Введение
Глава 1 «Заговор» и тайные общества: соотношение исторического и методологического
Глава 2 Интеллектуалы и «теория заговора»
Глава 3 Критика неофрейдистского толкования природы «теории заговора»
Глава 4 Трансформация «теории заговора»: от расовой конспирологии к социоцентрической модели
Глава 5 Проблема бытования «теории заговора» в российском социокультурном пространстве в XVIII—XIX вв
Глава 6 Особенности бытования «теории заговора» в отечественном социокультурном пространстве начала XX в
Глава 7 «Теория заговора» и русская послереволюционная эмиграция
Глава 8 «Теория заговора» в контексте развития массовой и элитарной культуры
Глава 9 «Теория заговора» и проблемы её развития в советский период: от «эмпирики» к «теории»
Глава 10 «Теория заговора» и современное российское социокультурное пространство
Заключение
Примечания
Содержание
Текст
                    «Теория
заговора»


M. В. Хлебников «Теория заговора» Опыт социокультурного исследования Москва Кучково поле 2012
УДК 1 (091) ББК 87.3 Х55 Рещнзенты: кандидат философских наук И. В. Печурин, доктор юридических наук В. Л. Толстых Хлебников М. В. Х55 «Теория заговора». Опыт социокультурного исследования. — М.: Кучково поле, 2012. — 464 с. ISBN 978-5-9950-0242-0 Публикуемая работа представляет собой первое на русском языке исследование «теории заговора», рассмотренной в широком социокультурном контексте. Читателю предлагается оригинальная концепция возникновения и развития конспирологического менталитета, классификация «теории заговора», выявляются причины ее популярности среди различных социальных групп. Особое внимание уделяется бытованию «теории заговора» в России на протяжении последних двух столетий. Автором используются материалы, малодоступные современному читателю. Несмотря на научный характер работы, предлагаемое издание рассчитано на самую широкую читательскую аудиторию, интересующуюся социально-философскими, историческими, политическими проблемами. УДК 1 (091) ББК 87.3 © Хлебников М. В., 2012 ISBN 978-5-9950-0242-0 © Кучково поле, 2012
Алевтине Введение События начала 1990-х гг. в России достаточно серьезно подорвали позиции концепции общественно-экономических формаций, которая интерпретировала историю как реализацию схемы поступательной смены одной общественно-экономической формацией другой. При этом каждая последующая формация понималась как более прогрессивная по сравнению с предыдущей, что и объясняло объективно- неизбежный характер социально-исторического движения. С этих позиций «реставрация капитализма» в России не могла быть действительной или могла быть таковой, но тогда существенной ревизии требовала по крайней мере сама концепция формационного развития. Надо понимать всю сложность процессов, идущих в современных гуманитарных науках, находящих свое отражение в поисках новых методологических подходов. «Теория заговора» в данном контексте не является модернистской концепцией. В ее генетическом ядре можно обнаружить и отзвуки формационного подхода. Вот как об этом говорит современный российский исследователь: «Те... кто остался верным ортодоксии, оценили происшедшие исторические перемены как «противоестественные» и прибегли при их объяснении к схемам, которые призваны доказать «искусственный» характер крушения СССР и социализма. Главной для них оказалась концепция «заговора», усматривающая причины драматического катаклизма в происках мирового импе- 3
риализма, в первую очередь США, умело оперевшихся в самом СССР на «агентов влияния»1. Подобное совершенно верное замечание, тем не менее, не исчерпывает собой всей полноты, несводимой к однозначной оценке вопроса. Мы сталкиваемся со следующим феноменом: «теория заговора», преодолев рамки маргинальности, становится важнейшим элементом общественного сознания, оказывая прямое воздействие на саму направленность социально- политических процессов. Слова современного западного автора: «Под широким потоком истории человечества струятся скрытые подводные течения тайных обществ, которые в глубинах часто определяют изменения, происходящие на поверхности»2 — на сегодняшний день не вызывают большого удивления, а для многих наших современников являются даже банальностью. Влияние «теории заговора» можно проследить на нескольких уровнях. Все большее влияние «теория заговора» оказывает на оценку событий как локального, так и международного значения. Так, по данным Аналитического центра стратегических социальных и политических исследований ИСПИ РАН, 40% опрошенных охарактеризовали действия США в Афганистане после сентября 2001 г. как операцию по установлению Америкой «нового мирового порядка»3. Несовпадение между официальной, «легитимной» трактовкой событий и представлениями об этих событиях в массовом сознании создают устойчивую основу бытования «теории заговора». Более того, сторонниками данной точки зрения являются люди, обладающие достаточно высоким социальным и образовательным статусом. Конспирологические настроения получают еще большее усиление на фоне массового падения доверия к средствам массовой информации, когда 35% респондентов заявляют о преднамеренном искажении информации в СМИ4. Переосмысление исторических событий в духе «теории заговора» все чаще приникает в среду даже профессиональных ученых. Все это сопровождается известными оговорками, призванными смягчить эффект 4
использования конспирологических схем. Так, трагические события, связанные с массовыми репрессиями в конце тридцатых годов прошлого века, становятся объектом применения концептуальных схем «теории заговора». Это приводит к парадоксальному подтверждению адекватности размаха и жестокости репрессий гипотетической опасности, которую представляли собой репрессированные. Сошлемся на работу А. В. Шубина, в которой последовательно проводится данная точка зрения: «Юридическая процедура сталинского следствия и суда не выдерживает критики. Но это еще не значит, что ложно обвиненные во вредительстве и шпионаже люди вообще не занимались оппозиционной работой... и не собирались в случае устранения Сталина проводить иной курс»5. Подобная версия рождает и определенные выводы о правомочности политических процессов тех лет: «Да, обвинения фабриковались. Но фабриковались ли они целиком? Были ли обвиняемые на сталинских процессах «невинными агнцами» или они действительно сопротивлялись сталинскому курсу?»6 Обратим также внимание на то, что конспирологи- ческая лексика в настоящее время во многом формирует политический дискурс социума: «заговор олигархов», «заговор спецслужб» и т. д. Отметим, что подобной лексикой оперируют социальные и политические силы, зачастую выступающие как антагонисты по отношению друг к другу, что также свидетельствует как минимум об актуальности и восприимчивости к конспирологическим схемам как широких слоев населения, так и политического истеблишмента современной России. Говоря о значении «теории заговора» для российского политического пространства, сошлемся на слова современного исследователя: «Есть все основания утверждать, что в течение последних пятнадцати лет конспирология стала составляющей мейн- стрима и даже больше того — основой всей российской политики»7. Характеризуя данную особенность российского политического сознания, известный журналист М. Соколов 5
выводит ее из «конспирологического склада русского ума» . Не соглашаясь со столь крайними суждениями, отметим, тем не менее, актуальность подобных высказываний, их явную соотнесенность с реальными политическими процессами, которые, в свою очередь, укоренены в социальной действительности. Конспирологические схемы, те или иные вариации «теории заговора» используются не только фундаменталистскими, консервативными политиками, но и теми социально-политическими группировками, партиями, которые придерживаются или по крайней мере декларируют либерально-демократические взгляды. Здесь мы можем не согласиться со слишком категоричным мнением отечественного исследователя, декларирующего следующее: «Вообще пропаганда левых основана преимущественно на «теориях заговора». И это неудивительно. Ведь в самом фундаменте коммунистической идеологии уже заложен вселенский «заговор» «капиталистов-эксплуататоров» против «пролетариев-эксплуатируемых»9. Адекватным подтверждением нашему несогласию является, к примеру, публикации «Новой газеты», идеологические ориентиры которой отражают крайне правый спектр современного российского либерализма. Так, в материалах, посвященных президентским выборам на Украине в 2004 г., следующим образом интерпретируются взаимоотношения В. Пинчука с Л. Кучмой. «Ровно год тому назад американцы устроили его тестю международную изоляцию, однако на Ассамблее ООН в Нью-Йорке он свел Леонида Даниловича с «Бней Брит» и еще несколькими уважаемыми организациями. Злые языки называют их «масонскими ложами», но после этих встреч проблемы решились сами собой. Джордж Буш пожал Л. Кучме руку»10. Заметим, что и по лексическим характеристикам, и по содержательным моментам текст, опубликованный в либеральном издании, практически идентичен материалам, помещаемым в радикально-националистической прессе. 6
Зададимся вопросом: насколько «теория заговора» актуальна, но уже не для российского общества, а в масштабах мировых социокультурных процессов? Приведем лишь один пример, показывающий распространенность конспирологических настроений, который, несмотря на свою внешнюю курьезность, отражает степень влияния «теории заговора» на массовое сознание. По результатам проведенных опросов 71% жителей США уверены, что правительство сознательно скрывает или искажает сведения, касающиеся контактов с внеземными цивилизациями. Британский журналист И. Хари в издании New Statesman попытался выделить наиболее популярные из «теорий заговора» в 2002 г. Оказывается, что к числу наиболее востребованных вариантов «теории заговора» помимо собственно политических версий относится также и «фальсификация» высадки американских астронавтов на Луну. О влиятельности конспирологических настроений свидетельствует факт, приведенный в статье того же Хари: «Даже королева Великобритании полагает, что нужно держать ухо востро, когда речь заходит о происках «темных сил»11. Конспиро- логические настроения проникают даже в те культуры, для которых традиционно нехарактерен интерес к «теориям заговора». Символичен в данной связи успех в Китае книги «Валютные войны» Сун Хун Биня, в которой мировая история от битвы при Ватерлоо до банковского кризиса 1997-1998 гг. объясняется деятельностью семейства Ротшильдов12. С известной долей осторожности можно даже говорить о том, что «теория заговора» становится одним из реальных факторов глобализации. Исходя из вышесказанного слова современных отечественных исследователей о том, что «конспирология выступает важным практическим и идеологическим инструментом для объяснения разнообразных общественных явлений, разработки стратегии и тактики не только различных политических партий и движений, но и многих могущественных государств»13, нельзя не признать адекватно отражающими современную ситуацию. 7
К сожалению, современный уровень отечественных исследований «теорий заговора» оставляет желать лучшего. Достаточно типичными являются слова С. Козлова, предваряющие одну из немногочисленных «конспирологических» подборок в журнале «Новое литературное обозрение»: «Теории заговора» выступают как идея-фикс массового сознания, но для сознания ученого не составляет особой проблемы: с ними все ясно»14. В данном высказывании более всего поражает весьма ощутимая безапелляционность, сведение сложнейшей проблемы к незамысловатой формуле, что заметно исходя из текстов обозначенной подборки. Но, как известно, игнорирование проблемы не есть путь решения проблемы: верно это и в нашем случае. Не претендуя на роль первооткрывателей данной проблематики, заметим, что уровень ее разработки в современной гуманитарной мысли нельзя признать адекватным ее важности и весомости в современном мире. Одна из проблем изучения конспирологии заключается как раз в том, что исследователь зачастую опасается эффекта отождествления рассматриваемого вопроса с личными убеждениями автора. Поэтому некоторые из них заранее оговаривают свою «непричастность» к конспиро- логическому мышлению: «Сам автор не разделяет подход к интерпретации истории через призму заговора и считает распространение конспирологических доктрин социально опасным явлением. Этический императив авторской позиции построен в соответствии с принципами интернационализма и толерантности»15. Не отрицая ни толерантности, ни принципов интернационализма, заметим, что подобная позиция — граждански оправданная — к сожалению, накладывает свой отпечаток на особенности исследуемой темы, «заставляя» ученого постоянно апеллировать к «этическому императиву». Последнее обстоятельство имеет ряд объективных причин. Теоретическая неразработанность проблематики, связанной с «теорией заговора», приводит к тому, что конспирология становится объектом суммарных 8
определений, зачастую в контексте иных исследовательских проектов, или односторонне-оценочных. С этим связано и отсутствие соответствующего терминологического, понятийного базиса «теории заговора», полноценный анализ которого также представляется малопродуктивным. В рамках предлагаемого исследования данные трудности предполагаются если и не решить полностью, то наметить основные пути и возможности их преодоления. Безусловно, для этого необходимо использование, осмысление всего практического и теоретического материала, накопленного в данной области. В начале нашей работы мы должны оговорить важный терминологический аспект. На протяжении всего исследования мы будем пользоваться двумя внутренне близкими понятиями: «теория заговора» и «конспирология». В большинстве своем на сегодняшний момент между двумя данными понятиями не делается различий, и их употребляют в качестве абсолютных синонимов. Признавая несомненную близость конспирологии и «теории заговора», укажем на особенность их употребления в нашей работе. Употребление понятия «конспирология» у нас смещается в сферу социально-онтологическую, связанную с формированием и функционированием общественного сознания. Поэтому зачастую мы будем пользоваться такими определениями, как конспирологическое мышление и конспирологическое сознание. «Теория заговора» в обозначенном контексте выступает больше как операционная схема, содержащая и отражающая основные структурные компоненты изучаемого феномена. Подобное функциональное разделение, на наш взгляд, позволяет достичь некоторой методологической упорядоченности, не прибегая к неизбежному усложненному понятийному конструированию. Конечно, к вопросам, так или иначе связанным с «теорией заговора» и конспирологическим сознанием, обращалось и обращается немалое количество исследователей. Среди зарубежных авторов можно выделить следующие имена: 9
X. Арендт, С. Дудаков, Д. Б. Дэвис, У. Лакер, Д. Пайпс, Л. Поляков, Р. Хофштадтер, У. Эко, С. Ютен, к концептуальным разработкам и моделям которых в контексте нашей работы мы, безусловно, будем обращаться. Следует отметить, что западная гуманитарная наука накопила достаточный материал по проблеме «теории заговора», хотя и здесь существует ряд серьезных трудностей. Во-первых, основной корпус работ носит описательно-эмпирический характер, отражающий широкий спектр вариантов «теории заговора», отдельных авторских конспирологических построений. Но закономерным результатом изобилия фактического материала является методологическая «ущербность» в изучении «теории заговора». Сошлемся в качестве яркого примера на мнение Дж. Энтина, полагающего, что роман У. Эко «Маятник Фуко» может быть адекватным инструментарием в изучении конспирологии16. При всей фактической насыщенности книга Эко — это прежде всего художественное произведение со всеми специфическими чертами, присущими литературному тексту. Во-вторых, имеющийся методологический базис у названных авторов, практически полностью построен на использовании неофрейдистского подхода в толковании генезиса «теории заговора», ее основных содержательных и структурных моментах. Поэтому использование иностранных источников, на наш взгляд, имеет свои известные естественные ограничения и трудности. К сожалению, корпус работ отечественных авторов по сравнению с объемом работ западных исследователей не очень велик. Причина том, что отечественные исследователи заняты в основном анализом исторических аспектов «теории заговора» почти исключительно на российском материале. Например, в уже цитированной содержательно и фактологически насыщенной работе В. Э. Багдасаряна «Теория заговора» в отечественной историографии второй половины ΧΙΧ-ΧΧ вв.» большое место уделяется подробному описанию содержательной стороны «теории заговора» в начале XX в. с позиции выделения субъекта заговора. По 10
преимуществу, субъект заговора характеризуется с точки зрения его этнической принадлежности. Автор подробно описывает те или иные варианты, вплоть до таких экзотических, как представление о финнах как главном двигателе заговора. В известной степени богатство и разнообразие материала диктуют описательно-перечислительный способ подачи и интерпретации материала. Но все же на сегодняшний момент нельзя не выделить имена и работы А. Я. Авреха, А. С. Ахиезера, В. М. Боковой, А. Г. Дугина, Я. А. Гордина, А. Г. Зорина, И. А. Исаева, В. А. Исакова, Б. И. Колониц- кого, В. Г. Немировского, А. Е. Петрова, А. И. Фурсова, А. Цуладзе, Е. Б. Черняка. Собственно проблема методологической составляющей исследования «теории заговора», как мы уже говорили, своего рода «методологического дефицита», находит свое понимание в работах перечисленных авторов. Так, Е. Б. Черняк отмечает следующее: «Изучение секретных обществ может производиться под разными углами зрения, например как часть гражданской истории, а также истории общественной мысли. Не менее оправданны социологический подход или исследование тайных союзов как выражения определенной социальной психологии»17. Помимо представленной точки зрения, которую весьма условно следует определить как социально-гуманитарный подход, можно говорить и о наличии радикального подхода к пониманию методологических основ «теории заговора», актуализирующего методологические приемы естественных наук. «Трудно понять, как могут заниматься историей заговоров ученые, не знающие, как проходит сигнал по сложной радиотехнической схеме, или как работает система управления сборочным конвейером, или какие трудности встречаются при распределении финансов в крупных фирмах или государствах»18, — утверждает другой современный российский исследователь. Изучение феномена «теории заговора» заставляет неизбежно обратиться к ряду проблем, которые, на первый взгляд, имеют весьма отдаленное отношение к предмету II
исследования. Объяснение кроется не в эклектичности авторского подхода, но в том, что раскрытие сущностных характеристик «теории заговора» невозможно без привлечения материала самого широкого спектра: от общетеоретических работ по философии, истории, социологии, политологии до источников «ненаучного» характера (публицистические работы, художественные тексты, мемуары, дневники). Постижение и адекватная интерпретация ментальной сферы, в рамках которой и бытийствует «конспи- рологическое сознание», невозможны лишь при помощи общетеоретических положений, которые, с одной стороны, объективизируют эмпирическую сторону социокультурной динамики, что дает нам возможность перевести ее понимание на рациональный понятийный уровень, но с другой стороны, существенно обедняют анализируемую картину. «Пора отказаться от противопоставления микро- и макроанализа, которое лишь упрощает дело, и подвергнуть более глубокому рассмотрению более важный вопрос — о приемлемых формах соответствия между постановкой вопросов, методами изучения и уровнем наблюдения исторических явлений»19, — с этим утверждением авторов «Анналов» мы не можем не согласиться. Естественно, что в данном контексте также следует указать на междисциплинарный характер представляемого исследования. Но междисциплинарность в нашем понимании не есть тривиальное перенесение фактов из одной научной области в другую как вариант количественного расширения информационного поля, не влияющий на проективную установку исследования. Если использовать термин Р. Рорти imaginative redescriptions (повторное описание), то в результате повторного описания уже зафиксированных фактов возникает эффект «новой сложности описания, поскольку изменяет те заранее заданные углы зрения, под которыми мы обычно эти факты видим»20. Также заметим, что междисциплинарность не предполагает абсолютной универсализации социально-гуманитарного знания до такой степени, что 12
все представленные в нем науки, потеряв свою специфику, составят гомологическое образование. Кроме этого, оговаривая присутствие в работе указанного выше корпуса источников, отметим, что «теория заговора» не является статичным понятием с жестко прописанными свойствами. Следует указать хотя бы на тот очевидный факт, что на различных исторических отрезках конспирологическим мышлением активизируются принципиально не схожие схемы. Разница между биологической интерпретацией «теории заговора» (война рас) и УФО-теориями является не просто содержательной, но ментально-исторической, хотя сами обозначенные явления, несомненно, генетически близки. Поэтому важным и необходимым представляется обоснованная реконструкция того социокультурного контекста, который и определяет в значительной степени содержательные моменты «теории заговора». В этой связи нам представляется актуальным мнение П. Рикера о специфике философского исследования на историческом материале: «Вместо того чтобы искать масштаб и систему, философ, занимающийся историей, ищет интимное и своеобразное; история, вместо того чтобы следовать путем поступательного развития, будет завязываться в узлы, образуя личности и произведения»21. Как отмечает современный французский исследователь Р. Шартье, «В каждой конкретной эпохе перекрещивание различных опорных линий (лингвистической, концептуальной, эмоциональной) определяет некоторые «способы мышления», которые формируют особые интеллектуальные конфигурации (например, границы между возможным и невозможным или между естественным и сверхъестественным)»22. Поэтому одной из задач, стоящей перед данным исследованием, является конструирование «исторического портрета» «теории заговора» в контексте определенных социокультурных эпох. Но в то же время следует помнить об опасности «мифологии доктрины» (термин К. Скиннера) — невольного, практически автоматического «сглаживания», 13
существеннейших контекстуальных противоречий, не укладывающихся в прокрустово ложе теоретического посыла. В свое время эту проблему актуализировал Г.-Г. Гадамер в известнейшей работе «Истина и метод», говоря о наличии в познании структуры предпонимания. «Речь идет о том, чтобы помнить о собственной предвзятости, дабы текст проявился во всей его инаковости и тем самым получил возможность противопоставить свою фактическую истину нашим собственным предмнениям»23. Следует также учитывать, что «теория заговора» зачастую предстает в виде взаимоисключающих концепций, направлений, к которым присоединяется гигантский авторский ряд. Касаясь последнего, заметим, что конспи- рологические авторы не просто создавали свои оригинальные версии «теории заговора», но строили и строят их, в некоторых моментах исходя из субъективных предпосылок, таких как собственная интерпретация мнения того или иного предшественника, прочтения того или иного текста, с которыми автор соглашается или, что чаще всего, которые им опровергаются. Указанная особенность, на наш взгляд, имеет двойственное последствие для исследования конспи- рологической проблематики. С одной стороны, мы можем выделить единое концептуальное пространство «теории заговора», преодолев тем самым ярко выраженный содержательный полифонизм конспирологических построений. Второй момент в известной степени усложняет исследовательскую задачу. Нельзя не учитывать в трансформации конспирологических схем и объективный фактор — уже указанное нами историческое изменение самой конспиро- логической парадигмы. И в этом случае мы не вправе игнорировать эмпирическую составляющую «теории заговора». На сегодняшний день конспирологические построения, как мы уже говорили выше, преодолевают рамки маргинальное™, что приводит к парадоксальным результатам. Оказывается, что существует прямая связь между широко рекламируемыми, популярными романами, кинофильма- 14
ми и текстами, издаваемыми мизерными тиражами для ограниченной целевой читательской аудитории. Зачастую подобная связь не «проговаривается», чтобы не дискредитировать в глазах широкой публики продукты массовой культуры. Актуализация «теории заговора» в широком культурно-информационном пространстве может иметь и внешне пародийные установки. Примером тому служит известный мультипликационный сериал «Симпсоны», одна из сюжетных линий которого связана с «тайным обществом» каменотесов. Еженедельные собрания каменотесов включают в себя поклонение Священному Пергаменту, обильные алкогольные возлияния и игру в настольный теннис. Несмотря на столь несерьезное поведение, каменотесы достаточно амбициозны в оценке своей роли в мировой истории: «Пытаясь доказать свое могущество, «каменотесы» утверждают, что именно они издавна управляли Британской империей и не допустили введения в США метрической системы»24. Конечно, можно сказать, что перед нами лишь сатира, нацеленная как на масонскую символику, так и на наиболее распространенные штампы «теории заговора». Но веселая пародия в определенной степени, пусть и в сниженной форме, становится средством социокультурной реабилитации «теории заговора», и как следствие, выводит ее за границы маргинальности. Тем самым потенциальное влияние «теории заговора», внешне отсутствующее, лишь возрастает. Не учитывать это невозможно, так как субъективные и объективные факторы развития «теории заговора» не просто взаимодействуют, но определяют друг друга. Поэтому плодотворным на наш взгляд представляется анализ становления конспирологического дискурса в западноевропейском варианте и исследование аналогичного процесса, но уже в отечественном социокультурном пространстве. Одной из главнейших особенностей «теории заговора» на современном этапе является ее все более возрастающее влияние на социальную жизнь, несмотря на 15
то что политическое пространство в западном социуме в известной степени «прозрачно» для субъекта, находится под пристальным вниманием средств массовой информации, конкурирующих партий. С другой стороны, сама природа социально-философского познания не только позволяет говорить о конспиро- логии как таковой, но и о конспирологическом мышлении, обладающем целостными, устойчивыми признаками. Мы считаем необходимым в качестве предварительного момента указать на то, что в генезисе «теории заговора» отчетливо выделяются два основных этапа. Это период существования собственно различных версий «теорий заговора» и период формирования конспирологического мышления. Если первый этап представляет собой количественный рост «теории заговора», с ее различными вариантами и модификациями, то совсем иная ситуация складывается во втором периоде. На втором этапе «теория заговора», преодолевая рамки содержательной вариативности и социальной мар- гинальности, становится постоянным и важным фактором общественного бытия. Как раз второй этап, соотносимый с современной эпохой, требует более широкого привлечения и использования теоретического материала. Без привлечения и использования материалов данных двух групп полноценное и объемное исследование «теории заговора» методологически и содержательно невозможно. Автор выражает благодарность всем тем, без чьего участия данная книга не увидела бы свет или была бы другой. За поддержку и помощь в реализации проекта хотелось сказать отдельное спасибо следующим лицам: О. А. Свеч- никовой, А. А. Крутловой, А. П. Носкову, В. В. Когай, В. Н. Акулинину, А. В. Немчанинову, М. Шамаевой, Софии Гамалеевой, С. В. Головиной, В. Г. Меделяну, В. А. Осьма- кову, Р. В. Кутерниной.
лава I «ЗАГОВОР» И ТАЙНЫЕ ОБЩЕСТВА: СООТНОШЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОГО И МЕТОДОЛОГИЧЕСКОГО В начале нашего исследования следует оговорить необходимое разделение между «теорий заговора» и заговором политическим как таковым, являющимся в настоящее время основным объектом научного использования. Определения «теории заговора» достаточно многочисленны, в качестве одного из них мы можем привести следующую дефиницию политического заговора: «Тайное соглашение (уговор, сговор) нескольких лиц, выступающих индивидуально или в качестве лидеров политических сил, о совместных действиях против кого-либо или, реже, чего- либо для достижения определенных политических целей. Заговор политический — особая разновидность интриги политической, отличающаяся максимально возможной конспиративностью и негативной, деструктивной, а не созидательной направленностью»25. К этому определению можно добавить дефиницию заговора, сформулированную современной отечественной исторической наукой: «Любой заговор может быть определен как подготовка и осуществление тайной организацией или группой лиц акта насилия для последующей реализации своей стратегической цели: обеспечение успеха личным или корпоративным интересам, смены власти, установления республики, национального государства или общества социальной справедливости»26. Как мы видим, последнее определение отличается от первого лишь наличием вариативного ряда целей заговора, но 17
не какими-либо принципиальными расхождениями, раскрывающими природу заговора. В данных аспектах политический заговор противоположен обычной политической практике с ее ограниченной, но вполне реальной открытостью, теоретической и реальной возможностью принятия участия в решении социально- политических проблем относительно широким крутом лиц. Политический заговор имеет богатую историческую традицию, его элементы прослеживаются уже на самых ранних этапах формирования социальных отношений. На стадии перехода от общинного устройства к первым территориальным государственным образованиям заговор становится отражением и выражением перманентного конфликта между общиной и царской властью, стремящейся к гегемонии, урезыванию прав общины. На это также накладываются возрастающие проблемы для самих царствующих династий. Внутри складывающихся династий власть становится источником противоборства, для членов династий, «несправедливо» обойденных при распределении властных полномочий, заговор выступает в роли наиболее эффективного инструмента восстановления «справедливости». Зачастую два обозначенных фактора могли дополнять друг друга. Так, например, если мы обратимся к древневосточной истории, то судьба древнеизраильского царя Авимелеха будет выглядеть достаточно типичной. Согласно «Книге Судей», Авимелех, будучи незаконнорожденным сыном Гидеона, приходит к власти после жестокого убийства законных сыновей своего отца. После этого при активной поддержке жителей культового города Шехема, Авимелех провозглашается царем. Царствование его длилось всего три года и закончилось переворотом, осуществленным при участии тех же жителей Шехема в конце первой половины XI в. до н. э.27 Позже, в эпоху классической Греции, заговор становится одним из самых распространенных способов политической борьбы. В трудах таких известных античных историков, как 18
Геродот, Фукидид, Тацит, Плутарх мы находим описание множества состоявшихся и предотвращенных, успешных и неудачных заговоров. Показательно, что античные историки в качестве примеров заговоров приводят события не только в греко-римской ойкумене, но и выходящие за ее границы. Так, Геродот в «Истории» подробно рассказывает о заговоре, в результате которого в VI в. до н. э. на персидский трон восходит царь Дарий I. Тогда, после внезапной смерти царя Камбиса, власть в стране оказывается в руках самозванца, известного как Лже-Бардия. Подробно описывается «технологическая» сторона заговора, включая такие важные его элементы, как выбор участников заговора, их мотивация и время осуществления собственно заговора. Дарий, возражая Отану, призывавшему не торопиться и лучше подготовить намеченное выступление, говорит следующее: «Если вы примете совет Отана, то знайте, что вам предстоит жалкая гибель. Ведь кто-нибудь обязательно донесет магу, чтобы получить выгоду себе одному. Лучше всего, конечно, чтобы вам тотчас действовать на свой страх и риск. Но раз уж вы решили набрать еще сообщников и доверились мне, то давайте совершим это дело сегодня. Иначе знайте: если мы упустим сегодняшний день, то я сам пойду к магу с доносом на вас, чтобы никто другой не успел упредить меня»28. Речь Дарил демонстрирует значительную психологическую достоверность, ее сила в убедительности и немалом знании природы самого заговора и заговорщиков. Оказав на соратников определенное давление, пригрозив им выдачей, Дарий сумел не только сподвигнуть их на активные действия, но и фактически перехватил инициативу в руководстве самого заговора. Неудивительно, что после выполнения задуманного именно Дарий, проявивший себя как организатор переворота, занимает царский трон. Помимо этого античные источники рассказывают об использовании заговора в качестве орудия политического манипулирования. Одно из самых ярких подтверждений тому содержится в сочинениях Плутарха. Повествуя об острой 19
социально-политической борьбе, развернувшейся в V в. до н. э. в афинском обществе, историк уделяет большое место фигуре Алкивиада. Будучи принципиальным противником демократии, древнегреческий полководец тем не менее своим военным талантом всячески способствовал укреплению Афин. Он успешно организовывает отпор гегемонистским устремлениям Спарты, выступает вдохновителем военной операции против Сиракуз. «Еще при жизни Перикла афиняне мечтали о захвате Сицилии, но за дело взялись лишь после его смерти и под предлогом помощи союзникам, притесняемым Сиракузами, всякий раз посылали за море свои отряды, расчищая путь силам более внушительным. До предела, однако, разжег это стремление лишь Алкивиад, который убедил сограждан впредь действовать не исподволь, не постепенно, но двинуться на Сицилию с большим флотом и попытаться сразу овладеть островом»29. Но политические враги Алкивиада, воспользовавшись тем, что в последние дни перед отплытием флота были осквернены изображения Гермеса, обвиняют его в святотатстве. Постепенно обвинения разрастаются, обретая уже характер политический: «Сначала, как уже говорилось, против Алкивиада были только шаткие подозрения, основанные на показаниях рабов и метэков. Но после его отъезда враги возобновили свои нападки еще решительнее, приплетая шутовские мистерии к надругательствам над статуями Гермеса, словно то и другое — плод единого заговора, цель коего — мятеж и государственный переворот»30. В итоге политические соратники и близкие люди Алкивиада были брошены в тюрьму, а сам он, проклинаемый и презираемый согражданами, избегает смерти, скрывшись в пределах персидской державы. Как мы видим, обвинение в политическом заговоре обладало немалым потенциалом уже в античную эпоху и служило эффективным орудием социально-политической борьбы. Теперь обратимся к дефиниции «теория заговора», дабы уже на этом уровне выявить различия между политическим 20
заговором и конспирологией. Достаточно объективное, ставшее уже классическим, определение «теории заговора» мы можем найти в работе К. Поппера «Открытое общество и его враги». «Согласно этой теории, объяснение социального явления состоит в обнаружении лиц или групп лиц, которые заинтересованы в появлении этого явления (иногда это — тайный интерес, который следует раскрыть) и которые запланировали это явление и составили заговор, чтобы породить его»31. Свое определение «теории заговора» предлагает Й. Рогалла фон Биберштайн: «Теорией заговора» при- нято называть модели объяснения, которые претендуют на разоблачение истинных, скрытых под внешней поверхностью причин происходящих в обществе перемен, воспринимающихся как незаконные и опасные»51. В современной отечественной науке определение кон- спирологии дает нам А. Фурсов: «Под конспирологией имеется в виду сфера знаний, в которой история, особенно ее резкие повороты, рассматривается сквозь призму тайной борьбы, заговоров и контрзаговоров неких скрытых сил — орденов, масонских лож, спецслужб, тайных международных организаций»33. Обратим наше внимание на несовпадение цели политического заговора и объекта изучения в «теории заговора». Если специфика политического заговора определяется локальной, конкретной социально-политической проблемой, конфликтным решением которой выступает сам заговор, то конспирологическии подход делает акцент на единстве заговора с некоторой идеологической матрицей, без которого толкование заговора теряет любой смысл. Естественно, что политический заговор в реальности очень часто имеет идеологическое основание и обоснование. Но в «теории заговора» идеологичность приобретает особый, в чем-то даже надсоциальный характер. Вопрос о реальном генезисе тайных обществ вне кон- спирологической интерпретации данной темы не имеет до сих пор реально однозначного ответа. Все же большинство исследователей относит возникновение первых прообразов 21
тайных обществ к самым ранним этапам развития человечества. Большое значение приобретают исследования этнографического характера, дающие весьма интересные результаты. Обратимся к работе такого авторитетнейшего ученого, как Д. Д. Фрезер, основателя и первого классика сравнительной этнографии. Хотя и Фрезер не обращается специально к теме возникновения тайных обществ, но все же уделяет ей некоторое внимание. Опираясь на данные голландского этнолога И. Г. Риделя, изучавшего племена Океании, Фрезер пытается объяснить распространение такого обряда, как отделение юношей от остальной части племени. Подобное отделение сопровождается различными действиями и ритуалами, свидетельствующими о важности и значимости данного действия. Ученые предшествующего Фрезеру времени объясняли подобные ритуалы политическими причинами. В частности, утверждалось, что юношеские союзы выполняют функцию политического объединения с целью противопоставления иному племени, в военном или собственно политическом плане. Английский же исследователь акцентирует внимание именно на демографическом аспекте объединений. Фрезер говорит: «Фактически эта организация представляет собой широко распространенный в первобытных обществах институт, основная функция которого — инициация юношей»34. Ритуальная смерть и последующее воскрешение юноши символизирует собой переход на другую, более высокую, демографическую ступень. Подтверждением гипотезы Фрезера служат исследования американского этнографа Ф. Боаса, проведенные среди индейцев Северной Америки (наудовесси, сиу, дакота). Им зафиксированы важные особенности юношеских союзов. Обращается внимание на соединение инициации с тотемной практикой. В частности, ритуальная смерть сына вождя племени оборачивается его перерождением в волка. «Речь в данном случае идет об установлении симпатической связи с животными, духом и другим могущественным су- 22
ществом, которому человек частично или целиком отдает на хранение свою душу и от которого он в награду за этот дар получает сверхъестественные способности»35. Фрезер делает вывод о том, что «соседство» тайных обществ и тотемной практики не является случайным, но отражает закономерности архаических народов. Представление о душе как о некоторой ценности рождает желание защитить ее от реальных или мнимых катаклизмов. Тотемизм и есть вариант сохранения души, помещения ее на хранение во внешнюю среду (животные, растения). Можно сделать вывод о концептуальном содержании размышлений Фрезера. Период полового созревания для архаического сознания представляется рубежным, критическим моментом, спасение от которого находится в одновременном возрастном отделении (тайное общество) и обращении к тотемным связям человека. С позиций психологических интересны рассуждения о генезисе тайных обществ Э. Нойманна. Как и Фрезер, он относит их возникновение к ранним этапам развития человечества, но делает упор в своей концепции на момент перехода от матриархата к патриархату. Для немецкого исследователя обозначенный переход представляется значительным в первую очередь с психологических позиций, как этап развития Эго. Нойманн пишет: «Коллективный мир инициации, тайных обществ, сект, мистерий и религий является духовным и маскулинным, и, несмотря на его общественный характер, акцент все равно делается на индивида, так как каждый проходит инициацию индивидуально, и переживания, накладывающие отпечаток на его индивидуальность, тоже индивидуальны. Избирательный характер этого индивидуального ударения составляет заметный контраст с матриархальной группой, где преобладает архетип Великой Матери и соответствующая стадия развития сознания»36. Предшествующий матриархальный период означал не только социальное господство женщин и подчиненное положение мужчин в обществе. Тайные 23
общества мужчин служит основой для акцентуации Эго, что является предпосылкой к переходу к личности. Женщина с ее сексуальной природой представляют собой бессознательное начало, влияние которого настолько велико, что от него можно уберечься, лишь укрывшись в тайном обществе: «Вот почему ни одна женщина никогда не допускается в мужские общества. На этом уровне, где мужчины еще не уверены в себе, женщины объявляются опасными и обольщающими»37. После изучения основных работ, касающихся возникновения и развития тайных обществ, мы выделяем три основных подхода: позитивистско-рациональный, мифо- генетический, который можно определить и как структуралистский, а также мистико-оккультный. Естественно, что в рамках одной концепции могут взаимодействовать, накладываться друг на друга элементы различных подходов. Попытаемся охарактеризовать каждый из подходов с точки зрения их сущностных оснований. Позитивистский подход возникает во второй половине XIX века, хронологически и концептуально совпадая с границами позитивизма как такового. Представители данного направления, будучи во многом пионерами научного изучения «теории заговора», сумели сформулировать ряд ценных положений, относящихся в основном к вопросу об определении границ конспирологии. Например, Ч. У. Ге- кертон в работе с весьма многообещающим для читателя названием «Тайные общества всех веков и всех стран» отмечает одну из проблем изучения «теории заговора». Собственно исследование «конспирологического сознания» зачастую подменяется теоретическими изысканиями, целью которых выступает классификация самих тайных обществ. Поэтому можно целиком согласиться со словами автора о том, что «возникновение и действие тайных обществ — не странные и необъяснимые явления, не временная форма, не скоротечное и неожиданное действие, но вполне ясный и предвиденный результат известных причин»38. 24
Дальнейшие же рассуждения автора, к сожалению, по большей части определяются его стремлением к классификации тайных обществ, которые он делит на религиозные, военные, судебные, ученые, гражданские, политические39. Затем, признавая определенную искусственность своей схемы (несомненно, что те же тамплиеры как представители довольно сложного и неоднородного социорелигиозного объединения не могут быть объяснены как исключительно военное, религиозное или политическое общество) Гекертон оставляет лишь два критерия деления: религию и политику. Целью первых обществ является познание «истинных законов природы», в основе деятельности вторых определена необходимость «воздвигнуть идеальный храм прогресса, оплодотворить в сердцах прозябающих или порабощенных народов зародыши будущей свободы»40. Аналогичной позиции в изучении генезиса тайных обществ придерживается современник Ч. У. Гекертона Г. Шустер: «Насколько возможно судить на основании дошедших до нас, частью весьма скудных, преданий и сведений об этих тайных обществах, они представляли собой или замкнутые кружки людей, возвышавшихся над общем уровнем своими дарованиями и высокими стремлениями, или служили во времена невзгод и гонений верным хранилищем высших духовных сокровищ религий и философии, а также политических идей»41. К подобным обществам, помимо неизбежных иллюминатов, розенкрейцеров, масонов, Шустер относит и сицилийских мафиози. Последующие рассуждения Гекертона и Шустера целиком опираются как на логику, так и на терминологию классического позитивизма. «Минование надобности в тайных обществах» они трактуют как следствие преодоления религиозного фундаментализма, утверждение научного знания в качестве «внутреннего двигателя» социального и антропологического прогресса. Здесь авторы почти дословно воспроизводят известную трехчастную модель общественного развития О. Конта. Неизбежно и закономерно 25
следует вполне оптимистический вывод: «Где преобладает свобода, таинственность уже более не нужна для достижения всяких хороших и полезных целей; прежде она нуждалась в тайных обществах, чтобы торжествовать; теперь ей нужно только открытое единство, чтобы поддерживаться»42. Следует указать на явное внутреннее противоречие данного положения. Несмотря на то что «хорошие и полезные цели» вроде бы достигнуты и «идеальный храм прогресса» практически выстроен, «тайные общества» при этом продолжают существовать. Гекертон обращает особое внимание на актуальность изучения тайных обществ как следствие их все большего влияния на современные ему социальные процессы. «Тайные общества, религиозные и политические, опять стали возникать со всех сторон. Религиозные общества могут быть обойдены молчанием, так как вообще не имеют значения, по отсутствию новизны; но к обществам с политической целью нельзя отнестись с пренебрежением на основании их ничтожества. Интернационалы, фении, коммунисты, нигилисты, вагабиты тайно стремятся к ниспровержению настоящего порядка вещей»43. Объяснение приведенных взаимоисключающих точек зрения в рамках единого артикулированного концептуального пространства следует, на наш взгляд, искать в том, что представленные авторы не просто являются исследователями феномена тайных обществ, но в некоторой степени подчиняются конспирологической установке, согласно которой тайное общество не может быть банально изжито историей, то есть стать самим объектом истории. Логика «теории заговора» требует обращения к актуальности, религиозные общества действительно «могут быть обойдены», по мнению позитивистов, вниманием, так как религия утрачивает свое значение в современном мире. Именно позитивистский подход к пониманию генезиса и природы «тайных обществ», со всеми его неизбежными историческими модификациями, в настоящее время является доминирующим в научной среде. Его преобладание 26
объясняется апелляцией к «научности», объективистскому знанию, которая, безусловно, выигрывает на фоне экстравагантности и «научного волюнтаризма» того же мифогенети- ческого подхода. Приведем слова современного отечественного исследователя: «Тайные общества возникают отнюдь не случайно. Их существование в обществе как социального института непосредственно вытекает из общих системных законов»44. Необходимость существования тайных обществ детерминируется негативными социально-политическими процессами, приводящими к большей или меньшей деградации общественных и государственных институтов. В подобной ситуации дисфункциональное™ социальной системы тайные общества в силу их изначальной установки на дублирование социальной иерархии могут становиться аттрактором — новым центром развития. «Мы имеем полное основание отнести тайные общества к базовым социальным институтам, основными задачами которых является как реализация социальных изменений, так и поддержание социальной стабильности в обществе»45. Подобная позиция автора, в сущности, развивает рассмотренную нами позитивистскую установку на рассмотрение тайных обществ в качестве элемента прогрессивного развития общества. Смещение акцента происходит лишь в том, что из элемента социального развития тайные общества трансформируются в необходимый базовый институт исторической процессу- альности, становясь своего рода «локомотивом истории». Мифогенетический (структуралистский) подход, представленный фигурой М. Элиаде, рассматривает возникновение и бытование тайных обществ в контексте становления архаических культов. Центральное положение в данной трактовке занимает понятие «инициация», обладающее разносторонним (религиозным, культурным, социальным) содержанием. Следуя жестко закрепленным ступеням инициации, неофит «узнает правила поведения, производственные приемы, мифы и священные традиции племени, мистические отношения между племенем и 27
Сверхъестественными Существами в том виде, в каком они установились с начала мира»46. С помощью более или менее сложной процедуры происходит воспроизведение сакрального сценария возникновения бытия в его чистой, незамутненной форме. Уже здесь следует отметить, что подобная трактовка сводит значение тайных обществ лишь к формальной, хотя и важной и необходимой, стороне обряда посвящения. Концепция Элиаде оснащена ссылками на богатый антропологический материал, содержит анализ обрядов, шаманских и жреческих посвящений первобытных и архаических народов, в духовной жизни которых традиция посвящения имела первостепенное значение. В данном контексте бытование тайных обществ носит, как это ни странно на первый взгляд, легитимный, социально и религиозно узаконенный характер. Тайные общества и союзы достаточно успешно выполняют функции социализации, благодаря чему социальные и эмпирические начала достаточно органично сосуществуют в едином пространстве. Схожее с концепцией Элиаде мнение высказывает современный российский исследователь: «Каковы мотивы людей, вступающих в тайные общества? Прежде всего с этим шагом для большинства неофитов открывается какая-то доступная форма жизненной активности, саморазвития или познания мира через общение в «малом соборе» (соборность ведь универсальное свойство нашей культуры и общественного сознания), что важно и для самоопределения, и для утверждения своего места среди людей в большом мире»47. Хотя С. О. Шмидт говорит преимущественно о значении тайных обществ в контексте развития русского общества, но его слова выходят за границы отдельно взятого социума, зримо сопрягаясь со взглядами М. Элиаде, что позволяет зафиксировать единую исследовательскую стратегию. Исходя из этого, несовпадение уровней анализа следует понимать с позиции их взаимодополнительности, которая служит основой генезиса всякой развернутой концепции. 28
Таким образом, если позитивистский подход трактует тайные общества как социально-политический институт, призванный устранять дисбаланс в общественной жизни, то структурно-мифогенетическое направление делает акцент на социально-онтологических аспектах бытования тайных обществ. Уже с архаичной ступени формирование общества сопровождается «изнаночным» процессом создания параллельной вселенной, бытование которой может носить самодостаточный характер, не требующий постоянного выхода к внешнему, то есть социуму. «Тайный», имеющий значение закрытости принцип устройства подобных обществ обусловливается необходимостью изоляции субъекта в процессе инициации. С ходом истории усиливаются тенденции к десакрализа- ции бытия, что по мнению Элиаде является несомненным признаком культурного упадка, поразившего практически все цивилизованные народы. Хотя тайные общества имеются и в современности, их значение для продолжения традиции посвящения ничтожно. Современные тайные общества, носящие, как правило, мистико-оккультный характер, пользуясь естественной тягой человека к экстатическому переживанию обновления мира, сочетают в себе два качества: импровизационность и гибридность. В отличие от Гекертона Элиаде настроен более пессимистично: «Большинство этих псевдооккультных групп неизлечимо бесплодны. Их деятельность не позволяет рассчитывать на какой-нибудь значительный творческий результат»48. Исходя из сказанного, тайные общества могут быть объектом только ретроспективного исследования, в рамках которого сакральная архаичность представляется как онтологическая целостность, в отличие от безнадежной современности, потерявшей единство сакрального и мирского. Апелляция к архаике и сакральному объединяет структурно-мифологический подход с мистико-оккультным. Мистико-оккультный подход рассматривает тайные общества как способ эзотерического постижения фунда- 29
ментальных законов бытия, имеющих преимущественно сакральную природу. Необходимо отметить, что мистико- оккультный подход достаточно вариативен. В его рамках реализуются несколько моделей. В отличие от мифогене- тического, структурного подхода здесь утверждается необходимость символического постижения реальности. Если для Элиаде и его сторонников тайное общество с его весьма сложной обрядовой составляющей есть лишь условие интуитивного ощущения вечного противоборства Космоса и Хаоса, то представители мистического направления считают возможным познание бытия как некоторой формулы, криптограммы. Вот как об этом говорит М. П. Холл, рассматривая античные мистерии как идеальную модель тайного общества: «Символы — язык мистерий. На самом деле это язык не только мистицизма, но и всей Природы, потому что каждый закон и сила, действующие во вселенной, проявляются и становятся доступными ограниченному уму человека посредством символов»49. Поэтому закономерно, что в итоге тайные общества, создающие, сохраняющие и транслирующие свои особые трансцендентные знания, выступают все же как начала самодостаточные. Заметим, что многие исследователи также возводят бытование тайных обществ к древнейшим временам. Сошлемся на мнение уже известного нам Г. Шустера: «У всех древних культурных народов — у египтян, персов, индусов, евреев, греков и римлян — мы находим тайные общества, которыми руководили жрецы»50. В этом контексте значение древних тайных обществ определяется прежде всего их отношением к генезису собственно тайных обществ и не обладает самоценностью как в содержательном, так и в формальном планах. Но для представителей мистико-оккультного направления смысл знаний, подвергшихся многоступенчатой процедуре кодирования и становящихся порой недоступными, «темными» для самих адептов тайных обществ, заключается отныне в обрядовой стороне, заложенной именно в древ- 30
нейших эпохах. Обратимся снова к работе Холла, к той ее части, которая описывает скрытое, символическое значение Элевсинских Мистерий: «Вряд ли все участники мистерий понимали полностью значение этой аллегории [похищение Персефоны Плутоном], большинство полагало, что она относится к смене сезонов»51. Таким образом, внутри тайного общества находится «еще более тайное общество». Подобный «матрешечный» принцип делает тайные общества еще герметичнее, самодостаточность которых практически полностью исключает связь с внешним, профанным миром. Другой представитель мистико-оккультного направления в исследовании тайных обществ Сент-Ив Д'Альвейдр рассматривает историю как процесс борьбы между «язычеством» и христианством в его экзотерической трактовке. Французский исследователь весьма существенно удлиняет историю христианства, связывая его в Европе с такими явлениями, как орфизм и пифагорейство, в отличие от М. Холла акцентируя внимание на социальной стороне эзотерического процесса. «Орфизм за тысячу лет до Пифагора был в Европе одним из величайших рыцарских оплотов против нашествия азиатской революции, ее ораторов, ее софистов, ее торговцев, ее политиков, несущих гнет и рабство»52. Борьба с язычеством приводит к необходимости создания тайных обществ — «социальных орденов», как их называет сам автор. «В коллективной воле евангельская профилактика указала три социальных ордена, соответствующих трем ступеням обучения»53. Интересно, что автор связывает указанные «социальные ордены» с деятельностью интеллигенции по степени ее одухотворения, восхождения к мистическим высотам: «интеллигенция экономического ордена», «интеллигенция юридического ордена», «интеллигенция обучающего университетского ордена». То есть, как мы и оговаривали выше, перед нами пример наложения двух подходов: позитивистского и мистико-оккультного. При обращении к историческому прошлому конкретных стран мы увидим, что тайные общества представляют 31
собой достаточно распространенное явление, соотносимые с социально-политическими процессами, культурными, религиозными традициями тех или иных социумов. Так, в истории Китая тайные общества играют важную роль. Во II в. н. э. даосским проповедником Чжан Цзяо создается «Тапиндао» («Учение о пути великого равенства»), сторонники которого создают тайное общество. Несколько позже, в 402 г., возникает «Ляньше» («Общество лотоса»), преобразованное далее в «Байляньцзяо» («Секту Белого лотоса»). Последнее тайное общество, помимо решения этических, религиозных задач, активно участвует в политической жизни китайского общества. Именно оно возглавляет восстание в 1799—1804 гг. против засилья маньчжуров. Как мы видим, китайские тайные общества, даже относящиеся к религиозным, не замыкаются в эзотерической сфере, но достаточно реактивны по отношению к социальным процессам. Конспирологическое бытование подобных организаций не выступает как начало самодостаточное, их закрытость объясняется прежде всего конкретными социально-политическими условиями. Поэтому естественно, что сами общества обладали достаточно выраженным трансформационным потенциалом. «Неустойчивость и кратковременность существования характерны для большинства тайных обществ. Одни из них после непродолжительной деятельности сливались с соседними организациями, другие, подняв восстание, утрачивали черты конспиративной организации и превращались в открытые вооруженные отряды, к которым мог примкнуть каждый желающий, третьи раскрывались властями и подвергались разгрому»54. Обозначенные особенности китайских тайных обществ нашли свое продолжение и в XX в. Обострившаяся национальная борьба против засилья маньчжурской династии Цин, завершившаяся Синьхайской революцией, находила свое выражение и в возникновении новых многочисленных тайных союзов, получивших обобщающее наименование «хуэйдан». В основе их функционирования доминировали 32
