ЦОЙ СО КЗ
И(побш>
и
♦ •



U,Ott CO ХЭ
1КП0ВШ)
БШШ
РАССКАЗЫ
Перевод с корейского
Государственное издательство
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Моеквп 1000
Составление
ХВАН ЮН ДЮНА
Вступительная статья
Л. ЕРЕМЕНКО
Оформление художника
А. МИРОШНИЧЕНКО
цоп со хэ
Цой Со Хэ принадлежит к плеяде замечательных корейских
писателей, с именами которых связано становление и развитие про-
летарской литературы в Корее. Он одним из первых обратился к
показу жизни простого народа, дал в своем творчестве образы
представителей трудящихся масс, начинавших подниматься на"
борьбу.
Новая обстановка, сложившаяся в Корее в начале двадцатых
годов под влиянием Великой Октябрьской социалистической рево-
люции, выдвинула перед литературой новые задачи, которые не
могли быть разрешены буржуазными писателями.
Еще на заре литературной деятельности Цой Со Хэ заявил о
своей решимости быть всегда с народом. Так же как прогрессив-
ные писатели Чо Мён Хи, Ля Ги Ен, Хан Сер Я. Сон Ен. он счи-
тал, что общественный долг писателя состоит в защите угнетенных,
в самоотверженном служении родному народу.
Творчество Цой Со Хэ высоко оценивалось его современника-
ми, каждый новый рассказ Цой Со Хэ являлся событием в лите-
ратурной жизни. Рассказы Цой Со Хэ пользуются большой лю-
бовью на родине писателя в Корейской Народно-Демократической
Республике.
« • »
Цой Со Хэ (псевдоним Цой Хак Сона) родился 12 января
1901 года в волости Хаксон, уезда Соиджин, провинции Северная
Хамгёи. Детство будущего писателя было трудным, полным лише-
ний; он потерял отца, когда ему не исполнилось еще и года.
Цой Со Хэ не мог учиться в силу крайне тяжелого материаль-
ного положения семьи; ему удалось окончить всего три класса
начальной школы, после чего он вынужден был отправиться на
заработки.
В 1917 году Цой Со Хэ в поисках работы уехал в северо-во-
сточный Китай, куда от нужды и лишений бежали многие корейцы.
Здесь он брался за любую работу: был и рабочим, и домашним
учителем, и продавцом соевого творога. Общаясь с простым наро-
дом, внимательно приглядываясь к тяжелой жизни корейских пе-
реселенцев, будущий писатель собирал материалы для своих про-
изведений.
После пяти лет скитаний по чужой земле Цой Со Хэ в 1923 го-
ду возвратился в Корею. Однако родина встретила его непривет-
ливо Один, без друзей, не имея работы и денег, он был обречен
на такое же нищенское существование, как и его соотечественни-
ки-переселенцы.
В 20-х годах Цой Со Хэ начал писать первые рассказы. Он
пробовал свои силы и в журналистике, сотрудничая в газетах и
журналах.
Умер Цой Со X» 9 июля 1932 года. За свою недолгую жизнь
он написал более тридцати рассказов, опубликованных в различных
журналах и в сборнике «Кровавый след», а также — статьи и вос-
поминания.
• • •
Оккупация Корен японскими империалистами привела к об-
щему кризису корейской литературы. Буржуазные писатели, привет-
ствуя приход колонизаторов, закрывали глаза на бедствия, которые
они принесли корейскому народу. После поражения патриотического
движения 1 марта 1919 года, направленного на завоевание нацио-
нальной независимости Кореи, этот кризис достиг высшей точки.
Реакционная буржуазная литература 20-х годов представляла
собой хаотическое смешение различных литературных группиро-
вок-декадентов, символистов, натуралистов н представителей дру-
гих модных в то время модернистских течений. Каждая из них вы-
ступала со своей программой, но все они стремились оправдать и
увековечить господство японских империалистов в . Корее, отвлечь
массы от революционной борьбы. Идеолог буржуазной литературы
Ли Гаан Су утверждал, что «революция — такая же страшная бо-
лезнь, как корь или оспа». Отрицая классовый характер литерату-
ры и искусства, одни из видных буржуазных литераторов Ким Дон
Ин писал: «Как не может быть классового воздуха или классовой
воды, так немыслимо н существование массовой литературы».
А некоторые особо рьяные защитники реакции пытались даже до-
казывать, что «социализм уничтожает искусство».
4
Каждая нз этих реакционных литературных групп имела
свой печатный орган. «(Творчество», «Руииы», «Белый прнлнз»,
«За руинами» и множество других журналов наперебой стара-
лись утвердить за собой право на творческую самостоятель-
ность.
Произведения, помещавшиеся на страницах этих журналов,
свидетельствовали о том, что их авторы предают интересы родины,
отвлекая народ от борьбы за независимость страны.
Однако вместе с тем 20-е годы в Корее — это период подъема
рабоче-крестьянского движения, обусловленного влиянием Октябрь-
ской революции, период формирования и роста массовых органи-
заций н марксистских кружков, приведший к созданию в 1925 году
Коммунистической партии Кореи.
В этой обстановке молодые писатели начали создавать свои
литературные объединения, чтобы противостоять натиску антина-
родной буржуазной литературы.
Одной из первых организаций, объединявших молодых писа-
телей, была созданная в 1923 году литературная группа «Емгун-
са» («Искра»), в которую входили такие писатели, как Сон Ей,
ставший сегодня одним из ведущих корейских писателей, Ли Хо,
Ким Ду Су и другие. В программе «Емгунса» указывалось, что
литературная группа «имеет целью изучение и развитие пролетар-
ской культуры для освобождения пролетариата».
Видный корейский писатель Хак Сер Я писал об этой органи-
зации:
«Хотя в ией объединились не только пролетарские писатели,
она была все же организацией революционной. Правда, ее участни-
ки еще не видели настоящего пути к социалистической революции;
однако Великая Октябрьская революция пробудила в них веру в
силы народа, подняла их на национально-освободительную борьбу.
Протест «искровцев» против гнета японских колонизаторов обозна-
чил начало первого этапа борьбы наших писателей за освобожде-
ние родного народа. В этом, собственно, и состояла главная, самая
большая заслуга «искровцев»
Вслед за «Емгунса» создается литературная организация
«Пхаскюла», куда вошли такие прогрессивные писатели и поэты,
как Ли Ик Сан. Ли Сан Хва н другие. Обе эти литературные ор-
ганизации, объединенные обшей программой, сыграли большую роль
в создании пролетарской литературы. Признание пролетарской куль-
туры и, следовательно, признание классовости литературы и искус-
1Хан Сер Я. Путь народности и реализма. «Иностранная
литература», 1955, Кг 5, стр. 257—258.
5
ства явилось событием огромной важности в литературной жизни
Кореи 20-х годов.
Наиболее прогрессивно настроенные члены «Емгунса» и «Пхас-
кюла» — Сон Ен, Ли Сан Хпа и другие—вместе с пришедшими
в литературу молодыми писателями — Ли Ги Еном, Хан Сер Я.
Цой Со Хэ —составили ядро так называемой «школы нового на-
правления», которой принадлежит видное место в истории разви-
тия корейской пролетарской литературы.
С этой школой связано все творчество Цой Со Хэ. Лучшие
его рассказы — «Исповедь беглеца», «Голод и убийство». «Смерть
Пак Тора» — представляют собой одну из на-иболее ярких страниц
литературы «школы нового направления».
Показывая жизнь во всей ее сложности, смело вскрывая об-
щественные противоречия, писатели этой школы обличали сущест-
вующий строй. И хотя они еще не замечали первых организован-
ных выступлений пролетариата и не могли подняться до осознания
необходимости всенародной борьбы под руководством рабочего
класса, все же в произведениях этих писателей слышится протест
против гнета и эксплуатации, в них в известной мере отражается
пробуждение классового самосознания.
«Школа нового направления» просуществовала до августа
1925 года, когда была создана Корейская ассоциация пролетарских
писателей (КАПП), объединившая передовых писателей и при-
нявшая на первых порах программу «Емгунса».
В сентябре 1927 года была ’проведена реорганизация КАПП.
В новой программе КАПП говорилось:
«Придерживаясь марксистской точки зрения на закономерно-
сти исторического развития общества, мы направляем свою литера-
турную деятельность на активное участие в пролетарском движе-
нии, чтобы дать надлежащий отпор феодально-буржуазным воз-
зрениям и бороться против колониального режима, прививая мас-
сам классовое сознание» *.
Положения этой программы постепенно находят свое разви-
тие в творчестве писателей — членов КАПП. Появляются такие
произведения, как «Река Нактонган» Чо Мйн Хи, «Борьба» и «Пе-
релом» Хаи Сер Я, «Поселок бумажкой фабрики» и «Вон Бо» Ли
Ги Ена и другие. Впервые литературные герои активно участвуют
в борьбе за освобождение народа.
Творчество членов КАПП создало предпосылки для развития
корейской литературы после освобождения страны от длительного
господства японского империализма.
1 Цитируется по журналу «Новая Корея», 1956, № 9, стр. 32.
6
Первый рассказ Цой Со Хэ «Родина» был напечатан в ок-
тябре 1924 года в журнале «Литературный мир Кореи». Этот рас-
сказ открывает серию произведений писателя о жизни корейских
переселенцев.
После захвата Корен Японией многие корейцы целыми семья-
ми снимались с насиженных мест и переселялись в Китай. Дове-
денные до отчаяния нуждой и безземельем, лишенные всякой на-
дежды получить работу, они отправлялись па поиски счастья в
чужие края.
Рассказ «Родина» повествует о том, как Ра Ун Сим после
долгих скитаний возвращается в Корею. Несмотря на то что у не-
го нет здесь ни друзей, ни работы, он полон решимости никогда
больше не покидать родину, сыном которой он не переставал себя
чувствовать во время всего пребывания на чужбине.
Вслед аа «Родиной» в различных журналах появляются дру-
гие рассказы этого цикла — «Исповедь беглеца», «Тринадцать вон»,
«Тоска по родине», «Сумасшедший», «Пламя» и, наконец, в 1931 го-
ду— «Манту». В этих рассказах повествуется об ужасающей ни-
щете и лишениях, которые терпели корейские переселенцы на
чужбине.
Лучшее произведение цикла — рассказ «Исповедь беглеца» —
является наиболее характерным для всего творчества писателя.
Корейскому читателю Цой Со Хэ известен прежде всего как автор
«Исповеди беглеца».
Рассказ этот построен в виде письма переселенца Пака к сво-
ему другу. Когда-то Пак с матерью и женой уехал в северо-во-
сточный Китай, где мечтал приобрести клочок земли и завести
собственное хозяйство. Автор подробно описывает ужасное поло-
жение, в которое попал Пак, а вместе с ним и тысячи других пе-
реселенцев из Кореи. Не выдержав тяжелой жизни, Пак вынужден
покинуть свою семью. Его считают беглецом, но он не беглец, он
ушел из дому, чтобы бороться. Пак понимает, что личное счастье
можно обрести лишь при условии ликвидации эксплуататорского
общества. В' этом заключается основная идея рассказа. Недаром
японская цензура старалась ослабить эту идею купюрами в тексте.
«Исповедь беглеца» явилась настоящим творческим и полити-
ческим кредо писателя. В этом рассказе Цой Со Хэ во весь голос
заявил, что свой писательский талант он отдает простому народу,
стонущему под гнетом феодализма и колониальной эксплуатации.
Вторая половина 20-х годов характеризуется подъемом рабо-
чего движения, увеличением числа организованных выступлений
7
рабочих и крестьян, выдвигавших наряду с экономическими тре-
бованиями и требования политического характера. Однако Цой Со
Хэ не смог понять огромного значения этих выступлений, поэтому
н его произведениях, хотя и посвященных борьбе против угнета-
телей, показаны лишь стихийные выступления отдельных лиц; ноч-
ное ограбление помещика (рассказ «После наводнения»), драка с
хозяином в редакции журнала («Это только начало»).
Поистине трагичен рассказ «Голод и убийство», герой кото-
рого Кён Су, безработный, в порыве отчаяния убивает нескольких
полицейских. Писатель, направляя протест своего героя против этих
носителей власти и глухой деревушке, дает понять читателю,
что причина всех бедствий заключается в антинародном, грабитель-
ском режиме, с которым надо поступать так же‘, как поступил
Кён Су с полицейскими. Страстным призывом к сопротивлению
зпучит гневный клич Кён Су: «Бен их всех! Круши этот адский
мир!»
Не менее трагичное событие описано в рассказе «Смерть Пак
Тора* В образе матери Пак Тора писатель отразил страдания всех
корейских матерей, чьи дети, лишенные пиши и солнечного света,
умирали в темных грязных каморках. Символична сцена расправы
матери Пак Тора с доктором, отказавшимся лечить больного маль-
чика. несмотря на все ее просьбы и мольбы..
В рассказе «Пламя» Цой Со Хэ создает образ крестьянина —
арендатора дядюшки Мука, у которого помещик за долги забрал
дочь. Робкий, забитый крестьянин отваживается на неслыханный
поступок: поджигает усадьбу и убивает помещика.
