом  мальцы  пошли  скакать,  как  горошины  на  пол,  —  ме¬
зальянс  оказался  здоровым,  полным  стручком.  И  Александр
Алексеевич  Доминиани  с  тихим  интеллигентным  лицом  глядел
на  то,  что  творилось  вокруг  него,  отдавшись  течению  жизни,  как
уставший  пловец.  Семя  его  галдело  и  выло  вокруг  под  сполохи
новой,  невиданной  жизни,  кругом  мельтешила  усатая,  тяжело
кашляющая  родня  с  чернобыльских  деревень,  и  бывший  поручик,
от  увольнения  до  увольнения  преподававший  в  школе  геометрию
и  черчение,  пытался  сдержать  бойкость  и  неразборчивую  жизнен¬
ную  силу  новых  Доминиани  с  помощью  правильного  воспитания,
латинских  глаголов,  экскурсий  в  природу  и  примеров  из  антич¬
ной  истории.  Но  иногда  и  он,  глядя  на  расцарапанные  лица  сы¬
новей,  шершавые  их  обветренные  носы,  слушая  их  голоса,  в  ко¬
торых  клокотал  обжигающий  жаргон  Лукьяновки,  в  изумлении
поднимал  всегда  полуопущенные  веки  и  смотрел  на  нечаянное
дело  своей  жизни,  как  курица,  подойдя  к  кромке  пруда,  глядит
на  высиженных  ею  утят.
 А  Дана...  Дана  все  смеялась  и  мыла  полы.  Ни  голод,  ни  тяж¬
кий  труд  в  соседней  пошивочной  артели,  постепенно  сгибающий
человека,  как  кузнечный  молот  подкову,  не  могли  укоротить  ее
любви  к  смеху  и  чистым  дощатым  полам.  Она  затихала  только
к  вечеру,  и  сыновья,  прилепившись  к  ней,  как  пчелы  в  дождь,
слушали  рассказы  о  Муции  Сцеволе,  гордясь  тем,  что  рассказчик
приходится  им  отцом.  Все,  что  творилось  в  доме,  они  принима¬
ли  как  должное,  по  малолетству  не  ощущая,  что  родилось  на
разрыве  времен  в  опасной  близости  к  былой  фамильной  славе
рассказчика  странных  историй.  Позже,  позже  узнает  Шурок
холодный  ветер,  дующий  из  разрыва.  А  до  того  невинные  глу¬
пые  шуточки,  кличка  Паныч,  заработанная  им  в  первый  же  день
на  хуторе,  куда  мать  привезла  лечить  его  от  рахита,  болезни,
которой  щедро  награждал  разоренный  город.  О,  хутор!  Высокое
небо,  дыхание  Днепра,  песни  на  закате,  мягкий  говор,  удары
теплой  и  твердой  земли  в  босые  пятки  на  бегу,  страшная  пры¬
гающая  высота  лошади,  хруст  краденого  яблока...  Вырван  ты,
Шурок,  крестьянской  Украиной  из  городских  улиц,  и  румяный
казак  Байда  сменил  Муция  Сцеволу,  заманил  тебя  перезвоном
бандуры.
 Потом  из  хутора  отец  уведет  тебя  к  другому,  нависающему
звездному  миру,  к  пронзительным  линзам  телескопа,  к  облуплен¬
ным  абсидам  древних  храмов,  толстым  книгам  с  серебряными
застежками,  к  рассказам  о  дивных  странах  с  нежными  людьми,
279

где  не  бывает  войн  и  потрясений,  где  не  слышно  грубых  слов;
неясная  тоска  по  потерянному  миру  серой  пылью  прикроет  хуто¬
рок,  но  то  и  дело  будут  маячить  в  клубах  острые,  как  пики,
тополя,  белые  стены  мазанок,  будет  звучать  шепот  бабок,  отго¬
няющих  болезнь,  добрые,  топорно  рубленные,  усатые  лица  дядьков
станут  глядеть  неотступно  и  внимательно,  выверяя  твою  предан¬
ность  чернобыльским  кормильцам-огородам.
 Кто  ты,  Шурок?  Этот  вопрос  будет  повторяться,  как  версто¬
вые  столбы,  на  твоей  дороге,  какой  бы  длинной  она  ни  была,  и
каждый  раз  ты  будешь  искать  ответа,  и  только  другие  потом,
позже,  оценив  все,  что  сделано  тобой,  ответят  истинно  и  кратко.
 Позже...  позже.  А  загадочно  объявившаяся  в  доме  на  Лукья-
новке  тетя,  сестра  отца,  высокая  дама  в  пикейной  белой  блузе
со  строгим  воротничком,  заставлявшим  ее  держать  голову  гор¬
до  и  ровно,  в  пробитой  молью  длинной  черной  юбке,  скажет
однажды,  озирая  со  своей  мачтовой  высоты  ученика  трудшколы
Шурика  Доминиани,  робко  застывшую  за  ним  конопатую  Са¬
шеньку,  а  также  Сергея,  Андрея  и  Логвина:  «Оу!..  Оу!..  Гаме-
ны!..»  Тетя  также  внезапно  исчезла,  как  и  появилась,  оставив
для  перешивки  ворох  старых,  пахнущих  нафталином  вещей,  по¬
следний  дар  фамильных  сундуков,  выброс  исчезнувшего  моря,
но  Шурок  запомнит  ее  удивленный  взгляд,  ее  вздохи,  ее  пока¬
чивание  головой;  потом,  с  мышиной  настойчивостью  грызя  плохо
поддающийся  ему  французский  под  надзором  отца,  он  узнает
смысл  слова  «гамен»:  уличный  мальчишка,  беспризорник,  в
общем,  брандахлыст.  Ну  да,  они  были  для  образованной  тетки
чем-то  унижающим  отца,  случайным  и  нелепым,  чем-то  вроде
мухи,  неожиданно  севшей  на  линзу  телескопа  и  мешающей  смот¬
реть  на  звезды.  И  у  матери,  провожающей  тетю  и  пытающейся
вручить  ей  на  дорогу  домашние  коржики  из  овсяных  высевок,
будет  вид  виноватый  и  жалкий,  как  у  прачки.  Тетя  без  имени,
нечаянно  обиженная  сопливыми  носами  и  выговором  своих  мало¬
летних  родственников,  тетя,  употреблявшая  иностранные  слова
и  втихомолку  подъедающая  холодную  картошку  на  кухне,  ты
впервые  заставила  Шурку  задуматься  над  странностью  своего
появления  на  свет;  а  еще  позже,  значительно  позже,  на  собрании
старшеклассников,  обсуждавших  Шуркино  заявление  с  просьбой
принять  в  комсомол,  друг  Митька,  честный  Митька,  не  вылезав¬
ший  из  латаной  гимнастерки,  скажет  гневные  слова  о  буржуй¬
ском  происхождении  товарища,  но  тогда  это  Шурку  не  удивит,
потому  что  он  уже  узнает  горячую,  медленную  боль  синяков,  по¬
лученных  «за  фамилию»  в  драке  с  лукьяновскими  однокашника¬
ми,  не  имеющими  иного  зримого  объекта  для  проявления  проле¬
тарских  непримиримых  чувств,  кроме  малых  Домков.  Мир,  соз¬
280

данный  среди  оседающих  пороховых  облаков  гражданской  войны,
заставлял  Шурку  то  и  дело  вертеть  головой  в  ожидании  синяков
куда  более  чувствительных.
 И  вот  в  кармане  твоем  греется  кусочек  холста,  знак  высшей
братней  веры,  Микола  Таранец,  друг  и  товарищ,  молчаливо  и
твердо  ведет  тебя  опасным,  но  спасительным  для  отряда  путем,
едкий,  злой  молдавский  парень  Павло  Топань,  вдовец,  не  узнав¬
ший  звона  свадебных  бубнов,  дарит  тебя  колючим  недоверием,
а  бывалый  мужичок  Коронат  ограждает  от  лесной  тоски  своим
философским  спокойствием.  Кто  же  ты  теперь,  Домок?
 И  кажется  Шурке  в  ночи,  что  темные,  колодезно-глубокие
глаза  гиганта  в  угловатой  и  объемистой,  как  котел,  каске  всмат¬
риваются  в  него  с  мрачным  и  практическим  любопытством:  кто
ты?  Вообще,  кто  вы  такие,  скрывающиеся  в  лесах,  обрекшие
себя  на  первобытную  холодную  и  голодную  жизнь,  кто  вы,  не
желающие  признать  моей  силы  и  власти?  И,  страшась  провалов
в  бездонных  глазах,  Шурка  еще  ближе  подтягивается  к  тара¬
тайке,  чтобы  слышать  шаги  товарищей,  их  дыхание,  разгорячен¬
ное  ходьбой,  чтобы  быть  неотъемно  с  ними.  Кто  мы  все,  кто?
Разве  ответишь  вдруг?
 И  тот,  за  лесом,  железный,  тоже  силится  ответить,  напрягает
механические  мозги,  старается  разгадать  загадку,  уже  предчув¬
ствуя  в  ней  гибель,  уже  слыша  вой  первых  сталинградских  ме¬
телей,  ничего  не  понимая  и  стараясь  подмять  разрушительную
реальность  тяжестью  безупречной  начальной  схемы.  Знает,  знает
Шурок  Домок  кладбищенский  шелест  этой  схемы,  упакованной
в  десятки  докладов,  инструкций,  отчетов.
 «Рейхскомиссар  Украины  Эрих  Кох  разъясняет  чиновникам  ве¬
домств,  что  в  повседневной  деятельности  необходимо  руководство¬
ваться  указанием  фюрера,  что  русские  не  являются  объединенным
сообществом,  мировоззренческие  узы  еще  недостаточно  прочно
связывают  этот  народ  и  при  устранении  партийных  функционе¬
ров  он  распадется  на  части...»  «Статс-секретарь  Бакке  поясняет,
что  русские  всегда  хотят  быть  массой,  которой  управляют.  Так
они  воспримут  и  приход  немцев,  ибо  этот  приход  отвечает  их
желанию:  «Приходите  и  владейте  нами...»  «В  отношении  устой¬
чивости  русских  партизан  и  их  способности  к  сопротивлению  в
трудных  природных  условиях  необходимо  пояснить,  что  эти  люди
просто-напросто  обладают  качествами  и  инстинктами,  которые
утратил  современный  культурный  и  цивилизованный  человек».
«Руководитель  отдела  расовой  теории  института  кайзера  Виль¬
гельма  профессор  доктор  Абель  докладывает,  что  в  результате
проведенных  по  заданию  верховного  командования  антропологи¬
ческих  исследований  советских  граждан  русской,  украинской,
белорусской  и  пр.  национальностей  он  пришел  к  выводу,  что
речь  идет,  вопреки  распространенному  перед  началом  боевых
действий  мнению,  о  весьма  работоспособном,  энергичном  и  цель¬
281

ном  народе;  в  качестве  решения  проблемы  профессор  Абель
предлагает  либо  полное  уничтожение  народа,  либо  онемечивание
той  части,  которая  имеет  признаки  нордической  расы...»  «На¬
чальник  войск  тыла  группы  армий  «Центр»  докладывает  в  связи
с  усилившимся  партизанским  противодействием,  что  большевист¬
ское  влияние  на  население  оказалось  значительно  более  прочным,
чем  предполагалось,  и  предлагает  рассмотреть  проблемы  пропа¬
гандистской  тактики  для  дальнейшего  расслоения  этого  народа
и  ослабления  его...»  «Остерегайтесь  русской  интеллигенции,  как
эмигрантской,  так  и  новой,  советской.  Эта  интеллигенция  обманы¬
вает,  она  ни  на  что  не  способна,  однако  обладает  особым  обая¬
нием  и  искусством  влиять  на  характер  немца.  Этим  свойством
обладает  и  русский  мужчина,  и  еще  больше  русская  женщина...»
«Не  разговаривайте,  а  действуйте.  Русского  вам  никогда  не  пере¬
убедить  и  не  переговорить,  ибо  он  прирожденный  спорщик  и  уна¬
следовал  склонность  к  умствованию.  Главное  —  действовать.
У  русского  не  должно  создаваться  впечатление,  будто  вы  колеб¬
летесь.  Тогда  русский  охотно  подчинится  вам.  Не  будьте  мягки
и  сентиментальны.  Если  вы  вместе  с  русским  поплачете,  он  будет
счастлив,  ибо  после  этого  сможет  презирать  вас.  Только  ваша
воля  должна  быть  решающей».
 8
 Полесские  жовтневые  *  ночи!..  Есть  ли  где  ночи  темнее  и
глуше?
 —  Стой!  —  коротко  и  сдавленно  доносится  из  лесу.
 Они  останавливаются,  и  Шурка  ударяется  грудью  о  таратай¬
ку.  Лоб  его,  разгоряченный  движением,  касается  холодного  и
влажного  брезента.  Делается  тихо.  Ночь  держит  плотно,  как  в
кулаке.
 —  Может,  скажете  пароль?  —  насмешливо  спрашивает  все
тот  же  голос  с  обочины.  Так  певуче,  словно  играя  на  кеманче,
разговаривает  лишь  маленький  Азиев,  кавалерист-сержант,  од¬
нажды  в  августе  сорок  первого  спешившийся  в  приднепровских
лесах,  чтобы  принять  здесь  бой,  который  длится  для  него  уже
более  года.
 —  У  меня  пароль  молчит,  как  мозоль,  —  отвечает  своенрав¬
ный  Павло,  не  допускающий  и  мысли,  что  его  голос  могут  не
узнать.
 Четкий  кадровый  сержант  Азиев  не  поддерживает  этот  на¬
смешливый  тон,  но  и  не  желает  вступать  в  препирательство.
 —  Хорошо,  —  говорит  он.  —  Немножко  отдохните,  сейчас
будем  начинать.
 Среди  сосновых  стволов  вспыхивает  слабый,  прикрытый  ко¬
зырьком  ладони  луч  фонарика  и,  чуть  приблизившись,  выделяет
*  Жовтень  —  октябрь  (упр.).
 282

темный  силуэт  таратайки  и  одинокую,  нахохлившуюся  фигуру
наверху.
 —  Погаси  фонарь!  —  взрывается  Павло.  —  А  то  я  тебе  за¬
свечу  прямо  в  очи  прожектором  из  пяти  пальцев.
 —  А  чего?  —  удивляется  партизан.
 —  А  ничего.
 —  Везут  кого-то,  —  шепчет  обиженный,  погасив  фонарь  и
уйдя  в  резко  ударившую  темноту.  —  Кто-то  драпает  из  кольца
на  тележке...
 —  Прошу  немножко  тише!  —  шипит  Азиев,  и  в  шипении
этом  —  музыка  каспийских  волн,  грозная  музыка.  —  Иди  сюда,
Павло.  Немножко  поговорим.  Кто  с  тобой?
 —  Группа,  —  сухо  отвечает  Павло.
 —  Хорошо,  —  говорит  Азиев,  нисколько  не  оскорбленный
этим  недоверчивым  немногословием.  —  Пусть  группа  подойдет
ближе  и  слушает.  Карта  нужна?
 —  Зачем  карта?  —  удивляется  Павло.  —  Она  у  меня  в  гла¬
зах  светится,  эта  карта...
 —  Хорошо.  Сейчас  мы  ударим  по  заставе  егерей  и  поднимем
их.  Вы  немножко  пойдете  к  краю  болота,  там  сейчас  туман  не¬
множко,  ракета  светит  плохо.  Надо  только  очень  быстро.  Они
будут  думать,  что  мы  идем  на  большой  прорыв.  Ваши  ребята  из
разведки  уже  получили  коней  и  телеги.  Они  будут  идти  за  вами
тоже  краем  болота,  немножко  сделают  шум.  Егеря  вцепятся  в
них.  Вы  должны  очень  быстро,  очень.  Хорошо?
 В  музыке  певучих  восточных  интонаций  невидимого  Шурке
командира  роты  Азиева  рождается  кривая  боя.  Сейчас  все  вы¬
глядит  четко  и  изящно,  бой  извлекается  из  хитроумной  головы
командира,  как  сабля  из  ножен.  Но  Шурка  знает,  что  с  первым
же  выстрелом  начнутся  неувязки,  неизбежные  в  таких  делах.
Кто-то  забежит  в  темноте  не  туда,  кто-то  схватит  шальную  пулю,
прольется  кровь,  может  быть,  много  крови.  Бой,  даже  отвлекаю¬
щий,  несерьезный  —  это  бой.  Шурка  чувствует,  как  стылая  осень
заползает  под  его  вытертое,  драное  пальтецо.  Он  не  первый  раз
идет  навстречу  свисту  пуль;  в  партизанской  жизни  нет  тылов,
здесь  фронт  перевертывается  и  крутится,  как  лента  бинта,  сма¬
тываемая  на  пол.  И  все-таки  зябко.  Может  быть,  потому,  что
рядом  мертвый  Микола,  а  может,  Шурке  просто  не  дано  привык¬
нуть  к  ближним  схваткам,  когда  враг  оказывается  в  пяти  шагах
и  стрельба  в  упор  подобна  ударам  ножа.  Зябко,  и  только  карман,
где  лежит  письмо,  написанное  на  холсте,  греет  сердце.
 Упав,  многих  людей  ты  поднял  на  ноги,  Микола...
 —  Курнуть  бы,  —  стонет  Павло.
 —  Две  минуты  под  шинелью,  —  разрешает  Азиев.
 283

Они  раскуривают  одну  цигарку  на  четверых,  сунув  головы
под  широкий  брезентовый  плащ  Короната.  Сладка  горечь  братски
разделенного  самосада.  Партизанская  табачная  соска,  от  губ  к
губам,  роднит  их,  как  материнская  грудь.  То  ли  от  сгустившегося
дыма,  то  ли  от  этого  острого  чувства  родства  на  глаза  Шурки
набегают  слезы.
 —  А  теперь  идите  к  болоту,  —  говорит  Азиев.  —  Немножко
поспешите,  хорошо?
 Колеса  начинают  свой  мягкий,  приглушенный  перестук  по
корням  и  колдобинам.  Шурка  вцепляется  в  край  кузова  и  теперь
идет  скорым  шагом,  как  привязанный.  Отстать,  отбиться  —  смер¬
ти  подобно.
 —  Давай  теперь  не  попереду,  а  за  мной,  —  бухтит  дядько
Коронат,  обращаясь  к  Павлу.  —  У  тебя  карта  в  очах,  а  у  меня
в  ногах,  ночью  так  оно  получше.
 Они  шагают  торопясь,  прямиком  через  лес,  и  умная  Мушка
точно  проносит  свою  тележку  между  стволами,  не  задевая  ни
один  и  минуя  кусты.  Папоротники,  густо  вставшие  на  дороге,
хлещут  по  сапогам,  пыль  от  созревших  спор  летит  в  ноздри
табаком.  Подошвы  то  и  дело  скользят  на  подгнивших  и  пере¬
зревших  грибах.  Земля  постепенно  размягчается,  уводя  куда-то
к  воде,  сапоги  погружаются  в  мховую  гущу,  как  в  перину.  Тем¬
нота  становится  какой-то  белесой,  но  вязкой  и  непробивае¬
мой.  Это  туман  примешался  к  ночи,  как  молоко  к  воде.  Близко
болото.
 Где-то  неподалеку  ржет  лошадь,  и  они  останавливаются,  при¬
слушиваясь.  Шурка  сжимает  в  кармане  вальтер,  большим  паль¬
цем  нащупывает  предохранитель,  Впрочем,  в  случае  внезапной
атаки  не  его  дело  стрелять.  Он  должен  успеть  уничтожить  или
запрятать  письмо.  Что  там,  в  стороне?  Может  быть,  ягдгруппа
просочилась  к  ним?  С  тех  пор  как  в  лесах  появились  эти  груп¬
пы,  молчаливые  и  самостоятельные  в  своих  маршрутах,  беспокой¬
ства  у  партизан  во  много  раз  больше.  И  внезапных  смертей  тоже
больше.
 Негромкий  свист  доносится  оттуда  же,  где  ржала  лошадь.
Это  хитрый  переливчатый  свист,  хорошо  знакомый  Павлу.
 —  Сейчас!  —  Разведчик  исчезает  бесшумно,  сорвавшись,  слов¬
но  птица  с  ночного  куста.
 Мягкие  сапоги  уносят  его  к  свисту.  И  сразу  становится  не
уютно  Шурке:  рядом  с  Коронатом  он  как  будто  за  старшего,
но  командовать  он  не  привык.  Он  привык  советовать.
 —  А  я  тут,  пока  Азий  с  Павлом  толковали,  колеса  все  геть
тряпками  поперевязывал,  —  успокоительно  шепчет,  касаясь  рукой
Шурки,  дядько  Коронат.  —  Запас  я  тут  тряпок,  старья  всякого...
284

Пойдем  без  гуркота,  как  шило  в  мыло...  И  копыта  у  Мушки
обвязал.
 Шурка  благодарно  сжимает  руку  Короната,  твердую  и  угло¬
ватую,  словно  дубовый  горбыль.  О,  этот  рассудительный,  неспеш¬
ный  дядько  Коронат,  партизанский  выручатель,  закутанный  в
плащ  лесовик  и  очеретник  из  бабкиных  хуторских  рассказов.  Сколь¬
ко  раз  возникал  он  бесшумно  и  ненавязчиво,  переводя  на  язык
леса,  трав,  воды  партизанские  беды  и  нужды.  Загнанных  в  чащо¬
бы  товарищей  он  спас  весной  от  вшивоты,  разъедавшей  тела
язвами  и  мучившей  хуже  ран,  тем,  что  рассовал  белье  по  мура¬
вейникам,  и  за  один  день  рубахи  и  исподники  были  вычищены
от  этих  мелких  карателей  так,  как  ни  одна  прожарочная  и  про¬
парочная  не  справилась  бы;  в  дикие  бессолевые  дни,  когда  ва¬
реная  конина  казалась  сладкой  отравой  и  не  лезла  в  горло
даже  при  общем  голоде,  Коронат  разыскал  горькие  калийные
удобрения,  оставшиеся  на  колхозных  полях,  растолок  в  ступе
засушенную  полынь,  посыпал  конское  мясо  —  и  ничего,  даже
раненые,  замороченные  жаром  и  тоской,  ели  не  давясь;  а  когда
последние  лошади  были  сглоданы,  а  майский  лес  не  мог  пора¬
довать  никакими  харчами,  варил  суп  из  липовых  почек;  он
показал,  как  пить  воду  из  болотистой  земли,  выдавливая  кула¬
ком  ямку  и  заталкивая  тряпицу  или  бинт,  чтобы  нацеживалась
туда,  как  в  чашку,  чистая  влага;  он  научил  партизан  вытаски¬
вать  из  трясины  коней  —  не  суетясь  бестолково  и  матерщинно
с  жердями  и  веревками  по  пояс  в  грязи,  а  набрасывая  на  тону¬
щих  сбрую  и  пристегивая  длинные,  связанные  вместе  шлеи  и
постромки  к  лошадям,  стоящим  насуху,  чтобы  вытягивали,  слов¬
но  буксиром...
 Изустным  неназойливым  учебником  жизни  шел  рядом  с  пар¬
тизанами  дядько  Коронат,  не  требуя  никаких  благодарственных
слов  и  заслужив  у  начальства  только  одно  неписаное  право  —
однажды  заскучать  где-нибудь  в  землянке  в  хмельной  и  загадоч¬
ной  тоске,  в  обнимку  с  четвертью  самограя,  с  песней,  пузыря¬
щейся  на  паленых  губах:  «Ой,  пье  Байда  мед-горилочку,  ой,  та
не  день  и  не  ночку,  ой,  прийшов  до  нього  царь  той  турецький,
ой,  та  що  ж  ты  робишь,  Байда  молодецький?..»
 И  кричит  Коронат,  и  спорит  с  кем-то,  и  клянет  кого-то,  и
поет,  и  тихо  шепчет  прекрасные,  нежные  украинские  слова  тем,
кого  уже  нет,  кто  остался  на  полях  мировой  и  гражданской,  кто
умер  от  голода  в  двадцать  первом  и  тридцать  третьем,  кто  ушел
из  родных  мест  с  котомкой  по  своей  или  чужой  воле,  кто  бро¬
сился  в  сорок  первом  навстречу  угловатым,  коробчатым  немец¬
ким  танкам,  вооружась  бутылкой  с  бензином.  А  чаще  всего
вспоминает  Коронат  свою  Килину,  последние  ее  слова.  «Ой,  по¬
285

мираю  я,  Коронате,  прыдывысь  за  сынами,  не  покидай  их  ни
в  день,  ни  в  ночь,  не  покидай  и  на  мачеху...»  А  сыны  подросли,
сами  покинули  батьку,  надели  шлемы  с  красными  звездами,
пошли  служить  на  пограничную  заставу  под  город  Брест.  «Где
вы,  сыны  мои,  где?..»  «Ой,  поихав  з  Украины  козак  молоденький,
орехово  седелочко  ще  и  конь  вороненький...»
 Не  такая  уж  долгая  жизнь  у  Короната,  не  стариковская  еще,
но  пришлась  она  на  такие  вьюги  и  метели,  на  такие  крутоверти,
что  иным  и  за  долгие  века  не  расхлебать.  Всего  нагляделся
дядько  ездовой,  разве  что  смаленого  волка  не  видел.  Многих,
многих  потерявшихся  в  пути  вспоминает  Коронат  и,  бывает,
буйствует,  а  связанный,  крушит  друзей  руганью,  тяжелой,  как
бутовые  глыбы.  И  не  дай  бог  тогда  развязать  Короната.  Но  то  —
краткое,  как  приступ  болезни,  буйство,  а  трезвый  дядько  Коро¬
нат  тих,  добр,  неспешен  и  лишь  поскрипывает,  как  длинный  чу¬
мацкий  воз,  заприметив  нерадивость  своих  обозных.
 Сейчас  дядько  протянул  свою  тесанную  из  дуба  руку  к  за¬
мершему  в  предчувствии  прорыва  Шурке,  нащупал  плечо,  сжал.
Э,  Домок,  зябко  тебе  в  темноте?
 Павло  исчез,  будто  в  болоте  утонул,  и  где-то  рядом  вызревает
бой,  наливается,  как  волдырь  на  черной  трясине,  чтобы  лопнуть
в  один  миг  с  гранатным  грохотом  и  пулеметным  треском.
 —  Ой,  люблю  я  осенние  ночи,  —  бухтит  Коронат,  ощущая
под  ладонью  легкую  дрожь  Шуркиного  плеча.  —  Запашистые
ночи,  тихие.  В  такие  ночи  очи  у  человека  в  ноздрях.  И  знаешь,
Шурок,  що?  Осенью  корень  пахнет.  Весной  —  нет,  весной  земля
парная,  сама  духом  дышит...  И  еще  —  цвет  весенний,  свежий,
все  перешибает,  лезет  в  воздух,  как  кум  с  дрючком,  нахально.
А  зараз  чуешь,  нет?  Прелый  лист  не  слухай,  это  каждому  ясно,
что  прелый  лист...  Ты  слухай,  как  из-под  земли  пахнет.  Во!..
Чуешь,  сладковато  так,  вроде  кленового  сока?  Это  любистковый
корень...  от  сердца  как  раз,  а  еще  бабы  для  присухи  давали...
А  вон  еще  —  горчит  вроде...  То  такие  у  синюхи  горькие  песни,
про  грудные  хворобы.  Зараз  самое  время  корни  копать  на  за¬
сушку,  а  то  весной  останемся  без  медицины,  как  без  штанов.
С  корнильева  дня  корень  кончает  рост,  просится  в  отвар  или
настой.  А  я  вот  не  успел.  Вернемся  —  я  и  тебя  этому  делу  на¬
учу,  а  го  присохнешь  к  бумагам,  мозги  перепреют.  Корень  ко
пать  —  ласковое  занятие...
 Бухтит  Коронат  родничком  во  льду,  и  дрожь  Шуркиных  рук
стихает.  И  кажется  ему,  будто  и  впрямь  он  начинает  различать
немые  голоса  бьющих  из-под  земли  живительных  запахов.  Так
же  пахнет  обычно  большая  походная  повозка  Короната,  запол¬
ненная  мешочками  с  цветами  и  корнями  воробьиной  кашки,  цар-
 286

ской  бородки,  сороказуба,  копытняка,  первоцвета,  горца...  И  так
же  пахла  хата  у  бабки  Галины,  хуторской  травной  ведуньи,  и
тем  же  настоем  был  пропитан  их  домик  на  склоне  Лукьяновки.
Так  пахнет  детство,  вера  в  чудо,  бессмертие.
 —  То  хорошо,  что  туман,  дуже  хорошо,  —  продолжает  на¬
шептывать  Коронат,  чтобы  не  оставлять  Шурку  наедине  с  мыс¬
лями.  —  Чую  я,  к  утру  захолодает,  разнесет...  а  пока  хорошо.
 Павло  возникает  легким  колыханием  белесой  тьмы,  едва  уло¬
вимым  ветерком  в  осеннем  застое.
 —  Там  наши  на  телегах,  —  говорит  он.  —  Ждут.  Мы  долж¬
ны  стать  попереду,  шагов  за  пятьдесят.  Они  пойдут  разом,  но
шумно,  оттянут  на  себя  карателей,  как  дурную  кровь.
 Они  снова  движутся  в  ночи,  теперь  уже  через  мелколесье,
к  краю  топи.  Ход  у  таратайки  становится  вязким,  тяжелым.
Земля,  расступясь,  хватает  ободья  колес.  Особенно  ощутим  здесь
застойный  запах  болота,  запах  смерти,  вечной  переработки  жи¬
вого  в  удобрения,  в  торф,  в  почву  для  каких-то  дальних
ростков...
 —  Подмогай,  как  побежим,  —  шепчет  Шурке  Павло.
 Низкие  ветви  ольховых  кустов  задевают  лица  шершавыми  и
влажными  пожухлыми  листьями.  Туман  становится  все  гуще,  он
клубится  над  болотом,  как  над  стынущим  котлом,  и  это  немое
клокотание  Шурка  ощущает  кожей.  У  леса  творится  загадочная
и  чем-то  пугающая  ночная  жизнь,  текущая  рядом  с  человече¬
ской  и  не  прикасающаяся  к  ней,  своя.  Так  строй  танков  обходит
на  шоссейке  пехоту...
 —  Стоп,  —  шепчет  Павло.  —  Здесь.  Багно  рядом,  топь.  Туман
гуще.
 Они  замирают.
 —  Как  отсюда  на  север  взять,  к  Груничам,  соображаешь?  —
спрашивает  у  Короната  разведчик.
 —  Соображаю.  Сейчас  главное  —  от  боя  уйти.
 —  Эге  ж.  Тут  сейчас  вроде  лесовозная  дорожка.  Старая...  Или
визирка.  Правда,  заболотилась.  По  ней  пойдем.
 —  Зрозумило.
 Тишина  стоит  тягучая,  густая,  как  сметана.  Туман  оседает  на
лицах,  одежде.  Капли  звонко  падают  на  неживой,  застывший
брезент,  которым  укутан  Микола.  Где-то  на  болоте  покрякивает
утка,  потревоженная  плавающим  зверем.  Над  головой  похлопы¬
вают  в  мягкие  ладошки  листья  осин,  беспокойные  даже  в  такую
тишь.  И  запахи,  запахи  плавают  в  ночи,  тешатся,  прежде  чем
замерзнуть,  застекленеть  под  снегом.
 «Если  бы  спросили,  —  размышляет  Шурка,  —  согласен  ли  я
жить  вот  так,  ничего  не  видя,  застыв  в  вечной  ночи,  дыша
287

лишь  запахами  и  угадывая  в  темноте  движение  жшчых  и  расти¬
тельных  существ,  либо  предпочту  умереть,  то  я,  конечно,  ответил
бы:  согласен  на  тьму.  Потому,  что  и  в  вечной  ночи  —  жизнь,
жизнь,  даже  если  застынешь,  как  свая  в  реке,  то  и  тогда  вокруг
тебя  будет  течь  переменчивая,  прекрасная  жизнь,  касаясь  тебя
звуками,  запахами  и  тем  давая  радость.  Только  не  смерть.  Только
не  этот  мертвенный  стук  капель  по  брезенту.  Он  ничего  не  ощу¬
щает,  Микола.  Его  вынесло  из  потока,  и  он  никогда  уже  не  вер¬
нется».
 А  где-то  там,  впереди,  в  мокрых  окопчиках,  придремали
люди,  сжимающие  металл.  Враги.  И  в  этом  металле  —  тысячи
смертей.  Безразличных,  летящих  роем,  бьющих  бессмысленно...
 Темно.  Очень  темно  в  мире.  Фашисты  на  Волге.
 —  Шурок,  не  застывай  морковкой,  —  шепчет  дядько  Коро¬
нат.  —  Гоняй  кровь,  а  то  затяжелеет...
 Мушка  вздыхает,  хлюпнув  губой,  и  переступает  с  ноги  на  ногу.
Она  ко  всему  готова  и  как  будто  не  волнуется.
 Шурка  сжимает  и  разжимает  пальцы,  поднимается  на  цы¬
почки,  передергивает  плечами  в  ожидании.  Нужно  быть  гото¬
вым...  А  Вера,  наверно,  ведет  свой  ночной  сеанс,  ловит  небес¬
ный  писк,  строчки,  летящие  над  стылыми  лесами.  Вера  —  покой,
невозмутимость,  надежда.  Любишь  ли  ты  ее.  Шурка,  или  манят
тебя  заключенные  в  ней  женское  таинственное  всеведение  и  уве¬
ренность?  Но  что  за  разница?  Кто  определил,  что  такое  любовь?
И  кто  может  определить,  что  такое  партизанская  любовь,  возни¬
кающая  среди  боев,  ночных  переходов,  голода,  смерти?..
 Метрах  в  четырехстах  от  них  хлопает  ракетный  патрон,  и
снаряд  с  шипением  уходит  вверх.  Зацветает,  наполняется  туск¬
лым  пламенем  туман,  словно  свечу  зажгли  за  морозным  стеклом.
И  тотчас  начинается  пулеметная  и  автоматная  рубка...  Лес  за¬
полнен  грохотом,  грохот  этот  в  тумане  переливается  из  края  в
край,  и  они  вдруг  оказываются  словно  бы  на  дне  бочки,  по  ко¬
торой  колотят  со  всех  сторон.  Где,  кто,  в  кого?
 —  Пошли!  —  шепотом  кричит  Павло,  и  они  бегут  в  туман¬
ной  ночи,  то  и  дело  подсвечиваемой  отдаленными  вспышками.
На  миг  на  молочном  фоне  возникают  какие-то  тени,  но  тут  же
исчезают  в  мельтешне,  шальная  ракета,  залетевшая  сюда  по  косой
быстрой  траектории,  разбивается  о  дерево,  и  осколки  ее,  брыз¬
нувши,  как  искры  от  кремня,  тонут  в  тумане.  Шурка,  боясь
отстать,  снова  цепляется  за  кузовок  мертвой  хваткой,  таратайка
тащит  его,  потом  он  толкает  таратайку,  которая  то  проваливается
вдруг  в  мшаное  кисельное  месиво  тонкими  колесами,  то  так  же
внезапно  подскакивает  вверх  от  удара  об  корень.
 Впереди  сейчас  Коронат,  он  бежит,  ведя  Мушку  по  заросшей
 288

и  заболоченной  дороге.  Повод,  выбранный  до  предела,  в  руке,  и
ездовой  ладонью  чувствует  мудрую  трусцу  Мушки,  которая  ста¬
рается  миновать  препятствия,  путано  и  невнятно  возникающие
в  белой  пелене  среди  вспышек.  Ездовой  подчиняется  инстинкту
лошади  и  лишь  изредка  дергает  повод,  не  давая  Мушке  взять  в
сторону,  туда,  где  суше  и  где  легче  бежать.
 Рядом  с  Коронатом  Павло,  вплотную  к  морде  Мушки,  не  от¬
клоняясь  и  выставив  автомат,  готовый  по-собачьи  вцепиться  в
первого  встречного,  в  первый  голос,  окрик.  Тупо  вызванивают
друг  о  друга  висящие  на  его  поясе  гранаты.  Ветви  бьют  по  ли¬
цам,  рукам,  раздирают  кожу,  но  никто  не  замечает  этой  малой
боли.  Неумолчный  раскатистый  грохот  выстрелов  заглушает  их
топот,  судорожное  дыхание,  удары  колес  о  корни,  треск  ломаю¬
щихся  кустов.
 Бой  развертывается  в  стороне,  там,  где  остался  Азиев,  певу¬
чий,  внимательный,  хитроумный  Азиев,  никогда  не  берущий  на
своей  кеманче  слишком  высоких  нот  и  не  теряющий  хладнокро¬
вия.  Но  пули,  посылаемые  веером  в  слепом  азарте  ночного  боя*
долетают  и  сюда,  сочно  стучат  в  стволы  деревьев,  железными
птичьми  стайками  сшибают  ссохшуюся  листву,  их  излетный  ше¬
лест  висит  над  головой,  и  сыплется  сверху  труха.
 Шурка  сквозь  стрельбу  различает  этот  металлический  ветер  а
кронах,  глупая  ночная  смерть  летает  рядом,  безразличная  к  цели.
Вперед,  вперед,  в  узкое  горлышко  прорыва,  щепой  по  быстрому
ручью.  Игра  в  темноте,  чет-нечет.  Налететь  на  пулеметное  гнездо,
ввалиться  в  блиндаж  или  окопчик,  нарваться  на  бегущий  к  ме¬
сту  боя  резервный  взвод  —  проще  простого,  и  никто  ничего  не
может  предугадать  и  предсказать.  Вперед,  вперед!
 Шурка  подхватывает  кепку,  сбитую  веткой,  и  враз  ощущает
под  холодным  ветерком  движения  обнаженность  и  беззащитность
головы.  За  спиной  в  коротких  паузах  стрельбы  слышатся  окри¬
ки,  удары  кнутов,  перестук  расхлябанных  телег.  Это  тронулся
затаившийся  обоз,  приковывая  к  себе  внимание  егерской  заставы.
И  тотчас  чуть  впереди  и  слева,  рядом  с  болотом,  метрах  в  со¬
рока  от  бегущих,  резко  и  барабанно  раздается  очередь  станкача.
Сквозь  туман  огоньком  зажигалки  на  ветру  бьется  надульное
пламя.  Вот  он,  огневой  очажок  у  болота,  закрывающий  проход.
Обнаружил  себя,  засветился!  Эх,  Павло,  сейчас  бы  подскочить
в  мягких  сапогах  к  этой  зажигалочке,  установленной  на  трено¬
ге,  сорвать  пару  гранат  у  пояса  и...  Но  нельзя,  нельзя!  Вперед,
в  лесную  тишину,  ждущую  за  полосой  боя!
 Позади,  там  где  гикает  матерщиной  и  стучит  колесами  о  де¬
ревья  обоз,  раздается  короткий  крик.  Кого-то  отыскал  пулемет,
прошив  ненадежную  завесу  тумана  и  темноты.  Кого-то  недосчи*
 19  Прнюжение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3
 289