морально-этические принципы, актуализирующие определенные пласты традиционной китайской культуры. Так, значимым символом в подобных объединениях выступает образ Лян Шаньбао — героя известного романа «Речные заводи», защитника всех обездоленных. «Хуэйдан» в большей степени были ориентированы на решение конкретных социальных задач: «Тайные союзы представляли собой противостоящие официальным социальным и политическим структурам организации самозащиты и взаимопомощи различных слоев и групп китайского населения»55. Необходимость в подобных организациях, естественно, повышалась в ситуации нарастающей социально-политической энтропии, когда официальные государственные институты практически бездействовали. Следует подчеркнуть, что «теория заговора» соотносится с широким спектром социально-политических явлений и может присутствовать опосредованно в иных социокультурных образованиях. Обратимся в качестве примера к такому феномену, как шпиономания. По внешним признакам шпиономания весьма напоминает «теорию заговора». К признакам конспирологического свойства относятся напряженный поиск внутренних врагов, стремление к истолкованию незначительных обыденных деталей как доказательств подрывной, шпионской деятельности. В фундаментальном исследовании Л. де Ионга «Пятая колонна в Западной Европе» даны достаточно выразительные образцы шпиономании, всплески которой относятся к эпохам Первой и Второй мировых войн. Так, в самом начале Первой мировой войны объектом шпионской истерии становится известная швейцарская фирма «Магги», которая, по мнению французских обывателей, служила прикрытием немецкой разведывательной сети. Идея о том, что обратные стороны рекламных щитов швейцарской кампании используются в качестве «почтовых ящиков» германскими агентами, оказалась настолько правдоподобной, что нашла своих сторонников и в Англии. 33
«Сообщения из Франции о рекламных вывесках «Магги» привели к тому, что в Лондоне создали специальные группы людей, которые, захватив отвертки, занялись просмотром обратной стороны всех рекламных плакатов»56. Шпионов видели в бродячих музыкантах, официантах, парикмахерах, ювелирах, священниках, монахинях, то есть в представителях тех профессий и родов занятий, которые традиционно считаются безобидными или, по крайней мере, политически нейтральными. Шпиономания, как и «теория заговора», не имеет национальных границ, проявляя себя в различных странах. Известный советский писатель Л. Пантелеев в своем дневнике военных лет описывает достаточно симптоматический случай, произошедший в Ленинграде в самом начале войны: «Когда вспыхнула настоящая шпиономания, я был очевидцем нескольких даже очень конфузных историй. А один раз, может быть, даже спас человеку жизнь. Огромная толпа тащила по Садовой во второе отделение милиции сильно пожилого человека в новенькой, «с иголочки» форме. Мальчишки, помню, уверяли, что у него «околыш на два сантиметра больше, чем у наших»57. Но можем ли мы при всех перечисленных признаках, сближающих шпиономанию с конспирологией, отождествлять два данных понятия? На наш взгляд, это не совсем верно. При обращении к онтологическим основаниям шпиономании мы получаем следующую картину. Шпиономания возникает в ситуации резкого, катастрофического для индивидов изменения жизни, привычного окружения, смены привычных и ясных социальных ориентиров. Стрессовая ситуация усугубляется отсутствием объективной информации, понимания протекающих процессов. Тот же Ионг отмечает: «Под влиянием сильного, но безотчетного чувства страха, под влиянием раздражения, в обстановке беспомощности и неуверенности нарастает внутреннее напряжение. Возможность разрядить такое напряжение появляется в том случае, если люди могут найти в своей собственной среде тех, кого 34
можно было бы заклеймить словом «враги»58. В отличие от шпиономании конспирологические настроения напрямую не зависят от социально-политических катаклизмов, хотя, естественно, с ними связаны. Поэтому интенсивность и длительность шпиономании ограничена рамками первых этапов военного конфликта. В последующем, когда наступает некоторая стабилизация, в известной степени восстанавливается, при всех неизбежных изменениях, эффективность социальных институтов, шпиономания отступает, становясь по большей части орудием официальной пропаганды. Уже сама власть, используя средства массовой информации и пропаганды, пытается поддерживать высокий уровень шпиономании, рассматривая ее в качестве элемента мобилизации общества. Таким образом, можно сделать вывод о качественном различии между шпиономанией и конспирологией: первая представляет собой, как было уже сказано, непосредственную реакцию на отсутствие информации, резкое изменение привычных социальных ориентиров. «Теория заговоров» имеет более сложную природу, каналы артикуляции, интенсивность и качественность ее проявлений зависит от более глубоких комплексных социально-политических факторов. Фаза активизации конспирологических настроений не синхронизируется исключительно с периодами социальных катаклизмов, что свойственно, как мы уже сказали, для шпиономании. «Теория заговора» достаточно активно функционирует и развивается и в эпоху относительной социальной стабильности. В то же время следствием социально-политических потрясений выступает реактивная форма конспирологии. Именно эта форма конспирологии «откликается» на актуальные социально-политические события и катаклизмы, увязывая деятельность тайных обществ с наглядной действительностью. Примером, подтверждающим наши слова, служит антимасонская кампания в США первой трети XDC в. Непосредственной причиной для возникновения антимасонского 35
движения послужила история капитана У. Моргана. Будучи масоном с тридцатилетним стажем он совместно с адвокатом Д. Миллером подготовил к изданию книгу «Иллюстрации масонов», представляющую собой описание масонской символики, тайных знаков и устройство лож. Противники издания — масоны — всячески пытались противодействовать выходу книги. Предпринимались попытки сжечь типографию, в которой должна была печататься книга, неизвестные проникли в жилища авторов с целью поиска и уничтожения рукописи. История драматически завершается таинственным исчезновением У. Моргана, похищенного средь белого дня 12 сентября 1826 г. Этот день и становится точкой отсчета для антимасонской кампании. Во многих штатах стихийно прошли демонстрации, возникли антимасонские комитеты, стали издаваться многочисленные конспирологические газеты и памфлеты. В следующем, 1827 г. создается Антимасонская партия. Кандидатам от новой партии удалось получить места в ряде законодательных ассамблей, антимасоны сумели получить и несколько губернаторских кресел. Но достаточно быстро конспирологические настроения внутри самой партии сходят на нет, уступая место более приземленным, традиционным целям и задачам. Современный отечественный исследователь, анализируя развитие Антимасонской партии, отмечает следующее: «В дальнейшем, однако, антимасоны сосредоточились на требованиях демократизации политического строя, обеспечения «равенства прав», «равенства перед законом» и противодействия злоупотреблениям элиты»59. После скорого неизбежного снижения интереса к теме «масонского заговора» партия стремительно теряет популярность и влияние. По сути вся антимасонская кампания была сосредоточена вокруг «дела Моргана», являясь острой реакцией на злободневное событие60. Неудивительно, что последующие поколения конспи- рологов увидели в падении популярности антимасонов еще одно доказательство всесилия «вольных каменщиков», кото- 36
рым удалось задавить оппонентов. Д. Рид приводит слова из резолюции партийного съезда антимасонов, прошедшего в 1830 г. в Вермонте, объясняющие причину изменения общественного мнения: «по непонятным причинам требования расследования скоро угасли; печать оказалась столь же немой, как голос задушенного часового, а народная масса в полном неведении того, что прозвучали сигналы тревоги по вопросам, касавшимся масонства»61. Для реактивной фазы развития «теории заговора» характерна сосредоточенность на ярком, потенциально конспирологическом явлении. Но и здесь необходимым элементом выступает ретроспектив- ность, хотя бы и в «сжатом» виде, тогда как шпиономания целиком обращена только к действительности. Для шпиономании феномен тайного общества является избыточным в объяснении картины мира, которая строится по принципу: скрытый враг непосредственно связан с открытым врагом. Эти две формы амбивалентны и без труда трансформируются одна в другую. Для «теории заговора» есть одна форма враждебности по отношению к социуму: тайное общество, являющее собой самодостаточную систему, которая не имеет выхода к другой социальной общности. «Шпион» представляет собой субъекта, который во враждебном государстве обретает черты нормального социального субъекта. У него есть семья, друзья и другие атрибуты среднестатистического гражданина, его «шпионская деятельность» может восприниматься в качестве опасной, полной риска, но все же аналогии работы. Неизбежно возникает вопрос: когда тайное общество трансформируется в тайное общество «теории заговора»? Какой тип реальных, исторических закрытых сообществ становится моделью, архетипом для конспирологии? Обратимся к античности, к реально существовавшим тайным обществам раннехристианского периода. Именно в эту эпоху количественная и качественная представленность позволяет нам наиболее объективно оценивать феномен тайного античного общества. При всем своем многообразии 37
тайные общества данного периода отличались следующими особенностями. Организационно они представляли собой замкнутые малочисленные группы, структурно оформляющиеся вокруг того или иного культа или тайного учения (культы Изиды, Кибелы, Митры, учения Гермеса Трис- мегиста). Следует заметить, что гностические течения в христианстве мы не совсем вправе определять как тайные общества. Это связано с тем, что, те объединения, которые мы называем тайными (валентианцы, ариане), во время их реального существования вовсе не были таковыми, а представляли собой альтернативные течения внутри христианства. Их «конспирологизация» есть следствие вытеснения за рамки ортодоксального христианства. Далее мы обращаемся к тому, что в содержательном плане любое из тайных обществ раннехристианского периода лишено концептуальной целостности. Как отмечает по данному поводу Р. Коллинз, «Их учения обычно являлись лишь маргинально философскими: в типичном случае они не оперировали слишком абстрактными понятиями, не использовали концептуальную или логическую рефлексию, но утверждали локальные, партикулярные символы: добрых и злых богов, демонов — причем все эти существа имели достаточно конкретные характеристики и способы ритуального умиротворения»62. Само по себе магическое, ритуальное действо ориентировано не на мир трансцендентный, а на решение реальных практических задач. Поэтому скрытность действий и существования обозначенных сообществ носили прикладной, инструментальный характер, тогда как для тайных обществ в конспирологическом понимании свойственна изначальная ориентированность на изоляцию. Говоря о наличии или отсутствии средневекового конспирологического дискурса, необходимо обозначить проблему этнического фактора. Сторонниками средневековой версии происхождения «теории заговора» особо подчеркивается традиционное неприятие христианским средневековым миром иудаизма и его носителей, видя в 38
этом основание для возникновения конспирологического мышления. Так, Д. Трахтенберг в работе «Дьявол и евреи», наиболее полном на сегодняшний день исследовании по данной теме, утверждает следующее: «Уверенность в том, что евреи виноваты буквально во всех грехах, породила глубоко укорененную и безрассудную ненависть, из которой все отдельные (и часто весьма специфические) обвинения против евреев черпали способность вызывать раздражение и злобу масс»63. В дальнейшем подобное отношение, по мнению автора, трансформируется в современный конспирологический дискурс. К мнению американского автора присоединяется и отечественный исследователь данной проблемы: «В действительности еще средневековая эсхатологическая картина мира основывалась на фиксации демонологической парадигмы бытия, без учета которой схема формирования конспирологической мысли не может иметь репрезентативный характер»64. Подобная версия, обладающая своей внутренней логикой, подтверждаемой богатым фактографическим материалом, представляется нам все же не совсем бесспорной, ибо в ее контексте не учитывается ряд важнейших моментов. Прежде всего хотелось бы обратить внимание на то, что сравнение этнических аспектов «теории заговора» в ее современном виде и средневековых антисемитских традиций не является вполне корректным. Средневековому менталитету было чуждо деление согласно национальным, этническим критериям. Понимая это, Трахтенберг особо оговаривает в своей работе: «В современную эпоху христианская религия в некоторых антисемитских кругах крайне непопулярна, их важнейшая цель — уничтожить все христианские ценности»65. Но, к сожалению, автор тут же поправляет себя, декларируя достаточно банальный тезис о современном антисемитизме как «аппендиксе средневекового христианского фанатизма». Определяющими признаками для средневековой социальной (само)идентификации служит другой, весьма 39
широкий набор социокультурных факторов. Здесь, конечно, на первый план выходит религиозная составляющая, которая, впрочем, не ограничивает, а даже аккумулирует в себе влияние иных факторов. Необходимо напомнить, что средневековое христианство как религия пребывало не в неком «социокультурном вакууме», оно развивалась на фоне довольно жесткого противостояния с античной, языческой традицией. Наивно было бы представлять, что весь мощнейший пласт дохристианской культуры аннигилировался в одно мгновение, не оставив после себя никакого следа. За такими привычными понятиями, как «колдовство» и «ведовство» стояли отнюдь не экзотические «шабаши», «полеты на помеле» и другие «сказочные» сюжеты. Как формулирует Дж. Б. Рассел: «Ведовство — это составное явление, объединяющее в себе элементы фольклора, колдовства, демонологии, ереси и христианской теологии»66. Кстати, следует заметить, что подобной мистико-ок- культной интерпретацией мы обязаны романтическому искусству. Именно в начале XIX в. происходит одновременный подъем интереса к фольклору, различным иррациональным нехристианским учениям. Подобная тяга к сверхъестественному повлияла на понимание ведовства как оккультного поклонения. В реальности то, что мы называем «язычеством», есть сложный комплекс веры в хтонических богов, народные предания и «низкую магию», обладающий не менее сложной генеалогией. Источники «язычества» мы можем наблюдать в культурах Ближнего Востока, Греции и Рима, кельто-германской мифологии, в раннехристианских учениях. Свое органическое место в обозначенном ряду также занимает иудаизм. Исходя из этого, необходимо говорить не об антиномии «христианство — иудаизм», а «христианство — язычество». Следует, однако, добавить, что и в контексте антиномии «христианство — язычество» иудаизм далеко не всегда и не полностью отождествлялся с последним. Положение иудаизма было куда более сложным, несводимым к простым, рамочным 40
определениям67. Сошлемся на мнение такого ученого, как Л. Поляков, которого трудно упрекнуть в антисемитских пристрастиях: «Начиная с правления Пипина Короткого церковные постановления, законодательные уложения и даже сообщения арабских путешественников констатируют присутствие в каролингской империи значительного числа процветающих иудеев — крупных коммерсантов, знаменитых путешественников»68. В более позднее время, в период репрессий со стороны католической церкви, начиная с XII в. иудаизм трактовался именно как часть языческой культуры. «Если рассматривать те истории и слухи о евреях, которую имели хождение в эту эпоху, истории, возникавшие то здесь, то там в предшествующие столетия, то теперь они получают повсеместное распространение, и можно констатировать, что теперь персонажи этих историй наделены одновременно новыми атрибутами как дьявола, так и ведьмы»69. Примечательно, что официальная церковь воспринимала распространявшиеся обвинения иудеев в народной среде именно как рецидивы языческого сознания. Поэтому не вызывает удивления тот факт, что высшие иерархи католической церкви неоднократно выступали в защиту иудеев. Так, известны соответствующие буллы Григория X, изданные в 1227 г., Мартина V — в 1442 г., Николая V — в 1447 г., Павла III — в 1540 г. Это находит свое продолжение и в XVIII в., когда папа Климент XIII в 1763 г. выступает в защиту варшавских иудеев, обвиненных в религиозных убийствах. По его поручению кардинал Кор- сини отправил нунцию апостольского престола в Варшаве послание со следующими словами: «Евреев часто обвиняли в человекоубийствах на основании плохо обоснованного народного убеждения, что они подмешивают человеческую, в особенности христианскую кровь в тесто опресноков»70. Послание заканчивалось недвусмысленным требованиям прекращения преследований иудейского населения Польши. Подводя итоги сказанному, необходимо подчеркнуть значение еще одного важного методологического возраже- 41
ния против отождествления конспирологии и проявлений средневекового антииудаизма. «Хорошо известно, что вера в наличие еврейского заговора, осуществляемого тайным обществом, обладала наибольшей ценностью с точки зрения антисемитской пропаганды и оказалась намного более живучей, чем традиционные европейские предрассудки относительно ритуальных убийств и отравления колодцев»71, — отмечает X. Арендт. «Традиционные европейские предрассудки» во многом были отзвуками языческих верований и представлений, с которыми католическая церковь вела планомерную борьбу. Даже в исторической ретроспективе народные языческие представления в силу их этнической локальности, невозможности полноценного использования в достаточно сложных конспирологических построениях, оказываются на периферии «теории заговора». Традиционный взгляд на средневековое сознание как отражение принципа дуализма — напряженного противостояния земного и небесного, — необходимо дополнить следующим положением. Мир земной представлял собой чистую эмпирическую данность, сферу постоянного брожения, за которым скрывается хаос. Религиозное мышление не видит в нем достойного объекта толкования, благодаря чему элементы языческого культа и могли существовать. Уже упомянутый Л. П. Карсавин говорит об этом следующим образом: «Как внецерковная магия, так и маги помогают преимущественно в земных делах. Они необходимы для достижения земного благополучия, особенно если этого благополучия можно добиться лишь средствами, не совсем согласуемыми с христианскою верой и жизнью»72. Следующий наш аргумент относится к области эпистемологической. Антииудаизм проявляет себя как элемент языческой магической культуры, лишенный какой-либо рефлексивности, возможности рационального толкования. Современный российский исследователь замечает по этому поводу: «Мне кажется очевидным, что и легенды о ритуальном убийстве, и легенды об осквернении были 42
интегрированы в локальные религиозные практики, были частью повседневной религиозной жизни деревень и городов Западной Европы эпохи Средних веков и раннего Нового времени»73. Отметим важность определения «локальный», означающего «вписанность» тех или иных легенд в конкретные культурно-религиозные ландшафты. С этих позиций легенды в различных странах обладают несомненным типологическим свойством, но они также несомненно лишены возможности динамически развиваться, становиться элементами единой, пусть и противоречивой конспирологической системы. Без этого же «теория заговора», как будет показано ниже, функционировать не может. Интерес к тайным знаниям и тайным обществам существенно возрастает в эпоху Возрождения. В рамках социокультурных процессов Ренессанса реанимируется не только античная философия, но широчайший спектр античной оккультной традиции (орфизм, герметизм, пифагорейство). Конечно, античный оккультизм при этом претерпевает значительную трансформацию, так как актуализируется в совершенно иную эпоху и отвечает прежде всего запросам иных людей, ставящих перед оккультизмом иные цели. Поэтому происходит некоторый синтез древних знаний и практик с религиозно-культурными достижениями раннего и средневекового христианства. Результатом подобного синтеза следует считать появление и распространение «розенкреицеровскои легенды». Розенкрейцерство трактовалось как тайное мистическое сообщество, реальное рождение которого относится к началу XVII в. Задачей создания общества декларируется достижение «универсальной трансмутации» — мистико-научного понимания природных тайн. Розенкрейцеры в своих работах активно используют алхимическую терминологию, весьма распространенную в начале XVII в. В целом, учение розенкрейцеров было довольно банальным для того времени и не сильно отличалось от прочих мистико-религиозных исканий того времени. Но для нас интересен следующий аспект розенкреицеровскои 43
легенды: соотношение экзотерической и эзотерической сторон. «Тайная» деятельность розенкрейцеров началась с публикации в Касселе в 1614 г. манифеста «Слава братства» (Fama Fraternitatis), а в 1615 г. была дополнена «Исповеданием братства» (Confessio Fraternitatis). В 1616 г. в качестве некоторой завершающей части трилогии выходит «Химическая свадьба Христиана Розенкрейца». Еще позже, в 1622 г., страны Европы были взбудоражены расклеенными по всему Парижу листовками, в которых сообщалось о присутствии в столице Франции розенкрейцеров в «видимом и невидимом виде». Следствием подобной широкой рекламной кампании становится европейский розенкрейцеровский бум. Самые известные ученые, философы принимают участие в дискуссиях о реальности или выдуманности розенкрейцеровского общества, пытались определить генетическую родословную розенкрейцеров. Поэтому позволим себе не согласиться с мнением Г. В. Нефедьева по поводу различий между масонством и розенкрейцерами: «Главным и принципиальным их различием можно считать то, что масонство было в основном экзотерической организацией, ориентированной на внешнеполитические и этические задачи, в то время как братство Розы и Креста являлось эзотерическим братством, члены которого более занимались духовной самореализацией и мистическими проблемами глобального характера»74. Во-первых, как мы уже сказали, розенкрейцеры активно использовали вполне адекватные для своего времени рекламные ходы, призванные привлечь к обществу самое широкое внимание. Во-вторых, помимо религиозно- нравственных вопросов внимание братство привлекали и темы самого практического свойства. В заявлениях братства можно вполне ясно выделить антикатолическую, антипапскую направленность, которые, учитывая «германский след» братства, имеют несомненно политический характер. Вопрос генеалогии розенкрейцеров затрагивает уже тему соотношения мистического и собственно исторического в 44
понимании генезиса тайных обществ. Г. Луи следующим образом характеризует природу данных взаимоотношений: «Когда, например, приступаешь к изучению движения розенкрейцеров, поражаешься отсутствию исторических свидетельств, что говорит не о сомнительности или недостоверности самого факта существования этой организации, а о ее намеренной укорененности в мифе и легенде»75. Следует признать, что уровень методологического исследования «теории заговора» как в зарубежной, так и отечественной науке до сих пор не обрел должной высоты, несмотря на важность и актуальность рассматриваемой проблематики. Подавляющее число работ носит описательный, перечислительный характер, объясняемый, впрочем, особенностями предмета изучения. Широта и многообразие эмпирического материала чаще всего «закрывают» собой необходимость поиска того социокультурного основания, наличие которого и определяет самобытность «теории заговора». Об этом говорит современный французский ученый Л. Дарол: «В большинстве существующих исследований тайных обществ делались попытки дать определения этому уникальному явлению, и все же до сих пор более или менее удовлетворительной формулировки не найдено. Это связано с великим разнообразием признаков, присущих различным секретным организациям; то, что является сутью одной, не подходит другим»76. Объектом исторической интерпретации для конспи- рологического анализа становится Великая французская революция. Почему конспирологическое сознание останавливает свой выбор именно на этом событии, даже учитывая его размах и масштабы? Кроме того, можно привести ряд более ранних достаточно крупных европейских событий, практически не уступающих ВФР ни масштабностью, ни влиянием на весь последующий ход исторических событий. Это и гуситские войны, кровавые конфликты, детерминированные Реформацией в Германии. Сам способ революционного изменения социального порядка был хорошо известен 45
и даже теоретически интерпретирован к тому времени. Как отмечает современный французский исследователь, «В XVIII в. революции не казались диковинкой. Перипетиям революций в Риме, Англии, Швеции и даже в Сиаме была посвящена обширная литература. Некоторые авторы, как, например, аббат Верто, даже специализировались на этом жанре истории»77. Были хорошо известны и распространены сочинения об Английской революции. Приведем далеко не полный список произведений, переведенных на французский язык: «Ареопагитика», «Защита английского народа» Мильтона, «Превосходство свободного государства» М. Нидэма, что свидетельствует как об интересе к Английской революции, так и об определенных «теоретических» наработках в данной теме. Но при этом мы практически не можем найти свидетельств конспирологических интерпретаций ее событий. Некоторые из исследователей утверждают, что причиной этому выступает своеобразное намеренное «вычеркивание» событий в Англии из актуального социального сознания. «После того как отшумели бури первой «великой» революции, длинный ряд поколений, напуганных ими до потери чувства перспективы, оглядывался на пережитую смуту с радостью по поводу ее конца, с тревогой перед возможностью ее повторения, оглядывался и отворачивался, закрывал глаза, старался забыть эти двадцать лет как тяжелый, но, к счастью, безвозвратно миновавший кошмар»78. Поэтому попытки представить Английскую революцию как следствие целенаправленной работы тайных обществ обнаруживаются только после событий Французской революции, когда конспирологическое сознание соединяет оба исторических катаклизма в целое. Но и здесь приоритетное место сохраняется за интерпретацией крушения династии Бурбонов, выраженное, в частности, и в количестве конспирологических концепций и широтой предлагаемых нарративных схем. Следует указать на то, что эпоха Просвещения, предшествующая Французской революции, по существу создает, 46
изобретает новую схему социально-исторического развития, основные черты которой сохранились и по сей день, как для научного, так и для обыденного сознания. Центральным моментом этой схемы, преодолевающей и циклическую модель Античности, и теоцентризм Средневековья, выступает тезис о возможности рефлексивного постижения исторической процессуальности. А. Р. Тюрго, один из виднейших политических и идеологических представителей Просвещения так говорит о принципиальном различии природной сферы и сферы социальной: «Явления природы, подчиненные неизменным законам, заключены в кругу всегда одинаковых переворотов»79. Социально-историческое бытие в своем движении способно выйти за границы непосредственно данного и «представляет из века в век всегда меняющееся зрелище»80. В конспирологический дискурс вносится как раз идея о «творческом» характере истории, постижение которой напрямую связано с субъективным фактором. Говоря об этом, мы, конечно же, не должны забывать, что эпоха Просвещения параллельно формирует и альтернативный вектор конспирологической теории, связанный с естественнонаучной, биологической интенцией, проявившийся в полной мере уже в XIX в. Успехи естественных наук, не механики, а уже биологии способствовали постановке вопроса о происхождении человека. Спор между сторонниками моногенизма и полигенизма касался происхождения человека, степени дифференциации расовых отличий по отношению к единому человеческому типу. Рождались самые экстравагантные и радикальные теории, трактующие расовые различия. Так, Э. Лонг в «Истории Ямайки» разделяет род человеческий на три вида: европейцев, негров, орангутангов. Особую пикантность работе британского ученого придают рассуждения о возможности и последствиях половых отношений между неграми и орангутангами. Расовые различия в понимании полигенистов были настолько фундаментальны, что Й. X. Фабрициус даже выделяет отдельные, «расово 47
обусловленные» типы кожных паразитов. По его мнению, «черная негритянская вошь» кардинально отличается от «человеческой вши», что еще раз подчеркивает принципиальное разделение расовых типов. Дискуссия о происхождении человека привлекает внимание не только ученых Франции и Англии, но и видных философов, мыслителей того времени. Приверженцами моногенизма объявляют себя Монтескье, Кондильяк, Кондорсе. Гуманистический порыв последних приводит, так же как и в случае с полигенистами, к некоторому комическому эффекту: обезьяна объявлялась «братом человека», со всеми вытекающими семейными последствиями. Но не все видные представители эпохи Просвещения разделяли столь радикально политкорректные воззрения. В контексте нашего исследования особый интерес вызывает позиция Вольтера по «расовому вопросу», изложенная в его сочинениях «Трактат о метафизике» и «Исследования нравов и умов наций». Пламенный борец за религиозную терпимость и равенство сословий оказывается не менее убежденным сторонником расового, дифференциального подхода к истории развития человечества. По мнению Вольтера, представители белой расы настолько выше негроидов, насколько негроиды выше обезьян, а обезьяны, в свою очередь, выше устриц. Подобное «сочетание несочетаемого» позволяет Л. Полякову так определить вольтеровскую позицию: «Если ни один человек не сделал столько, чтобы разрушить идолов и развеять предрассудки, как Вольтер, ни один в той же мере не распропагандировал и заблуждения нового века науки»81. Следует без преувеличения говорить о революционном перевороте в понимании антропологического вопроса. Хотя еще древние греки и римляне четко разделяли миры эллинистические, римские и варварские, но «водоразделом» для них выступали социально-культурные критерии. Как известно, были широко распространены случаи переходов, не только индивидуальных, но и массовых, из варварского 48
состояния в цивилизационное. Средневековье с его доминированием религиозной идентификации также позволяло переступать расовые, этнические рамки. Абсолютизация расовых признаков имеет последствием и жесткое закрепление социальных ролей: «Вплоть до последней четверти XVII столетия на плантациях Виргинии использовался наемный труд белых наравне с трудом африканцев и индейцев. И только в 1670-е там было принято законодательство, однозначно связывавшее рабский труд исключительно с африканцами. Именно с этого времени все завезенные в Америку африканцы стали — независимо от их этнической принадлежности — «неграми-рабами», и на них распространилось понятие единой черной расы»82. Обозначенный парадокс: сторонники Просвещения, то есть идеи естественного права, певцы «естественного человека», неожиданно предстают перед нами как зачинатели расового подхода, неизбежно предполагающего дифференцирующий взгляд на самого человека. Понимание этого должно складываться, на наш взгляд, из описанного нами процесса десакрализации бытия. Явление, достаточно точно и образно названное М. Вебером как «расколдовывание мира», приводит к тому, что человек извлекается из священной иерархии, при этом аннигилируется его зависимость от божественной сущности. Отрицание идеи творца дает субъекту возможность самоидентификации, основой которой выступает природное маркирование. В силу своей наглядности, «самоочевидности» биологические различия позволяют выстроить новую «естественную» иерархию человечества. Апеллирование к метрическим параметрам, достаточно сложная система кодификации придают расовым теориям объективно научное звучание. Отныне появляется возможность количественного постижения человеческой природы, что приводит к возникновению физической антропологии. Стремительный прогресс в физической антропологии в XIX в. подкрепляет своим авторитетом притязания на «научность» конспирологических авторов. 49
Наконец, укажем на обстоятельство, определившее содержательное пространство «теории заговора» как в момент ее появления, так и на последующих этапах развития конспирологии. Мы имеем в виду такой феномен европейской культуры и социальной жизни, как масонство. Именно масонству предстояло стать первым и самым известным объектом конспирологического анализа. Какими же качествами обладало братство «вольных каменщиков», что позволило ему занять лидирующее положение в конспи- рологических построениях на протяжении последних двух столетий? Возникновение масонства объявлялось началом отсчета новой мировой политики, внутренним двигателем которой выступает деятельность неутомимого братства: «Истоки Американской революции восходят к 24 июня 1717 г., когда четыре масонские ложи в Лондоне (Англия) объединились, чтобы образовать великую Ложу Лондона»83. Хотя многие конспирологические исследователи и возводят масонство к более ранним религиозным организациям и тайным обществам, начиная с гностиков, необходимо указать на его принципиальную соотнесенность с эпохой Просвещения. Мы имеем в виду близость не фактическую или даже идеологическую; в этом отношении масонство как раз отличается от традиционного, «классического» Просвещения, с его декларируемым антирелигиозным пафосом, но близость структуралистскую. Главным итогом этого процесса выступает, несомненно, французская революция, но она не исчерпывает всей многомерности явления. Масонство в этом ряду занимает особое место, обусловленное попыткой создания новой религии. Новая вера представляет собой свободное соединение различных религиозных, мистических и мифологических компонентов, взятых достаточно произвольно. На эту особенность генезиса масонства достаточно определенно указывает известный исследователь А. Пятигорский: «Фундаментальная масонская идея «религии вообще» (я сейчас не говорю о масонской религии или масонстве как религии), 50
если посмотреть на нее извне глазами наблюдателя, в равной мере не связанного ни с масонством, ни с христианством, кажется изобретением, хотя и несомненно конгениальным свободомыслящему духу времени, но оставшимся чуждым духу и букве англиканской церкви»84. Силой и одновременно слабостью обозначенного процесса была его интеллектуализация. «Лабораторность» давала возможность свободной комбинации, произвольного монтирования фрагментов прежних реальных или выдуманных религий и верований, что дает возможность реализации субъективных ожиданий, целей и намерений. Тем самым нивелируется абстрактный, метафизический характер христианства. Здесь уместно заметить, что критика христианства со стороны просветителей во многом была построена на неприятии его внеклассовой, внесословной позиции. Формула Мирабо «Атеизм — это аристократизм» очень точно отражает суть подобного неприятия. Следует добавить, что «аристократизм» можно толковать не только и не столько как маркер сословный, но как указание на интеллектуальный уровень. Обособление интеллектуалов, помимо наглядного образовательного статуса, требовало еще и дополнительного онтологического отделения от социальной общности — создания альтернативной интеллектуальной религии. Но революционность масонства как религиозного учения не помешала ему искусственно удлинить собственную историю, дополнив ее системой произвольных обрядов, многоступенчатых посвящений, ставших на долгие годы предметом пристального внимания конспирологических авторов. Попытки интерпретаций масонских ритуалов всегда заканчивались неудачей не из-за того, что его символика чрезмерно сложна и зашифрована, а потому, что носят сознательно вторичный характер. Современный отечественный философ Д. Е. Галковский указывает на необходимость учитывать «игровое» начало в масонстве, заложенное в его социокультурном основании. Используя методологический инструментарий, разработанный 51
M. M. Бахтиным, он предлагает следующее функциональное определение масонства: «Организация своеобразного «ордена глумливой адаптации», создающего пародийную иллюзию коллективной жизни и вызывающее «смеховое снятие» рационально неразрешимой проблемы»85. Генезис масонства, таким образом, выходит за рамки XVIII столетия и восходит к карнавальному началу Средневековья, с чем и связана идея «живой религиозной жизни масонства, та интегрированная рационализмом XVIII века западная культура карнавализма»86. Поэтому антимасонские сочинения с неизбежностью переполнены рассуждениями о невозможности адекватного постижения масонской символики, так как она является объектом нескольких уровней толкования, полностью раскрыть которые могут лишь масоны высших степеней посвящения. Для посторонних же «мистическая» составляющая масонства полностью сокрыта. Современный отечественный конспиролог следующим образом определяет особенность масонской религиозной доктрины: «Могучая и всеобъемлющая ложь, имеющая видимость правды за счет привлечения всевозможных обрывков идей философии, научных терминов, особенно же за счет своего языка, состоящего из аллегорий, иносказаний, свернутой лексики, недомолвок»87. Любопытно, что автор достаточно четко идентифицирует синтетическую природу масонского учения, говоря об «отрывках идей философии», но верный тезис оказывается перекрытым необходимостью конспирологического анализа «аллегорий, иносказаний, свернутой лексики, недомолвок». Следствием амбивалентности «свернутой лексики» является возможность выведения из нее практически любых выводов. Попутно заметим, что уже это указывает на рационалистический источник масонской мудрости. Классические типы религии не могут обходиться без опоры на догматику — положения не только стоящие вне критики, но и обладающие таким важным свойством, как самоочевидность. В случае же с масонским религиозным учением такие самоочевидные 52
положения отсутствуют, в силу установки на мировоззренческий плюрализм, благодаря которому масонская мудрость и приобретает столь устрашающие возможности для интерпретаций. А. Пятигорский, исследующий феномен масонства с феноменологических позиций, отмечает следующий важный факт: «Интерпретируя все масонство, а не только некоторые вещи в нем, как символическое, мы должны признать, что оно не может быть понято как целое, без того, чтобы мы раскопали то нечто, что лежит в его основе и символом чего оно само является»88. Это «раскопанное», как мы полагаем, и открывается в свободно сконструированной деистической религии, ритуальная сторона которого одновременно и избыточна, и по большей части нефункциональна. Дело в том, что ритуал тогда обладает значением и ценностью, когда он символически отражает и соотносится с религией, выступая в качестве ее «вещественной» стороны. В нашем же случае ритуалы, как и масонское религиозное учение в целом, не несут в себе аксиологического компонента, являясь «довесочным» по отношению к масонскому мировоззрению. Более того, следует отметить пародийность, заведомую абсурдность некоторых масонских обрядов. Это отсылает нас опять-таки же к лабораторной природе возникновения учения «вольных каменщиков». Использование уже готовых, созданных христианством, образов и символов служит средством преодоления традиционной религии. Как замечает С. О. Шмидт: «Есть в склонности человека к тайному еще и какая-то детскость (талантливые люди сохраняют ее до конца дней своих), связанная, видимо, со стремлением преодолеть, пусть в полусерьезной игре, навязываемые кем-то условности или даже собственную инерцию воспитания. Переиначить мир, увидеть в нем WW QQ новый, недоступный другим смысл» . Впрочем, как это ни странно, наиболее точные, контекстуальные нашим рассуждениям, указания на данную особенность масонства мы находим в работах первых 53
конспирологов, что с другой стороны достаточно логично, если учитывать общность социокультурной матрицы, порождающей «теорию заговора», ее адептов и объект первого конспирологического анализа. Современный российский исследователь А. В. Чудинов обращает внимание на то, что первым непосредственным «конспирологическим» откликом на известные события во Франции служит сочинение аббата Ж.-Ф. Лефранка с характерным для XVIII века длинным и многообещающим названием: «Завеса, приподнимаемая для любопытствующих, или тайна Революции, раскрытая при помощи фран- комасонства»90. Вышедшая в свет в 1791 г. работа Лефранка становится матрицей для последующих сочинений конспи- рологической тематики. Поэтому получившую большую известность работу О. Баррюаля «Воспоминания, полезные для истории якобинства», выпущенную в Лондоне в 1798 г., следует рассматривать в качестве развития предложенной ранее Лефранком модели. Интерес для нас вызывает аргументационная база исследования Лефранка. Весьма условно их можно разделить на две категории. К первым относятся материалы фактографического характера (составление персонального ряда заговорщиков, апелляция к непосредственной событийной канве Французской революции). Вторая система доказательств обращена к идеологической составляющей «теории заговора». А. В. Чудинов, трактуя данную часть работы как наиболее слабую, справедливо указывает на ее недостатки с историографических позиций, так как она, составляя основное смысловое содержание, «выглядела излишне абстрактной, а потому недостаточно убедительной»91. Действительно, идеологическая составляющая схемы Лефранка сводится к попыткам проследить внутреннее родство масонской символики и порядка проведения собрания лож с процедурной стороной деятельности Учредительного собрания. Но в то же время следует указать, что подобный «схематизм» — стремление к отождествлению объектов раз- 54
личной социальной, культурной, политической природы во многом определяет морфологические особенности «теории заговора», о которых мы будем говорить в следующих главах нашего исследования. Сейчас же лишь наметим важность подобного приема, оказавшего огромное воздействие на все последующие, вплоть до наших дней, поколения конспи- рологов. Другим интересным моментом книги Лефранка является приведенный в ней перечень руководителей антимонархического заговора. К ним он относит Кондорсе и известного астронома Φ. Ф. Лаланда. То есть руководство заговором осуществляется непосредственно интеллектуалами, которые выступают его идейными вдохновителями. Тем самым понятия «масон» и «интеллектуал» в подобной трактовке становятся синонимичными. Работы Лефранка не прошли незамеченными не только для французского читателя, но и для европейцев в целом. Уже в 1797 г. в Англии выходит трактат Дж. Робайсона «Доказательства заговора против всех религий и правительств Европы». В Германии публикуется целая серия статей И. А. Штарка, которые позже, в 1803 г., собираются в книгу и издаются под названием «Торжество философии в XVIII веке», в которой Французская революция напрямую связывается с торжеством идеологии Просвещения. Но наиболее интересной реакцией и на общую канву событий Французской революции, и в частности на публикацию Лефранка является позиция известнейшего английского консервативного мыслителя Э. Берка. В отличие от большинства своих соотечественников, видевших в событиях 1789-1794 гг. закономерный и неизбежный итог неумелых действий французской монархии, Берк пытается отыскать причину революции в субъективной сфере. Для него таковой выступает прежде всего область политики и идеологии, являющаяся доминирующей для деятелей Просвещения. Под целью идеологии Просвещения понимается насаждение атеизма. При этом особенности приемов, используемых «просветителями», носят ярко выраженный конспироло- 55
гический характер. В знаменитых «Размышлениях о революции во Франции» Берк пишет: «Литературная клика выработала несколько лет тому назад нечто вроде стройного плана уничтожения христианской религии»92. По мнению Берка, начиная с конца XVII в. вокруг французских академий происходит процесс кристаллизации профессиональных писателей (men of letters), взявших под свой контроль идеологическую, философскую сферу. К числу наиболее активных заговорщиков также причисляется «денежная аристократия», разбогатевшая на операциях с государственными ценными бумагами, стремящаяся утвердить свой социальный статус посредством разгрома церкви, принижения значения королевской власти и дворянства. К этим двум силам примыкают лица свободных профессий: врачи, журналисты, юристы, преследующие чисто меркантильные цели. Так, юристы рассчитывают на хорошие заработки в ситуации правовой неразберихи. Но все же главной действующей силой «заговора» следует считать просветителей с их широко пропагандируемой социально-философской программой. Именно в их среде рождается теория общественного договора, призванная создать гармоническую концепцию социального развития. По мнению же консервативного английского философа, социальная жизнь в реальности есть постоянная борьба интересов различных группировок, которые неизбежно вступают в противоречие между собой. Концепции просветителей поэтому неизбежно принимают отвлеченный, утопический вид. Попытаться воплотить в реальность абстрактный идеал возможно только при применении самых крайних, жестоких средств. Кратко и емко определяя смысл Французской революции в «Обращении новых вигов к старым», Берк формулирует: «Это революция доктрины и теоретической догмы»93. Английский мыслитель защищает принципы «естественного общества», сложной системы взаимодействия, сдержек и противовесов различных социальных сил, стремления которых очень дале- 56
ки от наивного, руссоистского подхода. Берк констатирует: «Короли амбициозны, аристократы высокомерны, народ мятежен и неуправляем. Каждая часть при всем показном миролюбии стремится навязать всем остальным то, что выгодно ей»94. Сочинения аббата Баррюэля, как мы уже отметили выше, используют схему, предложенную его предшественником— Лефранком. Рассматривая причины Французской революции, он выделяет внешнюю сторону событий, к которой относит возникновение ордена иллюминатов с его последующей трансформацией в якобинскую партию. Используя богатейший фактографический материал, ему удается создать весьма впечатляющую картину событий как предшествующих, так и непосредственно относящихся к 1789-1794 гг. Заслугой автора все же следует признать не собственно описательную часть его труда, но формулирование идеологической парадигмы «теории заговора». Баррюэль связывает события революции с существованием тройного заговора, «заговора идеологического»: «софистов безбожия», «софистов возмущения» и «софистов безначалия». У каждого объединения софистов имелась четко поставленная цель. Так, «софисты безбожия» должны были расшатывать религиозную основу общества, «софисты возмущения» добивались уничтожения монархии, последние же, «софисты безначалия» стремились к тотальному уничтожению общества как такового. К «софистам безбожия» относились французские энциклопедисты, «софисты возмущения» персонифицировались как франкмасоны, «софисты безначалия» имели непосредственное отношение к ордену иллюминатов и его руководителю — Адаму Вейсгаупту. Нетрудно заметить, что тройственный характер заговора отражает известную формулу «свобода, равенство, братство». Влияние «Воспоминаний...» было настолько велико, что в какой-то момент они стали фактором политической жизни в Европе конца XVIII в. В последующем, на протяжении XIX — в начале XX вв. полемика между сто- 57
ройниками и противниками «теории заговора» строилась по преимуществу как опровержение или подтверждение фактографического материала работ Лефранка и Баррю- эля. Так, Л. Блан в своей работе «История Французской революции» рассматривает подъем масонства в контексте общего идеологического климата эпохи Просвещения. Наряду с прочими объединениями квазиэзотерического характера, масонство, реально не противопоставляя себя существовавшему политическому режиму, предлагает некую идеологическую альтернативу. Таким образом, сама организация масонства, «повсюду являя собой образец общества, основанного на принципах, противоположных тем, на которых покоился государственный строй»95, объективно способствовала смене политического режима. О. Кошен является одним из первых ученых, кто попытался соединить и осмыслить в своем подходе традиционные конспирологические мотивы с объективистской исследовательской установкой. Будучи консервативно настроенным историком Французской революции, Кошен обращает внимание на специфическую интеллектуальную природу тайных обществ. Используя, правда, в критической интерпретации, инструментарии социологии Дюркгейма, что в принципе нетипично для сторонника «теории заговора» XIX в., он попытался реально связать конспирологи- ческую схему с эмпирическим, социологическим анализом. Кошен указывает на тот факт, что невозможно представить историю Французской революции, исходя лишь из политических деклараций, заявленных принципов и т. д. Необходимо изучить «практику» рождения революционного дискурса. Согласно его концепции, значение масонства не сводится лишь к классической схеме заговора в ее политико- социальном варианте, что было актуальным для Баррюэля и его последователей. Для него феномен тайного общества имеет в большей степени социокультурное, эпистемологическое измерение. Важным и значимым в этом аспекте выступает не только политическая составляющая деятельности 58
масонства, и даже не его идеологическая составляющая, но генезис нового типа социального мышления. Если предшествующие масонству идеологические постулаты отражали и имели своим основанием ценностные аспекты реального социального бытия (вера, традиция, опыт), то парадигмой мышления эпохи Просвещения становится стремление к некоему варианту «чистого мышления». Масонство, согласно подходу Кошена, отнюдь не является исключительным выразителем «чистого мышления», которое намного богаче и разнообразнее представлено в деятельности различных академий, литературных и философских салонов, музеях, которыми была так богата социокультурная жизнь Франции XVIII в. Все названные структуры имели нечто общее, так как были образованы из имманентного стремления «объединить свои познания, мыслить сообща, только из любви к сему искусству и безо всяких практических намерений, совместно искать умозрительную истину из любви к ней»96. Обратим внимание на то, что французский исследователь подчеркивает изначально абстрактный, научный характер нового общественного мышления, напрямую не связанного с социально-политическими процессами. Поэтому формализованные черты научного мышления объективно становятся основанием, логическим костяком деятельности вышеназванных структур и объединений. Поиск истины в системе «общества мышления» строится по принципу свободного обсуждения, открытой дискуссии, что внешне носит привлекательный характер. Но скрытой стороной подобной открытости выступает, по Кошену, собственно конспирологический процесс. Функционирование данного процесса есть отбор, селекция индивидов, для которых рационализация и абстрагирование бытия не вызывает внутреннего отторжения. Следствием этого должно стать появление особого типа общественного деятеля, лишенного связи с жизнью, готового принести любую жертву во имя эфемерного, утопического идеала. Возникновение тайных 59
обществ представляется неизбежным итогом: «Таким образом, любое эгалитарное сообщество через некоторое время неизбежно оказывается в руках нескольких человек — это действие силы вещей, это не заговор, а закон, который можно назвать законом автоматического отбора»97. Тем самым Кошен смещает акцент традиционной конспироло- гической схемы. Имеет смысл, по его мнению, говорить не о непосредственном заговоре тайных обществ, приведшем к революции, а об иной социокультурной связке: революция сознания приводит к социальной революции. В результате предлагается отказаться от абсолютизации тайных обществ и рассматривать их возникновение как прямое следствие социокультурной динамики. Таким образом, подводя итоги анализа Французской революции в конспирологическом контексте, следует сделать ряд выводов, которые будут основополагающими для нашей дальнейшей работы. Самым главным моментом выступает тот факт, что сторонники «теории заговора» на протяжении двухсот лет осуществили важный эволюционный переход. Сам этот переход имеет прямое отношение и отражает прежде всего интеллектуальную историю Европы. Во-первых, отметим тот факт, что «теория заговора» не может ни в коем случае трактоваться как продукт массового сознания, как об этом говорит процитированный выше С. Козлов. По характеру возникновения и по среде бытования «теория заговора» демонстрирует интеллектуально сконструированные вселенные. Это не продукт бессознательной социальной мифологизации, напротив, конспирологи всячески подчеркивают, что именно общественные мифы являются объектом их критического анализа98. Во-вторых, интеллектуальные творцы конспирологической вселенной, хотя и всячески подчеркивают собственное негативное отношение к Французской революции и к ее социокультурным истокам, во многом опираются на механизмы, познавательные и онтологические схемы, заданные эпохой Просвещения, вне которых невозможна и сама «теория заговора». 60
Эпоха Просвещения создает несколько различных по направленности проектов, в каждом из которых предпринималась попытка волюнтаристским интеллектуальным усилием «переформатировать» общую картину понимания природы, человека и религии. Следует помнить, что мировоззренческие и политические ориентации тех или иных авторов, их несовпадения или даже антагонистичность не должны смущать нас. Речь идет о куда более глубоком совпадении — на уровне онтологии мышления, который объединяет и консерваторов, и либералов, и революционеров, и первых создателей «теории заговора». Общим основанием названных проектов можно считать возможность свободной трансформации истории, произвольное выделение в ней тех или иных ключевых моментов, содержательная ценность которых определялась их включением в изначальный концептуальный посыл. Конечно, это не могло не привести к известной экстравагантности, рациональной тенденциозности, доведенной до крайнего придела. Примером тому служит работа Ж. Б. Переса «Почему Наполеона никогда не существовало», вышедшая во Франции после реставрации Бурбонов. Несмотря на общую легитимистскую направленность, сочинение демонстрирует революционный характер в своей методологии. Автор ставит своей целью доказать, что фигура Наполеона являлась аллегорическим отражением солнца, со всеми присущими ему мифическими свойствами. В ход идет множество аргументов, начиная с факта созвучия «Наполеон — Аполлон», с указанием на то, что последним именем зачастую награждали солнце. По поводу лишнего слога в имени мифического корсиканца утверждается следующее: «Это слог греческий, без всякого сомнения, как и остальная часть имени, а по-гречески «не» или «нэ» — одна из самых утвердительных частиц, которую мы можете передать словом «поистине». Отсюда следует, что «Наполеон» означает: «истинный истребитель», «истинный Аполлон». Итак, это в самом деле солнце»99. Филологические изыскания дополняются историко-географическими. 61
Наполеон, как и Аполлон, появляется на свет на одном из островов Средиземного моря, соответственно, первый — на Делосе, второй — на Корсике. Аполлон совершает подвиг, убивая мифического гада, его псевдоисторический двойник — Наполеон — совершает то же действие в отношении гидры Французской революции. Двенадцать знаменитых маршалов светила с Корсики достаточно предсказуемо оборачиваются двенадцатью месяцами. Отступление Наполеона из Москвы в реальности отражает аллегорическое поражение солнца в зимний период. И наконец, последним «железным аргументом» служит следующий довод: «Мы могли бы еще подкрепить свое утверждение массой королевских указов, доподлинные даты которых находятся в явном противоречии с царствованием мнимого Наполеона»100. Впрочем, указав на наличие подобных «доказательств», автор не считает нужным прибегать к ним, посчитав, видимо, это излишним в силу самоочевидности. Итак, «царствование мнимого Наполеона» являлось всего лишь массовой галлюцинацией, подкрепленной мифическим культом солнца. Но при всей своей политической благонамеренности, Перес не менее революционен, чем самые крайние якобинцы. Автор продемонстрировал несомненную виртуозность в своем анализе, а самое главное — способность создавать систему доказательств, которая в идеале должна замыкаться на самой себе. Подобная схема в полной силе и более объемно проявит себя далее в специфике конспиро- логических построений, по поводу которых мы еще будем говорить. Завершим же данную главу признанием неизбежности возникновения «теории заговора». История дала для этого соответствующий богатый материал, был оформлен методологический аппарат и, главное, созрела та сила, которая могла бы их соединить, добившись невиданного прежде результата.