В своих рассказах Цой Со Хэ стремится убедить читателя, что
возмездие ждет притеснителей народа. Хотя это возмездие выра-
жалось в стихийном, бессознательном протесте людей, доведенных
до отчаяния, рассказы писателя делали свое дело —они подрывали
веру в незыблемость существующих порядков, в неприкосновенность
власть имущих. В этом состоит огромное революционизирующее
значение произведений Цой Со Хэ.
Писатель верит в счастливое будущее своего народа. Его герои
(«В мире грёз») мечтают о той поре, когда придут сказочные бо-
гатыри и освободят парод от голода и страданий. Автор воплощает
Здесь вековую мечту корейского народа о богатыре — заступнике
и освободителе.
Несколько обособленно в творчестве писателя стоит рассказ
«Кольцо с рубином». Это — трогательная повесть о любви бедного
домашнего учителя к родственнице хозяина. Глубоко лиричное, это
произведение заставляет читателя задуматься о причинах социаль-
ного неравенства, препятствующего личному счастью.
8
Все произведения писателя посвящены современной ему жиз-
ни, и только одно из них — «Мэ Воль* — повествует о событиях,
имевших место более века назад; автор показывает в нем огром-
ную внутреннюю красоту и светлый духовный мир корейской де-
вушки-служанки, которая предпочла пожертвовать жизнью, но не
запятнала свою честь. В этом рассказе Цой Со Хэ отстаивает пра-
во человека на личную свободу, на чистоту чувств.
Все творчество Цой Со Хэ отличается глубокой демократич-
ностью, резко отрицательным отношением к существовавшему строю,
живым интересом к судьбе простого человека. Творческую манеру
писателя характеризует ряд своеобразных приемов изображения.
Прежде всего это глубокий психологизм. Цой Со Хэ часто зани-
мает не столько рассказ о внешних событиях и поступках героя,
сколько преломление этих событий в сознании героя. Показа-
тельны в этом отношении «Исповедь беглеца». «Голод и убий-
ство».
Значительное место в творчестве Цой Со Хэ занимает пейзаж.
Почти каждый его рассказ начинается с короткой пейзажной за-
рисовки, используемой для того, чтобы подчеркнуть переживания
героя Яркий пример этому — рассказ «Манту», где описание снеж-
ного бурана усиливает картину душевного смятения одинокого
путника, или рассказ «В мире грез», где описание тихой летней
ночи располагает героев к мечтаниям Примечателен также рассказ
«Тоска по родине», построенный на воспоминаниях, пробудившихся
в авторе дождливым весенним вечером. Умелое использование го-
родского пейзажа в рассказе «Родина» подчеркивает внутреннюю
растерянность героя рассказа Ра Ун Сима, оказавшегося в боль-
шом городе без денег и без друзей.
Рассказы Цой Со Хэ обычно весьма просты по сюжету, и в
то же время автор умеет добиваться того, чтобы каждый эпизод
отображал жизнь действующих лиц как можно полнее.
Большой простотой отличается и язык Цой Со Хэ. Автор стре-
мится выражать свои мысли как можно точнее, лаконичнее, кон-
кретней.
Творчество Цой Со Хэ глубоко народно. Даже литературные
противники писателя не могли не признать огромной впечатляющей
силы его произведений. Один из видных деятелей буржуазной ли-
тературы Ким Дон Ин писал в 1932 году;
«Со Хэ был выдающейся личностью в корейской литературе...
Он рос средн неимущих и пережил бесчисленные страдания и го-
рести. Это — человек, который за свою короткую жизнь был и мо-
нахом, и бродягой, и курильщиком опиума, и чернорабочим, и все
это время жил на грани голодной смерти.
9
Поэтому жизнь, которую он описывал, отличалась от той, что
изображалась другими писателями. Показанное им общество стра-
дало от голода, болезней, боли, зла и страха. В его произведениях
читатель увидел новый, ранее неведомый ему мир» *.
Цой Со Хэ был мастером короткого рассказа. Несомненная
талантливость писателя позволила ему не только успешно проти-
востоять натиску буржуазной литературы в годы идейного раз-
брода, ио и создать произведения, продолжавшие лучшие традиции
корейской литературы.
* • *
В Советском Союзе произведения Цой Со Хэ публикуются
впервые. Несколько рассказов, переведенных на русский язык, были
помешены в журнале «Новая Корея» в 1955—1957 годах, а также —
и отдельном сборнике, вышедшем в Пхеньяне в 1957 году.
С выпуском в свет настоящего издания советский читатель
сможет по достоинству оценить творчество этого замечательного
корейского писателя.
Л. ЕРЕМЕНКО
1 Цитируется по книге «Корейская литература», М. ИВЛ, 1959,
стр. 93.
₽4((Wbl

О СЕВЕ
Я иду не тем путем, которым следуют многие люди.
Раньше, увлеченный общим потоком, я шел вместе со
всеми, но сейчас мне пришлось выбрать другую дорогу.
Я много думал и весной прошлого года наконец ре-
шился и порвал с прошлым.
Меня мало заботит, буду ли я счастлив на этом пу-
ти. Беспокоит другое: выстою ли я до конца.
Пусть люди насмехаются надо мной, пусть осу-
ждают— я не боюсь. Если я убежден в своей правоте
и решил стать настоящим человеком, то буду стремиться
к этому до конца.
Меня непрестанно мучает мысль: неужели жизнь че-
ловека— одни страдания? Неужели мир не может от
них избавиться? Я не ищу истины в философии, но раз-
ве можно не думать об этом, когда жизнь берет за
горло?!
Никто не знает о моих переживаниях. Правда, у ме-
ня есть близкий друг, перешедший через Пэктусан из
северной страны, но и он не смог бы объяснить, что со
мной происходит. Нет рядом со мной человека, который
понимал бы меня.
Сарказм не покидает меня. Даже друзья говорят, что
смех мой слишком язвителен. И вообще — чего только
не говорят по моему адресу! И «агитатор» я, и «не имею
цели в жизни», и «бездушный человек», и «неразумный
13
оптимист». Впрочем, как бы меня ни назвали, я-то са-
мого себя хорошо знаю. Обидно только, что до сих пор
мне не приходилось услышать критику от человека, ко-
торый бы меня понимал.
От переживаний я часто становлюсь хмурым, даже
злым. Все потому, что человек свои страдания ставит
превыше всего.
Иногда, сидя в переполненном трамвае, на миг за-
бываешь обо всем тягостном н, глядя на людей, ду-
маешь о том, какой сладостной и безмятежной будет
их жизнь в будущем. Улыбнешься тогда и скажешь про
себя: «Когда-нибудь они вспомнят о страданиях нашего
поколения и поймут, что именно такие, как мы, созда-
вали им настоящую жизнь».
Глупо пытаться примирить людей с противополож-
ными интересами. Впрочем, может быть я и не прав.
Целые дни я провожу в мечтаниях об идеальной
стране. Тяжелая болезнь, бесконечные скитания, гру-
стные раздумья иссушили меня. Но я не падаю духом:
когда я погружаюсь в мир фантазии, мое сердце напол-
няется беспредельной радостью и волнующей надеж-
дой. Взгляд мой становится теплее и мягче.
Предаваясь мечтам, часто невольно сбиваешься на
мистику. Начинаешь раздумывать: что такое человек,
звери, небо, земля? Почему происходит смена времен
года? Почему летом идет дождь, а зимой снег? Откуда
взялись на' небе звезды? Почему полная луна в середине
месяца начинает убывать? Все это кажется настолько
удивительным, что незаметно для себя и вправду впа-
даешь в мистику. Неискушенный в науке, я не могу
подчас ответить на подобные вопросы, и это тоже бес-
покоит меня.
Как было бы хорошо, если б роскошные улицы Чин-
гогэ и Чолло покрылись горячей алой кровью, брызнув-
шей из сердца от удара сверкающего ножа. Мне ка-
жется, я сошел бы с ума от радости.
14
Но я бессилен осуществить свои желания: меня опу-
тывает собственная косность. Разве я могу от нее изба-
виться?
Впрочем, часто я и не пытаюсь освободиться от все-
го, что меня мучает, ибо едва избавишься от одного,
как тут же возникает что-нибудь другое.
Я готов на любые трудности. Что бы ни стояло на
моем пути, я буду твердо идти вперед. Ведь самая боль-
шая радость для человека — радость достижения по-
ставленной цели.
Совесть моя требует, чтобы я не успокаивался до тех
пор, пока принцип «настоящая жизнь — для настоящего
человека» не будет понят всеми.
Не может быть ничего общего между человеком, по-
правшим совесть, и человеком, строго соблюдающим
принципы гуманности.
Хотя мое сознание повелевает мне не поддаваться
влиянию окружающей среды, тело мое часто не имеет
сил для сопротивления. Если это влияние будет длиться
долго, оно может распространиться и на сознание.
Не хочу я жить в постоянном тепле и покое, как жи-
вут обеспеченные люди. Я жажду бурной жизни! Если
страдать — так всем сердцем, если радоваться — то так,
чтобы ноги сами пустились в пляс.
По-настоящему меня волнуют только две вещи: борь-
ба и любовь. Если не бороться, то хотя бы отдаться са-
мой горячей любви. Но где же любовь? Впрочем, нель-
зя сказать, что ее вовсе нет: любовь есть, но та, что про-
дается. Я же не в состоянии купить ее, да и не хочу поку-
пать. Я буду черпать силы в другом.
Итак, я избираю одни путь — путь борьбы.
Я, конечно, не жажду смерти, но и не боюсь ее.
Я люблю жизнь, но не впаду в отчаянье, даже если она
окажется очень коротка.
К чему задумываться над тем, что предназначено
мне в жизни, да еще оповещать об этом других? Не хо-
чу я думать и о том, что ожидает нас после смерти. По-
ка живу, я должен отдать все свои физические и духов-
ные силы на выполнение моих обязанностей и защиту
моих прав.
15
Я всегда стремлюсь действовать. Работать надо так,
чтобы был виден результат. Человек должен быть по-
добен бурлящему порогу горной речки, бушующему во-
допаду, кричать во весь голос.
Меня всегда тянет записать свои мысли, хоть я и
знаю, что писательского таланта у меня нет. То, что я
пишу, лишено блеска, кажется незрелым, все это от не-
достатка культуры. В моих писаниях нет прозрачности
неба и яркости луны, они туманны и мутны, как вода
лотосового пруда. И все же я пишу и испытываю удов-
летворение всякий раз, когда ощущаю в груди чувство
сострадания.
Пусть люди с насмешкой отзываются о моих произ-
ведениях. Я люблю их, как отец любит своих сыновей.
Люблю не за то, что они хороши. Нет, порой их даже
страшно показать людям. Но ведь только они могут
поведать о моих мыслях.
Часто, когда люди смеются, я плачу. Когда они ве-
селятся, я чувствую себя одиноким. Они покорны, а я
протестую.
Но когда я вижу, что справедливость торжествует, я
пою, а от всякого проявления лести мрачнею. Ради до-
стижения своей цели я готов на все, но я не кровожаден.
И ®се же лучше погибнуть в борьбе, чем жить в рабстве.
Когда десятки миллионов людей прозябают во тьме,
настоящий борец должен привести их туда, где зани-
мается рассвет. Никто не будет освещать ему дорогу,
никто не заступится за него. Путь его — обрывистый и
темный. Но горячее сердце, стальная воля и уверенность
в своей правоте придадут ему сил. Он знает: солнце
всегда восходит на востоке.
9 октября 1926 года.
№
II СПОИ E Д Ь БЕГЛЕЦА
I
Дорогой друг! Прости, что не ответил сразу на твои
письма. Они доставили мне большую радость. Очень
благодарен тебе за твои советы, однако принять их не
МОП'.
Почти в каждом письме ты пишешь: «Я не одобряю
* твой уход из семьи. Не могу примириться с тем. что гы
J бросил на произвол судьбы жену с ребенком и старуш-
ку мать. Вернись скорее к своей семье! Я себе живо
' представляю, как они бродят по чужим краям. При-
4 ютить их могут только твои объятия. Ты должен спасти
¥ их,—ведь ты — опора семьи. А ты спасовал перед труд-
ностями. Неужели у тебя так мало силы воли?
Хван сказал мне, что ты вступил в... организацию и
встал на путь..., но я не одобряю этого. Ты не в состоя-
нии содержать свою семью, как же ты можешь думать о
спасении общества!
Нет, ты должен вернуться домой. Мне кажется, тебе
и самому тяжело, когда ты думаешь, как твои близкие
терпят унижение среди чужих людей».
Я вполне понимаю твои чувства, дорогой Ким!
Я безгранично благодарен тебе за искренние слова сочув
ствия моей любимой семье. Я всегда плачу, читая твои
трогательные письма. Но я не могу принять твои сове-
ты. Возможно, это причинит тебе боль и даже вызовет
твой гнев. Но, может быть, избрав свой путь, я обрету
счастье? Кто знает!
2 Исповедь беглец»
17
Поверь, .мой друг, у меня есть сердце. Моя семья гак
же дорога мне, как собственная жизнь. Как же мне не со-
крушаться при мысли о тех унижениях, которым она
подвергается?! Мне кажется, ты не поймешь и тысячной
доли моих страданий.