таются  хлопцы  в  этой  отвлекающей  и  потому  обидной
атаке.
 Пулеметчик  в  окопе  водит  стволом,  не  видя  цели,  и  очередь,
плотная  вблизи,  как  заряд  картечи,  пролетает  рядом  с  Шуркой,
совсем  рядом,  ударив  в  лицо  горячим  воздухом.  С  характерным
треском  —  будто  связку  лучин  разломали  враз  о  колено  —  рас¬
сыпается  эта  очередь  в  ветвях  неподалеку.  Сволочи,  разрывными
бьют!  Охотятся,  как  на  диких.  Ах,  Шурка,  бумажки  эти,  доку¬
ментики,  читанные  тобою,  вот  они,  в  свинцовом  воплощении,
хлещут  в  лесу,  ищут,  в  кого  бы  вцепиться.  «...Отбросить  обычные
способы  боевых  действий...  устрашающее  воздействие  достигается
только  необычной  жестокостью...  Милосердие,  безразлично  какого
рода,  неуместно...»  Свистят  строчки.  Механизм  гиганта  чутко  от¬
зывается  на  циркулярные  повеления.
 Шурка  еще  крепче  приникает  к  кузовку,  как  к  защите.  Рука
Миколы,  высвободившаяся  при  тряске,  твердая  и  холодная,  гла¬
дит  Шурку  по  пальцам,  похлопывает  по  ним  как  будто  поощри¬
тельно,  призывая  не  дрейфить.  Он  возвышается  над  всеми,  Ми¬
кола,  он  полулежит  на  тележке,  безучастный,  не  боясь  ни  пуль,
ни  ракетных  вспышек.
 Вперед!..  В  темноту!  Еще  сильнее  секут  ветви  кустов  и  де¬
ревьев.  Но  это  не  беда.  Мелкие  придирки  леса.
 Пулемет  остается  за  спиной.  Он  увлечен  борьбой  с  надвигаю¬
щимся  партизанским  обозом;  серой  мышью  проскочила  мимо  ма¬
ленькая  группа.  И  тут  впереди,  прямо  перед  Коронатом,  в  не¬
скольких  метрах,  раздается  глуховатый,  непохожий  на  обычный
выстрел  хлопок,  и  ракета,  тлея  искрой  и  еще  не  успев  вспыхнуть
во  всю  мощь,  улетает  вверх,  за  покров  тумана.  Через  секунду
белое  дымное  одеяло  наполняется  переливающимся  светом  —  так
горит  вата  на  ветру.  Перед  самым  носом  бегущих  возникает  стран¬
ная  картина:  темный  кубик,  вроде  бы  сруб  колодца,  и  в  нем  —
две  человеческие  фигуры,  высунувшиеся  по  пояс.  Ни  Коронат,  ни
Шурка,  ни  те,  в  бревенчатом,  выстроенном  на  болотистой  земле
укрытии,  не  успевают  сообразить,  кто  с  кем  встретился,  что  за
тени  явились  в  тумане,  а  Павло  уже  бросается  вперед,  как  будто
растянувшись  над  землей  —  ночной  птицей.  Пулеметчики  чуть
промедлили,  они  ослеплены  светом  собственной  ракеты,  а  Павло
шел  настороженный,  лютый,  ждущий  встречи,  и  он  влетает  в
пулеметное  гнездо,  опередив  даже  крик.  Автомат  отброшен,  и  в
руке  у  Павло  —  косой  холодный  огонь:  нож  бесшумно,  как  буд¬
то  сам  по  себе,  вылетел  из  чехла  и  улегся  в  ладони.  Всего  лишь
два-три  коротких  взмаха,  несильных;  мгновенная  возня  без  сто¬
нов,  без  сутолоки,  непохожая  на  смертельную  схватку.
 Это  его  минута,  ради  таких  минут  Павло  живет,  тлеет  энер¬
290

гией,  как  пороховой  шнур,  играет  беспокойными  пальцами.  Ко-
ронату,  который  бросается  на  помощь,  по-стариковски  промедлив,
но  успев  запастись  топором,  подхваченным  с  таратайти,  уже  не¬
чего  делать.  Тихо  в  укрытии,  лишь  тяжело  и  зло  дышит  Павло,
как  будто  не  удовлетворенный  краткостью  мести.
 Шипящий  огонь,  угасая  над  лесом,  освещает  две  темные  фи¬
гуры  в  егерских  кепи,  переломившиеся,  как  соломенные  чучела,
на  бревенчатой  стенке.  Коронат  и  выскочивший  из-за  остановив¬
шейся  таратайки  Шурка  видят  лишь  серые,  еще  подрагивающие
спины  врагов  и  кажущиеся  неестественно  белыми  руки,  которые
рывками  хватают  листву.
 Павло  вытирает  нож  о  чужое  сукно.  Ракета  вверху  гаснет,
все  снова  погружается  в  молочную  темноту,  разрежаемую  даль¬
ним,  неопасным  огнем.
 Не  было  ничего.  Не  было  двух  егерей.  Не  ехали  они  из  Фран¬
ции,  не  опускали  писем  во  время  короткой  остановки  где-нибудь
в  Ганновере  или  Эйзенахе...  Полесье  поглотило  их,  а  Павло  —
это  только  злая  волна,  одна  из  многих.
 Мушка  вздыхает,  потревоженная  запахом  свежей  крови.
Но  покойником  ее  не  удивишь.
 —  На  таратайку  их!  —  шепчет  Коронат.  —  Там  запрячем...
Нельзя  оставлять.  Догадаются,  что  прорвались.
 Они  поднимают  мягкие  еще  тела  и  приваливают  их  к  мерт¬
вому  разведчику.  Потерпи,  Микола,  соседей.  Мушка,  отдуваясь,
берет  в  ход  отяжелевшую  таратайку.  Подмогай,  Шурок.  Чужая
кровь  спекается  на  ладони.
 Война...  И  через  много  лет  отзовешься  ты,  потому  что  даже
совершенное  по  справедливости,  в  отчаянии  защиты  убийство
оставляет  черный,  запекшийся  след  в  душе,  потому  что  общее
удешевление  человеческой  жизни  скажется  надолго,  протянет
холодную  лапу  к  тем,  кто  родится  уже  в  мире  и  довольстве.
Оно  будет  гримасничать,  дразнить,  сеять  неверие  в  здравый
смысл  и  стараться  повернуть  мир  к  законам  псарни.  Оно  будет
рождать  циничные  усмешки,  подталкивать  к  пренебрежению  и
хамству,  начальным  и  незаметным  ступеням  озверения.  Уже  слу¬
чилось,  уже  случилось...  то,  что  сотворил  фашизм,  уже  вошло
в  жизнь,  в  историю,  этого  уже  не  вычеркнешь,  не  забудешь,  и
само  сознание  случившегося  —  страшно.  Вот  в  чем,  может
быть,  дальний  расчет  фашистов,  их  надежды:  они  сеют  черные
семена  даже  на  поле  будущих  победителей.
 Будьте  вы  прокляты,  шепчет  Шурка,  будьте  вы  прокляты,
составители  схем,  догматики,  изобретатели  чудовищных  меха¬
низмов,  перемалывающих  человеческие  жизни  в  мелкую  крупу.
Вы  уйдете  скоро,  но  вы  успеете  подложить  яд  в  почву,  под  бу¬
291

дущие  ростки...  Но  не  может  быть,  чтобы  этот  урок  прошел  да¬
ром,  не  может  быть,  чтобы  не  нашлось  противоядия!
 Шурка  толкает  таратайку,  на  миг  забыв  о  стрельбе,  о  шны¬
ряющих  над  головой  злобных  пулях.  Он  никак  не  может  при¬
выкнуть,  никак...  к  тому,  что  война  —  бесконечное  убийство.
Ну  действуй  же,  Шурок,  умственная  личность,  мыслитель  из
деревенской  баньки,  толкай  таратайку  отчаянно,  как  историю.
 А  стрельба  уплывает  за  спину.  Там  дерется,  весь  в  кинжаль¬
ном  перекрестье  пулеметного  огня,  обоз.  Там  умирают  хлопцы
из  отборной  роты  Азиева.  Умирают,  не  узнав  смысла  операции,
просто  веря  своим  командирам  и  ненавидя  врага.
 9
 Позади  затихает  залитый  туманом  костер  боя.  Пробились,
пробились!..  Застава  карателей,  ожидающих  крупного  прорыва,
вцепилась  в  ложный  обоз  и  проморгала  их  группу.
 Коронат  останавливает  Мушку,  переводит  дух.  Ночь,  взбудо¬
раженная  боем,  постепенно  возвращается  в  свои  берега,  осен¬
ние  влажные  запахи  воцаряются  в  лесу,  как  хозяева.  Слышно:
лошадь  раздувает  бока.
 —  Ну  что,  не  купался,  а  взмок,  Домок?  —  тихо  спрашивает
Павло.
 Он  благодушен,  насколько  может  быть  благодушным  этот
жесткий,  натянутый,  как  колючая  проволока,  человек.  Шурка
и  вправду  ощущает  влажный  холод  рубахи.  Капли  лягушками
скачут  по  спине.  А  исцарапанное  лицо  жжет  нестерпимо.
 Темно,  совсем  темно,  особенно  после  ослепления  боя.  Где
они?  У  ночи  нет  ни  севера,  ни  юга.  Но  важно  только  одно:  сла¬
беющее  потрескивание  и  легкие  зарницы  ракет  за  спиной.
 Пора.  Они  поднимают  одубевших,  похолодевших  немцев  и
переносят  их  в  неглубокий  байрак,  обнаруженный  рядом.  Ноги
скользят  по  подгнившей  траве,  по  листве,  мертвые  тянут  жи¬
вых:  вниз,  вниз...
 Один  из  немцев  совсем  небольшой,  сухонький,  легкий.
На  расстоянии  враги  всегда  кажутся  великанами,  крепкими,  хоро¬
шо  защищенны.ми,  не  знающими  тех  слабостей  и  мук,  на  кото¬
рые  обречен  ты,  лесной  человек,  прячущийся  в  болотах.  У  них  —
техника,  броня,  графики,  распорядок,  они  воюют,  как  заведен¬
ные,  выдерживая  расписание.  Они  стали  частью  огромной  ма¬
шины,  они  сами  постарались  создать  легенду  о  механических,
особых,  неподвластных  состраданию,  боли,  непобедимых  людях.
А  под  всем  этим  —  слабые  человеческие  тела.
 Смерть  —  великий  знак  равенства.
 292

—  Ты  что,  спишь  на  ходу  или  молитвы  шепчешь?  —  спра¬
шивает  Павло  у  Шурки.  —  Я  тебя  спрашиваю,  документы
возьмешь?
 —  Давай.
 Шурка  кладет  два  тонких  зольдбуха  —  солдатские  книж¬
ки  —  во  внутренний  карман,  к  холщовому  письму.  Если  не  по¬
везет,  уничтожит  все  вместе,  а  если  выберутся  —  пригодится.
На  дне  байрака  они  засыпают  немцев  листвой,  снегом,  метровой
толщей,  а  когда  зашумят  ручьи  и  буерак  заполнится  мутным
потоком  талой  воды,  трупы  вынесет  в  реку,  скорее  всего  в  со¬
седнюю  Иншу,  а  оттуда  —  в  безымянность,  в  ничто.  Странно:
они  не  видели  этих  людей,  не  знают,  старые  они  или  молодые,
они  никогда  не  глядели  им  в  лицо  и  уже  не  взглянут.  Ночь
столкнула  их  и  ночь  развела.
 Маленькие  солдатики  на  гигантской  скатерти,  раскинутой
теми,  кто  взял  на  себя  право  решать  судьбы  целых  народов,  не
то  что  отдельных  людей.  Вы  были  —  вас  нет.  У  Шурки  стисну¬
ты  зубы.  К  этим,  на  дне  байрака,  у  него  нет  ненависти  или
вражды.  Врагом  может  быть  только  живой,  тот,  кто  способен,
поддавшись  обманному  воинственному  упоению,  стрелять  и
жечь...  Прощайте,  безымянные:  в  мундирах  враги,  без  мунди¬
ров  люди.
 Они  поднимаются  по  скользкому  склону  байрака,  хватая
землю  непослушными,  расцарапанными  пальцами.
 —  Хвылька  *  на  отдых,  —  командует  Павло.
 Они  затихают,  прислонившись  к  кузовку,  объединенные  не¬
видимым,  возвышающимся  над  ними  Миколой.  Отдуваясь,  вы¬
тирают  окровавленные,  саднящие  лица.  Мушка,  успокоившись
и  лишь  изредка  вздыхая,  начинает  похрустывать  жесткой  тра¬
вой,  которую  она  отыскивает  в  темноте  под  деревьями.  Слышно,
как  внизу  шелестит,  оседает  землей  потревоженный  буерак,  и
Шурке  кажется,  будто  это  пулеметчики  пытаются  подняться,
сбросить  с  себя  листву.  Да  нет,  у  Павла  не  поднимешься...  Ка¬
ково  ему  будет  после  войны,  если  уцелеет,  Павлу?  Легко  ли?
 —  Да,  жизнь,  —  вздыхает  Коронат.  У  него  такой  же  хрип¬
лый,  всхрапывающий  вздох,  как  и  у  Мушки  —  то  ли  лошадь
научилась  у  него,  то  ли  он  у  лошади.  —  Не  умел  бы  стонать,
то  враз  бы  вмер...  Да!
 Он  роется  в  сене,  уложенном  на  днище  таратайки,  под  Мико¬
лой,  что-то  достает,  копошится,  развязывает  и  затем  тычет  в
лицо  Шурки  шершавой  горбушкой.  Запах  хлеба  и  сала  входит
в  Шурку  наждаком.  Он  отводит  руку  ездового.
 *  Минутка  (укр.).
 293

—  Дурень,  пожуй.  Для  нервов  хоть.  И  силов  много  уйдет  до
у  гра.
 —  Нет.
 Руки  у  Шурки  пахнут  чужими:  сукном  серых  шинелей,
кельнским  одеколоном,  «лойзетодом»  —  порошком  от  вшей.
Спекшаяся  кровь,  своя  и  т  е  х,  легла  на  руки  коркой.
 —  Нет,  не  хочу.
 —  Нервный,  как  у  цуцика  хвост,  —  поясняет  Павло.  —  Ин¬
теллигенция...  Лучше  глухому  песню  петь,  чем  с  таким  воевать.
Ох,  дядько,  —  стонет  он,  —  мне  харча  не  надо,  курнуть  бы!
 —  Шо,  папироску  «Трезвон»  схотелось?  —  ехидно  спраши¬
вает  Коронат.  —  Махорочный  дым  столбом  встанет.  Наш  само¬
сад  в  такой  ночи  за  версту  слышный...  Хуже,  чем  в  голос  кри¬
чать.  Потерпи,  Павло.  Съешь  вот!
 Павло,  вздыхая  и  сопя,  справляется  со  своим  куском  быстро,
как  дворовый  пес.
 —  Ну  вот,  наелся,  аж  лоб  твердый...  Куда  теперь  вертать,
Коронат?
 —  Я  думаю,  вправо  запрямуем,  к  Ишне-реке.  Пойдем  к  «же¬
лезке»  край  реки,  не  самым  берегом  —  там  диким  кустом  по¬
росло...  а  верхом  —  там  вроде  сенокосная  дорожка,  наезжено
еще  до  войны.  А  речку  будем  слышать  —  на  перекатах  быстро
бежит,  не  собьемся.  Ясная  речь,  так  крюк,  зато  выйдем  точно
к  «железке»...  Только  мы  загодя,  чтоб  не  наскочить  на  охрану,
возьмем  от  моста  стороной...  поищем,  где  перескочить  насыпь...
А  напрямки  хоть  и  скоро,  да  заблудимся.
 —  Добре.  Веди,  Коронат...  Из  сосен  не  выходи,  а  то  в  мел¬
колесье  угадаем,  в  чащобу.
 ...Таратайка  бежит  через  сосновый  бор  по  плотной,  бесшум¬
ной,  укрытой  ковром  иголок  земле.  Здесь  нет  подлеска,  и  идти
им  просторно  и  споро.  Коронат  то  и  дело  останавливает  Мушку
и  прислушивается.  Край  знакомый,  партизанский,  но  сейчас,  ко¬
гда  пришли  егеря,  он  как  будто  сразу  изменился  и  стал  отда¬
ленным,  чужим.  Их  путь  может  неожиданно  пересечься  с  путем
какой-нибудь  по-кошачьи  пробирающейся  в  ночи  ягдгруппы.
И  тогда  они  исчезнут,  как  исчезли  те  двое  немцев,  оставшиеся
под  листвой  на  дне  буерака.  Ягдгруппы  —  это  не  проезжие  еге¬
ря,  успевшие  изнежиться  под  французским  солнцем  и  морскими
ветерками.  Ягдгруппы  —  это  заросшие  щетиной  лица  и  прищу¬
ренные  глаза  опытных  охотников,  бьющих  навскидку.
 Ночь  колышется  над  ними  черным  рядном.  Легкий  и  мороз¬
ный  ветерок  начинает  холодить  лицо.  Ни  к  чему  этот  ветерок:
выдует  он  туманную  муть,  расчистит  осенние,  крупные,  как  пя¬
294

таки,  звезды,  и  польется  в  лес  бледный  свет.  Идти  будет  легче^
но  движение  группы  между  стволами  станет  заметным.
 Коронат  быстро,  шурша  брезентом,  ведет  Мушку  через  про¬
сторный  лес.  Лишь  кое-где  гибкий  низкорослый  кустарник,  вы¬
прямляясь  из-под  таратайки,  сечет  Шурку  по  сапогам,  пальто»
—  Стой!
 Глухая,  невнятная  речь  доносится  из-за  темного  кустарнико¬
вого  забора,  обозначившегося  зубчатой  линией  на  фоне  чуть
посветлевшего  неба.  Как  будто  несколько  человек,  собравшись
в  тесный  кружок,  выбалтывают  друг  другу  байки,  спеша  и  пе¬
ребивая  соседа.  Это  рокочущий  говор  реки.  Из-за  кустарника  не¬
сет  свежеогуречным  запахом,  и  запах  этот  будит  нестерпимую
жажду.
 Павло,  пошарив  на  таратайке,  звякнув  негромко  металлом,
исчезает,  проваливается  и  через  полминуты  возвращается,  неся
перед  собой  тяжелое  от  крутого  подъема  дыхание.
 —  Она,  Инша.  Точно.  Пейте.
 Шурка  отыскивает  саднящими  пальцами  котелок,  присасы¬
вается  к  закраю,  погружает  зубы  в  холодную  воду.  Боль  от  это¬
го  резкого  холода  сладка.  Настоянная  на  стрелолисте,  хвойных
иглах  и  чистейшей  речной  гальке  вода  мягкими  ядрами  сколь¬
зит  внутрь.  Бог  мой,  какая  вода!  Жизнь  пьет  Шурка,  лесную,
пахучую  жизнь.
 —  Стой.  Запалишься!  —  Коронат  забирает  у  него  котелок
и  мелко,  по-стариковски  расчетливо,  наслаждаясь,  глотает  воду.
 Роняя  прохладные  капли  за  ворот,  Шурка  поднимает  голову
и  видит  выделившуюся  на  небе,  наклонившуюся  фигуру  Мико¬
лы,  как  будто  рассматривающего  их  сквозь  брезент.  Микола
безучастно  следит  за  их  наполненным  тихим  ликованием  водо¬
поем.  Шурке  становится  стыдно.
 —  Пошли.
 —  Щас,  Мушку  напою  трохи.
 —  Еще  будет  брод.  Напьется,  —  торопит  Павло.
 —  Мы  ж  попили,  трохи  и  ей...
 Они  идут  краем  реки  по  высокому  берегу,  по  былой  дороге,
обозначенной  заросшими  колеями.  До  войны  здесь  возили  сено,
клоки  его  еще  остались  кое-где  на  кустах,  среди  перечного  леса,
и  теперь,  выныривая  из  тьмы,  они  задевают  лица  мягкими
влажными  лапами.
 Первая  звезда  пробивает  белесую  муть,  как  пуля  пробивает
доску  —  внезапно  и  резко.  Крупная,  разгорающаяся  холодным
огнем,  она  подрагивает  в  высоте  и  следует  за  группой,  перепры¬
гивая  черные  изломы  ветвей,  сухо  шелестящие  листья.
 В  такие  октябрьские  ночи,  наполненные  мельканием  звезд
295

сквозь  туман,  они  в  своем  дворике  на  Лукьяновке  шинковали
капусту.  Мать  выносила  большой  стол  и  корыта  на  улицу,  что¬
бы  не  беспокоить  отца  стуком  ножей.  «Отец  занимается».  Она,
лишь  в  двадцать  лет  научившаяся  читать,  со  священным  трепе¬
том  относилась  ко  всему,  что  делал  отец.  Она  прижимала  палец
к  губам  и  ходила  на  цыпочках,  когда  отец  затворял  за  собой
фанерную  дверь  своего  маленького,  выгороженного  в  хате  отсе¬
ка,  она  даже  прекращала  мыть  полы  и  бросалась  выжимать
тряпки,  тихо,  чтобы  не  звякнуть  дужкой,  выносила  во  двор  вед¬
ра.  О,  Богдана  Карповна  сумела  внушить  им,  что  отец  —  это
их  везение,  счастье  залетное,  бесценное.  Позже,  позже  догадает¬
ся  Шурка  о  спасительных  уловках  матери.  «Данка  за  пана  вы¬
шла,  за  пана!..»  Они  рубили  капусту  с  хрустом  и  упоением,  им
светил  огонь  керосиновой  лампы  из  окна,  где  отец  читал  старые
книги  или  чаще  всего  просто  сидел,  глядя  в  стенку,  а  наверху
моргали  звезды...  И  этот  осенний  блеск  навсегда  связался  для
Шурки  с  морозным  и  сочным  хрустом  налитых,  наполненных
упругой  силой  кочанов.
 Река  ведет  их  своим  перекатным  шумом.  Маленький  глазок
для  одной  звезды  расползается  и  превращается  в  полынью.  Тя¬
желые,  крепкие  октябрьские  звезды  провисают  в  разрыве  тума¬
на.  Становится  видна  узкая,  заросшая  лента  дороги,  уходящий
вниз  к  воде  кустарник  справа  и  мрачная  стена  леса  по  левую
руку.  И  по  мере  того  как  возвращается  к  Шурке  способность
видеть,  стихают,  съеживаются  запахи;  но  не  настолько,  чтобы
он  не  смог  почувствовать  посторонний,  сложный,  смешанный
запах  креозота,  которым  пропитывают  шпалы,  мазута,  проли¬
того  из  букс,  и  кокса,  выброшенного  под  насыпь  из  паровозных
колосников.
 Ветерок  явственно  доносит  эту  смесь.  Но  Шурка  не  успевает
предупредить  Короната  —  ездовой  сам,  почуя  близость  «желез¬
ки»,  сворачивает  в  сосновый  бор,  в  сторону  от  невидимого  еще
моста,  где  в  высокой  насыпи  нарыты  окопы,  где  в  бревенчатых
блиндажах,  не  раздеваясь,  готовые  ко  всему,  спят,  выставив
часовых,  охранники.  Скользя  между  высокими  стволами,  парти¬
заны  уходят  все  дальше  от  реки.  Шурка  теперь  покидает  свое
место  за  таратайкой  и  выдвигается  к  Павлу.  Наступает  его  час:
форсирование  «железки».  Перескочить  через  насыпь  и  рельсы  с
легкой  таратайкой  —  не  штука,  это  можно  сделать  почти  в  лю¬
бом  месте.  Проскочить  через  охраняемую  насыпь  —  вот  штука.
 Шурка  зачем-то  проверяет,  плотно  ли  застегнуто  его  изо¬
рванное  во  время  недавнего  бега  пальто,  вытирает  о  сукно  ла¬
дони.  Нет-нет,  волнения  и  страха,  как  в  ночном  прорыве,  когда
он  бежал,  словно  телок  на  привязи,  за  тележкой,  ничего  не  ви¬
296

дя  и  не  понимая,  он  сейчас  не  ощущает!  Сейчас  он  при  деле,
привычном  и  ясном.  Надо  высмотреть  и,  главное,  выслушать
дорогу,  как  выслушивал  он,  подобравшись  под  охраной  друзей
к  мостам  или  караульным  будкам,  разговоры  патрулей.
 Они  останавливаются,  не  дойдя  до  поляны,  обозначившейся
за  соснами  легким  просветом.  Здесь  оккупанты  вырубили  весь
бор  вдоль  железной  дороги,  метров  на  пятьдесят  в  каждую  сто¬
рону  —  для  лучшего  осмотра.  Это  мертвая  зона,  утыканная
низкими  пеньками,  как  борона  —  зубцами.  И  всякий,  кто  по¬
явится  в  этой  зоне,  будь  то  малец-пастушонок  или  заблудив¬
шаяся  старуха  с  грибным  лукошком,  «подвергается  немедленно¬
му  расстрелу»...  Пеший  патруль  или  пулеметчики  с  дрезины
или  охранной  платформы,  которую  толкает  перед  собой  паровоз,
открывают  огонь  без  предупреждения,  как  по  зверю.
 Сегодня  по  рельсам  бродит  смерть,  неразборчивая  и  полу¬
слепая.
 —  Ждешь  здесь,  —  командует  Коронату  Павло.  —  Мы  с
Домком  идем  щупать.
 —  Гляди,  Павло.  Звезды  вон  залихтарили...  Посветлело
трошки.
 —  Ладно,  не  бубни  под  локоть.
 Шурка  направляется  следом  за  Павлом,  различая  впереди
неясную,  скользящую  фигуру.  Кажется,  будто  это  тень  от  дру¬
гого,  невидимого  человека  —  до  того  она  бесшумна,  невесома,
пронырлива.  И  веточка  не  хрустнет  под  ногой.  Павло  идет  по¬
бежкой,  ссутулившись,  на  подогнутых  ногах,  всегда  готовый  к
прыжку.
 У  выхода  на  порубку  они  останавливаются,  прижавшись  к
сосне.  Клейкий,  пахучий  натек  смолы  вцепляется  в  щеку  Шур¬
ки.  Порубка  еще  накрыта  зыбким  покрывалом  тумана.  Белая
рваная  ткань  лежит  на  черных  надолбах  пеньков  и  на  обруб¬
ленных  корявых  сучьях,  как  на  опорах.  Вдали  над  пеленой
чуть  проступает  черной  полоской  насыпь,,  но  она  сливается  с
громадой  соснового  леса  на  той  стороне.  Хорошо  еще,  что  здесь
имперские  железнодорожные  чиновники  и  офицеры  транспорт¬
ной  полиции,  руководившие  порубкой,  польстились  на  прекрас¬
ный  строевой  лес  и  вывезли  все  подчистую,  а  не  оставили  за¬
валы,  как  в  иных  местах,  иначе  к  насыпи  было  бы  трудно  до¬
браться  даже  пешим.
 Тихо,  кажется,  ни  души.  Еще  недавно  железную  дорогу
охраняли  только  подвижные  патрули,  и,  выслеживая  их  марш¬
рут,  затаившись  в  придорожных  болотцах  или  граве,  партизаны,
совершали  стремительные  броски,  с  ходу  втыкали  взрывчатку
под  рельсы.  Но  в  бумагах,  которые  принесли  однажды  подрыв¬
297

ники,  успевшие  под  очередями,  среди  языков  пламени  и  сто¬
нов,  порыться  в  опрокинутых  офицерских  вагонах,  Шурка  на¬
шел  нечто  такое,  что  сразу  приковало  внимание  Бати  —  боль¬
шого  любителя  и  знатока  по  части  железнодорожных  диверсий.
«О,  ты  дывысь,  какая  штука...  Ловкачи,  трех  зайцев  за  одну  но
гу  хотят  ухватить...»  Майор  Гауфф  из  транспортного  отдела
охранных  войск  доносил  уполномоченному  по  воинским  пере¬
возкам  группы  армий  «Юг»:
 «Ввиду  нехватки  войск  для  охраны  не  только  полотна  же¬
лезной  дороги,  но  и  таких  крупных  объектов,  как  мосты,  мы  по¬
лагаем  в  течение  десяти  дней  ввести  новые  эффективные  мето
ды  борьбы  с  диверсиями.  А  именно:  на  перегонах  расставлять
постовых  из  числа  жителей  окрестных  деревень  из  расчета  од¬
ного  жителя  на  100  м  (2  телеграфных  столба),  что  обеспечит
хорошую  зрительную  и  звуковую  связь.  Вменить  в  обязанность
постовым  при  появлении  любого  неизвестного  лица  кричать  как
можно  громче  или  бить  по  рельсам,  специально  подвешенным  к
столбам  близ  поста.  Все  постовые  должны  немедленно  дублиро
вать  сигналы  тревоги,  в  результате  чего  эти  сигналы  будут  пе
реданы  со  значительной  скоростью  на  ближайший  разъезд  или
станцию  охранному  подразделению,  имеющему  дрезины.  Данная
система  оповещения  —  «Лебендигес  Телефон»  («живой  теле¬
фон»)  —  должна  основываться  на  высоком  чувстве  дисциплины
и  ответственности,  каковое  трудно  ожидать  от  местного  населе
ния,  поэтому  для  четкого  действия  системы  необходимо  ввести
строгие  наказания  для  провинившихся  и  не  подавших  вовремя
сигнал.  Строгая  кара  (смертная  казнь)  должна  касаться  не  толь
ко  провинившихся,  но  и  ближайших  их  родственников  и  в  слу¬
чае  необходимости  жителей  деревни,  откуда  рекрутированы  по¬
стовые.  Эти  меры  необходимо  подкрепить  взятием  заложников.
Для  контроля  над  действием  постовых  на  полотне  необходимо
чередовать  их  с  немецкими  военнослужащими  из  расчета  один
немецкий  часовой  на  пять  местных  жителей  (10  столбов).  К  со¬
жалению,  вооружение  местных  постовых  невозможно  во  избе
жание  неправильного  использования  оружия...»
 Павло,  подавшись  вперед,  выслушивает  порубку.  Он  даже
приседает  от  напряжения.  Ладонями,  приставленными  к  ушам,
он  ловит  звуки,  не  спеша  процеживает  пространство  перед  на¬
сыпью.
 Тихо.  Смутно  шевелятся  нити  тумана,  подвешенного  на
пеньках.  Но  ни  человечьей,  ни  звериной,  ни  птичьей  жизни  не
слыхать  в  этой  мертвой  зоне.
 —  Никого,  —  шепчет  Павло,  положив  руку  на  плечо  Шурки.
 Шурка  отрицательно  качает  головой.  Не  может  быть,  чтобы
никого  не  было  на  полотне.  Натренированная  чтением  тысяч
документов  память  подсказывает  ему  содержание  записки  май¬
ора  Гауффа  во  всех  деталях.  «Олимпия»  стучит  в  голове  Шурки,
выстреливая  буквы  пулеметно,  как  будто  под  пальцами  штаб¬
ной  машинистки.  О,  Шурка  не  умеет  так  выслушивать  порубки,
298

как  Павло,  но  он  знает,  как  шумит  гигантский  механизм  в  дей¬
ствии  многочисленных  шестеренок  и  шкивов,  и  сейчас  стук
«Олимпии»  вливается  в  этот  железный  грохот.  Шурка  догады¬
вается,  что  предложение  майора  Гауффа  не  могло  исчезнуть
бесследно.  Где-то  произошло  зацепление,  какая-то  из  шестере¬
нок  передвинулась,  завертелась  с  иной  скоростью,  вовлекая  в
движение  новые  судьбы  и  перемалывая  их...  Механизм  держит¬
ся  на  таких  гауффах,  маслом  ложащихся  в  подшипники,  акку¬
ратных  и  расчетливых.
 —  Там  кто-то  есть,  —  шепчет  Шурка.  —  Там  кто-то  есть.
 Павло  колеблется.  Как  это  его  приятель  может  услышать
шум  на  насыпи?
 —  Сходим?  —  прямо  в  ухо  спрашивает  Павло,  и  в  голосе
его  —  усмешка  и  ожидание.
 —  Сходим,  —  отвечает  Шурка  с  покорностью  человека,  од¬
нажды  приставленного  к  своему  делу  и  не  имеющего  права  от¬
казываться.
 —  В  случае  чего,  разговор  там,  будешь  лежать  и  слушать,
что  они  там  дырдычут,  —  говорит  Павло.  —  А  может,  я  «языч¬
ка»  возьму,  оттащим  в  лес,  допросишь,  как  и  что.
 Решительно  прихватив  товарища  за  рукав,  Павло  ныряет  под
белое  полотно.  Они  ползут  между  пеньками,  сочащимися  смо¬
лой,  как  кастрюли  сочатся  пеной.  Прорывают  лбами  загражде¬
ния  из  осенней  паутины.  Стебли  мятлика,  воробьиной  кашки,
горца,  ситника,  стряхивая  влагу  и  выпрямляясь,  ощупывают
им  лица,  тычутся  в  губы,  глаза,  брови,  как  будто  проверяя:
свои  или  нет?  Павел,  пробирающийся  впереди,  бесшумно  отодви¬
гает  сучья,  чтобы  расчистить  дорогу.  К  счастью,  рубили  сосны
недавно,  осенью,  и  сучья  не  успели  обсохнуть,  они  гибки,  полны
не  отлетевшей  еще  хвои  и  не  выдают  партизан  треском.  Сердце
Шурки  стучит  в  холщовое  письмо.  Надежное  укрытие  из  тумана
над  головой  придает  ему  бодрости.  Оно  кажется  плотным  и  не¬
пробиваемым.  Так  в  детстве  скрываешься  от  ночных  фигур,
рождаемых  воображением,  натягивая  на  голову  одеяло.
 У  насыпи  туман  становится  еще  более  плотным.  Они  оста¬
навливаются,  когда  руки  погружаются  в  жижу.  Здесь  придо¬
рожная  канава,  заполненная  водой.  Пальцы  хватают  крепкие,
поросшие  гроздьями  плодов  стебли  ожики,  камыша,  пушицы.
 Они  замирают,  постепенно  холодея  в  тумане  и  влаге  ночи
и  низводя  свои  жизни  к  жизни  травы,  пней,  воды.  Только  так,
растворясь,  слившись,  уйдя  из  теплого  дышащего  мира  к  ино¬
му,  растительному,  можно  услышать  чужое  дыхание,  чужую
полнокровную  жизнь.  Кажется,  это  длится  очень  долго.  Комо¬
чек  земли,  застывший  под  напряженной  ладонью  Шурки,  вдруг
299

начинает  шевелиться.  Приснувший  на  Воздвиженские  холода
лягушонок-квакша  оживает  в  тепле  Шуркиного  тела  и  мягко
стучится  на  волю.  Шурка  придерживает  его,  как  будто  опаса¬
ясь,  что  своими  сонными  скачками  он  нарушит  тишину.
 Павло  терпеливо  ждет.  Он  бывалый  разведчик,  блужда¬
ние  по  вражеским  тылам  стало  его  новой  профессией,  и,  пове¬
рив  Шуркиному  подозрению,  он  должен  пройти  по  этой  тропке
до  конца.  Павло  вонзил  пальцы  во  влажную  землю,  в  пучки
травы,  как  будто  готовясь  прорасти.  Из  самой  земли,  из  глуби¬
ны  ночи  выставил  он  свои  хрящеватые  уши.
 И  дождался-таки  Павло,  дойдя  до  края  черной  и  туманной
тропки  своего  терпения.  Легкие  звуки  шагов  пробили  густую
сеть  из  маскировочных  гуманных  нитей,  разбросанную  на  пень¬
ках.  «Скрип-скрип»  —  это  подметки  сапог  придавливают  песок
и  гравий.  Глухой  стук  —  это  человек  наступил  на  шпалу.  Ша¬
ги  все  ближе.  Вот  человек  остановился.  Вздохнул  глубоко  и
сильно,  как  дышат,  стараясь  отогнать  сон.  Еще  раз  переступил.
Цокнула  железная  набойка  о  камешек.
 Чтобы  рассмотреть,  кто  шагает  по  полотну,  надо  выставить
голову,  как  кочан  капусты,  над  белой  пеленой.  Опасно.  Если
уж  выбираться  из  этого  тумана,  то  только  для  решительного
броска.  Павло  тихо  и  осторожно,  как  рыбу  из  садка,  достает
финку  из  ножен.  Резкий  стук  доносится  сверху,  почти  над  го¬
ловой.  Глухой  и  металлически  звонкий  одновременно.  Это  че¬
ловек  поставил  винтовку  на  рельс,  ударил  окованным  прикла¬
дом  о  металл.
 Павло  поудобнее  выворачивает  руку  и  начинает  на  месте
передергиваться  всем  телом.  Так  кошка  перебирает  лапами,  за¬
слышав  долгожданную  возню  у  норы.  Павло  разгоняет  кровь  в
онемевших  руках  и  ногах.  Он  сжимает  и  разжимает  пальцы,  он
весь  в  судорогах,  в  припадке  воображаемого  броска,  он  танцует
немой  и  страшный  танец  перед  чьей-то  смертью:  если  опоздает
на  секунду,  если  подведут  его  застывшие  мышцы  —  то  своей,
если  он  выпрыгнет  из  низины  упругим  мячом  —  то  врага.
 Шурка  тоже  слышал  цок  набойки  и  стук  окованного  при¬
клада.  Стало  быть,  наверху  немец,  вооруженный  часовой,  вид¬
но,  тот,  что  один  на  пять  местных  постовых  (десять  столбов).  Шур¬
ка  плечом  ощущает  нетерпеливые  движения  товарища,  танец
его  готовящегося  к  схратке  тела.  Шурка  хватает  Павла  за  руку
и  гнет  ее  к  земле,  пытаясь  удержать.  Павло  молча,  сдерживая
дыхание,  сопротивляется.  Они  лежат,  извиваясь,  прижавшись
висками  друг  к  другу.  Разведчик  быстро  справился  бы  с  прия¬
телем,  но  он  опасается  поднимать  шум.
 На  насыпи  снова  постукивание  тяжелых  сапог,  короткий  ти¬
300

хий  лязг  заброшенной  за  спину  винтовки.  Шаги  постепенно
удаляются.
 —  Сдурел,  падла?  —  в  самое  ухо  Шурке  втыкает  Павло
свои  накалившиеся  губы,  слова  падают  угольками,  как  из  сов¬
ка  в  утюг.  —  Измену  робишь?  Саботаж  разводишь,  заячья  во-
рода,  поповский  сын?  Теперь  ждать,  пока  снова  подойдет?
 —  Это  ж  немец,  —  шепчет  Шурка  в  ответ.
 —  Х-ха!  —  выдыхает  Павло.  —  А  ты  с  кем  воюешь,  гад?
 —  Его  сразу  хватятся,  немца.  Вдруг  патруль,  дрезина?  А  ря¬
дом  постовые  из  местных,  по  пять  человек  через  немца.  С  ними
сговоримся.  Тихо  будет.
 —  Ты  откуда  знаешь,  что  по  пять?
 —  Читал.  Документ.
 —  Х-ха...
 —  Они  все  точно  исполняют,  по  бумаге.
 —  Х-ха...
 Губы  Павла  остывают.
 —  Ладно...
 —  Только  тихо,  Паша.  Свой-то  свой...  Да  с  перепугу  уда¬
рит  в  рельсу...  Надо  через  одного-двух  постовых  отползти,  даль¬
ше  от  немца.
 —  Давай.
 Они  ползут  вдоль  насыпи  в  сторону,  противоположную  той,
куда  ушел  часовой  с  винтовкой.  Павло  осторожно  выбрасывает
вперед  хваткие  пальцы.  Здесь  нужно  быть  особенно  вниматель¬
ным.  Под  откосом  валяется  много  бутылок  и  жестянок,  выбро¬
шенных  из  воинских  эшелонов.  Лязг  консервной  банки  или  лег¬
кий  звон  стекла  передадутся  по  туману  во  все  концы  полотна.
Шурка  ползет  вплотную  за  товарищем,  стараясь  не  отклонять¬
ся,  то  и  дело  утыкаясь  лицом  в  грязные  подошвы  его  сапог.
На  зубах  скрипит  земля.  Ничего,  он  проглотит  эту  звхмлю.  Он
проглотит  и  «падлу»,  и  «поповского  сына»,  лишь  бы  эта  ночь
завершилась  удачей.
 10
 Постовой  бьется  в  руках  Павла,  как  петух,  пойманный  для
плахи,  Шапка  с  него  слетела.  Павло  зажал  мужичку  рот,  асам
нашептывает  ему,  торопясь,  негромкие  вразумительные  слова.
Шурка  сзади  держит  постового  за  кисть,  вывернув  ее,  торопит¬
ся  нащупать  вторую  руку  и  никак  не  может.  Рука  ускользает.
Постовой  сух  и  жилист.
 —  Тихо,  тихо,  дурень,  твою  печенку,  —  нашептывает  Пав¬
ло.  —  Кому  ты  нужный?  Мы  свои,  партизанские...  гак  гебя!..
 301