I лава 2 ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И «ТЕОРИЯ ЗАГОВОРА» Следует заметить, что наше представления о значимости событий XVIII в. до сих пор опираются на некоторые шаблоны и стереотипы. Принято говорить, допустим, о смене традиционалистских установок на рационалистические или об уходе суеверий под воздействием критики Просвещения, что приводит к возникновению нового типа индивида. О «недооцененной» стороне этого процесса свидетельствуют слова 3. Баумана: «Его суть [понятия индивида в Новое время] далеко не сводилась к простой замене одного на другое... нет, то было радикально новое понимание человека как существа, чье поведение обусловлено его/ее познаниями, а эти познания, в свою очередь, детерминированы теми, кто дает знание, истинными или самозваными «посвященными»101. Иными словами, качественное изменение претерпевает в Новое время и эпоху Просвещения фигура интеллектуала. При обращении к генеалогии «интеллектуалов» мы обнаруживаем, что исходным моментом их возникновения можно считать эпоху Средневековья. «Человек, чьим ремеслом станут писательство и преподавание (скорее, и то и другое одновременно), человек, который профессионально займется деятельностью преподавателя и ученого, короче говоря, интеллектуал, появляется только вместе с городами»102, — утверждает такой видный специалист, как Ж. Ле Гофф. Сразу оговоримся, что средневековый интеллектуал не позиционировал себя в качестве оппонента церкви, ниспровергателя устоев и авторитетов. Его позиция была более сложна и складывалась под воздействием ряда факторов. 63
С одной стороны, фигура интеллектуала не была самодостаточной, его бытование целиком было замкнуто в стенах университета. Средневековый университет представлял собой организацию, созданную и функционирующую по подобию городских профессиональных корпораций. Следствием этого являлось аккумулирование в университетах значительных финансовых средств, оправданный интерес к которым испытывала светская власть. Закономерно, что в поисках защиты университеты обращаются в первую очередь к Святому престолу. Оправданность данного шага демонстрирует вся интеллектуальная история Средневековья. Ватикан выступает последовательным и твердым защитником самостоятельности университетов. Так, Целестин III в 1194 г. дарует университетам первые привилегии, после которых Иннокентий III и Григорий DC уже в XIII в. утверждают автономность университетов. Естественно, это не свидетельствует о том, что интеллектуалы становятся ревностными защитниками церковных ценностей или о том, что церковь приходит к рационалистическому варианту теологии: «Безусловно, Святой престол признавал важность и ценность интеллектуальной деятельности; но его вмешательства не были бескорыстными. Выводя университеты из-под светской юрисдикции, он подчинял их церкви»103. Во-вторых, не будем забывать, что связь между университетами и церковью была и непосредственно-субъективной. К примеру, орден доминиканцев был во многом сформирован выходцами из университетской среды, что находило свое прямое отражение и в интеллектуальных аспектах жизни ордена. Поэтому не будем удивляться словам современного исследователя о причинах отсутствия интереса у доминиканцев к истории и историческим исследованиям: «Да у него [доминиканца] и вкуса к таким исследованиям не было, потому что он, сформированный своим студенческим, а то и преподавательским опытом, представлял собой в чистом виде продукт учебного заведения, которое 64
отводило истории весьма жалкое место»104. На основании сказанного можно сделать ряд выводов, касающихся роли интеллектуалов в средневековом обществе. Несмотря на определенную специфичность занятий, средневековый интеллектуал, как это ни странно звучит, представляет собой интеллектуала в чистом виде, деятельность которого сосредоточена именно на сложной, рационально изощренной работе. В силу объективных исторических причин, он еще является пока лишь носителем, трансагентом знаний, посвящая свою жизнь сохранению и передаче знания. С этой стороны деятельность средневековых интеллектуалов в полной мере соответствует «строгому» определению интеллектуала, данного Б. Брокьери. Он пишет: «Мы именуем интеллектуалом в строгом смысле слова человека, который занимался не только собственно умственной деятельностью, но и передачей соответствующего опыта, человека, оснащенного своим особым инструментарием, имеющего свой путь развития и четко определенные цели»105. Собственно эвристическая составляющая деятельности средневекового интеллектуала была сведена до минимума, что объясняется внутренне заданной установкой: предельно точное воспроизведение суммы знаний, адекватность определения которой и становилось предметом научных дискуссий и полемик. В этом аспекте нетрудно, конечно, заметить прямую связь деятельности средневековых интеллектуалов с христианской богословской традицией, целью которой является наиболее адекватное воспроизведение смысла, заложенного в библейском тексте. Если в предшествующие времена роль интеллектуалов в культурной и политической жизни была весьма высока, то появление бюрократического сословия привело поначалу к сужению, а затем и маргинализации интеллектуалов. Мы имеем в виду, конечно, не социально-экономическую маргинализацию. В этом плане положение было и становилось все более «благополучным», хотя и тогда уже наблюдалось определенное «перепроизводство» интеллек- 65
туальных кадров. Речь идет о важнейших политических сдвигах, происходивших в Европе в XIV-XVII вв. Процесс формирования государств новоевропейского типа не мог происходить без деятельной и качественной поддержки со стороны интеллектуальной элиты. Ее функции в этом процессе определялись двояко. С одной стороны, необходима была мощная пропагандистская программа по десакрализа- ции средневековой социокультурной модели, признание ее неактуальности, невозможности использования в изменившейся действительности. Само создание абсолютистского государства было невозможно вне активной поддержки или хотя бы молчаливого согласия широких слоев населения. Это требовало, в свою очередь, создания некого проекта, сглаживающего или нивелирующего естественную межсословную разнонаправленность интересов. Поэтому второй задачей интеллектуалов являлось поддержание социокультурного баланса уже на этапе становления новоевропейского общества. Необходимо было создание мощного пропагандистского аппарата по внедрению и поддержанию веры в объективно позитивный характер производимых изменений. Известный современный исследователь С. Г. Кара-Мурза говорит по этому поводу следующее: «Глубокие изменения в обществе невозможны без идеологического обоснования (даже если в этот момент говорится о «де- идеологизации жизни»). При формировании этого идеологического обоснования «инженеры человеческих душ» обращаются к науке, как в донаучный период обращались к жрецам и философам. Что же может предложить им наука? Как она участвует в создании самих основ идеологии? Главным образом, через воздействие на самого человека: путем изменения картины мира, путем внедрения научного метода (как метода познания, так и метода мышления), путем создания и внедрения нового языка»106. В качестве яркого примера такого интеллектуала можно назвать хорошо всем известного Н. Макиавелли. В своих работах итальянский мыслитель пытался создать, а затем 66
и предложить к использованию новую модель государства. Бескомпромиссный сторонник сильного государства, он особо подчеркивает роль интеллектуалов в функционировании социальной системы. Их деятельность заключается в экспертной оценке, поддержании баланса между «честолюбием знати и необузданности народа». Нарушение подобного равновесия чревато как раз заговорами: «Что же касается подданных, то когда снаружи мир, то единственное, чего надо опасаться, — это тайные заговоры. Главное средство против них — не навлекать на себя ненависть и презрение подданных»107. «Внушение почтения», то есть агитационная и пропагандистская работа — необходимое условие стабильности общества. Макиавелли особо отмечает, что даже военная сила не является гарантией устойчивости власти: «Новые государи, особенно нуждаясь в поддержке, охотнее принимали сторону солдат, нежели народа. Но и в этом случае терпели неудачу, если не умели внушить к себе надлежащего почтения»108. В другой своей работе, «Рассуждении о первой декаде Тита Ливия» философ уделяет большое внимание заговору, в частности предпринимая попытку его классификации. Необходимость этого Макиавелли объясняет насущностью самой проблемы заговора: «Воевать с государем в открытую дано не многим, а затеять против него заговор доступно каждому»109. Классификационная модель заговора включает две его разновидности. К первой относится «заговор против государя». Говоря о данной разновидности, автор отмечает: «Состоит она в возбуждении всеобщей ненависти — ведь государь, провоцирующий всеобщую ненависть, по логике вещей, является мишенью некоторых частных лиц, наиболее им обиженных и желающих мести»110. Как правило, важнейшей целью заговорщиков выступает убийство государя. Подготовка и реализация «заговора против государя» предполагает участие в нем лиц, стоящих на верхних ступенях социальной лестницы, так как необходимым условием здесь является возможность непосредственного контакта 67
с будущей жертвой. Но даже выполнение этого условия не означает успешного осуществления задуманного. Используя богатый иллюстративный материал, Макиавелли составляет для «заговора против государя» список своего рода «факторов риска». Он включает в себя целых ряд вариантов неблагополучного развития ситуации: от классического доноса со стороны одного из участников заговора до мести родственников умерщвленного правителя. Ко второй разновидности заговора относится «заговор против отечества». В отличие от первого типа заговора, он имеет более длительный характер и представляет меньшую опасность для его участников: «При их подготовке риск гораздо меньше, при исполнении риск равноценный, а после осуществления риска нет никакого»111. «Заговор против отечества» с некоторой долей уверенности можно назвать социокультурным прототипом «теории заговора». В отличие от «заговора против государя» данный тип заговора имеет меньшую степень субъективности, он основывается не на ненависти к конкретному правителю, а преследует более широкие задачи. И он представляется итальянскому мыслителю как наиболее опасный для жизнедеятельности общества, так как персональная смена правителя, как правило, не затрагивает фундаментальных основ социума. Таким образом, мы наблюдаем неслучайное усиление интереса к проблеме заговора параллельно с возникновением государства Нового времени. О специфической политико-идеологической ориентации интеллектуала рассуждает такой авторитетный исследователь проблемы власти, как М. Фуко: «По-моему, то, что для интеллектуала занятие политикой было традиционным, обусловлено двумя вещами: его положением интеллектуала в буржуазном обществе, в системе капиталистического производства, в идеологии, которую оно производит или навязывает (когда он оказывается эксплуатируемым, ввергнутым в нищету, отверженным, «проклятым», обвиненным в подрывной деятельности, в имморализме и 68
т. п.); и его собственным дискурсом в той степени, в какой он открывал определенную истину, находил политические отношения там, где их не замечали (курсив наш. — Прим. авт.)»п1. Особо отметим последнюю часть высказывания Фуко, устремленность интеллектуалов к произвольному конструированию социально-политической действительности, в которой мера «действительности» определяется не ее совпадением с эмпирической данностью, но соответствием с некоторыми априорными установками. Таким образом, абстракция (то, что «не замечали», по словам Фуко) становится критерием оценки социальной реальности, а в последующем и заменяет собой действительность. Создание социально приемлемого проекта и поддержание социальной стабильности требовало значительной идеологической обеспеченности. Обоснование нормативно- символических функций в эпоху Нового времени — эпоху формирования абсолютистского типа государства — требовало большего присутствия логико-рациональных построений. А. И. Соловьев отмечает: «Стремясь подчинить себе общественное сознание через смысловые концепты «справедливости», «свободы», «национального превосходства» и др. (и вводя в политическую коммуникацию не только собственно цели, но и языки/новоязыки и знаковые конструкции), идеологии активизировали и политизировали общественное сознание»113. В обозначенном контексте фигура интеллектуала приобретает дополнительное измерение. «Тот, кого сегодня мы называем «интеллектуалом», появился, как я полагаю, из «законодателя» или, во всяком случае, из человека, который отстаивал всеобщую справедливость закона, зачастую в противовес профессионалам правосудия [прообразом таких] интеллектуалов во Франции был Вольтер»114, — пишет М. Фуко. Еще раз уточним, что, на наш взгляд, корректнее говорить не о возникновении интеллектуала, обладающего, со времен Средневековья, некоторым постоянным набором качеств, а об изменении его положения в социокультурном 69
пространстве. В приведенных выше отрывках Фуко говорит о включенности интеллектуала в Новое время в социальную иерархию, его зависимости от буржуазного общества, в рамках идеологии которого интеллектуал превращается в жертву. Но при этом упускается из вида, что идеология здесь должна пониматься как вторичный продукт: изобретая идеологию, интеллектуал тем самым легитимизирует и дополнительно обосновывает собственное существование. Появление интеллектуала означает появление идеологии, но не наоборот, так как идеология есть проекция интеллекта, в отличии, допустим, от религии, имеющей четко маркированную субъективную основу. Впрочем, об этом говорит сам же Фуко в курсе лекций о генезисе власти в современном обществе: «Роль университета заключается в селекции; в распределении ступеней, качества и количества знаний на различных уровнях; в обучении со всеми преградами, существующими между различными ступенями университетского аппарата; в гомогенизации знаний через установление своего рода научной общности с признанным статусом; в организации консенсуса; и наконец, в прямом или косвенном воздействии на централизацию государственного аппарата»115. Именно «централизация государственного аппарата», то есть указанный процесс замены средневекового государства социумом Нового времени, требовала столь мощных интеллектуальных усилий. Напомним, что предшествующая социальная трансформация — возникновение средневекового мира — стало результатом крушения античного космоса, Римской империи, во многом обусловленного как идеологическим вакуумом, так и давлением извне. Уникальность возникновения общества Нового времени во многом следует из его проективности, онтологическое основание которого составляет рациональная деятельность. Следует заметить, что деятельность интеллектуалов не обязательно носила тотально рациональный характер. Наряду с логическими обоснованиями необходимости 70
идейной, политической централизации разворачивается параллельный процесс создания глобальной картины мира. По своей масштабности и последствиям этот процесс сопоставим с предыдущим этапом. Религиозное мировоззрение, доминирующее в эпоху Средневековья, было основано на целостном восприятии картины бытия, расстановка акцентов в которой носила преимущественно этический характер. Подобная акцентуация, дуалистическое восприятие мира обеспечивали одновременно как стабильность средневекового социума, так и невозможность каких-либо крупных социальных, политических, экономических изменений, что, собственно, и становится причиной последующей социально-политической трансформации. Но тем не менее в идеологических конструктах Нового времени находится свое место и данному аспекту прошедшей эпохи. Не случайным моментом в контексте наших размышлений следует понимать не только мощный подъем науки, но и «научного мышления» именно в Новое время. Динамическое развитие университетов, которые вряд ли могли функционировать без прямой и целенаправленной поддержки со стороны государства, было призвано обеспечить непрерывный поток не только профессиональных кадров, но и идеологических. Понимая необходимость поддержки со стороны интеллектуалов, правители Европы помимо собственно материальной поддержки обеспечивают университеты и юридической защитой. Приведем примеры, подтверждающие данный тезис. Испания, как известно, на всем протяжении своей истории испытывала мощное воздействие католической церкви во всех сферах жизни. Исключением не является и XV век, ставший эпохой реконкисты. Но уже в 1492 г. «Прагматическая санкция» католических королей выводит студентов из-под действия гражданского законодательства, освобождает их от воинской службы и налогов. Практически идентичную картину мы наблюдаем в другой европейской стране, Голландии. Как отмечает 71
П. Зюмтор, «Университет действительно отправлял гражданское и уголовное право над своими выпускниками»116. Несмотря на довлеющее влияние религии, как и в Испании, но уже протестантизма, студенты университетов были освобождены от присяги на верность реформаторству. Следствием всех этих моментов является бурный рост числа университетов, их влияния, что способствовало не менее быстрому росту числа студентов. В дальнейшем подобное, «конвейерное» производство интеллектуалов станет одной из причин потрясений Европы XVIII в. Рассуждая о природе и специфике университета в европейском социокультурном пространстве, Ж. Деррида делает важное замечание: «Насколько мне известно, еще никто не выдвигал проекта создания Университета против разума. То есть имеются все основания полагать, что разумное основание бытия университета всегда заключается в самом разуме, в некоем существенном отношении разума к бытию. Но то, что называется принципом разумного основания, не сводится к разуму»117. То есть целью университетского образования выступает вовсе не постоянная артикуляция и воспроизводство тех положений и идей, которые можно условно назвать рациональными или научными. Оговариваемая условность «научного» и «рационального» объясняется изменяемостью данных критериев. Университетское знание может пониматься как знание лишь в контексте соотношения двух сфер: разумной и бытийственной, последняя есть область, по отношению к которой разум и может себя реализовать. В этом достаточно трудно артикулируемом, но существенном качестве и скрывается главное отличие университета Нового времени от университета Средневековья. Автономия университета, провозглашаемая и отстаиваемая на всем протяжении периода Средних веков, хотя и обеспечивала его независимость, но в то же время и обособляла университетскую корпорацию, живущую за счет бенефиция. Привилегированность, таким образом, оборачивалась искусственно поддерживаемым изоляционизмом 72
университетской среды, ее герметичностью. Университет Нового времени — это стремление к преодолению изоляции, нахождению «точек соприкосновения» с обществом. Конечно, это не был абстрактный, «чисто мыслительный» процесс, преимущественно он выстраивался через формирование отношения субъекта к актуальным социально-политическим вопросам. Таковым субъектом выступает сам интеллектуал, который зачастую впоследствии и определяет сам уровень актуальности того или иного вопроса. Ж. Бенда в работе «Предательство интеллектуалов» особо отмечает политическую ангажированность, присущую интеллектуалам: «Ведь если бы Расин или Лабрюйер вздумали предавать гласности собственные соображения о своевременности войны с Голландией или о легитимности присоединительных палат, соотечественники смеялись бы им в лицо. Оставаться чистым интеллектуалом прежде было легче, чем в наши дни»118. Следует отметить, что позиция Бенда несколько наивна, «этически чрезмерна» в противопоставлении «безупречных интеллектуалов» «интеллектуалам политически ангажированным». Да и названные фигуры относятся к эпохе формирования интеллектуалов, когда устойчивые признаки были лишь слабо различимыми интенциями. Но «политическая ангажированность» неизбежно присутствует в процессе генезиса, развития, функционирования интеллектуалов, для которых именно область идеологическая является первостепенной и определяющей в сравнении со сферой рационально-познавательной, тем, что условно называется «чистой наукой». Это не исключает того, что те или иные рационально-познавательные схемы активно использовались как средство объективизации именно идеологических построений. Государство абсолютистского типа заключило своего рода договор с интеллектуалами, достаточно четко проведя демаркационную линию. Поэтому, говоря, например, о «непримиримом» противостоянии между деятелями Просвещения и монархическим режимом в той же Франции, 73
мы упрощаем, схематизируем картину достаточно сложных и противоречивых взаимоотношений. В данном случае следует больше обратить внимание на достаточно явное пересечение соответствующих векторов движения, что, конечно же, не означает их полную или частичную идентичность. Как отмечает Р. Дарнтон, один из самых известных исследователей французской культуры XVIII в., следует различать два уровня, «этажа» деятелей Просвещения. К первым относятся наиболее популярные и авторитетные авторы, чьи имена можно встретить в любом учебнике истории или литературы: Вольтер, Монтескье, Дидро. Именно они служили своего рода символами интеллектуалов, демонстрируя успешность и респектабельность. «Ко времени высокого Просвещения, в последние двадцать пять лет старого режима, престиж французских писателей вырос до такой степени, что английский путешественник описывал их точно такими же словами, какими в период раннего Просвещения Вольтер описывал писателей английских: «У авторов есть своего рода знатность»119. Ко второму эшелону относились те самые жертвы «кадрового перепроизводства». Именно в силу объективной невостребованности, так как общество не могло найти им адекватную сферу применения120, «литературные низы» становились питательной средой для предъ- якобинской идеологии. Следует подчеркнуть, что «верхи» и «низы» Просвещения, испытывая взаимную неприязнь, сохраняли, по сути, генетическое родство, различие между ними определялось разностью перспектив, а «не принципов, умонастроения, а не философии, различие, заметное не столько в содержании идей, сколько в их эмоциональной окраске»121. Уже цитированный нами Опостен Кошен применительно к данной эпохе говорит о возникновении «республики словесности», то есть интеллектуалов, называемой также «странным государством». Его «странность» заключается в отсутствии какой-либо социальной телесности, онтологии. Кошен несколько иронически относится к традиционной 74
«теории заговора» с ее масонофобией, чрезмерным увлечением оккультизмом: «И не думайте, что я проведу вас на масонский шабаш, как отец Баррюэль, или что покажу вам голову Людовика XVI в котле колдуна, вслед за милейшим Казотом»122. Интеллектуалы представляют собой изолированное сословие, внутри которого идут скрытые от внешнего взгляда процессы. Но «скрытость» не является намеренной, скорее, она следствие завершения указанного нами процесса «расхождения» интеллектуалов и общества, к созданию которого они имели прямое отношение: «Республика словесности— это мир, где беседуют, и только беседуют, где каждое умственное усилие направлено на получение отзыва, одобрения, как в реальной жизни оно направлено на воплощение в деле, нам получение результата»123. Французский исследователь не совсем прав, говоря об отсутствии результата деятельности интеллектуалов. Более правильно, на наш взгляд, будет обратить внимание на переформатирование объекта приложения сил интеллектуалов. Если век XVII — эпоха торжества механики, которая превратилась в модную, почти салонную науку, то пафос Просвещения имеет иную основу. Механика означала демонстрацию полученных результатов нередко в тех же аристократических салонах, которые превращались в своего рода публичные лаборатории. Природа раскрывала себя, и это означало торжество науки и разума. Зачастую рассуждения об эпохе Просвещения строятся на априорном признании определенного натуралистического подхода просветителей. Мы не будем опровергать данную точку зрения, тем более что в нашей концепции отведено достаточное место рассмотрению связи просветительства с натуралистической версией «теории заговора». Но все же, анализируя особенности стратегии просветителей, необходимо сделать ряд важных принципиальных замечаний. Следует указать на глобальность эпистемологического переворота, произошедшего в эпоху Просвещения. Просветители и их главное детище — «Энциклопедия» — предла- 75
гают совершенно иной способ прочтения бытия, коренным образом отличающийся от ранее существовавшего. Дело здесь заключается вовсе не в собрании справочных текстов. XVIII столетие представлено такими не менее объемными справочно-информативными изданиями, как «Словарь Треву» или «Большой полный универсальный лексикон всех наук и искусств» И. Г. Цедлера. Последний, кстати, значительно превосходит объемом и содержанием «Энциклопедию». Также не совсем верно было бы говорить о «революционном» характере содержания «Энциклопедии». «На каждую реплику, подрубающую традиционные устои, приходятся тысячи слов о помоле зерна, изготовлении булавок и спряжении глаголов»124,— отмечает тот же Р. Дарнтон. Действительное революционное значение «Энциклопедии» заключается в предложенной философской картине мира как форме упорядоченного, систематизированного человеческого знания. Интеллектуал как единственный и уникальный носитель и транслятор «человеческого знания» становится мерой истинности или неистинности знания. По словам современного западного философа Д. Грея, «Модель политического порядка, порожденного рациональным выбором абстрактных людей-субъектов, была парадигмой всей политической мысли Просвещения»125. Парадоксальность ситуации объясняется сочетанием абстрактной рациональности со стремлением к крайнему натурализму. Отказ от познавательных традиций приводит к методологическому нигилизму, установке на свободное конструирование как социальной, так и природной действительности. Таким образом, интеллектуалы, помимо их социально-политических функций, объявляются источниками «правильного» понимания мира. Упорядоченное в классификационных схемах бытие лишается любых примет сакрального. Отныне действительность полностью прозрачна человеческому интеллекту (не отрицаемая просветителями область теологии также кардинально рационализировалась). Естественно, что авторы 76
«Энциклопедии» полагали, что их воззрения отражают именно «правильный взгляд» на мир. Но, в сущности, с того времени возникает интерпретационное пространство природы и истории. Заметим, что, несмотря на весь декларируемый консерватизм и религиозность первых конспирологов XVIII в., в методологическом отношении «теория заговора» оказывается неразрывно связанной с революционным переворотом эпохи Просвещения, но не политическим, а философским, ментальным. Следует указать еще на один важный момент, объединяющий «теорию заговора» и энциклопедистов. Их соединяет сам «принцип описания», при котором происходит своего рода деиерархизация рассматриваемых объектов. История отныне становится борьбой различного рода «проектов», истинность или ложность которых определяется состязательным способом. Вернемся к анализу социального расслоения внутри интеллектуального сообщества, начавшегося в эпоху Просвещения. Разность перспектив с течением времени лишь увеличивалась. Современный исследователь К. Шарль в работе «Расширение и кризис» анализирует ситуацию во французской литературе во второй половине XIX в. и пытается выявить закономерность между численностью авторов, количеством ими написанного и уровнем востребованности литературного производства. Выясняется, что для данной сферы интеллектуальной деятельности характерно перепроизводство, объем написанного во всех жанрах (проза, поэзия, драматургия) существенно превышает спрос на литературном рынке. Несмотря на то что отдельные писатели добивались внушительных успехов126, постоянно росло число авторов, обреченных на неизвестность. У этой группы литераторов практически отсутствовали шансы даже на гипотетический успех. Парадокс в том, что чем больше писатели создавали, тем меньше они были востребованы. Потенциальный читатель обращался прежде всего к книгам маститых авторов, не обращая внимания на неизвестных, пусть и плодовитых творцов. Шарль делает вывод: «Этой 77
возросшей объективной дифференциации соответствует чрезмерная субъективная дифференциация, о чем свидетельствует возникновение многочисленных групп, кланов, конкурирующих друг с другом инстанций, а также распространение чрезвычайно индивидуалистических стратегий, ориентированных на победу: конверсии и реконверсии»127. «Теория заговора» и выступает в роли подобной конверсии, возможности обозначить себя в социальном пространстве, заняв там новое, не занятое никем место. Или, что было еще перспективнее, сам субъект волевым и интеллектуальным напряжением мог создать подобное место. Здесь сказывается та самая раздвоенность природы современного интеллектуала. Будучи наследником «славного» Нового времени, интеллектуал претендует на исключительное положение в социальной системе. Но являясь субъектом современно социального процесса, интеллектуал практически полностью исключен из сферы «реальной политики». Обозначенный парадокс Дж. Карабел определяет следующими словами: «Они [интеллектуалы] управляют важной (и относительно автономной) областью социальной жизни, но сама эта область занимает подчиненное положение»128. Подобная деятельность интеллектуалов может быть эффективной в социальной системе тоталитарного характера. Именно в тоталитарном обществе интеллектуалы могут формировать ценностные и поведенческие альтернативы. Преследование властью компенсируется реальностью влияния интеллектуалов. В либерально-демократической системе подобной возможности попросту нет. Вытеснение интеллектуалов из сферы реальной политики, неспособность оказывать динамическое воздействие на практические социальные процессы должны были обернуться усилением влияния на теоретическое восприятие истории, которое могло окупиться в долгосрочной перспективе. Здесь на помощь интеллектуалам приходит один из важнейших компонентов функционирования интеллектуального сообщества. Его характерной чертой, по словам Р. Коллинза, выступает 78
следующее: «Парадокс состоит в том, что принадлежность интеллектуального сообщества к великой творческой эпохе означает, что оно должно одновременно делать великие открытия и опровергать их, причем не единожды, а вновь и вновь»129. Подчеркнем, что это качество не было родовым признаком интеллектуалов, оно формируется и начинает действовать именно в переломный для интеллектуального сообщества период. Известно, какое значение в конспирологической традиции отводится организации иллюминатов и ее главе А. Вейс- гаупту. Приведем в качестве типичного высказывания на эту тему слова отечественного конспирологического автора начала XX в.: «Иллюминаты благодаря деятельности Адольфа Книгге, Баадера, Ксавье Цвака, маркиза де Константа и графа Савиоли, имели сразу значительное количество приверженцев, считая их прямо тысячами»130. Добавим, что подобное отношение («тысячи приверженцев») вступает в явное противоречие с размером реальной деятельности Вейсгаупта и его сторонников. В действительности орден иллюминатов представлял собой типичное интеллектуальное сообщество той эпохи, деятельность которого не выходила за рамки разработки полуфантастических проектов. Идеи иллюминатов черпаются из руссоистских концепций естественного права и в целом соотносимы с общими установками просвещенческой идеологии. Что касается личностных качеств главы ордена, то сам Вейсгаупт был не только интеллектуалом, его отец И. Г. Вейсгаупт являлся профессором уголовного права в том же университете, что и сын. Целиком погруженный в академическую среду, А. Вейсгаупт в двадцать лет в 1768 г. получает диплом доктора права. Конспирологические авторы, безусловно, понимают, что А. Вейсгаупт по своим характеристикам явно не соответствует чертам зловещего заговорщика против мирового порядка. Поэтому предлагается гиперконспирологическая версия, согласно которой Вейсгаупт был лишь формальным 79
главой ордена, прикрывая собой его истинных руководителей. На роль подобного лидера предлагаются различные фигуры, но чаще всего упоминается барон А. Книгге — автор трактата «Об обращении с людьми». Доказательств тому немного, среди них обращает на себя внимание явно нетривиальная попытка портретного анализа Вейсгаупта и Книгге: «Первый круглолицый, с добрыми, сонными глазами, напоминает мечтающую овцу (такое выражение иногда бывает у этих животных); второй, с резко очерченными линиями лица, с длинным сгорбленным носом, почти касающимся подбородка, с тонкими губами, маленькими глазами, старообразный и злобный, поразительно напоминающий пернатых хищников»131. Обратим внимание на характер разрабатываемых идей: создание энциклопедической библиотеки, исторического архива и даже центра научных исследований. Изрядная доля инфантилизма, игры в романтику, — не будем забывать, что все это происходило в Германии в последнюю треть XVIII в., — открывается также в псевдонимах, избранных «заговорщиками». Вейсгаупт подписывает письма как Спартак, другие не менее грозные заговорщики, проявив похвальную историческую эрудицию, нарекают себя Филоном, Брутом, Катоном и т. д. Тем не менее в конспирологической литературе иллюминатам отводится весьма почетная роль непосредственного предшественника политического масонства. В реальности Адам Вейсгаупт, профессор канонического права Ингольштадтского университета, будучи членом мюнхенской ложи «Святая Тереза», свое недовольство масонством, его оторванностью от жизни реализовал, создав собственный квазимасонский орден. Практическая сторона создания нового тайного общества была заимствована им из способа организации и функционирования ордена иезуитов, воспитанником которого являлся сам Вейсгаупт. То, что позже, порвав с иезуитами, основатель ордена иллюминатов все же воспроизводит парадигмальные особенности орден- 80
ской структуры, говорит об их структурно-семантической идентичности. Структурная составляющая ордена иллюминатов наполняется содержанием, не требующим скрытых действий именно конспирологического свойства. Другими словами, баварские иллюминаты представляли собой вариант интеллектуального кружка, участники которого, находясь на периферии интеллектуальной и культурной жизни того времени, стремились преодолеть осознаваемую ими собственную провинциальность. Форма преодоления была выбрана весьма удачно — «глубоко законспирированное тайное общество» «случайно» обнаруживает всю мощь организации и громадность ее замыслов. Собратья- интеллектуалы с благодарно восприняли столь щедрый подарок. Перья заскрипели, поток «разоблачений», «самых полных разоблачений», авторских и анонимных памфлетов захлестнул Европу. С баварскими иллюминатами связан еще один из парадоксов конспирологической интерпретации природы тайных обществ. Деятельность этих обществ, их цели, задачи перестают быть скрытыми от непосвященных. Напротив, тайные общества используют любые средства для саморекламы, ознакомления общества со своими целями и задачами. Этот феномен, в контексте рассматриваемых параллелей между тайными обществами и религиозными орденами, позволяет с уверенностью констатировать, что в основе «теории заговора» можно обнаружить несколько социокультурных элементов, каждый из которых не просто обладает собственным неповторимым генезисом, природой. Рассматриваемые вне контекста конспирологического дискурса данные элементы могут трактоваться как антиномич- ные по отношению друг к другу, но в рамках предложенного нами подхода приобретают внутреннюю связность и логику. Каковы же современные тенденции в интеллектуальном сообществе Западной Европы? Увы, они оказываются весьма неутешительными. Постепенно их роль, реальное и потенциальное воздействие на жизнь общества снижаются. Вы- 81
полнив свою историческую рационально-нигилистическую миссию, интеллектуалы оказываются во многом просто ненужными. Для подтверждения наших слов сошлемся на классическую работу Ф. Рингера «Закат немецких мандаринов: Академическое сообщество в Германии, 1890-1933». Назвав немецких интеллектуалов «мандаринами», автор обращает внимание на подчеркнутую изолированность и привилегированность интеллектуального сообщества: «Идеология мандаринов по своей сути всегда была элита- ристской. Она отражала особые претензии высокообразованного класса и была с самого начала основана на идеализации чистого, непрактического знания»132. Но завоеванные предыдущими поколениями интеллектуалов социальные позиции оказались непрочными или даже иллюзорными перед лицом новой эпохи. В государственной системе нового образца независимость интеллектуалов и их претензии на участие в управлении обществом вызывали раздражение и, как следствие, предпринимались попытки постепенного сужения академических свобод. Интеллектуалы на это могли ответить лишь одним хорошо знакомым оружием: «Поскольку элита мандаринов стремительно утрачивала влияние на новую электоральную политику, у нее оставалось два основных варианта: выступить против демократии — или попытаться привлечь массы, предпринимателей и их партии на сторону «идеалистической» политики»133. Но испытанное оружие отказалось стрелять по простой причине неопределенности той самой «идеалистической политики», сведенной к общим фразам и набору благих пожеланий. «Стремление к социальной гармонии», «гуманизация отношений» и прочие «содержательные лозунги» не вызывали, естественно, никакого общественного отклика, не говоря уже об энтузиазме. Это было тем печальней, что еще совсем недавно, в начале XIX в., ситуация выглядела иначе. Так, знаменитые «Речи к немецкой нации» И. Г. Фихте практически стали программой политического и культурного объединения Германии. Мощная интеллектуальная подпитка 82
была и у революции 1848 г., которая хотя и закончилась неудачно, но все же подтвердила высокий общественный статус интеллектуалов. Невозможность найти себя в «положительных проектах» приводит к созданию проектов «негативных», призванных провоцировать в обществе алармистские настроения. Теперь интеллектуалы позиционируют себя в качестве экспертов, прогнозы которых варьируются в пределах кризиса/распада общества. Закономерно, что часть интеллектуалов переходит в левый политический лагерь. Марксизм привлекает их как раз эсхатологической составляющей данного учения. Конечно, рассматриваемый процесс не был тотальным. Более того, часть интеллектуалов не пожелала отказаться от идеи «чистой науки», «служения знанию как таковому». Но и они не могли не замечать изменившейся ситуации. Уже упомянутый нами выше Ж. Бенда говорит о кризисе гуманизма в интеллектуальной среде, толкуемом как следствие политизации мыслящего сословия. Совершенно справедливо, хотя и в несколько напыщенной форме, он отмечает следующее: «Интеллектуалы не довольствуются тем, что усваивают политические страсти — если под «усвоением» подразумевать, что помимо занятий, которые должны всецело поглощать их как интеллектуалов, они отдают дань этим страстям: нет, они вносят эти страсти в свои занятия; они намеренно позволяют политическим страстям вмешиваться в их труд художников, ученых, философов, окрашивая собою саму его сущность»134. Но правильно поставленный диагноз не выявляет корней явления, французский мыслитель достаточно бегло, пунктирно замечает лишь о том, что интеллектуалы «поддались соблазну» сиюминутного влияния на политическую жизнь общества. В итоге они утрачивают социокультурную самодостаточность, все больше врастая в ткань государства, становясь его функциональным придатком. Тем самым Бенда демонстрирует непонимание генезиса того сословия, к которому он принадлежал и о 83
котором писал. Надо признать, что подобный «усеченный подход», пусть и с известными оговорками, сохранился и в наши дни. М. Уолцер, анализируя взгляды Бенда, признает их отвлеченный характер, ригористичность, стремление несколько «выпрямить» логику взаимодействия интеллектуалов и общества: «Бенда — дуалист и функционалист. Его Галлия разделена на две части: идеальную, возвышенную область, где обитают (истинные) интеллектуалы, и область реальную, располагающуюся под рукой и населенную преимущественно политиками и военными»135. Идеализация образа интеллектуала приводит к выведению его сущности за пределы истории, времени и общества. Уолцер, кстати, предлагает нам собственный вариант дефиниции интеллектуала, которую он выводит, по сути, как антитезу концепции Бенда. Американский критик критиков пишет: «На этом основании можно предположить, каким может быть наиболее привлекательный образ истинного интеллектуала: он — не житель иного, особого мира, знаток эзотерических истин, а член общества в этом мире, приверженный (пристрастный) истинам, которые мы все знаем»136. Но «привлекательный образ истинного интеллектуала» мало соотносится с той непростой ролью, которую играют интеллектуалы на протяжении последних двух столетий. Видимо, как раз отсутствие «истин, которые мы все знаем» и становилось причиной для таких рискованных интеллектуальных экспериментов, как попытки обретения почвы под ногами. Расколовшееся интеллектуальное сообщество искало себя и в радикальном атеизме, и в возвращении к религии, и в сциентизме, и в мистицизме, и в коммунизме, и в консерватизме. Наконец, востребованной для части интеллектуального сообщества становится «теория заговора». Не случайно тот же Рингер обращает внимание на мощный подъем антисемитизма в немецком академическом сообществе, пришедший на смену эпохи декларируемой аполитичности, концепции «чистой науки». Обращается внимание на то, что именно антисемитизм служит объединяющим 84
началом для интеллектуалов, стоящих на разных ступенях иерархии: от «интеллектуала-неудачника» до представителя академического истеблишмента. Следует отметить, что в объяснении причин подобного явления у автора прослеживается желание несколько «спрямить логику», используя уже готовые, апробированные формулы. Наверное, можно согласиться, что в некоторых случаях «интеллектуал-неудачник» пытается за счет активного антисемитизма компенсировать личностные и профессиональные неудачи. Но этот подход явно неприменим в отношении академических ученых, добившихся в той или форме успеха. Внятного объяснения этого феномена нам не дается, автор ограничивается достаточно невнятным выводом: «Он мыслит в рамках политической ортодоксии мандаринов. Пытаясь в этих рамках построить хрупкий теоретический мост между символом еврейства, недостатками современной политики интересов и «материализмом» в целом, он перемещает центр тяжести мандаринской политической традиции в антисемитский лагерь»137. На наш взгляд, причину следует искать в нарастающем осознании кризиса «интеллектуального проекта». Постепенное вытеснение интеллектуалов из сферы «реальной политики» («академические интеллектуалы»), нарастание экономических трудностей, связанных с перепроизводством кадров («интеллектуалы-неудачники»), неизбежно провоцирует поиск внутренних причин проблемы. Обозначенные факторы имеют, безусловно, общую природу и должны пониматься как части единого процесса. Обратимся к современному исследованию «Общество риска. На пути к другому модерну» У. Бека — одного из ведущих социологов сегодняшней Германии. В части работы, имеющей весьма красноречивое и символическое название «Призрачный вокзал — специальное образование без занятости», автор анализирует рынок занятости для выпускников высших учебных заведений. Бек обращает внимание на то, что внешне благоприятная ситуация для интеллектуального сообщества объясняется во многом системой скрытой 85
безработицы, так называемой «гибко-плюральной неполной занятостью». Подтверждается и тезис и необходимой связке «интеллектуал — государство», без которой первый не имеет шансов на существование. «Для большинства выпускников — например, социальных работников, педагогов, судей, гимназических преподавателей, а также большинства ученых-гуманитариев и специалистов по общественным наукам — практически нет альтернативы в частом секторе. Не образование как таковое, но имманентная ему профессиональная соотнесенность привязывает выпускников таких специальностей к монополии государственного заказа и инверсивно обременяет соответствующие сферы системы образования роковой ипотекой грандиозной ошибочной квалификации»138. Данный тезис вполне однозначно подтверждают следующие цифры. Более 80% специалистов обозначенной категории занимают рабочие места в государственном секторе. Для женщин эта цифра возрастает до 91 %. Мы, естественно, не утверждаем, что интеллектуалы в большинстве своем разделяют конспирологические представления. Речь идет о другом: о различии между индивидуальными воззрениями и ментальным пространством интеллектуалов. Сошлемся на слова Р. Шартье: «Менталь- ность, имеющая неизбежно коллективный характер и определяющая представления и суждения социальных агентов помимо их собственного знания об этом, последовательно противопоставлена сознательному конструированию индивидуализированного разума»139. Общность, взаимопротяженность ментального пространства порождает особые социокультурные коды. Обратим внимание на имманентную близость между конспирологическим мышлением и концепциями философии науки. Согласно К. Попперу, наука как система объективного знания не является всемогущей, ее принципы и методы не могут рассматриваться как окончательно данные раз и навсегда. При рассмотрении той или иной частной проблемы устоявшиеся, авторитетные положения зачастую 86