Я решил посвятить тебя в причины, которые застави-
ли меня уйти из дому. Воля твоя — одобрить мой посту-
пок или осудить. Лишь одного хочу, чтобы ты знал обо
всем, потому что я нахожусь в таком состоянии, когда
чувствуешь потребность перед кем-нибудь высказаться.
2
Мой друг Ким! С тех пор как я покинул родные ме-
ста, прошло пять лет. Ты это знаешь. Тебе известно так-
же, что я переехал в северо-восточный Китай, в провин-
цию Кандо, вместе с женой и матерью. Устав от жиз-
ненных невзгод, я надеялся обрести новый мир и сам
нарисовал себе свой идеал: «Кандо — богатейший край.
Плодородных земель там много, и, если потрудиться, ри-
су можно иметь в избытке. О дровах тоже беспокоиться
нечего — вокруг леса. Займусь я обработкой земли и
заживу безмятежной, радостной жизнью. В простой хи-
жине я буду заниматься сам и учить темных крестьян.
Мы построим идеальное село и постепенно освоим це-
линные земли Кандо...>
Можешь представить себе, как этот идеал воодушев-
лял меня. Я был полон мечтаний, когда, переправив-
шись через Туманган и одолев перевал Оранкхэ. увидел
бескрайнюю равнину. Жена и мать тоже радовались,
слушая мои увлекательные рассказы и глядя на мое
счастливое лицо.
Когда мы взобрались на вершину Оранкхэ, помнится,
весенний северо-западный ветер больно хлестал по ще-
кам.
— Как холодно! Здесь, наверное, еще зима,— заме-
тила мать, сидевшая в повозке. Она поежилась и наки-
нула на себя ватное одеяло.
— Ничего, мама, — сказал я.— Вдыхай этот ветер,
вдыхай глубже, пусть нам сопутствует удача! — Я го-
ворил бодро и весело, потому что был полон опти-
мизма.
18
3
Но, увы, дорогой Ким, мои мечты вскоре лопнули,
точно мыльный пузырь. Не успели мы прожить в Кандо
и месяца, как несчастья снова обрушились на мою
семью.
Я мечтал найти землю, чтобы заняться хозяйством,
но пустующих участков не было. Да без денег не до-
станешь и одного пхена '. Конечно, землю можно было
арендовать у китайских помещиков, но что толку, если
приходилось занимать у них еще и продукты, а потом,
осенью, отдавать весь урожай. Если бы такой новичок
в сельском хозяйстве, как я, и арендовал землю, ему ни-
когда не отработать колоссальных долгов, накопляв-
шихся в течение года. Мало того,— никто не жаждал
сдавать землю в аренду «любителям», подобным мне.
В чужом краю знакомых не было, и я не знал, с кем
посоветоваться. Мы подыскали себе комнатушку, но не
успели оглянуться, как пролетели полмссяца, затем еще
полмесяца, и начались хлопоты с платой за жилье. За
это время мы израсходовали все свои деньги, а я пе
только не приобрел клочка земли, но даже какой-нибудь
работы не сумел найти.
Я хватался за любую работу. Будь то ремонт ондо-
ра 1 2 или установка кухонных котлов, — я был рад само-
му мизерному заработку, только бы поддерживать
семью. Недаром меня прозвали тогда мастером чинить
ондор. Не имея лишней пары белья, я не мог избавиться
от грязной одежды даже в свободное от работы время
и постоянно ходил вымазанный в саже.
Деревня, где мы поселились, была крошечная, по-
этому меня редко звали на ремонт ондора. В знойные
летние дни я нанимался на прополку или косил траву
для продажи. А жена с матерью ходили к людям толочь
рис или собирали на берегу реки шепки.
Тогда я и понял, мой друг, что жизнь наша — тяже-
лая штука. Я никогда особенно не расстраивался из-за
жизненных невзгод. Но, глядя на старую мать, собираю-
щую щепки, и на жену, стоящую у чужой ступы, я не
мог сдержать слез.
1 П х е н — мера площади, равная 31 кв. м.
* Ондор — утепляющийся пол в корейских домах.
2*	19
Однажды я заболел и сильно стонал. «Лучше бы мне
заболеть, чем видеть твои страдания:»,— со слезами па
глазах говорила мне мать. Я тогда не придавал значе-
ния этим словам, но теперь хорошо понимаю глубокий
смысл, скрытый в них.
Сколько раз я повторял про себя: «Я готов терпеть
все что угодно, только бы не видеть, как голодают жена
и мать!» Я не гнушался никакой работой; в ночную
тьму, в грозу, в пургу я полол, таскал на себе дрова,
бегал на посылках.
Как-то поздно я возвратился домой с работы. По-
мню, мать, едва сдерживая слезы, проговорила:
— Небось и сегодня голодный ушел. Эх, увидеть бы
тебя сытым, и умереть можно спокойно.
— Что ты, что ты, мама, я не голоден,— ответил я,
стараясь ее успокоить.
Моя жена все переносила молча, любую работу вы-
полняла покорно, не проронив ни слова. Эта удивитель-
ная покорность вызывала у меня какую-то особенную
жалость к жене. Мне стыдно было перед ней больше,
чем перед матерью. Как часто я каялся, что женился, не
имея экономической базы для создания семьи, хотя со-
вершил этот шаг по желанию родителей.
«Где найти средства к существованию?..» — эта
мысль постоянно мучила меня. Даже изречение: трудо-
любие— источник благ,— стало казаться мне фальши-
вым, а ведь когда-то я верил в эти слова, как в народную
мудрость.
Вряд ли можно сыскать таких трудолюбивых и чест-
ных людей, как мы. Однако нужда безжалостно одолева-
ла нашу семью. Не раз мы голодали по двое и трое су-
ток.
Однажды, проведя бесплодно день в поисках работы,
я вернулся домой и увидел жену, которая сидела в кух-
не у печки. Она ела, но, заметив меня, испуганно бро-
сила что-то в печку. Меня сразу охватило чувство
неприязни. «Где она могла достать еду? Что она ела
тайком от меня и матери? Наверное, все жены одинако-
вы...» — решил я, усомнившись в ее честности.
Жена опустила глаза, с минутку посидела, затем
поспешно вышла.
Я лихорадочно стал рыться в печке. В остывшей золе
я обнаружил что-то оранжевое — это оказалась апельси-
20
новая корка, край которой был откушен. Я поднял кор-
ку, рука моя дрожала, на глаза навернулись слезы.
О друг мой! Как лучше описать тебе, что я пережи-
вал в ту минуту!
Сжав в руке апельсиновую корку, я плакал при мыс-
ли о том, как была голодна эта женщина, ожидавшая
ребенка, если она подобрала где-то апельсиновую корку!
А я посмел усомниться в ней! Я считал себя самым под-
лым человеком на земле. Мне стыдно было смотреть же-
не в глаза.
— Ладно, не расстраивайся! Будет и на нашей улице
праздник,— говорила мать, стараясь меня успокоить.
«У тебя негодный сын!» — хотелось мне сказать, бро-
ситься ей в ноги и долго, долго плакать. Затаив боль в
сердце, я вышел на улицу и глубоко задумался.
«Разве слезы помогут? Надо жить, чего бы это ни
стбило! И жене моей, и матери тоже нужно жить. Пока
не прекратится мое дыхание, буду зарабатывать на
жизнь».— Я сжал кулаки. Моя жена подошла ко мне.
Она молча стояла рядом и плакала. Она очень застенчи-
ва и никогда не скажет мне слова утешения, а лишь
плачет вместе со мной.
4
Между тем время шло. Подул западный ветер, зе-
лень покрылась инеем. Для нас наступали трудные
дни.
С осени я начал торговать треской. Куплю за три во-
ны * десяток рыб, взвалю связку на спину и обойду дере-
вушки в ущельях, чтобы в обмен на треску выручить
несколько мерок соевых бобов.
Но если десять рыбин еще можно таскать на спине,
то десять мерок бобов нести совершенно невозможно.
Пришлось перетаскивать их в течение трех дней, делая
рейс в тридцать — сорок ли в один конец. Эти бобы слу-
жили нам основным фондом для изготовления и прода-
жи тубу*. Целыми днями мы с женой перемалывали
бобы на ручных жерновах. Это было настолько трудно,
что я не чувствовал рук от усталости.
* Вона — денежная единица в Корее.
’ Тубу — соевый творог.
21
Можно представить себе, каково приходилось жене, у
которой буквально несколько диен назад прошли роды.
Как ни странно, каждый раз, когда нас постигала неуда-
ча, я ругал ее, хотя тут же сознавал, что не прав, и мы-
сленно раскаивался.
Мы снимали кухонное помещение. В тесной каморке,
где был установлен котел, жернова и другие приспособ-
ления для изготовления тубу, сложены дрова, вывешены
одежды,— повернуться было негде. От котла шел пар,
бумага на двери промокала, и мы не успевали наклеи-
вать новую бумагу, чтобы не проникал холод. Степы,
одежда — все было влажно. Мы испытывали такое чув-
ство, будто окунулись в воду в одежде. Л бывало, в па-
ру нс уследишь за раствором, упустишь момент и не
получишь ни крошки соевой массы.
Когда во время варки на поверхность молочного
раствора всплывали сливки, мы успокаивались, так как
это означало, что губу получится хорошее. Но ты бы
видел, как бледнело лицо жены, не сводившей глаз
с котла, если раствор становился мутным. Мы подли-
вали уксуса, однако белковая масса никак не отделя-
лась.
— Опять неудача,— в отчаянии говорила мать, сидя
у котла с ребенком на руках, который плакал от голо-
да.— Перемалывал, руки надрывал...— причитала она.—
Думали, пойдешь на рынок и на выручку что-нибудь ку-
пишь...
От продажи тубу—не такая уж большая выручка.
В лучшем случае получили бы двадцать — тридцать чон.
Но для нас эти чоны составляли средства к существова-
нию. В неудачные дни нам приходилось питаться прокис-
шей массой. А ребенок просил молока и плакал всю ночь
напролет — в нашей семье даже ребенок не был к
счастью.
5
Все же пришлось снова приниматься за тубу,— как
говорится: «глазам горько, а ешь». Помню, однажды не
было дров. Я беру топор и отправляюсь в лес. Жена,
еще не оправившись после родов, устремляется за мной.
Я и мать настойчиво советуем ей остаться дома, но она
ни за что не соглашается.
22
Казалось бы, дело проще простого: заготовить дро-
ва да привезти домой. Однако это только кажется: на-
толкнешься на владельца лесного массива — не обра-
дуешься. Поэтому мы отправлялись в лес в сумерки,
танком набирали хворосту и глубокой ночью возвраща-
лись домой; я тащу вязанку на спине, жена несет на го-
лове. Если, спускаясь с горы, я оступлюсь или поскольз-
нусь, то буду катиться по склону горы до тех пор, пока
не распластаюсь под тяжестью вязанки. Тогда жена спу-
скает с головы свою ношу и, подойдя ко мне, подает
мне руку. Но если я подымусь с вязанкой, жена не в си-
лах положить вязанку себе на голову. Если же я помо-
гу ей, то мне не подняться без посторонней помощи.
Приходилось сначала положить хворост на выступ ка-
кой-нибудь скалы, потом помогать жене. Спустившись с
горы, мы оказывались в долине. Глядим: у подножья го-
ры — мать с ребенком на спине; кажется, она давно
стоит здесь, вздрагивая от холода.
— Наконец-то! А я думала, опять натолкнулись...
Мне было жаль своих близких. Страшно вспомнить,
как меня за рубку леса не раз водили в полицию и из-
бивали до крови. Соседи мои насмехались надо мной
и. подозрительно поглядывая на меня, не раз осуждали:
— Вот срам! Никак себе работы не найдет! Против-
но смотреть, как они носятся с тубу! До чего беспомощ-
ный!.. А еще мужчина называется!..
Если какой-нибудь лесовладелец обращался к мест-
ным властям с жалобой, что у него вырубили лес, из
полиции приходили непременно к нам. Обыск, допрос,
плетка! Однако я все терпеливо сносил — жаловаться
было некуда!
6
Зима входила в свои права, и моей семье грозили
голод и холод. Я не мог найти работы... Но нельзя бы-
ло сидеть сложа руки. Я не в силах был смотреть, как
похудели и осунулись жена и мать. Мне казалось, что
надо либо прикончить всю семью, чтобы прекратить их
страдания, и самому покончить с жизнью, либо выйти
с ножом на улицу и, как бандит, убивать и грабить.
Я думал о своей злосчастной судьбе, и голова моя раз-
рывалась от множества мыслен. Иногда мне казалось,
23
что я буквально теряю разум. Все чаще в голову стала
приходить одна мысль (теперь я понял, что она опреде-
лила .мою дальнейшую судьбу). Эту мысль мне никто
не внушал, она возникла сама по себе, независимо от
моей воли, и постепенно пробивалась в моем сознании,
подобно весенним побегам травы.