Мы  тебя  не  тронем.  Нужный  ты  нам,  как  в  носу  волос...  Ну  что,
болотная  мать,  дергаешься,  как  ужака  под  колесом?  Ну,  тихо,
тихо...  А  то  кулачного  наркозу  дам  понюхать,  заснешь  до  вто¬
рого  пришествия...
 Мужичок,  кажется,  начинает  понимать,  освобождаться  от
первого  испуга.  Он  успокаивается,  но  тело  его  все  еще  дергает¬
ся  нервной  дрожью  и  дыхание  судорожно.  Вдруг  рванет  с  на¬
сыпи?
 —  Где  твоя  вторая  рука?  —  шепчет  Шурка,  обеспокоенный
собственной  неловкостью  в  этом  нападении.  —  Я  тебя  спраши¬
ваю:  где  твоя  вторая  рука?  —  повторяет  он  с  угрозой.
 Мужичок  отвечает  Шурке  глубоким  вздохом  и  обмякает.
И  Павло  чуть  ослабляет  свою  хватку.
 —  Нема,  —  говорит  постовой  сквозь  стиснутые  зубы.  —
Нема  второй  руки,  товарищ,  я  сам  яе  шукаю  с  первой  мяровой
войны:  де  вона,  думаю,  подявалася?  А  нашел  бы,  так  гэта...
засвятил  тябе,  шоб  ты  останнюю,  здоровую  мне  не  ломал...  Ой,
каб  1ы  яе  мине  знашел!..
 Павло  прыскает  смехом  в  сжатые  губы.  И  мужичок-белорус,
еще  более  обмякнув,  начинает  трястись  в  смехе.  Разведчик  от¬
пускает  его  вовсе  и  только  слегка  придерживает  за  ворот
как  бы  по-дружески.  Шурка,  не  видя  еще  в  темноте  происшед¬
шей  перемены,  но  слыша  сдавленный  смех,  разжимает
пальцы.
 —  Ой,  приятель,  не  забуду  никогда,  как  ты...  —  шепчет
Павло  Шурке.  —  А  я  думаю,  что  ты  там  копаешься...  Руки-то
нема!  Ой...
 —  Я  яе  сам,  бывав,  шукаю,  —  поясняет  постовой,  продол¬
жая  трястись  в  смехе.  —  Кады  бабу  обнимаю,  вроде  чего  с  од¬
ной  стороны  невыстачае...
 Они  —  все  трое  —  успокаиваются  и  разговаривают,  тесно
прильнув  друг  к  другу,  как  друзья  неразлучные.
 —  Выскочили  вы,  быдто  тхори  с  ночи,  —  шепчет  мужичок,
шаря  по  земле  в  поисках  шапки.
 —  На  тебе  шапку,  —  останавливает  его  Павло.  —  Вот  она.
Ну-ка  слушай  сюда...
 —  Только  мину  у  меня  на  посту  не  ставьте,  —  просит  му¬
жичок.  —  Ставьте  он  у  немца,  недалеко,  через  Федьку  за  четы¬
ре  столба...  Постреляют  усех  моих  за  эту  мину.  А  коли  будете
ставить,  так  по  голове  мене  стукните  чем  тяжким,  побейте  по
морде  я  свяжите.
 —  Мину  не  поставим,  —  отвечает  Павло.  —  Мы  у  тебя  тут
с  тележкой  перескочим  через  путь  на  ту  сторону  и  уйдем.
 —  Телегой  об  рельсы  вдарите,  —  предупреждает  мужи¬
302

чок.  —  Немец  почуе.  Свои-то  ничаво.  Свои  стоят  мовчки,  хоть
криком  кричи.
 —  Не  почует,  —  говорит  Павло.  —  Тележка  у  нас  такая,
что  на  руках  перебросим  через  рельсы.
 —  Ну  тады  ничаво,  тады  ладно...  Немец  этот,  Фридерих,
что  ль,  он  боязливый  дужо,  он  постоит-постоит  да  и  пойде  к
дружку,  на  сорок  восьмый  километр.  Им  приказ  стоять  через
пять  наших,  а  воны  до  купы  собираются,  шоб  разом  дрожать.
Пожилые  больше,  обозные,  известно;  тоже  семья  удома.
 —  Жалеешь  их?  —  взрывается  Павло.
 —  Чаму  же  не  жалеть?  Есть  и  серед  их  люди.
 —  Во,  жалейщик!  То-то  ты  здесь  на  посту,  а  не  с  нами...
 —  У  мине,  товарищ,  одна  рука  на  десять  ртов...  Да  и  ваш
брат,  партизане,  тоже  подкармливаются  через  нас.  Вы  ж  не
сеете,  не  сбираете,  хто  ж  вас  кормит,  коли  не  такие  калеки  да
бабы  по  вёсках  *?
 —  Умный!  —  ворчит  Павло.  Он  не  умеет  сдаваться  даже
в  споре.
 —  А  може,  партизане,  закурить  найдется?  —  спрашивает
белорус.
 —  Не  жми  на  мозоль,  —  стонет  Павло.  —  Дадим  закурить,
как  перескочим.  А  сейчас  тихо.  Я  пойду  за  таратайкой.  Этот
хлопец  с  тобой  посидит.  И  тихо.  Станешь  удирать  —  он  тебя
из  вальтера  на  звук  щелкнет,  как  дурного.
 —  К  кому  удирать,  к  немцу?  —  спрашивает  мужичок.  —
Дурень  я  якой?
 —  Ладно,  тихо...
 Павло  исчезает.  Шурка  и  постовой  присаживаются  на  рельс
рядышком.
 —  Ты  не  бойся,  я  поряд  сяду,  от  так,  —  шепчет  мужичок
и  прижимается  к  Шурке  плечом.  —  Я  не  втеку.
 —  Чего  мне  бояться?
 —  Чего...  Упрыгнул  бы,  разве  б  ты  стал  стрелять?  Не  мож¬
но  вам  шуметь...  И  деликатный  ты.
 —  Почему  это?  —  обижается  Шурка.
 —  Так  оно...  Чую.  Другой  бы  руку  заломал  до  слез,  а  те¬
бе  соромно.  Ой,  война...  Ты  не  вчитель?  У  меня  дочка  за  вчи-
телем.
 —  Тебя  как  зовут?  —  спрашивает  Шурка.  Ему  хочется
знать  хоть  что-то  о  человеке,  которого  он  не  видит  в  темноте  и
которого,  наверно,  больше  не  встретит  —  лесная  война  велика.
 —  В  вёске  Шуркой  кличут.  Я  простой.  А  тебя?
 —  Я...  Зови  меня  Петро.
 ♦  Деревня  (белорус.).
 303

—  Ага.  Ну,  на  короткую  встречу  и  хватит:  Петро  так
Петро.
 Они  сидят  в  темноте,  прижавшись  друг  к  другу,  —  Шурка,
который  Петро,  и  просто  Шурка  из  вёски,  ведут  шепотную  бесе¬
ду  под  звездным,  затихшим  небом.
 —  Я  того  еще  перепугался,  что  у  нас  учора  один  постовой
зник  начисто.  Был  —  и  нема.  Тимка  с  нашей  вёски,  малец  еще.
Такой  хороший  малец...  Яки-то  люди  шли  в  ночь  через  дорогу,
може,  ваши,  партизане,  и  он  зник.  С  ними  ушел  или  увели,  кто
ведае...  Ты,  Петро,  спытай  там  своих,  може,  знают.  Шо  мине
дуже  не  нравится  —-  шапку  Тимка  оставил.  Кабы  сам  пошел,
охотно,  разве  б  оставил?  Шапка!..
 —  Не  сам  пошел?
 —  Ой,  не  сам.
 —  А  куда  эти  люди  двигались?
 —  На  тую  сторону,  вот  как  вы...
 —  А  семью  Тимкину  не  тронули?
 —  Вроде  нет.
 -  Да...
 —  Больше  у  вас  тут  никто  не  пропадал?
 —  Не.
 Шурка  из  вёски  больше  не  отвечает.  Он  замолкает  насто¬
роженно.
 —  Ты  что?
 —  Рельса  запела,  —  шепчет  постовой,  охранитель  новой
имперской  магистрали.
 Партизанский  Шурка,  распластавшись  на  шпале,  приклады¬
вает  ухо  к  металлу.  Легкий  звон  наполняет  рельс.  Тревога,  про¬
бежав  быстрые  металлические  километры,  вливается  в  ухо  Шур¬
ки  звенящим  холодком.
 —  Дрезина?
 —  Не,  —  отвечает  Шурка  из  вёски.  —  Поезд.  Дрезина  про¬
езжала  тольки  перед  вами,  t  проверяла  усе.  То  тяжелый.  Слышь,
как  звенит.  Скорее  бы  вам...
 Похрустыванье  ветвей  доносится  с  вырубки.  В  пяти  шагах
от  насыпи,  на  полотне  тумана,  появляется  несколько  темных
пятен.  Коронат  и  Павло  осторожно  проводят  таратайку  с  высо¬
ко  сидящим  Миколой  между  невидимыми  под  ногами  пень¬
ками.
 У  насыпи  фигуры  медленно  выползают  из  тумана.  Белое
озеро  как  будто  выталкивает  их.  Слышно,  как  копыта  Мушки
царапают  насыпь,  скользят.
 —  Э,  однорукий,  Шурка!  —  сипит  Павло.  —  Давайте!
 Они  вчетвером,  в  семь  рук,  хватают  таратайку.
 304

—  Пусть  этот  ваш...  слезет,  подсобит,  —  шепчет  постовой
Шурка,  оказавшись  под  темной  фигурой  Миколы.
 —  Не  может,  —  отрезает  Павло.
 —  Раненый,  выходит...  Ну,  с  богом.
 Терпеливая  Мушка  рвется  вверх.  Поднатужась,  поспешая
за  старанием  Мушки,  они  переносят  таратайку  через  рельсы  и
спускают  ее  по  ту  сторону  насыпи.  Полотно  уже  гудит  глухим
гулом,  им  наполнен,  кажется,  не  только  металл,  но  и  шпалы,
песок.  За  лесом  видны  переливающиеся  огни.  Мощные,  много¬
численные  огни,  непохожие  на  свет  обычного  паровозного  про¬
жектора.
 —  Ну,  колхозничек,  давай!  —  в  темноте  Павло  отыскивает
руку  постового.  —  Ты  следы  наши  прибери,  чтоб  не  сказали
хозяева,  что  гости  были  худые,  грязь  нанесли...
 —  Та  разве  ж  я  такой  дурный?  —  отвечает  Шурка  из  вёс-
ки.  —  Руку,  было  такое,  оторвали,  а  голову  оставили,  вот  каб
было  светло,  вы  б  разглядели,  шо  вона  на  плячах  сидит...
 —  Ну  и  добре.
 Павло  на  миг  замирает.  Уже  слышно  тяжелое,  мерное  ча-
ханье  паровозов,  преодолевающих  подъем.
 —  Эх,  составчик  добрый  идет!  —  вздыхает  Павло.  —  Сун¬
дук!  Ну  ничего...
 —  Вы,  може,  где  увидите  самого  Парфеника  альбо  Фендо-
са,  —  шепчет  однорукий.  —  Так  скажите  —  стоим  мы  через
пять  наших  на  одного  немца.  Нехай  партизане  выбирают  вер¬
но...  Ох  и  эшелоны  здоровые  гонит,  то  ж  куды  там...
 —  Коронат,  дай  ему  махорочки,  этому  жалейщику,  —  про¬
сит  Павло.  —  Думаю,  свидимся  еще  мы  с  ним,  сгодится  этот
мужичок.
 —  Чаво  ж  не  сгодиться?  —  соглашается  белорус.  —  Сго¬
димся.
 Они  форсируют  канаву,  залив  водой  сапоги,  и  оказываются
на  новой  порубке,  тоже  заполненной  низко  стелющимся  тума¬
ном.  Однорукий  постовой  остается  на  насыпи,  неясным  пятном
перечеркивая  звездное  небо.  Он  постепенно  растворяется  в  ночи,
а  верхушки  сосен  уже  трогает  пронырливый  свет.  Холодный  си¬
ний  пожар  бежит  по  ветвям,  эхо  начинает  метаться  в  порубках
между  двумя  борами.  Коронат,  больше  не  опасаясь  нарушить
тишину,  гонит  к  лесу,  таратайка  подпрыгивает,  задевая  пни  и
ломая  сучья.
 Они  бегут,  разрезанные  пополам  туманом,  спотыкаются.  Гро¬
хот  и  гул  входят  в  порубки,  как  в  тесную  рубашку,  раздирая
ткань  темного  воздуха.  Лучи  света  с  паровоза  и  передних  плат¬
20  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3 	305

форм  режут  ночь  во  все  стороны.  Белая  пелена  вспыхивает,
словно  рассыпанный  порох.  Ого,  составчик!
 —  Ты,  Коронат,  загони  за  деревья,  а  мы  поглядим,  что  у
них  на  возу!  —  кричит  Павло.  —  Здоровенный  катят  из  Гер¬
мании  воз!
 Он  и  Шурка  остаются  на  краю  порубки,  присев  за  сосной.
Прожекторные  лучи  с  эшелона  отпрыгивают  от  ослепительно  го¬
рящего  тумана  и  улетают  вверх,  гася  звезды.  Земля  начинает
дрожать,  как  крышка  на  кипящем  казанке.  Мощь  и  железо  тя¬
жело  и  неостановимо  входят  в  полесскую  чащу.
 —  Ох,  здоров  бугай,  —  стонет  Павло.  Рука  его  по-братски
лежит  на  плече  Шурки,  и  пальцы  наигрывают  глухую  мело¬
дию  мести.  —  Ох,  завалить  бы,  Домок...  Ох,  только  бы  хлопцам
вырваться  с  того  мешка,  жизни  не  пожалею,  а  такого  зверя
завалю.
 Глаза  слезятся  от  отраженного  блеска,  и  партизаны  прикры¬
ваются  козырьками  из  ладошек.  Прожекторы  бьют  с  двух  плат¬
форм,  установленных  впереди  паровозов.  Конечно  же,  там,  за
оградой  из  ослепительного  света,  за  мешками  с  песком,  солда¬
ты  в  касках,  настороженные  и  багроволицые  под  ветром,  там
пулеметы  на  треногах,  легкие  автоматические  пушки.  Темные
махины  паровозов,  удвоенной  силой  вытягивающие  состав,  рав¬
номерно  под  уханье  продувки  высыпают  в  небо  пригоршни  искр.
Ни  Шурке,  ни  тем  более  Павлу  ослепление  не  помеха;  могучее
уханье,  дрожь  земли,  волны  горячего  воздуха,  долетающие  и
сюда,  подсказывают:  два  стодвадцатитонных  черных,  мюнхен¬
ской  постройки  паровоза  тянут  за  собой  состав  с  техникой,  не
менее  чем  на  три  десятка  платформ;  железо  везет  железо.
Бешеная  сила  клокочет  в  знаменитых  шварцкопфовых  котлах.
 В  ночи,  резко  сгустившейся  после  прожекторов,  слышен  стон
рельсов  и  тяжелый  перестук  колесных  пар.  Невнятные,  нераз¬
личимые,  затянутые  брезентом  громады  проплывают  через  лес.
Чтобы  возместить  бессилие  глаз,  начинает  работать  воображе¬
ние:  Шурка  представляет  на  платформах  стальные  сооружения
невиданной  величины,  способные  подминать  под  себя  целые  до¬
ма,  вырывать  с  корнем  деревья,  осыпать  землю  на  километры
шипящим,  плавящим  все  живое  огнем.  Он  вспоминает  трудные
готические  строчки  из  писем,  где  говорится  о  новых  танках-ги¬
гантах,  многоствольных  минометах,  колоссальных  пушках,  вспо¬
минает  загадочные  многосоставные  термины  в  трофейных  бума¬
гах,  обозначающие  какие-то  непонятные  орудия  убийства.  Борь¬
ба  миров,  нашествие  марсиан,  пунктуальное  расписание,  война
по  плану,  строгий  технический  гений...  Справься  с  ними!
 Эшелон  уходит,  замкнутый  еще  одним  паровозом-толкачом
306

и  несколькими  пассажирскими  вагонами,  промелькнувшими  по¬
лосками  желтого,  теплого  света  из-за  штор,  дробным  и  нахаль¬
ным  постукиваньем  на  стыках.  Эшелон  уходит,  унося  красный
затылочный  глаз  на  тормозной  площадке.  Ночь  робко  возвра¬
щается  на  порубки.
 Павло  и  Шурка  молчат,  все  еще  ослепленные,  оглушенные
и  подавленные.  Это  прошел  один  из  многих  тысяч  эшелонов.
А  они  здесь,  в  лесу,  присев  за  стволами,  уязвимые,  мокрые,
со  своей  маленькой  партизанской  хитростью,  с  таратайкой  и
мертвым  товарищем,  завернутым  в  брезент...
 Первым  приходит  в  себя  Павло.
 —  Так...  —  бормочет  он.  —  Посидели,  как  мышь  под  вени¬
ком,  —  и  все!  И  за  работу...  Ты,  Шурок,  ничего,  не  переживай.
Не  тот  танцует,  кто  громко  топает.  А  эшелончики  мы  тут,  как
вырвемся,  валить  будем.  Мы  их,  конечно,  не  на  этом  подъеме
будем  валить,  а  на  спуске,  после  моста,  чтоб  они  все  прыгали
с  разгона,  как  жабы.  Да...  большие  дела  на  фронтах,  ой  боль¬
шие...  Ну  пошли!
 Они  направляются  к  Коронату,  который  подзывает  их  лег¬
ким  свистом.  Под  соснами,  прикрывшими  звездное  небо,  пол¬
ная  темнота.
 —  Ну,  послушали,  как  железные  кобылки  пар  пускают?  —
спрашивает  Коронат.
 —  Дедок,  не  могу,  —  хрипит  Павло.  —  Давай  передымим
под  твоим  плащом.  Прямо  руки  дрожат  от  безделья...
 —  Ну  давай.  Ладно.  Мушку  подвяжу  только  к  дереву.  Пу¬
скай  травы  поскубет.
 Они  накрываются  необъятным,  пропахшим  лошадью  бре¬
зентом.  Густой,  яростный,  как  дробь  из  ружья,  дым  крестьян¬
ского  самосада  вырывается  из  цигарки.  Он  входит  внутрь  кру¬
тыми  затяжками,  выжимает  слезу  и  возвращает  к  жизни.  Эта
общая  самокрутка,  толкание  плеч,  дружное  покашливание
успокаивают  Шурку.
 —  А  ничего,  —  говорит  Коронат  сдавленным  от  табачного
наслаждения  голосом.  —  Они  гонят  эшелоны  и  гонят...  Куда  ж
это  все  девается,  а?  Кто  ж  это  все  ломает?  В  какой  печи  это
все  горит?  Нам  отсюда  дыму  не  видно...  А  где  ж  то  оно  го¬
рит!  Значит,  на  эту  всю  ихнюю  технику  находится  другая  тех¬
ника.
 —  И  то,  дедок!  —  радуется  Павло.  —  Толково  говоришь,
толково...  Народный  агитатор.  Понял,  Домок?  Учись,  умный.
 Огонь  цигарки  освещает  их  повеселевшие  лица.  Наконец-то
они  могут  взглянуть  друг  на  друга.  Глаза  видят  алые,  в  темных
ссадинах  и  царапинах  лица  друг  друга.  Глаза  воспаленно  бле¬
20*
 307

стят.  Огонь  быстро  бежит  по  огромной  цигарке,  съедаемой  ча¬
стыми  затяжками  вкруговую.
 —  Теперь  вот  шо,  —  говорит  Коронат.  —  Главное  мы  про¬
шли.  До  Груничей  осталось  нам  верст  двенадцать.  Еще  брод  на
Дрижке,  но  это  ничего...  После  брода  одна  дорожка  тихая  есть.
Можем  сесть  на  таратайку  —  и  под  Груничи  скорым  ходом.
Нам  загодя  хорошо  бы  приглядеться  в  Груничах,  как  там.  Не
спеша,  до  свету.  Чтоб  все  с  Миколой  сделать  как  надо...  Чтоб
не  сунуться,  как  та  свинья  в  моркву.
 —  Что  ж,  можно  и  на  таратайку,  —  соглашается  Павло.  —
Теперь  можно.
 —  Нельзя,  —  говорит  Шурка,  простреливаемый  кашлем.  —
Нельзя  нам  так.
 —  Ты  что,  запасные  ноги  взял?
 —  Не  в  том  дело.  Однорукий  этот  белорус  рассказывал...
Какая-то  группа  проходила  «железку»  прошлой  ночью.  Пар¬
нишка  у  них  один  исчез,  тоже  постовой,  из  их  деревни.  После
прохода  группы.
 —  И  что?
 —  Очень  возможно,  ягдкоманда.  «Охотнички».  У  них  так
и  в  предписании  написано:  если  вдруг  натыкаются  на  местных,
должны  уничтожать  без  следа.  Чтоб  никто  не  знал,  куда  по¬
шли  и  кто  они.  Может,  они  неожиданно  встретились  с  хлопцем
на  насыпи,  не  вышло  тихо...
 —  Может,  просто  сбежал  он?
 —  Тогда  бы  они  в  деревне  семью  взяли.  А  белорус  ничего
не  сказал.
 —  Может,  какие  другие  партизаны?
 —  Мы  разве  этого  постового  тронули?  Зачем?
 —  Да...  Это  так.
 Цигарка  дотлевает  до  остатка,  пустив  густой  и  жгучий  дым.
Но  Коронат  не  спешит  вылезти  из-под  брезента.
 —  Нам  с  этими  «охотничками»  повстречаться  —  как  на
борону  сесть...  С  той  стороны,  где  остро.
 —  А  чего  им  делать  под  Груничами?  «Ягдам»  этим?
 —  Да,  может,  понимают,  что  мы  попытаемся  с  фендосов-
ским  отрядом  связь  наладить...  И  ловят  «языка».  К  ним  же  еще
ни  один  из  наших  живьем  не  попадал.
 —  Ой,  Шурка,  слова  твои  мне  —  как  собаке  мыло.  Лучше
б  ты  сбрехал...  —  Павло  барабанит  пальцами  по  стволу  автома¬
та.  —  Так,  значит,  после  брода  я  пойду  поперед  вас  подальше.
В  случае  чего  вытяну  их  на  себя...  Ну  надымили,  химики.
 Он  решительно  сбрасывает  плащ.  Дым  растворяется  в  паху¬
чем  и  влажном  воздухе  осенней  ночи.  Звезды  висят  в  высоких
308

кронах  сосен.  Ветерок  оседает  в  хвое  легким  шелестом.  Гул  эше¬
лона,  ушедшего  за  Иншу,  кажется  теперь  безобидным  лепетом.
 Откуда-то  издалека  доносится  вдруг  петушиный  крик,  напо¬
миная  о  горячей  печи,  чугунках,  наполненных  томящимся  бор¬
щом,  запотелых  окнах.
 —  Полночь,  —  говорит  Коронат  в  ладонь.  —  Это  у  охраны
на  мосту.  Они  там  курей  держат.  Хозяйственные...  «Яйки,
млеко!»
 Он  снова  берет  покорную  Мушку,  успевшую  немного  насы¬
тить  свою  утробу,  за  повод,  и  ночь  начинает  плыть  навстречу.
 В  сапогах  Шурки  хлюпает  вода,  но  до  брода  переобуваться
ни  к  чему.  Надо  потерпеть.  Темнота,  бесследно  поглотившая
мальца  Тимку,  полна  настороженного  выжидания.  Ягдгруппы
в  партизанском  лесу.  Они  забрались  в  чужой  дом,  неслышно
выставив  раму.
 Выступала,  выступала  эти  охотничьи  группы  гигантская
штабная  машина,  извлекла  из  предписаний  изобретательного
майора  Стефаниуса,  размножила.  Майор  Стефаниус,  выученик
пунктуального  фельдмаршала  Манштейна,  разработал  свои  пред¬
писания,  изнемогая  в  войне  с  партизанами,  засевшими  в  лесах
и  пещерах  крымской  яйлы.  Трудная  и  неожиданная  вышла
у  фельдмаршала  эта  война,  и  он  потребовал  от  майора  исчер¬
пывающих  инструкций  и  новых  методов  боевых  действий.  Майор
постарался.  Далеко,  очень  далеко  от  Крыма  и  от  темной,  едва
обозначенной  давними  колеями  полесской  дорожки,  по  которой
пробираются  трое  партизан  из  отряда  Парфеника,  в  той  стороне,
где  рождаются  длинные  тяжелые  эшелоны,  второй  штабист,
более  высокопоставленный,  чем  Стефаниус,  генерал  Хойзингер,
начальник  оперотдела  генштаба,  быстро  взлетевший  под  покро¬
вительством  фюрера  (молод,  подтянут,  спортивен,  прекрасная
дикция,  безукоризненное  прошлое),  заложил  схему,  состоящую
из  четких  параграфов  Стефаниуса,  в  множительный  аппарат;
заработал  привод,  закрутились  шестеренки,  застучал,  как  молот,
штамп  (Geheim,  Eilig,  Wichtig  *).
 «В  эти  команды  следует  отбирать  солдат  с  учетом  их  преж¬
ней  профессии  (лесников,  полицейских,  пастухов),  которая  помо¬
жет  им  хорошо  ориентироваться  в  любой  местности  и  принимать
быстрые  и  верные  решения.  Действия  таких  разведчиков  можно
сравнить  с  детской  игрой  в  индейцев  или  сыщиков-разбойников.
Любители  охоты  всех  званий  (Jagdliebhaber)  представляют  в  этом
деле  особую  ценность...  В  ягдкоманды  следует  брать  только  доб¬
*  Секретно,  срочно,  важно.
 309

ровольцев,  людей  инициативных  и  несентиментальных,  хорошо
понимающих  задачу...  «Охотники»,  истребители  партизан,  долж¬
ны  применять  гибкую  тактику,  используя  приемы  местных  пар¬
тизан  (выход  на  позиции  ночью,  полная  скрытность  передвиже¬
ния,  засады  на  лесных  дорогах)...  Необходимо  применять  все
имеющееся  оружие  и  проявлять  крайнюю  жестокость,  без  чего
победа  над  партизанами  невозможна...  Обычные  методы  ведения
войны  в  данном  случае  не  годятся...  Проявлять  к  противнику
неуместную  жалость  —  значит  ставить  под  угрозу  жизнь  на¬
ших  солдат  на  фронте...  Если  ягдкоманда,  выходящая  на  пози¬
цию  или  устроившая  засаду,  случайно  обнаружена  местными
жителями,  этих  нежелательных  свидетелей  следует  бесшумно
ликвидировать.  Если  такой  возможности  нет  и  свидетелям  уда¬
лось  скрыться,  следует  немедленно  изменить  маршрут  движения
и  место  засады...  Командирам  частей  следует  предусмотреть
усиленное  питание  и  привилегии  для  солдат  ягдгрупп  в  получе¬
нии  товаров  из  военных  лавок...  Верховное  командование  ре¬
комендует,  учитывая  важную  миссию  «охотников»,  особый  риск
в  выполнении  задания  и  необходимость  привлечения  доброволь¬
цев,  награждать  солдат  ягдгрупп  двухнедельным  отпуском  за
каждый  удачный  рейд...»
 Шурка  знает  о  ягдкомандах  то,  что  может  знать  человек,
имеющий  дело  с  бумагами.  Но  он  не  сталкивался  с  ними  в  ноч¬
ном  лесу,  в  судорожном  и  скоротечном  бою.  Все  помнит  Шурка
о  ягдкомандах,  но  не  может  он  знать,  какой  тропкой  бредут
сейчас  эти  сумрачные,  настороженные  люди,  одетые  в  маскиро¬
вочные  пятнистые  костюмы,  в  кепи  с  длинными  козырьками,
желающие  разменять  свое  профессиональное  умение  бывших  охот¬
ников  и  полицейских  на  двухнедельные  отпуска,  которые  так
приятно  провести  на  родине,  в  кругу  семьи  или  рядом  с  медхен.
 11
 ...Светлеет  в  лесу,  к  кромке  горизонта  подкатила  луна,  небо
над  головой  подлиняло,  звезды  чуть  пригасли.  Обозначились
в  ночи  прямые  линии  сосен,  и  засверкал  глаз  Мушки,  терпеливо
и  равномерно  тянущей  таратайку.  Еще  сильнее  повеяло  в  лицо
холодком.
 Дорога  идет  вниз,  сосны  вдруг  исчезают,  их  гитарный  высо¬
кий  гул  уступает  место  жесткому  шелесту  подсохших  листьев.
Вербы,  клубящиеся,  как  темные  дымы,  выходят  к  дороге,  а  впе¬
реди  и  под  ногами  проступает  кусок  неба  со  звездами.
 Шурка,  пытаясь  поднять  веки  и  ковыряя  песок  отяжелевши¬
ми  сапогами,  не  может  понять,  как  небо  оказалось  внизу  и  по¬
чему  он  идет  прямо  в  звезды.  Кажется,  будто  это  само  небо
накатывается  на  него,  а  он  поднимается  навстречу  на  тихом  са¬
молете.  И  только  когда  фигура  Павла,  ступившего  в  воду,  разби¬
вает  созвездия  и  они,  прыгая,  отбегают  от  него,  Шурка  догады¬
310

вается,  что  впереди  Дрижка,  тихая  полесская  речушка,  скользя¬
щая  неприметно  в  густом  прикрытии  буерачного  влажного
леска.
 Павло,  махнув  рукой,  идет  на  ту  сторону,  чтобы  обезопасить
переправу,  он  сильно  рассекает  воду  животом  и  по-змеиному,
без  всплеска,  исчезает  в  темной  завесе  кустарника  на  другом
берегу.  Звезды,  приплясывая,  медленно  собираются  в  прежний
кружок.  Коронат  удерживает  лошадь,  потянувшуюся  к  воде  и
слегка  всхрапывающую  от  жажды  и  нетерпения,  он  прислуши¬
вается,  замирает,  и  наступает  нестойкая  минута  тишины  и  ми¬
ра.  Затаенная  еще  луна  выбеливает  небо  на  том  берегу,  остро
чертит  изломанную  крышу  леса,  река  светлеет,  и  становится
видна  темная  рябь  медленно  плывущих  узких  ивовых  листьев,
октябрьский  ледоход.  Легкий  шепот  воды,  раскачивающей  опу¬
щенные  длинные  ветки  вербы,  приглашает  к  покою,  дреме,  ра¬
дости.
 Коронат  отпускает  лошадь,  и  она,  зайдя  в  воду  по  бабки,
присасывается  к  реке,  сдержанно  фыркает  и  отдувается.  Ночь
летит  над  ними  на  легких  октябрьских  крыльях,  ночь  плывет
узким  ивовым  листом...  Шурка  пьет  из  ладоней,  окунает  лицо
в  горькую,  настоянную  на  павшем  листе  свежесть  реки.  Боль  и
усталость  смывает  мягким  течением.  Мушка  тянет  воду  рядом,
и  Шурка  ощущает  свое  братство  и  единение  с  лошадью,  рекой,
берегами,  ночью.
 —  Госпсди!  —  вырывается  у  Короната.  —  Ведь  уже  немало
повидал...  и  всякого  было.  Разве  только  с  вербы  груши  не  сни¬
мал...  А  вот  жил  бы  и  жил...  так  и  дышал  бы...  без  конца.  Как
же  оно  радостно,  будто  одно  воскресенье  на  дворе...  А  ведь  та¬
кая  выпала  доля...  Иногда  вроде  устанешь,  думаешь:  ну,  хватит,
пора  собираться...  А  потом  дыхнешь...  ведь  радостно!
 Оба  оглядываются.  Микола  сидит  на  тележке,  откинувшись,
Микола  сквозь  брезент  слушает  говор  реки:  молчаливый  третий.
Да...  «радостно»!
 —  Ну,  пошли!  —  бурчит  Коронат,  разом  насупясь.
 Он  наскоро  пьет  воду  и,  подобрав  плащ,  безжалостно  разби¬
вает  успокоившуюся  воду.  Мушка  тянет  за  собой  таратайку,
спокойно  и  доверчиво  ступая  в  реку  следом  за  хозяином.  Жур¬
ча,  обтекает  их  Дрижка,  касается  мельком,  наполняет  тело  хо¬
лодом  и  убегает  вниз,  к  своей  тишине  и  сонному  покачиванию
ивовых  ветвей.  Расходятся  их  дороги  с  рекой,  вкрутую  расхо¬
дятся,  а  когда  будет  новая  встреча  —  неизвестно.  И  отчего  это
полесские  воды  так  заманчивы,  так  приворожливы,  отчего  уво¬
дят  они  в  невозвратное  детство  и  нашептывают  о  счастливом
будущем,  как  лукавые  гадалки?
 311

Ступая  по  плотному  донному  песку  и  неся  с  собой  дрожли-
вый  холод,  выбираются  они  на  тот  берег.  Только  Микола  на  сво¬
ем  высоком  сиденье  проехал  как  посуху,  только  Микола  не
дрогнул  перед  заманчивым  шепотом  и  стылостью  реки.  Зовет
и  ведет  их  равнодушный  ко  всему,  кроме  конечной  цели,  развед¬
чик,  немо  кричит  он  и  указывает  маршрут.  Вперед,  вперед!..
 —  Ну,  что  вы  возитесь,  как  кот  с  селедкой?  —  шипит  из
кустов  притаившийся  Павло.  —  Может,  распрягать  собрались?
 Среди  верболоза  они  наскоро  переодеваются.  У  дядьки  Ко-
роната  все  приготовлено  на  таратайке  —  и  смена  белья,  и  сухие
портянки  из  тонкого  трофейного  сукна.
 —  Эх,  переправ  много,  а  ревматизм  один,  —  бормочет  Ко¬
ронат,  переодеваясь.
 Они  плотно,  кряхтя,  с  солдатским  наслаждением  наматыва¬
ют  портянки  и  пристукивают  сапоги  о  песок.  Великое  это  де¬
ло,  —  промокнув  и  прозябнув  в  дороге,  переодеться.  Жизнь
сразу  становится  проще  и  яснее.
 —  Значит,  так,  —  напоминает  Павло.  —  Я  —  поперед.  Ша¬
гов  на  пятьдесят.  Меня  не  высматривайте,  не  окликайте,  я  сам
вас  слышать  буду...  Если  наскочу,  рвите  в  сторону,  не  ввязывай¬
тесь,  добирайтесь  с  Миколой  до  Груничей.  Там  что  главное,
в  Груничах?  На  мосточке  у  них,  бывает,  полицаи  стоят,  а  в  селе
гарнизончик.  Значит,  вы  Миколу  заранее  уложите  с  той  бумагой
у  болотца...  Ты  знаешь,  Коронат,  болотце  под  Груничами?..
 —  Знаю.  Только,  я  думаю,  если  у  мосточка  будет  пусто,
мы  бой  начнем  у  села,  а  Миколу  в  ручей  уложим,  возле  доро¬
ги  —  вернее  найдут.
 —  Ну,  добре.  Главное  что?  Смешать  им  все  в  темноте,  ки¬
пяток  заварить  покруче.  Подержаться.  Пока  не  набегут.  Они
сразу  не  набегут,  немца  вызовут,  тем  более  ночь.  Огонь  отпор¬
ный  давайте  так,  чтобы  на  Миколу  выдвигались,  по  сторонам
бейте,  дайте  им  этот  .проход,  ясно?  Ты,  Домок,  возьми  с  тара¬
тайки  автомат,  он  проверенный,  смазанный.  Также  гранаты...
Действуй  моторно,  не  так,  как  рак  по  гребле  бегает.  Как  немцы
подопрут  —  на  таратайку  и  в  лес.  И  еще  —  так  бейте,  чтоб  они
думали,  будто  вы  своего,  подбитого,  хотите  вытягнуть,  потому
и  не  уходите  сразу.  Это  я  про  Миколу...
 —  Ладно,  —  не  выдерживает  Шурка.  —  Ну  что  ты,  Павло?
Все  вместе  будем  действовать...  с  тобой.
 —  Эх,  Домок,  с  твоего  бы  языка  да  юшку  варить...  Навар
был  бы.  Ты  только  гляди,  Домок,  я  тебе  верю,  пока  ты  под  ру¬
кой,  у  тебя  глаз  воробьиный.  Не  чесани  в  лес,  я  тебя  и  с  того
света  длинной  рукой  достану...
 312

—  Ну  вот,  сказал  —  как  на  лопате  вывез,  —  прерывает  его
Коронат.  —  Пошли.  Портянки  добре  намотал,  Домок?
 —  Добре.
 —  Ну  и  все...
 Павло  тихой  рысцой  уходит  вперед,  держась  ближе  к  де¬
ревьям,  чтобы  не  вставать  тенью  на  выделившейся  под  светлею¬
щим  небом  дороге.  На  этом  берегу  Дрижки,  в  низинке,  растет
мелколесье,  вербняк,  ольшаник,  осинник,  и  идти  прямиком,  как
через  сосны  или  дубки,  нельзя.  Пахнет  здесь  дурманно,  тяж¬
ко  —  крапивой,  бодяком,  вехом,  злой  смесью  чащобных  трав.
Просушенная  и  отполированная  осенними  ветрами  листва  уже
начинает  поблескивать,  отражая  небесный  свет.  Нити  тумана,
залежавшегося  в  густом  мелколесье,  выползают  на  дорогу  белы¬
ми  мышами.
 Мушка  идет  свежо,  натягивая  повод  и  торопя  Короната,  как
будто  чувствуя,  что  наибольшие  страхи  позади  и  цель  близка.
Она  уже  не  пытается  пощипывать  на  ходу  траву.
 Ночь  перевалила  через  гребень,  волоча  долгое  тело,  ночь  уно¬
сит  самую  густую  тьму,  и  в  доказательство  этой  перемены  вы¬
двигает  над  дорогой  красный  рог  ущербная,  подъеденная  луна.
Предательское  выбрала  она  место,  партизанам  прямо  против
хода,  и  как  только  верхний  край  месяца  светлеет,  вспыхивает,
словно  вытянутый  фитиль  каганца,  кусты  и  деревья  близ  дороги
сразу  обугливаются  и  чернеют,  становятся  непробиваемыми  для
глаз.  Малоторная  лесная  дорожка  теперь  обозначена  еще  яснее,
и  старые  колеи,  выбитые  ободьями  колес,  ложатся  на  нее  изви¬
листыми  морщинами.
 В  такое  время  кто  под  светлым  рожком,  тот  зрячий,  а  кто
против,  у  того  луна  бельмами  сидит  на  глазах.  Коронат  еще
глубже  надвигает  шапчонку,  жмурится  и  пускает  Мушку  воль¬
нее,  свободнее,  а  сам  шагает  поближе  к  лошади,  рядом  с  оглоб¬
лей,  прислушиваясь  к  чуткому  животному,  его  дыханию  и  рав¬
номерному  стуку  копыт.  Карабин,  висевший  за  спиной  наискось,
Коронат  сбросил  на  плечо.  Шурка  же,  арьергард,  шагающий  за
таратайкой,  этой  перемены  не  заметил.  Он  то  и  дело  оглядывает¬
ся,  чтобы  упредить  наскок  сзади,  и  доволен  тем,  что  дорога,  если
глядишь  оборотясь,  просматривается  далеко,  кусты  пробиты  све¬
том  луны  и  хорошо  видна  посеребрившаяся  листва,  которая  мгно¬
венно  выдала  бы  рябью  чье-то  движение.  Немецкий  автомат  ви¬
сит  на  шее  у  Шурки  холодной  и  надежной  тяжестью,  магазин
за  поясом  стесняет  шаг,  но  дает  больше  уверенности,  хотя,  ко¬
нечно,  из  автомата  Шурка  не  бог  весть  какой  стрелок,  средний,
прямо  надо  сказать.
 Лунный  свет,  косо  падающий  назад,  за  спину  Шурки,  наби¬
313