по необходимости подвергаются существенной корректировке или даже объявляются ложными. Более того, одним из критериев истины становится «принцип фальсификации» — истинным может быть лишь то положение, которое открыто перед попытками его опровергнуть с помощью опять-таки рациональной, научной методологии. Нельзя не заметить, что схожие методологические принципы лежат и в основе «теории заговора», в которой та или иная устоявшаяся картина социально-исторической действительности может быть объявлена ложной. Возникает вопрос: где мы можем отыскать социокультурную матрицу тайного общества, основу всей конспиро- логической теории? Прежде чем предложить собственный ответ, выделим наиболее существенные качества гипотетического объекта. Во-первых, подобный объект должен совмещать в себе экзотерические и эзотерические черты. Иначе говоря, должна существовать та модель восприятия объекта общественным сознанием, которая бы опиралась на вполне реальный прототип, одновременно оставляя некую лакуну, легко заполняемую различного рода гипотезами, догадками. Обусловливается подобный тезис тем, что конструкты общественного сознания имеют довольно жесткую детерминистскую природу. Во-вторых, подобный объект социокультурной интерпретации к моменту оформления «теории заговора» должен или уйти из актуального поля общественного сознания, или по крайней мере утратить актуальность. Это объясняется тем, что механизмы, воспроизведенные в конспирологической теории, должны по необходимости утратить конкретность содержания, выступая в роли некоторой «идеальной модели», которою можно наполнить тем или иным содержанием. Для нас в роли подобной социокультурной матрицы тайных обществ выступает практика религиозных средневековых объединений, известных как ордены. Исследователи достаточно часто указывают на то, что именно ордены становятся объектами применения конспирологических 87
приемов объяснения крупнейших исторических событий. Как правило, это трактуется как следствие специфики самой природы подобных объединений. Наиболее типическими выглядит следующие слова современного российского историка В. А. Захарова о Мальтийском ордене, которые можно считать парадигмальной установкой большинства исследователей: «Внешняя закрытость Мальтийского ордена, вероятно, дает повод для различных инсинуаций, граничивших больше с фантазиями, чем с подлинными историческими фактами»140. Конечно, в данном объяснении есть известная правильность, но эта правильность не исчерпывает собой всей глубины проблемы. В чем же заключается специфика орденов, позволяющая рассматривать их в качестве прототипа тайных обществ? Обратимся к генезису орденов. Как известно, в раннем Средневековье помимо монахов в монастырях существовали также и койнобиоты (от греческого койнос и биос — совместная жизнь). Вслед за орденом бенедиктинцев в конце XI-XII вв. образуются ордены цистерцианцев и премонстрантов. Главное их отличие от бенедиктинцев состояло в достаточно четко структурированной системе управления. Также следует обратить внимание на то, что премонстранты уже являлись не просто монахами, а постоянными канониками. Еще большая степень централизации была присуща рыцарским орденам, возникшим также в указанный временной период — в XII в. Важным отличием членов ордена от простых монахов являлось то, что они были более свободны от богослужебных требований и могли больше времени уделять миссионерской, социальной и политической деятельности. Уровень активности монашества и монашеских орденов в Западной Европе позволил А. Гарнаку следующим образом определить различия западного и восточного христианства: «Во-первых, монашество здесь действительно имело историю, и во-вторых, монашество здесь также делало историю, историю церковную и историю мира»141. Это положение подтверждается и словами известного отечественного ме- 88
диевиста Л. П. Карсавина: «В жизни города церковные дела перемешивались с чисто городскими, клир расслаивался соответственно политическим отношениям в городе»142. Монашеские ордены внутри католицизма выполняли двойную функцию, имели две задачи: одновременно служили фактором, стабилизирующим жизнь церкви, и являлись силой социально-динамической. Орденская этика в известной мере была направлена на создание и демонстрацию идеала не только религиозного, но и социально-практического. Как замечает Г. Мор, ордены в Средневековье «были способны эффективно влиять на свое окружение, как например, бенедиктинские монастырские сообщества в земледельческом обществе раннего Средневековья, францисканские сообщества в городских коммунах зрелого Средневековья»143. Сам состав орденов нередко пополнялся за счет социальных низов, что давало возможность выходцам из бедных семей совершить значительное, тем более если учитывать общую статическую социальную природу средневекового общества, карьерное восхождение. Примером подобной открытости орденов служит тот факт, что И. Лойола, проводя отбор среди кандидатов в иезуитский орден, на какое-то время отменил предоставление свидетельств о чистоте крови. В противоположность традиционному институциональному принципу церковной общины орденское объединение представляло собой добровольно-рациональный союз. Отношения между членами ордена строятся на базе ответственности и взаимопомощи. Можно говорить, что практика религиозных орденов имманентно влияла на формирование новоевропейского индивидуализма. В то же время особенность орденского уклада позволяла использовать данные религиозно-социальные объединения как силы, противостоящие различного рода еретическим движениям. В какой-то степени можно говорить о том, что возникновение некоторых орденов было инспирировано именно еретическими движениями. Упоминаемая выше связь с реальным миром, соединенная с осознанием личной 89
ответственности за реализацию и поддержание высокого религиозного порядка, направляли внимание новообразованных общностей на практическое положение дел. Так, доминиканский орден, образованный в 1218 г., помимо строгой регламентации обрядовой стороны ставил своей целью противодействие еретическим сектам. Известно, что святому Доминику принадлежит инициатива по созданию так называемой «милиции Христовой», ставившей своей задачей уже не нравственную, а физическую борьбу с ересью. Интересно, что в движении принимали участие как мужчины, так и женщины, что в общем было нехарактерно для средневековой орденской практики. Участие и первых и вторых выражалось в четко поставленных задачах: «Мужчины предложили свой меч для услуг духовенству, а женщины свои владения и деньги»144. Чтобы проследить внутреннюю логику развития орденов, обратимся к истории уже упомянутого ордена ио- нитов (госпитальеров), известного на сей день широкому кругу как Мальтийский орден. Специфика его положения среди других орденов (тамплиеров, тевтонского) заключается в том, что сегодня он существует и носит название «Суверенный рыцарский госпитальерский орден святого Иоанна Иерусалимского, Родоса и Мальты», что отражает его непростую историю. Генеалогия ордена не совсем ясна и поныне. Достоверно более или менее известно, что в период 1048-1070 гг. под руководством Жерара де Торна в Палестине на землях бенедиктинского монастыря был создан странноприимный дом, или госпиталь. В то же время странноприимное общество избрало своим покровителем Иоанна Крестителя, что позже нашло отражение в названии. Для той эпохи иоанниты были типичной религиозно-благотворительной организацией. Ситуация коренным образом меняется с началом крестовых походов ( 1096-1291), повлиявших на рост братства. Необходимость заботы о раненых и заболевших крестоносцах, а в случае летального исхода — проведения христианского 90
погребения, заставляет трансформировать структуру братства. Примерно в 1099 г. братство было преобразовано в орден. Помимо заботы о крестоносцах новообразованный орден обращается и к практическим вопросам, которые отражали конкретную военно-политическую обстановку на Востоке. Поэтому среди задач ордена были выделены следующие: «оборона франкских государств от сарацин; расширение границ завоеванных земель — в войнах с арабами и сельджуками; усмирение бунтов закрепощенного местного крестьянства, защита паломников»145. Расширение задач ордена повлияло и на его структурную организацию. Первоначально орденская структура включала в себя три основных уровня: рыцари, капелланы, оруженосцы. Постепенно создается иерархия более сложных титулов, должностей. Так, возникают «заместители» великого магистра — «столпы провинций» (pilier), за которыми следуют лейтенанты, бальи трех уровней, великие приоры, приоры и т. д. Нетрудно заметить явную параллель между структурной организацией иоаннитов и иерархией масонства. И в том и в другом случае иерархическая усложненность объясняется не структурно- организационными потребностями, но идеологическими потребностями. Структурное усложнение сопровождалось созданием фактического государства («государства в государстве») на территории Иерусалимского королевства. В то же время усложненная структурная организация должна вселять в неофита уверенность в могуществе и всевластии ордена, что делает его поведение более предсказуемым и повышает планку психологического комфорта, нивелирующего бытовые неудобства и лишения. Здесь мы еще один раз сталкиваемся с указанным выше феноменом: создаваемые в качестве духовного объединения, ордены достаточно быстро утрачивают специфические религиозные черты. Они становятся достаточно свободной социокультурной матрицей, содержание которой можно было определять произвольно. И. А. Исаев замечает в данном контексте: «Тайные политические организации возрождали 91
в Европе своеобразный клерикализм без священников, религиозность без трансцендентности, ордены, в которых место мистики занимала политика, а идеал милосердия сменился идеей справедливости»146. Указанное «возрождение» являлось, безусловно, относительным. В реальности новообразованные или «реанимируемые» тайные общества не обладали той значимостью и влиянием, которые имели ранее религиозные ордены. Именно «реанимация» некогда могущественных орденов, как в случае с тамплиерами, должна была подчеркнуть всю серьезность и амбициозность создаваемых тайных обществ, хотя бы с позиций генеалогических. Зачастую тщательность конспирации объяснялась прозаическим несовпадением между громкими декларациями, манифестами с насущным положением вещей. Мы можем предположить, что структурные и содержательные особенности религиозных орденов положены в основу конспироло- гической трактовки тайных обществ. Внимание интеллектуалов к этим квазирелигиозным образованиям объясняются тяготением последних к решению социально-политических вопросов, их сложной иерархической организацией и, наконец, политической борьбой интеллектуалов, вставших на сторону нового типа государственного устройства. Обоснованием представленных нами положений может выступить локальный социокультурный эмпирический материал. К нему в первую очередь относится работа французского исследователя М. Леруа «Миф об иезуитах: От Беранже до Мишле». Собрав богатый фактический материал, касающийся интерпретации представлений о деятельности общества Иисуса во Франции в первой половине XIX в., Леруа приходит к нескольким важным выводам. Выясняется, что для политического и культурного климата эпохи Реставрации и Июльской монархии одним из определяющих факторов служит «теория заговора», субъектом которой выступает орден иезуитов. Иезуитов обвиняли в создании тайного общества, стремящегося к тотальному контролю всех сторон жизни: от политических процессов до частной 92
семейной жизни. В первую очередь отмечается интеллектуальный характер среды бытования иезуитской версии «теории заговора». Синтез различного рода публичных действий, литературных и публицистических, порождает значительный политический резонанс: «авторы художественных произведений вдохновляются философическими трактатами; им вторят сочинители газетных статей; в ответ правительство инициирует судебные уголовные дела, что дает адвокатам повод произнести пламенные речи в защиту журналистов и против их обидчиков; речи эти печатаются в газетах, и им внимает самая широкая публика»147. Таким образом можно констатировать возникновение самодостаточной концепции «теории заговора», которая опирается на сконструированную вселенную, в известной степени освобожденную от влияния внешнего мира. Следует также подчеркнуть, что рассматриваемый процесс не был локальным, ограниченным лишь пространством Франции. Антииезуитские настроения распространились по всей Европе того времени и даже дошли до США. Примером подобных сочинений может выступать работа Т. Гризингера «Иезуиты. Полная история их явных и тайных деяний от основания ордена до настоящего времени». Целью автора в первую очередь было рассмотрение «тайных деяний» ордена. Автор обращает внимание на то, что деятельность ордена имеет лишь формальное отношение к религии. Сравнивая различные монашеские уставы, Гризингер указывает на ряд важных моментов. К ним относятся прямое подчинение ордена римскому папе и фактический отказ от обета бедности. Но важнейшим отличием выступает следующее: «Вторая важная сторона состояла в том, что несмотря на эти обеты, общество иезуитов не было монашеским орденом. Монахи всех прежних орденов должны были жить общинами в монастырях и вести жизнь созерцательную, отрешенную от земли и посвященную Богу; иезуиты же должны были жить в мире и обществе»148. И это отличие носит целиком конспирологический характер. Если 93
члены иных монашеских орденов не скрывали своего статуса или даже его подчеркивали (одежда, внешний облик), то иезуита практически невозможно распознать среди окружающих. Социальная «невидимость» позволяет осуществлять цели и задачи, которые в общественном сознании никаким образом не связываются с орденом. Поэтому социум оказывается фактически бессильным перед лицом иезуитской угрозы. Опасность является еще более серьезной, если учитывать особенности вербовки иезуитов. В приложении к работе Гризингера приводится текст под названием Monita Sécréta — «тайной инструкции», получившей известность еще в начале XVII в. В ней приводятся рекомендации по вовлечению в ряды ордена молодых людей. Для этого предлагается использовать систему образования одновременно и в качестве «центров пропаганды», и как способ изоляции потенциальных членов ордена. «Агенты влияния» внедрялись в семейное окружение кандидатов, после чего воздействовали на его родных: «Советуя родителям отсылать их в другие провинции или в отдаленные университеты, в которых мы заведуем образованием, и послать при этом инструкции профессорам относительно их положения и состояния, дабы они могли с большей легкостью и уверенностью расположить их в пользу общества»149. Естественно, что для интеллектуалов появление подобного «пугала» стало стимулом для «смыкания рядов»: общий враг нивелировал все разногласия и внутренние противоречия. Интеллектуалы различных политических взглядов и убеждений (от умеренных монархистов до левых республиканцев) объединяются вокруг тезиса о неизбежном и скором захвате власти иезуитами, об их постепенном врастании в органы власти и систему образования. Говоря о последнем, следует подчеркнуть сознательное использование «теории заговора» в корпоративных целях, когда интеллектуальное сообщество стремилось поставить себя в исключительное положение в области образования: «Университетские преподаватели используют миф о иезуитах в качестве пугала; стре- 94
мясь обосновать необходимость государственного контроля над преподаванием и подтвердить собственную значимость и компетентность, они указывают на опасность, какой грозит Франции засилье клерикалов — силы антинациональной и мракобесной. Боязнь иезуитов оказывается аргументом в пользу монополии»150. Леруа всячески подчеркивает полную соположенносгь «мифа о иезуитах» классическим концепциям «теории заговора». «XDC столетие породило несколько крупных «теорий заговора»; к ним принадлежат, помимо мифа о иезуитах, мифы о масонском и еврейском заговорах. Хотя у этих мифов, как правило, разные создатели и разные идеологические источники, структура и синтаксис у них схожие»151. Следующим примером, относящимся к концу XIX в., следует считать события, происходившие вокруг «дела Дрейфуса», в ходе которого вновь проявляется особая связь «мыслящего сословия» с конспирологией. Судебный процесс по обвинению А. Дрейфуса, капитана французской армии, еврея по рождению, обвиненного в шпионаже в пользу Германии, становится отправной точкой для разделения французского общества на сторонников обвинения и защитников Дрейфуса, доказывающих его невиновность. Особый накал борьбе придает участие в ней интеллектуалов, для которых «дело Дрейфуса» становится шансом для возвращения утраченных позиций в социокультурном пространстве. К. Шарль, к работам которого мы обращались выше, подчеркивает непростую для интеллектуалов ситуацию, сложившуюся к тому времени: «В конце 1880-х и в течение 1890-х годов возникают трудности: крах книготорговли, бешеная конкуренция, перепроизводство интеллектуалов»152. На фоне подобных проблем возникает возможность актуализации собственной значимости, презентации групповой/субъективной позиции в качестве экспертной. Обществу предлагался щедрый, постоянно обновляющийся список взглядов, подходов, концепций, аргументов в пользу виновности или невиновности Дрейфуса. Симптоматично, что принцип деления интеллектуалов на сторонников и 95
противников зачастую не поддается рациональному объяснению153. На наш взгляд, для интеллектуалов, как это ни странно звучит на первый взгляд, важна не принадлежность к тому или иному лагерю — доминантным фактором служит сама кампания. Об этом, хотя и в неразвернутом виде, говорит и Шарль: «Именно это объясняет, почему из всех политических событий только дело Дрейфуса имело такое значение для писателей и интеллектуалов и привлекло такое их множество. В других случаях некоторая часть писателей занимала ту или иную политическую позицию, но они не устанавливали линию размежевания, они лишь принимали размежевание, прежде установившееся в политическом пространстве»154. Под «линией размежевания» мы понимаем актуализацию «теории заговора», вынесение ее в открытое публичное пространство. Но не следует думать, что пропаганда конспирологической схемы велась исключительно лагерем антидрейфусаров. «Защитники прогресса» и «борцы со средневековыми суевериями» охотно использовали в борьбе «теорию заговора», но более позднего, знакомого нам, происхождения: «Между прочим, дрейфусаров также преследовала мысль о вековом заговоре, а именно о заговоре иезуитов»155. Как мы видим, ожесточенная кампания по борьбе с иезуитами в сороковые годы дала о себе знать спустя полвека, что свидетельствует о достаточном укоренении «теории заговора» в сознании интеллектуалов. Общим итогом противостояния можно с уверенностью считать победу «теории заговора», продемонстрировавшую высочайший потенциал влияния на общественное сознание, способность поддерживать интерес к себе на протяжении длительного времени. Не менее показателен — уже для XX столетия — пример с «Коллежем социологии», раскрывающий еще один момент внутренней связи конспирологического сознания с интеллектуальным сообществом. Несмотря на свое название, «Коллеж социологии» вовсе не был образовательным учреждением или институализированной научной 96
организацией. По своему характеру и статусу «Коллеж...» представлял собой свободное объединение французских интеллектуалов. Назовем лишь самые известные имена: Ж. Батай, Р. Кайуа, А. Кожев, М. Лейрис. В данном сообществе отсутствовали четкие политические, научные, мировоззренческие ориентиры. Часть участников можно считать выходцами из рядов сюрреализма (Ж. Батай, А. Кайуа), другие, в лице А. Кожева, придерживались более традиционных научных взглядов. Собственно, участники «Коллежа...» и не стремились к какой-либо унификации позиций, понимая свободу взглядов как непременное условие эффективности совместной работы. Что касается объединяющего момента, то следует сказать о двух взаимосвязанных проблемах, вокруг которых в основном и шли активные дискуссии. Первая проблема была актуализирована политической ситуацией того времени, так как активная деятельность «Коллежа социологии» приходится на 1937—1939 гг. — время все большего осознания неизбежности столкновения с фашизмом. Поэтому значительное внимание на заседаниях, докладах сообщества уделяется анализу феномена фашизма. Второй аспект работы «Коллежа...» связан с попыткой преодоления позитивистских традиций социологического знания. В качестве альтернативы классической социологии предлагается «сакральная социология», адаптированная к новейшим философско-художественным открытиям. Но в чем же содержится конкретный недостаток традиционной социологии? Участники коллежа утверждают, что классическая социологическая теория вряд ли может сформировать исчерпывающее представление о фашизме, его истоках, сущности, без понимания которых невозможно и противодействие ему. В данном контексте и возникает тема тайных обществ. Г. Майер достаточно жестко связывает генезис фашизма с бытованием тайных обществ в Германии, начиная с середины XVIII в. К подобным объединениям причисляются, например, такие организации, как «Лига добродетели», 97
в ряды которой входили видные представители прусского Просвещения: Штайн, Бойен, Шарнхорст, Гнайзенау. Особый всплеск активности тайных обществ связывается с освобождением Германии от французского владычества. Под влиянием националистических взглядов классика немецкой философии И. Г. Фихте, изложенных в его известной работе «Письма к немецкой нации», возникает целый ряд национально-патриотических организаций: «Немецкий орден», «Тевтония». Исходя из сказанного, делается вывод о сформировавшихся традициях участия тайных обществ в социально-политической жизни Германии, что находит свое выражение и в становлении нацизма. «Почти все вожди III Рейха, вожди партии и особенно милитаристских организаций прошли через свободные гильдии. «Ветераны» партии, большинство депутатов так называемого рейхстага представляют этот тип в чистом виде: сами гильдии, все эти Vilking, Werwolf, О. С, Orgesch Oberland, — были распущены, их кадры вошли в состав партии, но при этом сохранили большинство из своих верований, мифов, ритуалов и символов»156, — резюмирует Г. Майер. Итак, имманентная сила фашизма генетически оказывается напрямую связанной с тайными обществами, хотя на современном этапе подобное влияние в определенной степени аннигилируется. Что же касается современных европейских демократий, то процесс внутренней и внешней деградации получает существенное усиление. Объяснение этому следует искать в торжестве «правого сакрального» с его культом этатизма, абсолютизирующим такие социальные институты, как партии, парламентская демократия, армия. Все перечисленные факторы являются причиной изначальной обреченности западной демократии перед лицом надвигающегося фашизма. Ж. Батай в следующих словах достаточно скептически оценивает «потенциал сопротивления» современного европейца: «Неограниченные притязания военного строя стали возможными, с одной стороны, из-за разложения религиозного и национального 98
существования, а с другой — из-за порабощения, а затем и уничтожения любой религиозной организации. Если бы существовала влиятельная, новая и совершенно необычная религиозная организация, в которой господствовал бы дух, не способный никому прислуживать, то человек еще мог бы узнать (и запомнить), что еще существует нечто, достойное любви»157, — утверждает французский философ. Важная оговорка Батая по поводу «необычной религиозной организации» находит продолжение в размышлениях участников «Коллежа...» о тайном обществе как наиболее адекватном варианте противодействия фашизму. Р. Кайуа выделяет, с его точки зрения, главное качество тайного общества: «Между тем глубокое достоинство самого принципа тайного общества состоит в том, что только оно обеспечивает решительное и оперативное отрицание, единственное, не сводящееся к фразам отрицания того принципа необходимости, во имя которого объединения современных людей сотрудничают в суете существования»158. Таким образом, актуальность тайного общества объясняется рядом факторов. Во-первых, участники нелегитимных объединений ориентируются в своей деятельности не на внешние, заданные государственной машиной, цели и задачи, а исходят из внутренней потребности. Вследствие этого тайное общество приобретает особую, имманентную устойчивость, добровольность объединения, гарантирует со стороны каждого участника готовность принесения себя в жертву во имя общей цели. Примером того выступают альбигойцы, катары, продемонстрировавшие высокий религиозный порыв. Во-вторых, создание тайного общества позволило бы преодолеть интеллектуальную и политическую раздробленность, свойственную периоду между двумя мировыми войнами. Интеллектуалы после Первой мировой войны не просто разделились на правых и левых, сторонников и противников социалистической революции. Процесс дифференциации принял более глубокий характер, что ставит под удар саму возможность объединения интеллектуалов в борьбе против 99
фашизма. Традиционные политические институты, партии, применительно к Франции — Народный фронт, провозглашавший своей целью союз всех «прогрессивных» сил, не в состоянии обеспечить подлинной консолидированности. Мелкие разногласия, самолюбие лидеров и вождей, игра на публику с неизбежностью подрывают основы единения. Тайные общества с их принципом анонимности участников, аннигиляцией личных амбиций во имя достижения общей цели трактуются как единственно возможный вариант интеллектуального противостояния нацизму. Мы привели пример использования конспирологии в западноевропейских леворадикальных интеллектуальных кругах. Но этот же временной период дает нам образец не менее примечательной адаптации «теории заговора» в среде «мыслящего сословия» иной политической ориентации. Мы говорим о таком внешне периферийном явлении в интеллектуальной истории Европы, как румынское интеллектуальное сообщество. Тридцатые годы прошлого столетия были определяющими для формирования, по сути, первого поколения румынских интеллектуалов. Его формирование шло под знаком активизации и обострения политической жизни. Румынские интеллектуалы или пыталось сформулировать собственную модель развития, опирающуюся на традиционные ценности румынского общества: патриархальность, православие, крестьянство, или «примеряло» модели, предложенные извне. К ним прежде всего относился фашизм, уже победивший в Италии и в Германии. Близкие к фашизму идеи пропагандировались в «Железной гвардии» — самой массовой праворадикальной организации в Румынии. Несмотря на явную эклектичность и примитивность выдвигаемых лозунгов, идеи железногвар- дейцев завоевали умы значительной части интеллектуалов. Современный исследователь приводит следующие данные: «В добровольном трудовом лагере в Кармен-Сильве, одном из тех, которые во множестве организовывались тогда «Железной гвардией», из 710 участников образование имело не 100
менее половины (38 лицеистов, 170 студентов, 98 лиц со средним и высшим образованием, 59 чиновников, 52 преподавателя, 59 обладателей научной степени)»159. Более того, прямую поддержку движению легионеров оказывают молодые румынские интеллектуалы, получившие позже всемирную известность и признание. Речь идет о таких знаковых фигурах, как М. Элиаде и Э. Чоран. Следует отметить, что научные и эстетические пристрастия, мировоззренческие ориентации Элиаде и Чорана не были не только родственными, но являлись во многом противоположными. Например, они с диаметрально противоположных позиций оценивали патриархальную основу румынской культуры и общества. Если для Элиаде она выступала как необходимая форма связи с «языческим христианством», то Чоран видел в ней причину трагического отставания от мирового исторического процесса. Разными путями интеллектуалы пришли и к признанию «Железной гвардии». Но несомненно объединяющим их фактором служит признание актуальности «теории заговора». Элиаде, размышляя о причинах европейских социально-религиозных катаклизмов, приходит к выводу о подспудном влиянии на них «масонской ментальное™». Причем этим воздействием объяснялись такие явления, как «эпоха Просвещения», «марксизм» и «фрейдизм»160. Уже в годы Второй мировой войны, находясь в Португалии на дипломатической службе, Элиаде пишет работу «Салазар и революция в Португалии», воспевающую «консервативную революционность» доктора Салазара. Огромным достижением последнего подается подавление тайных обществ, внушавших португальскому обществу «чуждые идеалы». К этим подрывным обществам относились привычные для Элиаде франкомасоны и евреи: «Дело в том, что в Португалии франкомасонское движения с самого момента своего создания были на стороне революции — против традиции, на стороне узурпаторов — против законного короля, на стороне иностранцев — против националистов»161. 101
Не меньшую осведомленность в «теории заговора» демонстрирует и Э. Чоран, поставивший перед собой грандиозную задачу — разгадать «тайную еврейскую суть». Впрочем, в самой формулировке проблемы без труда отыскивается и единственно правильный ответ: «Здесь речь идет об онтологии сокрытия, тайны, огромной и страшной власти, ужасающей именно своим потаенным характером»162. Именно конспирологическая составляющая становится доминантой и социальной, и психологической природы евреев. Действительно, Чоран онтологизирует «тайную суть» евреев — этноса, полностью погруженного в стихию заговоров и предательства. В этом отношении он продвигается намного дальше таких западных конспироло- гов, как Э. Дрюмон и М. Баррес, концепции которых, по мнению А. Ленель-Лавастин, Чоран и воспроизводит. Речь идет не только об организации заговоров, преследующих конкретные политические задачи — заговор и предательства понимаются как единственно возможная форма существования евреев. В какой-то степени они являются жертвами своей собственной конспирологической природы, осознавая справедливость ответных жестких мер: «Если бы евреи в большей мере ощущали право на участие в жизни (другой) нации, они не стали бы принимать погромы и изгнание с таким цинизмом»163. Надо сказать, что конспирологические изыскания румынских интеллектуалов не замкнулись в рамках сухого рационализма. Уже после Второй мировой войны они приложили максимум усилий, подкрепленных солидным теоретическим базисом, по нейтрализации возможных негативных последствий их былых праворадикальных взглядов. Элиаде, например, рассматривал свою научную карьеру как реализацию принципа «троянского коня» в борьбе с «научными масонами». И, судя по конечному результату, должный эффект был достигнут. В конце представленной главы попытаемся суммировать ее основные посылы. «Теория заговора» не является отражением массового сознания, ее источником выступают 102
рациональные схемы предлагаемые интеллектуалами. Для интеллектуалов же конспирологическая деятельность — средство социокультурной реабилитации. Созданные эпохой Нового времени, ее идеологическими потребностями, интеллектуалы призваны производить именно идеологию. Неизбежным следствием этого выступают претензии на активную роль в управлении обществом как выражение особой «миссии интеллектуалов». Пограничным в этом смысле пунктом выступает эпоха Просвещения — время одновременного и подъема, и спада влияния интеллектуалов. Адекватным примером служит личностное признание интеллектуалов, когда ведущие европейские правители состояли в переписке с просветителями, приглашали их ко двору, назначали индивидуальные пенсии. Но созданное с активным участием интеллектуалов государство нового типа (те или иные варианты абсолютистской монархии) порождает и особую систему управления — бюрократию. Эта система по сравнению с предыдущей обладает рядом следующих преимуществ: единая кодификация действий, возможность выполнения задач, требующих длительного времени, принципиальная установка на десубъективацию, вследствие чего возможным становится безболезненная для всей системы управления ротация управленческих кадров. Интеллектуалы, проиграв в этом соревновании, пытаются взять реванш в сфере деятельности наиболее комфортной для себя и чуждой для бюрократии. Эта сфера — продуцирование и толкование теоретического знания. Но уже знания не отвлеченного, но касающегося практически каждого рационально мыслящего субъекта общества. Они изобретают «теорию заговора», пытаясь вернуть утраченное влияние на социально-политические процессы. Зачастую, как мы это показали на примере баварских иллюминатов, интеллектуалы соединяют в себе три уровня «теории заговора»: выступают как субъекты, создатели тайного общества и, наконец, как интерпретаторы. 103
лава 3 КРИТИКА НЕОФРЕЙДИСТСКОГО ТОЛКОВАНИЯ ПРИРОДЫ «ТЕОРИИ ЗАГОВОРА» Будучи важным элементом политической и культурной жизни, «теория заговора» не могла не вызывать интереса у серьезных исследователей. Тем интересней, что такое непростое явление трактовалось и трактуется поныне, как правило, в рамках одного методологического подхода. Данный подход, сформировавшийся в 1960-1970-е гг., мы определяем как мифогенетический или неофрейдистский. Мифогенетический (неофрейдистский) подход базируется на понимании возникновения «теории заговора» как сублимации социальных неврозов и ставит ее в один ряд с такими социально-психическими явлениями, как чувство страха, ксенофобские настроения, беспокойство за будущее и т. д. Следствием этого выступает антирациональный характер, апокрифичность большинства вариантов «теории заговора». Исходя из названных особенностей, конспирологическое мышление определяется как параноидальное по своему содержанию. Так, Ф. Нойманн в работе «Тревога в политике» рассматривает крушение сословного общества как фактор, увеличивающий уровень социальной тревоги, беспокойства. Сама «подвижность» и в известной мере относительность общественной иерархии капитализма неизбежно гиперболизирует значение субъекта, его роли в историческом процессе. Одной из первых работ на данную тему является сочинение В. Райха «Психология масс и фашизм», написанная в 1930-е годы. Анализируя причины влияния нацистской 104
пропаганды на массовое сознание, Райх указывает на их иррациональные аспекты, что, по его мнению, во многом и объясняет столь быстрый успех фашистской идеологии. Иррационализм проявляет себя в постоянном повторении некоторых образов и ассоциативных рядов: «борьба крови», «отравление крови», «всемирная еврейская зараза», «расцвет и упадок народов», в большинстве своем не поддающихся рациональной дешифровке. Сущность этих образов раскрывается через акты агрессивного тотального неприятия: «Расовая чистота, то есть чистота крови, представляет собой нечто такое, к чему надо стремиться и за что необходимо бороться всеми доступными средствами»164. В русле фрейдистского учения фашизм интерпретируется не как продукт идеологического конструирования, но как отражение практически вечного процесса сублимации, протекающего на уровне индивида. Страх перед сексуальным влечением создает табуированные области, наделяемые тотально отрицательной характеристикой, не имеющей какой-либо прочной связи с действительностью. Следствием этого является абсолютистское толкование политической и социальной жизни, имеющее манихеиское, апокалипсическое выражение. «Фашизм характеризуется метафизическим мышлением, неортодоксальными взглядами, одержимостью абстрактными этическими идеалами»165. Социально-психологические аспекты возникновения «теории заговора» находят свое толкование и в ряде работ отечественных авторов. Так, H.H. Вольский, говоря об источниках и механизмах функционирования конспирологи- ческого сознания, предлагает перенести центр исследования с непосредственно «теории заговора» на ее носителя, то есть субъекта, считая, что без изучения особенностей последнего любой анализ будет заведомо неполным. «Без них [субъектов «теории заговора»] все рассуждения о «еврейском заговоре» и о необходимости ему противодействовать приобретают, можно сказать, академический характер. На них можно было бы обращать столько же внимания, сколько 105
и на «теории» Фоменко или Мулдашева»166. По мнению Вольского, субъект конспирологического сознания относится к особому социально-психологическому типу, для которого поиск внешних и внутренних врагов с последующей манифестацией ненависти к таковым служит формой снятия страха. Причиной страха служит подсознательное отождествление сторонника «теории заговора» с объектом разоблачения. Вольский обращает особое внимание на то, что по национальным, социальным, образовательным признакам адепты конспирологии зачастую представляют собой полное зеркальное отражение «образа врага». «Фактически они страшатся самих себя, превращая свой страх в ненависть, направленную вовне. Можно сказать, что мы готовы возненавидеть любого, кого предполагается бить, лишь бы самим не оказаться в числе битых»167. Несмотря на определенные результаты при его использовании, неофрейдистский подход демонстрирует свою явную ограниченность как методологического, так и содержательного свойства. Методологическая недостаточность вытекает из уже отмеченной односторонности в трактовке соотношения субъекта, носителя конспирологического сознания и объекта — собственно «теории заговора». Зачастую «теория заговора» трактуется как следствие патологических изменений в сознании, деструктивных процессов в личностной сфере. Так, Ж.-П. Сартр в повести «Портрет антисемита» попытался реконструировать ход причинно-следственных связей, приведших главного героя в лагерь антисемитов — сторонников «теории заговора». Источником данного процесса в итоге объявляются типичные фрейдистские конструкции. Почетное место среди них занимают такие традиционные, если не сказать шаблонные, психоаналитические посылы, как исследование психосексуальных переживаний в детские годы героя с неизбежным акцентом на Эдиповом комплексе. Созревание персонажа сопровождается актуализацией гомосексуальных импульсов, находящих выражение как в латентной, так 106
и в открытой форме. По мнению Сартра, совокупность подобных факторов практически неизбежно приводит субъекта к принятию «теории заговора», агрессивному поиску врагов. Философ приходит к выводу, что «теория заговора» выступает как сублимация внутренней агрессии, чувство собственной неполноценности, «ненормальности» смещается с самого субъекта и перенаправляется на внешний мир. Благодаря этому снимается «чувство вины» и возникает комплекс сверхполноценности. Нетрудно заметить, что концептуальность декларируемых положений имеет ярко выраженный субъективный характер, более того, они могут быть «завязаны» на психологических особенностях личности самого автора. Достаточно осторожно, но в то же время определенно об этом высказывается К. Альсберг. Анализируя воззрения Сартра на «еврейский вопрос», он отмечает их укорененность в психосексульной природе автора: «Ответственность за собственное существование превращается у Сартра в садомазохистскую зависимость. Гегелевская диалектика Господина и Раба остается движущей силой его мысли, но обретает новое лицо после недавних разоблачений, связанных с Холокостом»168. Сартра привлекают сами страдания евреев, которые он воспринимает как максимальное проявление субъективности, увязывая их тем самым с общими положениями экзистенциализма. Онтологическая «неприкаянность» евреев, выразившаяся в потере территориальности, отчужденность от народов, среди которых они проживают, делают их «стихийными экзистенциалистами»: «Еврей определяется исключительно через свою «ситуацию», то есть через способ его восприятия другим. Добавим сюда христианскую традицию, испокон веков считающую его ответственным за смерть Бога: обвинение с тяжкими последствиями, препятствующими ассимиляции евреев. Подобная дьяволи- зация еврея изобличает его негативную сущность»169. Как мы видим, французский философ соединяет весьма разнородные положения и концепции, что лишает его подход 107
к толкованию «теории заговора» внутреннего единства. Но тем не менее психоаналитическое основание его построений не вызывает никакого сомнения. Сходную систему аргументации мы находим и в научной литературе, авторы которой полностью или частично разделяют неофрейдистский подход. Л. Поляков, исследующий причины прихода Г. Форда в лагерь сторонников конспиро- логии, отмечает целый ряд рациональных, нефрейдистских факторов, способствующих этому: активное участие в политической жизни, вплоть до выдвижения на пост президента США. Использование конспирологической риторики являлось частью популистской кампании с целью повышения популярности и привлечения голосов избирателей. Но все приведенные объяснения «перекрываются» другими мотивами, замыкающимися на личностных характеристиках самого автомобильного короля: «Тем не менее имеются и другие особенности, прежде всего вегетарианство и другие абстиненции и фобии (отказ от употребления крепких напитков, чая, кофе и табака), сближающие его с Рихардом Вагнером, Хьюстоном Чемберленом и Гитлером»170. Хотя автор и оговаривает невозможность абсолютизации подобного подхода, но в то же время наглядно демонстрирует читателю его плодотворность, что следует из приведенного списка лиц, известных своей приверженностью «теории заговора». Из чего с неизбежностью следует, что отказ от кофе, чая и спиртных напитков и другие «странностей» отражает, прежде всего, индивидуальные психологические деформации, в свою очередь, детерминирующие склонность к конспирологии. В качестве еще одного примера обозначенного подхода следует указать на работу Дж. Энтина «Теории заговоров и конспиративисгский менталитет». Рассуждая об особенностях политической системы, выстроенной Сталиным, исследователь делает акцент, как и Поляков, на психических свойствах советского вождя: «Я исхожу из предположения, что во взглядах Сталина присутствовал элемент патологии, и что необходимо учитывать факты 108
его биографии и психологические особенности личности. Трудно понять взгляды и поведение Сталина, если считать их результатом только большевистской культуры»171. Приверженность Сталина «теории заговора» иллюстрируется и подкрепляется, как и в случае с Фордом, ссылкой на нестандартные формы его поведения: «К концу его жизни его коспиративизм явно превратился в душевное помешательство. Его боязнь врачей доходила до такого состояния, что он предпочитал ставить себе пиявки»172. Как мы видим, нам практически предлагается отождествить конспирологию с той или иной формой душевного недуга. «Авторитетность», а также масштаб распространения неофрейдистского подхода не могли не повлиять на формирование исследовательских подходов и в отечественной науке. В этой связи наиболее показательной является работа M. Н. Золотоносова «Братья Мережковские». Ей первая часть посвящена анализу жизни К. С. Мережковского — старшего брата известного русского писателя и мыслителя Серебряного века. Будучи по профессии биологом, сумевшим оставить существенный след в этой достойной науке, Мережковский-старший получил шумную известность несколько иного характера. В самый канун начала Первой мировой войны он оказывается в центре скандала сексуального характера по обвинению в педофилии, закономерному завершению которого в форме судебного процесса помешал поспешный отъезд профессора казанского университета за границу и начавшаяся вскоре мировая война. Анализируя изнаночную сторону личности, исследователь неразрывно связывает ее с социально-политическими взглядами субъекта своей работы. Развитие педофильских наклонностей К. С. Мережковского становится проявлением так называемого «анального характера», понятия, которое введено в научный оборот 3. Фрейдом в начале прошлого века. По мнению венского доктора, «анальный характер» обнаруживает в себе несколько доминирующих черт, к которым причисляются бережливость, аккуратность и 109
упрямство. В свою очередь названные особенности могут трансформироваться в крайности: бережливость — в скупость, аккуратность — в патологический педантизм, упрямство — в мстительность. Естественно, что на обозначенные психологические компоненты личности с неизбежностью наслаиваются различного рода сексуальные перверсии и фобии (в конкретном случае — это педофилия). Подобному сложному психосексуальному комплексу в авторской интерпретации соответствует «центрированность К. С. Мережковского на масонском заговоре»173. Но дотошный исследователь не ограничивается использованием классического фрейдистского инструментария, добавляя еще одну свежую краску в психологический портрет героя. Речь идет уже о психастенических корнях склонности к конспирологии. Согласно этому подходу, человек испытывает постоянное чувство страха, связанное с отсутствием интроектов заботы о себе. Как особая психопатия психастения выражается в таких личностных состояниях, как постоянная тревожность, неуверенность в себе, мнительность. Внешне это выражается в наличии взаимоисключающих стремлений. С одной стороны, субъект испытывает желание находиться в центре внимания, с другой — максимально дистанцироваться от окружающего мира, стремление к скрытности, потаенности. Последние свойства, по мнению Золотоносова, с неизбежностью провоцируют тягу Мережковского к «теории заговора»: «Идеалом для него поэтому стали «сионские мудрецы», правящие миром, но миру не явленные. Этот идеал явился закономерным порождением ментальности, суть которой заключена именно в смеси «соборной» истероидности (порождающей все виды публичной активности, включая садические) со страхом, внушаемым Чужим»174. Необходимо отметить, что в представленной авторской концепции без труда обнаруживаются внутренние противоречия. Так, «анальный характер» практически не сочетается с психастеническим типом личности. Если в первом случае предполагается МО
наличие у субъекта ощущения сверхполноценности, ярко проявляется стремление к доминированию, то во втором случае мы сталкиваемся с набором диаметрально противоположных психологических черт: обостренная рефлексия, неуверенность в правильности совершаемых или планируемых действий. Исследователь пытается искусственно «вычленить» из названных психологических типов те качества, которые можно было рассматривать как базовые в формировании конспирологического типа личности, мало заботясь о том, чтобы они могли быть сочетаемы в одной конкретной личности. Кроме этого, обратим внимание на необходимость учитывать культурный фон эпохи, который, несомненно, оказал влияние на формирование и личности, и мировоззрения Мережковского. Популярная идея «жизнетвор- чества», сознательная эстетизация поведенческих норм, зачастую за счет этической стороны, объединяли многих весьма несхожих представителей ренессанса русской культуры. Стремление покончить с диктатом обветшалой, как тогда представлялось, общественной «мещанской» морали толкало многих деятелей культуры и искусства к весьма радикальным экспериментам в личной жизни175. В их ряду Мережковский занимает вполне законное место, следуя, отметим, от «теории» к «практике», планомерно осуществляя им же заданный эстетический и сексуальный идеал. Собственно, это и признает сам автор исследования, отмечая рациональную природу «сексуального сумасшествия» Мережковского, что уже не просто приводит к противоречиям внутри концепции, но просто разрушает само концептуальное пространство. Абстрагируясь от конкретного содержания работы Золотоносова, отметим, что указанная проблема является «ахиллесовой пятой» всего неофрейдистского подхода к толкованию генезиса «теории заговора». Акцент неофрейдизма на особенностях субъекта конспи- рологии практически полностью нивелирует сущностное содержание «теории заговора», которое подается лишь в III