«Я долго был верен этому миру,— думал я.— Моя
жена и мать так же, как я, стремились жить честным
трудом. Но мир отвернулся от нас. Он отверг нашу вер-
ность. Он издевался над нами, оскорбил и унизил нас,
честных людей. Мы были обмануты. Мы не знали, что
этот мир защищает только кровопийц, лжецов и зло-
деев. Не только мы, пожалуй, все честные люди не
знают этого. Мы не хозяева своей судьбы, а влачим
жалкое существование, являясь жертвами существующе-
го строя».
Дорогой Ким! Я не упрекаю честных люден. Но я не
могу равнодушно смотреть, как они; одурманенные дья-
вольским зельем, истекают кровью. Не могу видеть, как
в этом мире процветают лжецы, тунеядцы, злодеи.
Сколько бы мы ни трудились, нам никогда не до-
ждаться дня, когда мы могли бы сказать, что удовлет-
ворены своей жизнью! Если и будем кое-как поддержи-
вать свое существование, то лишь потому, что у нас не
хватает силы воли расстаться с жизнью. То же самое
ожидает и наших потомков. Когда я думаю о будущем
моей малютки, я прихожу в негодование. Я чувствую,
что, если положение мое не изменится, я не только не
смогу дать ей образования, но мне придется бросить ее
под мост или оставить у чужого крыльца. Ах! Как тя-
жело и обидно скомкать жизнь своему ни в чем не по-
винному ребенку! Неужели мой грех в том, что я стал
отцом?!
Дорогой Ким! Поверь, у меня не было больше сил
терпеть! Я хотел спасти себя, первым долгом себя. До
сих пор я был живым трупом. Чтобы спасти свою
семью, я хочу уничтожить тех, кто пытается одурмани-
вать таких, как я.
В этой борьбе я вижу смысл жизни. Я ищу в ней
источник счастья, вернее, я уже нашел его.
Это и есть причина, заставившая меня бежать от
семьи, вступить в... организацию и, не считаясь ни с чем,
встать на путь, граничащий с пропастью.
24
Еще раз повторяю тебе: у меня есть совесть. Я знал,
что с моим уходом семье станет еще труднее; я знаю,
что она может погибнуть голодной смертью. Когда я
вижу прислуг, гнущих спину ради ложки риса, или ни-
щих, бродящих по улицам, я с ужасом думаю, что с мо-
ей семьей случилось что-нибудь подобное, и плачу горь-
кими слезами. Но я тут же стискиваю зубы и сжимаю
кулаки. Я стараюсь нс поддаваться горю — плакать бес-
полезно, это значит только выказывать свою слабость.
Я хочу целиком отдаться борьбе, какие бы трудности ни
вставали на моем пути.
Вот что я хотел сообщить тебе, мой друг, излагая
вкратце причины ухода из дома. Я решил не писать
семье до тех пор, пока не достигну своей цели, даже
если я потеряю кого-нибудь из моих близких или сам
окажусь на грани смерти...
Если мне придется погибнуть, я не буду сожалеть о
прожитой жизни, ибо свой долг перед народом буду счи-
тать в какой-то мере выполненным.
Ах! Дорогой Ким! Это мои последние слова: выска-
зано как будто вес, но вряд ли я передал тебе все чув-
ства, которые так теснят мою грудь.
Твой друг Пик.
Январь 1925 года
ТРИНАДЦАТЬ ВО Н
Собираясь спать, Рю Вони выключил свет. В лучах
яркого фонаря, висевшего за окном, комната казалась
залитой лунным светом.
Не снимая одежды, он повалился на кровать. Но сон
не шел — голова была полна всяких мыслей. Долго вер-
телся он с боку на бок. Внутри все горело, а на спине —
он чувствовал — капельками выступал холодный пот.
Вошел Н. из комнаты напротив. Он принес письмо.
Рю Вонн зажег свет. Сердце почему-то тревожно би-
лось, когда он разрывал конверт. Ему казалось, что в
письме его подстерегает какая-то опасность. Быстро
пробежав глазами довольно длинное письмо, он бросил
его па кровать и сам лег, подперев голову рукой.
Он закрыл глаза и погрузился в невеселые думы.
Яйцо его то и дело омрачалось.
Письмо было от матери.
«Жить стало очень трудно,—писала она,—хочу по-
пробовать ткать на продажу. Надо купить ваты, а де-
нег— ни гроша! Я знаю, у тебя вряд ли есть деньги, но
все же постарайся, пришли хотя бы 13 вон».
В письме стояла цифра 14, но мать зачеркнула чет-
верку и вместо нее написала тройку. Именно это больше
всего тронуло Рю Вони.
Рю Вонк было двадцать два года. На его попечении
находились мать, жена, двухлетний малыш. Но жизнь
так трудна! Н Рю Вони не мог жить вместе с семьей.
Пришлось оставить близких и бродить по свету. Вот и
сейчас он находился более чем за сто ли от той долины.
26
где жила его семья. Здесь он работал и отсюда каждый
месяц посылал кое-что семье. Сам он жил, конечно, не
роскошно! Часто у пего даже не хватало денег, чтобы
отправить письмо. И мать это хорошо знала. Она посто-
янно бедствовала, но никогда не обращалась к нему за
помощью, опасаясь, что это может причинить боль лю-
бимому сыну. И вот от матери пришло письмо.
Рю Вони быстро встал. Снова перечел письмо.
«Да... Наверное, дальше уж некуда, если мать про-
сит денег. Написала 14, потом исправила на 13... Сколь-
ко в этом материнского чувства!»
Он машинально поднял голову, зажмурился от ярко-
го света и вдруг увидел мать в позе ожидания. Потом
ему явилась жена в поношенной, засаленной юбке, си-
дящая за жалким подобием ткацкого станка... малыш,
теребящий мать, чтобы его накормили. Обычно любой
пустяк, любое огорчение вызывали у Рю Вони слезы.
Сейчас слез не было. Сознание его было сковано, на ду-
ше невыносимо мрачно. Он нс знал, что делать.
«Э-э, будь что будет! Пойду попрошу у К—» —поду-
мал он и поднялся.
К. работал счетоводом там же, где и Рю Вони. Этот
пожилой человек, пользовавшийся уважением сослужив-
цев, имел кое-какой достаток.
Рю Вопи вышел во двор. В подворотне ярко светила
лампочка. Дул тоскливый ветер; на небе, покрытом ту-
чами. не видно ни звездочки. Кроме счетовода, дома ока-
залась его жена м другой работник их бригады, зашед-
ший в гости. Рю Вони сел рядом с хозяином, чувствуя
себя неловко, пытаясь предугадать, чем закончится его
визит.
Счетовод читал газету-
— Ну и ну! Слыхали, что делается в Токио? Это
похоже на второе сотворение мира! Я никогда еще не
слышал о таком сильном землетрясении.— Он поглядел
на Рю Вони. Кожа -на лице его слегка блестела, глаза
под чуть тронутым морщинками лбом улыбались.
— Да, да,— машинально откликнулся Рю Вони.
Всем его существом владела только одна мысль — как
приступить к разговору о тринадцати вонах. «А что, если
он откажет?» Рю Вони почувствовал, что начинает дро-
жать. Если откажет—это ведь один миг. А стыд? Стыд
пройдет, не навечно же он останется. «Ну, решись, по-
27
проси!» Он немного приободрился. Хотел открыть рот,
но не посмел. Он стеснялся, нс хотел, не мог при посто-
ронних сказать, в каком жалком положении находится.
Растущее чувство слабости, беспомощности давило его.
Он кашлянул. «Лучше подожду. Выберу спокойную
минутку и скажу! Может быть, он все-таки даст».
Счетовод любил Рю Вони. Любил за прямой харак-
тер, за жизнерадостность, сметливость, жажду к работе.
И жалел молодость Рю Вонн, проходящую в бедности
и лишениях.
Этим летом, когда Рю Вони учился на курсах и каж-
дый день до обеда задерживался на занятиях, счетовод
в течение трех недель работал за него.
Среди сотрудников часто можно было слышать та-
кие разговоры:
— Наш счетовод не любит, когда к нему обра-
щаются, ло Рю Вони он всегда выслушивает охотно...
— А как же? Сам Рю Вони тоже интересуется де-
лами счетовода.
— Во всяком случае, Рю Вони знает больше нас,
но никогда не задирает носа...
Отложив газету, счетовод с шумом раздвинул стек-
лянную перегородку «и вышел в прихожую.
— Уже одиннадцатый час,— пробормотал Рю Вони,
взглянув на часы и выходя вслед за ним. Ему казалось,
что все, кто был в комнате, прильнули к стеклу и смот-
рят на него. И все же он отважился.
— Тут у меня одно дело,— выдавил он и остано-
вился, чувствуя, что холодеет. Сердце бешено колоти-
лось.
— Какое дело?
В это время из комнаты вышел другой работник
бригады.
— Пойду я спать, — сказал он.
Рю Вони замолчал, а счетовод, наклонив голову,
ждал, что он скажет. После ухода гостя счетовод возвра-
тился в комнату.
«Никак не могу!» — подумал Рю Вони, ругая самого
себя, и вдруг решительно последовал за хозяином.
— Вот... Письмо получил,— виновато улыбнулся он.
— Откуда?
Счетовод держал во рту сигарету и, сощурившись
от дыма, посмотрел на Рю Вони.
28
— Из дома. — Рю Вони сунул руку в карман за
письмом.
— Что пишут?—протянул руку счетовод.
— Вот, поглядите! Денег просят. — Рю Вони по-
косился на жену счетовода, но она усиленно потягивала
сигарету и даже не смотрела в их сторону. Рю Вони
успокоился.
— Завтра же пошли! Наверное, дома очень туго.
Ну, рассказывай!— повелительным тоном сказал счето-
вод. Но Рю Вонн не мог говорить, он был слишком
взволнован. Он представил себе, как обрадуется мать,
когда получит 13 вон. В груди у него потеплело.
«На эти деньги они купят вату. А рис на что?
А дрова?»
Рю Вони снова помрачнел, чувствуя, что слезы
вот-вот брызнут из глаз.
♦ ♦ ♦
Вечером того дня, когда Рю Вони отнес деньги
на почту, его мать видела странный сон. Ей приснилось,
будто торговец ватой пришел за деньгами, а в это вре-
мя прибыло письмо от Рю Вони, в котором он сообщал,
что не может прислать денег; торговец, разозлившись,
бросил в огонь всю ткань вместе со станком, мать схва-
тила загоревшуюся ткань и... в этот момент проснулась.
Да, странный это был сон!
РОДИН А
В середине марта 1923 года Ун Сим вернулся на ро-
дину. Он приехал в Хирён. Одетый в старые лапти,
в поношенном халате, в шапке не по сезону, надвину-
той на глаза, небритый, обросший, он мало походил
на живого, смелого Ун Сима, каким его знали друзья
пять лет назад.
Когда Ун Сим оставлял Кандо, направляясь в Корею,
измученная душа его была полна каких-то надежд
и ожиданий. Увидев родные горы на другом берегу' Ту-
мангана, он готов был запрыгать от радости. Но на-
строение его нем.ного омрачалось отсутствием денег —
он давно уже перебивался случайным заработком. Да
и немного было стыдно, что за годы скитаний он ничего
нс добился.
«Эх, непутевый!—думал он.— Любой на моем ме-
сте добился бы успеха. Ля — неудачник! — Ему каза-
лось, что все смеются над ним — даже камни, деревья
и ползающие по земле насекомые.— Ничего, не беда,—
успокаивал он себя,— только бы перебраться на ту сто-
рону».
У переправы в Садонтхане полицейский осведомился,
куда он направляется, к счастью, даже не взглянув
на Ун Сима.
Ун Сим миновал новый вокзал, перешёл ручеек с ред-
кими зелеными ивами на берегу и, обойдя огороды,
обрабатываемые китайцами, приблизился к горе Осан,
усеянной распустившимися почками багульника. У Во-
сточных ворот он стал подниматься на холм. Перед ним
30
раскинулся Хирён. Черепичные крыши, похожие на
рыбью чешую, возвышающиеся там и сям европейские
коттэлжи. паутина проводов, пыхтение автомобилей,
гудки паровозов — все казалось ему новым.
Ун Сим медленно брел по извилистой дороге. Между
тем солнце село. Зажглись огни. Фонари на улицах,
льющийся из окон свет, звуки пианино, плывущие в су-
меречном воздухе, одинокие прохожие — все было для
Ун Сима каким-то далеким, потусторонним. Тело его
расслабло, в животе урчало от голода.
— Поискать бы гостиницу, но деньги...— пробормо-
тал Ун Сим и остановился на обочине дороги.
Быстро темнело. Свет электрических ламп стал более
ярким. Со скрипом проползла телега, доверху завален-
ная каким-то скарбом. Ун Симу казалось, что мириады
звезд, мерцавших на широком небосводе, глубоко со-
чувствуют ему. Ноздри его защекотал запах чего-то
поджаренного, доносившийся неведомо откуда.
Ун Сим вышел на улицу Понджонтхон и увидел вы-
веску «Хирёнская гостиница». Ун Сим подошел к две-
рям; в свете электрической лампы он выглядел очень
бледным-
«Вот хорошо бы зайти...» — подумал он.
В конце улицы показался молодой человек в оч-
ках — он шел от вокзала по направлению к гостинице.