рает  силу,  покрывает  листву,  ветви,  дорогу  тонким  инеем,  и»
когда  оглядываешься,  облик  зимы  угадывается  легко  и  зримо,
как,  бывает,  в  ребенке  угадываются  черты  взрослого.  А  впере¬
ди  —  глубокая  осень,  чернота  и  зреющие  дожди.  Но  немного
уже  осталось  до  Груничей,  немного.  В  тени  и  как  будто  под
защитой  Миколы  вышагивает  Шурка,  он  почти  спокоен.
 У  Короната  же,  высматривающего  из-под  нахлобученной
шапки  придорожные  кусты  и  прислушивающегося  к  мерному
сапу  Мушки,  в  душе  сквознячок  тревоги.  Не  нравится  старому
ездовому  этот  выеденный  последней  четвертью  месяц,  не  нра¬
вятся  проступившие  на  земле  длинные  тени,  не  нравится,  как
Мушка  начинает  стричь  ушами,  вытягивает  слегка  голову,  буд¬
то  стараясь  принюхаться,  и  чуть  замедляет  шаг.  Хорошее  вре¬
мечко  для  засады,  очень  хорошее.  Идут  они,  как  в  печную  тру¬
бу,  а  сами  воронами  на  снегу,  только  слепой  не  разглядит.
И  когда  дорога  берет  чуть  в  сторону  так,  что  месяц  оказывается
левее,  Коронат  направляет  лошадь  поближе  к  затененной  обо¬
чине.  Да  и  лесок,  к  счастью,  поднимается,  крепнет,  мелколесье
сменяется  чернолесьем  —  дубком,  ясенем,  березкой.  В  случае
чего  можно  и  свернуть  в  чащу.  Ничего,  скоро,  скоро  Груничи.
Трудный  у  них  путь,  да  и  у  самой  глубокой  криницы  сыщется
дно...
 А  месяц  смешался  было  с  белыми,  вытянутыми,  как  вербный
лист,  облаками,  но  потом  словно  бы  впитал  от  них  свет,  пере¬
лил  его  в  свою  щербатую  чашку,  засиял  в  полный  накал,  а  об¬
лачка  потемнели.  Для  Павла  этот  месяц  —  как  сухой  ячмень
беззубой  кобыле,  как  мешку  дыра...  Идет  разведчик  и  тихо  кля¬
нет  разгорающийся  перед  глазами  свет.  И  хоть  перешел  Павло
под  косой  зубчатый  гребень  тени,  падающей  слева,  все  же  нет-
нет  да  и  попадет  он  в  просвет,  как  под  ракету.  Нехорошо...  За¬
твор  своего  трофейного  автомата  Павло  давно  отвел  и  с  предохра¬
нителя  снял.  Закрыться  огнем  в  случае  чего  —  дело  полусе-
кундное,  но  только,  конечно  же,  если  эти  самые  «охотнички»
раскинули  засаду  и  притаились  паучками  в  ожидании  добычи,
то  они  могут  опередить.  Тут  самое  важное  —  не  даться  втихую,
предупредить  своих,  что  поспешают  следом.  Тут  важно  коло¬
кольчиком  прозвенеть...  Ну  а  если  повезет  и  удастся  в  горло
вцепиться  фашисту  —  Павло  всегда  готов  разменять  одну  свою
жизнь  на  чужую  дюжину,  это  будьте  добры.  Пальцы  его  в  веч¬
ном  своем  беспокойстве  отбивают  бесшумную  чечетку  на  руко¬
яти  автомата.
 Так  проходят  они,  поднимаясь  к  какому-то  лесному  водо¬
разделу,  выгарину,  где  торчат  обугленные,  с  коротким  ершиком
сухих  сучьев  стволы,  где  земля  черна  и  даже  под  светом  меся¬
314

ца  словно  бы  накрыта  огромной  тенью,  минуют  небольшую  лу¬
говинку  с  высокой  седой  травой,  покрытую  кое-где  серебристой
пеной  от  густых  метелок  вейника,  вступают  в  чистое,  заполнен¬
ное  косыми  лунными  лучами,  густо  и  сладко  пропахшее  еще
не  отцветшим  вереском  сухое  высокое  чернолесье,  царство  берез,
дубков  и  одиночных  сосенок.  Как  будто  ясен  в  этот  час  лес,
как  будто  виден  насквозь  —  уже  не  та  глухая  и  темная  жовт-
невая  ночь,  что  вначале,  —  но  косой  свет  низкого  еще  месяца
рождает  такие  длинные  и  причудливые  тени,  так  сплетает  воеди¬
но  травы,  ветви,  стволы,  так  резко  соединяет  белое  и  черное,
сияние  бересты  и  графит  дубов,  что  обмануться  недолго  и  быва¬
лому,  с  точным  глазом  лесному  человеку.  Трава  на  луговине
с  пеной  вейника  поверху  вдруг  окажется  островком  тумана,  вы-
гарина  —  участком  облетевших  осин,  а  сухое  чернолесье,  сделай
лишних  несколько  шагов,  превратится  в  заболоть...
 Обманны,  очень  обманны  жОвтневые  ночи,  когда  лес  замирает
в  ожидании  среди  туманов,  мелких  дождичков,  первых  робких
снежков,  инея,  когда  влажные  и  густые  хащи  *  еще  хранят
тепло,  клочья  лета,  а  зима  уже  запустила  в  поляны  и  лугови¬
ны  длинные  белые  щупальца,  прокатывает  по  траве  острые
пробные  морозцы.  И  как  будто  застыл  лес,  как  будто  лишен
жизни,  но  тем  громче  и  неожиданнее  ночная  возня  крупных  и
крикливых  птиц,  остающихся  на  зимовку,  соек,  сорок,  ворон,  тем
резче  звучит  голос  подзадержавшихся  пролетных  гостей  дроздов
и  объявившихся  вдруг  снегирей  и  свиристелей,  а  треск  сбрасы¬
ваемых  деревьями  к  зиме  отсохших  ветвей  заставляет  то  и  дело
настораживаться...  может,  под  чьей-то  ногой  хрустнула  ветка?..
Может,  и  птичья  возня  не  случайна?
 Обманны  ночи  в  месяце  жовтне  на  Полесье.  Они  усыпляют
и  будят  одночасно.  Темнота  в  густой  чащобе  бездонна,  а  свет
луны  призрачен  и  легок  —  побелка  вразлет  по  старой  черной
стене.  И  в  мирное  время  ночи  в  эту  пору  пугают,  насторажи¬
вают,  внушают  неясные  опасения,  предчувствия,  напоминают
даже  неробкому  о  всяких  там  лесовичках,  болотниках,  очерет-
никах  из  давних  бабушкиных  забобонов.
 Еще  совсем,  совсем  немного  —  и  запорошит  землю  первым
снежком.  Сразу  будто  неприметные  фонари  вспыхнут  между  де¬
ревьями.  Лес  словно  приподнимется,  подлетит  ближе  к  небу,
высветлится,  станет  простым  и  понятным,  как  близкий  чело¬
век...  Шурка  идет  за  таратайкой,  весь  во  власти  лесного  обмана,
не  в  силах  разобраться  в  загадках,  что  возникают  с  каждым  ша¬
гом,  с  каждым  оборотом  колеса.
 *  Густой,  дикий  лес,  урман  (укр.).
 315

12
 Коронат  первым  почуял  врага,  то  есть  не  он  почуял,  а  Муш¬
ка:  вдруг  вскинула  голову  и  резко,  без  обычной  своей  деликат¬
ности,  всхрапнула.  Коронат  Пантелеевич  сорвал  с  плеча  карабин
и  лязгнул  затвором,  досылая  патрон,  —  так  лязгнул,  чтобы
услышал  этот  тревожный  звук  Павло.  Но  Павло,  чуткий  лесной
человек  Павло,  в  тот  миг  уже  взлетел  кузнечиком  и  падал  под
придорожное  дерево,  на  лету  нажимая  спусковой  крючок.  Мгно¬
венный  блеск  в  чернильном  облаке  кустов,  блеск  часового  стек¬
лышка  выдал  затаившегося  «охотника».  «Свой  прятаться  не
будет,  и,  уж  конечно,  свой  с  часами  в  засаду  не  пойдет»,  —
эта  мысль  вспыхнула  коротким  замыканием,  а  тело  Павла,  под¬
брошенное  сильным  и  резким  толчком  ног,  уже  распласталось
над  землей,  и  вторая  мысль  —  ледышкой  в  сердце:  «Все,  вля¬
пались,  влетели,  как  курка  в  борщ!»  —  не  помешала  точно  по¬
вести  стволом  и  нажать  на  спуск.
 Дал  промашку  «охотник»  из  ягдгруппы,  любитель  детской
игры  в  индейцев  и  сыщиков-разбойников,  не  подумал  о  часах  на
руке,  тридцатимарочной  штамповке  «Тиль».  Потянулся  он,  уви¬
дев  тень  на  дороге,  к  предохранителю,  и  часы  на  секунду  вы¬
скочили  из  рукава,  рожок  разгоревшейся  луны  лег  на  плекси¬
гласовое  стеклышко  и  хромированный  обод.  Этот  едва  приметный
блеск  ударил  в  глаза  Павла,  как  искра  в  детонатор.  Павло  еще
летел  в  воздухе,  а  очередь  из  его  автомата  уже  достигла  «охот¬
ника»  точно  и  кучно,  как  мишень.
 Упав,  Павло  покатился  по  земле,  прижав  к  себе  автомат;
тут  бы  ему  затаиться,  вслушиваясь,  тут  бы  ему  уползти  ящеркой
в  спасительные  кусты,  пока  противник  оглушен  очередью...  Но
на  дороге  ударил  пулемет,  ударил  трассером,  указывая  направ
ление  на  таратайку.  Много  их,  много  этих,  запрятавшихся,  л
Павло  для  них  —  так,  ерунда,  один  из  тех,  кого  надо  взять,
один  лишь,  не  больше...  Все  как  надо  сделал  Павло,  опередил,
успел  и,  если  бы  не  таратайка  за  спиной,  не  приказ,  ушел  бы,
сразив  тех,  кто  вздумал  бы  стать  на  пути,  ушел  бы,  унесли  бы
его  проворные,  кривоватые,  быстроходные  ноги.  Но  —  нельзя,
нельзя,  пулемет  открылся  на  дороге,  режет  он  по  тележке,  по
друзьям!
 Ярость,  которой  опыт  многочисленных  схваток  придавал  вер¬
ное  направление,  руководила  движениями  Павла,  как  безоши¬
бочный  дирижер.  Извернувшись,  отставив  на  секунду  автомат,
он  сорвал  с  гранаты  кольцо  с  чекой  и  кинул,  даже  не  кинул,  а
выкатил,  как  шар,  чтобы  не  задеть  ветвей,  тяжелую  и  холодную
«феньку»  на  дорогу,  где  был  этот,  плюющийся  трассером.
316

И  в  одно  мгновение  с  хлопком  воспламенителя,  дающего  три
секунды  на  раздумье  ему  и  тому,  с  пулеметом,  сыпанул  еще,  для
верности,  очередь  понизу,  на  случай,  если  тот,  с  пулеметом,
успеет  распластаться.  Взрыв  взметнул  на  дороге  землю  и  закрыл
оранжево-белым  светом  ущербный  месяц,  и  Павло  почувствовал
твердый  и  резкий,  будто  долотом,  удар  в  бедро.  Свой  осколок,
слепой  дурень,  набросил  путы:  теперь  не  уйдешь.  Теперь  по¬
поешь  ты,  Павло,  как  муха  в  глечике...  Ну  так  ладно,  давайте.
 И  когда  вспыхнули,  вспарывая  землю,  вороша  листву  быст¬
рыми  кротами,  очереди  с  близкого  расстояния,  подбираясь  все
ближе,  Павло  распахнул  в  улыбке  губы.  «Вцепились,  почуяли,
вцепились,  бросили  таратайку,  бросили  все,  вцепились.  Как  же,
возьмете  вы  меня,  ждите...  вот  у  курки  зубы  вырастут,  тогда
и  возьмете.  Разъярю  я  вас,  потыкаю  раскаленным  стволом  ав¬
томата  в  волчью  шерсть,  берите,  ну!»
 Он  дал  несколько  коротких  очередей  под  вспышки:  одну,  вто¬
рую  и  третью,  прямо,  налево,  направо.  Он  закрутился,  стреляя,
как  в  кипятке,  ускользнул  от  ответного  огня,  и  самой  прекрас¬
ной  музыкой  прозвучали  для  него  чужие  хрипы  и  стоны.  «А,  ва¬
шу  так,  получите  вы  меня,  как  с  жабы  смальца!»
 Он  покатился,  закусив  от  боли  губу,  в  сторону,  путая  им
прицел.  Пусть  почувствуют,  пусть  повертятся,  не  до  таратайки
им.  Дал  очередь  понизу,  по  кустам,  зная,  что  все  они  сейчас
залегли  поблизости  и  стреляют  осторожно,  боясь  попасть  друг
в  друга,  боясь  своего  же  огня.  Закрутил  он  их,  закрутил...  Руки,
все  мышцы  Павла  работали  как  будто  отдельно,  обособленно
от  мозга,  от  воли,  они  делали  свое  дело,  направляя  автомат,  вра¬
щая  гибкое  тело,  а  в  голове  волчком:  «Вляпались  в  один  миг,
будто  крышкой  захлопнули!..  Лишь  бы  хлопцы  вырвались,  сде¬
лали  дело».
 Отовсюду  стучало,  гремело,  звуки  стрельбы,  огни  сплетались
в  клубок,  и  в  сердцевине  этого  клубка,  как  в  судорогах,  бился
Павло,  перекатываясь  от  дерева  к  дереву  и  стараясь  как  можно
дольше  продержаться,  не  дать  «охотничкам»  погнаться  за  та¬
ратайкой.  Ой  много  их,  много,  ой  много,  Павло,  как  у  черта  на
заду  волосьев!  Уже  не  уйти!  Рана  в  бедре  была  нешуточной,
это  он  чувствовал  по  ослабевающей  своей  силе,  по  нарастающе¬
му  звону  в  голове;  еще  две-три  пули  не  опасно  задели  его,  но
все  же  сковали  движения;  продолжая  огрызаться  последними
патронами  магазина,  он  неожиданно,  не  рассчитав  в  горячке,
выкатился  на  освещенный  луной  пятачок  между  двумя  березами,
стволы  которых  полыхали,  как  лампы.
 Очереди,  которые  до  тех  пор  отклонялись  то  ли  по  какому-
то  замыслу,  то  ли  просто  от  слепоты,  от  мельтешни  этого  боя,
317

теперь  скрестились  на  разведчике,  сошлись,  как  дружные  цепы
сходятся  на  снопе,  брошенном  на  ток.  Очереди  потанцевали  на
нем,  не  давая  промашки,  потому  что  стрелявшие  тоже  были
людьми  тертыми,  и,  враз  отчаявшись  взять  партизана  живым  и
обнаружив  его  наконец  между  березами,  они  взяли  прицел  по¬
вернее.  Павло  ощутил  эти  удары  глухо,  будто  действительно
взяли  его  в  бияки  *  со  всех  сторон,  и,  умирая,  он  не  верил,  что
смерть  может  быть  такой  вялой,  тупой,  он  всегда  полагал,  что
для  него  она  будет  ослепительной  и  мгновенно-болезненной,  как
удар  ножа.
 Павло  еще  думал,  что  стреляет,  и  поводил  стволом  опусто¬
шенного  уже  автомата  по  земле,  по  листве,  нажимая  на  гашет¬
ку.  Ему  казалось,  что  он  бьет  и  валит  врагов  на  землю  потоком
огня,  а  те  лишь  вяло  и  трусливо  огрызаются,  пинают  его  чем-то
тяжелым,  но  тупым  и  нестрашным,  ему  казалось,  что  схватка
еще  продолжается  и  будет  длиться  долго,  что  ему  еще  воевать
и  воевать  с  ними.  Только  вот  слух  почему-то  стал  отказывать
ему,  все  смолкло  вокруг...  А  может,  они  ушли?  Нет,  не  ушли,
потому  что  вспыхнул  вдруг  яркий  искусственный  свет...
 «Охотники»  хорошо  различали  в  автоматном  треске  звук
пуль,  попавших  в  мягкое,  живое,  —  ведь  они  были  в  прошлом
егерями,  полицейскими,  налетчиками.  Они  оборвали  стрельбу  и,
посветив  фонарем,  вышли  к  телу.  Они  многое  понимали  в  ближ¬
них  боях,  эти  истребители  партизан  —  немолодые  соискатели
двухнедельного  отпуска,  тоскующие  по  семье,  и  юные  бессребре¬
ники-романтики,  начитавшиеся  экзотических  романов  Карла  Мая
и  прошедшие  специальную  тренировку.  Они  вышли  из  кустов
озабоченно,  чтобы  разглядеть,  какой  им  достался  трофей.  Они
понимали,  что  трофей  важный,  что  партизан  встретился  им  не
простой,  если  успел  за  тридцать-сорок  секунд,  оказавшись
перед  ночной  засадой,  пустить  их  команде  немало  крови,  что
это,  наверное,  какой-нибудь  десантник,  не  год,  не  два  обучав¬
шийся  в  одной  из  многочисленных  тайных  школ,  которые,  им
говорили,  имеются  у  страшной  русской  ЧК.  И  они  подступали
с  любопытством  и  осторожностью,  помня  о  тяжести  мгновенных
потерь.
 Павло,  двужильный,  пробитый  шмайсерами  в  упор,  потянул,
лежа,  словно  на  арене,  в  свете  фонаря,  кольцо  второй  гранаты,
но  силы  уже  не  было.  Пальцы  Павла,  дрожа,  взялись  наконец
за  кслечко,  но  усики  предохранительной  чеки,  плотно  обхватив¬
шие  запал  с  тыльной  стороны,  не  хотели  разгибаться.  Павло
обычно  сдергивал  чеку  легко,  как  репейник  с  брючины.  Сейчас
колечко  никак  не  шло...  Он  попробовал  развести  усики  —  и  это
 *  Короткая,  бьющая  часть  молотильного  цепа  (укр.).
 318

не  получилось.  Рука  сама  собой  отпала,  как  падают  люди  на¬
взничь,  в  траву,  а  пальцы  еще  некоторое  время  играли  и  хвата¬
ли  жухлые  стебли,  стремясь  выдернуть  их.
 —  Was  fur  eine  Bestie!  *  —  сказал  один  из  «охотников»,  обер¬
лейтенант,  отшатнувшийся  было  от  движения  руки.
 Он  внимательно  смотрел  на  черного,  просушенного  нездешним
солнцем  человека,  раздробленного  десятью  автоматами.  Этот  че¬
ловек  сорвал  ему  засаду  —  как  только  «охотники»  услышали  от¬
даленное  постукивание  копыт,  они  решили  взять  идущего  впе¬
реди  дозорного  втихую,  а  затем  обрушиться  на  повозку  и  всех
тех,  кто  ее  сопровождает.  Впустить  мышку  в  западню  и  при¬
хлопнуть...  Но  дозорный  опередил  их,  и  преследовать  свернув¬
шую  в  лес  повозку  командир  не  решился.  Если  там  хотя  бы  три-
четыре  партизана  и  если  каждый  из  них  умеет  драться  в  ночи
так,  как  эта  eine  Bestie,  командир  мог  остаться  без  своей  группы.
Несколько  человек,  бросившихся  было  в  погоню,  стреляя  наугад,
наткнулись  на  автоматный  огонь  и  предпочли  вернуться:  слиш¬
ком  глубок  этот  русский  лес  и  слишком  много  в  нем  непонят¬
ного  даже  бывшим  лесным  объездчикам,  егерям  и  пастухам.  По¬
этому  обер-лейтенант  решил  двигаться  в  ближайшее  село.  Оста¬
ваться  в  засаде  уже  не  было  никакого  смысла,  а  команда,  вот
уже  несколько  ночей  бродившая  по  местным  тропам  и  дорожкам
в  поисках  вырывающихся  из  блокады  партизан,  нуждалась  в  хо¬
рошем  отдыхе.  «Охотники»  ловко  и  споро  вытесали  жерди  из
молодых  березок,  и  маскхалаты,  в  которые  были  вшиты  шлевки,
тут  же  превратились  в  носилки  для  раненых.  Обер-лейтенант
приказал  захватить  и  труп  партизана.  Затем,  изучив  под  синим
лучом  фонарика  карту  и  посоветовавшись  с  проводником,  он
определил  направление:  Груничи.  Возле  этого  села  были  об¬
ширный  луг  и  поле,  где  мог  приземлиться  легкий  «физелер».
В  Груничи!
 13
 Шурка  лежал  в  березовом  лесочке,  заполненном  косым  све¬
том  луны,  свечным  мерцанием  берез,  чересполосицей  глубоких  те¬
ней,  и,  закусив  кулак,  безмолвно  выл  от  одиночества  и  горя.
Грохот  выстрелов,  треск  сучьев,  биение  надульного  огня...  гро¬
хот,  треск  и  пламя,  всего  какие-то  тридцать  секунд  —  и  все
сразу  обрушилось,  вся  привычная  жизнь,  пусть  опасная,  поход¬
ная,  партизанская,  но  все  же  привычная  жизнь  ушла  из-под
Шурки,  как  болотная  кочка  ушла  в  воду,  и  он  оказался  один  в
безбрежном  лесу.
 *  Вот  зверь!
 319

Он  прислушивался  к  смолкшему  лесу,  он  старался  разобрать¬
ся  в  том,  что  произошло.  Вот  Коронат  вдруг  клацнул  затвором,
и  тут  же  шагах  в  пятидесяти,  где  шел  Павло,  разрезала  тишину
короткая,  ножевая  очередь;  Коронат  черной  птичьей  тенью  мет¬
нулся,  закрывая  ущербину  месяца,  в  сторону,  чтобы  развернуть
таратайку;  впереди  трещала  суматошная  стрельба,  там  разго¬
релась  настоящая  схватка,  но  вот  оттуда  длинной  светящейся
палкой  вытянулась  пулеметная  трассирующая  строчка  прямо
к  ним,  наткнулась  в  слепом  страшном  поиске  на  Миколу,  в  трес¬
ке  разрывных,  чередующихся  с  трассирующими  пуль  рассыпа¬
лась;  Коронат  охнул,  прошипел  сдавленно  «прикрывай»,  пошел,
припадая  и  как  будто  не  спеша,  в  лес,  повел  за  собой  Мушку;
таратайка  ударилась  о  дерево  и  чуть  было  не  упала;  Шурка
распластался  с  автоматом  у  края  дороги,  выискивая  цель  и
опасаясь  стрелять  наугад,  чтобы  не  попасть  в  Павла,  который
мог  отбегать  назад,  к  ним;  красный  шар  взрыва  вздулся  впе¬
реди,  там,  где  был  Павло,  ударил  в  уши  волной,  близ  разрыва
стали  вперемешку  греметь  частые  очереди,  они  перемещались
туда  и  сюда  в  странной  беготне,  наконец  слились  в  один  беше¬
ный  рев,  как  лай  сцепившейся  своры,  и  вскоре  все  смолкло.  Тог¬
да  Шурка,  натыкаясь  на  сучья,  отбежал  дальше  в  лес,  где  скрыл¬
ся  Коронат  с  таратайкой,  упал  в  мягкую  листву,  готовясь  при¬
крывать  ездового;  но  по-прежнему  он  не  видел  ни  одной  дви¬
жущейся  тени  в  черно-белой  чересполосице.  Он  хотел  было
пуститься  следом  за  Коронатом,  выполняя  последний  приказ
Топаня  —  треск  сучьев  под  колесами  таратайки  был  еще  слы¬
шен,  —  но  лес  вдалеке  засветился  несколькими  надульными
огоньками.  Пули  протеньками  синицами  над  головой,  зашеле¬
стели  листвой,  но  Шурка  уловил  в  этом  свете  и  пении  какую-то
неуверенность,  робость  и,  немного  успокоившись,  стал,  целясь
в  темноте  одной  лишь  массой,  направлением  автомата,  стрелять.
Он  постреливал  коротко  и  думал  только  о  том,  чтобы  успеть
запрятать  в  листву  письмо  на  холсте  и  фотокарточку  Веры.  Он
думал  о  том,  но  действовать  не  решался,  как  будто  ждал,  что
Коронат  или  Павло,  кто-нибудь  из  своих,  вдруг  возьмет  его  за
плечо  и  скажет,  что  нужно  делать.  Но  никто  к  нему  не  прибли¬
жался,  никто  уже  и  не  стрелял,  лес  стих.  Как  будто  и  не  было
никакого  боя.
 И  вот  теперь  Шурка  лежал,  закусив  кулак,  нюхая  масляно¬
пороховой  запах  автомата,  и  безмолвно  скулил.  Ни  Павла,  ни  Ко-
роната  не  было,  а  где  их  искать,  Шурка  не  знал.  Все  рухнуло,
все...  Павло  не  мог  уцелеть  в  таком  костре,  что  разгорелся  на
дороге  впереди,  никак  не  мог.  Коронат  же  был,  наверно,  где-то
далеко  в  стороне,  в  тихом  месте.
 320

А  в  листве,  в  осеннем  ворохе,  под  переплетом  теней,  было
так  мягко,  так  безопасно,  так  скрытно.  Встать  Шурка  никак
не  решался.  За  каждым  деревом  мерещился  зоркий  и  внима¬
тельный  стрелок.  Приподнимешься  —  и  снова  опустишься,  уже
навечно,  занесет  тебя  к  утру  новым  слоем  листьев,  укроет,  а
там  и  снежок...  От  всех  убежишь  ты,  Шурка,  и  от  «охотников»,
и  от  своих,  растаешь  под  натиском  времени  бесследно,  как  тает,
окутываясь  мхом,  упавшее  дерево.  И  все.  Ничто.
 Целый  год  Шурка  прожил  в  отряде  среди  своих,  как  зерно
в  мешке,  повинуясь  общему  движению,  и  если  уж  сыпаться
куда-нибудь  к  черту  в  зубы,  то  в  общей  струе,  такой  смерти
он  не  боялся.  Но  одному,  безымянно...  Шурка  давно  готовился
к  гибели,  видя,  как  исчезают,  будто  в  холодном  паводковом  во¬
довороте,  люди  более  достойные.  Как  можно  просить  для  себя
особых  милостей  у  судьбы?  Стыдно,  нехорошо!  Смерть  —  клы¬
кастая  старуха  на  гусеничном  ходу,  с  косой  крепкой  и  длинной,
как  пулеметная  очередь,  и  скосит  она  тебя  вместе  со  всеми,
в  прорыве  или  обороне,  когда  —  плечом  к  плечу,  рука  к  ру¬
ке  —  не  страшно,  не  станешь  отказываться.
 <Э,  да  что  ты  скулишь?  —  сказал  себе  Шурка.  —  Рациона¬
лист,  мыслитель,  затих  в  листве,  мышь.  Гордился  своей  храб¬
ростью,  картинки  рисовал,  строил  умозрительную  смерть,  а  она
всегда  выходит  не  из-за  того  угла  и  очень  конкретна,  очень.
У  нее  для  каждого  свой  облик.  У  Павла  она  не  такая,  как  будет
у  тебя.  У  Павла  все  с  громом  и  на  виду.  А  ты  прожил  тихую
жизнь,  ты  все  присматривался  к  миру,  оглушенный  своим
двойственным  прошлым,  глядел  по-птичьи  с  ветки,  врастопырку,
в  отряде  ты  копошился  в  бумагах  и  допрашивал  уже  добытых
кем-то  «языков»,  банька  или  землянка  были  твоим  уютным
миром  —  другого  не  надо,  —  и  смерть  у  тебя  должна  быть  ти¬
хой,  неторжественной,  незаметной,  подойдет  она,  как  старуха
нищенка».
 Павло...  Встретив  «охотников»  там,  впереди,  он  не  раздумы¬
вал  ни  секунды,  он  нырнул  в  водоворот,  не  успев  вздохнуть.
 Шурка  закусил  губу,  положил  свою  жизнь  на  жизнь  Пав¬
ла  —  и  вдруг  увидел,  что  она  исчезает,  растворяется  сахарной
крупинкой  в  безмерности  того,  что  сделал  разведчик,  спасая  их
с  Коронатом,  чтобы  справились  они  с  задачей.  Ненависть
к  «охотничкам»,  любителям  романтических  звериных  засад  в  чу¬
жих  лесах,  холодной  водой  окатила  Шурку,  и  он  поднялся  на
предательски  слабых  ногах.  Он  подставил  себя  лунному  свету
во  весь  рост,  но  никто  не  выстрелил,  никто  не  пошевелился
там,  за  пестрой  решеткой  из  стволов,  ветвей  и  лучей  света.
 Живу...  Живу!  Никто  не  подстерегает,  испугались,  его  ис¬
21  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3 	321

пугались  и  ушли,  покинули  лес.  Шурка  пошел  не  таясь  к  тем
березам,  где  видел  надульное  пульсирующее  пламя;  сучья  хрус¬
тели  под  ногами,  гибкие  прутья  орешника  хлестали  по  щекам,
и  лунный  свет  окатывал  его  то  полными  ведрами  на  полянах,
то  мелкими  брызгами  из-за  ветвей  в  чаще.  И  —  никого.
 И  снова,  после  короткой  победной  радости,  чувство  одино¬
чества  вернулось  и  горячо  забилось  в  висках.  Шурка  остановил¬
ся.  Нет  врагов,  но  нет  и  Павла,  и  Короната.  Он  один  с  письмом,
которое  нужно  доставить  по  назначению  без  промашки,  и  никто
теперь  не  подскажет  ему,  что  надо  делать,  никто  не  отдаст  при¬
каз.  Он  побежал  назад,  туда,  где,  как  ему  казалось,  скрылся
со  своей  таратайкой  Коронат,  лес  колыхался  вокруг,  лес  ка¬
чался  и  крутился,  как  жестянка  на  плаву,,  и  ничего  нельзя  было
в  нем  разобрать.  Только  луна  плыла  ориентиром,  и  было  ясно,
что  туда,  под  луну,  идти  незачем,  потому  что  это  сторона
вражья,  сторона  боя,  стрельбы,  но  и  противоположная  сторона
была  необъятна,  широка  и  прикрыта  обманным  светом.
 Шурка  набрал  побольше  воздуху  и  пошел,  ссутулившись  и
пригнувшись,  водя  глазами  по  земле,  пошел,  как  принюхиваю¬
щаяся  собака,  стараясь  отыскать  слабые  следы  таратайки  и  ло¬
шадиных  копыт,  но  в  мягкой  листве,  которая  усеяла  чернолесье,
среди  теней  и  пятен  света,  бивших  в  глаза  острой  соленой
рябью,  сделать  это  было  очень  трудно.  Однажды  Шурке  показа¬
лось,  что  он  нашел,  совершенно  точно  нашел  отпечаток  ободьев
на  поляне,  где  листвы  было  меньше.  Шурка  побежал,  задыхаясь,
с  бьющимся  взахлеб  сердцем,  царапая  лицо  сучками  и  обрывая
паутинья,  густо  насевшие  в  этом  нехоженом  лесу.  Потом  он  по¬
нял,  что  если  бы  шел  точно  за  таратайкой,  то  паутина  между
деревьями  была  бы  оборвана.  И  следа  как  будто  бы  уже  не
было,  кругом  лежали  мягкие  серебряные  пятаки  березовых  и
осиновых  листьев,  осенняя  чешуя  леса.
 Бог  мой,  как  все  внезапно!  Ну  только  что,  только  что  все
было  ясно  и  просто!  Вернуться  бы  в  это  просто,  отбежать  назад
по  дороге  к  реке  Дрижке,  к  ее  запрокинутому  звездному  небу,
к  запаху  чистой  речной  воды,  к  бормотанию  Короната...  Только
что  было  все  —  и  сразу  ничего.  Полчаса  назад  он  был  Шуркой
Домком,  он  был  Шуркой,  когда  рядом  были  люди,  его  товарищи,
соотечественники.  Без  них  он  —  ничто.  Пусть  подозрения,  пусть
обиды,  непонимание,  колкие  словечки,  что  угодно,  но  только  не
быть  ничем.
 Сейчас  он  —  насекомое,  застигнутое  холодом.  Вмерзнуть
в  лед?..
 Он  снова  помчался,  не  разбирая  направления.  Бежать  —
значит  жить,  дышать,  быть  человеком,  ощущать  колющую  боль
322

в  груди.  Он  влетел  в  заросли  папоротника,  высокого  и  крепкого,
хваткого,  как  терновник,  и,  запутавшись,  упал.  Дальше  темнели
настоящие  хащи,  болотистые,  непролазные,  лунный  свет  беспо¬
мощно  растворялся  в  них.  Шурка  ощущал  влажное  дыхание
этих  лесных,  безразличных  к  человеку  глубин.  Он  вырвался  из
папоротника  и  побежал  обратно.  Белый  рожок  безучастно  плыл
в  черных  ветвях.  Он  значительно  приподнялся  и  изменил  свое
положение,  и  Шурка  осознал  вдруг,  что  месяц  уже  не  может
быть  точным  ориентиром.  Он  остановился  и,  отбросив  всякую
осторожность,  закричал:
 —  Дядько  Коронат!  Дядько  Коронат!
 Мокрый  от  росы  лист  сел  ему  на  губы.  Забилась  недовольно
в  ветвях  потревоженная  сойка.  Шурка  прислонился  к  стволу,
капли  пота  холодили  лицо.
 С  болезненностью  ножевого  укола  прошлое  соединилось  вдруг
с  настоящим,  давний  ночной  лес  выплыл  из  памяти  и,  подро¬
жав,  поколебавшись,  как  в  окуляре  стереоскопа,  совместился
с  этим  лунным  чернолесьем,  и  изображение  ринулось  куда-то
в  будущее,  рождая  в  Шурке  ощущение  падения  в  провал,  в  без¬
донность  времени;  то,  что  случилось  с  ним,  уже  было,  было
однажды  и,  может  быть,  подстерегает  его  в  будущем...  Каком
будущем,  где?  Вот  так  же  метался  он  год  назад  по  полесским
чащобам  в  поисках  партизан.  Их  группа  окруженцев,  разношерст¬
ная,  голодная,  почти  безоружная  и  вечно  спорящая,  постепенно
рассеялась.  Их  преследовали,  как  одичавших  псов,  и  Шурка  ото¬
рвался  от  своих  после  стычки  на  хуторе,  затерялся.  Он  забивался
все  глубже  в  лес,  твердо  решив,  что  к  этим,  в  серо-зеленых  ак¬
куратных  мундирах,  в  глубоких  касках,  к  этим  торжествующим
и  наглым,  едущим  на  больших  колесах  и  гусеницах,  заполнив¬
шим  русское  пространство  ревом  своих  машин,  к  этим  пункту¬
альным  уничтожителям,  колонизаторам  не  выйдет  ни  за  что.
 И  странно:  тогда,  в  сорок  первом,  ему  было  легче.  Письмо?
Да-да...  Тогда  он  отвечал  только  за  себя,  а  сейчас  холщовое
письмо  стучало  под  пальтишком  отраженным  сердечным  стуком,
без  конца  напоминая  о  себе.
 И  вдруг  неожиданная  мысль  вцепилась  когтистой  лапой:  кто
же  теперь  доставит  письмо,  кроме  него?  Кто?..  Некому.  И  он  не
может  просто  выложить  этот  кусочек  холста  где-нибудь  на  по¬
роге  в  Груничах,  он  не  может  его  вручить,  как  почтальон.  Пись¬
мецо  это  действительно  только  с  кровью.  Значит...  Значит...
Снова  тяжело  ухнул,  поглощая  его,  бездонный  провал,  холодок
падения  вошел  в  Шурку  и  куском  льда  засел  где-то  в  ногах,
в  низу  живота.  Что,  если  Сычужный,  зоркоглазый,  рассудитель¬
ный,  хитроумный  Сычужный,  подкрепляющий  находки  Бати  су¬
21*
 323

хостью  и  точностью  своих  расчетов,  что,  если  Сычужный,  парти¬
занский  арифмометр,  глядевший  на  Шурку  холодными,  как  циф¬
ры,  глазами,  предусмотрел  и  такой  вариант?  Павло  и  Коронат
исчезают,  он,  Шурка,  остается  один  с  холщовым  письмом  и  пре¬
вращается  в  Миколу  Таранца,  пока  еще  живого,  пока  еще  жи¬
вого,  но  идущего  к  Груничам,  чтобы...  ну  да,  к  полицаям,  к  еге¬
рям,  карателям,  чтобы...  Живой,  но  гибнущий  на  глазах  кара¬
телей  письмоносец  —  самое  надежное  свидетельство  истинности
письма.  Смерть  —  самая  подлинная  роспись,  самая  неподдельная
печать.
 О!..
 Не  может  же  он  вернуться  в  отряд  целым  и  невредимым,
убив  всякую  надежду  на  спасение,  подписав  приговор  семистам
товарищам,  ясно,  не  может.  А  чтобы  доставить  письмо,  он  дол¬
жен,  должен,  должен  умереть,  как  умер  Микола.  Он  —  обречен¬
ный  почтальон,  он  должен  умереть  или  в  руках  палачей,  или,
если  сумеет,  в  ту  минуту,  когда  выйдет  навстречу  им.  Да-да,
все  определилось,  все  стало  понятным.
 Шурка  смотрел  в  ночь  замороженными  глазами.  Зыбкая  чер¬
нота,  пострашнее  полесских  хащей,  открылась  перед  ним,  и  он
понял,  что  ему  остается  лишь  отмахиваться  руками  от  этой  чер¬
ноты,  лишь  убегать,  как  убегают  во  сне,  скользя  и  не  двигаясь,
а  она  будет  теперь  надвигаться  неотвратимо,  словно  полая  вода
на  заливной  островок.  Может,  и  Коронат  намеренно  скрылся  как
можно  дальше,  оставив  Шурку  наедине  с  лесом?  Может,  задание
у  него  такое  или  сработал  здесь  дальновидный  замысел  Сычуж¬
ного,  расписавшего  в  своих  расчетах  все  случаи,  все  траектории
их  пути,  даже  рикошетные?
 Подозрительность  и  недоверие,  запущенные  Сычужным,  буме¬
рангом  коснулись  Шурки  и  поразили  его  враз.  Он  хватал  воздух,
ставший  сухим  и  неудобным,  как  печной  кирпич,  он  никак  не
мог  вобрать  этот  воздух  в  грудь  и  давился  им.  Ну  да,  конечно,
Сычужный  понял,  что  Шурка  не  посмеет  вернуться  назад,  не
выполнив  задания.  Кто-нибудь  другой,  но  только  не  Шурка.  Шур¬
ке  нельзя.  О,  почему  он  не  вложил  письмо  Миколе  тогда,  на
форсировании  «железки»  или  возле  брода,  едва  лишь  они  осо¬
знали,  что  их  могут  встретить  «охотники»?  Почему  понес  этот
кусочек  холста  до  самого  конца,  строго  соблюдая  наказ?
 ...Ночь  медленно  передвигала  ущербный  месяц  в  черной  пу¬
танице  берез  и  дубков,  поднимая  его  к  сквозящим  вершинкам.
 Коронат  все  сделал  как  надо,  ему  не  в  чем  было  упрекнуть
себя,  не  сделал  он  лишь  того,  чего  не  мог.  Ни  в  чем  он  не  по¬
324