качестве иллюстративного материала. Предельно широкое толкование социально-психологических причин распространения «теории заговора» превращает последнее в некое подобие общественного недуга, своего рода «социальную болезнь», диагноз которой ставится достаточно легко, в отличие от определения источника недуга: «Конспирацизм обрушивается на невиновных как чума, делая их подсудимыми и лишая человеческого облика... Никакая другая система идей не способна с такой легкостью превратить соседей во врагов, достойных только уничтожения»176, — с неприкрытым пафосом говорит Д. Пайпс. Схожую точку зрения высказывает И. Рогалла фон Биберштайн: «Мифы о заговоре, ставшие разновидностями политической религии (верующие которой не слышат никаких рациональных возражений), безудержно демонизируют политических противников и провоцируют смертельно опасные измышления»171. При этом упускается из вида, что «теория заговора» и ее элементы не всегда являются «орудием уничтожения соседей» или «провоцированием смертельно опасных измышлений». Другой иллюстрацией неофрейдистского подхода выступает трактовка Р. Хофштадтером природы антимасонской кампании в США в первой трети XIX в., о которой мы уже говорили выше. Американский автор полностью исключает из сферы своего внимания факторы, не укладывающиеся в «прокрустово ложе» неофрейдизма. Игнорируются социально-политические, экономические, культурологические аспекты «конспирологического безумия». Отечественный исследователь В. В. Прилуцкий, говоря об антимасонском движении, совершенно справедливо отмечает сложный характер причин всплеска конспирологических настроений: «В нем отразились не только борьба и обиженных против богатых и влиятельных, неприятие средним классом крупных финансистов, но также и традиционное противостояние сельской глубинки и больших городов»178. Американский автор рассматривает исключительно иррациональные аспекты антимасонского движения, делая акцент на вспыш- 112
ке бессознательного страха перед масонами. Сведение всей сложности предмета «теории заговора» лишь к биологическому, иррациональному уровню — провоцированию агрессии, существенно обедняет его. Страх перед образом чужого перманентен, он может раствориться лишь в новом объекте отторжения. Хофштадтер отмечает, что падение интереса к масонской проблематике объясняется не рациональным разочарованием в конспирологии, а появлением следующей формы социальной фобии: «Страх перед масонским заговором был приглушен с появлением слухов о католическом заговоре против американских ценностей»179. В реальности присутствие конспирологии в обществе может носить формы, далекие от насилия, даже в потенциальной форме. В качестве примера обратимся к отечественному тайному обществу с экзотическим именем «Кабуки», которое стало известным широкой публике после судебного процесса в 1929 г. Несмотря на восточный колорит названия, «Кабуки» объединял номенклатурных работников московского губернского Союза строителей. Целью их объединения выступала не борьба с советской властью или участие в оппозиционных партийных группировках. Общей платформой для членов тайного общества служила любовь к алкоголю и чувственным радостям жизни, материальной подпиткой которых была профсоюзная касса указанного Союза строителей. Несмотря на явную легкомысленность, «Кабуки» обладало всеми признаками тайного общества, включая устав. В составлении последнего принимал активное участие Каспирович — служащий Союза, в прошлом коммунист-подпольщик, работавший за границей. В уставе тайного общества значилось: «Общество существует на основе строгой дисциплины и конспирации... Общество создается на платформе общего пьянства и свободной любви... Члены общества оказывают содействие друг другу в передаче из рук в руки женщин. Членами являются только лица, имеющие в этом отношении боевой стаж»180. Как мы видим, перед нами игровое использование ИЗ
«теории заговора», сознательно сниженное воспроизведение тогда уже практически сложившейся революционной мифологии. Понятно, что приведенный пример достаточно экстравагантен, но тем не менее он демонстрирует важную особенность конспирологического мышления. Оно достаточно вариативно, чтобы его можно было свести лишь к аккумуляции агрессивности и поиска непосредственного врага для его последующего уничтожения. Результатом описываемого процесса является понимание истории как манихейского конфликта между абсолютным добром и абсолютным злом, которые чаще всего выступают в персонифицированном виде. Р. Хофштадтер следующим образом характеризует обозначенный признак конспирологического мышления. «Отличительная черта параноидального стиля заключается не в том, что его приверженцы видят заговоры повсюду в истории, а в том, что они рассуждают об «огромном» или «глобальном» заговоре как движущей силе исторических событий. Сама история является заговором, составленным демоническими силами почти трансцендентной мощи, и чтобы нанести им поражение, нужны не обычные политические компромиссы, а всеобщий крестовый поход»181. Значительная часть современных ученых также выводит конспирологический менталитет из мифа как способа интерпретации бытия. Так, Д. Энтин заявляет: «Немецкое слово Verschworungsmythos (мифы о заговорах) указывает на теорию заговоров как на миф. И действительно, это более подходящий термин, нежели «теория», которая подразумевает рациональную, научную базу»182. Подобное же утверждение мы встречаем у Д. Пайпса, который выделяет в «теории заговора» целый набор элементов и конструкций: «Эта склонность к апеллированию к малоизвестным страницам истории, доверие и приятие различного рода апокрифических сочинений, отсутствие фактических оснований в конспирологических построениях, но одновременно и упор на «псевдо-факты в избыточно-ученом антураже и педантичные ссылки. Конспирологи словно 114
хотят утопить скептиков в потоке имен, дат, фактов»183. У другого западного автора мы находим схожее определение содержательной стороны «теории заговора»: «В основе каждой конспирологической теории лежит аксиома о существовании злокозненных невидимых сил. Легенды о них, как правило, представляют собой составленное в разных пропорциях сочетание полуправды, чистого вымысла и абсурдной смеси исторических и придуманных событий»184. Обозначенные взгляды западных ученых в итоге создали мощную традицию, оказавшую и оказывающую воздействие на современных отечественных исследователей «теории заговора». Это приводит к некритическому повторению известных наработок, не принимающему во внимание специфику российского социокультурного опыта. Типичным и показательным примером служат следующие слова А. Цуладзе: «Теория заговора» является продуктом мифологического сознания, поскольку в ней всегда присутствуют обязательные персонажи любого мифа: «злодеи-вредители», «жертвы» заговора («жертвой» может быть не только отдельная личность, но и целый народ), а также положительный герой, который раскрывает «заговор» и борется с «врагами». Такие «теории» позволяют упрощать действительность, создавая при этом видимость ее «научного» объяснения»185. Другой не менее авторитетный отечественный исследователь, исходя из совершенно иных познавательных задач, формулирует достаточно похожее определение «теории заговора»: «Форма проявления мирового зла как механизм космического злодейства, например заговор большевиков, масонов, мирового империализма, всемирный еврейский заговор и т. д. Концепция заговора является модернизированным, комфортным псевдомифом, результатом интерпретации древней веры во власть злых сил, демонов, обладающих скрытым, рационально не объяснимым коварством и могуществом»186. Как нам представляется, мифогенетическое толкование «теории заговора» требует особого внимания, ибо оно в известной мере детермини- 115
рует собой все пространство современных интерпретаций данного понятия и рождает необходимость подробного критического анализа. Во-первых, зафиксируем то, что «лежит» на поверхности. Апелляция к этимологии в данной ситуации не совсем корректна. Авторы не замечает противоречия хотя бы в том, что наряду с немецкоязычным «мифом о заговоре» существуют и имеют широкое применение как калькированное англоязычное «теория заговора», так и наукообразная «конспирология», что свидетельствует по крайней мере о несводимости предмета исследования к однозначным определениям. Во-вторых, отождествление науки и рациональности, как и их противопоставление «конспирологическому сознанию», также не совсем правильно. Это связано, в свою очередь, с целым рядом проблем. Упускается из вида, что «научность» возникает и развивается на основе уже принятых и усвоенных типов мышления, вне которых собственно «научности» и не существует. Сами критерии и признаки научности: объективность, рациональность, системность являются таковыми лишь при их реализации в социокультурной плоскости, пространство которой отнюдь не исчерпывается обозначенными критериями и признаками. Более того, известнейший методолог науки П. Фейерабенд аттестует науку как одну из форм идеологии: «Наука есть одна из форм идеологии, и она должна быть отделена от государства, как это сделано в отношении религии»187. Всякая референция релятивна той или иной системе координат, что «размывает» и «растворяет» саму субстанциональность «научности», порождая неизбежный кризис оснований. Сепарабельный подход в данном случае не представляется адекватным: «наука» и «миф» должны пониматься как части системы, но не как изолированные, автономные образования, связи между которыми априорно невозможны. Далее заметим, что, несмотря на кажущуюся близость, миф и «теория заговора» принадлежат к явлениям разного 116
порядка. Как отмечает современный российский исследователь, «Принципиальным является установление того факта, что в основе идеологических систем лежит характерный для мифа принцип упрощения, схематизации сложных духовных, социальных или естественнонаучных явлений»188. Для конспирологического же сознания свойственны противоположные процессы: социальное явление, рассматриваемое в контексте «теории заговора», приобретает характерную многомерность, поэтому оно может трактоваться как с экзотерических, так и с эзотерических сторон. Таким образом, оценивая сложившийся методологический уровень исследования как конспирологии, так и конспирологического мышления, мы можем констатировать следующее. Большинство подходов не располагает как адекватным понятийным, так и методологическим инструментарием. Это приводит к тому, что «теория заговора» из объекта исследования превращается, в лучшем случае, в один из элементов того или иного методологического подхода, выполняя, по существу, иллюстративную функцию. Она становится подтверждением концепции «травматизированного общества» с ее фатальной защищенностью на биологических, иррациональных аспектах. Подобную точку зрения отражает высказывание современного российского исследователя: «В ситуациях, когда большой (любой травмированной) группе угрожает новый этнический, национальный, экономический, политический или религиозный кризис, ее лидеры (интуитивно или осознанно, в общенациональных интересах, как они их понимают, или даже в сугубо корыстных) обращаются именно к этой «избранной травме», обладающей особым потенциалом для достижения эмоциональной консолидации (намного более мощной, чем идейная)»189. Проблема связана с тем, что вышеперечисленные подходы к пониманию феномена тайного общества являются ситуативно, исторически обусловленными. Так, позитивизм, получивший во второй половине XIX в. широкое распространение и признание в 117
гуманитарной области, трактует феномены «теории заговора», тайных обществ с позиций своих априорно сформулированных социологических законов. Аналогичная ситуация складывается и в контексте неофрейдистского подхода. Само использование даже только психоаналитического инструментария, соответствующего понятийного аппарата априори заставляет исследователя ограничивать проблемное поле рамками обозначенной теории. Несомненно, что сказанное нами не означает тотально нигилистического отношения к предшествующим этапам изучения «теории заговора». Рассматривая конспирологию с этих позиций, можно, конечно, зафиксировать ряд верных и важных моментов, но невозможно приблизиться к адекватному толкованию обозначенного феномена. Конспирологическому сознанию свойственно дуалистическое восприятие истории. Она распадается на «историю внешнюю», официальную, ориентированную на массовое восприятие, и историю подлинную, скрытую, познание которой сопряжено с множеством трудностей, причем не только интеллектуальных. Вот как об этом пишет Я. В. Хельзинг, автор работы «Тайные общества и их могущество в XX веке»: «Существует два плана исторической реальности. Один из них является общим, что называется, открытым мнением, которое внедряется в сознание среднего гражданина средствами массовой информации, а впоследствии людьми, которые переписывают эти сведения уже как историю. С другой стороны, этому противостоят события, которые не доводятся до сведения общественности. Это — мир, в котором действуют тайные ложи и секретные сообщества, сплетающие воедино капиталы, политику, религию»190. Именно наличие подлинной, эзотерической истории позволяет трактовать совокупность конкретно-исторической фактуальности с позиций ее внутренней целостности. Таким образом, мы можем уверенно говорить о холистическом начале парадигмы «теории заговора». Любое внешне изолированное событие истории «встраивается» в общую 118
картину, смысл которой, как правило, определяется одним или несколькими тезисами. Природа же самих тезисов не содержит в себе рационального обоснования. Возникает естественный вопрос: в чем же содержится или через что выражаются предельные, онтологические основания «теории заговора»? Более или менее точным ответом будет обращение к понятию «идеологические конструкты», которое восходит к ценностным аспектам человеческого бытия; данные основания относятся к пласту сознания, не знающему о дифференциации мира, но предполагающему его. Критики конспирологических концепций, пытаясь показать и доказать всю их абсурдность и нелогичность, часто апеллируют к рациональной аргументации: историческим фактам, доводам, свидетельствам очевидцев и т. д. Но «разоблачения не получаются» и получиться не могут. Дело в том, что оппоненты не просто расходятся в онтологических предпосылках своего мышления. Мы сталкиваемся в этом аспекте с проблемой двоякого плана. С одной стороны, как это ни странно, гипотетическая дискуссия обречена на провал как раз из-за совпадения, но не различия типов мышления. Кроме того, следует учитывать, что «теория заговора» — это не теория в собственно узкой трактовке данного понятия, она шире, чем классическая научная теория. Поэтому любые критические аргументы, сформулированные на языке цифр и фактов, вскрывают не абсурдность конспирологических построений, но абсурдность ее критики. Так, попытка христианину доказать ложность библейских преданий с помощью данных археологии, палеонтологии, геологии вроде бы внешне обречена на провал. Но найти общий язык с верующим, создать дискуссионное пространство может только атеист. Их объединяет, конечно, не противоположность мировоззренческих установок, но общность проблематики, стоящей в центре духовно-нравственных поисков. Несомненно, что «теория заговора» должна исследоваться или интерпретироваться с позиций развития обще- 119
ственного сознания, то есть в контексте понимания социокультурной динамики как таковой. Таким образом, мы можем зафиксировать на этом этапе соположенность предложенных нами подходов предмету нашего рассмотрения. Обратим внимание на следующий момент. Часть авторов, пишущих на тему «теории заговора», утверждают, что наибольшее распространение данная теория получает в обществах, переживающих социокультурный кризис. Так, например, конспирологические настроения особенно активны в странах, где осуществляется скачкообразный переход от традиционного уклада к капиталистической системе отношений. В этом аспекте современная Россия становится вроде бы почти идеальной моделью подобного подхода. «В пространстве, где существует публичная политика, «теория заговора» заведомо занимает относительно маргинальную нишу. И наоборот, в пространстве, где публичная политика дискредитируется и изничтожается, она становится единственным уважаемым способом интерпретации происходящего»191, — утверждает отечественный либеральный публицист. Но на наш взгляд, реальность бытования «теории заговора» несколько сложнее, ее парадиг- мальное ядро достаточно неоднородно. Подтверждением этому становится ряд парадоксов «теории заговора». Для большинства исследователей наибольшей проблемой представляется объяснение широчайшего распространения конспирологического мышления в экономически более чем благополучных странах, где внешне отсутствуют зримые признаки системного социально-политического или экономического кризиса. Почему в США, которые многими воспринимаются в качестве образца современного политического и экономического устройства, конспирологические настроения не только широко распространены, но и являются реальным фактором, влияющим на жизнь страны?192 Согласно нашему взгляду, в «теории заговора» выделяются две определяющие интенции, два процесса, хотя и 120
тесно связанные между собой, но возникающие на определенном этапе развития, что, безусловно, влияет на бытование самой теории. Первая интенция связана с понятием «реактивность», которое характеризует развитие «теории заговора» на начальном этапе ее развития. Ярким примером реактивности, подтверждающим наш концепт, можно считать хронологический отрезок истории США после окончания Гражданской войны 1861-1865 гг. Именно в это время на побежденном Юге возникает классическое тайное общество — ку-клукс-клан. Деятельность тайного общества получает, как это ни парадоксально, широкое признание на территории бывших конфедеративных штатов. Не претендуя на пересмотр, ревизию итогов гражданской войны, то есть ее политического результата, ку-клукс-клан весьма успешно пытался сохранить систему традиционных «южных» ценностей, жизнеспособность которых оказалась принципиально важной для адаптации, а в конечном счете, и для реанимации традиционного уклада. Примечательны слова по этому поводу У. Д. Симмонса, руководителя «второй волны» ку-клукс-клана: «Когда умолкла канонада на полях сражений между штатами, началась новая война — война за само существование свободных людей, за существование там цивилизации»193. Симптоматично также, что два из трех центральных положений, принятых на съезде движения в 1868 г. в Нешвилле, звучат следующим образом: «защита Конституции и законов США, защита территории страны от любых враждебных вторжений, помощь в реализации всех конституционных прав и защита от незаконных посягательств на жизнь и имущество граждан»194. Таким образом, неявно противопоставляя себя триумфатору Северу, полностью признавая сложившийся порядок вещей, движение переориентируется на консервацию на бытовом уровне общественного сознания. Поэтому вполне логично, что выигранная военным путем кампания в известной степени обернулась поражением для центрального правительства США. Это поражение было поражением 121
идеологическим. «Южная идеология», как всякая идеология, будучи иерархической системой понятий и представлений, оказалась на том этапе, более адекватном эпохе, чем еще только формирующаяся концепция либеральной демократии. Южные штаты США сумели реализовать социокультурный потенциал не в политическом пространстве, но создав художественную модель проигранного конфликта, которая в определенной степени позволила пересмотреть причины гражданской войны, ее ход, итоги и последствия. На этом примере еще раз подтверждается тот факт, что установление и бытование идеологической гегемонии не так жестко привязано к формальному, легитимному статусу, как это представлялось раньше. В историко-онтологическом контексте «теория заговора», несомненно, имеет прямое отношение к историзму как к способу интерпретации наглядно-эмпирической действительности. Осознают подобный факт и сами носители конспирологического мышления. Вот как говорит о способах понимания истории Р. Эпперсон, современный конспирологический автор: «Это объяснение называется взглядом на историю как на заговор, в отличие от взгляда на историю как на случайность; последняя точка зрения наиболее распространена в наши дни»195. В основе «теории заговора» лежат следующие онтологические принципы. Сторонники конспирологии подчеркивают тезис о возможности рационального постижения исторической про- цессуальности. Сама история трактуется как движение, соотносимое с определенными закономерностями, которые могут быть рационально выявлены и осмысленны. Из этого с необходимостью вытекает тезис о дифференциальном характере социально-исторического процесса, с последующим выделением этапов, эпох и периодов. Каждый из подобных этапов, обладая самостоятельным значением и своеобразием, идентифицируется лишь при включении его в общую картину. И, наконец, декларируется тезис о негативной, энтропийной направленности социально-исторического 122
потока, что в совокупности с перечисленными признаками дает возможность говорить о концептуальной близости «теории заговора» к историософической модели христианства. На наш взгляд, возможно предположение о близости социокультурной матрицы генезиса христианства с трактовкой природы рождения и бытования тайных обществ. На начальном этапе христианство представляло собой явное социально-религиозное меньшинство, деятельность которого носила глубоко законспирированный характер. В этот период остальная, большая часть общества противопоставлялась меньшинству. С ростом, развитием христианства, а затем и его последующей легитимизацией происходит перераспределение социокультурных ролей. Христианство выступает ведущей силой не только в религиозном аспекте, но и в сфере политических, социальных отношений. Поэтому закономерно, что религиозные меньшинства выступают объектом религиозных, политических, социальных дискриминаций. Хотя обозначенный процесс, как мы показали выше, не был однозначен, важным представляется тот факт, что данные меньшинства являются объектом демонизации. Вектор развития европейской культуры и политики, а шире — и всего западного мира, начиная с эпохи Просвещения, все более определяется процессом легализации различного рода меньшинств. Процесс, начавшийся с лишения католической церкви монополии в толковании религиозных вопросов, нес в себе такой сильный инерционный заряд, что его развитие уже помимо религиозной сферы было предопределено. Говоря о связи «теории заговора» с христианством, мы должны, помимо содержательных аспектов, обратиться к следующей проблеме. Во введении к нашей работе мы отмечали тот факт, что конспирологические концепции зачастую создавались как результат прочтения, интерпретации более ранних конспирологических текстов. Тем самым достигалось решение несколько задач. Во-первых, подобный вариант конспирологического «палимпсеста» слу- 123
жил обеспечением достоверности авторского построения. Субъективизм той или иной исследовательской позиции уравновешивается ссылкой на более ранний источник информации, в итоге читательская аудитория получает подтверждение авторской объективности. У. Эко отмечает в данной связи как достаточно типическую позицию Н. Уэбстер, автора книги «Тайные общества и подрывные движения», на проблему происхождения «Протоколов Сионских мудрецов». Высказав ряд критических замечаний, ставящих под сомнение подлинность их происхождения, Уэбстер делает неожиданное заключение: «Единственное мнение, которое я рискую высказать, таково: подлинные или поддельные, эти «Протоколы» представляют собой план всемирной революции и, учитывая их пророческий характер и их ошеломительные совпадения с программами иных тайных обществ былых времен, они являются творениями рук либо какого-то общества, либо кого-то, замечательно информированного о традициях тайных обществ»196. В результате подобной операции достигается двойной эффект: критическое прочтение оборачивается признанием аутентичности «Протоколов...», подлинность которых дополнительно обосновывается заявленной критической позицией. Кроме того, возникает представление о временной актуальности конспирологического взгляда на историю, где прошлое и настоящее обретают «реальную», «объективную» взаимосвязь. «Истинность» содержания «Протоколов...» в свою очередь обосновывает «истинность» работы самой Уэбстер. Во-вторых, значительно изменяется масштабность собственно заговора. Помимо хронологической глубины он получает теперь еще и содержательную широту. Явления совершенно разных уровней получают непротиворечивое единое толкование. Так, например, усиление влияния древних сатанинских сил в мировой истории находит свое выражение в индустрии популярной музыки. «Никто не обратил бы внимание на шутовскую группу из Ливерпуля 124
и на их двенадцати-атональную систему «музыки», если бы пресса не подняла бы вокруг них настоящий ажиотаж. Двенадцати-атональная система состояла из тяжелых повторяющихся звуков, взятых их музыки жрецов культа Диониса и Ваала и подвергнутых «современной» обработке Адорно (Adorno), близким другом королевы Англии и, следовательно, Комитета 300»197, — пишет по поводу популярности «Битлз» современный американский конспиролог. Подобный посыл — признание инфернального источника популярной группы — находит свое дальнейшее развитие уже в сочинении отечественного конспиролога. По мнению Н. Боголюбова, «Битлз» вовсе не являются исключительным примером оккультного воздействия сатанинских сил на души молодого поколения: «Сами рок-музыканты свидетельствуют, что во время выступлений зачастую на них сходит какая-то сила, парализующая волю и управляющая их поступками. Зачастую рок-музыканты являются сознательными служителями дьявола, членами церкви сатаны»198. Естественно, что рассмотренный методологический прием — утверждения, основанные на взаимных ссылках, — устраивает далеко не всех конспирологов. Известный американский конспирологический автор замечает по этому поводу: «Когда заявления и утверждения не подтверждены твердыми доказательствами, а попытки найти такое доказательство приводят по кругу вновь к начальной точке — особенно когда кто-то цитирует кого-то еще — то мы должны отбросить такую историю как ложную»199. Это объясняется тем, что необходимость тайных действий возникает при активизации определенного меньшинства (расово-этнического, религиозного, социально- классового, сексуального), которое не может явно противопоставить себя большинству. А. Г. Дугиным отмечается то положение, что в «современной конспирологии неизменно подчеркивается именно человеческий характер заговора, а телеологические идеи Предопределения, как правило, играют вспомогательную роль»200. Поэтому конспирологическая 125
деятельность тайных обществ имеет двояко негативные последствия. Во-первых, она консолидирует обозначенное меньшинство, консервируя в нем потенциально неприемлемые для общества свойства и качества. «Для тайных обществ не существует правил поведения — законов, по которым живут общества. Для них не существует обязательств перед правительствами и правителями, и человечество для них — единая серая масса»201, — утверждает современный отечественный автор. Во-вторых, большинство не имеет адекватных средств борьбы с тайными обществами в силу разнонаправленности средств и способов большинства и меньшинства. Поражение большинства тем самым становится неизбежным, его кажущееся превосходство не более чем иллюзия, развеять которую стремятся как раз конспи- рологические авторы. Но подобное поражение не обязательно оборачивается торжеством, окончательной победой тайных обществ, так как их могущество в известной степени относительно и не окончательно. В силу порочности самой природы тайных обществ, их выключенное™ из нормального течения социальных процессов, подобная победа невозможна в рамках исторической действительности. Рациональное начало, доминирующее в конспирологическом сознании, не позволяет при одновременном поражении большинства допустить синхронизированное абсолютное торжество меньшинства. Симптоматичны в данном контексте слова известного французского романиста П. Дрие ла Рошеля, зафиксированные в его дневнике начала Второй мировой войны. Пророчески размышляя о причинах грядущего неизбежного поражения Франции в военной кампании, писатель предлагает следующий прогноз: «Все эти тайные братства смыкаются здесь и помогают друг другу с неприкрытым фанатизмом: опиум, оба вида извращений, еврейство, салонная аристократия, декадентское искусство. И все окутано политическим франкмасонством. Всякий наркоман знает, что всегда найдет кого-нибудь, кто защитит его от властей, высокопо- 126
ставленного чиновника министерства внутренних дел или полиции. Они находят опору в радикализме, социализме и коммунизме. Они достигли триумфа в период народного фронта. Все еще держат в своей власти некоторые тайные пути. Ждут победы Сталина над Гитлером. И погибнут от этой победы. Вот что забавно»202. В приведенных словах французского писателя мы находим ответ на важный упрек критиков и исследователей «теории заговора». Суть этой критики сводится к невозможности представить социальную процессуальность в виде детерминированной последовательности причинно-следственных отношений, выносящей за скобки все нелинейные факторы. «Жизнь общества — это не только арена, на которой меряются силами противоборствующие группы, это деятельность в рамках более или менее гибкой, но нередко и хрупкой структуры институтов и традиций, и она вызывает — помимо самых разных сознательных противодействий — множество непредвиденных реакций в этой структуре, некоторые из которых, возможно, вообще непредсказуемы»203, — пишет по этому поводу К. Поппер. Итак, «теория заговора» содержит в себе определенные нами фундаментальные смысловые и структурные элементы. Исторический процесс не есть хаотический набор событий, явлений, но предполагает наличие имманентного двигателя. Наличие подобного двигателя признается и квалифицируется далеко не всеми людьми. Известный немецкий конспирологический автор XIX в. Г. М. Пахтлер следующим образом характеризует сложившуюся ситуацию: «Люди, относящиеся к новой и новейшей истории не поверхностно, а серьезно и желающие доискаться внутреннего ее смысла, постоянно встречаются с глубоко прискорбным фактом злонамеренного искажения исторической правды. Постоянно приходится наталкиваться на стройную систему, цель которой — вести человеческий разум и сердце по ложному пути»204. Это связано с тем, что адекватная интерпретация, осознание смысла истории 127
уже более не отражают рациональные способности индивидуума. Все большее значение приобретает социально закрепленное историческое знание, данное не в опыте, но социально опосредованное, лишенное объективности, а следовательно, истинности. Приведенный упрек сторонникам «истории истеблишмента» сохраняет актуальность и для современных конспирологов. «У многих аналитиков слово «конспирология» вызывает отторжение, «теория заговора» воспринимается как некий фантом, о котором неприлично говорить в экспертном сообществе»205. Творцы «теории заговора», противопоставляя себя традиционным историческим представлениям, причисляют себя к носителям истинного знания. «Когда либерально- предупрежденным Маниловым объясняешь и доказываешь, что вся механика движения гораздо сложнее, чем это кажется, и что большевизм — только один из роберров той адской машины, на которую слуги зла пытаются спровоцировать христианский мир, многие все-таки недоверчиво качают головой» , — пишет отечественный конспиролог начала XX в. Схожее положение развивается в антимасонских публикациях Ф. Франко, рассматривавшего причины, благодаря которым масонство сумело нейтрализовать общественный охранительный инстинкт: «Мы живем в мире легкомыслия и умственной лени. Многие современные события кажутся неожиданными для большинства людей, мало кто берется их глубоко анализировать. А эти события трудно понять, если не учитывать прецеденты»207. Укажем на парадокс конспирологического мышления в данном пункте. Многие исследователи, как мы отметили выше, соглашаются, что большинство конспирологических теорий имеет хотя бы внешне рациональную природу, но одновременно утверждают, что ядро самой концепции явно носит нерациональный, мифический характер. Приведем в качестве достаточно типического мнение А. С. Ахиезера: «Слабость всех концепций заговора заключается в том, что: а) в их основе лежит чистая вера, не обременяющая себя доказа- 128
тельствами. Обычный ее аргумент — что соответствующее явление иначе объяснено быть не может, то есть фактически имеет место превращение невежества в клевету против истории; б) в основе этой веры лежит вполне определенный архаический, хотя и внешне модернизированный, менталитет, то есть представление о мире как о скоплении скрытых, в основном злонамеренных, субъектов»208. О мифической составляющей «теории заговора» мы уже имели возможность высказаться выше. Что касается «веры» — религиозной составляющей конспирологии, то приведем мнение известного израильского политика А. Эскмна: «Я считаю любую конспирологию современной формой язычества ...Я убежден, что потребность в конспирологии — это прежде всего следствие убыли веры, непонимания того, что есть Божий Промысел и, соответственно, неготовность его принять»209. Зачастую конспирология отождествляется с религиозным сознанием на основании того факта, что в конспирологических построениях религия в какой-либо ее конкретной форме становится объектом воздействия со стороны тайных обществ. На наш взгляд, подобное отождествление является неточным. На ненаучный характер «теории заговора», хотя и внешне принимающей форму «научности», указывает уже упоминавшийся Д. Пайпс. «Конспирацисты бравируют учеными степенями и званиями («доктор», «профессор» и т. п.), подлинными или ложными. С усердием не меньшим, чем у «традиционных историков», они штудируют литературу по своей теме и становятся настоящими знатоками. Разница состоит в методах: вместо того чтобы по крупицам собирать факты, конспирацисты обдирают настоящие исторические исследования, нагромождая друг на друга вызывающие недоумения обрывки, невесть откуда выдернутые и не связанные между собой»210. Позволим себе не согласиться с данной точкой зрения, как в частностях, так и в концептуальном отношении. Сошлемся в качестве примера на такую активно разрабатывае- 129
мую «теорией заговора» проблему, как смерть тех или иных известных исторических деятелей. Н. Г. Богданов в работе «Роль врачей в убийстве царей», целиком посвященной указанному вопросу, стремится доказать, что практически все российские цари, начиная с Ивана III (автор все же благоразумно обходит своим вниманием судьбы Петра III, Павла I, Александра II или Николая II), являлись жертвами спланированных отравлений, осуществленных врачами. Причиной такой жестокости со стороны медиков служит скрытая от поверхностного взгляда перманентная война против России враждебных ей сил. Поэтому смерть Ивана Грозного объясняется не внутренними физиологическими процессами, но внешними политическими факторами. «Возвышение мощного государства на Востоке вызывало беспокойство, перерастающее в бешеное сопротивление Запада, старавшегося употребить все имеющиеся у него силы и средства, включая послушные ему Оттоманскую империю и татарские ханства, для противодействия Московии»211. Но, несмотря на «бешеное сопротивление», русское государство под руководством Грозного лишь усиливалось. И тогда Запад прибегает к последнему средству — физическому устранению русского царя. Для этого разрабатывается многоходовая комбинация, включающая изоляцию и уничтожение «дохтура Елисея» — голландского врача Э. Бомелия, лечившего царя и его семью. Оклеветанный Бомелий, обвиненный в установлении связи с польским королем С. Баторием, был казнен, что открыло дорогу финальной стадии операции. Преданного Бомелия заменяет присланный английской королевой лейб-медик Роберт Яко- би, скорым итогом усилий которого и становится смерть царя и его наследника. Само устранение происходило согласно следующей схеме: «Акции подобного рода, то есть отравления, делались так: когда все было готово, дожидались какой-либо естественной болезни «пациента» и под видом лекарства больному давали яд. А перед этим подопечного пичкали не опасным, но совершенно ненужным организму 130
«порошком», который если и не ухудшал общее состояние здоровья, то, во всяком случае, чрезвычайно затруднял понимание характера «болезни»212. Показательно, что изложенная схема корреляционно находит продолжение в работе другого отечественного конспиролога. А. Мартиросян целиком разделяет мнение предыдущего автора как о насильственном характере смерти русского царя, так и о причинах ее — коварной борьбе Европы с Московским царством. «На арене этого жестокого геополитического противоборства между Московским государством и католическим Западом, с одной стороны, а с другой — между последним и резко набиравшим силу на том же Западе протестантизмом, которым смертельна была поражена и Англия тоже, в очень хитроумной комбинации и выступил Лондон со своими шпионами и колдунами-отравителями»213. Смертоносным орудием Лондона становится как раз Э. Бомелий — невинная жертва, по мнению Богданова. Голландский врач («британский шпион-отравитель») и превращает Ивана IV в Ивана Грозного, добивается в итоге фактического прекращения династии Рюриковичей. «Царь отравлен вплоть до полного изменения его характера, и сви- репствам его не было конца. Царица умерла от отравления. Потомство — Федор Иванович — дебилизировано»214. Различие в определении конкретной фигуры «отравителя» монарха не служит основанием для рассмотрения данных двух концепций как взаимоисключающих. В реальности они являются скорее взаимодополняющими. Частные противоречия аннигилируются на фоне сконструированной «теории заговора», внутренние свойства которой позволяет игнорировать те или иные несовпадающие моменты. За счет чего возможна подобная устойчивость? Не только за счет наличия собственно конспирологического посыла, чье содержание может вызывать вполне оправданный скепсис. Жизнеспособность «теории заговора» должна подкрепляться системой рациональных доводов, выполняющих двоякую функцию. Во-первых, они должны иметь статус 131
абсолютно достоверных, когда сомнение невозможно или абсурдно. Во-вторых, обладать внутренней вариативностью, позволяющей снимать противоречия, возникающие при сопоставлении тех или иных авторских позиций. В нашем случае, как мы видим, авторы опираются на ряд бесспорных фактов, сводимых к ряду основных положений. Действительно, русские монархи болели, их лечили, иногда с помощью иностранных врачей, но тем не менее они все равно рано или поздно умирали. Каждое из данных положений, содержательно являясь исторически и рационально адекватным, в совокупности фактически рождает «теорию заговора». Взятые в отдельности факты из объективных источников не несут в себе никакого конспирологического содержания, в чем и проявляется их ценность для творцов «теории заговора». Убедительность конспирологической схемы во многом базируется на правильности, истинности отдельных положений, которые могут быть подтверждены иными, независимыми источниками. Для конспирологического исследования наличие подобных источников является необходимостью. Поэтому традиционным для конспироло- гических работ является обращение к широкому, но четко фрагментированному информационному пространству, которое делится на два сегмента. Первый составляют источники, относящиеся к классике «теории заговора», задающие общую установку. Ко второму сегменту относится корпус источников, выполняющих функцию объективизирования конспирологического исследования. В качестве примера обратимся к реакции на крушение 14 сентября 2008 г. в Перми «Боинга-737». В результате этого трагического события погибает генерал Трошев, что становится отправной точкой для создания конспирологической версии катастрофы, озвученной в газете «Завтра». Внимание авторов привлекает ряд деталей, не имеющих непосредственного отношения к случившемуся. «Трагедия произошла не только в профессиональный праздник погибшего, День танкиста, но и в день рождения действую- 132
щего президента РФ; командир экипажа воздушного судна носил фамилию Медведев; среди погибших пассажиров находилось трое однофамильцев президента»215. Итогом становится вывод об «очевидных параллелях» крушения авиалайнера с убийством известного журналиста А. Политковской, которое произошло 7 октября 2006 г. — в день рождения В. В. Путина. И крушение самолета, и убийство журналиста расценивается как «черная метка» российскому руководству на очередном витке новой холодной войны. Как мы видим, авторы попытались соединить в представленном концепте несколько разнородных эмпирических фактов, связь между которыми весьма условна и нелинейна. Гибель генерала Трошева вызывает упоминание о Дне танкиста, после чего следует немотивированный переход к фамилии командира воздушного судна и пассажиров. Здесь же мы видим ничем не объясненное и не раскрытое сопоставление Дня танкиста с днем рождения президента РФ. Но все указанные логические неувязки и смысловые лакуны снимаются конспирологическим посылом. При этом нередко конспирологическая установка вступает в конфликт с индивидуальным сознанием конспирологического автора. Но скепсис индивидуального начала не выдерживает «убедительности» и «аргументированности» адаптированных «теорией заговора» эмпирических фактов. Достаточно ярко этот парадокс выражен в словах современного западного конспиролога: «Серия невероятных совпадений, независимо от степени их подозрительности, не может быть решающим доводом в пользу заговора, но свидетельствует о том, что существует нечто, надежно скрытое от глаз общественности»216. Постепенное раскрытие указанного «нечто» с неизбежностью приводит к признанию «в пользу заговора», но уже подкрепленного демонстрацией интеллектуальной неангажированности конспирологического исследователя. Другим адекватным примером, подтверждающим наш тезис о рациональной природе «теории заговора», служит следующий пример. В апологетическом изложении оккуль- 133
тно-конспирологической модели Грассе д'Орсе, которая по словам А. Г. Дугина, «имеет удивительный резонанс с оккультной, «иероглифической» стороной важнейших современных процессов»217, мировая история представляется как борьба двух оккультных партий: «солнцепоклонников» и «лунопоклонников» (орден «Кварты» и орден «Квинты»). Делается вывод о принадлежности Т. Кампанеллы к ордену «Кварты» благодаря его «Городу Солнца». Но если следовать заявленной логике, то творчество Н. Носова («Незнайка в Солнечном городе», «Незнайка на Луне») несомненно также указывает на его оккультный источник. Несмотря на кажущуюся абсурдность, соединение итальянского мыслителя с неким конспирологическим учением достаточно логично; здесь наблюдается выполнение требований формальной логики, выстраивается простой категорический силлогизм. Хотя большинство конспирологических авторов не склонны к методологическому теоретизированию, предпочитая ему работу с конкретным эмпирическим материалом, мы все же в ряде случаев можем зафиксировать наличие определенных методологических установок. Так, Э. Саттон формулирует несколько исследовательских принципов «теории заговора». По его мнению, в основе в основе любого конспирологического построения лежит та или гипотеза, понимаемая как «рабочая теория, начальная точка, которую надо подкрепить доказательствами»218. Таким образом, без гипотезы невозможным представляется создание конспирологической концепции, хотя она не понимается как абсолютная самоценность. Иными словами, без эмпирической составляющей то или иное положение обречено на статус только лишь гипотетического. Также Саттон предполагает активное участие читателя в качестве объективного критика, оценивающего конспирологическое построение с позиций его достоверности и соответствия действительности. «Мы предоставляем читателю решать, подтверждают или не подтверждают гипотезы представленные доказательства. Очевидно, что ни один автор, критик 134
или читатель не может склониться на ту или иную сторону, пока не представлены все доказательства»219, — считает американский конспиролог. При этом всячески подчеркивается соответствие «теории заговора» научному стилю мышления и их внутренней соположенности, которыми пренебрегают «официальные представители истеблишмента» в их критике конспирологии и конспирологических авторов. Более того, Саттон приходит к выводу о ненаучном характере «истории истеблишмента» в сравнении с конспи- рологическими построениями, исходя из следующего методологического аргумента: «В науке простейшее объяснение проблемы всегда является ее наиболее приемлемым решением. В противоположность этому в истории истеблишмента простой ответ обычно критикуется как «упрощенческий». Критика заключается в том, что «несостоятельный автор не учел всех факторов». Другими словами, это дешевое критиканство без необходимости предоставить альтернативный ответ или дополнительные факты»220. Следует заключить, что критика «теории заговора» строится целиком на априорных посылах, исходящих из принципа «этого не может быть, потому что этого не может быть». При этом игнорируется фактологическое ядро той или иной конспи- рологической концепции, определяющее все ее содержание. Возможность легитимной и адекватной критики «теории заговора» с позиции выстраивания контраргументов, то есть формирования системы наглядно-эмпирических доказательств, входит в противоречие с предписывающей установкой «истории истеблишмента»221. Вторым подтверждением рационального характера конспирологии выступает принцип количественной соотнесенности: «В науке ответ, который подходит в большинстве случаев, то есть наиболее общий ответ — это наиболее приемлемый ответ. Например, если у вас 12 явлений, которые необходимо объяснить, и теория подходит под 11 событий. Эта теория более приемлема, чем та, которая соответствует только четырем или пяти»222. Как мы видим, в этом 135