За ним следовали мужчина в соломенной шляпе, жен-
щина с ребенком на спине, какие-то люди со свертками.
— Вам в гостиницу? Входите,— проговорил моло-
дой человек, глядя на застывшего в нерешительности
Ун Сима с узелком на плече. Ун Сим не ответил.
— Входите, входите. Комнаты здесь теплые, еда де-
шевая.
Ун Сим молча вошел. Он увидел две комнаты, не
очень большие, относительно чистые, освещавшиеся
электрическими лампами; на стенах висели картины. Мо-
лодой человек в очках и люди, пришедшие с ним, оста-
новились в той же комнате, что и Ун Сим.
Поглощая ужин, Ун Сим с беспокойством думал,
сколько ему придется заплатить.
«Со стыда сгоришь, если не хватит денег, завтра же
надо начать поиски работы»,— решил он.
Занятый безрадостными мыслями, Ун Сим не ощу-
щал вкуса еды.
31
* » •
Весной того года, когда возникло первомартовское
движение, он уехал в Кандо. Сначала остановился в не-
большой деревушке Чхонсихо, на берегу Амура, за Пэк-
тусаном. Здесь были крутые горы, густые леса, каких он
раньше не видел; здесь он впервые услышал о хунхузах.
Проходили недели, месяцы. Он реже вспоминал род-
ные места, стал понемногу привыкать. Здесь было вдо-
воль гор, воды, скал, пиши, одежды, но на сердце у не-
го становилось все тяжелее. С тех пор как он поселился
в этом месте, похожем на шкаф, он забыл друзей, не
получил ни одного письма, не читал газет.
С местными жителями он не дружил. Ун Сим, вла-
деющий японским языком, подстриженный как японец,
вызывал подозрение, и они частенько перешептывались,
не шпион ли он. Из отрядов старой армии сопротивле-
ния, скрывающихся в этих горах и живущих охотой, спе-
циально приходили посмотреть на Ун Сима. Здесь бы-
ло много жителей из провинций Хамгён, Пхёнан, Хван-
хэ, бежавших от житейских невзгод, укравших или рас-
тративших казенные деньги, похитивших чужих жен,
проигравшихся игроков, убийц; все эти люди поселились
здесь, занимаясь охотой, земледелием, разбоем. Сильные
становились главарями, атаманами, купцами. Был здесь
китайский полицейский участок, но начальник участка
курил опиум и ловил только торговцев опиумом.
Ун Сим нередко собирал деревенских ребятишек и
рассказывал им что-либо или учил их читать и писать,
хотя они плохо усваивали то, чему он их учил.
Он постоянно грустил, жаль было бесцельно прохо-
дящей молодости. Чтобы заглушить тоску, Ун Сим под-
ставлял грудь сильному речному ветру, ловил рыбу, за-
сиживался в тени красных осенних кленов или, взобрав-
шись на вершину горы, будил окрестную тишину гром-
ким криком.
Но ни журчание ручья, откликающееся эхом в гор-
ных ущельях, ни песни перелетных птиц, доносящиеся
из густых чащ, не могли успокоить его душу. Напротив,
тоска его все возрастала. Помимо своей воли он стре-
мился куда-то в неизведанное, в иной мир.
Осенью, когда клен покраснел, а поля покрылись
желтизной, Ун Сим оставил Чхонсихо. Ушел, одетый в
32
пропотевшую летнюю одежду, в соломенной шляпе, с
маленьким узелком и палкой в руках. И никто не по-
жалел о нем — жители села, стоя у своих дверей, равно-
душно желали ему счастливого пути. И только трина-
дцатилетний мальчишка, один из тех, кого он обучал гра-
моте, взял у него узелок и проводил до деревни Тасихо,
расположенной в десяти ли от Чхонсихо; здесь он оста-
новился и, всхлипывая, сказал:
— Счастливого пути, учитель! Возвращайтесь поско-
рее!
Всхлипнул и сам Ун Сим, хотя не знал, есть ли о чем
плакать. Но тут же вытер глаза рукой, посмотрел на
парнишку и погладил его коротенькую — не больше
хвоста косули — косичку.
— Иди домой! Я непременно вернусь.
Ему казалось, что на него свалилось все самое горь-
кое на свете. Он схватил руку мальчика, вытиравшего
глаза, и повторил:
— Иди, иди, Пак Толь. Через месяц я вернусь.
— Я пошел бы с вами,— снова заплакал малыш,—
да отец не пускает.
На глаза Ун Сима навернулись слезы, слезы вечной
разлуки.
* ♦ *
Он переходил реки, брел по горам, спотыкался о
камни. Тишину тенистого леса то и дело нарушал стук
его палки. Он не знал, куда идти. Солнце садилось —
он спал, солнце вставало — отправлялся в путь, попа-
далось жилье—просил поесть, не встречал никого —
голодал. Случалось ему спать в росной траве и пи-
таться корешками.
В это время в Маньчжурии повсеместно возникали
отряды независимости. Они расстреляли немало шпио-
нов и немало честных людей, принятых за шпионов. Ун
Сим тоже попался им в руки, три дня просидел в кутуз-
ке, потом его узнал один из бойцов отряда, и его выпу-
стили. Но он не ушел. Попросил ранец и винтовку — у
него всегда были какие-то идеалы.
Однако на следующий год в Кандо возникли беспо-
рядки. Отряды независимости распались. Распался и
отряд, в котором был Ун Сим. Бросив винтовку и ранец,
он снова отправился странствовать. У него отросла
3 Исповедь беглеца	33
борода, на темном лице стали пробиваться усы. Под гла-
зами постоянно была синева.
Он часто курил опиум и как-то раз свалился в лачу-
ге у какого-то китайца. Ему казалось, что душа его сги-
бается' подобно ветвям ивы, что он проваливается куда-
то глубоко, глубоко.
Так скитался он и наконец возвратился на родину.
Здесь ему тоже некуда идти, никто не ждет его Но что-
то неведомое тянуло его сюда, и он вернулся.
» ♦ ♦
Прошло уже три дня с тех пор, как Ун Сим приехал
в Хирён. На одной из дверей в Хирёнской гостинице ви-
сит табличка с именем Ра Ун Сима. Он возвратился на
родину!
Октябрь 1924 года
мэ воль
1
Это случилось более ста лет назад.
О бесподобной красоте и непревзойденных способно-
стях служанки Пак Сэна по имени Мэ Воль было из-
вестно не только в Рённаме, но и в Сеуле. Молодые лю-
ди, приезжавшие в столицу сдавать экзамены * и для
этой цели продававшие богатой знати за полцены зе-
мельные участки, с трудом достававшиеся их предкам,
уверяли, что ни одной женщине Сеула не сравниться с
Мэ Воль по красоте. Многие мужчины втайне мечтали
обладать ею.
Пак Сэн и не подозревал, что в его доме обитает
такая красавица. Потомок рённамского дворянина, он
жил привольно и, как другие, приехал в Сеул в надеж-
де успешно выдержать экзамены. Свыше шести лет про-
жил он в лачужке Ли Тэ Кама, где летом не давали
покоя клопы и блохи, а зимой мучил холод, проникав-
ший через тонкие стены, которые буквально покрыва-
лись льдом. За это время Пак Сэн прокутил немало де-
нег. Однако его это- не беспокоило, и подобная жизнь
ему нравилась. Он постоянно развлекался с гейшами и
не спешил возвратиться домой.
Но однажды Пак Сэн все же собрался в дорогу.
Стояла осень. Зачастили дожди... Это был период,
* Имеются в виду экзамены, дававшие право на получение чи-
новничьей должности.
3’	S3
когда осыпаются листья смоковницы, на полях золотом
колышется рис, на горах буреет клен. Пак Сэн, сидя на
коне, размышлял о своей жизни. Слабое осеннее солны-
шко размаривало, и Пак Сэна стало клонить ко сну.
За шесть лет пребывания в столице он прокутил почти
все свое состояние — рисовые поля, с которых ежегод-
но снимали по 100 соков1 риса, — а должности так и не
получил. Пак Сэн проклинал себя и Ли Тэ Кама. Но,
прикажи ему снова Ли Тэ Кам, он готов был повино-
ваться ради своей карьеры.
«Когда-нибудь улыбнется мне счастье, и я получу
должность,— мечтал он.— Тогда я с музыкой, в сопро-
вождении слуг, прибуду в какую-нибудь волость; гей-
ши будут танцевать передо мной, деньги посыплются ко
мне, как манна небесная, тогда и красавица Мэ
Воль...»
Тут конь споткнулся о камень. Пак Сэна тряхнуло,
и он пришел в себя. Как не хотелось ему расставаться
со своей мечтой — все окружающее было ненавистно.
Пак Сэн лениво крикнул слуге:
— Эй, ты, веди коня как следует,— и снова смежил
усталые веки.
Слуга, низко кланяясь, ответил:
— Слушаюсь.
Он взмахнул кнутом и погнал коня на дорогу. Конь
шел, задрав голову, бодро позванивая колокольчиком.
А Пак Сэн снова задумался: «Как же я появлюсь в ку-
мирне? Как увижу вновь Рю Пхан Со? При одном вос-
поминании об этом чванливом соседе меня тошнит. Не
повернуть ли коня обратно к Сеулу? Но как же Мэ
Воль? Я ведь еду домой только ради нее». От дум у
Пак Сэна даже голова разболелась. Действительно,
главной причиной его возвращения домой было желание
увидеть Мэ Воль. Из уст в уста передавалась молва о
ее красоте, и Пак Сэн лишился покоя. Не один раз он
пытался представить себе ее образ и наконец решился
покинуть Сеул и расстаться с привольной жизнью, ко-
торую вел в течение шести лет.
Пак Сэн испытывал нетерпение. Каждый день ка-
зался ему вечностью. В холод и в непогоду он безжа-
лостно гнал коня вперед.
•Сок — мера сыпучих тел, равная 70 кг.
36
2
От Сеула до Рёинама Пак Сэн доехал всего за пять
дней. Наконец в доме появился хозяин; к его приезду
готовились, как к свадьбе: гнали сури *, зарезали быка,
пригласили много гостей.
Служители местной кумирни впервые за шесть лег
удостоились внимания своих прихожан и после третьей
стопки притихли, видимо, опьянев.
Пак Сэн, воспитанный в духе конфуцианской мора-
ли, вел себя достойным образом, но глазами так и по-
жирал Мэ Воль. Хотя Пак Сэну не повезло с чином, но
женщин он на своем веку повидал много. Однако красо-
та служанки ошеломила его. Точно прекрасная фея,
предстала перед ним Мэ Воль, когда, спешившись с ко-
ня, он вошел в большую гостиную. С этой минуты он
окончательно лишился покоя. На другой день после при-
езда он позвал Мэ Воль и. желая проверить ее способ-
ности, задал ей тему на стихотворение. Молодое свежее
личико, матовое, но не холодное, тонкие брови, живые
глаза, пунцовые губы, так и манящие к себе, прямой
нос, не очень широкий лоб,— все было словно выточен-
ное. Мэ Воль держалась очень скромно. Вскоре своим
ясным голосом она стала читать только что сочиненные
стихи. Глядя на нее и слушая ее, Пак Сэн был поисти-
не очарован.
Ну как можно было упустить такую девушку?! Ведь
он, как и его сверстники, знал толк в вине и женщи-
нах. Однако его стали одолевать сомнения: «Она —
служанка. Я — господин. Пристало ли господину
сохнуть по какой-то девчонке — служанке?! Как бу-
дут насмехаться друзья! Нет, надо постараться за-
быть ее!»
Но разве мог Пак Сэн отказаться от такого лакомо-
го кусочка?! Ему трудно было бороться со своими чув-
ствами, и он решил вкусить плод любви, когда предста-
вится удобный случай.
Служанка ни о чем не догадывалась. Да и откуда ей
было знать о намерениях своего господина?!
1 Сури — рисовая волка.
37
3
Прошло две недели, Наступила пора уборки риса.
Воздух был наполнен стрекотом цикад. Пак Сэн уже
третий день чувствовал себя неважно, но никто не знал,
что с ним. У карниза, над окном, освещенным лучами
медно-бурого осеннего солнца, затихли пташки. Пак
Сэн, лежа на мягком одеяле, бездумно впился глазами
в потолок. Жена Пак Сэна, ничем не примечательная
женщина средних лет, обрадовалась приезду мужа, од-
нако со времени своего приезда Пак Сэн постоянно
ссылался на усталость и ни разу не разделил с ней су-
пружеского ложа. Женщина чувствовала отчуждение со
стороны мужа. Молча массажировала она ноги мужа и,
хотя давно устала, ни словом не обмолвилась об этом,
видимо, намереваясь своим терпением вернуть располо-
жение мужа. Однако прикосновение ее рук вызывало в
нем отвращение.
— Ты, наверное, устала,— проговорил он с делан-
ным сочувствием,— пусть Мэ Воль массажирует...—
Пак Сэн знал, что жена ни о чем не догадывается, но
тем не менее чувствовал какую-то неловкость. Он упо-
доблялся человеку, который заставлял других делать
то, что нм не нравится. Ему стало душно. Он украдкой
взглянул на жену.