грешил,  быстрой  жабкой  поперед  совести  не  поскакал.  Если
что  и  не  вышло,  как  хотел,  то  не  его  вина.  Как  только  лязг¬
нула  автоматная  очередь  впереди,  расколотила  ночь,  разнесла
ее  на  черепки,  Коронат  потащил  Мушку  с  дороги  в  лес.  Хоть
и  толкало  его  к  Павлу  помочь  —  погибал  ведь  хлопец,  ложил¬
ся  травкой  под  косою,  один  против  целой  своры  —  Коронат,
не  суетясь,  чтоб  не  запутать  лошадь  и  не  напугать  малообстре¬
лянного  Шурку,  завернул  таратайку;  но  тут  из  стрелянины,  пе¬
рекричав  всех,  ударил  пулемет,  расцветил  дорогу  летящими  ог¬
нями,  с  громким  разрывным  треском  высек  щепу  из  тележки,
достиг  высоко  сидевшего  Миколу  и  одной  из  пуль  клюнул  Ко-
роната  в  ребра.  Вроде  бы  по  касательной  клюнул,  неглубоко,
но  ездовой  сразу  понял,  что  это  не  та  отметина,  какие  случа¬
лось  получать  раньше:  с  взрывчатой  головкой  оказалась  пулька,
хитрая,  как  сама  смерть.
 Повело  Короната  боком,  а  под  рубашкой  сразу  стало  скольз¬
ко  и  горячо  и  потекло  на  бедро.  Хорошо,  что  взрыв  гранаты  за¬
давил  пулеметный  голосок,  оборвал  его,  не  то  не  миновать  бы
Коронату  нового  клевка.  Поковылял  ездовой  в  лес,  придержи¬
вая  одной  рукой  ремень  карабина  и  ею  же  прижимая  рану
в  боку,  чтоб  не  истечь  кровью  на  первых  шагах,  а  второй  вы¬
тягивал  Мушку  за  повод  глубже  и  глубже  в  лес.  В  голове  загу¬
дело,  будто  в  пустом  казанке  на  ветру,  ноги  шагали,  как  взай¬
мы  взятые,  а  Мушка,  всегда  понятливая  и  послушная,  шараха¬
лась  туда-сюда  и  рвала  повод,  —  как  назло,  одурела.
 Коронат  плохо  соображал,  куда  идет  и  зачем,  помнил  толь¬
ко,  что  надо  уходить  дальше,  как  можно  дальше,  спасать  от
«охотников»  мертвого  Миколу,  потому  что  без  Миколы  их  зада¬
ние  выполнить  невозможно.  Надо,  надо  спасать,  может,  повер¬
нется  Павло,  может,  уцелеет  —  хлопец  верткий,  такой,  что  из-
под  стоячего  подошву  выпорет,  хлопец  удачливый,  как  жених
на  свадьбе...
 Коронат  шел,  бормоча  под  нос,  не  оглядываясь  и  не  тратя
силы  на  ненужные  маневры.  Его  дело  уходить,  уходить...  А  в  го¬
лове  уже  кипело,  как  в  браге,  поставленной  на  огонь,  ноги  затя¬
желели,  будто  ступы.  Сучья  цеплялись  за  плащ,  и  лоб  стукался
о  деревья,  враз  выраставшие  из-под  земли.  Дальше,  дальше...
И  стрельбы  вроде  уже  не  стало,  а  лес  звенел,  словно  зерно
в  сухой  маковке.  Коронат  шел  и  тащил  покорную,  но  утратив¬
шую  былую  понятливость  и  проворность  Мушку.  Среди  звона,
почудилось  ему,  прозвучали  автоматные  очереди,  но,  может,
и  не  очереди...  ездовой  шел,  не  понимая  времени  и  дороги.
 Ноги  стали  подгибаться,  и  наконец  сел  Коронат,  сел,  но
успел  забраться  в  густой  орешник,  надежно  скрывший  от  врага:
325

Мушка  ткнулась  в  его  лицо  влажными,  горячими  и  почему-то
солеными  губами.  Пришли?  Пришли.  В  боку  что-то  булькало
и  пузырилось,  боль  опустилась  на  рану  черной  птицей.  Ездовой
не  стал  расходовать  время  на  перевязку,  боясь  не  успеть.  Не
так  ладонью,  под  которой  клокотала  рана,  как  мудрым  ин¬
стинктом  лесного  человека,  выросшего  среди  трав  и  зверья,  Ко¬
ронат  ощущал,  что  такую  рану  уже  ни  один  лекарь  не  перевя¬
жет  и  не  излечит.  Все  равно  уж...  Приехал  ездовой  Коронат.
Его  праздничек:  не  погулявши  —  сразу  на  похмелье.
 Он  поднялся,  держась  за  сбрую  застывшей  Мушки,  руки  под¬
тянули  его  к  таратайке,  и  он  увидел  в  свете  луны,  бьющей
сквозь  голые  ветви,  что  Микола  сильно  наклонился  на  своем
жестком  сиденье,  свесился  долу  Микола,  а  на  брезентовом  его
саване  огромные  выходные  дыры  от  разрывных  пуль.  Второй
смертью  умер  разведчик,  не  успев  сделать  последнего  дела.  Та¬
кого  Миколу  уже  не  уложишь  с  письмом  в  болото  —  догадают¬
ся,  поймут.  Не  сберегли  они  своего  друга,  не  сберегли.
 Коронат  потянул  Миколу  и  стащил,  поддерживая  что  было
силы,  на  землю.  Размотал  брезент,  прислонил  к  колесу.  Вот  и
ладно.  Сядем  рядком,  Микола,  поговорим  ладком.  Найдет  свой  —
захоронит,  найдут  каратели  —  ни  о  чем  не  догадаются,  плюнут
да  пойдут,  а  никто  не  найдет,  все  равно  уплывем  в  одну  общую
реку  со  всеми,  ту  реку,  где  никто  еще  против  течения  не
выгребал.  Вот  так,  плечо  к  плечу,  как  гребцы.  Вот  уже  подхва¬
тывает  наш  челн,  крутит,  вертит,  наклоняет,  выбрасывает  го  во
тьму,  то  на  солнышко,  сейчас  занесет  под  гору,  в  долгую  тень.
 В  меркнущем  сознании  Короната  остро  и  ярко  мелькнула
вдруг  мысль,  что  Шурка,  если  выскочит  целым  из  кутерьмы,
не  сможет  отыскать  его  среди  леса.  Хорошо  бы  подать  знать,
да  голосу  не  было  и  свист  никак  не  получался  в  затвердевших,
пересохших  губах.  Мушка,  вывернув  голову,  тихо  заржала.  Пер¬
вый  раз  заржала  за  всю  свою  партизанскую  службу.  «Надо  ее
распрячь,  —  подумал  Коронат,  —  погибнет  лошадь,  зацепится
таратайкой  и  погибнет.  —  Коронат  взялся  за  повод  и  увидел,  как
с  губ  Мушки  падают  черные  крупные  капли.  —  Э!..  И  ты  тоже.
Вот  отчего  соленые  губы  у  тебя,  Муха,  вот  почему  ты  путалась
в  поводе!  Как  же  ты  дошла?»
 Чтобы  сделать  последнее,  что  должен  сделать  каждый  насто¬
ящий  ездовой,  Коронат  приподнялся  и,  теряя  землю,  которая
крутилась,  как  дурная  баба  на  гулянке,  потянулся,  нащупал
карабин.  Не  сумев  оторвать  его  от  земли,  поставил  стволом
вверх  и  наклонил,  нацелил  Мушке  в  голову,  между  скулами,
в  подъязычье.  Долго,  пока  раненая  Мушка  покорно  ждала,  искал
326

деревянным  пальцем  скобу,  крючок,  наконец  нащупал  и  вы¬
стрелил.
 Лошадь  выдержала  до  конца  партизанский  характер,  не  рух¬
нула  с  треском,  выворачивая  оглобли  и  ломая  кусты,  а  дели¬
катно  опустилась,  подогнув  передние  ноги,  словно  бы  в  летней
сытой  дреме  на  лугу,  и  сразу  же  стихла.  Спасибо,  Муха,  умерла
хорошо,  и  выстрел  кстати  —  Шурка  услышит,  найдет  и  захоро¬
нит  ездового  вместе  с  разведчиком.
 Коронат  снова  уселся  рядом  с  Миколой,  ворочая  обрывки
мыслей  и  стараясь  вспомнить,  не  забыл  ли  чего.  Жалко,  жалко,
что  не  доехали  они  до  Груничей,  не  сделали,  как  Парфеник
просил.  Командиру  придется  самому  теперь  выкручиваться.  Ой,
жалко,  могут  погибнуть  хлопцы.  Ну  что  ж,  с  камня  лыка  не
надерешь,  может,  доля  выведет.  Живые  определятся  как-то,  а  он
уже  ничем  не  может  им  помочь.  Его  все  быстрее  и  быстрее  не¬
сет  течение  под  гору,  в  тенек.
 Да  ничего,  ничего,  Павло  и  Шурка  найдут  его  и  придумают
что-нибудь,  не  могут  они  погибнуть  разом,  головастые  оба,  мо¬
лодые.  Двое...  Под  Брестом?  То  сыновья,  сыновья,  и  они  вернут¬
ся,  они  еще  не  попали  в  ту  реку,  по  которой  несет  его.
 Коронат  суматошно,  в  спешке,  теряя  нить,  перебрал  свою
жизнь,  особых  грехов  не  нашел,  на  всякий  случай  перекрестил¬
ся  и  стал  умирать.
 Шурка  услыхал  далекий  винтовочный  выстрел.  Но  что  за  эхо
ночью  в  пустом  осеннем  лесу!  Скачет  оно  белкой  с  ветки  на
ветку,  бросается  от  ствола  к  стволу,  путает,  сбивает  со  следу.
Шурка  побежал,  пересчитывая  длинной  своей  тенью  березы:
 —  Коронат!..  Коронат!..  Дядько  Коронат!..
 Под  ногами  —  шуршание,  какие-то  потаенные  звери,  напуган¬
ные  криками,  разбегаются  по  сторонам,  сойки  грайливо  бьются
наверху,  но  отклика  нет.  Стылый  лунный  воздух,  разбитый  вы¬
стрелом,  сомкнулся,  как  ледок  на  проруби,  затянул  матовым  мо¬
розом,  не  дает  заглянуть  внутрь.
 Папоротники-орляки,  как  темные  волны,  склизь  мухоморов
под  ногами,  удары  ветвей  по  лицу,  оглушительный  свет  на  поля¬
нах,  глубокий  мрак  в  ольшанике,  податливо-упругий  сухой  ве¬
реск,  провалы,  заполненные  гнилой  водой,  коряги,  хватающие
за  ноги,  белесые  бороды  мхов,  стволы  —  черные,  белые...  И  все
покрыто  призрачной,  обманчивой  теневой  сеткой,  все  возникает
и  исчезает,  подмигивает,  есть  оно  и  нет  его,  словно  на  кисее  на¬
рисованное,  ничего  не  поймешь:  головокружение,  качели,  сон,
рябь  на  воде.
 Кругами  избегал  лес  Шурка,  остановился,  уперся  лбом  в  бе¬
327

резу.  И  луна,  бледной  собакой  гонявшаяся  за  ним  через  дере¬
вья  и  кусты,  тоже  замерла...  Нет,  не  найти.  Да  и  кого  най¬
дешь?  Ясный,  ясный  ответ  дал  одинокий  выстрел,  словно  на  бу¬
маге  написал.  Вспомнил  Шурка,  как  охнул  Коронат,  как  боч¬
ком,  спотыкаясь,  побрел  в  лес,  ведя  в  поводу  Мушку,  вспомнил
злой  трассер,  вытянувшийся  над  дорогой,  шипящий  свист  над  го¬
ловой,  треск  разрывных  пуль  о  дерево  и  их  мягкие  чавкающие
удары  в  тело.  Он,  Шурка,  оказался  за  таратайкой,  за  Миколой,
за  Коронатом,  прикрыли  его  от  пулеметного  ветерка.  А  ездового
не  минуло.  Зацепило  его  разрывной,  а  от  этих  пуль  такие  раны,
что,  если  сразу  не  убьет,  сам  смерти  попросишь.
 Вот  и  выстрел  в  лесу.  И  —  молчание.
 Если  б  хотел  позвать  Коронат,  че  пожалел  бы  еще  одного
патрона.  Но  тихо,  тихо.  Этим  выстрелом,  последним  в  жизни
словом,  дядько  все  сказал,  все  объяснил.  Недостойная,  недостой¬
ная  у  тебя  истерика,  Шурка,  недостойная  беготня  и  суемыслие.
Ездовой  сумел  сказать  куда  короче.  Ты  испытываешь  приступ
недоверия  к  близким,  Шурка,  ты  впадаешь  в  тяжкую  хворобу,
от  которой  не  излечиваются,  возводишь  хитрые  хоромы  из  дога¬
док,  ты  всем  этим  для  себя  ищешь  выхода,  ты  хочешь  ускольз¬
нуть  чистеньким,  хочешь  избавиться  от  укоров  совести.
 Недостойно,  стыдно.  Недоверие  и  подозрительность,  кривля¬
ющиеся  рожи,  хромые  спутники  жизни,  толкают  тебя  к  преда¬
тельству;  может  быть,  это  извечное  их  свойство,  и  всегда  и
всюду  в  своей  увечности  опираясь  друг  на  друга,  ходят  эти  при¬
ятели  неразлучной  троицей,  гнусавыми  голосами  поют  зазывные
песни,  один  к  другому  толкает,  не  выпускает  из  круга.  Нет,
Шурка,  смотри  в  глаза  случившемуся  просто  и  ясно,  не  прибе¬
гай  к  хитрым  расчетам,  не  вспоминай  холодок  в  глазах  Сычуж¬
ного:  Павло  и  Коронат  не  могли  тебя  обмануть,  не  раздумывая,
шагнули  они  за  крайнюю  черту,  теперь  и  тебе  иного  пути  нет,
позвали  они  тебя,  приказали  выполнить  свой  долг  до  конца,  без
всяких  слов,  без  речей  приказали.  Они  сделали  что  могли,  что¬
бы  спасти  отряд,  теперь  твой  черед  попробовать,  постараться.
Не  финти.
 Умом,  холодея  от  неизбежного,  Шурка  осознал,  что  пред¬
стояло  ему,  но  ноги,  ноги  не  хотели  искать  дорогу;  страх  —  му¬
жичок  костлявый,  крепкий  —  держал  Шурку  за  ворот,  сдавли¬
вая  горло.  А  глубоко  внутри  билась,  трепетала,  извивалась  жаж¬
да  жизни  и,  в  разладе  с  Шуркиным  умом,  в  разладе  с  волей,
искала  потайных  ходов,  ослизлых  нор.
 А  если  затеряться  в  лесу?  Наткнулись  на  засаду,  разбре¬
лись  —  и  затерялся  Шурка.  Разве  это  не  может  быть  правдой?
Разве  не  стоит  он  посреди  березняка,  не  зная,  куда  идти?  Прой¬
828

дет  время,  встретишься  со  своими,  объяснишь...  «Шурка  Домок
вернулся,  не  удалось,  не  выгорело,  не  пощастило».  —  «Какой
Шурка?»  —  «Доминиани».  —  «А,  Доминиани...  Ясненько,  дуже
ясненько».—  «Я  сейчас,  я  зараз  объясню,  хлопцы,  мы  пороз-
умиемось...»
 Э,  Шурок,  не  сможешь  ты  объяснить.  Слова  пойдут  в  одну
сторону,  а  сердце  —  в  другую.  Да  и  кому  ты  будешь  объяснять?
Парфенику,  Вере?..  Кто  останется  из  отряда,  если  не  удастся
задуманная  хитрость  и  на  выходе  из  окружения  каратели  нава¬
лятся  всей  тяжестью?  Может,  кто-то  удачливый  проскочит,  но
на  развилках  и  тропах  будут  ждать  отбившихся,  усталых,  изра¬
ненных  «охотнички»  за  партизанскими  скальпами,  романтики
из  ягдкоманд.
 Но,  значит,  тогда  никто  ничего  не  узнает?  Как  осеннюю  па¬
утинку,  вынесет  Шурку  из  этого  леса  и  забросит  в  лучшие  вре¬
мена,  к  иным  людям?..  Сможешь  ты  так,  Домок?  Сказать  себе:
не  было  Веры,  не  было  Парфеника,  не  было  Миколы,  Короната,
Павла,  Васька?  Ничего  не  было...  Только  два  слова,  возникаю¬
щие  из  ничего,  из  тумана,  из  лунного  леса:  «Жду  и  надеюсь».
Жду  и  надеюсь.  Надеюсь...
 Не  сможешь  ты  так,  Шурка.  Дорожка  твоя  обозначилась
прямая,  с  крутыми  стеклянно-гладкими  стеночками,  в  сторону
не  уйдешь.
 Так  вышло...  Вот  только  страшно.  Страх  словами  не  угово¬
ришь,  не  сагитируешь,  как  растерянного  в  первом  бою  солдата,
его  придется  нести  на  себе.  Стони,  а  неси.
 А  может...  А  вдруг  как-нибудь  устроится?  Бывает  же.  Все
бывает.  Случай  губит,  но  случай  и  спасает!  Ну  что-нибудь,  что-
нибудь  неожиданное,  выйдет  из-за  кусточка  человек,  маленький,
откровенный,  свой,  вроде  отрядного  слесаря  Кудрявого  или  пом-
потыла  Курчени,  скажет,  глядя  из-под  драной  шапки  теплым
прищуренным  глазом:  «Ну,  Шурок,  вырвались  наши,  все  как
есть  вырвались,  целенькие,  будто  из  яичка  вылупились,  вертай-
ся,  Шурок,  до  них,  ждут  тебя  со  спасибом...»  Бывают  же  чуде¬
са  —  лесная  жизнь.  Или:  егерей  вдруг  сняли  с  блокады,  бро¬
сили  куда-нибудь,  и  догоняют  Шурку  партизанские  дозоры:
«Эй,  Домок,  живой  пока?»
 Да...
 Месяц  поднялся  уже  над  вершинами,  тени  укоротились,  лес
высветился  еще  сильнее,  и  в  сто  свечей  засияли  стволы  берез.
Однако  яснее  не  стало  в  чаще,  все  так  же  призрачны  и  об¬
манны  были  обострившиеся  перекрестья  света  и  теней,  они  полз¬
ли,  сплетались,  расплетались,  путали  и  манили.  Есть  ли  что
прекраснее  и  загадочнее  холодной  и  горькой  октябрьской  ночи?
829

Улыбка  со  слезой...  Грусть  и  надежда  сплетены  в  ней,  как  свет
и  тень,  в  ней  тоска  по  ушедшему  и  смутные  ожидания,  в  ней
беззвучные  голоса  тех,  с  кем  мы  расстались,  и  тех,  с  кем  еще
не  встретились,  в  ней  звон  счастья,  может  быть,  несбыточного...
Да,  в  мирное,  тихое  время  полесская  жовтневая  ночь  —  колы¬
бель  для  поэтов,  время  сказок.  Но  где  оно,  это  время,  куда  ука¬
тилось?
 Не  на  лунной  поляне,  покрытой  серебряной  чешуей  листвы,
а  на  зыбкой  кладочке,  на  жердочке  стоит  Шурка,  покачиваясь,
и  по  одну  сторону  —  долг,  тяжелее  не  бывает,  а  по  другую  —
измена  и  предательство.  И  ничего  иного,  ничего  срединного  —
вот  как  заломила  военная  доля.  Ладно  бы  просто  измена,  как
бывает,  когда  предаются  врагу,  тут  и  размышлять  нечего,  на
такое  Шурка  не  способен,  такой  выбор  не  мучил  бы  его,  а  то
ведь  просто  жить  хочется,  это  ж  ясно,  простительно,  это  жела¬
ние  и  барсук  поймет,  но  изнанка  у  этого  желания  —  измена.
Как  не  кинь.  Не  та  измена,  за  какую  судят  судом,  какую  опре¬
деляют  законы...  Не  нарушит  он  приказа,  если  не  отправится
в  Груничи,  но,  но...
 И  Шурка,  покачавшись,  пошел  по  кладочке  дальше,  наде¬
ясь,  что,  может,  появится  под  ногами  твердь,  что  случай,  спаси¬
тельный  для  Шурки  и  —  разом  —  для  отряда,  вдруг  подвернет¬
ся  на  пути.  Нет  сил  покинуть  зыбкую  кладочку.
 Шурка  зашагал  прямиком  через  березняк  с  автоматом  в  ру¬
ке,  не  понимая,  куда  и  зачем,  просто  стоять  больше  на  месте,
приткнувшись  к  стволу,  он  не  мог.  Идти!  Лес  расступался  пе¬
ред  ним,  как  вода,  и  тут  же  смыкался,  лились  тени  и  лучи,
плыл  над  головой  месяц,  шаткий  и  переменчивый  мир  прини¬
мал  Шурку  и  тут  же  выпускал,  приманивал  куда-то.  Не  раз¬
мышляя,  повинуясь  лишь  каким-то  глубинным  толчкам  и  ощу¬
щая  непонятную  теплоту,  исходившую  от  холщового  письма,
Шурка  взглянул  вверх  и  решил,  что  ему  надо  идти,  держа  ме¬
сяц  по  лэвое  плечо  и  чуть  впереди.  Так  он  наверняка  вернет¬
ся,  наверняка...  Куда?
 И  кем  ты  идешь,  Шурка?  Живым  Миколой,  почтальоном,  вы¬
бравшим  точный  адрес,  или  беглецом,  покидающим  место  боя?
Если  б  сейчас  из  густой  тени,  неприметный  и  потому  совсем  не¬
страшный,  выстрелил  «охотничек»,  сумевший  прицелиться  точ¬
но  и  спокойно,  Шурка  был  бы  только  благодарен  судьбе,  пото¬
му  что  сразу  бы  все  решилось  и  кончилось,  этот  сумрак  и  раз¬
лад,  не  надо  было  бы  ни  о  чем  гадать,  и  письмо  попало  бы  ко¬
му  надо.  Но  лег  был  пуст  и  тих,  как  в  мирное  время,  лес  ды¬
шал  холодным  светом,  горел  восковым  пламенем  берез,  похло¬
пывал  уцелевшей  осиновой  листвой,  ронял  желуди,  лес  медлен-
330

ко  вел  месяц  над  путаницей  ветвей  и  кутался  в  переменчивую
резьбу  из  тени.  Нет  никого,  ночь  решила  развернуть  перед  Шур¬
кой  соблазн  тишины  и  покоя...  Разве  надышишься  тобой,  разве
наглядишься,  ночь?
 И  если  б  еще  знать,  как  оно  повернется,  Шурка  уговорил
бы  командиров  послать  с  ними  связным  маленького  пронырли¬
вого  Васька,  тот  ведь  просил.  До  чего  бы  все  упростилось,  до  че¬
го  могло  быть  хорошо!  Шурка  отправил  бы  Васька  обратно  в  от¬
ряд,  наказав  передать,  что  он,  Шурок  Домок,  после  трагическо¬
го  боя  с  ягдгруппой  в  изменившейся  существенно  обстановке,
но  желая  выполнить  задачу,  отправляется  к  намеченному  пунк¬
ту,  а  именно  в  Груничи,  чтобы  вызвать  на  себя  полицаев  или
егерей  и,  погибнув  во  имя  Родины  и  товарищей-партизан,  пере¬
дать  письмо-уловку  по  назначению.  И  все  стало  бы  ясно,  нику¬
да  уже  не  отвернуть.  И  потому  легче  стало  бы,  что  узнают  о  нем
в  отряде,  все  узнают  —  Батя,  Сычужный,  Запева  лов...  и  Вера.
Он  бы  погиб  словно  на  их  глазах,  героем,  и  был  бы  оплакан.
 Но  Васька  нет,  «охотник»  не  целится  из  перекрестья  теней;
никаких  скидок  не  делает  Шурке  судьба,  все  поводья  оставляет
ему  одному:  правь.  Правь,  если  можешь.  И  шагает  Шурка,  дер¬
жа  ущербную  луну  слева  и  спереди.  Луна  лежит  у  него  на  ще¬
ке  светлой  родинкой,  вечной  отметкой.
 Повезло,  повезло  Павлу  и  Коронату,  тем  повезло,  что  враз
смело  их  из  жизни,  не  разнеся  далеко  друг  от  друга,  а  Шурке
досталось  испытание  одиночеством  —  медленный  и  тоскливый
исход.  Справедливо  ли?..  Но  тут  вот  еще  какое  может  случиться
спасение:  не  найдет  он  дорогу.  Очень  даже  вероятный  случай  —
Шурка  не  такой  ходок  по  ночным  лесам,  как  Коронат  или  Пав¬
ло,  он  же  городской,  с  Лукьяновки,  он  же  с  неоконченным  выс¬
шим  образованием,  ему  карта  нужна.  Это  понятно  каждому  и
любому,  без  карты  он  способен  кругали  по  лесу  крутить,  как
заяц.  Если  он  на  рассвете  не  сумеет  попасть  в  Груничи,  что  тол¬
ку  будет  в  письме?  Никого  он  уже  не  спасет  своим  геройством,
Шурка,  если  не  отыщет  дорогу  и  не  выйдет  в  Груничи  на  рас¬
свете.  У  Парфеника  ведь  точный  штабной  расчет,  Шурка  зна¬
ком  с  оперативными  делами,  понимает.  Кто  сможет  обвинить
Шурку:  заплутать  в  таком  лесу  —  раз  плюнуть.
 А  дела,  кажется,  именно  к  этому  идут:  откуда  взялось  вот
это,  все  в  кочках,  словно  в  шишках,  поросшее  ситником  и  бело¬
головой,  издали  приметной  пушицей,  болотце,  поблескивающее
зеркальцами  воды?  Откуда  такой  густой  осинник,  кажущийся
отсюда,  из-за  болотца,  плотным  сизым  забором?  И  эта  гряда
на  обходе,  сухая,  песчаная,  с  ослепительными  березками  на¬
верху,  с  потрескивающим  под  сапогами  бессмертником  и  цми-
331

ном?  Обманная  ночь  подставляет  все  новые  и  новые  картинки»
и  они  Шурке  незнакомы,  здесь  он  не  ходил.  Луна  высвечивает
странные  корявые  дубы-нелини,  усыпанные  жесткой  и  густой
листвой,  округлые  шары  верб  по  краю  какой-то  заполненной
черной  и  бездонной  водой  канавы,  узловатые  груши-дички  на
полянах...  Да,  совершенно  не  туда  направился  Шурка,  опреде¬
ленно  не  туда.  Это  октябрьский  ночной  лес  водит  его,  как  на
веревочке,  не  выпуская...  Кто  сможет  обвинить  Шурку,  если  он
опоздает,  не  найдя  дорогу,  и  откажется  от  самоубийственного
похода  в  Груничи,  кто?
 И,  размышляя  об  этом,  Шурка  выходит  точно  на  дорогу.  Он
шел  к  ней  с  той  минуты,  как  глянул  на  месяц  и  определил  на¬
правление,  держа  свой  ослепительный  ориентир  на  левой  щеке.
Никак  он  не  мог  сбиться.  Он  видит  перед  собой  заросшие  колеи,
тускло  мерцающие  патроны  на  том  месте,  где  произошел  бой
Павла  с  «охотниками»,  и  сворачивает  по  дороге  налево,  в  Гру¬
ничи.
 Луна  висит  над  лесом  уже  далекая,  отлетевшая,  холодная,
тени  стали  еще  строже,  и  предутренний  холод  ведрами  льется
на  землю,  стелется  по  траве,  оседает  осенней  росой.  Ночь  ле¬
дяными  ножницами  подрезает  черенки  у  листьев,  устраивает
в  воздухе  мельтешню  и  кружение,  нисколько  не  заботясь  о  зри¬
телях.  У  природы  своя  игра,  свои  заботы,  и  нет  у  нее  ни  лю¬
бимцев,  ни  недругов,  для  нее  все  равны,  кто  участвует  в  вечной
смене,  вечном  обороте,  человек  или  лист.
 С  загадочных,  бесконечных  высот  мироздания  человек,  бре
дущий  по  ?далоторной  полесской  дороге,  неразличим,  словно  кап¬
ля  на  стекле  в  дождливый  день.  Холодно,  неуютно,  тоскливо
человеку  на  такой  дороге,  даже  если  бредет  он  по  мирным,  не¬
значительным  домашним  делам.  Но  кто,  скажите,  будет  брести
по  мирным  и  нетревожным  делам  в  октябрьскую  ночь  сорок
второго  года?  Темно,  темно  на  земле.,-,
 14
 Темно!..  А  в  хате  потрескивает  лучина,  полесская  военная
свеча,  а  в  печи,  за  снятой  заслонкой,  красные  мерцающие  уго¬
лья,  долгий  жар,  и  железный  рогач  ловко  подхватывает  прокоп¬
ченный  горшок  с  томящимся  полесским  борщом.
 —  Сынок,  сядай,  сядай,  иде  ж  то  ты  всю  ночь  блукаешь?..
Голодный,  либонь  *...  Ой,  боже  ж,  как  же  вас  война  от  матки
оторвала,  как  ветром  разнесла...  Как  же  ж  вы,  детохны,  знемо-
гаете  сами-самесеньки?..  Ой,  беда  волочится  за  вами,  как  го¬
*  Наверно.
 332

лодное  лето...  Сядай,  сядай  о  тут,  у  куточек,  до  печи,  грейся,
ты  ж  захэлолый  увесь...  И  лицо  вон  у  тебя  все  как  дротом  ко¬
лючим  рваное,  ой  натерпелый  ты,  сыночек!
 У  хозяйки  ссохшееся,  выжженное  печью  и  солнцем  лицо,
глаза  темными  зернами  среди  морщин,  мягкий,  текучий,  как  ре¬
ка,  говор.  Что  за  язык  придумало  ты,  Полесье,  болотный  и  ча¬
щобный  край,  смешав  белорусский,  русский,  украинский  напевы
и  создав  речь  гостеприимства,  доброты  и  жалости?  Век  бы  слу¬
шал  эту  речь,  как  песню,  засыпал  бы  под  нее  и  просыпался.
 —  Та  бери  ж,  посербай  борщику,  бочком  до  печи...  оно  и
наварнее  выйдет,  горячее...  Постный  борщичок,  да  ничего,  все
же  у  ложку  льется,  а  в  печи  варится...  И  хлебец,  хлебец  карто¬
фельный...  Да  чего  ж?  А  было  б  у  нас  стольки  муки,  скольки
у  нас  масла  нема,  таких  бы  пирогов  напекли...  на  весь  хатный
полк...
 Вот  и  улыбка  прорвалась  сквозь  боль  и  легла  приправой
в  пустую  деревянную  солонку,  почерненную  временем,  —  бери,
бери,  повкусней  выйдет.  Такой  уж  край  ты,  Полесье,  все  ста¬
вишь  ты  на  стол:  что  есть  и  чего  нету.  «Хатный  полк»  глядит
с  полатей  в  шесть  пар  темных  пасленовых  глаз,  «хатный  полк»
удивляется,  он  прикован  детским  любопытством  и  завистью
к  твоему  черному  автомату  и  твоей  мужской  партизанской  доле.
 Нехитер  борщ,  незамысловат,  отвар  грибов,  бурака  и  капу¬
сты,  но  дымится  он  на  столе,  колебля  желтый,  трескучий  язы¬
чок  лучины,  раскачивая  штопорный  дымок,  и  призывает  к  не¬
торопливому  разговору,  соседской  дружбе  и  долгой  памяти.  Печь,
отдав  горшок  и  опустев,  колышет  уголья  и  дышит  теплом,  за¬
ботой,  покоем.
 Как  же  ты  попал  сюда,  Шурок?  А  очень  просто:  ноги  при¬
несли.  Шли  они  в  Груничи  и  повстречали  уже  поблизости  от  се¬
ла  развилку,  где  глухая  заросшая  дорожка  превращалась  в  на¬
хоженную,  потому  что  вливалась  в  нее  поперечная  выбитая  троп¬
ка,  белая  среди  кустов  под  высокой  луной.  И  пошли  ноги,  за¬
плетаясь  от  неуверенности,  по  этой  тропке  в  сторону  от  Груни-
чей.  А  в  стороне  —  поляна,  на  поляне  —  три  хаты,  темные,  как
прошлогодние  скирды,  за  ними,  на  отшибе,  возле  большой  при¬
земистой  клуни  с  пятнами  проплешин  на  соломенной  крыше,
четвертая,  и  в  этой  хате  маленький  огонек  лижет  мутное  стекло.
Понесло  Шурку  к  огоньку,  будто  поденку  теплым  током  возду¬
ха.  Вдруг  тот  самый  сказочный,  счастливый  случай,  вдруг?..
Заходишь  —  знакомое  лицо,  комиссарские  усы,  рубленые  же¬
сты,  уверенность  и  сила.  «Я  следом,  Домок.  Батя  послал...  До¬
кладывай...»  И  все  выложит  Домок,  и  свою  слабость  в  колен¬
ках  не  утаит,  и  спросит:  идти?  И  если  скажут  «иди»  —  пой¬
333

дет  легко.  Но,  может,  скажут  все-таки  то  самое,  спасительное:
«Стоп,  перемена  обстоятельств,  егеря  снялись,  долой  ненужный
героизм  и  спасибо  тебе,  Доминиани,  за  эту  муку  и  порыв...»
 В  окошке  из  битого  и  прихваченного  бумагой  на  картофель¬
ном  клее  стекла  картинка:  тьма  по  углам,  а  посреди  лучина,
у  лучины  женщина  в  платке  и  куртке,  перед  ней  на  столе  ре¬
бячья  обувка  —  валенки,  бурки,  чуни,  а  в  руке  кривая  игла-
«цыганка»  с  длинной  нитью  лоснящейся  провощенной  дратвы...
Сел  Шурка  на  завалинку,  набитую  к  зиме  соломой  и  засохшим
навозом:  не  хотят  идти  ноги.  Слабый  свет  из  окошка  падал  на
крепкую  еще  вишневую  листву,  рыжий  на  белом,  лунном.  Дер¬
жал  этот  свет  Шурку  за  плечи,  не  пускал:  постой,  посиди...
Лился  этот  свет  из  далекого  чернобыльского,  хуторского,  из
лукьяновского  детства,  голос  у  него  был  знакомый,  теплый  и
уговорчивый.
 Да  немного  же  просит  у  жизни  Шурка:  только  зайти  и  поси¬
деть  за  столом!  И  он  осторожно,  чтоб  не  напугать,  постучал
в  темную,  тяжелую  дверь,  сбитую  из  вершковых  досок-самопи-
лок...  И  так  оказался  в  хате,  в  тепле.
 —  Поел  горяченького,  сынок?  А  ты  на  печь,  на  печь  поле¬
зай,  ничего,  потемну  сюда  немцы  не  ходят,  а  до  свету  я  тебя
подниму.  Я  вот  мужицким  делом  займусь,  подшивкой...  Ой,  сна¬
шивают  они  обувку,  скорее  лучины  горит.  Не  поспеть  за  ними,
то  то,  то  се.  А  коли  день  за  рога  не  ухопишь,  за  хвост  уже  не
споймаешь,  вот  ночью  и  шью...
 Нельзя,  а  ноги  несут  на  печь  —  вот  только  на  часок.  Ну  на
полчаса.  Ничего,  хозяйка  разбудит,  и  дверь  откроет,  и  прово¬
дит  —  дорога  никуда  не  убежит.  Только  немного  тепла  и  по¬
коя.  Свет  лампады  в  покуте,  пучки  трав  на  стенах,  запах  бес¬
смертника,  гусиной  травки,  любисточка,  воробьиной  кашки...  по¬
лесский  настой.  Шурка  вырос  на  нем  и  набрал  силу,  окреп  и
возмужал.  Городским  головастиком,  золотушной  кривоножкой
привозила  его  Дана  на  чернобыльский  хуторок,  и  запах  этих  ле¬
чебных  трав,  запах  леса,  парного  молока,  песчаной  земли  кру¬
жил  и  баюкал  Шурку.
 —  Погрейся,  сыро  в  лесу,  насквозь  прошибает  жовтень,  мок¬
ро:  от  ветра  болезнь  на  неделю,  а  от  воды  —  на  век...  А  мы
постережем,  не  бойся,  видпочивай...  Василько,  Василько,  вста¬
вай-ка,  сынку,  поднимайсь,  иди  на  двор,  в  клуню,  там  постере-
жи,  чтоб  какие  немцы-полицаи  не  заявились.  Сквозь  дырявую
стреху  сядь  подывысь...  Та  не  засыпай,  сынку,  щипли  за  нос,
не  засыпай.
 Вскакивает  с  готовностью  пасленовоглазый  Василько,  шле¬
пает  босыми  пятками:  «Зараз,  зараз,  я  швиденько,  мамо».  Те¬
334

перь,  Шурка,  можешь  быть  спокоен:  Василько,  полесский  вы¬
кормыш,  лесной  дичок,  услышит,  почует  за  версту,  остережет.
 О  русская  печь,  партизанская  мать!  Скольких  ты  спасла  от
холодной  смерти,  от  сквозного,  пробивающего,  как  пуля,  каш¬
ля,  от  зыбучих  лихорадок,  злого  горячечного  бреда,  жгучих  и
леденящих  малярийных  ударов,  дрожких,  изнурительных  озно¬
бов,  от  всех  лихоманок,  бледнух,  трясух,  маяльниц,  костоломок,
ворокуш,  от  приступов  многих  странных  и  губительных  болез¬
ней,  которыми  награждают  стылые,  темные  леса  и  болота.
Скольких  бездомных,  идущих  от  одного  ненадежного  пристани¬
ща  к  другому,  согнувшихся  под  сырыми  ветрами,  напоил  и  по¬
ставил  на  ноги  твой  мягкий  оздоровительный  жар,  скольких  под¬
держала,  не  дала  упасть  добрая,  теплая  кирпичная  ладонь  тво¬
его  свода!  Сколько  успокоительных  слов  нашептывала  ты
отчаявшимся,  потерявшим  надежду  людям,  погружала  в  слад¬
кий  и  дремотный  туман  выздоровления,  возвращала  силы  и  ве¬
ру!  Как  поддерживала  всех,  лежавших  дозором  в  снегу,  в  чер¬
ных  знобких  торфяниках,  в  глинистой  придорожной  слякоти,
мысль  о  твоих  недремлющих  углях,  о  твоем  алом  сигнале,  дру¬
желюбном  и  неторопливом,  трескучем  твоем  говорке,  сочащемся
из  глубины  пода!..
 И  не  болен  Шурка,  да  бьет  его  дрожь,  не  обескровлен  он  ра¬
ной,  а  щеки  у  него  берестяные,  глаза  же  под  наплывом  тяже¬
лых  век,  наследные  глаза,  светятся  светло-голубой  стылой  пу¬
стотой.
 —  Ой,  сынок,  видать,  хвороба  к  тебе  привязалась  липучая.
Что  ж  ты  зробишь,  такая  пошла  военная  жизнь,  клятая...  По¬
лежи,  потеплись.  Сыночки  вы,  сыночки...  Самая  пора  вам  для
веселья,  но  счастье  ваше  цедится,  а  несчастье  льется.  Когда  яс
этот  дождик  кончится?  Проклятые,  проклятые,  пришли  —  на
головах  железо,  ровные  и  гладкие,  как  колоды,  без  души...  Им
наша  боль  как  мох  под  ногой...
 Шурка  слушает  быструю  речь.  Говори,  говори,  хозяйка,  толь¬
ко  не  молчи.  Время  летит  над  лесом,  над  полями,  ветер  несет
с  востока  рассвет  на  неслышных  крыльях,  а  здесь,  в  защите
бревенчатых  стен,  он  как  будто  не  страшен,  этот  ветер,  не  вла¬
стен  он,  не  в  силах  выдуть  тепло,  густо  текущее  из  кирпичной
печной  крыши  и  одолевающее  Шуркин  озноб.  Говори,  хозяйка...
Я  слышу  и  не  слышу  твои  слова,  я  лечу  далеко,  в  чернобыль¬
ские,  лукьяновские  времена...
 Кто  и  зачем?  Зачем  и  кто?  Вот  в  такую  же,  быть  может,
осеннюю  ночь  тощий  и  длинный  человек  с  прозрачными  глаза¬
ми  под  косым  наплывом  век,  бывший  поручик  и  бывший  форти¬
фикатор,  ищущий  еды,  тепла  и  новой  родины  в  мятежном  мире,
335