аспекте для авторов «теорий заговора» ее «теоретичность» напрямую зависит от количественного эмпирического обоснования. Конспирологический взгляд на историю, как бы он ни соответствовал мировоззренческим, идеологическим, религиозным взглядам автора, еще не является гарантией истинности для читателя. Предполагается, что задача конспирологического автора — не просто и не только конструирование правдоподобной альтернативной социально-исторической реальности. Важным необходимым элементом «теории заговора» служат указания на пробелы и лакуны официальной истории. В этом отношении «теория заговора» проявляет как раз свое рациональное содержание, поэтому мы не можем согласиться с вышеприведенным мнением Д. Пайпса о сумбурности и логическом абсурде, которые якобы свойственны конспирологическим авторам. Речь должна идти лишь о несовпадении принципиальных установок сторонников конспирологии и ее противников, но не о методологическом расхождении. Если, говоря о науке, мы делаем акцент не на ее содержании, а на присутствии формализованных приемов, на наличии стремления к систематизации эмпирических фактов, выстраиванию причинно-следственных цепочек, то конспирология, без сомнения, демонстрирует свою «научность». Отрицание «научности» со стороны критиков «теории заговора» носит прежде всего морально- этический и политический характер. В этом отношении подчеркивание «ненаучности» конспирологии, используемое в качестве орудия ее «разоблачения», должно отсылать нас к таким негативно воспринимаемым общественным сознанием понятиям, как «мракобесие» и «обскурантизм». Собственно, мифичность и есть мягкий, на уровне эвфемизма, вариант мракобесия. В итоге можно зафиксировать, что мифологический подход в изучении «теории заговора» помимо методологической стороны имеет еще ярко выраженное социально-этическое основание. Опровержение, критика конспирологии чаще всего не ограничивается 136
указанием на несостоятельность ее доказательной базы, отсутствие объективности в выборе эмпирических фактов. Зачастую следующим шагом становится разоблачение уже не конспирологии, а конспирологов. В ходе этого объектом достаточно пристрастного разбирательства становятся не элементы и частные положения той или иной конспиро- логической концепции, а события личной жизни, частные моменты биографии. Сошлемся на работу «Политический экстремизм в России», авторы которой пытались дать обобщенный портрет этого явления, включив в него и конспирологию. Оценивая отдельных русских конспирологов в аналитических обзорах, исследователи акцентируют внимание на компрометирующих эпизодах их биографий. Так, о В. Н. Емельянове, написавшем классическую конспирологическую работу «Десионизация» еще в советское время, сообщается: « 10 апреля 1980 г. Емельянов был арестован по обвинению в убийстве... расчленении топором собственной жены Тамары Семеновны, признан невменяемым и посажен в Ленинградскую спецпсихбольницу»223. По поводу другого отечественного конспиролога — В. К. Демина, специализирующегося в разоблачении «тайной силы талмудического жидовства», приводятся факты его неэтичного поведения в период диссидентского движения, в котором он принимал участие: «Под следствием начал давать показания и «сдал» типографию... Чукаев был приговорен к 5 годам лагерей и 5 годам ссылки во многом благодаря показаниям Демина»224. Естественно, что акцентируемые сомнительные или даже преступные эпизоды биографии конспирологов должны делать сомнительными и даже преступными их взгляды и идсг,. В конечном счете подвергается сомнению возможность рациональной, «научной» полемики со сторонниками «теории заговора» в силу их очевидной «невменяемости». Надо сказать, что сами конспирологические авторы не остаются в «глухой обороне», выступая лишь как объект критики со стороны представителей классической науки. 137
На обвинения в ненаучности следует ряд достаточно весомых аргументов. Ярким примером тому служит позиция А. И. Фурсова, отвечающего на вопрос об игнорировании «теорией заговора» «научных фактов»: «Научный факт — это элемент эмпирической реальности («эмпирический факт»), включенный в ту или иную теоретическую схему — вне научной теории нет научных фактов, поэтому уже на уровне самих научных фактов происходит теоретическая концептуальная, а часто и идеологическая (пере)загрузка»225. Перед нами достаточно четко выраженная интеллектуальная рефлексия, являющаяся «зеркальным» ответом на упреки в адрес конспирологии. По сути, обозначенная позиция — защита подлинной научности, очищаемой в горниле конспирологи- ческой мысли от идеологических наслоений, природа которых зачастую отсылает нас опять-таки к «теории заговора». Прекрасным примером тому служит движение так называемых «ревизионистов» Холокоста. Не имеющее формальной организации и структуры, оно объединяет ряд исследователей истории Второй мировой войны, ставящих своей целью анализ репрессий нацистов в отношении еврейского этноса. Согласно официальной статистике, в результате массовых убийств, включая использование газовых камер, погибло шесть миллионов евреев. Объектом изучения «ревизионистов» выступает возможность проведения подобной операции, включая все ее аспекты (политические, исторические, технические, этические). Выводы «ревизионистов», как правило, сводятся к существенной переоценке названной цифры в шесть миллионов убитых и констатации отсутствия у нацистов планов тотального истребления евреев. Конспирологический тезис ревизионистов выражается в признании политического источника «мифа о Холокосте», благодаря внедрению которого в массовое сознание евреи становятся «народом вне критики», получая огромные политические, финансовые и моральные преференции. Более того, как заявляет один из ревизионистов: «Если бы не эта мистификация, мир никогда бы не позволил сионистам 138
предпринять свою колониальную авантюру в Палестине в 1948 г. Если бы не эта мистификация, не существовало бы расистского государства Израиль, представляющего собой основную причину конфронтации на Ближнем Востоке и готового в любой день спровоцировать ядерную войну; у палестинцев не украли бы их родину, мир был бы лучшим и более защищенным»226. Таким образом, «теория заговора» выступает имманентным двигателем в создании мифа о Холокосте, который следует отныне понимать не как вольное или невольное заблуждение историков, свидетельств узников концентрационных лагерей, а как тщательно спланированную операцию со стороны мирового сионизма. Показательно, что сами ревизионисты всячески подчеркивают «научность» своих исследований, желание отказаться от любых идеологических и политических стереотипов, стремление опираться на многократно проверенные данные. Типичной в этом плане представляется работа одного из самых известных ревизионистов, Ю. Графа «Великая ложь XX века, или Миф о Холокосте». В ней практически отсутствует публицистическая составляющая, на первый план выходит исследовательский аспект. Большой раздел книги носит характерное название «Технические и естественнонаучные факты, доказывающие, что показания свидетелей были ложными», содержание которого состоит в критическом анализе основных свидетельств о работе газовых камер «лагерей смерти». Автор подробно рассматривает технические стороны предполагаемых массовых убийств: от размеров крематория в Освенциме, особенностей состава газа «Циклон-Б», до вопроса о способах вентиляции газовых камер. Поэтому опровержение «мифа о Холокосте» построено на использовании технической аргументации, апелляции к здравому смыслу: «Идея же собрать евреев из всей Европы в «лагеря смерти» и там травить газом не могла прийти в голову даже самому извращенному, заумному «бюрократу смерти». Заумными, с невероятными способностями должны были быть нацистские убийцы, 139
если они взялись в рекордно короткие сроки уничтожить миллионы людей, да так, что и не осталось ни малейшего следа»227. Для простейшего же решения «еврейской проблемы», как считает автор, «Можно было использовать обычный газогенератор, который работает на дровах и дает 32 процента окиси углерода, что способно убить человека в считанные минуты. Не было бы проблемы безопасности, а метод убийства сколь прост, столь же и дешев»228. Как мы видим, аргументация ревизиониста строится исключительно на технических, экономических фактах, подчеркнуто неэмоциональна. Как раз в чрезмерной «эмоциональности», скрывающей отсутствие какой-либо объективной фактологической базы, «ревизионисты» упрекают «ортодоксальных историков». В своем выступлении «Американский профессорский класс и ревизионизм» на Тегеранской конференции по проблеме Холокоста американский ревизионист Б. Смит подробно рассматривает вопрос о причинах неприятия «ревизионизма» представителями американского интеллектуального сообщества. Среди главных причин называется именно «эмоциональная зацикленность» на идее Холокоста. Это подразумевает изначальное отторжение, базирующееся на «словаре иррациональности», основных аргументов ревизионизма, какими бы научными доводами и аргументами они ни подкреплялись. В качестве примера Смит приводит реакцию профессора П. Хейеса на публикацию в студенческой газете ревизионистского текста. «Профессор Хейес тем не менее не адресовал нам никаких своих взглядов, касающихся существа нашей публикации. Он проигнорировал опубликованный текст в скромной колонке «Только послушайте» в студенческой газете, обвинив меня в манипулировании, обмане, искажении, невежестве, запугивании, неприличии, мошенничестве, двуличии, предвзятости, безвкусии и запугивании подобных ему академиков»229. Подобное обращение к эмоциональным эпитетам скрывает стремление сделать тему Холокоста табуированной, вывести ее из области не 140
только потенциальной критики, но и просто беспристрастного разговора. Основанием же понимания навязываемого иррационализма служит «теория заговора», вскрывающая «двойное дно» истерии вокруг Холокоста: «Будучи не в состоянии обсуждать тему Холокоста, используя рациональный словарь, профессорский класс одинаково не в состоянии объяснить американцам и ценность союза США с Израилем»230. Таким образом, борьба «ревизионистов» за научность вполне органично сопрягается с конспирологи- ческим мышлением. Ценность этого примера заключается в том, что сами «ревизионисты» достаточно опосредованно обращаются к «теории заговора», без которой их построения все-таки теряют фундаментальность. Адекватные примеры сопряженности «теории заговора» с научной сферой мы можем найти и в отечественной кон- спирологии. Так, Ю. М. Иванов — автор работы «Евреи в русской истории» — в начале исследования обращается не к вопросам, связанным с особенностью бытования евреев в России, а к анализу проблем, имеющих научное, общетеоретическое значение. Речь идет о таких базовых, фундаментальных положениях, как теория относительности, концепция трехмерности пространства, теория большого взрыва. Приводится ряд возражений в отношении названных теорий и концепций, в частности, касающихся вопроса о трехмерности пространства: «Нет ровно никаких причин нашему пространству оказаться в каком-то особом, привилегированном положении, и оно абсолютно не обязано в этом краю Галактики быть целочисленным, трехмерным, поскольку Природа вообще избегает целочисленности. Это мы, по убогости своего логического фундамента, придумали такую математику с ее известным натуральным рядом чисел, который сам по себе представляет собой не более чем один из возможных вариантов в море бесконечных случаев»231. Позволим себе прервать довольно длинное авторское рассуждение, последовательно развенчивающее названные основы современной точной науки. Безусловно, авторские 141
возражения достаточно наивны и позволяют говорить о дилетантском уровне познания. Но дилетантском научном уровне, учитывая многоступенчатость науки как социокультурного образования. Ю. М. Иванов заявляет о необходимости защиты науки, оказавшейся орудием тайного еврейского диктата. К примеру, названная концепция большого взрыва утверждается в науке как развитие положений теории относительности, появление и всемирная популяризация которой не имеет ничего общего с наукой: «Основываясь на неправильных положениях теории относительности, брат по крови Фридман в 1922 г. выпускает в свет ложную модель взрывающейся Вселенной. Видимо, это самая большая сказка в Истории Земли. Его дружно поддерживают другие евреи, которые мертвой хваткой вцепились в центральные места в науке отнюдь не для движения самой науки, а для защиты всех еврейских идей, а также недопущения идей действительно научных»232. В этом отношении слова А. И. Фурсова и Ю. М. Иванова приобретают внутреннюю концептуальную целостность. Просто А. И. Фурсов избегает конспирологи- ческой лексики и конкретности, оставаясь целиком в рамках научного языка, хотя внутренняя корреляция позиций несомненна. Единственное, с чем мы можем согласиться из «списка обвинений» в адрес конспирологии, имеет отношение к фактору субъективности. Но, говоря о значении субъективности в «теории заговора», мы должны иметь в виду не инкриминируемую крайнюю предвзятость в кон- спирологических построениях, а особое отношение между субъектом конспирологии и тем, что составляет саму кон- спирологию, ее содержательный и методологический базис. Поэтому следующая часть нашей работы будет обращена к анализу субъекта в конспирологическом пространстве, что, естественно, не равно понятию «субъективность». В контексте создания конспирологической схемы важное место отводится самому конспирологу. Так, говоря о путях разоблачения заговора, Р. Эпперсон указывает на три воз- 142
можных типа конспиролога. «Один из участников заговора порывает с ними, раскрывает свое участие. Это требует от человека исключительного мужества, и подобный тип разоблачений крайне редок. Вторая группа разоблачителей — это люди, которые неосознанно участвовали в заговорщическом планировании события, но осознали это впоследствии»233. Но, признавая храбрость и мужество представителей первых и вторых типов, Эпперсон выделяет третий тип разоблачителя, трактуя его как некий идеал для конспиролога: «Третий метод раскрытия заговора состоит в обнажении заговорщических замыслов в событиях прошлого»234. Из данного положения следует важный методологический вывод: ценность и достоверность конспирологи- ческого анализа основывается на объективном характере исследования. Конспиролог должен соблюдать дистанцию между собой как субъектом и предметом своего изучения. Поэтому достаточно типичным явлением служит манифестация конспирологом беспристрастности своей позиции. Н. Хаггер, один из современных конспирологических авторов, следующим образом определяет свою исследовательскую позицию: «Я отбирал источники, предъявляя к ним определенные требования. Мне нужно было, чтобы в них доказательства собирались годами, если не десятилетиями, чтобы они были результатом серьезной исследовательской работы, чтобы в них соблюдался определенный баланс и чтобы по возможности они были непредвзятыми. Я убежден, что люди, проведшие долгие годы за исследованиями, очень часто поддаются негодованию и даже ярости»235. Мы можем говорить об устойчивой модели, согласно которой возникают и функционируют конспирологические сочинения. Естественно, что в первую очередь речь идет о классических текстах «теории заговора», получивших более или менее значительный общественный резонанс и поэтому оказавших существенное воздействие на последующие поколения конспирологических авторов236. Согласно этой модели, написание и публикация конспирологического 143
труда сопряжено со множеством препятствий и трудностей. Во-первых, автор-конспиролог, открывший для себя прежде неизвестную реальность, сотканную из заговоров и действий всесильных тайных обществ, в результате обретения знания теряет привычные связи с социальной действительностью. Он зачастую становится объектом преследования со стороны тех «темных начал», о которых и пишет. Примером тому помимо «Протоколов...» может служить такой широко известный текст, как «Спор о Сионе» Д. Рида. А. Бенсон, автор предисловия к русскому изданию книги, подчеркивает проблемы, преследовавшие конспирологического исследователя во время подготовки и написания им труда: «Сразу же после 1951 г., в котором появилась его книга «Далеко и широко», с блестящим анализом истории США в контексте всего происходившего в Европе в области мировой политики, труды Дугласа Рида исчезли из книготорговли, двери издательств перед ним закрылись, а уже опубликованные им книги стали изыматься из библиотек или же оказывались «потерянными», не получив замены»237. Примечательно, что силы, преследующие автора, как правило, не персонифицируются, конкретные лица остаются за рамками повествования. Сравним с озвученным отзывом о Д. Риде слова, сказанные о другом авторе — известном советском историческом писателе В. Д. Иванове. Драматические перипетии жизни создателя романов «Желтый металл», «Русь изначальная» почти полностью совпадает с судьбой англоязычного конспиролога. «Попытки переизданий блокировались. Телевизионная экранизация в 1970-е также натолкнулась на глухую стену враждебного молчания. «Русь изначальная» и др. произведения Иванова все последующие годы, вплоть до его кончины, вычеркивались из издательских планов чьими-то недобрыми руками, что привело писателя на грань нищеты»238. Возникает вопрос: насколько конспирологические авторы соотносят указанную модель с собственным жизненным опытом? Можно с уверенностью утверждать о прослежи- 144
ваемой непосредственной связи теоретических установок авторов с их индивидуальным опытом. Осознание ценности информации, которой владеет конспиролог, делает его особо уязвимым, так как информационная блокада со стороны субъекта заговора приводит к фактическому выключению конспиролога из коммуникативного пространства, подтверждением чему служат вышеприведенные примеры с Д. Ридом и В. Д. Ивановым. В этой ситуации только личностное знание служит какой-то гарантией разоблачения заговора, что объясняет страх конспиролога перед возможным покушением на его жизнь. Это часто наблюдаемое явление носит не параноидальный характер, о чем, в частности, говорят представители неофрейдистского направления, но имеет вполне рациональное обоснование. Нередко опасения за свою жизнь отражаются в действиях конспирологов достаточно причудливым образом. Например, известная уже нам Е. А. Шабельская-Борк в 1909 г. обращается к командиру отдельного корпуса жандармов П. Г. Курлову с весьма неожиданной просьбой — выдать ей револьвер. Столь необычная просьба обосновывалась постоянной угрозой со стороны «темных сил»: «Без оружия страшно нашему брату черносотенцу... Покупать денег нет. Дороги проклятые револьверы. А мы — бедные сотрудники правых газет»239. Необходимость защиты становится ясной, если учесть, что помимо написания конспирологических романов и газетных публикаций, обращенных к широкой читательской публике, Шабельская-Борк состояла в односторонней переписке с Николаем II, С. П. Белецким, А. Д. Протопоповым. В своих весьма драматических посланиях автор «Сатанистов XX века» стремится продемонстрировать уникальность, насущную злободневность транслируемой ею информации. «Сейчас — о Господи, одним днем позже — я получила письмо из Лондона... с предупреждением, что выдан в Бунде смертный приговор Шувалову. О Господи, если бы тот, кто мне пишет, мог послать по телеграфу, я бы могла поспеть предупредить его»240. 145
Одним из вариантов приведенной модели поведения конспирологических авторов служит стремление к анонимности, выступающее в качестве гарантии относительной безопасности автора, возможности его дальнейшей деятельности. Естественно, что нередко «анонимность» становится элементом своеобразной литературной игры, стилистической соположенности текста и его актуализации, не ставящим своей целью реальное сокрытие авторства, но служащее способом привлечения дополнительного читательского внимания. Но в ряде случаев мы сталкиваемся с профессиональным использованием транслируемых знаний, своего рода переводом конспирологической теории в сферу практики. К самым известным примерам относится история авторства и публикации «Протоколов сионских мудрецов», полемика вокруг которых не утихает уже более ста лет. Также до сегодняшнего дня затруднена идентификация автора, выпустившего под псевдонимом А. Селянинов в 1911 г. работу «Тайная сила масонства», которая получила значительную известность в отечественных конспирологических кругах. Весьма показательный пример можно найти в западной конспирологии, который связан с именем Ф. Франко, внесшего свой несомненный вклад в развитие «теории заговора». В отличие от многих известных политиков XX в., Франко не только разделял конспирологические воззрения, но и смог их расширить содержательно. С декабря 1946 по май 1951 г. он публикует в официальной газете франкистов Arriba обширную серию статей под псевдонимом Хакин Бор, вышедших затем в 1952 г. книжным изданием под названием «Масонство». Каудильо не ограничился только лишь созданием псевдонима, но попытался «материализовать» Хакина Бора: «Чтобы окончательно сбить с толку своих противников, Франко сообщил через газеты, что он якобы принимал этого писателя у себя во дворце»241. Подобные действия указывают на явное нежелание вести открытую полемику, что объясняется как тактическим политическим 146
расчетом, попыткой сближения с Англией и США, так и опасением за собственную безопасность, весьма относительную, учитывая разоблачаемые автором методы действия «вольных каменщиков»: «Мы не устаем подчеркивать политический характер масонства, его стремление установить масонскую власть надо всеми народами и неразборчивость в средствах достижения цели. Масонство разработало долгосрочную программу, совершенствуя ее коварность и эффективность на протяжении веков»242. Также, видимо, с целью дезинформации «коварных» и «эффективных» масонов в текстах Хакина Бора нередко размещены здравицы в честь каудильо. «Мы, испанцы, не дадим себя обмануть, мы умеем учиться у врагов. Он показывает нам, в чем наша сила, когда бьют в нужную точку. Ответ испанский народ дал 9 ноября: «С Франко до самой смерти»243. Из области возможной, декларируемой опасности для конспирологических авторов смерть смещается в сферу реальности, благодаря чему «теория заговора» приобретает драматическое измерение. Типичным примером тому выступает судьба американского конспиролога М. У. Купера, написавшего конспирологический бестселлер «Узри коня бледного» и выступавшего на радио с ежедневной передачей. Купер всячески подчеркивал свою осведомленность о закулисной стороне истории, тайных аспектах политических процессов фактами личной биографии. По его словам, ранее он принадлежал к ордену де Моле, а кроме того, являлся кадровым офицером военно-морской разведки США, что в совокупности обеспечивало ему доступ к самым засекреченным материалам. Такая серьезная автохарактеристика становится основанием не менее серьезной репутации в самых широких конспирологических кругах. Российский сторонник «теории заговора» следующим образом определяет как значение работ Купера, так и масштаб его личности: «Автор — бывший работник военно-морской разведки США— излагает в своей работе множество новых и неизвестных фактов. Достоверность их подтверждена 147
документально. А также неоднократными покушениями на жизнь В. Купера, в результате одного из которых последний остался чудом жив, став инвалидом и потеряв ногу. Как может догадаться современный читатель — убивают только за правду»244. Как мы видим, сложившаяся личностная репутация оказывает непосредственное воздействие на восприятие самого конспирологического текста. Для конспирологического сознания свойственно достаточно жесткое закрепление непосредственной связи между автором и его текстом, аутентичность последнего подкрепляется фактами биографии автора. И в этом случае снимаются все рациональные противоречия и логические несообразности. Американский исследователь конспиро- логии Дж. Л. Рейнольде отмечает множество фактических ошибок в работах Купера, включая размещение штаба Бильдербергской группы в таком таинственной месте, как «Гаага, Швейцария». Присутствием в Швейцарии данного штаба объяснялось то, что родина Вильгельма Телля была единственной европейской страной, избежавшей участия во Второй мировой войне. Для критика конспирологии такое произвольное объединение Швейцарии и Голландии служит явным признаком несостоятельности конспирологических построений. Конспирологическое сознание оказывается невосприимчивым к такого рода аргументации. Таким же образом преодолеваются несоответствия между заявленной биографией Купера и реальностью, в которой кадровый офицер военно-морской разведки имел звание петти-офицера второго класса, соответствующее старшине в российском флоте, что не явно позволяло занимать ему экспертную должность в разведывательных органах. Все названные ошибки в книге Купера и несовпадения между его реальной биографией и той, которую он сам хотел считать подлинной, снимаются событиями в ноябре 2000 г. Тогда М. У. Купер погиб в перестрелке с представителями службы шерифа, пытавшимися его арестовать по обвинению в ряде преступлений, включая 148
вооруженное ограбление при отягчающих обстоятельствах и традиционное для правых американских диссидентов уклонение от уплаты налогов. Рейнольде отмечает, что насильственная смерть конспиролога снимает все претензии к вопросу о его биографии и степени достоверности его книг и выступлений: «Он был убит, говорят его почитатели, потому что знал слишком много правительственных тайн. Его послужной список, по их мнению, подменили, чтобы устранить любые сведения о его причастности к военной разведке. И вместе с ним оказалась погребена правда о Розуэлле, убийстве Кеннеди, террористических атаках 11 сентября, «группе Джейсона», истинных причинах отставки Ричарда Никсона и других событиях, за которыми стоят тайные общества»245. Как мы видим, трагическая гибель Купера не только обосновывает истинность его гипотез, касающихся событий, уже произошедших, но и априорно предполагает это в отношении событий, наступивших после смерти американского конспиролога. Абстрагируясь от биографии конкретного американского конспиролога, сделаем ряд выводов, касающихся общих механизмов функционирования «теории заговора». На наш взгляд, в основании конспирологического дискурса лежит ретроспективный способ понимания истории. Ретроспективность реализуется в последующем в сопоставлении исходного тезиса с теми или иными историческими фактами и событиями, что, по мнению конспирологических авторов, обеспечивает «теории заговора» объективный, «внеличностный» характер. Значение ретроспективности объясняется тем, что история как совокупность фактов и явлений, толкуемых в качестве истинных или достоверных, для конспирологического сознания служит своего рода «внешним каркасом», под которым скрывается истинное содержание истории. Правильность конспирологического толкования подтверждается самой масштабностью подхода, когда события далекого прошлого обосновывают в своей совокупности верность «теории заговора». 149
Особо обратим внимание на то, что конспирологиче- ские авторы в своих сочинениях, как правило, независимо от уровня образования, информированности и т. д. используют принципиально устоявшуюся схему. В начале работы читатель получает ссылку на ту или иную информацию, не имеющую внешне конспирологического толкования. Как правило, эти события всем хорошо известные, в определенной степени актуальные и рождают в сознании читателя вполне определенную, чаще всего нейтральную или негативную реакцию. В качестве примера обратимся к сочинению С. Нилуса «Близ есть, при дверех...», получившей широкую популярность благодаря включению в него «Протоколов Сионских Мудрецов». Обширное вступление Нилуса начинается со следующего неожиданного «геополитического» пассажа: «Что выйдет из милитаризации Востока на европейский образец, одному Богу известно. Во всяком случае, те дальние экспедиции, в которые пустились европейские государства с полвека назад, часто давали результаты, обратные ожиданиям, которые на них возлагались: ни Англия, ни Франция, ни Россия, надо полагать, совсем не ожидали, что выведут азиатские народы с их насиженных гнезд и бросят их на остальной мир в явно неудержимом устремлении»246. Обозначив таким образом исходную точку своих концептов, авторы предлагают нам «истинную» интерпретацию этого события, которое еще более становится значимым, более ясным лишь при подключении конспирологической схемы. Наличие первоначального посыла, истинность которого не вызывает сомнения, придает построениям «теории заговора» внешне объективный характер, при котором создается впечатление, что автор выступает не в качестве творца, но как беспристрастный хроникер. Весьма показательно, что данная логика находит свое применение и в работах, создатели которых достаточно критически относятся к «теории заговора», что демонстрирует универсальный, объективно используемый в широком, 150
помимо конспирологии, исследовательском контексте. Так, весьма последовательный критик «теории заговора» У. Эко в одной из своих работ неожиданно говорит об «экстремистской террористической организации «Черная сотня»247, что не только не соответствует исторической действительности, но и свидетельствует об имманентном влиянии конспирологического мышления. Обозначенная тенденция проявляет себя в работах различного уровня: от рассчитанных на широкую публику, но все же сохраняющих признаки научности, до сочинений, претендующих на академический характер. Обратимся к весьма показательному ряду примеров, наглядно подтверждающему наш тезис о влиянии «теории заговора» на «неконспирологических» авторов. Д. Робинсон, современный американский исследователь истории масонства, в своей работе «Масонство. Забытые тайны» одной из своих целей провозглашает создание истинной истории возникновения масонства, свободной от ложной сенсационности и фантазий. Робинсон декларирует следующее положение: «Мы попытались выдвинуть разумные объяснения почти всех этих тайн, объяснения, подкрепляющие нашу главную гипотезу»248. Посвятив критическому разбору конспирологических сочинений на масонскую тематику целую главу с красноречивым названием «Сфабрикованные тайны», Робинсон сосредотачивает свое внимание на анализе книг известного британского журналиста и писателя С. Найта. Найт является автором ряда сочинений, в которых он излагает свою версию возникновения и бытования масонства: «Братство», «Тайный мир масонов», «Джек- Потрошитель: тайна раскрыта». Английский журналист, действительно, не в свободной от сенсационности манере рисует довольно-таки мрачную картину деятельности масонства, фрагментами которой становятся: поклонение дьяволу, крупные финансовые и политические аферы и даже сотрудничество с КГБ. В вышеназванной книге «Джек- Потрошитель: тайна раскрыта» делается вывод о прямой 151
причастности масонов к знаменитым убийствам в Лондоне в 1880-е гг. Поэтому слова Робинсона по поводу критикуемых им авторских установок нельзя не признать хотя бы отчасти справедливыми: «Из этой книги мы узнали, каким образом можно превратить любой факт в его противоположность, излагая его не полностью или вне контекста. Мы поняли, до каких крайностей можно дойти в стремлении втиснуть факты в рамки тенденциозной концепции»249. Оценив по достоинству критическую часть сочинения Робинсона, обратимся к его содержательной стороне. Концептуальное ядро работы составляет анализ европейских событий конца XIV — начала XV вв. Описывая известное восстание У. Тайлера в 1381 г., автор приходит к следующему выводу: «Есть все основания утверждать, что в Англии XIV в. мог быть только один инициатор кровавых событий восстания Уота Тайлера. Им было тайное общество, которое впоследствии стало орденом свободных и организованных каменщиков»250. Следует напомнить, что для большинства западных исторических конспирологических моделей именно деятельность ордена тамплиеров служит своеобразной точкой отсчета бытования тайных обществ в европейском социокультурном пространстве. Опровергая очевидную заданность и схематичность антимасонских сочинений, Робинсон, таким образом, в итоге не просто следует кон- спирологической логике, но вносит свой посильный вклад в формирование конспирологического дискурса. Но если книга Робинсона служит примером фактуаль- ной трансформации антиконспирологического посыла в один из вариантов «теории заговора», то другим не менее интересным примером является трансформация концептуальная. В отличие от «любительских» построений, как и в случае с Робинсоном, замкнутых на эмпирической составляющей, концептуальная трансформация напрямую соотносится с теоретическим моделированием, имеющим все признаки объективной «научности». 152
Первым примером тому выступает работа С. Ю. Дуда- кова «История одного мифа: Очерки русской литературы XIX-XX вв.», являющаяся исследованием антисемитских конспирологических концепций в художественных произведениях указанного периода. В рамках монографии анализируются в основном тексты, утратившие по той или иной причине интерес для современного читателя. Обращение к выпавшим из пространства актуальности текстам позволяет автору создать контекст возникновения «Протоколов сионских мудрецов», уточнить некоторые моменты генезиса отечественной «теории заговора». Переходя к описанию более близкого к нам этапа развития конспирологической литературы, исследователь особо останавливается на причинах ее популярности. По его мнению, реанимация и последующая актуализация конспирологической проблематики имеет конспирологическое же объяснение. «Широко развернутая кампания против Израиля и сионистского лобби в правительственных институтах США при полной безоговорочной поддержке мусульманского панарабизма, родственного по своим идеям панславизму, сделала возможным возрождение темы»251. Как мы видим, автор довольно смело скрещивает панарабизм с панславизмом, объявляя их родственными, игнорируя их естественное культурные, религиозные, социальные различия. Кроме того, следует указать на очевидный хронологический сдвиг. Панславизм как социальная концепция остается практически целиком в рамках XIX в., будучи его непосредственным порождением. Драматические этнические и политические процессы в Австро-Венгерской и Османских империях, борьба за независимость славянских народов не имеет никакого отношения к «кампании против сионистского лобби». Теоретические построения панславизма, разрабатываемые в трудах Н. Я. Данилевского и H. Н. Страхова, также мало соотносятся с указанными вопросами. Но заданный конспирологический посыл неизбежно начинает оказывать прямое воздействие на эмпирическое 153
основание исследования. Говоря об историческом писателе В. Пикуле — авторе романа «У последней черты», посвященного последним годам царствования Николая II, Дудаков объявляет его автором другого сочинения «Негромкий выстрел», вышедшего под именем Е. Иванова252. Отождествление происходит на основании того факта, что оба романа имеют антисемитскую и антимасонскую направленность, что подразумевает наличие своего рода программы антисемитских действий со стороны властных и партийных органов СССР. Нетрудно заметить, что по сути пред нами еще одна из версий «теории заговора», своеобразие которой заключатся лишь в том, что она проявляется в рамках критического анализа самой «теории заговора». В качестве еще одного иллюстративного материала, подтверждающего наш тезис об амбивалентности конспи- рологии/антиконспирологии, обратимся к интерпретации тех событий, которые изложены в работе Б. Джонатана и В. Наумова с громким названием «Последнее преступление Сталина». Своеобразие данной работы заключается в том, что она, призванная по замыслу соавторов разоблачить «провокацию века» — псевдозаговор кремлевских врачей, в реальности выполняет совсем иную задачу. Авторами делается предположение, что результатом обострившейся политической внутрипартийной борьбы конца 1940-х гг. стало усиление позиций А. А. Жданова и его сторонников. Рост влияния ленинградской группировки не мог не привлечь параноидального внимания Сталина, опасавшегося чрезмерного усиления той или иной части партийного аппарата. Вследствие этого логичным шагом со стороны Сталина должно быть устранение ретивого соратника. Убийство Жданова выполняется по приказу Сталина врачами Лечебно-санитарного управления Кремля. Способ устранения сановника почти целиком взят из обвинительного заключения по делу кремлевских врачей: отсутствие регулярных снятий электрокардиограммы, заведомо неверные диагнозы, назначение вредящих пациенту терапевтических 154
процедур253. Оставляя за пределами внимания оставшуюся весьма объемную часть сочинения, попытаемся проанализировать предложенный нам тезис. Перед нами пример типического конспирологического переноса, демонстрации онтологической убедительности «теории заговора». Пафос разоблачения «конспирологической фальшивки» сменяется фактическим практически полным принятием «теории заговора» с сохранением базовой, исходной модели (признание факта насильственной смерти Жданова, участие в этом преступлении кремлевских врачей). Обратимся в данном контексте к социально-философскому наследию уже не раз упоминавшегося в нашей работе К. Поппера. В своей работе «Открытое общество и его враги» английский философ представляет концепцию, в рамках которой анализируется два типа социально-политического устройства: открытое общество и закрытое общество. Заимствуя последние два понятия из поздних работ А. Бергсона, Поппер в некоторой степени абсолютизирует их, рассматривая историю как перманентное противоборство сторонников закрытого и открытого общества. Нам дается следующее определение двух названных обществ: «Мои термины основаны на рационалистическом различении: закрытое общество характеризуется верой в существование магических табу, а открытое общество в моем понимании представляет собой общество, в котором люди (в значительной степени) научились критически относиться к табу и основывать свои решения на совместном обсуждении и возможностях собственного интеллекта»254. Анализируя историческую процессуальность и развитие социально-философской мысли, Поппер в первую очередь выделяет в них тенденции к усилению влияния концептов закрытого общества или открытого общества. Соответствующие типы обществ находят свое персонифицированное выражение. Так, к апологетам закрытого общества относятся Гераклит, Платон, Маркс. Анализируя социально-философские взгляды Платона, Поппер приходит 155
к ряду весьма интересных выводов. Рассуждая о близости позиций Гераклита и Платона, ученый делает важную оговорку. Гераклит отождествляет законы развития общества с космическими замкнутыми циклами, для которых неизбежным представляется период энтропии. Для Платона же история, несмотря на ее несомненную соотнесенность с космическими метаморфозами, все же зависит от усилий, предпринятых человеком. «Однако не подлежит сомнению его вера в то, что мы имеем возможность человеческим или, скорее, сверхчеловеческим усилием переломить эту фатальную историческую тенденцию и положить конец процессу распада255», — пишет К. Поппер. Как известно, в своей политической философии Платон делает упор на два момента: критику демократии, которую он считает наихудшей формой правления, и противопоставление демократии идеального государства. Последнее представляет собой вариант жестко закрепленного кастового общества. Поппер делает довольно неожиданный вывод о том, что политическая философия Платона первична по отношению ко всей его системе. Таким образом, учение об идеях индуктивно выводится из политического мировоззрения античного философа. Для Поппера большое значение имеет социально-исторический фон, на котором развивается философия Платона. Последствия Пелопоннесской войны оказываются весьма драматичными для афинского общества. К итогам неудачной военной кампании относится возросшая критика в адрес демократических институтов как одной из возможных причин военных неудач. Сам же Поппер, объясняя поражение Афин, ссылается на конспи- рологический фактор: «Основная ответственность за поражение в войне ложится на олигархов-предателей, которые непрерывно вступали в заговоры со Спартой»256. Платон, будучи критиком демократии, пытается на теоретическом уровне обосновать антидемократические принципы правления, используя, по существу, манипуля- ционныс технологии. «Платон чувствовал, что программу 156
Старого олигарха нельзя возродить, не основав ее на другой вере — на убеждении, которое вновь утвердило бы странные ценности племенного строя, противопоставив их вере открытого общества. Людям следовало втолковывать, что справедливость — это неравенство и что племя или коллектив стоят выше индивидуума»257. С этой целью, по мнению Поппера, Платон в своих диалогах искажает реальные обстоятельства суда над Сократом, приведшего к гибели великого античного мыслителя. Фальсификация объясняется тем, что в действительности Сократ не только не был противником демократии, но, напротив, к его гибели имели прямое отношение афинские олигархи. Искажения, привнесенные Платоном как в освещение хода судебного процесса, так и в изложение собственно философских взглядов Сократа, становятся фатальными для последующих поколений, для которых свидетельства нечестного ученика закрывают подлинную фигуру преданного учителя. Итак, на основе сказанного мы можем сделать ряд выводов. Во-первых, Поппер, как нами уже это было показано, рассматривает «теорию заговора» в контексте функционирования закрытого общества, которое, по мнению английского философа, является тупиковой ветвью социального прогресса. Во-вторых, «теория заговора» ущербна и с методологических позиций, так как является одной из разновидностей исторического эссенциализма. Таким образом доказывается как научная несостоятельность конспирологии, так и негативность ее воздействия на социально-исторические процессы. Но критически рассуждая как о «теории заговора», так и о закрытом обществе в целом, Поппер, как мы видим, обосновывает свою позицию, во многом исходя из конспирологических факторов. Тем самым, исследователь имманентно приходит к признанию конспирологии в качестве необходимого инструмента социального познания. Возникает вопрос об особенностях взаимодействия тех или иных форм реально существующих нелегитимных объ- 157
единений с конспирологической схемой. Подчеркнем, что в контексте «теории заговора» даже реальное тайное общество неизбежно претерпевает некоторые изменения, без которых оно не может в полной мере считаться конспирологическим «тайным обществом». А. Дарол замечает по этому поводу: «Ограниченное членство и соответственно особое значение принадлежности к «избранным» наблюдается в большинстве клубов и ассоциаций, где нет ничего тайного. Во многих организациях люди пользуются условными знаками, паролями и прочими кодами, и каждая группа стремится к достижению той или иной цели»258. Поэтому с неизбежностью трансформация затрагивает многие важные аспекты бытования тайных обществ. В первую очередь это касается генезиса тайного общества. Большинство действительных тайных обществ возникает как реакция на ту или иную социальную проблему, ставя перед собой соответственно четко определенные политические, социальные, религиозные задачи. Выполнение этих задач и происходит в рамках политического заговора. Так, мы можем рассматривать деятельность декабристов вне приемов конспирологического подхода. С этих позиций восстание декабристов «вписывается» в заложенные еще в XVIII в. традиции дворцовых гвардейских переворотов, столь существенно влиявших на вектор развития российской истории. Отечественная историческая наука еще в недавнем прошлом всячески подчеркивала ложность подобных сравнений, трактуя декабрьские события 1825 г. в качестве одного из важнейших этапов становления революционной борьбы в России. Заметим, что и в контексте конспирологической парадигмы происходит существенная переоценка событий, приведших к попытке переворота 1825 г. Дело вовсе не в этической переориентации, меняющей позитивное отношение на негативное. Происходит структурное изменение логики понимания событий и людей, в них участвующих. На передний план выносится априорное наличие тайного общества, возникающее задолго до самих декабристов. 158
Ситуация усугубляется и усложняется тем, что проникнуть в скрытые замыслы заговорщиков нелегко из-за системы «матрешечной» организации. Вот как об этом говорит один из виднейших конспирологов начала XX в.: «Явные ложи служили удобным прикрытием тайных капитулов и ареопагов. Так, например, за военно-морской ложей «Нептун» скрывалась тайная ложа Гарнократа. За военными ложами скрывался и масонский «Союз благоденствия», в который входили почти все будущие декабристы»259. Конспирологи подчеркивают тот факт, что даже некоторые из участников выступления на Сенатской площади до конца не осознавали даже, в каком типе общества они принимают участие, что в принципе отвечает реалиям той ситуации. Более того, обратим внимание на то, что многие так называемые «декабристы» имеют весьма опосредованное отношение к собственно декабристским тайным обществам. Как отмечает современный отечественный исследователь, «Есть случаи, когда авторы показаний утверждали, что знали о цели и существовании тайного общества, но формально не являлись его членами, или, наоборот, признавая себя членами, утверждали свою полную неосведомленность о его цели и программе»260. Поэтому, на наш взгляд, политический заговор как таковой и его конспирологическая интерпретация, включающие некоторые действительные, реально произошедшие события, персоналии и иные признаки, не могут рассматриваться в едином исследовательском контексте.