Уже село солнце, наступили сумерки. Близилась
третья стража. Лунный свет разлился широкой рекой.
Стояла тишина: только из сада долетал шелест сухих
листьев, да в комнате, освещенной лучиной, слышалось
дыхание Пак Сэна.
Жена Пак Сэна бесшумно вышла из комнаты. Вме-
сто нее появилась Мэ Воль. Она принесла холодную во-
ду с медом и принялась массажировать своего господи-
на. Едва нежные ручки Мэ Воль коснулись одеяла, серд-
це Пак Сэна затрепетало от неудовлетворенного жела-
ния. Его глаза затуманились.
«А что, если она откажет мне и все станет известно
жене?!»—-размышлял Пак Сэн и даже на минутку
встревожился. Но страсть побеждала разум. Пак Сэн
потерял рассудок. Он напрягся, словно зверь, готовый
броситься на свою жертву. Вдруг он крепко схватил
Мэ Воль. Дыхание его стало прерывистым, он зады-
хался. Девушка испуганно взглянула на Пак Сэна: ли-
Зв
цо его, озаренное светом лучины, было бледное, как у
алкоголика. Служанка безмолвно склонила голову. Ее
личико зарумянилось, пульс стал лихорадочным. Глядя
на безмолвно склоненную головку Мэ Воль, Пак Сэн
успокоился: он — ее господин, и она должна беспреко-
словно повиноваться ему. Он потянул Мэ Воль к себе,
под одеяло. Служанка, в упор глядя на хозяина, пода-
лась назад, пытаясь вырвать руку. Она побледнела, в
глазах сверкнул огонь решимости. Пак Сэн, глядя мут
ными глазами в окно, прошептал:
— Дитя мое. чего ты боишься? Никто не войдет! —
Он быстро приподнялся и обнял ее.
Мэ Воль воспротивилась:
— Дозволен ли достопочтенному господину такой
поступок по отношению к служанке?
Голос девушки дрожал, но был отчетливо слышен.
В это время скрипнула дверь и служанку позвали. Од-
новременно послышались чьи-то шаги.
Пак Сэн быстро отпустил Мэ Воль и притворился
больным. Она встала, оправилась и тихо открыла дверь.
Лунный свет ударил в глаза Пак Сэна, лучина вздрог-
нула. За дверью послышался голос служанки, затем
шарканье ног. Она вела себя спокойно.
— «Ах, что я наделал? — упрекал себя Пак Сэн.—
Надо оставить эту затею. Мэ Воль может сболтнуть...»
4
Петухи пропели четыре раза. Погасла Венера. Мэ
Воль с рисовым отваром вошла в комнату Пак Сэна.
— Доброе утро, господин.
Она отвесила грациозный поклон.
Пак Сэн, полулежа на постели, испытующе смотрел
на нее. А она делала вид, будто ничего не произошло.
Это успокоило Пак Сэна — ему было стыдно за свое
вчерашнее поведение. Но, едва он увидел Мэ Воль, все
снова ожило в нем.
Целый день Мэ Воль ничего в рот не брала. А сы-
тые господа даже не подозревали, что служанка голод-
на. Как-то среди дня жена Пак Сэна проходи.та мимо
каморки М.э Воль и увидела, что та лежит на кровати
непричесанная.
39
— Ты что, заболела? — спросила она.
Мэ Воль ответила, что здорова.
День угасал. Смеркалось. Но Пак Сэн в бреду сво-
их мечтаний не заметил, как наступила ночь. Он понял
это лишь тогда, когда зажгли свет. Прошла ночь.
Снова наступило утро, и вновь появилась Мэ Воль
с рисовым отваром. На этот раз Пак Сэн не выдержал
и взмолился перед девушкой:
— Удовлетвори желание своего господина!
Мэ Воль промолчала, однако не смутилась и не по-
краснела, как раньше... Она даже виду не подала, что
ее обидело предложение Пак Сэна. Как ей хотелось
дать достойную отповедь Пак Сэну, но, увы,— она была
продана ему и многим обязана.
Мэ Воль мучилась. После долгих мучений придумала
выход. Как-то она получила от неизвестного господина
драгоценный подарок — продаст его и выкупится. И вот
Мэ Воль объявила Пак Сэну:
— Я решила вернуться домой к своим родителям.
Но Пак Сэн и его жена не разрешили ей уехать: Пак
Сэн—чтобы осуществить свое намерение, его жена—
чтобы не лишиться преданной служанки.
Однажды Пак Сэн, улучив момент, сказал Мэ Воль:
— Отдайся мне, и я тебя щедро награжу.
Мэ Воль разрыдалась. И деньги можно иметь, и ни-
чего с ними нельзя сделать. Кому пожаловаться? Ведь
За непослушание хозяину отрубали голову! Но Мэ Воль
относилась к Пак Сэну почтительно не потому, что до-
рожила своей жизнью — она просто хотела уладить де-
ло так, чтобы не пострадало самолюбие господина.
Но чем больше она упорствовала, тем настойчивее
становился Пак Сэн.
Он мучился, страдал, и его болезнь осложнилась.
Врач определил, что Пак Сэн заболел на почве нервно-
го расстройства. Его домашние не считали его болезнь
какой-то необычной, но никто не знал ее причины. Все
были убеждены, что Пак Сэн огорчен тем, что за дол-
гие годы жизни в столице не получил чина, да и зало-
жил больше половины состояния, вот он с горя и забо-
лел.
Только Мэ Воль догадывалась, в чем дело, и пони-
мала, что исход болезни Пак Сэна во многом зависит
от ее благосклонности. Но вылечить господина ценой
40
потери своей девичьей чести было слишком большой
жертвой. Незапятнанная честь была у Мэ Воль един-
ственной ценностью, поэтому она умоляла Пак Сэна
отказаться от своего намерения.
5
Тем временем Пак Сэн собрался ехать на лечение
в буддийский храм, расположенный на восточном по-
бережье. Отъезд намечался на следующее утро. Все уже
было готово, даже подобраны носильщики и паланкин.
Пак Сэн должен был ехать верхом, но для кого палан-
кин? Ведь врач сказал, что при состоянии Пак Сэна
присутствие женщины нежелательно, и его жена оста-
валась дома.
Накануне ночью она сказала Мэ Воль:
— Мой муж едет в буддийский храм и хочет взять
тебя с собой. Как ты насчет этого?
Хозяйка выглядела очень озабоченно, видимо, она
волновалась за мужа.
Услышав ее слова, Мэ Воль вздрогнула. Она ничего
не ответила, только низко склонила голову.
— Поезжай с ним,— наказывала ей хозяйка.— Мож-
но было бы послать и Пак Толь, но сейчас пора уборки.
Если ты поедешь, он будет питаться нормально, и я бу-
ду спокойна. Да и он говорит, что лучше ехать с тобой...
Мэ Воль догадалась, что все это затеял Пак Сэн, но
она и виду не подала. Как ярко светила в ту ночь луна!
Она одна знала, как глубоко страдает Мэ Воль. Стоя
у колодца, девушка обливалась слезами, мысленно об-
ращаясь к родной деревне, и на фоне холодного лунно-
го света ее слезинки, словно жемчужины, падали на чер-
ную землю.
6
Только что погасли звезды, на синем небе пылали
красноватые тучи, сквозь утренний туман над сопкой
зарумянилось небо.
Пак Сэн и его спутники выехали в путь. На голых
ветвях щебетали птички, между соснами виднелись по-
желтевшие листья.
41
Холодный ветерок насквозь пробирал Пак Сэна, но
сердце его. радовалось: теперь Мэ Воль была в его ру-
ках. Временами в нем пробуждалась совесть и он ис-
пытывал к служанке даже жалость. Но это продолжа-
лось недолго, и Пак Сэна тут же одолевала похоть.
«Я — господин, она — служанка. Она отказала мне
лишь нз-за стыдливости...» — Пак Сэн уверял себя, что
ее отказ объясняется только девичьей скромностью.
Паланкин с Мэ Воль следовал за конем, на котором
ехал Пак Сэн. Мэ Воль была в смятении, мысли ее пу-
тались. Кому рассказать о своем горе? У кого просить
помощи? Сейчас она особенно ощущала свое одиноче-
ство. Она устало закрыла глаза. Ей казалось, что па-
ланкин плывет то вперед, то назад. Она быстро откры-
ла глаза. По небу плыли белые барашки облаков. Ду-
ша Мэ Воль была там, на облаках, ей так хотелось
плыть на этих облаках по бесконечному небу. Порой
ей казалось, что ее несет орел и она видит свою тень.
Как она могла отказаться ехать с Пак Сэном, не под-
чиниться его приказу?! Кто попался в его руки, подобен
рыбе в сети или птице в клетке. Ей так хотелось выска-
зать все Пак Сэну, но она не решалась. Удерживал не
страх, а воспоминание о прошлом — тогда хозяин был
к ней благосклонен.
До отъезда в столицу Пак Сэн не выказывал особо-
го расположения к Мэ Воль, но его жена и .мать любили
ее, как родную дочь.
Воспитанная в провинции Хварён, где по утрам мож-
но было бегать босиком, не ощущая холодной росы, она
часто вспоминала своих благодетелей, которые жили по
старинке и почитали справедливость. А она. неблагодар-
ная, заставляла страдать своего господина!
Каждый раз, когда она думала об этом, ее охваты-
вал ужас. Разве можно уступить только потому, что он
господин? Ах, как тяжело отдаться не любя, лишь из
благородных чувств. Другое дело, если бы это был ее
суженый или если бы нужно было пойти на жертву ра-
ди подвига. Но уступить ради удовлетворения мужской
страсти?! Ни за что, хотя ей постоянно придется жить
под угрозой. Да, широка и необъятна земля, но Мэ
Воль деваться некуда!
Так размышляла служанка. Она плакала, отчаива-
лась, но в то же время что-то ее успокаивало
42
7
Между тем путники проехали 60 ли. Вдали пока-
зался Нактонган. За рекой курилась деревня, и дым
под лучами осеннего солнца стлался точно шелк; одино-
кая ворона кружила над скалой, отыскивая свое гнездо.
Решено было добраться до противоположного бере-
га и заночевать. Стали звать паромщика.
Когда Мэ Воль пересаживалась с паланкина на паром,
она задержала свой взор* на голубой воде. Почему она
засмотрелась на бурное течение? Что привлекло ее там?
О Нактонган! Куда ты несешь свои синие воды?
Глядя на плывущие облака, любуясь девственной при-
родой, Мэ Воль забыла о своем горе. Ей чудился дво-
рец в подводном царстве, и журчание воды у берега
казалось пением речной феи.
«Из-за моего тела страдает моя душа»,— подумала
Мэ Воль. У нее созрело решение. Она выпрямилась, ли-
цо, побледневшее от страданий, стало строгим.
Когда паром был на середине реки. Мэ Воль обер-
нулась к "Пак Сэну:
— Не дочитать ли вам несколько строк, господин?
Ее губы раскрылись в нежной улыбке.
Пак Сэн обрадовался. А люди, стоящие на пароме,
в недоумении переглянулись: женщина, и вдруг пред-
лагает читать стихи.
— Хорошо, читай! Я отвечу.— Пак Сэн взволнован-
но глядел на девушку. Мэ Воль начала тихим, но яс-
ным голосом:
Как мне быть? — Он много сделал мне добра.
Он достойный н почтенный человек.
Доброта его — высокая гора,
Но бесчестье от него — колючий снег.
Покориться не смогу я никогда,
Непокорной быть — себе же на беду...
Нактонган! Меня зовет твоя вода,
В глубине ее спокойствие найду! 1
Когда она читала последнюю строку, Пак Сэн ин-
стинктивно вздрогнул. Он хотел схватить Мэ Воль за
юбку, но не успел. Стройное тело девушки покачнулось
и скрылось в пучине реки.
1 Здесь и дальше стихи в переводе Г. Ярославцева.
43
Люди онемели от ужаса. Но никто, кроме Пак Сэна,
не знал причины гибели служанки. Пак Сэн приказал
паромщику немедленно вести паром к середине реки,
чтобы спасти Мэ Воль, но, увы...
Опускались сумерки. Холодный ветер играл по тем-
неющему берегу.
Где ты, Мэ Воль, к морю ли тебя понесло, или в под-
водный дворец?
Пак Сэн всю ночь сидел ца берегу реки, озаренной
лунным светом, читая стихи Мэ Воль и предаваясь
горю...
Сто лет прошло с тех пор. Однако жители долины
Нактонгана и поныне вспоминают стихи Мэ Воль:
Как мне быть? — Он много сделал мне добра,
Он достойный и почтенный человек.
Доброта его — высокая гора,
Но бесчестье от него — колючий снег.
Покориться не смогу я никогда,
Непокорной быть — себе же на беду...
Нактонган! Меня зовет твоя вода.
В глубине ее спокойствие найду!
ГОЛОД И УБИЙСТВО
1
Кён Су нес на спине огромную вязанку хвороста.
Несмотря на усталость, он мог понести больше, если
бы не сильный мороз; к тому же напоминал о себе пу-
стой желудок и нестерпимо ныла поясница.