зашел  в  такую  же  хату  с  лучиной,  зашел  с  опаской,  словно
в  чужой  мир,  забрел  и  остался,  чтобы  сквозь  накаты  тифозного
бреда  слушать  мягкую  и  утешающую  речь,  чтобы  в  темной  пе¬
лене  видеть  ласковое  округлое  лицо,  путая  его  с  женским  ликом
в  окладе,  и  лицо  это  проступало  все  отчетливее,  и  вышло  так:
из  чернобыльских  мест,  из  страны  загадочного  для  фортифика¬
тора  мужицкого  гнева  увел  он  Богдану,  батрацкую  дочь.  Или
так:  из  распадающегося  обломками  старого  мира  выхватила  жа¬
лостливая  Богдана  оторопелого,  неприкаянного  фортификатора?
 Все  же?..  Мать  ходила  на  цыпочках,  охраняя  фанерную
дверь  в  отцовскую  комнатушку,  где  он  сидел  за  астрономиче¬
скими  таблицами  (а  бывало,  Шурка  знает,  за  «Графом  Монте-
Кристо»  в  издании  «Ашетт»  с  прекрасными  рисунками,  на  мяг¬
кой  рисовой  бумаге),  мать  прижимала  к  губам  палец,  видя  за¬
думчивого  отца,  мать,  схватив  узелки,  сбегала  вниз,  на  плос¬
кий,  как  блюдо,  приставленный  к  лукьяновским  спускам  Подол,
чтобы  в  галдеже  Житного  рынка  заняться  сложным,  головолом¬
ным  обменом,  не  менее  сложным,  чем  астрономические  таблицы
и  каталоги  Бесселя.  Мать  говорила:  отец,  отец,  отец...  она  вер¬
телась  вокруг  него,  взъерошенная,  как  птаха,  и  они,  шумные
лукьяновские  новожилы,  знали:  о,  отец...  Отец!  Это  да!  Это  са¬
мый  умный,  самый  знающий,  честный,  добрый...  Мать  мыла  по¬
лы,  пела,  шила,  вставляла  в  окна  вату,  набивала  завалинку  су¬
хим  навозом,  белила  печь,  торговала,  ходила  на  ликбез,  вы¬
прашивала  ордера  на  детодежду,  ругалась  и  мирилась  с  сосе¬
дями,  ездила  к  братьям  на  хутора  за  речкой,  разводила  кур  и
кролей,  и  отец  шел  через  эту  надоедную  суету  прямо  и  строго,
не  касаясь  низменных  дел...  «За  пана  вышла  Дакка,  ей-бо,  за
пана,  от  шоб  я  вмер!»  —  «Ну?  Данка,  дура  наша?»  —  «И  шо
он  в  ней  нашел,  таке  мале,  як  цыпля,  и  розуму  чуть-чуть...
А  важный...  дывысь,  важный,  дийсно  пан.  в  макинтоше,  прямой
та  худой,  як  лестница».
 Случалось,  отец  выводил  их  в  город,  и  они  шли  следом,  в  за¬
таенном  трепете  обожания  и  гордости.  И  отец,  влюбленный
в  Киев,  показывал  им  дома,  построенные  Городецким,  тем  Горо¬
децким,  которого  отец  (о!  о!)  видел,  когда  был  мальчишкой,
караимскую  кенасу  —  молельню  в  восточных  завитушках,  явив¬
шуюся  из  «тысячи  и  одной  ночи»  и  ставшую  кинотеатром,  высо¬
кий,  очень  высокий  доходный  «замок»  Ричарда  Львиное  Сердце
на  кривом  Андреевском  спуске,  который  стекал  к  Подолу  ручь¬
ем  из  булыжников,  и  таинственный,  головокружительный,  маня¬
щий  дом  с  морскими  чудищами  на  обрыве  за  театром  Франко,
за  плакучими  вербами,  и  музей  с  дремлющими  львами,  стере¬
гущими  улицу,  которая  вела  в  кривом  и  веселом  подъеме  к  за-
 336

гадочной,  пещерной,  монашеской  Лавре.  Отец  открывал  перед
ними  город  бережно  и  неспешно,  как  старую  шкатулку  с  фото¬
графиями  и  семейными  реликвиями,  и  они  млели,  слушая  его,
но  все  же  оставались  сыновьями  хуторской  Данки  и  вдруг  не
выдерживали,  и  тогда  отец  останавливался,  глядя  на  них  изум¬
ленно  из-под  напущенных  век,  как  будто  впервые  увидев  их  бе¬
лые  отглаженные  рубахи  из  бумазейки,  их  красные  галстуки,
их  розовощекие  круглые  хулиганистые  лица,  с  щедро  подарен¬
ными  матерью  конопушками;  строго  растянув  рот,  он  слушал  их
уличную  бойкую  болтовню  на  киевском  неподражаемом  суржи¬
ке  *  —  языке  окраин.  «Як  це  в  замке  князь  Урусов  жил  —
один  на  шесть  этажей?..»  —  «Уверх-униз  бигав?..»  —  «Робить
нема  чего  было,  вот  и  бегал...»  —  «Чему  в  кенасе  один  бог,
а  в  церкви  —  другой?..»  —  «Тому  что  его  никто  не  видел...»  —
«А  я  в  кенасу  хочу,  Шур,  там  «Путевку  в  жизнь»  показы¬
вают».
 В  случайном  соседском  шепотке,  в  быстром  обороте  голов
на  Прорезной  или  на  Крещатике,  где  узнавали  отца  какие-то
люди  в  затертых  пиджачках  со  следами  споротых  чиновничьих
пуговиц,  во  вздохах  заезжей  тетки  в  строгом  пикейном  ворот¬
ничке,  они  читали,  угадывали,  ловили:  а...  Дана...  не  ровня,  не
чета,  не  одного  куста  ягодка,  не  одного  поля  травка...  окру¬
жили,  заездили,  посадили  на  шею...  ах,  затуркали,  испортили
жизнь,  пригнули  к  земле,  опростили,  укатали...  а  был,  был,
был...  И  они,  маленькие  Доминиани,  конопушные  кукушечьи
детки,  подброшенные  революцией  на  Лукьяновку,  щурились,  от¬
водили  глаза,  чувствуя  смутную  свою  и  материнскую  вину.
Отец,  о!..  А  мать  мыла  полы,  подоткнув  длинную  юбку,  мать
пела,  как  будто  не  замечая  дующего  отовсюду  разлучительного
сквознячка,  мать  легко  мирилась  со  своей  ролью  и,  застегивая
на  отце  накрахмаленный  ворот,  отправляя  его  на  школьную
службу,  смотрела  снизу  вверх  просто  и  ясно,  не  желая  ни  о  чем
задумываться  и  принимая  все  как  есть.  Она  мыла  полы  и  ни¬
когда  ни  на  что  не  жаловалась,  как  будто  была  уверена  в  их
общем  бессмертии  и  вечном  союзе,  она  вытирала  пыль  с  отцов¬
ских  книг  и  старых  портретов  и  пела,  она  пела  и  катала  от¬
стиранное  белье,  намотанное  на  качалку,  длинным  зубчатым
рубелем.
 И  только  потом,  чуть  позже,  смутно  —  а  еще  позже,  уже
в  лесах,  ясно  и  определенно  —  открылось  Шурке  то,  что  сумела
сделать  мать  в  своей  незаметной,  безостановочной  мельтешне,
 *  Суржик  —  буквально  смешанная  ржаная  и  пшеничная
мука,  иносказательно  —  смешанная  русско-украинская  речь.
 22  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3
 337

в  стуке  рубеля  и  старой  зингеровской  машинки,  в  пении  «Лю-
бисточка»  и  «Чумарочки»,  копке  огорода,  вынашивании  и  вы¬
кармливании  Сережки,  Андрюшки,  Лягвушки...  Челночком  не¬
приметным  сновала  она  вокруг  отца,  соединяя  тысячью  нитей
с  новым  и  непонятным  для  него  миром,  разгоняла  недоумение,
как  злой  дым,  расчищала  колючий  терн,  не  боясь  занозить  ла¬
дони,  и  смехом,  ласковой  воркотней  и  агуканьем  над  младен¬
цем  она  рассеивала  отцовские  обиды,  потому  что  на  жизнь  нель¬
зя  обижаться,  и  мать  это  знала  хорошо,  лучше,  чем  высоколо¬
бый  и  грамотный  отец;  жизнь  шире  всех  наших  представлений
и  взглядов,  она  может  быть  только  правой,  она  знает  только
вольное  и  широкое  течение  и  отшвыривает  обижающихся,  зата¬
ивших  зло,  как  мусор,  пену,  щепу.  Мать  знала...  И  когда  отец
приходил  осыпанный  кирпичной  пылью  и  известкой,  часами
просидев  на  месте,  где  совсем  недавно  был  Михайловский  мона¬
стырь  с  его  куполами,  заметными  чуть  ли  не  из  Чернигова,  из
заднепровских  далей,  и  где  сооружали  теперь  невиданной  вели¬
чины  здания,  памятники  новой  эпохи,  йли,  выстуженный  днеп¬
ровскими  ветрами,  возвращался  со  старого  и  тихого  кладбищен¬
ского  склона,  близ  Аскольдовой  могилы,  превращаемого  в  парк
с  гигантским  Зеленым  театром,  когда  отец  шел,  не  стряхивая
известку,  глядя  прямо  онемевшими  глазами,  не  в  силах  понять
наплыва  иной,  шумной  и  неразборчивой  в  своем  буйстве  жизни,
мать  бегала  сама  не  своя,  забросив  детей,  «зингера»,  шитье  алых
галстуков,  сбор  лекарственных  трав  на  откосах  Лукьяновки  и
женкурсы  при  домкоме;  наконец  не  выдерживала,  стучалась
в  фанерную  дверь  и:  «бу-бу-бу...  ло-ло-ло...»
 Лицо  —  в  отцовское  угловатое  плечо,  певучий,  быстрый
хуторской  говорок  —  скрипкой  к  ворчливому  бубну  отца.  «Та,
Шурочка,  ну  што  ж  ты  дывуешься,  как  тот  журавель...  Ну  чи
мало  дурней  на  белом  свете?  Ну  ты  гляди,  сколько  ж  люди
хочут  переделать,  а  где  ж  для  такой  великой  работы  одних  ум¬
ных  набрать?  И  дурни  попадаются,  как  с  неба  падают...  Так  шо,
казниться?  Ты  бачь,  пан  Сырочевский  был  у  нас  в  Крыжатках,
такой  разодетый  пан,  интересного  образа  и  с  заграничным  вос¬
питанием,  и  стал  он  церкву  строить  в  честь  рождения  первого
сыночка,  двадцать  лет  дожидался  пан  —  моя  мать  его  помнит,
видала  близко,  как  свою  руку,  —  а  год  вышел  сухой  и  голод¬
ный,  такой,  что  собачьего  лаю  не  слышно,  и  дети  титьку,  как
сухой  полынь,  берут  и  выплевывают...  А  пан  церкву  строит...
У  народа  плач  и  заворот  кишок  от  житных  высевок  и  лебеды...
Ну  чтоб  тому  пану  деньги  не  в  позолоту,  а  в  добрый  мир,  по-
людски  для  помощи...  Как  же  ж  он,  пан,  с  грамотой  выше  си¬
вой  головы,  оказался  дурень  без  человеческого  понятия?..  Как
338

же  он  думал,  не  обернутся  слезки  камешками?..  Ой,  Шурочка,
жить  будем,  а  что  разум  людям  не  дал,  время  подарит...»
 Мать  сквозь  распахнутое  стекло  глядела  на  все,  что  твори¬
лось  вокруг,  и  никогда  не  тянулась  на  цыпочки,  чтобы  докуч¬
ливо  и  неудобно  высматривать  через  форточку.  Она  шла  в  ветер
и  сквозняки  и  отца  тянула  за  собой  в  открытый  мир,  она  бега¬
ла  с  детворой  в  кинотеатры  и  разучивала  «Каховку»,  возила
свой  выводок  на  хутора,  к  усатым  братьям,  сумрачно  и  дотошно
осваивавшим  колхозный  трактор,  собирала  с  сыновьями  лечеб¬
ные  травы  и  рассказывала  «казочки»  о  вовкулаках-оборотнях,
помогала  школьной  поварихе  готовить  кондеры  из  молотого  го¬
роха  и  шила  для  форпоста  зеленые  юнгштурмовки  и  тельманов-
ки...  И  вышло  так,  что  видела  она  далеко-далеко,  дальше  муд¬
рого  отца,  и  знала  то,  чего  не  знал  он,  и  кругом  оказалась
права.
 Приезжая  тетка,  строгая,  высокая  и  чужая  родственница,
поджатые  губки,  жалеющая  Александра  Алексеевича  и  вошед¬
шая  в  шумную  лукьяновскуто  хатенку,  как  входят  в  холодную
воду,  подбирая  подол,  произнесшая  страшное  словцо  «деграда¬
ция»,  слабой  и  одинокой  тенью  прошла  как  по  чужой  земле  и
исчезла  где-то  в  дачной  киевской  окраине,  окруженная  любя¬
щими  собачонками...  фамильный  осколочек,  бедная...  чопорное
кружевце  на  суровой,  но  крепкой  дерюге  нового  мира.  «Но  она
должна  бы  быть  нянькой,  кухаркой,  Александр...  вот  в  чем  тра¬
гическое  несоответствие...  Брат  мой,  брат...»  А  маленькая  Дана,
кухарочкэ,  гирька  на  тонкой  интеллигентной  отцовской  шее,  пе¬
вунья  Данка,  любительница  сияющих  дощатых  полов,  прицепи¬
ла  потерянного  Александра  Алексеевича  к  преобразованной
жизни  осторожно  и  бережно,  как  пальто  к  вешалке;  душой
ощущая  незаменимость  и  нужность  каждой  живой  души,  она
сберегла  фортификатора  в  самый  трудный  час  и,  пожалев  и  по¬
любив,  продолжала  сберегать  долгие  годы,  батрацкой  своей,
уверенной  в  правоте  яростью  отстаивая  от  всяких  кавалерий¬
ских  наскоков  со  стороны  рубак  под  корень,  она  прикрепила
его  к  земле  крепкими  якорьками,  орущими  и  слюнявыми,  от¬
бив  всякие  мысли  о  конце  света  и  тщетности  упований.
 И  вот  тебе  —  первенец  Шурка,  и  вот  тебе  первенка  Санька..,
тезки,  гляди  в  них,  как  в  зеркало,  рассказывай  им,  что  знаешь,
читай  по  своим  толстым  книжкам  ненашими  словами,  и  вот  еще
в  честь  твоих  дедов  и  братьев  Сережка,  Андрюшка...  только
младшего,  Лягвушку,  Логвина,  оставила  она  себе  (по  усатому
старшему  братцу,  который  приезжал  ставить  хату  у  лукьянов-
•кого  спуска,  а  каждую  осень  на  скрипучей  сноповозке  приво¬
зил  нескладному  свояку,  Телескопу,  картошку  и  капусту).
 22*
 339

А  новых  Домков,  прозрачноглазых,  с  набухшими  веками,  но
круглолицых  и  конопатых  по-чернобыльски,  нисколько  не  рев¬
нуя  к  книгам  на  чужом  языке  и  астрономии,  она  привязала
к  иной,  не  доминиановской  жизни  уже  прочно,  пуповиной  веч¬
ной,  и  произошло  это  само  собой  на  хуторских  вечеринках,
в  лукьяновском  простецком  полудеревенском  быту,  в  ночной
пастьбе,  огородных  делах,  песнях,  стрекоте  «зингера»...  и  они
шли  по  новым  стежкам,  среди  школьных  и  пионерских  забот
естественно  и  просто,  как  дети.  Вдаль  глядела  она,  бабьим  серд¬
цем  чувствуя,  что,  как  бы  и  кто  ни  точил  язык  об  оселок  сплет¬
ни,  делает  она  все  как  надо  и  дети  докажут  ее  правоту,  как
озимь  доказывает  себя  лишь  на  ту,  еще  не  видную  никому  вес¬
ну.  Будет  клевать  их  жизнь,  будет  перекатывать  по  мелким  стек¬
лышкам,  оставшимся  от  расколотого  доминиановскогэ  хрусталя,
от  высоких  зеркал,  от  магазинных  витрин,  будет  еще  продувать
в  холодных  сквозняках,  отбившихся  от  снежной  очистительной
бури,  будет  спрашивать  за  других,  прошлых,  в  поспешности  боль¬
ших  переделок,  но  устоят  они,  устоят,  не  озлобятся,  не  закроются
фанерной  дверью,  не  запечатают  губы  скучной  сургучовой  ухмы¬
лочкой...  Поймут.  Хочешь  огня  —  так  дыму  потерпишь,  а  бу¬
дешь  сыт  —  так  напиться  найдешь.  И  будут  ее  дети  держаться
прочно  и  окажутся  нужны,  придутся  к  месту.
 Так,  наверно,  могла  бы  сказать  маленькая  Богдана,  но  не
говорила  она  никогда  очень  длинных  и  складных  фраз,  а  про¬
сто  смеялась,  мыла  полы  и  люлякала  своих  младенцев,  тара¬
щивших  глаза  в  неведомый  свет.  И  научила  она  это  юное  пле¬
мя  любить  и  уважать  нескладного  отца,  и  оказалась  эта  их
безоглядная  любовь  самой  сильной  поддержкой  ему  и  доказа¬
тельством  осмысленности  и  величия  жизни.  Кругом  она  вышла
права,  Дана...
 —  Ой,  лишенько-бо!..  И  созвал  нас  в  Груничах  комендант,
из  себя  гладкий,  як  желудь,  при  полициантах,  и  прочитал  про
налог.  А  мой-то,  мой-то  дурень  возьми  и  скажи!  Другой  чего
подумает,  так  про  себя  в  процент  кладет,  а  мой  каждую  думку
людям  кидает,  такой  безжалостный  до  себя.  «Чому,  —  гово¬
рит,  —  не  положа  ищут?  Чому,  —  говорит,  —  с  вербы  груши
околачивают?  Нова  власть,  а  што  в  рот  класть?..»  А  он  на¬
чнет,  так  не  остановить.  Он  заходится,  як  Берко  на  ярмарке,  ведь
он  газами  травленный  еще  в  царскую,  перлистическую...  Поли-
цианты  ему  путы  на  ручки  —  и  на  повозку.  И  сгинул.  Кто  го¬
ворит,  в  городе  в  криминале*  его  видал,  кто  в  таборе**...  Хо¬
*  Тюрьма  (укр.,  местн.).
 **  Лагерь  (укр.).
 340

дила  пэ  начальству.  Э!..  Сидят  гордые,  як  собака  в  лодке,  зыр¬
кают  из-за  стола:  «Не  погибла  —  и  добре».  И  остались  мы  без
хозяина...  А  бо!  Вот  сама  шью,  а  он-то  был  мастер  такой,  что
со  скорлупы  яичко  робил...
 Печь  дурманит  голову  Шурке,  мысли  текут-выотся  белой
туманной  пряжей...  Ты  здесь,  ты  дома,  среди  своих,  и  говорок
хозяйки  тебе  родник  и  спасение.  Ты  хуторской  и  городской,  ты
стоишь  на  брусчатке  и  на  колхозной  пашне,  в  тебе  сошлись
несхожие  поколения,  как  журавли  в  клине,  наделив  прозрачны¬
ми,  внимательными  глазами  рационалиста  и  смеющимися  коно¬
пушками  неунывающих  хуторских  батраков...  Ну  хорошо,  хо¬
рошо,  Домок,  Доминиани,  Александр  Александрович,  а  что  ж
теперь-то  делать?  Зачем  ты  залез  в  прошлое,  в  эти  дебри,  за¬
чем  открыл  и  выпотрошил  бабкины  кублы  *?
 Значит,  нужно.  В  дальнюю,  очень  дальнюю  дорогу  идти.  Не
соберешься,  не  выпотрошив  все,  что  накопилось,  отбросив  лиш¬
нее  и  взяв  то.  без  чего  не  обойтись.
 —  Ой,  уж  он^го  был  мастер...  Сам  с  пинчуков,  с  Заречья.
По  коже,  по  дереву,  все  мог.  Только  пыхал  сильно,  обожженный
был  газом.  Через  то  в  дуду  не  мог  дуть,  а  любил  дуже.  До  му¬
зыки  был  способный.  Как  радио  в  Груничах  поставили,  в  клубе,
палку  эту  выставили  в  небо,  так  ходил  слухать,  как  играют.
Сидит  и  слухает,  будто  пришитый...  Такой  вот  нескладный.
Ой  бо?
 Ты  мог  бы  жить  в  иных  землях,  с  иным  народом,  Шурка,
потомок  чуждого  рода?  Отец  учил  теба  многому,  он  открывал
тебе  целые  миры,  таившиеся  в  старых  книгах,  и  рассказывал
о  прекрасных  землях,  о  нежных  и  тихих  людях,  и  прошлое  пре¬
вращалось  в  этих  рассказах  в  легенду  и  манило,  завораживало
тебя.  Если  бы  ожили  твои  мечтания  о  лазурных  краях,  ровных
песчаных  пляжах,  юных  и  тонких  женщинах  в  длинных  пла¬
тьях,  о  высоком  солнце,  негромкой  и  чистой  речи,  покое,  радо¬
сти  долгой  и  легкой,  как  печаль...  «снился  мне  сад  в  подвенеч¬
ном  уборе...»,  смог  бы  ты  покинуть  свой  несчастный  край,  Шу¬
рок?  Но  ты  же  покинешь  его,  Шур,  ты  уйдешь  безоглядно,  как
только  свернешь  от  Груничей  и,  обогретый  печалью  и  гостепри¬
имством,  скроешься  в  лесу...  Ох,  Шур.
 ...Они  хохочут  невпопад  и,  напившись,  ругаются  и  скреже¬
щут  зубами.  Ты  можешь  получить  в  ответ  на  открытую  улыбку
взгляд,  полный  подозрительности,  и  короткое,  как  зуботычина,
«буржуйчик»...  Тебе  бывает  одиноко  и  неразделенно  даже  в  тол¬
*  В  Полесье  так  называли  бочки,  заменявшие  в  бедных  ха¬
тах  сундуки.
 341

пе  у  костра,  но  уити  от  костра  ты  не  можешь,  потому  что  даль¬
ше  —  полное  одиночество  и  ночь.  Ты  связан,  связан,  Шурка,  ты
не  можешь  уйти.  И  Павло,  и  Коронат,  и  Микола,  и  те  безымян¬
ные,  кого  ты  не  видел,  только  слышал  в  крике,  когда  бежал
за  таратайкой  краем  болота,  и  многие  другие,  кого  потерял  в  ав¬
густе,  в  роте,  а  позже  —  в  лесном  отряде...  ты  с  ними  связан.
Отбросить,  забыть,  признать  свое  особое  право,  а  они  —  только
соломка,  перегной?  Их  дело  ложиться  костьми,  выталкивая  те¬
бя,  спасать,  уводить?..  Павло  на  твоем  месте,  не  задумываясь,
зашагал  бы,  он  побежал  бы  хищной  рысцой  к  Груничам,  он  по¬
бежал  бы,  чтобы  вручить  письмо,  приклеив  к  нему  свою  жизнь,
как  марку.  Он  бы  не  колебался.  И  Коронат  отправился  бы  без
страха,  он  только  повздыхал  бы,  покряхтел  и  медленно,  не  от¬
клоняясь,  почапал  бы  к  Груничам.  Ты  жил  под  защитой  этих
людей,  Шурка,  а  теперь,  оказавшись  на  семи  ветрах,  ты  ищешь
права  на  исключительность?  Ты  уйдешь  в  сторону  и  соединишь
себя  с  теми,  на  портретах,  строгими,  застывшими,  как  в  стек¬
лянных  банках,  сумевшими  оторваться,  возвыситься,  вскараб¬
каться  по  крутому  булыжнику  к  особнякам  Печерска,  ты  вер¬
нешься  в  то  прошлое,  от  которого  так  настойчиво  и  мягко  уво¬
дила  своего  мужа  крестьянская  дочь  Данка?..  Нет.
 Как  было  просто  еще  час  назад,  всего  лишь  час  или  два,  ко¬
гда  они  были  все  вместе,  когда  курили  под  брезентом,  задыха¬
ясь  от  общего  дыма...  Ты  был  счастлив  с  ними?  Да-да!  Да!
Шурка,  да  ведь  они  питали  тебя  своим  талантом,  своим  всеуме-
нием,  спокойствием,  своей  ясностью,  надежностью.  Как  назвать
этот  талант,  кто  знает?  Он  необъясним,  как  жизнь.  Но  этот  та¬
лант,  буйный  и  свободолюбивый,  швырнул  их  в  леса  на  гибель¬
ное  существование,  лишь  бы  не  подчиниться,  не  поддаться,  не
лечь  ничком,  закрыв  затылок  руками.
 ...Шурка,  ты  должен  сделать...
 И  этот  талант,  неуловимый,  не  поддающийся  определению,
жил  в  медлительном  Коронате,  в  буйном  безжалостном  Павле,
в  певце  и  гармонисте  Миколе,  веселом  разведчике...  Что  это
такое?..  И  в  матери...  Как  она  сумела  стать  вровень  с  отцом,
как  сумела  провести  его  нежно  и  неотступчиво  через  все  выби¬
тые  ступеньки?  И  революция,  время,  породившее  тебя,  разве
это  не  разлив  таланта,  не  протуберанец,  не  выплеск  энергии,
жгучей,  но  рождающей  жизнь?  Эти  люди...  они  не  могут  немо
терпеть  будничные  обиды  и  несправедливости,  и  если  уж  сча¬
стья  —  то  всеобщего,  невиданного,  громогласного,  если  воли  —
то  чтоб  плескалась  без  берегов  и  полушарий.
 О,  Шурка,  тебе  бы  жить  и,  постигнув  загадку  чужой  и  своей
жизни,  написать  обо  всем,  рассказать,  посеять  слова  хотя  бы
342

на  малой  лесной  пашне,  чтоб  проросли  потом,  после  тебя,  для
тех,  кто  будет  жить  в  иное  время.
 ...А  на  Лукьяновне  маленький,  пустой  и  покинутый  дом,  ого¬
род  с  поникшими  прошлогодними  стеблями  подсолнухов,  скрип
фанерной  двери  на  ржавых  петлях,  книжная  пыль  в  дырявых
шкафах,  на  Лукьяновне  фельджандармы  с  бляхами.  Далеко-да¬
леко  увезла  всезнающая  Данка  своего  длинного  седого  форти¬
фикатора  и  выводок  светлоглазых  —  в  белые  поля  России.  Ес¬
ли  бы  ты  вернулся,  Шурка,  ты  бы  сказал  удивительные  слова
матери,  ты  бы  сказал,  что  все  понял  в  лесах,  в  последний  час.
 ...Надо  сделать.
 —  Ой  беда  ж  наша  падает,  как  дуб  с  горы...  а  тикать  нема
куды.  Что  ж  они  хотят,  серые,  в  железных  казанках  на  голове,
совсем  в  запечье  нас  загнать?  Что  ж  оно  с  нами  будет?  И  ты,
сыночек,  не  знаешь,  и,  мабуть,  сам  бог  того  не  знает  на  спокой¬
ных  небесах...
 Знает  Шурка,  чего  хотят  серые.  Читал.  Стучит,  стучит  маши¬
на,  крутятся  шестеренки,  и  где-то  там,  в  ночи,  за  бревенчаты¬
ми  стенами,  множатся  циркуляры,  расписывая  будущее  Шурки,
его  братьев,  всех  соплеменников  на  многие  годы  вперед.  И  судь¬
ба  этой  хозяйки,  согнувшейся  над  грудой  изорванных  бурок  и
чуней,  судьба  ее  мальцов,  спящих  на  полатях,  судьба  всех  хутор¬
ков  и  сел,  городов  с  обугленными  домами,  судьба  всей  огром¬
ной  земли  под  лунным  небом  —  все  там  учтено,  разграфлено,
пронумеровано.  Назад,  к  строгому  распределительному  порядку!
Чтобы  никакого  смешения,  никаких  протуберанцев,  никакой
вольной  жизни,  с  ее  изломами  и  переменами,  теплыми  и  хо¬
лодными  ветрами,  с  ее  внутренней,  не  подвластной  никому  си¬
лой,  а  только  —  первое,  второе,  третье  (erstens,  zweitens,  drit-
tens);  каждому  —  свое,  каждому  —  свое  место,  кому  верхнее,
кому  нижнее,  на  века,  на  века.  Сидят  высокоученые,  с  прямыми
позвоночниками,  с  глазами-расписаниями,  составляют  схемы  и
графики,  заглядывают  в  книги,  сверяются,  звонят  по  черным
телефонам,  согласовывают,  консультируются,  вносят  поправки,
а  отполированные  «олимпии»  под  пальцами  аккуратных  маши¬
нисток  распечатывают,  отстукивают,  множат  копии  —  к  испол¬
нению,  к  исполнению  (zur  Ausfiihrung)  сейчас,  завтра,  в  течение
месяца,  года,  столетия,  раз  и  навсегда,  раз  и  навсегда.  Хатенку
эту  с  хозяйкой  и  «хатным  полком»  на  полатях  не  видать  в  гроз¬
ном  вращении  механизма  —  давно  уже  соединена  с  тысячами
других  таких  хат  и  их  хозяев,  запущена,  закручена.
 «Важно,  чтобы  на  русской  территории  население  в  своем  боль¬
шинстве  состояло  из  людей  примитивного  полуевропейского  ти¬
343

па.  Оно  не  доставит  много  забот  для  германского  управления.
Эта  масса  расово  неполноценных  тупых  людей  будет  нуждаться
в  руководстве.  Есть  много  путей  для  подрыва  биологической  си¬
лы  народа.  Начальной  целью  политики  по  отношению  к  населе¬
нию  на  русской  территории  будет  являться  доведение  рождаемо¬
сти  до  более  низкого  уровня.  То  же  самое  относится  к  народам
Кавказа  и  Украины...»  «Ухудшение  жизненных  условий  несо¬
мненно  вызовет  резкое  сокращение  населения...»  «Важно  осла¬
бить  русский  народ  до  такой  степени,  чтобы  он  не  помешал  уста¬
новить  господство  в  Европе...»  «Образование  на  новых  землях
должно  быть  лишь  начальным.  Отдельные  молодые  люди  будут
посылаться  для  германизации  и  более  высокого  образования...»
«Украинец  был  и  остается  для  нас  чужим.  В  каждом  случае
простой,  доверчивый  интерес  к  украинцам  и  их  культуре  идет
во  вред  и  умаляет  мощь  и  величие  рейха...»  «Чтобы  приохо¬
тить  украинцев,  которые  сами  по  себе  ленивы,  к  относительно
продуктивному  труду,  надо  согласиться  на  некоторое  их  обеспе¬
чение.  Они  нетребовательны,  и  для  удовлетворения  работающих
достаточно  утреннего  кофе  (ячменного)  или  чая  с  эрзац-хлебом,
в  случае  надобности  —  картошки  или  каши.  Обед  может  прохо¬
дить  без  выдачи  еды,  если  работниками  был  получен  сухой  хлеб.
Лишь  вечером  можно  выдать  горячую  еду:  суп  из  костей,  горох
или  картошку.  Украинцы  не  понимают  обычного  вежливого  об¬
ращения,  принимая  его  за  признак  слабости,  поэтому  распоряже¬
ния  местным  работникам  следует  отдавать  резко  и  громко.
За  порчу  оборудования  следует  подвергать  работников  суровому
наказанию  (тюрьма  и  т.  д.)...»  «Колонизацию  оккупированных  рай¬
онов  начать  немедленно  после  ликвидации  так  называемого  пар¬
тизанского  движения,  руководимого  из  Москвы...»  «Россия
вплоть  до  Волги  должна  быть  поделена  на  немецкие  комисса¬
риаты.  На  территории  от  Волги  до  Урала  должно  быть  основа¬
но  государство,  стоящее  в  таких  же  отношениях  к  нам,  как
Манчжоу-Го  к  Японии».  «Радикально  и  неуклонно  должно  произ¬
водиться  выселение  местных  жителей...  К  1962  году  в  восточных
областях  (Готтенланд)  должно  проживать  не  менее  20  млн.  нем¬
цев».
 Грохочет  где-то  в  ночи  огромный  механизм,  знает  его  Шур¬
ка,  знает,  проник  в  самое  его  нутро,  извергающее  предписания
и  циркуляры.  Где-то  лязгают  железные  челюсти,  подбирая  все
живое.  В  оборот,  в  оборот!  Каждому  —  свое.  А  ты  куда  ж  со¬
брался,  Шурка,  куда?  Оставить  эту  хату,  хозяйку,  мальцов  с
пасленовыми  глазами,  уйдешь?
 Уйду.  Но  недалеко.  Совсем  недалеко.  Надо  сделать.
 Шурка  садится  к  огню.  Ночь  идет  к  концу,  лунный  голубо¬
ватый  свет  из  окошка,  пробивавшийся  сквозь  рыжие  всполохи
лучины,  становится  глуше  и  глуше,  и  на  смену  ему  идет  едва
проступающая,  как  налет  на  меди,  зелень  рассвета.
 —  Да  куды  ж  то  ты,  сынок?  Отдохни  ще  трошки.  И  куды  ж
то  ты  в  ночь,  як  в  воду  темную?
 Да,  в  воду.  Надо  только  сжаться  и  оттолкнуться  что  есть
силы.  Пока  он  здесь,  в  хате,  пока  не  подступил  страх  последне¬
344

го  одиночества,  надо  оттолкнуться  и  идти,  не  останавливаясь,  не
размышляя  больше,  не  давая  себе  никаких  поблажек.
 Шурка  берет  автомат.  В  этом  куске  отлаженного  и  отполиро¬
ванного  металла  есть  уверенность  и  четкость,  которой  так  не
хватает  самому  Шурке.  В  нем  —  убийственная  законченность  и
четкость,  в  этом  машинен-пистоле  образца  сорокового  года  кон¬
струкции  доктора  Шмайсера.  Защелка  в  затворной  коробке  по¬
слушно  подается  под  пальцем,  Шурка  извлекает  магазин  и,  как
семечки  из  подсолнуха,  выщелкивает  кургузые  тупорылые  пат¬
рончики,  пока  не  показывается  желтизна  подавателя.  Девять
патронов  у  него  в  запасе,  остальные  он  порасстрелял,  отбиваясь
от  «охотников»,  а  второй,  полностью  снаряженный  магазин  по¬
сеял,  когда  бегал  по  ночному  лесу.  Девять  патронов  —  не  густо,
но  Шурке  хватит,  ему  не  в  долгий  бой  вступать.
 Он  проверяет  содержимое  карманов.  Маленький,  укладистый,
закругленный  вальтер,  надежный  и  проверенный  на  лесных
стрельбищах,  пригодится  сегодня,  очень  пригодится.  Документы
убитых  Павло  егерей:  две  тонкие  солдатские  книжечки  в  серых
коленкоровых  обложках,  зольдбухи.  Фотографий  в  зольдбухах
нет,  и  Шурка  никогда  не  узнает,  как  выглядели  эти  два  чело¬
века,  исчезнувшие  в  ночных  лесах  близ  Припяти,  он  может  лишь
выяснить  их  имена.  Карл  Шорт,  атеист,  рядовой,  и  Карл  Фохер,
католик,  ефрейтор,  —  эти  два  парня  из  легкопехотной  дивизии
были  Шуркиными  ровесниками.  Их  и  его  жизни  явились  в  одной
временной  точке,  текли  по  дальним  параллельным  линиям
и  вдруг,  соединившись,  как  при  взрыве,  сплавились  в  один
комок.
 В  зольдбухе  Карла  Шорта  —  листик  бумаги,  исписанный  го¬
тическим  угловатым  хитросплетением,  с  перекрестьем  палочек,
сквозь  которые  Шурка  продирается  с  трудом.  Письмо  не  окон¬
чено,  оно  обрывается  на  полуфразе,  даже  на  полуслове,  на  бук¬
ве  —  недостроенной,  замысловатой,  как  средневековый  собор.
Ну  что  ему,  Шурке,  эти  две  судьбы?  Но  он  подносит  письмо
к  лучине  и,  перескакивая  через  малопонятные  слова,  читает:
 «Довожу  до  сведения...  ефрейтор  Карл  Фохер  проявляет  по¬
раженческие  настроения  и  неверие...  нежелание  воевать...  готов¬
ность  сдаться  в  плен...  Оправдывал  действия  коммунистических
лесных  бандитов...  такие  качества  еще  во  Франции...  неуваже¬
ние  к  любимому  фюреру...»
 Вот,  значит,  каким  был  ты,  Карл  Фохер,  ровесник  с  той  сто¬
роны.  Теперь  никто  этого  не  узнает,  тебя  зачислят  в  списки  про¬
павших  без  вести  героев  рейха.  Гигантский  механизм  поглотил
тебя,  смял,  и  ты  не  успел  сказать  слово,  которое  оказалось  бы
услышанным.  А  может,  ты  его  сказал,  промедлив  у  пулемета?
345