лава 4 ТРАНСФОРМАЦИЯ «ТЕОРИИ ЗАГОВОРА»: ОТ РАСОВОЙ КОНСПИРОЛОГИИ К СОЦИОЦЕНТРИЧЕСКОЙ МОДЕЛИ Необходимо четко различать такие понятия, как «теория заговора» и «ксенофобия». В отличие от «теории заговора», ксенофобия представляет собой интуитивно- эмоциональное отторжение, неприятие представителей иного этноса, расы. Как правило, ксенофобская реакция индифферентна к рассмотрению социально-политических форм организаций отторгаемого объекта. Данный вид реакции ситуативен, последующая апелляция к религиозным, этическим, историческим различиям уже выходит за рамки ксенофобии и принимает форму национализма. Именно национализм рационализирует, придает дискурсивность и культурную легитимность архаико-эмоциональным проявлениям ксенофобии, поднимая ее на более высокий уровень. «Национализм как идеология или как социальное движение — явление исключительно нового, «модерного» времени; он не известен в странах, не затронутых процессом модернизации. Национализм возникает как специфическая идеология массовизации, то есть как формирование представлений о коллективной общности и целостности, охватывающих все прочие социальные образования, которые существовали прежде: сословия, конфессии, территориальные или этноязыковые общности и группы»261, — отмечают современные исследователи. Поэтому необходимо четко различать национализм от внешне похожих на него образований: этноконфессиональные общности, этнопле- 160
менные формы солидарности и в нашем случае проявления ксенофобии. Ксенофобия и национализм различаются не только содержательно, но и по месту бытования. Ксенофобия может существовать, естественно, с различными степенями проявления, как в традиционном, переходном, так и в модернизированном обществе. «Теории заговора» же, как и национализм, свойственны исключительно модернизированным обществам. Традиционным обществам «теория заговора» не нужна, все практические задачи находят свое решение при актуализации архетипов, устойчивых к самым сильным социально-политическим потрясениям. Практическое объяснение этому находится при обращении к социологической теории Ф. Тенниса. Согласно его точке зрения, все богатство социальных форм, общественных институтов сводится к двум его основным видам: общности (Gemeinschaft) и обществу (Gesellschaft). Общность берет свое начало в семье, в которой органически сочетаются функции собственно социальные (иерархия) и горизонтальные связи. Именно родовые связи внутри общины позволяют ей сохранять или восстанавливать устойчивость при самых неблагоприятных условиях. «Основанное на кровных узах сосуществование делает общность особенно сильной и стабильной формой социальной системы. Даже будучи разлученными, например территориально разделенными, члены общности по существу остаются связанными между собой»262. Исходя из этой позиции, общинное единство ощущается как единственная возможность сохранения индивида обрести некоторую ментальную и социальную устойчивость в зыбком и зачастую неопределенном внешнем мире. С другой стороны, устойчивость оборачивается инстинктивным желанием оградить подобный вид связей, отношений от любого внешнего воздействия. Воздействия могут принимать совершенно различные формы: культурные, политические, экономические и т. д. «Попав 161
в иноэтническую среду, человек мгновенно обнаруживает различия в языке. Определенный дискомфорт и неловкость создают и менее значимые этнические определители, или маркеры, например одежда, пища, манера общения»263. Но первой формой данного влияния становятся непосредственные, личностные контакты с представителями иных обществ, этносов, рас. Поэтому ксенофобия и выступает как отражение коллективного неприятия потенциальной возможности изменения (деформации) общинного бытия. Приведем высказывание по этому поводу известного американского писателя Г. Ф. Лавкрафта: «Китайцы считают наши манеры плохими, наши голоса — хриплыми, наш запах — тошнотворным, а нашу белую кожу и длинные носы — омерзительными? словно проказа. Испанцы считают нас пошлыми, грубыми и неуклюжими. Евреи... искренне полагают, что мы дикие, садистские и по-детски лицемерны. Так каков же ответ? Просто держитесь как можно дальше от массы всех этих почти равных и высоко развитых рас»264. Говоря об относительности национальных и расовых стереотипов, писатель делает парадоксальный вывод об их внутренней, внеэмпирической истинности. Размышляя о специфике возникновения особого типа англосаксонского протестанта, сформировавшегося в Новой Англии, Лавкрафт подчеркивает, что это стало возможным лишь при условии сохранения социокультурной и этнической замкнутости. Причем этническая изолированность имеет куда большее значение по сравнению с социокультурной. Для Лавкрафта, родившегося и проведшего молодые годы в Новой Англии, недолгие годы жизни в Нью-Йорке были особенно неприятны из-за постоянных контактов с «новыми американцами» самого разного этнического и расового происхождения. Приведем здесь высказывание Ж.-П. Сартра, исследовавшего истоки юдофобии на материале французского общества: «Антисемитизм — это примитивная манихеист- ская концепция мира, в которой ненависть к еврею заняла 162
место главного объяснительного мифа. Речь тут идет не об изолированном мнении, а о глобальном выборе ситуационным человеком самого себя и своего взгляда на мир»265. Уровень рефлексивности ксенофобии всегда невысок, но впоследствии ксенофобские настроения могут включаться в более высокие интеллектуальные формы. Но все же неприятие на инстинктивно-эмоциональном уровне и здесь является исходной формой. Показательны и важны в данном контексте слова П. Дрие ла Рошеля, размышляющего по поводу истоков своего неприятия евреев. Говоря о себе как об «умном антисемите», то есть стараясь нивелировать эмоциональный фактор рациональными доводами, французский писатель все же вынужден признать следующее: «Прежде всего я испытываю к ним физическое отвращение. Конечно. Потом я нахожу их не очень умными, не очень глубокими. И совсем неартистичными. Лишенными вкуса, чувства меры. Эта их манера никогда не чувствовать того, что они заставляют чувствовать нас самих»266. Заметим, что отторжение Дрие евреев начинается с важной оговорки: неприятия на уровне бессознательного, дополненного затем отрицанием интеллектуального характера: «неумные», «неглубокие». Завершается эскапада же обвинением в изначальной чуждости евреев французскому этносу: невозможностью соединения евреев и французов в иррационально-эмоциональной сфере. Другим примером сочетания рационального и инстинктивного в толковании «образа чужого» может служить фигура Т. С. Элиота. Тонкий поэт и рафинированный интеллектуал, Элиот на протяжении всей своей жизни отстаивал тезис о самобытной «европейской культуре», фундаментом которой выступает христианство. Поэт неоднократно высказывал беспокойство по поводу явных признаков ее упадка, связывая их с деформацией внутри самого общества. Причина же тому — наличие «агентов разрушения», субъектов, изначально чуждых «духу и плоти» европейского мира. Так, в прочитанной в США в 1933 г. лекции «Поклоняясь чужим богам» Элиот 163
заявляет о «нежелательности присутствия в однородном по национальным и религиозным признакам обществе большого числа евреев-вольнодумцев, нарушающих социальную гармонию общины»267. Обратим внимание на то, что поэт делает упор на морально-религиозной стороне своего неприятия «евреев-вольнодумцев». Это должно свидетельствовать о более высоком рефлексивном уровне его «антисемитизма», перерастающем «обычную ксенофобию». Но в недавно опубликованной работе «Т. С. Элиот: Антисемитизм и литературная форма» Э. Джулиуса приводятся более широкий ряд примеров, демонстрирующих, что к объектам отторжения у Элиота относились не только исключительно евреи: «Джилиус вписывает антисемитизм Элиота в характерную политкорректную схему «расизм, шовинизм, антисемитизм» и теорию «инаковости» (Other). В разделе «Антисемитизм, женоненавистничество, расизм» исследователь замечает: «Вот «негры» Элиота. В его творчестве «женщины», «евреи» и «негры» являются чужаками, хотя и не вполне взаимозаменимы»268. Как мы видим, пусть и с известными оговорками, основанием неприятия «евреев-вольнодумцев» выступает все-таки инстинктивное отторжение, связанное с целостным переживанием мира, для которого всякий инородный элемент (евреи, негры, гомосексуалисты) есть вызов подобной целостности. Об этом рассуждал Элиот в своей известной работе «Идея христианского общества». Образцом христианского общества выступают община или приход, функционирование которых во многом определяется их замкнутостью или даже самоизоляцией: «Религиозная жизнь людей была бы во многом делом поведения и следования традициям; социальные обычаи приобретали бы религиозные санкции; без сомнения, появилось бы много лишнего, не связанного с верой, в местных обычаях и обрядах, которые, в случае привнесения в них слишком большой доли эксцентричности или суеверия, были бы корректируемы Церковью, но которые, с другой стороны, способствовали социальной крепости и 164
согласию»269. Для Элиота «социальная крепость и согласие» мыслятся как следование определенному социокультурному кодексу, исполнение которого фактически невозможно без этнической и религиозной унификации. Данные интеллектуальные формы отражают, как уже отмечалось выше, процесс социокультурной самоидентификации. Аргументация к биологическим сторонам часто используется конспирологическими авторами. Без сомнения, здесь наблюдаются как натуралистической версии «теории заговора», так и индивидуальные ксенофобские убеждения. В качестве весомого примера сошлемся на случай А. Гитлера. В так называемой «библии нацизма» — «Моя борьба» он достаточно подробно рассказывает об истоках своего антисемитизма. Живя в Линце, будущий фюрер фактически не сталкивался с еврейской диаспорой. Те же немногие евреи, с которыми ему приходилось общаться, представляли собой ассимилированный вариант европейского еврейства, то есть внешне не отличались от прочих «добропорядочных» немцев. Только переехав в Вену, Гитлер смог увидеть евреев «настоящих»: «Проходя однажды по оживленным улицам центральной части города, я внезапно наткнулся на фигуру в длиннополом кафтане с черными локонами. Первой моей мыслью было: и это тоже евреи?»270 Идентификация евреев становится возможной только при наличии ярко выраженных внешних черт, служащих границей, отделяющих один этнос от другого. Наиболее сильным, биологически заданным маркером подобного разделения служит обращение к обонянию. Продолжим цитирование «нацистской библии»: «Что касается нравственной чистоты, да и чистоты вообще, то в применении к евреям об этом можно говорить лишь с большим трудом. Что люди эти не особенно любят мыться, это можно было видеть уже по их внешности и ощущать, к сожалению, даже с закрытыми глазами. Меня по крайней мере часто начинало тошнить от одного запаха этих господ в длинных кафтанах»271. 165
То, что указанная ссылка на обоняние (присутствующая также и в высказывании Лавкрафта) — наиболее архаичный и поэтому весьма сильный способ различения свой/чужой, свидетельствует и текст отечественного конспиролога: «О какой культуре евреев можно говорить, если, по выражению одного сиониста, «израильским Евам отведена роль вьючных животных и родильных машин». Или еще: где появляется и начинает проживать еврей, то оттуда хоть беги, поскольку обнаруживается исчезновение гигиены и появление грязи и вони. Может быть, в Израиле чисто? Отнюдь. Туристов всегда поражает, что город Вифлеем, где родился Христос, содержится в невероятной грязи»272. Отметим, что аргументация автора, направленная против евреев, носит двойственный характер. Слова «безымянного сиониста» о печальной судьбе женщин в еврейском мире у автора не вызывают бурной реакции, не становятся поводом к дальнейшим размышлениям. Они выполняют роль иллюстративного материала, достаточно отвлеченным подтверждением общего тезиса о порочности евреев. Вторая часть высказывания, усиленная экспрессивной лексикой («грязь», «вонь»), отмечена ярко выраженной субъективностью, не оставляющей сомнений в авторской позиции. Заметим, что в некоторых случаях ксенофобские проявления могут содержать в себе элементы, соотносимые с «теорией заговора». Обратится для подтверждения этого положения к деятельности Британского союза фашистов (БСФ), возникшего в Великобритании в тридцатые годы прошлого века. В агитационной работе БСФ значительное место занимала антисемитская пропаганда, с помощью которой руководители партии стремились привлечь в ряды союза представителей среднего класса. На страницах изданий БСФ, в публичных выступлениях его лидера О. Мосли звучали многочисленные обвинения в адрес проживающих в Англии евреев. Отечественный исследователь БСФ пишет о характере обвинений следующее: «Идеологи Союза фашистов стремились доказать всевластие и антибритан- 166
ский характер деятельности евреев, обвиняли еврейских финансистов в том, что они вкладывают деньги за пределы страны и тем самым не способствуют развитию английской промышленности, переживавшей в первой половине 30-х годов трудные времена. Кроме того, лидеры Союза фашистов утверждали, что евреи используют потогонную систему на принадлежащих им предприятиях и применяют нечестные методы конкуренции»273. Как мы видим, конспирологические настроения являются логическим развитием реальных социальных конфликтов, затрагивающих интересы конкретных субъектов. Поэтому не случайно, что рост сторонников партии Мосли имел всегда ситуационную природу, соотносясь, допустим, с увеличением безработицы в конкретном графстве. При этом для новоиспеченных членов БСФ идеологические и конспирологические проблемы носили заведомо вторичный характер. Вступление в БСФ для большинства из них было средством решения личных проблем. Для убежденного же конспиролога его личные трудности и неурядицы — это всего лишь побочный продукт деятельности тайных обществ. Приоритетом выступает решение глобальных вопросов, нивелирующее индивидуальные моменты. Для общественного функционирования необходимо наличие внутри социума связей, являющихся следствием добровольно-нормативных отношений. Вследствие этого индивид теперь вправе выбирать или самоопределяться в качестве основного элемента социальной системы. Безусловно, что коллективные действия и в этом случае присутствуют, но реализуются с совершенно другими целевыми установками. Для подобного взаимодействия свойственно договорное отношение к тем или иным социально-политическим операциям. Их продолжительность и интенсивность зависят лишь от того, насколько субъект считает для себя выгодным и перспективным продолжение данных отношений. Обратимся к мнению В. А. Тишкова, одного из известных современных социальных антропологов: 167
«Когда индивид сталкивается с риторикой национализма... эти призывы могут не влиять на идеально рациональный субъект. Однако рефлексия на внешние призывы зависит от того, как они оформлены и в какой ситуации транслируются, а также есть ли возможность и способность у личности оценить последствия предлагаемого выбора и соотнести с другими возможными стратегиями»274. В любом случае, как мы видим, происходит ли присоединение или оно отсутствует, индивид отныне является главным элементом социальных процессов. Как это ни парадоксально, конспирология идеально вписывается в контекст социокультурной модернизации. То, что считалось элементом архаичного сознания, прекрасно адаптировалось в новых условиях информационного общества и даже обрело «второе дыхание». С чем это связано? Во-первых, напомним о сделанном нами выводе, касающемся «интеллектуальной природы» «теории заговора». Складывающееся на наших глазах мировое информационное пространство, невероятная, по меркам совсем недавних дней, скорость нахождения и передачи информации, стали идеальной средой для конспирологического творчества. Более того, именно по этой причине, как считают сами конспирологи, возможным становится полноценное разоблачение подрывной деятельности субъектов конспирологии. Достаточно ясно об этом говорит известный русский кон- спирологический автор Д. Е. Галковский. Развивая тезис о Великобритании как тайного инициатора важнейших событий как российской, так и мировой истории, он отдает должное профессионализму английских спецслужб, сумевших провести ряд блестящих тайных операций (от инспирации Первой мировой войны до развала СССР). Но в условиях развития информационного общества устаревшими и абсолютно неэффективными оказываются методы, применяемые всего несколько десятилетий тому назад: «Это хорошо продуманная и оплачиваемая система лжи, у которой есть только один недостаток. Она совершенно 168
не рассчитана на существование в условиях гиперинформационного общества с Интернетом и мультикультурным менталитетом нового поколения. Это архаика»275. «Теория заговора», как мы уже отмечали, доказала свою современность, и статус архаического артефакта ей явно не угрожает. Во-вторых, «теория заговора», как это ни странно звучит, только сегодня приобретает глобальное измерение, приобретя адекватный инструментарий. Произошедший отказ от натуралистического варианта «теории заговора», с одной стороны, оказался созвучен «духу эпохи», а с другой — отражает процесс, идущий внутри самой «теории заговора». Как мы уже говорили, конспирология достаточно динамична: это одно из объяснений ее устойчивости. Частные, авторские конспирологические теории практически всегда служат объектом жесткой, пристрастной критики со стороны самих же конспирологов. Исключение составляет свод работ «классиков», но и этот высокий статус не является гарантией абсолютного и постоянного признания. Произошедшее смещение из области расовой конспирологии на уровень социальный не подорвало внутреннего единства самой «теории заговора», ее имманентной истории. На этом процессе перехода мы остановимся более подробно, ибо он наглядно демонстрирует потенциал конспирологии, способность «вживляться» в общество на фоне самых динамических процессов. Что собственно означает подобный переход? На первом этапе развития конспирологии наличие тайного мирового заговора объяснялось наличием определенного этноса, ставящего перед собой цель достижения тотального господства. Названный тип по времени возникновения соотносился с эпохой Просвещения, совпадая с ней не только хронологически, но и используя методологические наработки XVIII в. Содержательно «теория заговора» замыкается на двух взаимосвязанных схемах. В первой субъектом заговора выступают масоны, во второй — евреи. Нередко эти субъекты объединялись, что прослеживается в работах многих конспирологов позапрошлого и начала 169
прошлого века. Причем эта связь не была результатом случайного, произвольного выбора, но достаточно жестко соотносилась с натуралистическим вариантом конспиро- логии. Если в еврействе подчеркивалась расовая чуждость европейскому миру, что с неизбежностью вело к «тайной войне еврейской расы» против европейских народов276, то масонство становилось носителем космополитического начала. Космополитизм в трактовке натуралистической конспирологии лишался любых расовых, а тем более национальных черт, что и служило маркером его социальной опасности. Отказ от расовой самоидентификации при наличии разветвленной системы лож, то есть тайных обществ, с фатальностью обрекает масонство на противостояние социальному большинству. В этом противостоянии масонство и еврейство, несмотря на свое внешнее несовпадение и даже противоположность, оказываются естественными союзниками. Первая проверка подобного союза — Великая французская революция — демонстрирует эффективность подобной связки. Приведем слова, наверное, самого известного французского конспиролога XDC в. Э. Дрюмона, сказанные по поводу возможности несовпадения деятельности масонов и евреев: «Герцог Орлеанский, глава французского масонства, открыто вступивший в заговор против своего двоюродного брата, не мог отговориться незнанием; он был в близких сношениях с евреями и знал, что они были руководителями масонства. Граф Глейхер в своей книге «Достопримечательные события» рассказывает, что во время путешествия герцога Орлеанского в Англию он получил от раввина Фальк-Шека перстень-талисман, кайнаот, который должен был доставить ему престол»277. Контроль евреев над масонством служит еще одним доказательством весомости расового фактора; братство «вольных каменщиков», отказавшись от расовой самоидентификации, ничего не смогло противопоставить еврейской экспансии. Обратим далее внимание на многочисленные обвинения масонов в антихристианстве, ставшие почти 170
традиционными в «теории заговора». На наш взгляд, подобные обвинения демонстрируют не столько приверженность конспирологов натуралистического направления к религии, сколько служат средством акцентирования выхода масонства за пределы устоявшейся социальной общности, в которой расовые, культурные и религиозные маркеры образуют детерминанту. Христианство с неизбежностью «привязывается» к тому, что Шпенглер в «Закате Европы» называет гештальтом европейского мира, лишаясь значительной степени изначальной метафизичности и интернациональности. Почему же связка «евреи — масонство» теряет актуальность для «теории заговора»? Здесь есть несколько причин. Первая из них заложена в зримом противоречии внутри расовой версии «теории заговора». Стремясь к максимальному этническому дистанцированию, подчеркивающему взаимную чуждость евреев и европейцев-арийцев, конспирологи игнорируют ассимиляционные процессы, строя «чистую модель» конспирологической вселенной. Парадоксально, но многие представители расового направления при попытке эмпирического анализа фактически подрывают собственную концепцию. Тот же Дрюмон, утверждая о наличии «еврейского заговора» против Франции, приходит к выводу о неоднородности современной «еврейской расы». Он делит ее на две ветви: «северную» и «южную». Принцип разделения носит ярко выраженный социокультурный характер: «южная ветвь» испытывает мощное воздействие романской, преимущественно французской культуры, «северная ветвь» формируется под влиянием немецкой культуры. Оказывается, что, несмотря на изначальную порочность, «южные евреи» сумели воспринять элементы французской культуры и ментальности: «Южный еврей примешивает к своим финансовым предприятиям хоть каплю поэзии; он отнимает у вас кошелек — того требует племя, но в силу соображений, не лишенных известной возвышенности. Подобно Миресу, Мильо и Перейре он 171
водит знакомство с учеными, издает газету, в которой иногда пишут по-французски, ищет общества литераторов и считает за честь видеть их за своим столом»278. «Северные евреи» добавляют к своим отрицательным расовым чертам влияние немецкой культуры, которое усугубляет общую негативную картину. Автор рисует весьма отталкивающий портрет «северного еврея»: «В нравственном отношении тщеславен, невежествен, стяжателен, неблагодарен, подл, низкопоклонен и нагл; по наружности он грязен, оборван и покрыт чесоткою»279. Получается, что южный тип евреев при всех оговорках демонстрирует позитивные трансформируемые характеристики именно как следствие влияния французской культуры, что, по существу, противоречит расовой доктрине, доказывающей статичность, фатальную заданность расовых свойств. Еще раз подчеркнем это, сославшись на слова русского конспиролога начала прошлого века: «Расы отличаются друг от друга столь коренными, безусловными и неустранимыми признаками, что игнорировать их существование немыслимо. Устойчивость расовых типов, в свою очередь, настолько сильна и непоколебима, что перемена среды решительно бессильна нивелировать их, наглядным тому доказательством служит в особенности еврейство» . Желая подчеркнуть различие между двумя ветвями европейского еврейства, Дрюмон связывает «тайную войну» против французской нации с происками «северных евреев»: «Еврейская пресса и банк взяли Гамбетту под свое покровительство и прославили маленького секретаря Кре- мье великим человеком только потому, что, несмотря на свое итальянское имя, он был еврей немецкого происхождения»281. Следует отметить, что «непоследовательность» позиции Дрюмона не следует понимать как некоторое исключение в расовой конспирологической мысли конца XIX в. Конспирологическая мысль на первом этапе своего существования носила ярко выраженный натуроцентри- ческий характер. Хронологически мы можем заключить 172
данный период в рамки столетия: от середины XIX в. до середины прошлого, XX в. Расовые, этнические особенности определяли, по мнению авторов «теории заговора», схему тотально неизбежного исторического противостояния тех или иных народов. Аргументация биологического толка активно присутствует в работах весьма широкого спектра. Расовые аргументы используются в ряде работ, внешне посвященных религиозной проблематике. Обращение конспирологических авторов к этому вопросу определено важной внутренней проблемой «теории заговора» того периода. Говоря о противостоянии «белой расы», конспирологи среди определяющих качеств европеоидов особое внимание уделяют христианству, понимаемому как предикат «белой расы». Сложность возникает при обращении к историческим корням христианства, которое объективно возникает внутри мессианского движения иудаизма и первоначальной средой которого выступает еврейское население Палестины. Краткое обоснование этой проблемы отражено в словах Д. Рида: «Утверждение, что «Иисус был евреем», постоянно употребляется в наш век с политическими целями. Им часто пользуются для заглушения возражений против влияния сионистов в международной политике и захвата Палестины, ибо раз Иисус был евреем, то нельзя христианам протестовать против того, что делается во имя евреев»282. Данные факты являются неприемлемыми для натуралистического варианта «теории заговора», действительно затрудняя «возражения» и «протесты», и вынуждают ее авторов заняться пересмотром истоков и истории христианства для создания их «адекватной», «первозданной» версии. Обратимся к сочинению Д. Коннера «Христос не был евреем», которое является своеобразной квинтэссенцией данного подхода как с методологической, так и с содержательной стороны. Ставя перед собой задачу открыть истинную историю возникновения христианства, автор определяет ее важность помимо необходимости собственно исследовательской, с конспирологической позиции: «Ак- 173
туальность темы возрастает в связи со все усиливающимся наступлением еврейской расы на весь христианский мир»283. Это наступление сопровождается, по мнению автора, спекулятивными ссылками на иудаистские истоки христианства, что в корне неверно. Качественное различие между иудаизмом и христианством заключается в характере культов, если первый представляет собой «тайный и закрытый расовый культ», то есть собственно тайное общество в конспироло- гической интерпретации, то христианство ориентировано на создание открытого этического культа. Система доказательств Коннера строится на допущении биологически нееврейского происхождения Христа, что тем самым решает натуралистический подход его внутреннего противоречия, так как принимая во внимание культурологические, собственно религиозные аспекты христианства, нельзя не признать их внутреннюю связь с иудаизмом. «К счастью, помимо генеалогического, есть еще историко- расовый подход, который расширяет и облагораживает тему, придавая ей достойную значимость, и устраняет ошибочные генеалогические обоснования»284, — объясняет свой выбор Коннор. Авторские аргументы базируются на признании Галилеи в качестве неиудейской территории, населенной представителями арийской расы. Используя данные антропологии и археологии, автор рисует картину тотального противостояния Христа еврейскому окружению: «В течение всего служения Христа он находил множество случаев отозваться похвально о галилеянах в отличие от их еврейских соседей и иногда в ущерб последним»285. Для Д. Рида возражения против еврейского происхождения Христа концентрируются в трех положениях: религиозном, политико-географическом и расовом, причем два последних положения, несомненно, внутренне связаны и взаимодополняемы. Галилея — родина Христа — не являлась частью Иудеи, была политически изолирована, имела собственного римского наместника. Рождение же Иисуса в иудейском Вифле- 174
еме имеет лишь политическую причину, заключающуюся в путешествии беременной Марии для участия в объявленной переписи. Для ортодоксальных иудеев Галилея не была территорией с идентичной религиозной составляющей, что отражено даже в ее названии — древнееврейское «Галил» означает «область язычников». «Смешанные браки между жителями этих двух стран были запрещены, и еще до рождения Христа Симон Тарсис, один из Маккавейских князей, насильно переселил всех проживающих в Галилее иудеев обратно в Иудею. Другими словами, и по расе, и политически галилеяне и иудеи были различными народами»286. Как мы можем заметить, сам способ мышления сторонников натуралистической версии «теории заговора» восходит непосредственно к вышеупомянутым дискуссиям между полигенистами и моногенистами в XVIII в. Хотя Коннор, как и другие сторонники натуралистической конспирологии, всячески подчеркивают свою личную религиозность, стремление следовать освященным веками христианским канонам, их отношение к религии является не столь однозначным. Во-первых, преобладание аргументов объективно-научного характера свидетельствует о том, что собственно религиозные доказательства утрачивают фундаментальность, вскрывается их недостаточность в контексте рационалистического мышления. В данном случае частое и настойчивое обращение к христианству, его истории и священным текстам служит важной, но все же лишь дополняющей частью по отношению к естественнонаучному базису. Во-вторых, сфера сакрального «перекрывается» следующей из естественнонаучной установки логикой, что делает сами ссылки на библейские источники избыточными, значение последних все более смещается в область функции эстетической, призванной более украшать текст, чем определять его содержание. Эти весьма непростые отношения между сущностью «теории заговора» и теми авторами, которые позиционируют себя в качестве «религиозных конспирологов», нередко приводят к внутренним конфликтам. 175
Схожие противоречия содержатся, например, в работах уже упомянутого выше X. С. Чемберлена. Один из классиков расовой конспирологии, он немалое место уделял обоснованию расовой дифференциации между европейцами и евреями. Принцип примата расового фактора выступает для него как основополагающий при анализе любого социокультурного явления. Приведем его весьма определенное высказывание по данному вопросу: «Человеческий интеллект должен представлять собой богатейшую градацию всевозможных степеней и родов развития, и притом как в форме индивидуального различия, так и в особенности благодаря расовому подбору. Утверждение Макса Мюллера, что между китайскими таоистами и индийскими браминами «нет никакого специфического различия» — просто чудовищно»287. Таким образом, «чудовищным» представляется любая попытка сопоставления религиозных и культурных основ этносов вне расовой парадигмы. Доминированием расового начала объясняется и особенное положение евреев, сохранивших в неприкосновенности чистоту собственной крови: «Посмотрите, с каким неподражаемым мастерством они сумели использовать закон «чистокровности» в видах распространения своего господства: родовой ствол остается неприкосновенным, ни одна капля чужой крови в него не проникает»288. В этом отношении, по мнению конспиро- лога, необходимо перенимать опыт евреев, использование которого поможет европейским народам сохранить свою идентичность. Именно утрата расовой идентичности под влиянием множества факторов — от многовекового господства католицизма в Европе с его равнодушием к расовой проблеме до распространения либеральной идеологии, — делает европейские народы особенно уязвимыми в «тайной войне», объявленной Европе евреями. Исходя из сказанного, можно было бы считать Чемберлена представителем расовой «теории заговора» в ее наиболее чистом виде. Но некоторые особенности его концепции заставляют не торопиться с поспешными выводами. 176
«Непоследовательность» позиций как Дрюмона, так и Чемберлена являлась следствием историко-политических процессов, которые были гораздо шире связки «евреи — европейцы». Западный мир вступал в «золотую эру» колониализма, подчиняя себе не только отдельные страны, но и целые материки. В этой ситуации тотального торжества западного мира, осуществленного с минимальными людскими и финансовыми потерями, расовая конспирология оказывается попросту избыточной. Ассимиляционные процессы внутри европейского еврейства, его социокультурное сегментирование с последующим возникновением «французских евреев», «немецких евреев», «российских евреев» требовали нового субъекта «теории заговора». Но это оказалось практически невозможным, учитывая зримую абсурдность возможной угрозы, допустим, со стороны африканских народов. Налицо было расовое различие, но которое не имело конспирологического потенциала. Вторая причина изменения концептуального вектора конспирологии заложена в социально-экономической динамике западного общества. Вслед за экономическими трансформациями неизбежно следовали изменения в общественном сознании. Оказалось, что складывающаяся социально-политическая система, называемая капитализмом, достаточно эвристична с позиции «теории заговора». Современный отечественный исследователь А. Неклесса, говоря об особенностях природы капитализма, с ее социальной стратегией, этическими нормами и общей мировоззренческой ориентацией, подчеркивает генетическую связь между бытованием тайных обществ и формированием новоевропейского сознания. «Изгнанные из легального мира, вынужденные обитать в нем в «масках», общаться между собой непрямым образом, сектанты вскоре обнаружили, что именно вследствие данных обстоятельств обладают серьезными конкурентными преимуществами и великолепно подготовлены для «системных операций»; иначе говоря, владеют готовым механизмом для реализа- 177
ции сговора и контроля над той или иной ситуацией, для разработки и проведения в жизнь сложных многошаговых проектов»289. Развитие этого положения мы можем найти в работах известного социолога А. А. Зиновьева. Размышляя над «феноменом западнизма», он акцентирует внимание на конспирологическом элементе развития западного общества. Исследователь подчеркивает значения понятий «внутренняя власть» и «сверхвласть», в действительности определяющих функционирование властной системы. Не отрицая элементов открытой, рыночной экономики как «фасада» западного мира, Зиновьев делает упор на изнаночной стороне западной системы власти: «Особое место в системе власти занимает совокупность секретных учреждений официальной власти и вообще всех тех, кто организует и осуществляет скрытый аспект деятельности власти»290. Тайный аспект власти, реализуемый в функционировании «секретных служб», «секретных договоров» и тайных обществ приводит к возникновению «сверхвласти» — использованию скрытых от общественного контроля рычагов власти, субъектами которой не всегда являются лица, наделенные легитимной властью. К ним относятся не только профессиональные политики, крупные промышленники и банкиры, владельцы газет и телеканалов, но и священники, университетская профессура, деятели искусства. Именно они вступают между собой в неформальные связи, не только принимая наиболее важные для общества решения, но и контролируя более низкие социальные уровни: «Эта элитарная среда существует не только на национальном уровне, но и на наиболее низких — на региональном и локальном. Она образует своего рода неформальные «директораты», контролирующие все ключевые учреждения общества»291. Не используя напрямую понятия «заговор» и «конспирология», ученый тем не менее размышляет вполне в конспирологическом контексте, рисуя впечатляющую картину тайных аспектов социальной жизни. В результате «сверхвласть» становится подлинным имманентным нача- 178
лом самого западного общества: «Она не зафиксирована и не признана как явление правовое, конституционное. Но в этом нет никакой надобности, ибо она, в принципе, есть образование качественно иного рода, чем просто политическая власть. Она аккумулирует в себе высший контроль над всеми аспектами общества, включая всю его систему власти»292. Куда более радикальную позицию в отношении генезиса конспирологии занимает известный российский ученый А. И. Фурсов. В ряде своих работ он проводит мысль об онтологической связи между конспирологией и возникновением капитализма в Западной Европе. Одной из главных черт капитализма является преодоление национально-государственных границ, которые выступают как естественные ограничители перемещения как продуктов производства, так и денежной массы, то есть собственно капитала: «Поскольку товарные цепи постоянно нарушают государственные границы, буржуазия испытывает острую необходимость в организациях наднационального, мирового уровня»293. Возникает объективная потребность в создании «тайных обществ», целью деятельностью которых выступает налаживание каналов движения капитала, сохранение его целостности и ограждение амбиций национальных государств на проведение независимой финансовой политики. Прообразом подобных тайных обществ следует считать еврейские общины, с их особым традиционным интересом к финансовым операциям и этнической сплоченностью. Постепенно выявляется высокая эффективность конспиро- логической модели, которая распространяется на многие сферы социального бытия. Исследователем вводится новое понятие, обозначающее данный феномен: «Каждый новый этап в развитии капсистемы модифицировал старые или создавал новые конспироструктуры (далее К-структуры), соответствовавшие усложняющимся задачам управления мировыми процессами, массами, с определенного этапа — информацией, культурой (психоисторией)»294. Высо- 179
кая эффективность К-структур объясняется тем, что они игнорируют традиционные механизмы принятия решений с их громоздкими процедурами и зачастую этической «на- груженностью». В настоящее время капиталистическая система представляет собой сложную систему ТНК, каждая из которых одновременно является и К-структурой с характерной для нее изолированностью, не поддающейся внешнему (государственному или общественному) контролю. Заметим, что в данном пункте картина, нарисованная Фурсовым, во многом совпадает с мнением, высказанным Зиновьевым. Причем и в первом, и во втором случае авторы уклоняются от именно конспирологического анализа, опускают эмпирические данные в пользу создания более объемного объекта исследования, в котором, в отличие от ортодоксальных представителей «теории заговора», тайные общества и их деятельность не трактуются в качестве образований, первичных по отношению к социальной структуре, но выступают в виде естественного дедуктивного продукта социального развития. Иными словами, и Фурсов, и Зиновьев не ставят перед собой цель конспирологических разоблачений. Смысл их позиции в признании объективности проблемы «теории заговора» в контексте генезиса западной цивилизации, в необходимости четкого проговаривания, социальной онто- логизации «теории заговора», выведение ее из общественной тени, если не сказать «подполья». Признавая несомненную, как бы совсем недавно сказали, прогрессивность подобного взгляда на проблему «теории заговора», необходимо указать на явно односторонний подход к толкованию самой природы вопроса. Оба автора исходят из марксистского посыла, в основе которого лежит хорошо знакомый экономический детерминизм. Тем самым из пространства «теории заговора» исключается его этническая составляющая, без учета которой наш анализ будет заведомо неполон. Сразу следует оговориться, что мы вовсе не склонны отождествлять субстанциональность капитализма с дея- 180
тельностью или восприятием в качестве таковой тайных обществ. Это бы в известной мере упрощало, примитивно детерминировало такое сложное, противоречивое явление культуры и истории, как капитализм. Но несомненно и то, что на глубинном, онтологическом уровне «теория заговора», выступая в роли уникального социокультурного феномена, обязана своим существованием качественным изменениям в общественной, религиозной, экономической жизни стран Западной Европы. Мы не утверждаем, что этнический аспект отныне полностью исключается из «теории заговора». Речь идет о произошедшем синтезе социального и этнического, когда расовая характеристика перестает восприниматься в качестве единственного источника кон- спирологического конфликта. Итак, субъектом на следующем этапе развития «теории заговора» выступает мировая финансовая система, толкуемая в качества инспиратора всех значимых социально-политических трансформаций. Среди конспирологических авторов нового поколения мы можем найти примеры осознанного отрицания натуралистических установок расовой конспирологии. Так, современный российский конспиролог размышляет об этническом составе так называемого Комитета 300, о существовании которого становится известно из одноименной работы Д. Коле- мана. Данный комитет понимается как тайное мировое правительство, стоящее за всеми важнейшими социально- политическими, культурными и экономическими трансформациями. Размах его деятельности можно представить даже по весьма неполному перечню тех явлений, которым он причастен: возникновение «Битлз» и неофрейдизма, торговля наркотиками, отставка Никсона... Итак, насколько функционирование Комитета 300 определяется этнической принадлежностью его членов? Автор отвечает на поставленный вопрос: «Да, евреи там присутствуют, но не составляют большинства в Комитете 300 и к тому же выступают не с этнических позиций, а только как представители одного из отрядов высшего эшелона финансовой олигархии Запада. 181
На таком уровне не принято руководствоваться этническими соображениями»295. Более того, интернациональная финансовая система очень рационально использует этнические особенности своих агентов: «А вот когда дело доходит до реализации их задумок, то вот тут-то привлекаемые силы и средства могут быть совершенно разные, в том числе и евреи, и еврейский капитал» . Новый политико-экономический вектор развития «теории заговора» позволил переосмыслить традиционные представления и схемы. Э. Саттон, один из виднейших современных конспирологов, в работе «Уолл-Стритт и боль- шевицкая революция» пытается опровергнуть представление о революции в России как результате осуществления «еврейского заговора». Последнее утверждение является во многом базовым для расовой конспирологии. Согласно выводам исследователя, успех большевистского переворота объясняется вовсе не активностью евреев, но прямой заинтересованностью крупного бизнеса, преследовавшего весьма прагматичные цели: «Чтобы сохранить Россию как рынок для послевоенного американского предпринимательства»297. Поэтому крупнейшие банкирские дома Америки (Томпсон, Морган, Рокфеллер) сознательно «подпитывали» советский режим, рассчитывая на последующие крупные экономические преференции. Расовая конспирология («еврейский заговор») служит средством дезинформации общественного мнения, отвлекая его от истинных участников и их мотивов: «Настойчивость, с которой проталкивается миф о еврейском заговоре, наводит на мысль, что он вполне может быть намеренным средством для отвлечения внимания от действительных вопросов и действительных причин»298. Парадокс ситуации заключается в том, что, поддерживая большевиков, американские финансисты тем самым закладывали «мину» под государственное устройство США. С неизбежностью укрепившийся с помощью американских денег, большевизм повел наступление уже на саму Америку. А. И. Фурсов в контексте рассматриваемой про- 182
блемы отмечает «фатальное» существующее противоречие между социумом-государством и финансовым капиталом: «Интересы значительной части буржуазии объективно носят наднациональный, интернациональный характер (это и есть одно из главных внутренних противоречий буржуазии, ее национально-интернациональная нетождественность самой себе)»299. Положение усугубляется тем, что государства Нового времени, сменившие феодальный тип социального устройства, функционируют как общества национальные, в которых нация является одним из главнейших объединяющих начал, нивелирующим разнонаправленность индивидуальных интересов и потребностей. Отметим, что капитализм как система экономических отношений требует благоприятной социально-политической среды, вне которой его развитие затруднено. Подобной средой становятся национально-демократические установки и практики, одной из главнейших которых является механизм выборов. Современный исследователь замечает по этому поводу: «Какими бы иными качествами ни обладала идея нации, элемент гражданственности, всеобщего волеизъявления и массового участия в делах государства присутствовал в ней всегда»300. Использование данных компонентов как мощнейшего агитационного и политического оружия позволило завершить процесс идеологического противостояния со сторонниками «старого порядка», которые вынуждены были капитулировать, оказавшись в явном меньшинстве. Но в дальнейшем демократические практики раскрывают и свою потенциальную уязвимость, которая, постепенно нарастая, в итоге становится уже зримым социальным фактором. Как замечает Ж. Бодрийяр, «Вступив в игру масс-медиа и социологических опросов, то есть в сферу интегральной схемы «вопрос/ответ», все факты политики утрачивают свою специфику. Выборная демократия — безусловно, первый социальный институт, где обмен оказывается сведен к получению ответа»301. Внешне эффективная, воспринимаемая как технически 183
адекватная, демократическая система содержит в себе глубокое внутреннее противоречие, анализ которого дает нам дополняющий аспект конспирологического «бума» на протяжении всего XX в. В своей основе демократическая процедура, помимо иных, несомненно важных значений, была призвана оптимизировать процедуру социальных интенций. Субъект — производитель социального мнения должен был обладать механизмом транслирования своего собственного мнения, без создания которого демократия невозможна как институт. Понимая значимость разработки и «запуска» подобного механизма, классики либерализма еще на заре Нового времени выводят эту проблему на одно из первых мест в своих теоретических разработках. Парадоксально, но абсолютистский тип правления более соответствует индивидуальным потребностям и интересам. В совещательных мероприятиях прежнего времени участвовали люди, которые ясно понимали цели и задачи своей работы. Дифференциация сословная и имущественная давала преимущество именно в дифференцированном подходе к решению той или иной проблемы, которая, утрачивая абстрактность, становилась ясной конкретному субъекту. В теоретическом, номинальном аспекте индивид демократического общества получает куда более широкие и важные для него права. Но реальностью становится тот факт, что принцип массовой компетентности оборачивается реальным отчуждением субъекта от принятия политико- социальных решений. Феномен профессионального политика, иллюзорно аккумулирующего желания и интенции избирателей, которые зачастую антагонистичны по отношению друг к другу, приводит к утрате «прозрачности» политических процессов для большинства избирателей. Если выразить нашу мысль в несколько «огрубленном» виде, то вышеназванную проблему можно свести к следующей формуле: демократия, требуя участия большинства в демократических процедурах, в конечном счете отсекает большинство от реального управления, так как для управ- 184
ления необходимо квалифицированное меньшинство. Современный французский исследователь замечает по этому поводу: «Действительно, принцип демократического участия в управлении строится на предположении о всеобщей компетенции, которое, как и тезис о спонтанном формировании коллективной воли, является фикцией»302. Другая не менее важная проблема, относящаяся к современной «теории заговора», заключается в следующем. Структурно, несмотря на уже отмеченное отчуждение субъекта от политической практики, решение социально- политических вопросов становится более прозрачным. В наши дни, как ни в какое время, политическое действие приближено к каждому человеку, то есть должно в идеале сопрягаться с массовым сознанием. Политические действия (выборы различных уровней, декларации партий) все более приобретают признаки полуразвлекательных мероприятий. В политических лозунгах, предвыборных кампаниях, в публичных выступлениях большинства политиков намеренно используется самая упрощенная лексика, доступная практически любому члену общества. Росту подобных настроений способствует и отношение к избирателям со стороны современных партий. Для них избиратель прежде всего есть отражение определенных социальных групп, интересы которых формируются априорно, в результате некоторой социологической выборки: начиная с семейных традиций, места жительства и даже сексуальной ориентации. Апеллирование к избирателю обходится на сегодняшний день уже без деклараций идеологического или собственно политического характера. Но, несмотря на это, все более растет уверенность современного человека, что важнейшие политические решения принимаются исходя не из интересов конкретного субъекта или социальной группы, но определяются в сфере, имеющей весьма незначительное отношение к публичной политике — сверхкрупных транснациональных компаниях, деятельность которых очень трудно контролировать со стороны общества. 185
Обозначенная дихотомия между внешней открытостью политической практики, оборачивающейся внутренней онтологической пустотой, и закрытостью корпоративно-финансовой сферы, которая становится объектом толкования, и определяет значение конспирологии на современном этапе развития.