С тяжелой ношей на спине, еле передвигая ноги, он
медленно спускался по скользкой дороге с горы. Вместе
с белыми клубами пара изо рта вырывалось свистящее
дыхание. Лямки, свитые из соломенной веревки, впи-
лись в плечи, причиняя страшную боль. Грудь, каза-
лось, вот-вот разорвется от напряжения. Ноги дрожали;
достаточно было оступиться, как он упал бы лицом
вниз или опрокинулся навзничь.
Кён Су, осторожно ступая, с горечью подумал: «Как
я мог пойти на воровство?» В то же мгновение ему по-
казалось, что за ним гонится хозяин леса. Страх сковал
все тело, тревожно забилось сердце. Беспокойство овла-
дело им. Он готов был сбросить дрова и бежать без
оглядки. Только мысль о голодной семье, которая с не-
терпением ждет его возвращения в холодной, нетоплен-
ной хижине, заставила его очнуться от страха и, крепко
стиснув зубы, продолжать свой путь.
Пронизывающий северо-западный ветер словно лез-
вием разрезал замерзшую грудь, едва прикрытую жал-
ким тряпьем. Небо заволокло темными тучами. Стало
пасмурно.
45
Миновав неприглядную китайскую деревню и прой-
дя еще верст пять, он добрался до дому. По лицу его
ручьями стекал пот. От вымокшей насквозь одежды
поднимались легкие облачка пара. При каждом движе-
нии от него пахло потом. Остановившись у дверей кух-
ни, он с трудом выпрямился, облегченно вздохнул и
вместе с вязанкой повалился на спину.
Нервное напряжение прошло. Тело обмякло. Силы
иссякли. Закрыв глаза, он впал в забытье.
— Папа, папа пришел! — словно откуда-то издалека
донесся до ушей Кён Су радостный детский возглас.
Это была его трехлетпяя дочка Хак Сир.
Однако Кён Су нс в состоянии был даже повернуть
головы. Скосив глаза, он увидел сверкающие, словно
виноградинки, черные глазки дочери, которые смотрели
на него через разорванную бумажную дверь. Звуки звон-
кого детского голоска наполнили грудь смертельно устав-
шего отца чувством тихой радости. Ему захотелось об-
нять и крепко, крепко расцеловать любимую дочку.
— Это ты, Хак Снр, — тихо проговорил он, затем,
освободившись от лямок, сел на землю.
На лице его блуждала улыбка. Через силу развязав
веревку, он вытащил из вязанки серп и встал.
В это время открылась дверь комнаты и вышла ста-
руха мать.
— Наконец-то вернулся! Озяб, бедненький! И голо-
ден, наверное, а накормить тебя нечем... — мать с уны-
нием смотрела на сына.
— Ничего, мама, не беспокойтесь, я есть не хочу,—
притворно улыбаясь, проговорил сын.— Идите в комна-
ту, холодно.
Каждый раз при виде испещренного глубокими мор-
щинами лица матери, свидетельствовавшего о невзго-
дах и лишениях, сердце Кён Су сжималось от боли.
2
Кён Су вместе с матерью вошли в дом. Голый кан,
весь запыленный, и стены, покрытые инеем, придавали
комнате особенно мрачный вид.
Тяжело стало на душе Кён Су при взгляде на нищен-
ское убранство этой невзрачной холодной комнатушки,
46
которая напоминала каморку в подземелье из средневе-
ковой сказки.
— Папа, папа! — радостно прыгала Хак Сир, хватая
отца за ноги.
Кён Су взял дочку на руки, подошел к окну и
опустился на колени, затем взгл-янул на жену, непо-
движно лежавшую неподалеку от плиты; она была уку-
тана в засаленное, залатанное и перелатанное ста-
ренькое одеяльце. Уже более десяти дней ее мучила го-
рячка.
Глаза молодой женщины глубоко впали и блестели
лихорадочным огнем. На исхудавшем лице резко выда-
вались скулы и острый подбородок.
— Как она? — спросил Кён Су.
— Все так же, тает на глазах,—отозвалась мать,
глядя в окно. Повернувшись к невестке, она устало
взглянула на нее.
Через разорванные бумажные окна и двери в ком-
нату врывались холодные порывы ветра. В течение не-
скольких дней кан не топился.
Одетая в лохмотья, маленькая Хак Сир, с посинев-
шими от холода губами, радостно улыбаясь, спрыгнула
с колен отца, вскарабкалась ему на спину, затем спу-
стилась оттуда и снова забралась на колени, лопоча
что-то на своем, ей одной понятном языке.
— Опять приходила хозяйка, требовала деньги за
квартиру,— проговорила мать и тяжело вздохнула.
— Ах, ведьма проклятая, боится, что ее обма-
нут, что ли? Кому нужны ее деньги? — злобно выпалил
Кён Су.
— Ты потише, услышат. Чего ее винить? Понятно,
она требует плату,— возразила мать.— Это мы винова-
ты, что вовремя не платим то, что должны.
— Виноваты? Да разве мы не хотим платить? Г де
у нас деньги? Эх! Лучше бы не видели ее мои глаза! —
выкрикнул Кён Су.
Сердце щемило от боли. До смерти отца мать и вся
семья жили намного лучше. Они ни от кого не зависели,
никому не были должны. А ныне, когда Кён Су стал
кормильцем семьи, он не мог обеспечить старой матери,
жене и дочери сносную жизнь, и они вынуждены были
ютиться в этой грязной, нетопленной каморке и вечно
испытывать нужду. Кён Су проклинал бедность. Ему
47
казалось, что он без пользы прожил двадцать с лишним
лет своей жизни, нс сумев ничего добиться. И сейчас,
глядя на страдания своих родных, он испытывал боль
и жгучий стыд.
«Какая польза от того, что я ходил в школу? — ча-
сто с тоской думал Кён Су.— Когда однажды не было
денег, чтобы внести плату за учебу, родители продали
дом, чтобы я мог получить среднее образование. А что
толку? Чего я добился? Лишь доставил хлопоты бедным
родителям!» Но в следующий момент он протестующе
встряхивал головой: «Нет! Нет! Я ни в чем не виноват.
Разве я повинен в том, что родители вынуждены были
продать дом?! Моя ли вина, что я не могу прокормить
семью? Разве я не хочу работать? Но где ее найти, ра-
боту? Возвратиться обратно в деревню? А что там де-
лать без земли? Поехать в город? Нет капитала! Нани-
маться в учителя или быть служащим какой-нибудь кон-
торы? При первом же промахе меня могут выгнать. А мо-
жет быть, бросить все и умереть? Но почему я должен
умирать? Почему здоровый молодой человек должен
лишить себя жизни? Нет, я буду бороться за жизнь, а если
суждено умереть, так умру... Только не хочется гибнуть
просто так, без борьбы! Разве на свете не хватает пи-
щи, нет одежды? И пиши и одежды достаточно для всех.
Беда в том, что все это захватила в свои руки кучка
негодяев. У них есть все, всего слишком много, а те, у
кого нет ничего, обречены на гибель. Должны ли мы
терпеть подобную несправедливость?»
В такие минуты ярость охватывала Кён Су, ему хо-
телось громко кричать об этой несправедливости, он го-
тов был разрушить весь мир.
Однако он тут же сознавал, что одинок, беспомощен;
больше всего его тревожила мысль о судьбе родных, ко-
торые без него будут обречены на голодную смерть.
Ему казалось, он уже видит одиноких беспомощных
родных. «Надо потерпеть еще немного!» — говорил он
себе.
При виде людей, находящихся в таком же положе-
нии, как и он сам, у него сердце сжималось от жалости
и боли за них. Ему казалось, что он видит проклятую
мрачную тень, заслонившую солнечный свет от этих не-
счастных, и в нем поднималась дикая злоба против
этой тени.
48
«Чего же я колеблюсь? Все прочь! Мать, жена,
дочь — они не могут остановить меня. Разве только од-
на моя семья несчастна? На свете много людей несчаст-
нее нас. Нельзя думать лишь о себе, надо бороться за
то, чтобы все человечество могло жить хорошо».
Так он решал в порыве злости, но нс хватало муже-
ства вступить на этот путь. Вернее, дело было не в
мужестве, а просто он слишком был привязан к своей
семье. Вот и теперь, после недавней вспышки раздра-
жения, он неподвижно сидел на кане, обхватив руками
колени, и с тоской смотрел на больную жену.
Маленькая Хак Сир возилась около отца, радуясь
тому, что он дома. Но сейчас даже Хак Сир, в которой
он души не чаял, раздражала его.
— Я буду спать. Иди к бабушке,— угрюмо бросил он.
Кён Су лег, закрыл глаза. Рой за роем проносились
в голове невеселые думы. «Ах, пусть оно все пропа-
дет!»— проклинал он семью. В эту минуту он никого не
желал видеть. На мгновенье ему в голову пришла
страшная мысль: если бы погибла вся семья, ему стало
бы легче, с плеч свалилась бы обуза.
«Но ведь они люди —живые люди,—думал он через
минуту.— Они так же, как и я, любят жизнь. Почему
же они должны умереть? Неужели я мог бы похоронить
их здесь, на чужбине? Ведь это я привез их сюда, в
северо-восточный Китай. Разве я мог бы, похоронив их
здесь, наслаждаться жизнью?! Если бы я поступил так,
проклятие преследовало бы меня всю жизнь! Как же
я мог даже подумать об их смерти?! Нет, они не долж-
ны умирать, они должны жить! Пусть плохо, но будем
жить все вместе. А если придется умереть, умрем тоже
вместе!»
Он как будто видел страшный сон. Встрепенувшись,
широко раскрыл глаза, затем повернулся на другой бок
и снова закрыл их.
3
Молча лежал Кён Су, вновь погрузившись в мрачные
мысли.
— Кён Су,—тихо позвала жена.
Голос у нее был до того слабый, что едва можно бы-
ло его услышать.
4 Исповедь беглеа»
49
— Ну, что тебе?—злобно бросил Кён Су и сра-
зу же вскочил на ноги. Он не таил злобы на жену,
но какое-то тяжелое непонятное чувство залегло в
душу.
/Кена робко взглянула на него и закрыла глаза.
Сквозь дрожащие ресницы по впалым щекам медленно
потекли слезы.
Кён Су почувствовал острую жалость к жене. Ему
стало стыдно. Нетребовательная и во всем беспрекос-
ловно подчиняющаяся ему, жена покорно последовала
за ним на чужбину, покинув своих родных и близких.
Здесь она не видела ничего, кроме вечного недостатка,
голода, нищеты. Когда она тяжело заболела, он не су-
мел достать ей даже необходимого лекарства. Почему
же он не может быть с ней более ласковым?
Кён Су сожалел, что незаслуженно обидел ее. Ему
хотелось крепко обнять ее и попросить у нее прощения
за ту боль и обиду, которую он причинил ей.
— Что ты хотела сказать? Болит что-нибудь? —
ласково спросил он, подходя к ней.
— Ах, боже мой, кажется, у нее опять начинаются
судороги! — взглянув на невестку, испуганно вскрикну-
ла мать.
Жена Кён Су лежала с крепко сжатыми губами. На
лбу и на носу выступили капли холодного пота. Высох-
шие от сильного жара губы посинели. Дыхание было
тяжелое и прерывистое. Кён Су и его мать подняли оде-
яло и увидели скрюченные пальцы, застывшие в согну-
том виде.
.Мать и Кён Су начали усиленно растирать пальцы
на руках больной, но. несмотря на все усилия, они оста-
вались скрюченными. Состояние больной с каждой ми-
нутой внушало все большие опасения.
— Тебе очень плохо?—спрашивал Кён Су, вытирая
пот со лба жены и тревожно вглядываясь в ее бледное
лицо.
Губы женщины чуть пошевелились, она силилась
что-то сказать, но язык, сведенный судорогой, одереве-
нел. Ее большие воспаленные глаза на миг останови-
лись па лице мужа и закрылись.
Сердце Кён Су щемило. Бессильный чем-либо по-
мочь, он не мог видеть страданий жены.
50
— Что с тобой стало? Слона вымолвить не можешь.
И за что тебе такие муки,— причитала старушка, про-
должая растирать невестке ноги и руки.
Дыхание больной становилось все реже и тяжелей.
Ее постель и белье насквозь вымокли от пота.
— Ох ты, несчастная! Боже мой, что же делать?
Умираешь, бедная моя, не поевши даже горяченькой
каши! Кён Су, беги к доктору! Не каменный ведь он!
Попроси хорошенько, и он согласится прийти. Беги же
скорей!
Кён Су вскочил. Глаза его были полны решимости.
ь
Мать уже несколько раз просила доктора Цоя
осмотреть больную, но безрезультатно. Однако Кён Су
он почему-то не отказал. Взяв портфель, он последовал
за Кён Су, осмотрел больную, проверил пульс и заявил,
что вылечит ее. За это он потребовал написать долговое
обязательство на 50 иен.
Мать и Кён Су стояли молча. Кён Су боялся под-
нять глаза на доктора, чтобы не увидеть ненавистное
лицо этого человека, спекулировавшего званием врача.