Голова  у  Шурки  идет  кругом,  он  заглянул  в  непознаваемую
глубину,  в  переплетение  человеческих  судеб,  почувствовал,  как
его  жизнь  тонет  в  этом  океане,  соединенная  с  иными  и  нераз¬
личимая,  уже  предопределенная  и  еще  независимая;  так,  быва¬
ло,  кружилась  у  него  голова,  когда  он  глядел  во  вселенную  через
линзы  отцовского  самодельного  телескопа.
 Прочь,  прочь,  Шурок,  не  останавливайся,  не  задерживайся,
рассвет  близок.  Письмо  и  зольдбухи  —  в  печь.  Нет,  письмо
в  печь,  а  зольдбухи  оставить  в  кармане,  пусть  найдут  их  те,
кто  будет  рыться.  Партизан,  который  способен  при  прорыве
ночью  бесшумно  снять  двух  егерей,  достоин  особого  внимания,
такие  партизаны  не  бродят  по  пустячным  делам,  таких  посы¬
лают  с  самыми  важными  заданиями.
 Фотография  Веры.  «Жду  и  надеюсь».  Два  слова,  написанные
округлым  детским  почерком,  глаза,  глядящие  прямо  и  честно.
Нет-нет,  не  рассматривать.  Сейчас,  наверное,  пять  утра,  и  Вера...
Нет,  не  раздумывать.  Нельзя.  Фотографию  —  в  печь,  она  не
должна  оказаться  в  досье  гехайм-полиции.
 Донос  Карла  на  своего  друга  Карла  вспыхивает  сразу,  а
фотокарточка  сворачивается  в  трубку,  сопротивляясь  огню,  и
изображение  покрывается  густым  пластом  черноты.  Исчезает
Вера.
 Жду  и  надеюсь...
 Последнее  —  холщовое  письмо.  Шурка  берет  у  хозяйки  нож¬
ницы  и,  вспоров  шов  у  потертого  воротника  своего  пальто,  за¬
кладывает  под  подкладку  куоочек  материи  с  каракулями  Пар¬
феника,  неловко  зашивает.
 —  Сыночек,  дай  же  ж  я  тебе  зашью,  чтоб  долго  носилось.
Лапсердак  твой  драный  увесь,  будто  кошками.  Что  ж  ты  сам?
Не  умеешь.  Дывысь,  и  шов  у  тебя  невдалый.
 —  Ничего,  сгодится.
 Конечно  же,  они  самым  внимательным  образом  осмотрят  его
одежду  и  обратят  внимание  на  шов.  Специалисты...
 —  Сыночек,  дай  же  ж  я  тебе  сберу  чего  поисть  в  дорогу.
Погоди,  дерунков  спеку,  я  зараз,  зараз!  Что  ж  ты  так  поднялся,
так  ухопился,  наче  в  звон  ударили?
 —  Не  надо,  хозяйка.  Мне  недолго  идти.
 —  Да  кутайся  ж,  кутайся  же  крепче,  сынок.  Покров  же  на
дворе,  на  сниданок  *  —  осень,  на  вечерю  **  —  зима.  Семь  погод
тепериньки  на  день.
 —  Не  замерзну,  мать.
 Прощай,  полесская  теплая  и  сумрачная  хата,  ты  была  так
*  Завтрак  (укр.).
 **  Ужин  (укр.).
 346

нужна  Шурке  на  его  короткой  и  долгой  дороге  к  Груничам.
Плохо  было  бы  ему  без  встречи  с  тобой.  Прощай,  хозяйка,  про¬
щай,  мать!
 15
 Рассвет,  ты  последнее  искушение  на  Шуркином  пути.  Луна
кусочком  тусклой  фольги  приклеена  к  холодно  зеленеющему  и
голубеющему  небу.  По-утреннему  свежо  и  сильно  шелестят
листья  и  стаями  садятся  на  легкий  иней.  День  начинается
с  осенней  робостью  и  нежностью,  понемногу  одолевая  темноту  и
открывая  перед  Шуркой  все  свои  расцвеченные  соблазны,  день
вывешивает  на  заиндевевшей,  усыпанной  хвойными  иглами  пау¬
тине  красочные  флажки.
 Ночной  сумрак  еще  не  выветрился  из  леса,  прячется  под
деревьями,  заползает  под  клочья  тумана  в  низинах,  а  вдоль  до¬
роги,  как  ветер  просекой,  пробирается  навстречу  Шурке  утро.
Свет  льется  с  опушки,  с  полей  и,  овладев  пока  еще  лишь  уз¬
ким  коридором  дороги,  постепенно  вытесняет  мглу,  он  ложится
на  лицо  Шурки  и  приглашает  к  долгому  и  прекрасному  празд¬
нику  дня.  Долгому...
 Нет,  не  смотри  по  сторонам,  Шурка,  иди  прямо,  не  дыши
этим  воздухом,  свежим  и  острым,  дующим  как  будто  с  моря,
никогда  еще  не  виданного  тобой...  может,  оно  где-то  там,  за  ле¬
сом,  недалеко?
 Как  не  смотреть  и  не  дышать,  как?  Еще  километр-два  до
Груничей,  совсем  ничего,  если  шагать  так,  как  он,  размашисто,
клонясь  вперед,  боясь  оглянуться,  боясь  выпрямиться,  словно
бы  катясь  шаром,  чтобы  как  можно  дольше  удержать  первона¬
чальную  силу  толчка.
 Дорога  качается  лодкой  на  волне,  то  поднимает  Шурку  вверх,
к  песчаным  и  теплым  вершинкам,  поросшим  белыми,  угасаю¬
щими  березами,  то  падает  в  низины,  пахнущие  прибитой  осенью
мятой  и  крапивной  глушью,  дорога  колышет  Шурку  и  спешит
показать  ему  лес,  новый  лес,  уже  непохожий  на  тот  ночной,
непонятный,  переплетенный,  пугающий.  Рассвет  стер  путаницу
мягким  голубым  ластиком,  расчистил  перекрестицу  веток,  убрал
тени,  страхи,  кошмары,  внес  ясность  и  легкость.  У  нового  леса
тяжелая  медь  необлинявших  дубов,  желтые,  недвижно  повисшие
нити  березовых  ветвей,  рыже-зеленые,  тончайшей  резьбы  ясене¬
вые  семилистья,  которые  неслышно  обрываются  с  деревьев  и,
крутясь,  взблескивая,  летят  к  земле.
 Такое  утро,  такой  свет:  лес  для  радости,  для  гляденья  бес¬
347

конечного,  не  для  войны.  Утро  прощания  и  утро  встречи;  где-то
близится,  дышит,  как  обновление,  зима.  Может  быть,  нет  ничего
и  не  было:  ягдкоманд,  ночной  стрельбы,  «болотных  утопленни¬
ков»,  циркуляров.
 Опушка  сквозит  светом,  поднимает  небо  и  вдруг  с  неожидан¬
ной  простотой  и  легкостью  передает  Шурку  полю.  Простор  охва¬
тывает  мгновенно,  берет,  как  на  ладонь.  Кругом  широко  и  воль¬
но.  И  очень  тихо:  все  застыло  в  ожидании  солнца.  Как  же  ты
нескончаем  и  неповторим,  мир!..  Ох,  Шурка,  не  давай  места
радости,  не  давай  опутывать  себя,  рви  нити!
 Перед  ним  луг,  сильный,  не  успевший  увянуть  луг  с  высокой
некошеной  травой,  с  зарослями  вейника,  в  белом  солевом  налете
инея  и  б  каплях  росы,  а  над  лугом  небо  в  нарастающей  высокой
голубизне,  в  алых  и  белых  облачных  полосках  там,  где  ожидает¬
ся  солнце.  Осень  зажигает  на  лугу  свои  последние  желтые  огни,
вспышки  лютиков,  кульбабы,  курослепа,  золотарника,  пижмы
далеко  видны  —  цветы  лукьяновских  склонов,  чернобыльских
полян.  И  выше  всех  донник,  искрящиеся  фитили  поднял  он
к  небу,  костровый,  поджигающий  утро  донник,  и  пахнет  от  него
знакомой  медовой  горечью.
 Иди,  Шурка,  не  смотри  по  сторонам,  не  оглядывайся.  Но
как  не  оглянуться,  если  из  леса,  оставшегося  за  спиной,  враз
потемневшего,  неожиданно  по-весеннему  чисто  промытым  росой
горлом  зовет  отлетный  скворец  и  вторит  ему  из  сосен  посвисты¬
вание  зяблика;  последние  предзимние  песни  леса.  Купы  осин
разгораются  и  трепещут  на  рассветном  ветру,  алеют  калины
у  опушки.  Иди,  Шурка,  гляди  прямо  перед  собой.  Вот  луг,  высо¬
кая  трава,  возможное  место  для  засады,  и  ты  приглядись  к  инею,
к  росе  —  нет  ли  где  темных  полос,  пятен,  не  тронут  ли  кем-то
белый  налет?  Нет,  луг  чист...  А  там,  за  лугом,  кривая  полоса
кустарника,  которым  поросли  берега  речушки,  за  речушкой  —
поле,  озимь,  с  Пробивающейся  сквозь  иней  чистейшей,  не  осенней
зеленью;  поле  поднимается  круто  и  держит  на  гребне,  за  серым
пояском  из  огородов,  деревушку  —  ряд  маленьких  хат  с  очень
длинными  и  ровными,  очень  высокими  белыми  дымками,  вытя¬
нувшимися  из  неприметных  отсюда  труб.  Настолько  высоки  эти
дымки,  что  под  ними  теряется  частокол  из  растущих  в  дере¬
вушке  пирамидальных  тополей.  Дорога  быстрой  косой  расчи¬
щает  узкую  и  прямую  полоску  среди  луга,  спускается  к  темной,
извивающейся,  обросшей  вербняком  и  ольхой  речушке,  кое  где
разорванной  запрудами  тумана,  дорога  перепрыгивает  через  ре¬
чушку  по  мосточку  и,  четко  обозначившись  на  бело-зеленом
заиндевелом  склоне,  убегает  в  село,  как  нитка  в  клубок.  До¬
рожка  мирная,  зовущая,  похожая  на  полесское  гостеприимство.
 348

И  все  это  и  невелико,  и  необъятно.  Мир.  Нет  врагов,  нет
крови,  а  вода  в  реках  чиста  и  свежа.  Боль  и  сладость,  улыбка
и  слезы,  ты,  Родина.  Никакой,  самой  долгой  жизни  не  хватит,
чтобы  надышаться.  Жить  с  тобой  и  унести  тебя,  наполнив  ду¬
шу,  —  вот  счастье.
 Одно  утро.  Только  одно,  и  оно  вмещает  все.
 Еще  недавно  завидовал  он  Коронату  и  Павлу,  их  быстрому
и  легкому  уходу  и  был  не  прав...  У  них  уже  нет  этого  утра,  они
отдали  его  Шурке  как  единственное  свое  богатство  и  как  на¬
граду  за  то,  что  предстоит  совершить  ему.  Утро  —  это  очень
много.  Жажде  жизни  нет  меры,  проживи  хоть  сто  лет,  но  даже
на  долгом  веку  такое  утро  может  стать  сладчайшим  глотком.
 Легкие  белые  облачные  полоски  на  востоке  вспыхивают  ве¬
село  и  ало.  Прямые  дымки  над  хатами  вдруг  изгибаются  и  на¬
чинают  виться  вьюнками,  оплетая  что-то  невидимое  Шурке.  Так
рождается  ветер,  вскоре  он  становится  ощутим,  и  пахнет  он
донником,  летит  из  детства.
 Прямо,  Шурка,  только  прямо.  Успокой  себя.  Прямо  к  речуш¬
ке,  к  мосточку,  что  виднеется  внизу,  к  островкам  тумана.  Нет
запахов,  нет  восхода,  а  там,  далеко  позади,  в  сырой  чащобе,
семьсот  человек,  готовящихся  к  прорыву.  Операция  карателей
называется  «Зумпфляйхе»,  то  есть  «Болотный  утопленник».  За¬
ключительная  стадия  завтра.  Реки  разлились,  а  болота  полны
стылой  и  темной  воды.  Завтра  будет  такой  же  рассвет.  Ты
идешь,  Шурка,  а  за  тобой,  за  деревьями  оставшегося  позади
леса,  —  семьсот  человек,  они  смотрят  на  тебя,  они  ждут,  они
надеются.
 Не  сжимай  так  сильно  рукоять  автомата.  Спокойно.  Вдум¬
чиво.  И  не  дрожи  —  мешает.  Ты  должен  вести  себя  как  опытный
связной  —  подойти  к  крайней  хате,  осторожно  осмотреться,  рас¬
спросить.  Надо  только  выбрать  хату,  где  наезжено  телегами,  на¬
топтано  лошадьми.  Лошади  сейчас  только  у  разбогатевших,
у  тех,  кто  в  ладах  с  «новым  порядком».  Такие  быстро  доложат,
не  успеешь  отойти  к  лесу.  А  идти  из  деревушки  тебе  надо  на
север  —  там  зона  Фендосова.  Погонятся  —  убегай,  но  не  сильно.
Сделай  вид,  что  подвернул  ногу.
 Прямо,  Шурка,  прямо.
 А  прямо  —  мосток,  бревенчатый  мосток,  переброшенный  че¬
рез  ручей,  прямо  —  заросли  ольхи  и  верболоза,  темная,  тенистая
полоса,  тихий  плеск  воды,  заводи,  влажный  запах,  облачка  ту¬
мана.  Хорошее  место  для  засады.  Что-то  тревожит  Шурку,  оста¬
навливает  еще  на  подходе.  Он  прислушивается,  ждет.  Кричат
рассветным  криком  петухи  в  деревушке,  которая,  по  мере  того
как  Шурка  спускался  к  мостку,  забралась  еще  выше,  к  самому
 349

небу,  еще  выше  взметнула  свои  белые  витые  дымы.  Мычание,
блеяния,  собачий  лай...  Знакомый,  привычный  деревенский  гам
на  заре,  который,  занятый  своими  мыслями,  Шурка  принял  за
полную  тишину.
 Да...  Но  собаки!  Что-то  в  этом  лае  беспокоит  Шурку.  Это
не  обычное  короткое  и  звонкое  утреннее  тявканье  в  ожидании
миски  с  горячим  крошевом,  похожее  на  перекличку  колоколь¬
чиков,  побудочную  однообразную  песенку,  вызванную  скрипом
дверей  и  запахом  дыма.  Злость  и  раздражение  чудятся  Шурке
в  собачьих  хриплых,  словно  бы  сорванных  за  ночь  голосах.
Кто-то  чужой  в  деревне...
 Интересно,  Шурка,  а  почему  ты  не  подумал  о  том,  куда
делись  эти  ночные  «охотники»?  Ягдгруппы  не  любят  заходить
в  села,  но  эти  все  равно  раскрыли  себя  ночным  боем,  да  к  тому
же  у  них,  наверно,  раненые.  Осторожно,  Шурка,  осторожно.
С  ягдгруппой  в  жмурки  не  поиграешь,  это  не  полицаи.  Не  дай
взять  себя  живым,  в  их  руках  ты  можешь  не  выдержать,  это
мастера,  не  таких  ломали.
 Шурка,  пригнувшись,  подбегает  ближе  к  мосту  и  ложится
в  траву.  Опасность  пробуждает  в  нем  непонятные  инстинкты,
тело  сжимается  в  комок  и  перестает  дрожать,  он  в  нетерпении
и  предчувствии  боя  и  в  желании  ускорить  все,  что  должно  про¬
изойти.  Глаза  глядят  в  злом  и  ненавидящем  прищуре.  Вот  ты  и
стал  Миколой,  Шурок,  и  стал  Павлом,  и  Коронатом.  Они  пришли
с  тобой  к  Груничам,  не  бросили  тебя.
 Он  подползает  к  мостику,  раздвигая  стебли  луговых  злаков,
замирает,  прислушиваясь.  Легкий  иней,  осевший  на  траве,  пря¬
мо  на  глазах  превращается  в  капли  от  частого  дыхания,  влага
холодит  лицо  и  пощипывает  ссадины.  Шурка  отводит  предохра¬
нитель  автомата,  похлопывает  себя  по  карману,  где  лежит  валь-
тер.  Если  у  моста  засада,  если  там  полицейские  или  «охотни¬
ки»,  то  они,  конечно,  давно  начеку.  Они  еще  издали  должны
были  заметить  вышедшего  из  леса  человека  и  затаиться  в  оль¬
шанике.  Они,  конечно,  хотели  бы  взять  этого  человека  сразу  на
мосту,  внезапным  наскоком,  но  теперь,  когда  ясно,  что  гость
у  них  не  беззаботный,  они,  наверно,  выпустят  его  к  селу,  чтобы
затем  окружить,  не  дать  уйти.  Да,  это  было  бы  правильно  со
стороны  тех,  кто  в  засаде.  И  все  же  осторожно,  не  дайся
живым.
 Шурка  подползает  к  мосточку  и  резко  вскакивает,  подняв
автомат.  Нет,  никого.  Здесь,  у  воды,  еще  хранящей  тепло,
иней  оседал  росой  и  всюду  светятся  крупные  капли.  Все  за¬
полнено  мерцанием,  но  на  траве,  которой  порос  склон,  на  ко¬
роткой,  выщипанной  гусями  траве,  темнеет  полоса  оббитой  вла-
350

ги.  И  край  густой  ольхи  отличается  темнотой  листьев,  на  них
тоже  кто-то  отряс  росу.
 Ты  не  заметил  ничего,  Шурка,  ты  идешь  дальше,  потому  что
если  сейчас  полоснуть  по  ольхе,  то  тогда  тебе  нужно  бежать
обратно  в  лес,  это  значит,  что  ты  можешь  скрыться.  Калина
на  опушке  рдеет  красным  призывным  флажком.  Лес  —  безопас¬
ность,  спасение,  но  тебе  надо  идти  к  селу,  к  высоким  дымкам.
Бревна  мостка  чу1ь  колышутся  под  ногами,  пахнет  рекой,  кон¬
ским  навозом,  близостью  жилья.  И  как  будто  не  выветрившим¬
ся  чужим  сигаретным  дымком...
 Ты  идешь  к  селу,  успокоенный  тишиной,  ты  идешь  по  рас¬
секающей  озимь  плотной  дороге  прямо,  прямо.  Не  оглядывайся,
будь  готов  ко  всему,  помести  глаза  на  затылок,  но  не  огляды¬
вайся.  Еще  дальше,  еще...  Хаты  медленно  приближаются,  видны
обсохшие  верхушки  тополей,  пугала  на  огородах,  кучи  карто¬
фельной  ботвы,  стебли  подсолнухов.
 Позади  стучит  короткая  очередь.  Не  пугайся,  не  отпрыги¬
вай,  ты  бывалый  связной,  уверенный  в  себе.  Эта  очередь  —
предупреждение,  сигнал.  Шурка  медленно  всем  телом,  по-волчьи,
оборачивается.  Близ  моста,  расставив  ноги,  стоят  двое.  Чуть
приметные  на  зелени,  в  маскировочных  костюмах  и  таких  же
кепи.  Ну  вот  и  все,  Шурка,  теперь  ты  видишь  их,  самое  страш¬
ное  позади,  выбора  нет,  началось.  Самое  главное  сделано.  Ты
не  подпустил  их  вплотную,  не  дал  обезоружить  себя.
 И  еще  повезло:  это  не  полицаи,  а  «охотники»,  конечно  же,
те  самые,  ночные,  убившие  Павла  и  Короната.  Полицаи,  щадя
себя  в  перестрелке,  может  быть,  позволили  бы  тебе  уйти  в  лес.
Среди  полицаев  попадаются  и  такие,  что  целятся  повыше,  осо¬
бенно  если  живут  они  в  окруженных  партизанами  деревушках.
Эти  же  не  дадут  уйти,  эти  доберутся  до  письма  в  подкладке.
Затронута  их  профессиональная  честь,  честь  лесных  убийц.
Не  выпустят.
 Из  села,  из  городов,  рассыпаясь  веером  по  озими,  выбега¬
ют  такие  же,  как  те,  на  мосту,  зеленые  в  пятнах.  Загонщики.
Охотники  за  скальпами.  Быстрые,  сильные,  они  катятся  вниз,
как  на  коньках,  все  шире  охватывая  склон.  Сколько  их?  Двое
на  мосту  и  не  менее  восьми  на  склоне.  Еще  двое,  отставшие,
тащат  пулемет  и  станок-треногу.  Начинается  травля  по  всем
правилам.
 Ненависть  —  это  стиснутые  зубы.  Это  —  глаза  щелочками  и
холодный  колотун  в  сердце.  Вот  ты  и  узнал  настоящую  нена¬
висть,  Шурка.  Не  ту  умозрительную,  бумажную,  штабную,  не
общую,  отрядную,  одну  на  всех,  а  ненависть  загоняемого,  как
зверь,  одинокого  человека.
 351

Нет,  не  спеши.  Ты  должен  действовать  так,  как  положено
бывалому  и  хладнокровному  партизану.  Ты  —  Павло,  ты  —  Ми¬
кола,  ты  —  Коронат.  Ярость,  усмешка  и  расчет.  По  озими  в  село
и  дальше  тебе  не  выскочить.  Фланги  тоже  вот-вот  охватят,
остается  бежать  назад,  к  реке.
 Шурка  мчится,  топоча  сапогами,  по  наклонной,  увлекающей
его  дороге.  Двое  у  моста,  не  прячась,  уверенные  в  себе,  стреля¬
ют  от  живота  по  земле,  пули  ноют  рикошетом.  Запугивают.
У  тебя  то  преимущество,  Шурка,  что  ты  обречен  и  не  боишься,
ты  уже  ничего  не  можешь  потерять,  а  перед  ними  добыча  жи¬
вая,  очень  нужная,  перед  ними  отпуск  и  награды,  почет.
И  еще  у  них  —  собственные  жизни,  которые  надо  сохранить.
Это  профессионалы,  у  них  правила,  дави  их  отчаянностью,
Шурка.
 Пули,  как  мыши,  просекают  озимь.  Теперь,  не  запугав,  эти
двое  целят  по  ногам.  Пригнись,  Шурка,  пригнись  на  бегу  как
можно  сильнее.  Ага,  они  стали  брать  в  сторону,  боятся  в  голову
попасть.
 Остановившись,  не  успев  прицелиться,  но  всем  существом
своим  желая  попадания,  весь  перелившись  в  автомат,  в  длинную
очередь,  Шурка  стреляет.  Он  неважный  автоматчик,  нет  у  него
точной  вскидки,  но  существует  смертная  удача,  справедливость
для  отчаявшихся,  обреченных,  и  Шурка  попадает.  Один  из  «охот¬
ников»  летит  наземь,  раскинув  руки,  как  для  объятия,  и  теряя
кепи;  второй  копошится  возле  товарища  и,  не  выдержав  топота
набегающего  Шурки,  мчится  от  мостика  к  лесу,  к  алым  калинам.
Он  размахивает  двумя  автоматами,  спотыкается  от  неровного
бега,  а  затем  скрывается  в  высокой  траве  близ  дороги,  отрезав
Шурке  путь  отступления.
 «Охотнички»,  выбежавшие  из  деревни,  уже  взяли  в  кольцо,
самые  резвые  добрались  до  речушки,  чтобы  не  дать  Шурке
ускользнуть  под  защитой  ольшаника,  а  несколько  человек,  и
среди  них  пулеметчики,  залегли  на  озими,  наблюдая  сверху.
Успели,  успели,  нахлестнули  петлю,  не  выпустили.  Молодцы,
молодцы!..  Везет  ему,  Шурке.  .
 Он  пробегает  возле  упавшего  «охотника»  и  бросается  под
мосток.  Есть  еще  время  отдышаться  и  подумать.  Этот,  пятнистый,
с  биноклем  и  флягой,  лежит  вниз  лицом,  волосы  густые,  волни¬
стые,  и  на  них  кровь.  Теперь  зауважает  Шурку  ягдкоманда,
сильно  зауважает.  Теперь  они  знают,  что  имеют  дело  с  парнем,
который  бывал  в  переделках.  Еще  бы,  с  письмом  другого  и  не
пошлют.
 Шурка  выглядывает  из-под  моста,  выставив  автомат  и  выжи¬
дая.  Патронов,  наверно,  уже  нет,  да  Шурка  и  ко  собирается  про-
 352

верить.  Он  достает  нагревшийся  в  кармане  маленький  вальтер.
 «Охотнички»,  постреливая,  начинают  заходить  от  леса,  по
речушке,  от  деревни  —  со  всех  сторон,  постепенно  сужая  коль¬
цо.  Они  делают  это  очень  медленно  и  грозно,  чтобы,  до  того
как  броситься  на  партизана,  вытрясти,  раздавить  его  волю,  вы¬
жать  из  него  холодный  пот,  подержать  в  ознобе  и  заставить
выйти,  подняв  руки.
 Шурка  смеется.  В  воображении  своем,  в  проклятом  своем
пылком,  разбуженном  и  натренированном  чтением  воображении
он  уже  прошел  все  это,  и  происходящее  воочию,  оказывается,
не  так  страшно.  Он  поудобнее  укладывает  вальтер,  чтобы  легко
было  взять  его  любой  рукой,  и  снова  берется  за  автомат.  Ага,
как  же  он  сразу  не  заметил:  затвор  удержался  на  боевом  взво¬
де,  значит,  по  крайней  мере  один  патрон  еще  есть  в  приемнике.
 Высокий  «охотничек»,  пригибаясь,  идет  по  лугу.  До  него
еще  далеко,  но  Шурка  начинает  целиться.  На  пулевую  суету
вокруг  он  не  обращает  внимания.  Он  должен  добить  все  пат¬
роны,  что  остались  в  автомате,  чтобы  оправдать  выстрел  из
вальтера.
 Надо  подождать  совсем  немного,  пока  приблизится  этот,
медленно  подминающий  траву.  Только  не  отпускай  себя,  Шур¬
ка,  не  давай  вернуться  страху.  Думай  о  чем-нибудь  вечном,
нетленном  и  прекрасном.  Думай  о  городе,  в  котором  ты  вы¬
рос,  о  каштанах,  коричневыми  ядрами  выскакивающих  из  рас¬
коловшейся  шипастой  оболочки  и  скачущих  живым  скоком  по
отполированной  брусчатке  наклонных  улиц,  о  стынущих  осенних
заднепровских  далях,  открывающихся  с  откосов  Первомайского
сада,  о  полынных  склонах  Лукьяновки,  которые,  разъединив
два  города,  верхний  и  нижний,  вдруг  вводят  тебя  в  третий,  степ¬
ной,  стрекочущий  цикадами,  о  песке  Чортороя,  самом  чистом
в  мире  песке,  который  уносит  тебя  мягко  и  нежно  под  солнцем,
будто  тугая  волна;  думай  о  городе,  который  светится,  как
лампа  на  столе,  который  никогда  не  может  надоесть,  как  лицо
любимого  человека.  Думай  о  чернобыльских  хуторах,  рассеянных
по  лесам,  полянам,  перелескам,  о  ставках  и  копанках,  запол¬
ненных  темной  водой,  где  ходят  прирученными  стайками  рыбы,
о  бледно-розовых  полях  гречихи  с  музыкой  пчел  поверху,  о  не¬
торопливых  людях  с  лицами,  готовыми  к  улыбке.  Думай  о  том,
что  ты  можешь  унести  с  собой,  чего  никому  уже  не  взять,
только  о  Вере  не  думай.  Это  иная  жизнь,  она  прольется  дальше,
без  тебя,  и  кто-то  займет  твое  место.  Вера  —  это  боль,  не  думай,
просто  пожелай,  чтоб  жизнь  ее  удалась.
 Солнце  показывает  красный  край  над  лесом,  разжигая  легкие
облака,  как  сухую  сосновую  щепу,  петухи  орут  в  Груничах,
 23  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  3
 353

будто  сзывая  на  свадьбу,  раскрываются  желтые  шары  купав,  но
Шурка,  не  видя  и  не  слыша  ничего,  целится  в  высокого  «охот¬
ничка»,  идущего  за  двухнедельным  отпуском  и  подминающего
сапогами  тонкие  и  хрупкие  стебли  перестоявшей  овсяницы,  Шур¬
ка  шепчет  какие-то  слова,  непонятные  даже  ему  самому  —  еле
шевелятся  губы,  сухой  пот  шершнем  садится  на  лоб.
 Вальтер,  трофейный  дружок,  лежит  на  земле,  прямо  перед
глазами.  Еще  немного  надо  подпустить,  немного...
 Позади  озими,  со  склона,  могуче  и  уверенно,  пристреливаясь,
стучит  пулемет.  По  ровному  этому  голосу,  по  четкой  строчке
пуль  Шурка  догадывается,  что  они  поставили  тяжелую  треногу
и  теперь  бьют  с  нее,  выверяя  наводку  и  стараясь  прижать  его
к  земле,  не  дать  поднять  головы,  пока  не  подберется  поближе
этот  высокий  «охотник»,  а  вслед  за  ним  и  другие.
 Шурка  смотрит  на  вальтер,  привстает;  очередь  пролетает
с  птичьим  посвистыванием  над  головой,  пулемет  заталкивает
его  обратно  под  мосток.  Шурка,  кажется,  слышит  шаги  высоко¬
го,  слышит,  как  с  хрустом  ложатся  стебли  под  подошвами.  Ну...
Остались  лишь  секунды,  совсем  пустяк,  не  страшно.  Неожидан¬
ный  испуг  врывается  в  Шурку  дрожью  и  слабостью  в  пальцах.
Если  из  вальтера...  если  он  сам...  у  них  возникнет  подозрение:
почему  же  он  не  попытался  сначала  уничтожить  письмо?  Да-
да!..  Это  должно  случиться  в  бою,  внезапно.
 Он  выглядывает:  высокому  еще  метров  тридцать  пройти.
Очередь  взметает  землю  по  берегу  ручья,  очередь  приближается,
угрожая.  Станковый  огонь  тяжелой  и  плотной  ладонью  затал¬
кивает  Шурку  под  мосток.  И,  обернувшись  к  этому  огню,  чуть
выждав,  видя  и  ощущая  всем  телом  приближение  пулевой  строч¬
ки,.  Шурка  поднимается  как  будто  для  рывка,  он  поднимается
навстречу  очереди,  выбрав  ту  секунду,  когда  пулеметчик  никак
не  сможет  разминуться  с  ним.  Губы  Шурки  шепчут  что-то,  ярко-
зеленая  озимь  встает  перед  ним,  и  невнятные  последние  слова
улетают  в  эту  озимь...
 Через  день  собранный  в  кулак  и  готовый  к  смерти  отряд
Парфеника  пробил  у  Бушино  ослабленный  заслон  егерей,  срочно
перебросивших  главные  силы  и  тяжелое  оружие  на  другой  край
окружения,  к  дороге,  ведущей  через  хутор  Гадючку.  Еще  через
день,  подсчитав  потери,  устроив  раненых  и  дав  живым  передох¬
нуть,  Парфеник  направил  ударные  группы  минеров  на  магист¬
раль,  которая  самым  коротким  образом  вела  из  глубины  рей¬
ха,  от  заводов  Рура,  к  Волге.  Он  очень  спешил,  Парфеник.  Те¬
леграммы,  принятые  радисткой  Верой  Телешовой,  требовали
немедленных  действий.
 354

Дом  на  Лукьяновне  вовсе  не  был  так  тих  и  пуст,  как  дума¬
лось  Шурке.  Да,  огород  с  поникшими  прошлогодними  стеблями
подсолнухов,  плесень  в  углах  и  выбитые  стекла,  холод  и  сквоз¬
няки,  да.  Но  за  фанерной  дверью  в  маленькой  комнатушке
длинный  и  нескладный,  с  белой  остроконечной  головой  человек
смотрит  в  мутное  окно  светлыми  и  прозрачными,  как  будто  за¬
стывшими  глазами,  листает  книги  и  что-то  бормочет.  Александр
Алексеевич  не  уехал  с  семьей  в  августе  сорок  первого,  как  ду¬
мал  Шурка.  Отправив  свою  Дану  и  четверых  Домков  во  главе
с  почти  взрослой  уже,  красивой  и  распорядительной  Саней  на
телегах  вместе  с  погонщиками,  которые  угоняли  гурт  бесцен¬
ного  племенного  скота  в  глубь  России  (усатый  Логвин  Сажнюк
командовал  гуртовщиками),  Александр  Алексеевич  не  по¬
ехал  на  следующий  день  на  первом  номере  трамвая  на  Киев-2,
откуда  должны  были  выезжать  работники  гороно,  доставшие
и  для  него  эвакуационное  разрешение.  Он  закрылся  в  своей
комнатушке  и  просидел  так  несколько  дней,  не  в  силах  поки¬
нуть  город,  который  был  ему  дороже  всего  на  свете.  Потом  он
долго  ходил  по  пустому  дому,  и  к  нему  постепенно  пришла
мысль,  что  бывает  одиночество  и  пострашнее,  чем  жизнь  вне
родного  города.  Только  сейчас  осознал  он,  что  не  может  про¬
жить  без  Даны  и  конопатых  своих  детей  и  что  он,  привыкший
к  постоянным  и  как  будто  обязательным  и  однообразным  забо¬
там  жены,  несколько  преувеличивал  смысл  давнего  прошлого,
отделявшего  его  от  самых  близких  людей  и  возносившего,  даже
скорбью  и  страданиями,  над  многими  другими.  Но  было  позд¬
но  —  уехать  Александр  Алексеевич  уже  не  мог.  Он  стал  ждать
жену  и  детей.
 Изредка  он  выходил  на  улицу  и  однажды  увидел,  что  город
занят  чужими,  а  к  стенкам  домов  жмутся  перепуганные  люди,
и  лишь  лавочники  и  спекулянты,  раздобыв  хорошие  аусвайсы
и  отнеся  сальце  куда  надо,  ходят  с  достоинством  и  с  надеждой
на  будущее.  Потом  до  домика  на  Лукьянэвке  донесся  треск
расстрелов  с  соседней  Куреневки,  из  глубоких  яров,  и  с  той
стороны,  с  Дарницы,  где  был  лагерь  для  военнопленных.  Алек¬
сандр  Алексеевич  ходил  к  лагерю  искать  Шурку,  но  еще  за
версту  полицай  в  хорошем  пиджаке  с  профессорского  плеча  и
с  белой  повязкой  остановил  Александра  Алексеевича  и  дал  ему
сапогом  под  зад,  попутно  пообещав  искоренить  всякую  интел¬
лигенцию,  которая  ходит  по  улицам  и  бормочет  непонятно  что.
Потом  к  Александру  Алексеевичу,  который  исчерпал  запасы
картошки  и  капусты  в  погребе  и  сильно  голодал,  приехал  его
давний  знакомый,  тоже  из  хорошей  семьи,  очень  жалевший
Александра  Алексеевича  за  то,  что  тот  так  опустился  при  Сэ-
23*
 35а

ветской  власти,  женившись  на  батрацкой  дочери  и  обзаведясь
горластыми  конопушными  детьми.  Знакомый  был  в  сопровож¬
дении  Двух  немцев  культурного  облика,  но  в  военном.  Александ¬
ру  Алексеевичу,  как  бывшему  Доминиани,  предложили  высокий
пост  при  коменданте,  особый  паек  и  обещали  дать  квартиру
на  Печерске.  Новой  власти  был  очень  нужен  человек  с  фамили¬
ей,  которую  многие  помнили  в  городе,  слывущий  честным  и  по¬
рядочным,  с  биографией  страдальца.  Такого  человека  можно,
как  флажок,  выставлять  на  крыше  управы,  чтоб  видели  изда¬
лека  поутру...
 Офицеры  вышли  из  дома  на  Лукьяновке  со  строго-презритель¬
ными  лицами,  как  будто  заложив  за  щеки  огурцы,  а  знакомый
в  штатском,  вытирая  лицо,  кричал  громко:  «Сумасшедший,
сумасшедший!..»
 Это  услышал  один  из  соседей,  смышленый  и  здоровый  ста¬
рикан  по  прозвищу  Чаклун.  Ему  очень  нравилась  крепкая  хат¬
ка,  построенная  братьями  Даны  из  чернобыльского  леса,  и  хо¬
рошо  обработанный  и  унавоженный  огород,  который  теперь
пустовал,  а  мог  бы  озолотить  при  правильном  использовании,
учитывая  цены  на  рынке  и  здоровый  подход  властей  к  частному
элементу.  Чаклун  понял,  что  Доминиани,  который  мог  взлететь
очень  высоко  и  перед  которым  он  на  всякий  случай  снимал
шляпу,  новой  власти  не  принял.  Крик  «сумасшедший»  многое
подсказал  умному  Чаклуну,  он  несколько  раз  посетил  голодаю¬
щего  соседа,  который  не  получал  даже  обычного  пайка  и  со¬
всем  опустился,  провел  с  ним  несколько  откровенных  бесед,  а
потом  Чаклун,  подсобрав  оккупационные  марки  и  завернув
в  холстину  натурпродукт,  сало  и  мед,  навестил  ведомство  Бы¬
ковского  —  гарнизонного  врача  при  коменданте  города  Киева.
Чаклун  нес  с  собой  также  заявление.  Через  несколько  дней
Александра  Алексеевича  увезли  на  телеге  в  сопровождении  са¬
нитара  и  полицейского  в  Кирилловскую  больницу  —  «дурдом»,
находившийся  неподалеку,  в  бывшем  монастыре,  близ  старой
церкви,  которую  обновлял  когда-то  Врубель.  Он  и  в  самом  деле
был  похож  на  сумасшедшего,  старший  Доминиани,  худой,  со
светлыми,  с  легкой  торфяной  рыжеватинкой,  в  одну  точку
уставленными  глазами.  Пронзительность  взгляда  не  могли
скрыть  даже  тяжело  наплывающие  веки.  Бывший  фортификатор
глядел  куда-то  далеко-далеко...  Куда?  За  Подол,  за  Днепр  с  его
рукавами,  за  черниговские  и  чернобыльские  леса,  в  белые  при¬
уральские  дали?
 Чаклун  провожал  Александра  Алексеевича  и  кричал:  «Там
ему  лучше  будет,  там  управа  кормит!»
 35  Я

Не  Шурка,  другие  прочитают  документы  о  дальнейшей  судь¬
бе  Александра  Алексеевича  и  о  том,  что  было  в  Киеве,  кра¬
сивейшем  из  городов,  в  годы  нашествия.  Прочитают,  подошьют
к  делу  и  предъявят  следствию,  пытаясь  разобраться  и  понять,
как  когда-то  пытался  Шурка.  Но  документы,  увы,  сухи  и  бес¬
страстны,  их  язык  краток,  факты  и  цифры  —  их  красноречие,
они  не  рассуждают  о  любви  к  Родине,  верности  долгу,  ненависти,
дружбе,  трусости,  подлости...  И  уж  конечно,  нет  в  них  ничего
о  том,  что  думает  и  о  чем  говорит  человек  в  последние  свои
минуты.  Что  могут  сказать  документы  о  последних  словах?
«Население  г.  Киева  по  распоряжению  штадткомиссариата  по¬
лучает  по  200  граммов  хлеба  в  неделю,  кроме  того,  работающие
получают  на  своих  местах  дополнительно  еще  по  600  граммов
хлеба  в  неделю.  Эта  норма  хлеба  не  может  продержать  человека,
не  говоря  уже  о  работающих,  которые  просто  не  могут  работать
долгое  время.  Население  не  получает  иных  продуктов,  таких,
как  жиры,  мясо,  сахар  и  т.  д.  ...»  «Разнарядка,  которую  дал  «от¬
дел  здоровья»  городской  управы  для  Киево-Кирилловской  ле¬
чебницы,  не  предусматривает  получение  хлеба  для  больных...»
«Обитатели  этих  учреждений,  с  точки  зрения  новой  Германии,
не  являются  ценными».  «Программа  эвтаназии  *  является  истин¬
но  гуманной  и  в  том  смысле,  что  сокращает  число  людей,  не
способных  трудиться  производительно,  и,  таким  образом,  со¬
кращает  количество  едоков,  отнимающих  продукты  у  тех,  кто
трудится  и  воюет  во  имя  победы  великой  Германии...»  «Вчера
рейхсминистр  восточных  провинций  доктор  Розенберг  торже¬
ственно  доложил  фюреру  о  прибытии  в  рейх  трехтысячного
эшелона  с  продовольствием  из  восточных  областей».  «Питание
больных  по  калорийности  не  превышает  1000—1200  калорий
в  сутки,  неудивительно,  что  температура  тела  у  больных  ниже
36  и  даже  35  градусов...»  «14  октября  1941  года  в  психиатриче¬
скую  больницу  вторгся  отряд  во  главе  с  гарнизонным  врачом
Рыковским.  Гитлеровцы  загнали  300  больных  в  один  из  домов,
где  продержали  без  еды  и  воды  несколько  дней,  а  затем  рас¬
стреляли.  Все  остальные  больные  были  уничтожены  7  января,
27  марта  и  17  октября  1942  года.  Организаторами  этих  убийств,
по  свидетельству  врачей,  были  начальник  отдела  «охраны  здо¬
ровья»  при  генеральном  комиссариате  Гросскопф  и  врач  военного
госпиталя  Больм».
 В  Приуралье,  в  уже  побеленных  зимой  далях,  ранним  утром,
еще  сумрачным  и  глухим,  маленькая  Дана  собирала  детей:
младших  —  в  школу,  старших  —  на  работу.  Горели  редкие  фо¬
нари  на  улице,  а  за  поселком,  за  бараками,  бессонно  дымили
высокие  кирпичные  трубы  завода.  Домки  у  остывшей  печи  мол¬
ча  и  деловито  возились  с  ватниками,  валенками  и  бурками,
пили  морковный  чай  и  ели  пайковую  селедку.  Черная  воронка
*  Эвтаназия  («облегчение  смерти»)  —  так  лицемерно
определяли  гитлеровцы  программу  умерщвления  тяжелобольных.
 357

репродуктора  в  коридоре  барака  сообщала  об  ожесточенных  боях
в  Сталинграде,  в  районе  заводов  «Баррикады»,  «Красный  Ок¬
тябрь»,  Рынка,  Спартановки.  Домки  слушали  молча  и  насуп-
ленно,  руки  у  них  были  темные,  тяжелые,  со  ссадинами.  Они
сосредоточенно  сопели  и  смотрели  на  Дану,  ожидая  команды  на
выход.  Книгочеи  и  фантазеры,  народ  с  летучей  мыслью,  они
уже  успели  понять,  что  война  вышла  долгая,  тяжелая  и  жало¬
ваться  нельзя;  письма  же  из  Киева  не  ходят.  Надо  работать
и  ждать.
 Все  же:  последние  слова?  Красный  край  солнца  над  лесом,
крик  петухов,  озимь,  невнятное  движение  губ...
 ...Когда  минеры  Парфеника,  взорвав  мосты  через  Иншу  и
Дрижку,  возвращались  в  отряд  через  Груничи,  где  стояла  рота
Азиева,  пошел  снег,  вначале  робко,  одинокими  пушинками,  а
затем  плотно,  густо,  уверенно.  Стали  белыми  луга  с  высокой
еще  не  полегшей  травой,  нежно-зеленая,  только  что  проросшая
рожь,  мостик  через  ручей.  Партизаны  поднимали  головы,  ло¬
вили  сухими  ртами  снежинки,  глядели  в  круговращение  на¬
верху.
 Шел  снег  Сталинграда.
 Последние  слова:  Родина,  люблю.