лава 5 ПРОБЛЕМА БЫТОВАНИЯ «ТЕОРИИ ЗАГОВОРА» В РОССИЙСКОМ СОЦИОКУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ В XVIILXIX вв. Как известно, вопрос о социокультурной идентификации российского общества имеет давнюю традицию постановки, широчайший спектр предлагаемых подходов и решений, во многом благодаря чему и не находит своего окончательного ответа и поныне. К моментам, качественно осложняющим обозначенную идентификацию, мы относим следующий ряд трудностей и внутренних противоречий. Во-первых, вызывает сомнение сам предмет исследования, на роль которого предлагается целый набор понятий, комплексных определений, имеющих не только различную природу возникновения и бытования, но и нередко вступающих между собой в антагонистические отношения. Не претендуя на полноту анализа, попробуем все же выделить наиболее принципиально значимые из предлагаемых вариантов решения. Это и различные модификации идей религиозного мессианизма: от «православного мышления» (И. В. Киреевский) до причудливого религиозного технократизма Η. Ф. Федорова. Это и различные варианты, объединенные тезисом о решающем значении естественно-природных факторов и аналогий (Н. Я. Данилевский, К. Н. Леонтьев, евразийцы, неоевразийцы). Не следует упускать из вида и достаточно представительное течение, участники которого указывают на государство как на движущую силу развития российского общества. Заметим, что в рамках 187
данного подхода находится место и классическому этатизму (В. О. Ключевской, Б. Н. Чичерин) и мыслителям, негативно относящихся к государству как силе, тормозящей прогрессивное движение общества (М. А. Бакунин, И. Мечников, П. А. Кропоткин). Во-вторых, все это дополняется неизбежным имманентным «диалектизмом», который, впрочем, можно назвать эклектизмом, когда в одном концептуальном пространстве достаточно мирно уживаются теоретические аргументы, плохо сводимые к единому знаменателю различных школ, направлений и даже мировоззренческой ориентации. Более или менее свежим и известным примером тому служит отечественный вариант традиционализма, представленный А. Г. Дугиным, пытающимся «органично» соединить классический мессианский эсхатологизм с супернатуралистическим вариантом толкования истории — геополитикой. При этом не учитывается тот «немаловажный» момент, что общая «красивость» теории оборачивается ее фатальной нежизнеспособностью. Определение начала российского конспирологического дискурса является по сей день дискуссионным вопросом. «Точку отсчета» можно попытаться найти в событиях достаточно далекого от нас прошлого. Обратимся к двум событиям средневековой истории в качестве начальной ступени нашего анализа. Мы обращаемся к событиям, связанным с деятельностью ордена тамплиеров в Европе и ересью новго- родско-московских антитринитариев («жидовствующих»). Это тем более важно, что во многих конспирологических концепциях именно деятельность тамплиеров рассматривается как центральное звено всей истории тайных обществ в Европе. Внешне эти события разделяют всего лишь 150 лет, что, учитывая специфику средневековой темпоральной динамики, является совсем небольшим сроком, они обладают чертами несомненного сходства. Кратко перечислим основные моменты совпадения. В обоих случаях события происходят на фоне социально-политического движения 188
к централизации государств. Тайные общества относятся к религиозным движениям, имеющим в своих рядах представителей высших социальных слоев. Как тамплиеры, так и жидовствующие подвергались репрессиям с широким использованием административных ресурсов, включая светские и церковные. Теперь же попытаемся осмыслить оба движения, используя обозначенные нами методологические установки и принципы. Уже на первом этапе следует отметить тот факт, что движение антитринитариев имеет ярко выраженный религиозный характер. По словам современных исследователей, «Учение «жидовствующих» впитало в себя элементы разнообразных ересей, переосмысленных, однако, на основе ветхозаветной доктрины»303. Ветхозаветная традиция выражалась в радикальном отказе от идеи тринитаризма, за которым следовали такие же радикальные попытки обрядового реформирования (отрицание святости икон и крестов, монашеских институтов и т. д.). Для нашего анализа интересен следующий момент. Инициатором борьбы с орденом тамплиеров выступила светская власть. Под давлением Филиппа Красивого римский папа Климент V легитимизирует преследования ордена. И хотя обвинения носили традиционный для Средневековья религиозный характер (поклонение дьяволу, культ Бафомета, ритуальное осквернение христианских таинств), первопричиной всех событий являются политико-экономические факторы. Как известно, орден сумел к тому времени сосредоточить в своих руках значительные экономические ресурсы, выступая в роли реального и почти легального субъекта политической и экономической жизни средневековой Европы. Совсем другая картина вырисовывается при обращении к отечественной истории. Как мы уже отмечали выше, деятельность антитринитариев в основном носила религиозный характер, практически не затрагивая социальных, экономических, политических сторон жизни 189
русского общества. Хотя объективные предпосылки тому были. Среди сторонников ереси выделялась такая фигура, как Федор Курицын — влиятельнейший посольский дьяк при Иване III. Значение и роль этой фигуры становится определеннее, если вспомнить слова Иосифа Волоцкого, как раз касающиеся отношения московского государя к своему дипломату: «Державный во всем послушаше». Непосредственным итогом деятельности Курицына в качестве одного из лидеров ереси следует признать лишь написанное им «Лаодикийское послание», основная часть которого, «Литорея в квадратах», представляет собой некие грамматические таблицы, адекватное толкование которых до сих пор вызывает бурные дискуссии среди ученых-филологов. Второе наше замечание касается непосредственного влияния «жидовствующих» на социокультурный фон своей эпохи. Хотя современные исследователи утверждают, что «Вольнодумство распространилось повсеместно. Торжество «жидовствующих» было безусловным»304, реальное положение представляется нам несколько иным. Несопоставимым с масштабом деятельности ордена являлось число «торжествующих повсеместно»: по разным оценкам, их количество колебалось от 22 до 35 человек, и тот факт, что репрессии против вольнодумцев остались в рамках достаточно локального для средневековой Руси события, не нашел своего социокультурного «эха» в отличие от событий европейской истории. Следующий период возможного возникновения отечественной конспирологии относится уже к XVIII в. — эпохе исторических социально-политических событий, масштаб которых несоизмерим с рассмотренным выше эпизодом «религиозного диссидентства». Внешне история России XVIII в. располагает к возникновению конспирологическо- го дискурса. Череда дворцовых переворотов, загадочные смерти царствующих особ, резкие зигзаги во внешней политике служат явным основанием для расцвета «теории заговора». Но большинство сторонников именно этого 190
подхода представляют нам аргументы, весьма далекие от убедительности. Рассмотрим, к примеру, версию А. Зорина, представленную в его работе «Образ врага. Ода В. П. Петрова «На заключение с Оттоманскою Портою мира» и возникновение мифологии всемирного заговора против России». В центре внимания автора анализ названной оды В. П. Петрова в контексте исторических и политических реалий XVIII в. Работа, безусловно, демонстрирует и широчайшую эрудицию исследователя, выражающуюся в анализе произведения, времени написании оды, вплоть до ценнейшего указания на то, что она — «одна из самых больших петровских од. В ней четыреста семьдесят строк»305. Далее нам обещается анализ ее «средней части» (термин А. Зорина), что довольно странно выглядит с литературоведческих позиций. К сожалению, академическое литературоведение до сих пор использовало иную терминологию, где нет таких понятий. Впрочем, обратимся к конспирологической интерпретации оды Петрова, которая полнее и интереснее филологических штудий автора. Обращаясь собственно к идеологической составляющей оды, Зорин указывает на антифранцузскую интенцию произведения. Объяснение сему вытекает из особенностей мировой политики середины XVIII в., когда несколько европейских держав, включая Францию, пытались противодействовать чрезмерному, на их взгляд, усилению Российской империи. В арсенал подобного противостояния входили различные приемы: от легитимных дипломатических методов до попыток организации волнений, поиска, активной рекламы и помощи различного рода самозванцам и авантюристам. Заключение мира с Турцией, известное как Кучук-Кайнарджийский договор (1774 г.) было в этом контексте значимым, но не экстраординарным событием. Внимание же Зорина привлекает упоминание Петровым некой «тайной пружины», что становится исходным моментом конспирологической интерпретации оды. Согласно Зорину, «тайная пружина» есть не что иное, как «Королевский секрет 191
[Secret de Roi]», созданный Людовиком XV. Как отмечается: «Суть секрета состояла в том, что некоторые посвященные в него сотрудники посольств Франции в разных странах получали тайные инструкции, нередко противоречащие официальным указаниям, поступающим от министра»306. Затем следует подробный рассказ о деятельности тайной организации, включая антирусские и антианглийские замыслы правящих кругов Франции. Заметим, что в реальности эти проекты или не были реализованы или полностью провалились по причине их умозрительности замысла и авантюрности исполнения. Совсем неожиданно центр повествования смещается к фигуре небезызвестного шевалье д'Эона, более чем колоритного персонажа эпохи, в целом не бедной яркими типажами. Как известно, шевалье, продолжительное время состоявший на дипломатической службе, выполнял самые деликатные поручения Версаля, в том числе и в России, в конечном счете, сугубо из материальных соображений. Будучи в Англии, он вступает в конфликт со своим прямым начальством и становится своего рода «невозвращенцем» XVIII в. Шантажируя французское правительство реальными и мнимыми разоблачениями, в том числе и касающимися деятельности «Королевского секрета», шевалье д'Эон пытался выторговать ряд уступок преимущественно денежного характера. Все это происходило в весьма мелодраматической обстановке со всем сопутствующим антуражем: секретной передачей документов, готовящимися похищениями и побегами. Естественно, что в подобной ситуации внимание «публики» в немалой степени было обращено и на секретные операции французской дипломатии, утратившие в какой-то степени свою конспиративность. В этот момент Зорин в своих рассуждениях вступает в область предположений и гипотез. Согласно его интерпретации, находясь в Лондоне во время скандала с бумагами «Королевского секрета», В. П. Петров переносит в контекст оды обозначенные политические реалии. Затем, желая под- 192
крепить конспирологический аспект творения Петрова, Зорин обращается к возможной масонской подоплеке оды. Процитируем соответствующий отрывок: «Ив малых заключенных сферах Творят велики чудеса; Огней искусством Прометеи, Пременой лиц и дум Протеи; Сердец и счастия ловцы; Предосторожны, терпеливы, Неутомимы, прозорливы, Как куплю деющи пловцы». «Пловцы» оказываются связанными с Британской Ост- Индийской компанией, в руководстве которой большое влияние имели масоны. «Ловцы счастия» возвращают нас вновь к авантюристу д'Эону, вступившему в Лондоне в масонскую ложу. Тем самым схема, замкнувшись, обретает единство. Осознавая, несмотря на ряд интересных и глубоких замечаний, что его концепция страдает ярко выраженной искусственностью, Зорин делает вывод с известной осторожностью: «Похоже, что Петров был первым российским литератором, усмотревшим в распространении масонства угрозу государственным интересам России»307. Первые проявления конспирологических настроений в русском обществе мы можем соотнести с последними годами правления Екатерины II, совпавшими с событиями Французской революции. Сама атмосфера русской истории второй половины XVIII в. внешне почти идеальна для определения ее в качестве исходного момента отечественного конспирологического дискурса. Многочисленные дворцовые перевороты, заговоры, удавшиеся и малоудачные, оказали колоссальное воздействие на развитие России. К этому следует добавить, что многие исследователи к тому же указывают на причастность к возникновению конспирологического дискурса масонского движения и реакцию на него со стороны традиционного массового сознания: «В российской интерпретации масонская мифология почти сразу же слива- 193
ется с традиционными представлениями о тайном заговоре против России, который плетется за ее пределами»308. Но на наш взгляд, подобная интерпретация страдает некоторой однобокостью, заданностью. Действительно, в ряде дошедших до нас источников масонство характеризуется крайне негативно («Псальма на обличение франкмасонов», вошедшая в «Письмовник» Курганова и т. д.). Следует также отметить антимасонский настрой публицистических и драматических произведений самой Екатерины П. Но при этом необходимо обратиться к содержанию и особенностям названных источников, выявив специфику их антимасонства. «Изъяснение некоторых известных дел проклятого сборища франкмасонского» — наиболее обширный, содержащий более 200 строк, антимасонский стихотворный текст середины XVIII в. Масонство предстает в данном тексте как явление абсолютно инфернального характера. Изображается картина демонологического шабаша: Тут молодцы до девиц устрояют хоры, Взыграют в скрыпицы, ударят в волторы, Там пляшут и танцуют быстрыми ногами, И друг друга целуют, объемля руками; Садятся их общества все за стол едины, Проводят торжество, пия разны вина309. Достойный зачин находит свое продолжение в последующих описаниях. Кроме предосудительных плясок «быстрыми ногами» масоны обвиняются в чревоугодии, сексуальных перверсиях (гомосексуализм, инцест, групповой секс). За подобными красочными описаниями антихристианская сущность масонства практически полностью поглощает возможный конспирологический подтекст их написания. В итоге антимасонская конспирология сводится к хорошо знакомому нам отечественному культурному антизападничеству XVIII в. Следует напомнить, что социокультурный вектор данной эпохи был определен реформами Петра I, движением к культурной и политической вестернизации. Поэтому анти- 194
масонские настроения следует рассматривать, скорее, как реакцию на еще одно «вторжение» европейской культуры, чем как проявление «теории заговора». Антиевропейское, протославянофильское движение самоидентифицировало себя в двух направлениях. С одной стороны, утверждалась концепция самобытного пути развития России (полемические выступления М. В. Ломоносова против диссертации Г.-Ф. Миллера «О происхождении имени и народа российского», трактат В. К. Тредиаковского «Три рассуждения о трех главнейших древностях российских», труды И. Н. Болтина). С другой стороны, противодействие экспансии западной культуры во многом формировалось как борьба с галломанией, в контексте которой франкмасонству отводилась немалая роль, но не конспи- рологического, а по большей части социокультурного характера. Сатирико-иронические выпады царствующей писательницы в адрес масонства имеют несколько иной источник, но тоже не конспирологического характера, и верифицируются, скорее, с общей просвещенческой установкой екатерининской эпохи. Масоны здесь предстают в знакомой роли шарлатанов и обманщиков, дурачащих простодушных обывателей, дополняя хорошо нам знакомый ряд фонвизинских типов. Ситуация изменилась коренным образом после июля 1789 г. Поначалу восприняв революционные события в Париже достаточно спокойно, так как в политическом аспекте ослабление Франции, мягко говоря, не противоречило российским интересам, спустя короткое время Екатерина начинает проявлять беспокойство. Объясняется это опасением того, революционные настроения, не ограничиваясь территорией Франции, начинали с опасной скоростью распространяться по всей Европе. Тогда и появляется конспи- рологическая трактовка Французской революции. В работе Я. И. Булгакова «Записки о возмущении Польши», видного дипломата екатерининской эпохи, посла в Варшаве, уже утверждается следующее: «В Европе, по-видимому, учини- 195
ли уже заговор всех обществ и возмущения всенародного спокойствия»310. Еще более острой реакция была на известие о казни Людовика. Вот как об этом говорит статс-секретарь Екатерины II А. В. Храповицкий: «С получения известия о злодейском умерщвлении Короля Французского, Ее Величество слегла в постель, и больна и печальна»311. Совокупность всех этих факторов привела к ужесточению политики в отношении масонства и масонских организаций в Российской империи. Возникает своего рода масонский психоз, выразившийся в частности в том, что к известным обвинениям в адрес А. Н. Радищева («бунтовщик хуже Пугачева») было своевременно добавлено обвинение в том, что автор «Путешествия из Петербурга в Москву» принадлежит к ложе мартинистов312. «Теоретическим» основанием и одновременно подтверждением подобных тревог послужили весьма оперативные переводы живых классиков антимасонской литературы: Баррюэля и Робайсона. Первому из них выпала честь быть переведенным сразу в двух вариантах313, что свидетельствует по крайней мере о живом интересе и актуальности обозначенной темы для русского, весьма немногочисленного в то время культурного сообщества. Репрессии затронули такую известную фигуру, как Н. И. Новикова, ставшего в глазах своих современников, да и потомков жертвой излишней подозрительности Екатерины. Теперь необходимо определиться с выводом: являются ли антимасонские настроения и политические репрессии в отношении к деятелям русского Просвещения условиями, позволяющими нам говорить о возникновении конспиро- логического дискурса в отечественном социокультурном пространстве на переломе XVIII-XIX вв.? Выскажем предположение, что подобное утверждение будет не совсем верным. Это основывается на следующих аргументах. При всех внешних признаках конспирологиче- ского дискурса мы имеем дело с несколько иным явлением. Объяснение этому находится в раскрытии характера быто- 196
вания масонства на отечественной почве. Первые масонские организации возникают в России еще в 1731 г., но состоят целиком из англичан, живших в России. Вплоть до начала 1760-х гг. масонство не получает широкого распространения, являясь более чем экзотическим продуктом для русского общества. Так, достоверно известно, что за 1741-1750 гг. подтверждается существование только одной ложи, носящей символическое название «Скромность», основанной в 1750 г. в Санкт-Петербурге. В последующее десятилетие, также в столице, возникает еще одна ложа — «Три звезды». Если учитывать, что с 1741 по 1792 г. в России было открыто 66 лож, то естественным будет говорить о всплеске масонской активности во второй половине XVIII в. Ситуация коренным образом изменяется как раз с восшествием на престол Екатерины II. При ней процесс создания новых масонских лож значительно активизировался. Приведем, опять-таки, некоторые цифры. Только в 1771—1776 гг. было основано 16 лож различных систем. Особенностью русских масонских организаций было присутствие в них большого числа иностранцев. По подсчетам Т. А. Бакуниной-Осор- гиной, на 1731 русского приходилось 1536 иностранцев, что свидетельствует о высокой степени интегрированное™ русского масонства в международную масонскую систему. Хотя с другой стороны, эти же данные могут указывать, что масонство представляло собой некоторый вариант «клуба» для иностранцев, находившихся в России. Для конспироло- гии же необходим элемент двойственности, о котором мы уже говорили: субъект заговора не должен обладать внешней конспирологической природой. Напротив, он должен приспособляться к социальному окружению, представляя собой его усредненный элемент. Несомненно, что политика Екатерины, ее терпимое отношение к масонству объяснялись несколькими причинами практического характера. Во-первых, они соответствовали желанию императрицы играть большую роль в жизни Европы, налаживать тем самым неформальные 197
связи, без которых невозможна любая долговременная политика. Во-вторых, масонство в те десятилетия, как мы показали это на примере Франции, становится модным в европейских державах. Екатерина, заботившаяся о своем реноме просвещенной императрицы, не могла не учитывать данный фактор. Возникает вопрос: насколько масонство глубоко укоренилось на русской почве, затронуло различные социальные, политические, культурные основы? По данным той же Бакуниной-Осоргиной, социальный состав русского масонства конца XVIII — начала XIX вв. представлял собой следующую картину. Всего количество русских масонов определяется в 3267 человека. Данные отсутствуют о 435 из них. Самую большую социальную группу — 1078 человек — составляли военные. Вторыми по численности следуют чиновники различных ведомств — 513 человек. Социальная группа, которую мы сегодня называем интеллигенцией (ученые, литераторы, преподаватели, музыканты, художники) включала в себя 501 человека. Высшими государственными чиновниками были ПО масонов. Наконец, 34 персоны являлись придворными того или иного царствующего лица314. О том, что масонство не представлялось для наших соотечественников XVIII в. абсолютной социокультурной ценностью, свидетельствует следующие, несколько курьезные, но показательные факты. П. И. Меллисино, один из старейших и уважаемых масонов, лично от императрицы получает указание о запрете масонской ложи. Не впадая в отчаяние, заслуженный артиллерийский генерал «учредил под своим председательством «Филадельфийское общество», которое составилось из молодых столичных развратников и имело целью предаваться всевозможным беспутствам»315, мало чем отличающееся от уже существовавшего в то время скандально известного «Евиного клуба». Последний представлял собой откровенную пародию на тайные общества. Оргиастическое бытование общества подкреплялось пародийным же «теоретическим» обоснова- 198
нием: дворянам необходимо поддерживать чистоту крови, поэтому сексуальные излишества в хорошем обществе способствуют лишь сохранению благородного сословия316. Другие примеры не менее показательно демонстрируют степень «трепетного» отношения русских масонов к масонским обрядам и традициям. Сенатский канцелярист Ильин так описывает один из эпизодов кутежа — кстати, что характерно — с участием полицейского офицера: «Были все пьяны от пунша и шалили много, из комнаты Осипова, тут же на дворе в стоящие пустые покои шли церемонией, иной в кафтане, а иной без кафтана. Передний с чашей, наполненной пуншем, а за ним идущий — с лимонами, с ложкой и с сахаром, потом третий с чашками»317. Та легкость, и даже легкомысленность, с которой даже авторитетные русские масоны отказывались от своих «убеждений», пародийно обыгрывали высокие масонские ритуалы, убедительно доказывает тот факт, что для подавляющего числа участие в масонском движении было не более чем кратковременной модой или средством ускорения профессиональной карьеры. На это указывает в отдельном положении своей докторской диссертации Г. В. Вернадский: «Масонские ложи, представляя организацию взаимопомощи братьев, были, до известной степени организацией чиновничества, обеспечивая братьям быстрое восхождение по служебной лестнице»318. Таким образом находит объяснение факт большого присутствия среди масонов чиновничьего сословия, скорее всего игнорирующего потенциальную конспирологическую природу деятельности масонства. Исходя из сказанного, мы можем не согласиться со словами современного западного исследователя: «Наверное, нигде в Европе масонство не сыграло такой большой роли в развитии культурной жизни на протяжении целых трех, а то и четырех поколений, как в России»319. Ссылки на бедность и невыразительность отечественной культуры или «отсутствие православных богословских и пиетистских сочинений, написанных доступным мирянину языком и стилем, которые 199
бы обладали достаточной научной строгостью или эмоциональной глубиной»320, также рождают ряд вопросов... В качестве возражения можно спросить: насколько масонство обогатило «бедную и невыразительную» отечественную культуру? Насколько вообще была актуальна потребность в «научных» и одновременно «эмоциональных» пиетистских сочинениях? На наш взгляд, в этом случае мы сталкиваемся с типичной социокультурной аберрацией. Объяснение формально схожих, соположенных явлений базируется на единственном положении универсального характера, реально обладающем локальной истинностью. Перечисленные английским исследователем социокультурные приметы являются абсолютно правильными при их применении к условиям западноевропейских социумов. Действительно, пиетистские богословские искания свойственны Европе того времени, особенно для ее протестантской части, что и способствовало развитию масонства. Участие интеллигенции XVIII в. в масонстве, а здесь фигура Новикова является достаточно типической и символической, имеет двоякое объяснение. С одной стороны, «разночинное» сословие стремилось выйти за границы своей социальной страты, приобрести полезные знакомства, потенциальных покровителей и меценатов. В то же время не следует забывать о том, что, употребляя понятие «интеллигенция» в контексте социокультурной ситуации екатерининской эпохи, мы совершаем сознательное упрощение, ибо интеллигенция как таковая еще не возникла. То есть в отличие от Западной Европы в России в тот период не существовало мощных интеллектуальных объединений, с их коммуникационными сетями, сформировавшимся социально-политическим дискурсом. Поэтому и тайные общества и, главное, реакция на их существование в отечественном культурном, политическом климате коренным образом отличались от европейских социокультурных процессов. Обратимся теперь более подробно к причинам ареста и последующего заключения Н. И. Новикова и попытаемся 200
понять, насколько они сопряжены и отражают конспиро- логические настроения тех дней. Напомним, что Новиков сыграл важнейшую роль в культурном развитии России и как издатель сатирических журналов, и как книгоиздатель, благодаря усилиям которого книги стали доступны более широкому кругу читателей. Но кроме просветительской и книгоиздательской деятельности Новикова интересовали проблемы духовно-нравственного плана. Духовные искания приводят Новикова к И. Г. Шварцу, видному масону и деятелю русского Просвещения. Уже вместе они составляют нечто вроде плана культурно-религиозной деятельности. План включал в себя следующие моменты: « I) делать общеизвестными правила хорошего воспитания; 2) издавать полезные книги, поддерживая тем и типографское предприятие Новикова; 3) выписывать из-за границы способных учителей или, что еще лучше, — воспитывать русских преподавателей»321. Внешне обвинения были построены на том, что нови- ковская типография выпустила «Историю о страдальцах соловецких», анонимное сочинение, посвященное движению раскольников, которые описывались в сочувственных тонах. Именно данное издание послужило причиной Указа Екатерины II князю А. А. Прозоровскому о проведении обыска в домах, принадлежащих Новикову, на предмет выявления там подпольной типографии322. Симптоматично, что вопрос об издании «Истории...» даже не поднимался во время следствия; исполнив свою роль, он оказался неактуальным ни для следствия, ни для императрицы. Репрессии против масонов и, в частности, московского кружка Новикова находят свое объяснение в том, что часть русских масонов, включая Новикова и сподвижников, были втянуты в сложную дворцовую интригу, включающую «закулисную» борьбу Екатерины II со своим сыном, будущим Павлом I. В этой борьбе масоны играли принципиально подчиненную роль, выполняя чаще всего второстепенные задания, о сущности которых сами не имели ясного пред- 201
ставления. Так, в своих сношениях с двором Фридриха- Вильгельма Павел активно использует в качестве курьеров видных масонов М. И. Багрянского и А. М. Кутузова. Поэтому не можем не согласиться со словами Г. В. Вернадского: «Сношения с цесаревичем и его берлинскими друзьями, конечно, и погубили Новикова, подвергнув разгрому весь кружок»323. Центральное место в допросах Новикова (мы можем судить о них по сохранившимся протоколам) занимают темы, связанные с его контактами с опальным цесаревичем. В контексте выявления связей с Павлом I всплывают вопросы, как сейчас говорят, о легитимности источников доходов Новикова и его компаньонов. Естественно, затрагиваемые масонские темы не привлекают внимания следователей, для которых куда более важными остаются темы дворцовых и околодворцовых интриг. Обратим внимание также на особенности мировоззренческой позиции русского масонства. Выше мы уже отмечали, что для значительного количества лиц участие в масонстве объяснялось соображениями карьерного или даже развлекательного характера. Но как выглядела ситуация с теми, кто руководствовался в масонской деятельности идейными принципами и устремлениями? Любопытные факты открываются при рассмотрении тех источников, которые формировали мировоззренческие позиции русских масонов. Так, состав библиотеки известного русского масона И. П. Тургенева открывает совсем неожиданную сторону его интересов. Тематика и содержание работ, представленных в библиотеке, весьма существенно изменяют наши представления о русских розенкрейцерах как о типических представителях отечественного Просвещения, с присущими им антиклерикальными тенденциями. Значительная часть библиотеки содержит сочинения католических иезуитских авторов. При этом тематика работ достаточно разнообразна: от католической апологетики, мистических сочинений до книг дидактического и морально-нравственного характера. Среди авторов явно выделяются такие фигуры, как 202
оппонент Вольтера — аббат Ноннот, а также Ж. Н. Гру, Б. Бодран, Ж. Рейра. Неслучайность или субъективизм подобного подбора литературы снимается тем, что часть книг была подарками, сделанными лицами одного с И. П. Тургеневым идейного круга. Например, сочинение Жана Николя Гру «Черты истинного благочестия» было подарено Тургеневу известным масоном И. П. Лопухиным. В совокупности подобные факты свидетельствуют о мировоззренческой открытости русских розенкрейцеров к различного рода духовно-религиозным объединениям, отказе от узкой партийной закрытости. Нельзя не согласиться в данном контексте со словами современного отечественного исследователя по поводу идейных особенностей русских мистиков Нови- ковского кружка: «Основа духовного облика подобного типа — настойчивый и неуклонный поиск «крупиц истины», разбросанных в многообразных явлениях действительности, открывающихся сознанию. Многогранность религиозных интересов московских масонов, обращенных практически ко всем направлениям современной им религиозной мысли, средневековью, тайным учениям, — весьма интересное явление, заслуживающее интерпретации и изучения»324. Синтез изложенных доводов дает нам возможность говорить об отсутствии конспирологического дискурса в конце XIX в. Антимасонские репрессии находят свое объяснение в конкретных политических событиях того времени. Конечно, историческое, хронологическое сопряжение личной борьбы Екатерины II с Павлом I с европейской реакцией на Французскую революцию было оперативно использовано первой. Но в данный период общественное сознание масонские организации не связывает с тайными обществами как таковыми. Само отечественное масонство весьма остро, негативно восприняло не только эксцессы в ходе революции, но и, в конечном счете, идеологическую составляющую французских событий. Один из лидеров русского масонства, уже упомянутый И. В. Лопухин, в 203
1794 г. издает работу, название которой точно отражает ее содержание — «Излияния сердца, чтущаго благодать единоначалия и ужасающегося, взирая на пагубные плоды мечтания равенства и буйной свободы». Равнодушие к прелестям «буйной свободы» в среде русского масонства заставляет даже авторов, подчеркивающих ее социально-политическую активность, признать следующее: «Исследователи единодушны в том, что идеи эмансипации крепостных и введения демократических учреждений были чужды русскому масонству екатерининского времени»325. Все приведенные примеры служат убедительным доказательством об отсутствии в отечественной социокультурном пространстве XVIII в. конспирологического сознания. Даже такой потенциально продуктивный объект «теории заговора», как масонство, не стал детонатором для развития отечественной конспирологии. Поэтому следует обратиться к анализу следующего за этим веком периода и попытаться обнаружить истоки отечественной конспирологии в XIX в. Больший интерес вызывают события в начале 1831 г., имевшие место на самом верху российского общества. Именно тогда князь А. Б. Голицын подает на имя Николая I доклад о тайных обществах, действующих в Российской империи. Нельзя сказать, что данный факт не вызывал интереса со стороны исследователей как прошлого, так и настоящего времени. Н. Шильдером еще в конце ХЕХ в. были опубликованы важные материалы, касающиеся причин и последствий доклада Голицына. Среди современных работ на эту тему отметим публикации того же А. Зорина и фундаментальный труд Я. А. Гордина «Мистики и охранители». Предваряя непосредственный анализ концептуальных построений одного из первых отечественных «конспирологов», следует обратиться к особенностям эпохи начала XIX в., без учета которых наше исследование не может считаться полным. Князь Александр Борисович Голицын принадлежал к одному из знатнейших родов страны, давшему истории многих выдающихся деятелей (фельдмаршал М. М. Го- 204
лицын, глава верховного тайного совета Д. М. Голицын). Сам А. Б. Голицын также входил в элиту того времени. Участник Отечественной войны, генерал-майор и, наконец, флигель-адъютант, он был весьма заметной фигурой александровской, а затем и николаевской эпохи. Как отмечают современники, князь отличался религиозностью и склонностью к мистицизму326. Мистицизм, сыгравший не последнюю роль в событиях 1831 г., в первой трети XIX в. не был явлением исключительным для социокультурного климата российского общества. Сама фигура Александра I, особенности его личности способствовали подъему интереса к различного рода мистическим и оккультным учениям и концепциям. Будучи человеком, получившим космополитическое образование и не стремившимся поддерживать национальную форму религии, Александр I объективно способствовал неофициальной или полуофициальной реабилитации масонства в России, находившегося под запретом после Французской революции. С другой стороны, сам государь испытывал живейший интерес к мистико-ок- культным учениям той поры. Среди писателей-мистиков, произведения которых находят распространение и адептов в России, мы можем встретить как имена знакомые и в наше время: Я. Беме, Сен- Мартена, Эккартсгаузена, так и фигуры, не пережившие своей эпохи: Гийон, Мамбрини, Юнг-Штиллинг. Подобные настроения получили естественное свое усиление после Отечественной войны. Как пишет исследователь данной проблематики XIX в. И. А. Чистович: «В девизе, принятом им после этих событий и изображенном на победной медали в память 12 года (не нам, не нам, а имени Твоему), он прямо выражал, что считает себя только орудием, посредством которого действовала высшая божественная сила»327. Обратимся к персональному ряду русского мистицизма начала XIX в., чтобы наиболее ясно представить его основные тенденции, которые отличались вполне объяснимой раз- нонаправленностью. 205
Наиболее известными мистиками александровской эпохи являются А. Ф. Лабзин и А. Н. Голицын. Первый из них занимался распространением книг (Эккартсгаузен, Шиллинг, Бэме) и журналов мистического характера, в частности недолгое время выпускал журнал «Сионский вестник», имевший, несмотря на то что вышло всего девять номеров, шумный успех в «мистических кругах». Лабзин представлял собой тип чистого мистика, основной задачей которого было «нравственное совершенствование человечества» посредством достаточно вольной трактовки христианства. Совсем с иным примером мы сталкиваемся при обращении к фигуре А. Н. Голицына. В отличие от Лабзина, игнорировавшего государственную службу (деятельность на посту вице-президента Академии художеств являлась, безусловно, синекурой), обер-прокурор Синода и главноуправляющий духовными делами иностранных исповеданий князь Голицын обладал ярко выраженными административными способностями. Сочетание религиозной экзальтированности с практической деятельностью достаточно быстро принесло свои плоды. В 1812 г., знаковом для русской истории, в Россию по поручению Английского библейского общества прибывает пастор Паттерсон. Результатом его работы в том же году стало учреждение Библейского общества в России. Членами комитета для управления делами общества избираются, помимо его президента Голицына, влиятельнейшие лица Российской империи. Это В. П. Кочубей, министр народного просвещения А. К. Разумовский, министр внутренних дел О. П. Козодавлев, С. С. Уваров и др. Членом общества становится и Александр I, оказавший ему серьезную материальную поддержку. О размерах поддержки Библейского общества со стороны монарха красноречиво свидетельствует одна только сумма помощи, оказанной в 1816г.: 30 тысяч рублей. Основной задачей общества, кроме экуменического направления, декларировалась необходимость «при издании 206
книг священного писания на разных языках держаться текстов, употребляемых по правилам того или иного вероисповедания, без всяких пояснений или комментариев, которые неизбежно носили бы вероисповедный отпечаток»328. Неизбежно, что столь активная просветительская деятельность рождала желание не только ознакомиться с текстами Библии, лишенными конфессиональных комментариев, но и более чем осторожное отношение со стороны весомой части русского общества. Одними из первых проявлений конспирологических настроений в эпоху царствования Александра I, его либерального периода, становятся два рапорта полковника В. И. Дибича. Оба написаны в 1816 г. в Мейсене, первый отправлен фельдмаршалу Барклаю де Толли, второй — начальнику генерального штаба русской императорской армии И. И. Дибичу, родному брату автора. Оба рапорта свидетельствуют об острой социокультурной реакции со стороны умеренно консервативно настроенных кругов российского общества на либеральные веяния той эпохи, после войны 1812 г. сопряженной с усилением контактов между Россией и Европой. Подобные контакты имели прежде всего место в армейской среде, которую Дибич считает наиболее восприимчивой к различного рода подрывным влияниям. Ситуация же, сложившаяся в европейских армиях, внушает самые серьезные опасения. Дибич приводит следующий пример: «Офицеры королевской прусской гвардии будто бы также открыто утверждали, что государи не нужны и что состояние мировой культуры настоятельно требует учреждения республики»329. Неизбежным последствием данной ситуации является возникновение тайных обществ в армейской среде по образцу европейского масонства. Именно масонство Дибич помещает в центре своей конспирологической теории. Масонство обвиняется в том, что его цели и задачи намеренно скрыты от непосвященных, за нарочито изощренной символикой масонства открываются не филантропия и 207
безобидное увлечение мистицизмом, но социально-политическая доктрина революционного толка. Предлагается Дибича собственная трактовка масонской риторики. «Он освобождает элементарное тело человечества (государство) от нечистых побуждений (система верховной власти). Душу человечества (дух времени) он просвещает (отдает под влияние союзников)».330 Рисуется апокалипсическая картина мирового заговора, берущего свое начало в добиблейские времена, что косвенно указывает на инфернальный источник мирового неблагополучия. Участниками мирового заговора становятся: «майосы, жрецы, софосы, брамины, левиты, платоники, иоанниты, франкомасоны, иезуиты, цинцендорфы, об- серванты, сведенборгиане, розенкрейцеры, иллюминаты, азиатские братья, африканские братья, кармелиты, шотландские каменщики и тугенбунд»331. Нетрудно заметить, что автор соединяет несоединимое, объявляя заговорщиками непримиримых соперников, таких, например, как иезуиты и масоны, или причисляя к ним браминов с платониками. Впрочем, в данном контексте оговаривается некоторое «диалектическое противоречие», выявленное им в генезисе тайных обществ. Оказывается, что в начале существования некоторые из тайных обществ ставили перед собой достаточно позитивные, даже «нравственные цели». Дибич пишет: «Мир обязан тайным обществам главным образом сохранением чистой нравственной философии, основанной на всепрощающей любви к человечеству в такие времена, когда фанатизм, нетерпимость, суеверие... увлекали человечество со стези всеобщего благополучия»332. В этом моменте своих рассуждений Дибич «предугадывает» логику объяснения генезиса тайных обществ в более поздний период исследования конспирологии. К сожалению, увлечение конспирологической составляющей приводит к постепенному вымыванию нравственного начала, цели и задачи трактуются все более туманно и неопределенно, что дает возможность свободно манипулиро- 208
вать умонастроением и действиями членов тайных обществ. К тому же, после пришествия Христа тайные общества, пусть с благими намерениями, пытаются не только дублировать, но и противопоставлять себя истинному спасению. Стремясь изменить данную негативную тенденцию, но одновременно учитывая богатый опыт деятельности тайных обществ, Дибич предлагает использовать их для пропаганды вне Европы, там, где христианство еще слабо или где оное встречает сопротивление. Ситуация некоторым образом претерпела изменения в начале двадцатых годов XIX в., что связано с изменившимися политическими реалиями тех дней. Влияние Меттерниха способствовало определенному «поправению» взглядов Александра I, что выразилось в более пристальном внимании к различным полулегальным обществам (масонским, литературным). Большой интерес в этом контексте вызывают документы, относящиеся к деятельности маркиза Ф. О. Пауллучи — генерал-губернатора Лифляндского и Курляндского. Отвечая на письменный запрос князя П. М. Волконского по поводу учреждения в Риге масонской ложи, Паулуччи фактически предлагает собственную интерпретацию «теории заговора». В своих докладных записках он выделяет две разновидности существовавших на тот день тайных обществ. К первым он относит легальное масонство, характеризующееся как объединение, ставящее перед собой цели исключительно морально-нравственного порядка. Отношения с государственной властью у подобных масонских лож строятся на принципах открытости и подчинения. Примером тому служит реакция руководителей остзейской ложи на ее запрет. Маркиз пишет: «Я счел своим долгом пригласить директоров помянутых лож, для дачи обязательств в прекращении работ оных, впредь до нового приказания. С их стороны получено мною формальное заявление, что они поспешили исполнить это приказание, и постараются, чтобы оное сделалось известным только тем, кого касается»333. Это объясняется, прежде всего, социаль- 209
ным составом прибалтийских масонских лож, включающий остзейское дворянство и местную буржуазию. Куда больше беспокойств Пауллучи выражает по поводу другой социальной группы — научного сообщества. Здесь он особо выделяет такой крупный научный центр как Дерпт, аттестуя его как «ученую республику», пропитанную духом либерализма. Особо подчеркивается, что воздействие «ученой республики» сконцентрировано на учащейся молодежи. «Эта ученая республика, находясь, по организации своей, в полной независимости от губернских властей, образует особое государство, которое, однако, не в состоянии прямо нарушать существующий порядок, но по примеру многих германских университетов, ограничивается подготовкою обучающегося там юношества к восприятию утопических идей»334. Затем автор отходит от непосредственного первоначального предмета своего доклада и пытается создать некоторую схему понимания действий и целей тайных обществ. Прежде всего, обращается внимание на широчайшее распространение «тайных обществ» а Европе, из которой они и проникают в Россию. Это напрямую является следствием деформации религиозных институтов современной Пауллучи Европы, детерминировавшей возникновение различного рода религиозных и псевдорелигиозных объединений. Первые из них, реагируя непосредственно на религиозный кризис и руководствуясь живым религиозным чувством, пытаются найти выход из сложившегося положения, инициируя создание новых или обновление старых культов. К этому направлению относится традиционное масонство. Второй тип обществ за внешне религиозной деятельностью скрывает свои подлинные цели: это и разрушение самих религиозных оснований общества, и последующая политическая хэотизация (революция). Ситуация усугубляется и усложняется тем, что различия между двумя типами тайных обществ становятся все более условными. Объяснение заключается в том, что в религиозные объеди- 210
нения проникают эмиссары политических тайных обществ. Поэтому масонство и другие мистические объединения (к ним Пауллучи причисляет даже ланкастерские школы взаимного обучения335) в действительности представляют собой реальную угрозу. «Хотя видимая цель этих обществ состоит в поднятии религиозного культа, что само достойно уважения, но при этом не без основания следует опасаться, чтобы под личиной усердия и благочестия туда не проскользнули эмиссары новых обществ»336. Среди псевдорелигиозных обществ Пауллучи особо выделяет Библейское общество, что было достаточно рискованно, учитывая, как мы показали, более чем положительное отношение к Библейскому обществу со стороны Александра I. Экуменическая составляющая данной организации трактуется сугубо с конспирологических позиций. Делается вывод, что следствием подобных действий будет не примирение различных христианских течений, но напротив, обострение конфронтации, в результате которой усилятся позиции тех тайных сил, что стоят за внешне безобидными «религиозными филантропами». Для борьбы с тайными/псевдорелигиозными обществами маркиз предлагает следующее: «1) Воспретить по всей империи все тайные общества и сборища, потому что они представляют орудие, которым плуты также легко могут воспользоваться, как и честные люди. Ваше величество, как в сердце своем, так и в мудрости своей найдете средство отнять у этой меры всякий характер гонения. 2) Ваше императорское величество благоволите повелеть, чтобы приняты были самые действительные меры к строжайшему наблюдению за всеми сборищами, соединяющими для молитв, — на тот конец, чтобы они не стремились к нововведениям в религии и чтобы не могли в них проникнуть виды политические337». В своем третьем и последнем конспирологическом отчете Пауллучи вновь настойчиво рекомендует обратить самое 211
пристальное внимание на характер деятельности Библейского общества: «Я глубоко убежден в том, что мистицизм, библейские общества, взаимное обучение, видоизмененный католицизм и пр. и пр. не менее вредны для государственного благосостояния, как всякие другие тайные общества, и что они представляют готовый материал для революции»338. Призрак Французской революции, начавшейся борьбой за просвещение и религиозную терпимость, заставляет, по мнению Пауллучи, более осторожно относиться ко всем религиозным и культурным новациям. Реакция маркиза Пауллучи для нас является еще более показательной и значимой в том плане, что жесткая позиция маркиза по масонской проблеме, отражает прежде всего европейский социокультурный опыт, перенесенный на русскую почву. Хотя письма генерал-губернатора Лифляндского и Курляндского остались без последствий, несколько позже, в 1823 г., последовал указ Александра I о закрытии литовских масонских лож, что стало результатом доноса С. Миц- каневского. Сам Мицканевский состоял более трех лет в одной из литовских лож, кстати, прозрение сопровождалось требованием вернуть 75 рублей серебром, выплаченных в качестве членских сборов. Обвинения, сформулированные раскаявшимся масоном, носили абстрактно-отвлеченный характер, повторяя избитые ходы европейской конспиро- логической мысли. «Главная тайна масонства состоит в том, чтобы распространить между всеми состояниями людей вольность и равенство, истребить деспотизм или самодержавное правление; все сие очевидно угрожает народам потрясением или революциею, подобно тем, какие были во Франции, Испании, Португалии, Неаполе и Турине»339. Отсутствие оригинальной концепции, четкого структурирования текста доноса находят свое объяснение в следующем факте: момент внезапного раскаяния Мицка- невского сопровождается другим значительным событием в его жизни. По отзыву литовского военного губернатора, «шляхтич Мицканевский был прежде членом виленской 212
квартирной комиссии и за разные злоупотребления вместе с другими членами находится под судом»340. Неизвестно в чем раскаивались прочие члены репрессированной квартирной комиссии, но совершенно ясно, что для шляхтича Мицканевского написание бумаги на высочайшее имя было актом скорее не конспирологического толка, обусловленного идеологическими, политическими трансформациями, но попыткой хотя отчасти смягчить неизбежный удар судьбы. Тот факт, что закрытие масонских лож все же произошло, следует рассматривать в большей степени не как обостренную реакцию на конспирологическую схему, предложенную Мицканевским, но как попытку пресечения нелегитимных контактов между Польшей и прибалтийскими губерниями. Структурно записка Голицына «О иллюминатстве в 1831 году» делится на две большие части. В первой формулируются целевые установки и механизмы деятельности ордена, формулируемые следующим образом: «Цель иллю- минатства ведет к мечтательному водворению всеобщей морали, долженствующей все заменить у человека, и приводит чрез постепенные революции все государства в разрушение и обещает человеку какое-то патриархальное состояние, для достижения коего должны исчезнуть все цари земные и народы»341. Во второй части излагается история деятельности иллюминатства в России, социально-философский анализ текущего положения дел в государстве. Интерес для нас также представляют обширные приложения, по замыслу автора концептуально подкрепляющие основные тезисы и выводы доклада. Приложения включают в себя следующие девять пунктов: 1) Выписку из книг некоторых правил Вейсгауптова учения. 2) Выписку из уроков профессора Арсеньева. 3) Выписку из уроков профессора Германа. 4) О праве естественном — Куницына. 5) Проповедь Филарета. 6) О философии Шеллингова. 213
7) Выписки из учения профессора Германа с опровержением. 8) Копию с оригинальных донесений попечителя Рунича. 9) Устав об иллюминатах в выписках342. Как мы видим, большая часть документов имеет не политический характер, это материалы, так или иначе связанные с образовательной сферой, что составляет, как мы покажем далее, системную основу конспирологической работы Голицына. Персональный ряд работы достаточно многообразен (Кочубей, Тургенев, Злобин и др.), но парадигмально «завязан» на фигуре M. М. Сперанского, являющегося центром заговора иллюминатов, согласно версии Голицына. Началом деятельности иллюминатов в России служит следующее событие: «В 1808 году, во время Эрфуртского конгресса, он, Сперанский, был принят в высокую степень иллюминатства, сделан провинциальным начальником и дан ему был в помогу от главы ордена Вейс- гаупта иллюминат Фесслер»343. Дальнейшие «доказательства» вины Сперанского строятся в основном на личных разговорах автора с теми или иными лицами, апелляции к сведениям, которые могут подтвердить лица, известные императору344. Разрушительные замыслы иллюминатства воплощались в реальности различными методами: от намеренного уничтожения финансовой системы Российской империи до расстановки участников заговора на ключевые государственные посты. Большая роль в построениях Голицына отводится именно Фесслеру. Симптоматично, что фамилия Фесслера присутствует и в рапорте Дибича, который его называет «известным иезуитом-якобинцем» и утверждает о наличии несомненной связи Фесслера с тугенбундом. Формально И.-А. Фесслер не занимал высоких государственных постов. Бывший член ордена капуцинов, перешедший в протестантизм и написавший историю масонства, он в 1809 г. (время расцвета александровского либерализма) получает кафедру восточных языков и философии в Александро- 214
Невской духовной академии. В академии выясняется, что переход в протестантизм не был конечным пунктом в духовной эволюции Фесслера. Уже в качестве атеиста бывшего профессора высылают в Саратовскую губернию, где он пребывает до конца дней своих. Возникает вопрос: чем объяснить такое исключительное внимание к фигуре, обладающей довольно яркой, но все же не невероятной для того времени биографией? Ответом на этот вопрос служит как раз деятельность Фесслера в качестве педагога в духовной академии, то есть роль не политическая, но педагогическая. Именно как педагог бывший католический монах оказывает не политическое, но идеологическое воздействие, о чем позже, весьма прочувственно, скажет В. В. Зеньковский. «В русском масонстве формировались все основные черты будущей «передовой» интеллигенции — и на первом месте здесь стоял примат морали и сознание долга служить обществу, вообще практический идеализм»345. Первые русские конспирологи довольно точно, хотя, возможно, и на интуитивном уровне определили значение образования как мощного фактора формирования той социальной силы, которая неизбежно вступит в конфликт с существующим общественным порядком. Поэтому Пауллучи, говоря о масонстве, по необходимости должен обращаться к университетским проблемам. Голицын практически целиком посвящает приложение к записке «О иллюминатстве в 1831 году» конспектам лекций университетских профессоров. С этой точки зрения первые русские конспирологи начала XIX в. сумели парадигмально точно обозначить среду возникновения не только тайных обществ, но «теории заговора». Какова же была реакция Николая I на доклад Голицына? Исходя из субъективных и объективных предпосылок царствования Николая I и сложившейся на тот день международной ситуации, реакция императора должна была быть предельна жесткой. Напомним, что все годы царствования Николая омрачались событиями декабря 1825 г. Воспоми- 215
нания о драматически подавленном путче не сулили заговорщикам (реальным или мнимым) легкого осуществления планов. Даже «вербальная» неблагонадежность могла привести и приводила в ряде случаев к весьма печальным последствиям. Наиболее адекватным и известным примером может служить «дело петрашевцев», реальная вина которых не шла далее неблагонамеренных разговоров и смутных прожектов. С другой стороны, события 1831 г. на европейской арене отвечали самым тревожным опасениям. Французская революция и польский мятеж стали серьезной угрозой как внешнему политическому положению, так и внутренней стабильности империи. Ситуация усугублялась прямой поддержкой польских мятежников со стороны ряда европейских держав (Франция, Англия). Таким образом, и психологически, и объективно доклад был «созвучен» положению дел. Но реакция Николая I оказалась далеко не той, на которую рассчитывал автор. В своем исследовании Н. Шильдер особо обращает внимание на пометки императора на докладе. «В разных местах доноса часто встречаются такого рода пометы: «Требую доказательств», «Где доказательство?», «Совершенно наглая ложь: я требую доказательств»346. Несмотря на то, что этот труд несомненно принадлежит перу Голицына, отражает его взгляды, личный опыт, следует указать на важный источник его доклада, не попавший в поле внимания большинства исследователей. Речь идет о другой, не менее важной и колоритной фигуре того времени — М. Л. Магницком, чье имя постоянно звучало в контексте доклада Голицына. К сожалению, до сих пор личность Магницкого или становится объектом умолчания, или наделяется такими монструозными чертами, что лишает возможности его адекватной оценки не только в общественном сознании, но и в науке. Даже такой объективный и корректный автор, как А. Я. Гордин, совершенно необоснованно, безапелляционно заявляет: «Очевидно, в Магницком и в самом деле ощущалось что-то инфер- 216
нальное... Магницкий был воплощением предательства, ренегатства»347. Находившийся в то время в ссылке в Ревеле Магницкий получает указание разъяснить те или иные