К  истории  прикосновенье...
 Наш  жанр  —  жанр  остросюжет¬
ной  прозы  —  с  каждым  днем  стано¬
вится  все  более  читабельным  и  не¬
обходимым  людям.  Вполне  естест¬
венно,  что  с  каждым  днем  растут
требования  читателей  к  тем,  кто
создает  приключенческие  повести  и
романы.  Чем  же  вызван  этот  инте¬
рес?  Потребность  людей  в  легком,
развлекательном,  «трамвайном»  чти¬
ве?  Мне  кажется,  нет.  Наш  чита¬
тель,  особенно  молодой,  хочет  най¬
ти  своего  героя,  образец,  которому
можно  и  нужно  подражать.  А  где
же,  как  не  в  остросюжетной  вещи,
при  экстремальной  ситуации,  как
никогда  выпукло  проявляются  вы¬
сокие  нравственные  качества  совет¬
ского  человека.  Поединок  со  злом  —
это  не  только  погони  и  стрельба.
Это  прежде  всего  столкновение  ми¬
ровоззрений.  И  в  схватке  этой  по¬
беждают  люди  убежденные,  предан¬
ные  нашим  высоким  идеалам,  во¬
оруженные  самой  передовой  идеоло¬
гией.  Именно  такими  мы  видим
героев  повестей  и  романов  Юрия
Кларова.  Убежденность  героя  —  это
прежде  всего  убежденность  автора,
который  через  его  поступки  ведет
беседу  с  читателем.
 Так  родился  Александр  Белец¬
кий,  главное  действующее  лицо
трилогии  А.  Безуглова  и  Ю.  Кла¬
рова  «Конец  Хитрова  рынка»,  «В  по¬
лосе  отчуждения»,  «Покушение».
Он  появился  впервые  в  повести
«Конец  Хитрова  рынка».  Гимназист,
сердцем  принявший  революцию,  ро¬
мантичный  и  импульсивный,  Саша
Белецкий  еще  совсем  молод,  ему
нет  и  восемнадцати,  революция  для
него  —  огромный  радостный  празд¬
ник.  Большая  заслуга  писателей  за¬
359

ключается  прежде  всего  в  том,  что  им  удалось  показать  процесс
формирования  своего  героя.
 В  трех  книгах  мы  видим  разного  Белецкого.  Растет  его  жиз¬
ненный  опыт,  профессиональное  мастерство  оперативника,  но  тем
не  менее  он  остается  все  тем  же  нравственно  честным,  убежден¬
ным,  принципиальным  человеком.
 Вряд  ли  можно  найти  человека,  которого  бы  не  волновала
история  становления  нашего  государства.  Работая  с  архивными
документами,  подчас  ощущаешь  необыкновенно  радостное  ощуще¬
ние  от  прикосновения  к  истории.  Порой  незначительная  справка
того  далекого  времени  помогает  тебе  осмыслить  события,  происхо¬
дящие  сегодня.
 Все  творчество  Юрия  Кларова  —  это  не  просто  использование
архивных  фактов.  Это  прежде  всего  огромное  художественное  обоб¬
щение  исторических  документов.  Так,  беря  за  основу  своей  ра¬
боты  деятельность  Московского  уголовного  розыска  в  период  с
1918  по  1933  год,  авторы  через  своих  героев  не  только  расска¬
зывают  нам  о  становлении  нашего  государства,  о  рождении  социа¬
листического  закона.  Они,  используя  великую,  магическую  силу
литературы,  приподнимают  перед  нами  занавес  в  прошлое.
 У  каждого  прожитого  нами  года  есть  свои,  свойственные  толь¬
ко  ему,  приметы.  В  суете  и  делах  мы  подчас  не  обращаем  на
них  внимания  и  видим  их  позже  —  зрением  памяти.  А.  Безугло¬
ву  и  Ю.  Кларову  удалось  необычайно  точно  разглядеть  приметы
тех  далеких  лет.  Поэтому  и  ожили  на  их  страницах  улицы  Моск¬
вы  в  далеком  восемнадцатом,  магазины,  лавки,  рестораны  перио¬
да  нэпа,  подчеркнутый  аскетизм  учреждений  военного  комму¬
низма.
 Вторая  часть  трилогии,  «В  полосе  отчуждения»,  стала  опре¬
деленным  этапом  в  творчестве  Юрия  Кларова.  Чем  же  прежде
всего  интересна  эта  работа?  Прежде  всего  тем,  что  в  действие
втянуты  различные  люди,  представляющие  самые  разные  со¬
циальные  и  политические  устремления:  типичные  российские
обыватели,  нэпманы,  уголовники  и  «бывшие»  —  обломки  импе¬
рии.  Аргументированно  и  интересно  разоблачается  в  романе  «бе¬
лая  идея».  Удивительно  точно  написан  в  романе  образ  антиквара
Думанского,  «идейного»  монархиста,  а  на  самом  деле  —  убийцы,
авантюриста  и  стяжателя.  В  этом  романе,  как  нигде,  проявилась
еще  одна  сторона  Юрия  Кларова.  В  нем  мы  видим  не  только  пи-
сателя-приключенца,  но  и  писателя-историка.  Интересно  и  точно
описана  в  романе  обстановка,  сложившаяся  в  высших  монархи¬
ческих  кругах  в  преддверии  революции.  Наши  идеологические
враги  одно  время  «одевали  в  ризы  мученика»  последнего  рус¬
ского  царя  Николая  Романова.  Без  излишней  аффектации  описан
в  «Полосе  отчуждения»  последний  русский  царь.  И  читатель  ви¬
дит,  такой  мелкий  и  ничтожный  человек  управлял  Россией.  Ар¬
хивы  донесли  до  наших  дней  документы  о  попытках  офицерских
групп  освободить  Николая  II.  Но  и  эта  акция  стала  предметом
наживы,  мошенничества  и  спекуляции  людей  из  так  называе¬
мого  высшего  света.  Так  чего  же  стоили  «высокие  идеи  монар¬
хизма»,  если  служили  они  только  лишь  одной  голой  наживе.
 Читая  роман  «В  полосе  отчуждения»,  я  видел  подходы  Юрия
Кларова  к  другой  работе  —  к  повести  «Допрос  в  Иркутске».
В  ней  два  главных  героя,  представляющие  два  мировоззрения.
360

Бывший  морской  офицер,  большевик-подполыцик  Стрижак-
Васильев  и  бывший  морской  офицер,  верховный  правитель  России
адмирал  Колчак.  На  идеологическом  столкновении  двух  этих
людей,  носителей  полярных  убеждений,  и  построена  повесть  «До¬
прос  в  Иркутске»,  увидевшая  свет  в  издательстве  «Молодая  гвар¬
дия»  в  1972  году.
 «Литературная  газета»  писала  об  этой  работе:  «Повесть  за¬
хватывает  читателя  с  первых  же  строк.  Это  объясняется  не  толь¬
ко  острым  сюжетом,  но  и  художественно-социальным,  философ¬
ским  осмысливанием  происходящего».  У  этих  двух  героев  судьба
начиналась  одинаково.  Они  оба  окончили  привилегированный
Морской  корпус  и  стали  офицерами.  Но  Стрижак-Васильев  видел
свое  предназначение  в  служении  народу,  а  Колчак...
 Сейчас  некоторые  писатели,  поверхностно  знакомые  с  исто¬
рией,  пытаются  идеализировать  образ  адмирала  Колчака,  говоря
о  его  вкладе  в  морскую  науку.  Да,  это  было.  А.  В.  Колчак,  без¬
условно,  весьма  способный  флотский  офицер.  Очень  точную  оцен¬
ку  дает  ему  писатель  Валентин  Пикуль  в  романе  «Моонзунд»:
«...Революционная  Россия  на  время  рассталась  с  адмиралом,  что¬
бы  встретиться  с  ним  уже  в  сибирских  снегах.  Именно  там,  под¬
держанный  всесильной  Антантой,  он  станет  тем  Колчаком,  кото¬
рого  знает  наш  народ.  Россия  забудет,  что  он  был  прекрасным
минером  и  талантливым  флотоводцем,  что  он  был  полярником  и
гидрографом,  —  отныне  и  во  веки  веков  адмирал  Колчак  оста¬
нется  памятен  как  враг  народа  —  самый  опасный,  самый  ковар¬
ный  и  самый  сильный».
 В  своем  романе  В.  Пикуль  рассказывает  нам  о  зарождении
революции.  Колчак  еще  командует  Черноморским  флотом.  Пока
он  всего-навсего  адмирал,  элита  империи,  не  принявшей  револю¬
цию.  Действие  повести  Ю.  Кларова  «Допрос  в  Иркутске»  пере¬
носит  нас  в  Сибирь  1919  года.  В  этой  книге  раскрывается  под¬
линное  лицо  «полярника  и  гидрографа».  Опираясь  на  француз¬
ские,  английские  и  белочешские  штыки,  собрав  вокруг  себя  наи¬
более  реакционное  офицерство,  Колчак  начинает  кровавый  поход
на  Москву.  Писатель  показывает  не  только  военное  поражение
колчаковщины.  Он  говорит  о  главном  —  о  ее  политической  не¬
состоятельности.
 Два  героя,  два  антипода.  Они  были  дворяне.  Оба  гардемарины,
потом  офицеры  флота.  Оба  награждены  Георгиевским  крестом.
Но  один  из  них,  Стрижак-Васильев,  смолоду  сердцем  приняв  ре¬
волюцию,  поверив  в  великую  ленинскую  правду,  побеждает  в
этом  споре.  Юрий  Кларов  в  своей  повести  показывает  не  только
военную,  но  и  нравственно-философскую  победу  нового.
 Однажды  на  читательской  конференции  в  Саратове  меня  спро¬
сили:  историк  ли  Юрий  Кларов?  Нет,  он  не  историк.  Юрий  Кла¬
ров  юрист.  Каждый  писатель  по-разному  находит  в  литературе
свою  тему.  Прежде  чем  стать  писателем,  Юрий  Кларов  работал
адвокатом.  Именно  адвокатура  помогла  будущему  писателю  уви¬
деть  героев  своих  первых  книг.  Работа  защитника  сложна  и  инте¬
ресна.  Участие  его  в  советском  судопроизводстве  в  корне  отли¬
чается  от  роли  адвоката  в  буржуазном  процессе.  Его  задача  —
прежде  всего  помочь  правосудию  правильно  разобраться  в  поступ¬
ке  обвиняемого.  Почти  ежедневно  перед  молодым  адвокатом  про¬
ходили  самые  разные  люди.  Круг  вопросов,  в  которые  обязан  был
вмешиваться  будущий  писатель,  был  необычайно  широк.  Кто
361

знает,  может  быть,  именно  эти  встречи  легли  в  основу  психоло¬
гических  портретов  первых  двух  книг  «Вторая  судимость»  и  «По¬
весть  о  следователе».
 Потом  приходит  увлечение  историей.  Первые  три  повести,  на¬
писанные  совместно  с  А.  Безугловым,  «Допрос  в  Иркутске»  и,
наконец,  «Черный  треугольник».
 Читая  этот  роман,  я  еще  раз  убеждался,  как  важна  в  нашем
жанре  новизна,  как  необходимы  поиски  новых  форм.
 Константин  Георгиевич  Паустовский  в  своей  прекрасной  по¬
вести  о  писательском  труде  «Золотая  роза»  писал:
 «Замысел  так  же,  как  молния,  возникает  в  сознании  человека,
насыщенном  мыслями,  чувствами  и  заметками  памяти;  накап¬
ливается  все  это  исподволь,  медленно,  пока  не  доходит  до  такой
степени  напряжения,  которое  требует  неизбежного  разряда.  Тогда
весь  этот  сжатый  и  еще  несколько  хаотический  мир  рождает  мол¬
нию  замысла».
 Далее  он  говорит  о  том,  что  замысел  настоящей,  интересной
вещи  может  «озарить  человека  только  в  том  случае,  если  он  по¬
стоянно  изучает  тот  предмет,  о  котором  собирается  писать».
 Но  замысел  всегда  должен  опираться  на  факт.  Хочу  привести
один  пример.
 Один  и  тот  же  замысел  может  возникнуть  у  совершенно  раз¬
ных  людей.  В  этом  я  убедился,  прочитав  недавно  документальную
повесть  В.  Куценко  и  Г.  Новикова  «Сокровища  Республики»  и
роман  Ю.  Кларова  «Черный  треугольник».  Эти  две  вещи  увидели
свет  почти  в  одно  и  то  же  время.  В  основу  их  легла  одинаковая
история  —  хищение  ценностей  из  патриаршей  ризницы  в  Кремле.
Вот  здесь  опять  встает  извечный  вопрос,  что  же  лучше:  строго
придерживаться  документа  или  же  дать  волю  авторской  фан¬
тазии?
 Работа  с  документом  невероятно  интересна  и  вместе  с  тем
опасна.  Только  большой  мастер  может  так  трансформировать
строгую  каноничность  неоспоримой  истины,  чтобы  она  приобрела
высший  накал  подлинной  художественности.
 В.  Куценко  и  Т.  Новиков  не  смогли  справиться  с  этим.  Они
написали  довольно  любопытную,  но  документальную  вещь.  Мы
узнали  героев,  вернее,  прочитали  их  фамилии,  но  не  более  того.
Мы  не  увидели  их.  Строгое  следование  факту  не  позволило  авто¬
рам  написать  их  лица,  познакомить  нас  с  их  судьбами,  привыч¬
ками,  склонностями.  Словом,  со  всем  тем,  без  чего  немыслима
истинная  литература.  Их  работа  —  это  даже  не  повесть.  Это
очерк.  Большой  п  добротный.
 Но,  читая  о  том  далеком  и  героическом  времени,  мы  хотим
прежде  всего  почувствовать  его  дыхание.  Услышать,  как  нервно
бился  его  пульс.  Увидеть  тех,  кто  завоевал  для  нас  счастье  жить
и  работать  сегодня.
 Какими  были  они,  эти  люди?  Что  волновало  их?  Что  застав¬
ляло  так  твердо  и  безусловно  верить  в  человеческое  счастье?  Что
заставляло  жертвовать  собой  ради  великой  цели?
 На  все  эти  вопросы  дает  ответ  роман  Юрия  Кларова  «Черный
треугольник».  Поднявшись  над  документом  и  расширив  рамки
эпохи,  писатель,  прибегая  к  допущенному  домыслу,  написал  инте¬
ресный,  волнующий  нас  художественный  документ.  Рассказывая
о  событиях,  ставших  достоянием  истории,  писатель  берет  на  себя
большую  ответственность.  Здесь  мало  таланта  литератора,  здесь
362

необходимо  присутствие  историка.  Юрий  Кларов  необыкновенно
удачно  совместил  в  себе  эти  качества.  За  частными  фактами
истории,  за  строчками  пожелтевшего  от  времени  уголовного  дела
он  смог  увидеть  характеры  людей  и  сделать  эти  характеры  зри¬
мыми,  живыми,  близкими  нам.  Что  же  нашел  Юрий  Кларов  и
чего  не  нашли  В.  Куценко  и  Г.  Новиков?  Идя  по  канве  того  дале¬
кого  розыска  сокровищ  патриаршей  ризницы,  авторы  повести
♦  Сокровища  Республики»  увидели  только  частный  случай  из
криминалистической  практики  и  рассказали  о  нем  доступными
для  себя  средствами.  Их  заинтересовал  голый  факт.
 Юрий  Кларов,  взяв  этот  же  факт  за  первооснову  своего  ро¬
мана,  показал  нам  несколько  месяцев  той  поистине  тяжелой,  но
вместе  с  тем  пронизанной  романтикой  революции  жизни.  Его
герои  нарисованы  живо  и  выпукло.  И  читатель  наверняка  полю¬
бит  и  Косачевского,  и  Артюхина,  и  Борина,  и  Сухова.  Эти  обоб¬
щенные  образы  надолго  запомнятся  нам,  и,  вспоминая  о  частном
факте  истории,  мы  будем  помнить  именно  их,  а  не  кого  дру¬
гого.  Вот  в  этом  и  есть  сила  художественного  домысла  и  литера¬
турного  обобщения.
 Работая  с  документами  о  хищении  драгоценностей,  Юрий
Кларов  рассказал  нам  о  поэзии  драгоценных  камней,  об  их  исто¬
рии,  об  огромной  художественной  ценности  каждой  вещи.  Его
рассказ  о  ювелирных  изделиях  —  своеобразная  поэма  о  масте¬
рах,  создавших  их,  историческое  исследование,  посвященное  той
далекой  эпохе.
 Введя  в  композиционный  строй  романа  документы,  относя¬
щиеся  к  ценностям,  находящимся  в  патриаршей  ризнице,  Ю.  Кла-
ров  вполне  сознательно  заново  сочинил  их.  Теперь  это  были  не
протоколы  и  описи,  сухие  и  невыразительные,  а  поэтические  но¬
веллы  о  камнях  и  старинной  церковной  утвари,  сохраняющие  дух
подлинного  документа.
 И  вновь  магическая  сила  прошлого  уводит  писателя  на  круги
своя.  Юрий  Кларов  начал  новый  архивный  поиск.  Но  герои  его
книги  «Рассказы  старого  антиквара»  не  совсем  обычны.  Это  по¬
весть  об  истории  редких  вещей:  перстня  Пушкина,  медальона
Марата,  миниатюры  первого  русского  солдата  и  т.  д.
 Выходит  новая  книга,  и  вновь  нас  ждут  встречи  с  забытым
и  необыкновенно  интересным.  Наша  история.  Она  прекрасна  и
героическа.  И  чем  больше  мы  будем  знать  о  прошлом,  тем  боль¬
ше  будем  ценить  сегодняшнее,  которое  завоевали  для  нас  наши
деды  и  отцы,  творившие  историю.
 Эдуард  Хруцкий
 Люди  с  чистой  совестью
 Я  читаю  повесть  Виктора  Смирнова  «Жду  и  надеюсь»  и  думаю
о  таких  же  беззаветных,  как  и  герой  этой  книги  Шурка,  юно¬
шах-молодогвардейцах,  Лизе  Чайкиной,  Саше  Чекалине,  Шуре
Кобере,  Вите  Хоменко,  о  многих...  Так  настоящее  художественное
произведение  способно  обратить  тебя  к  жизни,  заставить  размыш¬
лять  о  жизни,  и  не  только  о  годах,  ушедших  в  историю,  но  и  о
363

наших  днях.  Ведь  герои  огневых  сороковых  навсегда  остались
современниками  тех,  кто  живет,  кто  будет  жить...
 В  литературной  среде  существует  мнение,  что  о  писателе  надо
судить  не  по  его  первой  книге,  а  по  второй,  которая-де  не  толь¬
ко  скажет  о  том,  каков  он,  ступивший  на  литературную  стезю
писатель,  но  и  даст  ответ  на  вопрос  —  писатель  ли  он  вообще.
Но  это  у  кого  как.  Вряд  ли  кому  придет  в  голову  применять  по¬
добный  критерий,  например,  к  автору  повести  «Люди  с  чистой
совестью/  или  романа  «Далеко  от  Москвы»,  хотя  произведения
эти  и  для  Петра  Вершигоры  и  для  Василия  Ажаева  были  первы¬
ми.  Но  немало  известно  случаев  и  иного,  противоположного
толка...
 Виктор  Смирнов  не  завоевал  себе  прочного  положения  в  ли¬
тературе  своей  первой  книгой  «В  маленьком  городе  Лиде»,  вы¬
шедшей  в  1962  году,  как  и  второй  —  «Трое  суток  рядом  со  смер¬
тью»,  увидевшей  свет  год  спустя  после  первой.  В  то  время  был
он  журналистом.  И  хотя  обе  книги  позволяли  видеть  в  нем  боль¬
ше,  чем  только  журналиста,  —  писателя  со  своей  складывающей¬
ся  манерой  письма,  потребовалось  еще  около  десяти  лет  работы,
нужно  было  создать  новые  произведения  («Поединок  в  горах»,
«Дорога  к  «Черным  идолам»,  «Тринадцатый  рейс»,  «Обратной
дороги  нет»),  чтобы  читатель,  прочитавший  повесть  В.  Смирнова
«Тревожный  месяц  вересень»,  с  восторгом  воскликнул:
 —  Вот  это  здорово!  Как  берет  за  сердце!
 И  подлинно  брало.  В  повести  ярко  показано  время  в  напря¬
жении  жестокой  классовой  борьбы,  раскрыт  ее  смысл  и  харак¬
тер,  ярко  показаны  люди.  Люди  сильной  воли  и  высокого  долга,
которые  —  и  это  следует  подчеркнуть  —  особенно  привлекают
писателя,  начиная  с  первой  книги.  На  таких  героев  в  первую
очередь  затрачивает  он  «строительный  материал»  художника.
Для  Смирнова  «Тревожный  месяц...»  явился  большим  творческим
завоеванием,  на  определенном  этапе  —  его  главной  книгой,  заняв
достойное  место  во  всей  нашей  военной  прозе.
 Чтобы  написать  такое  произведение,  писатель  сам  должен  был
повидать,  перечувствовать  подобное  тому,  что  выпало  на  долю  его
героев.
 Я  разделяю  слова  Юрия  Бондарева  относительно  того,  что
«никогда  писатель  не  сделает  даже  маломальского  открытия,
если  у  него  нет  так  называемого  запаса  биографии...  Творчество
любого  писателя  своими  истоками  непременно  уходит  в  глубины
биографии,  книга  истинного  художника  есть  не  что  иное,  как
своеобразное  разматывание  разных  биографий  —  в  первую  оче¬
редь  своей  и  хорошо  знакомых  ему  людей,  то  есть,  по  сути  дела,
биографий,  в  значительной  мере  ставших  его  собственным  душев¬
ным  опытом».
 Виктору  Смирнову  не  исполнилось  еще  и  восьми  лет,  когда
оккупанты  вторглись  в  нашу  страну.  Он  жил  тогда  в  Чернов¬
цах.  Отец  сразу  же  ушел  на  фронт,  а  мальчик  с  беженцами,  пе¬
ренеся  в  дороге  много  невзгод,  добирается  до  Курской  области.
Деревня,  в  которой  его  приютили,  во  время  ожесточенных  боев
летом  1943  года  несколько  раз  переходила  из  рук  в  руки,  и  в
душу  мальчугана,  окровенив  ее,  глубоко  запали  впечатления  от
злодеяний  гитлеровцев.  После  освобождения  Украины  подросток
перебирается  на  Житомирщину,  где  в  глухих  селах  еще  свиреп¬
ствовали  банды,  сколоченные  фашистами  из  бывших  полицаев  и
364

националистов.  Для  борьбы  с  ними  создавались  истребительные
батальоны,  бойцов  которых  в  народе  называли  «ястребками*.
Схватки  «ястребков*  с  бандеровцами  также  оставили  глубокий
след  в  сознании  подростка.
 Вот  в  этом  прежде  всего  и  лежат  истоки  «Вересня*.  Истоками
его  стал  и  последующий  жизненный  и  нравственный  опыт  писа¬
теля,  в  частности,  совместная  работа  с  Владимиром  Ампиловым
над  книгой  «В  маленьком  городе  Лиде*:  в  грозную  пору  свиреп¬
ствования  националистских  банд  на  Полесье  Ампилов  был
«ястребком*...
 Вересень  —  слово  украинское,  в  переводе  на  русский  оно  озна¬
чает  сентябрь.  Не  экзотики  ради  и  не  только  для  того,  чтобы
обозначить  этим  украинизмом  место  действия  повести,  вынес  его
автор  в  название  произведения.  Есть  в  самом  звучании  «ве-ре-
сень*  нечто  неспокойно-тревожное...  И  подлинно,  тревога  в  пове¬
сти  ощущается  с  первых  страниц,  с  первого  дня  появления  в
своем  родном  полесском  селе  Глухары  после  тяжелого  ранения  на
фронте  бывшего  полкового  разведчика  Ивана  Капелюха,  которого
автор  сделал  главным  героем  произведения.
 События  «Тревожного  месяца...*  происходят  в  течение  всего
лишь  десяти  дней.  За  это  короткое,  но  предельно  уплотненное
время.  Капелюх  в  опасной  игре  сумел  перехитрить  матерого  бан¬
деровца  Горелого  —  выманил  его  из  тайного  логова  и  в  откры¬
том  бою  взял  в  плен.  Делалось  это  не  без  жертв.
 Конечно,  не  по  образцу  популярного  в  западной  литературе
супермена  создает  писатель  своего  героя,  а  показывает  его  обык¬
новенным  советским  человеком,  обыкновенным  и  в  удачах  и  в
промахах,  и  в  радостях  и  в  печалях.  Но  вот  что  необходимо  здесь
принципиально  отметить:  советский  человек  многое  может,  он
наделен  запасом  идейно-нравственной  прочности.  Этот  запас  соз¬
дан  нашей  идеологией,  нашим  строем,  нашим  социалистическим
образом  жизни  и  в  обстоятельствах  исключительных  способен  про¬
явиться  с  большой  силой.  Таков  основополагающий  принцип  ли¬
тературы  социалистического  реализма  в  раскрытии  характера  со¬
ветского  человека  на  войне,  человека,  который  на  фронте  дей¬
ствует  на  пределе  сил,  а  нередко  и  сверх  сил.  Таким  его  изобра¬
жает  и  автор  «Тревожного  месяца...*.  Примечательно,  что  ранен¬
ный  ночью  бандитами  Капелюх  озабочен  не  столько  своим  со¬
стоянием  —  это  на  втором  плане,  сколько  тем,  чтобы  выполнить
долг  —  не  упустить  бандеровцев.
 Что  привлекает  в  характере  Капелюха?  Верность  долгу,  честь,
справедливость,  искренность?  Было  бы  неправильно  сводить  все  к
чему-то  одному,  а  надо  брать  эти  идейно-нравственные  достоин¬
ства  в  комплексе,  приплюсовав  к  ним  и  другие  положительные
качества,  которые  вкупе  и  создают  облик  положительного  героя.
 Иван  Капелюх  не  только  центральный  образ  повести,,  но  и
тот  главный  фокус,  в  котором  видятся  все  события  произведения,
все  его  действующие  лица.  От  имени  Ивана  автор  ведет  свой  рас¬
сказ.  Форма  рассказа  от  первого  лица  едва  ли  не  самая  трудная
форма  художественного  изображения,  и  не  во  всем,  думается
мне,  справляется  с  этой  трудностью  автор.  Подчас  мы  не  обна¬
руживаем  должной  демаркационной  линии  между  гем,  что  долж¬
но  «принадлежать  автору*,  и  тем,  что  «принадлежит  герою*.
К  примеру,  литературная  и  историческая  эрудиция  самого  авто¬
ра,  во  всяком  случае,  наличие  ее  у  двадцатилетнего  юноши,  кото¬
365

рый  к  тому  же  несколько  лет  провел  на  войне  и,  следовательно,
был  лишен  возможности  отдаться  науке,  представляется  мне  де¬
лом  недостаточно  мотивированным.  Но  не  станем  засчитывать  это
писателю  за  сколько-нибудь  серьезное  прегрешение:  образ  Капе-
люха  такой,  какой  он  есть,  —  образ  вполне  реалистический.
 Начинать  «ястребку»  Капелюху  приходится  в  сложной  обста¬
новке,  в  селе  идет,  по  его  определению,  война  без  линии  фронта.
В  таких  условиях  можно  просмотреть  врага  и  ударить  по  своим.
Однако,  судя  по  некоторой  замедленности  действий  Ивана,  мож¬
но  подумать,  что  сложность  обстоятельств  у  автора  в  какой-то
мере  нарочитая.  Главарь  бандитской  шайки  —  фигура  достаточ¬
но  определенная  в  своей  социально-классовой  сущности,  а  те  из
жителей  села,  с  кем  он  связан,  —  добровольная  или  невольная
его  агентура  —  раскрылись  «ястребку»  в  этом  своем  качестве
сравнительно  легко.  Арестовывай  их,  Иван  Капелюх,  допрашивай,
и  потянется  тебе  ниточка  к  убежищу  главного  бандита-банде¬
ровца.  Но  Иван  не  спешит  с  арестом.  Почему  он  поступает  так?
Нет,  не  потому,  как  полагают  некоторые  критики,  что  автор  на
какой-то  момент  лишил  своего  героя  присущей  ему  прозорливо¬
сти  (и,  значит,  допустил  алогизм  характера),  а  по  иной  причине.
Капелюх  хочет  сделать  все  безукоризненно  —  выверяет,  взве¬
шивает  все  «за»  и  «против»,  чтобы  не  совершить  беззакония,  про¬
извола,  не  дискредитировать  Советскую  власть.
 Бесспорно,  Капелюха  весьма  интересуют  связи  бандита  Горе¬
лого  с  отдельными  жителями  села,  и  связи  эти  у  «ястребка»  поч¬
ти  все  в  руках.  Однако  без  выяснений,  почему  и  как  эти  люди
оказались  пособниками  фашистского  выкормыша,  он  не  может
принять  справедливого  решения.  «Тревожный  месяц  вересень»  не
детектив,  а  социально-нравственная  повесть,  и  основное  внихмание
автора  направлено  на  исследование  проблемы  пособничества.  Де¬
виз  его:  жизнь  сложна,  познание  истины  возможно  только  посред¬
ством  познания  сложностей  жизни.
 Запутаны,  порой  будто  бы  и  неисповедимы  пути  некоторых
персонажей,  трудно  объяснимы  эти  «почему»  и  «как».  Но  автор,
последовательно  проникая  в  суть  явлений,  в  мир  мыслей  и  чувств
героев,  доходит  до  корня.  Самый  главный  корень  —  фашизм.
В  беседе  с  Капелюхом  начальник  районного  отдела  НКГБ  Гупан
так,  в  частности,  говорит  о  фашизме:  «Это  самая  мерзкая,  лютая
диктатура  буржуазии.  Без  такой  диктатуры  с  рабочим  классом,
с  революцией  империалистам  не  справиться!  Вот  они  и  хвата¬
ются  за  плеть,  за  топор!  Давят  всей  силой,  творят  беззаконие.
Расстреливают,  вешают,  бросают  в  концлагеря.  Стараются  или
подавить  человека,  или  разбудить  в  нем  темное,  звериное...  вроде
расовых  всяких  чувств,  национализма».  Это  общее  положение  об
античеловеческой,  растленной  морали  фашизма,  его  политике
обмана,  запугивания,  петли  обретает  в  повести  эмоционально¬
образное  выражение.  На  судьбах  отдельных  людей  показано,
сколько  зла,  горя  и  страданий  приносит  им  гитлеровский  после¬
дыш  Горелый,  который,  подобно  спруту,  кровавыми  щупальцами
обвил  свои  жертвы  и  держит  их,  не  отпускает.  Повесть  «Тревож¬
ный  месяц  вересень»  —  обвинительный  акт  фашизму.
 Обаятельнейшая  черта  идейного  облика  Ивана  Капелюха  —
гуманизм,  гуманизм  действенный,  и,  пожалуй,  ни  в  чем  не  про¬
является  он  так  последовательно  и  принципиально,  как  в  стрем¬
лении  разобраться,  каким  образом  честные  советские  люди  по¬
366

падали  в  руки  врага.  Иван  не  только  досконально  разбирается
в  этом,  но  и  помогает  им  вернуть  свое  прежнее,  истинное,  спасает
их.  Вникая  в  судьбы  попавших  в  страшную  беду  и  затем  возвра¬
щенных  к  солнцу,  к  счастью  людей,  весьма  ощутимо  чувствуешь
мощь  нашего  советского  образа  жизни.
 Об  Иване  Капелюхе  можно  говорить  и  говорить  —  такой  это
своеобразный  и  емкий  характер.  Я  хочу  сказать  еще  лишь  об
одной  его  черте  —  романтическом  восприятии  жизни,  которое  не
затушевывает  трудностей  реальной  действительности,  но  дает
мечте  героя  крылья,  намеренно  словно  бы  прибавляет  силы.
Сказать  об  этом  следует  тем  настоятельнее,  что  романтика  в
большой  мере  присуща  творчеству  Смирнова  и  выявляет  себя
в  его  творчестве  более  широко,  чем  только  романтическая  на¬
строенность  того  или  иного  персонажа.  Они  и  в  опоэтизировании
картин  природы,  и  в  лирической  тональности  повествования  —
во  многом.  По  складу  своего  дарования  Виктор  Смирнов  лирик.
Лирик  и  поэт.
 От  образа  Ивана  Капелюха  —  прямая  линия  к  образу  Шурки,
.героя  новой  повести  В.  Смирнова  «Жду  и  надеюсь»,  образу  юного
партизана,  мечтателя  и  романтика,  входящего  в  свою  большую
жизнь  самой  трудной  дорогой,  дорогой  войны.  Впрочем,  прямая
эта  от  Ивана  Капелюха  протягивается  не  только  к  Шурке,  но  и
к  образам  других  героев,  которых  писатель  поселил  в  своем  про¬
изведении,  людям  с  чистой  совестью.
 «Жду  и  надеюсь»  —  произведение  о  партизанах.  Жизнь  не
приводила  его  автора  на  тропы  народных  мстителей  в  годы  их
борьбы  с  гитлеровскими  фашистами.  Все  в  нем  воссоздано  фан¬
тазией  писателя  по  материалам,  собранным  им  позднее,  но  вос¬
создано  весьма  правдиво.
 Повесть  эта  не  от  первого  лица,  как  «Тревожный  месяц  вере-
сень»,  но  написана  в  характерной  для  автора  манере  острого,
даже  динамического  развития  фабулы  и  пристального  исследова¬
ния  человеческой  души,  причем  направленность  исследования
имеет  достаточно  определенную  задачу  —  раскрыть  путь  чело¬
века  к  подвигу.
 Действие  произведения  укладывается  в  одни  сутки,  но  время
здесь  спрессовано  еще  сильнее,  чем  в  «Вересне...»,  подлинно  до
предела.  Каждый  шаг  героя  видится  как  на  ладони,  и  создается
впечатление,  что  не  часы  провел  ты  с  Шуркой,  а  много-много
дней.  И  не  просто  провел,  а  успел  его  хорошо  узнать  и  крепко
полюбить.  От  этого  острее  боль  за  героя.
 Поэт  Николай  Майоров,  павший  на  Великой  Отечественной
войне,  писал:
 Мы  были  высоки,  русоволосы.
 Вы  в  книгах  прочитаете,  как  миф,
О  людях,  что  ушли  не  долюбив,
Не  докурив  последней  папиросы.
 Недолюбив,  уходит  из  жизни  молодой  партизан  Шурка.  Поги¬
бает  за  дело  святое  и  правое,  а  это  благородная  и  возвышенная
смерть.  Это  бессмертие.
 Иван  Козлов
 367

СОДЕРЖАНИЕ
 Ю.  Кларов.  ЧЕРНЫЙ  ТРЕУГОЛЬНИК  .... 	5
 В.  Смирнов.  ЖДУ  И  НАДЕЮСЬ 	 227
 Об  авторах 	 359
 Под  редакцией
 О.  ПОПЦОВА,  Э.  ХРУЦКОГО
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  3,  1978  г.,
изд-во  «Молодая  гвардия».
 368  с.,  1  руб.
 Ю.  Кларов.  Черный  треугольник.  Роман  Юрия  Кларо¬
ва  рассказывает  о  трудных  буднях  милиции  Москвы  и  Пет¬
рограда,  раскрывающей  в  конце  20-х  годов  сложное  преступ¬
ление.
 В.  Смирнов.  Жду  и  надеюсь.  Повесть  Виктора  Смирнова
воскрешает  одну  из  героических  страниц  Великой  Отечественной
войны.  Ее  герои  —  белорусские  партизаны.
 Редактор-составитель  Б.  Воробьев
 Обложка  В.  Федорова
 Оформление  А.  Шипова
 Рисунки  В.  Федорова  и  Ю.  Архангельского
Художественный  редактор  В.  Федоров
Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  16/VI  1978  г.  Подписано  к  печати  17/Х1978  г.
А06221.  Формат  84X108V32-  Бумага  №  1.  Печ.  л.  11,5  (усл.  19,32).
Уч.-изд.  л.  23,4.  Тираж  300  000  экз.  Цена  1  руб.  Заказ  1151.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.

г  ЧИТАЙТЕ
 В  СЛЕДУЮЩЕМ  ТОМЕ
ПРИЛОЖЕНИЯ
'ПОДВИГ
произведения
советских  писателей:
 А.  ИВАНОВ.
 Тени  исчезают  в  полдень.
(2-я  часть).
 Вс.  ИВАНОВ.
 Долг.