«И он родился на той же земле, что и я,— думал Кён
Су.— Находясь далеко от родины, он не желает помочь
своему соотечественнику, попавшему в беду». У него
было желание убить, уничтожить доктора. Но созна-
ние, что жена очень больна и этот человек может по-
мочь ей, заставило его сдержать свой гнев. Однако
как же быть? Воспользоваться помощью доктора? Тогда
надо уплатить 50 иен. Но у Кён Су не было и 50 сен.
Если же он откажется подписать долговое обязатель-
ство, жена умрет.
Тем временем состояние больной становилось хуже.
«Неужели это конец?»—с ужасом подумал Кён Су,
и дрожь пробежала по его телу.
— Если у вас сейчас нет денег, можете уплатить
позже. Я подожду. Только подпишите долговое обяза-
тельство...— заторопился доктор, по-видимому, разга-
дав затруднение Кён Су.
Кён Су принес ящик с письменными принадлеж-
ностями и начал писать: «Причитаемые за лечение
4-	51
50 иен должны быть уплачены в течение месяца, в про-
тивном случае нижеподписавшийся Кён Су должен в
течение года бесплатно работать в доме доктора
Цоя...»
Цой вынул из портфеля длинную иглу и начал колоть
руки и ноги больной. Потом выписал рецепт.
— Вот, пойдите с этим в аптеку господина Пака.
Я не могу приготовить лекарство, у меня нет жэнь-
шэня.
Не попрощавшись, он торопливо вышел.
Руки и ноги у больной постепенно выпрямились,
дыхание стало ровней, на щеках появился слабый ру-
мянец.
Кён Су постоял возле жены, затем нерешительно
вышел.
У дверей аптеки Кён Су в волнении остановился.
После некоторого колебания открыл дверь. В нос уда-
рил резкий запах лекарственных трав.
Очутившись перед аптекарем, Кён Су на минуту
растерялся, но, собравшись с духом, попросил:
— Приготовьте, пожалуйста, лекарство по этому
рецепту...
Аптекарь молча принял рецепт и, поправив на носу
очки, начал читать. Затем снял со стены счеты и за-
щелкал костяшками.
— Деньги есть? — Он вопросительно поглядел на
пришедшего.
Лицо Кён Су покрылось краской.
— Деньги?.. Завтра я непременно заплачу... Пожа-
луйста, сделайте лекарство, — умоляюще проговорил
Кён Су и даже протянул вперед руку.
Но аптекарь не удостоил его взглядом, недовольно
сморщил лоб и скрылся во внутренней комнате.
Кён Су продолжал стоять с вытянутой рукой. Слезы
застилали глаза. Ярость душила его. Слишком жестоко
обходилась с ним судьба. Аккуратно расставленные на
полках пакетики с лекарственными растениями и ко-
реньями, казалось, насмехались над ним, гнали прочь.
Вытерев кулаком слезы, он вышел на улицу, глубоко
вздохнул, словно выбрался из темницы на свободу.
Но его угнетало сознание, что он не смог достать ле-
карства и вынужден вернуться домой с пустыми ру-
ками.
52
5
Спустились сумерки. Погруженная в темноту ком-
ната выглядела неуютно и мрачно. Кён Су сел на кан
около жены.
— Ну как ты себя чувствуешь? Лучше?—спросил
он.— А где мать?
— Вышла куда-то после вас... До сих пор нет
ее... Вы лекарство принесли? — тихо проговорила
жена.
Кён Су замялся. Ему трудно было сознаться, что
он вернулся без лекарства, которое так необходимо
больной. Это была последняя и единственная надеж-
да на ее выздоровление.
— Лекарство скоро приготовят. Я пришел только
поглядеть, как ты тут. Я принесу лекарство, ты не бес-
покойся,— начал Кён Су. Он вынужден был прибегнуть
ко лжи, и эта ложь очень тяготила его.
«Зачем я сказал неправду?—мучился он.— Теперь
она будет ждать, надеяться». Он понимал, что поступил
нечестно, проклинал себя, но другого выхода не на-
ходил.
— Хозяин аптеки не сердился, что вы без денег?
Кён Су вздрогнул. Он не ожидал этого’ вопроса, и
ему было как-то не по себе.
Постепенно он стал думать о матери: ее отсутствие
очень его беспокоило. Он неподвижно сидел, устремив
взгляд на керосиновую коптилку. Колеблющийся свет
бросал на стены причудливые тени, напоминающие со-
бой фигуры каких-то фантастических существ. Тени то
вырастали, то уменьшались в размерах, и этот мигаю-
щий свет, и вся комната, погруженная в полумрак, рож-
дали в душе беспокойство. Кён Су показалось, что его
окутали темные облака, и он уносится в какую-то неве-
домую страну.
При тусклом освещении резко вырисовывались его
впалые глаза. От напряжения губы и щеки его дерга-
лись.
Чтобы избавиться от наваждения, он тряхнул голо-
вой, широко раскрыл глаза и стал смотреть в другую
сторону. Но перед глазами снова запрыгали фантасти-
ческие существа, которые постепенно превратились в
53
чертенят. Страшно ворочая налитыми кровью глазами,
они обступили его жену и, вонзив ей в сердце длинные
заостренные трубки, с громким причмокиванием стали
высасывать кровь. Лицо больной посинело, громкий
стон вырвался из ее груди. Чертенята, высунув языки,
выпачканные в крови, и закатив глаза, принялись хло-
пать в ладоши и громко хохотать. От ужаса у Кён Су
на голове волосы встали дыбом. Он слышал, как сильно
колотится сердце в груди. Вдруг он почувствовал, что
рядом с ним кто-то стоит. Несколько косматых чертенят
схватили его, вонзили глубоко в грудь ужасные холод-
ные металлические трубки и, захлебываясь, принялись
пить кровь. Какой-то черт своими острыми клыками
стал разрывать тельце Хак Сир: слышно было, как
хрустят кости девочки.
Кён Су закричал. Теперь только он убедился, что то
был кошмар. Протерев глаза, он с удивлением оглядел-
ся по сторонам. Мерцающий свет керосиновой лампо-
чки по-прежнему тускло освещал бедное убранство
комнаты.
Л матери все не было. Сегодня Кён Су почему-то
особенно тревожило ее отсутствие. Возможно, она ходи-
ла за водой и, оступившись, упала в колодец. А может
быть, не выдержав жизненных невзгод, наложила на
себя руки? Кён Су представил себе мертвую мать и
содрогнулся от ужаса. Он вышел во двор, осмотрел
сарай и даже заглянул в колодец во дворе соседа.
Убедившись, что матери нигде нет, немного успокоился.
Он говорил себе, что мать скоро вернется, что с цен ни-
чего не могло случиться. Но помимо волн в голову лез-
ли страшные предположения.
Кён Су вернулся домой и. озабоченный, сел около
жены. Она дремала. Хак Сир крепко спала. Кан нагрел-
ся, и теплота располагала ко сну. Уронив голову на ко-
лени, Кён Су закрыл глаза.
— Есть кто дома? — громко позвали с улицы.
Он вздрогнул, поднял голову. Сердце сжалось от
страшного предчувствия. Шатаясь как пьяный, вы-
шел.
В темноте он увидел толпу людей, которые о чем-то
шептались между собой: От этого шепота ему стало
еще страшнее. Он оглядывался вокруг. Толпа расступи-
54
лась, пропустив мужчину, согнувшегося под тяжестью
чего-то белого.
— Мама!!!—с отчаянием выкрикнул Кён Су, бросив-
шись к безжизненно свисавшему телу матери.
С
Мать осторожно внесли в дом. Вид ее был ужа-
сен: кофта и юбка разорваны в клочья, па них темные
пятна крови; лицо и тело страшно изуродованы. Тело
ее было безжизненно; лишь едва заметно билось
сердце.
Кён Су не плакал. Слез не было. Безмолвно смот-
рел он на мать, не в силах отвести от нее взгляда.
Как это случилось?—прервал тишину чей-то
голос.
Тогда заговорил Ким Чан Бон:
— Яс соседом Цоем ходил сегодня на ту сторону
реки. Было уже темно, когда мы подошли к берегу, где
стоят китайские фанзы. Вдруг слышим: лают собаки.
А мы знали, что псы злющие. На всякий случай подо-
брали камни. В это время издалека послышался едва
различимый голос: «Спасите! Спасите!» Мы с Цоем по-
бежали. Видим, псы повалили кого-то на землю. Мы ста-
ли громко кричать. Выбежал хозяин фанзы и унял псов.’
Когда он увел их, мы подошли и увидели эту бедную
женщину.
— Проклятые собаки! В прошлом году они насмерть
искусали одного старика!—заметил кто-то.
— А вы не могли спасти се?—спросил другой.
— Когда мы подняли ее с земли, она была без со-
знания, но вот это не выпускала из своих рук.-Ким
Чан Бон указал на темный узелок, лежавший на канс
рядом с матерью.
— Что это?
Кто-то развязал узелок, в нем оказалась небольшая
горстка чумизы. Это мать хотела накормить больную
невестку горячей кашей и понесла за реку единствен-
ное, что имела — косичку волос, чтобы обменять ее на
чашку чумизы.
Проснулась Хак Сир. Она подползла к бабушке, по-
тянула ее за голову.
55
— Бабуся, вставай... — Хак Сир всегда поднимала
бабушку за голову.
Тихо плакала жена Кён Су. От волнения у нее на-
чались судороги.
Видя, что бабушка не встает и не отвечает, девоч-
ка, надувши губки, отошла к матери и прижалась к ней.
Но мать тоже нс отвечала, и только дыхание у нее ста-
новилось все громче и прерывистее.
Один за другим люди стали покидать дом. Никто из
них и не подумал принести хотя бы чашку теплой воды.
У Кён Су голова шла кругом. Он чувствовал, что ноги
и руки у него онемели, словно их свело судорогой.
Новое горе доконало его. Туман застилал глаза... Он ни-
чего не видел и не понимал.
Ему вдруг показалось, что черные тучи заволокли
все небо, земля разверзлась и перед ним открылась глу-
бокая бездна. Откуда-то выскочили безобразные чудо-
вища. Они неистово размахивали факелами. Вот огонь
пополз по стене, загорелся потолок, яркое пламя охва-
тило весь дом. Сейчас в огне погибнут его мать, жена,
малютка Хак Сир и сам Кён Су. Неожиданно из бушу-
ющего пламени появились огромные косматые чудови-
ща и начали колоть ножами мать, жену и дочь. Несча-
стные жертвы, обливаясь кровью, со стоном корчились
перед ними. Это уже было свыше его сил — он не мог
видеть страданий своих любимых.
— А-а!!—дико вскрикнул он и, схватив подвернув-
шийся под руку огромный кухонный нож, выбежал на
улицу.
— Бей их всех! Круши проклятый мир! Круши этот
адский мир!..
Гневный голос Кён Су разносился далеко по ветру.
Как безумный мчался он по темной улице, на которой
кое-где светились окна лавок, и никакая сила не в со-
стоянии была остановить его. Он бежал, разрушая все
на своем пути: ломал окна и двери, сбивал с ног про-
хожих.
— Караул! Помогите! Убивают!—раздавались ду-
шераздирающие крики.
— Сумасшедший! Смотрите, это же сумасшедший!
Тихая улица мигом зашумела. Поднялась паника.
— Кто сумасшедший? Я? Гады проклятые! Убью
всех!
56
Так он добежал до полицейского участка и, ринув-
шись на стоявшего перед дверью полицейского, нанес
ему удар ножом в живот. Тот как подкошенный свалил-
ся. Полетели разбитые стекла. С грохотом падали сто-
лы, стулья. Дико стонали полицейские, сраженные но-
жом Кён Су.
Но вот в помещении полицейского участка раздался
выстрел, другой, третий... Громкое эхо разнеслось над
спящими улицами...
И все потонуло в страшном зловещем молчании.
17 мая 1925 года
КОЛЬЦО С РУБИНОМ
1
Когда мы вспоминаем молодость, перед нами час-
то всплывает образ женщины, любовь к которой не
раз заставляла тревожно или сладостно биться наше
сердце.
И, видно, до самой смерти не забуду я кольцо с яр-
ким рубином и его обладательницу — Хе Гён.
Прошло три недели с тех пор, как я в качестве репе-
титора переступил впервые порог дома священника
Цоя. Обучение детей не представляло для меня особой
трудности, но бесконечные наставления и упреки при-
носили мне, юноше, немалые огорчения. Однако делать
было нечего — тяжелые обстоятельства заставляли ме-
ня нее сносить, и я покорно выслушивал нравоучения,
подавляя закипавший порою гнев.
Священнику Цою исполнился тридцать один год.
Это был жестокий и хмурый человек. Когда его млад-
ший брат влюбился в одну ученицу, Цой счел его пове-
дение противным воле бога и выгнал брата из дому.
Стоило ему заметить, что кто-нибудь из юношей пы-
тается заговорить в церкви с молодой прихожанкой,
как он именем господа бога публично осыпал их упре-
ками.
Лет за семь до моего приезда Цой развелся с же-
ной, и, прожив два года холостяком, вновь женился на
58
некой Марии Ким, до этого ярой проповеднице без-
брачия.
Однажды утром, дней через двадцать после того,
как я. водворился в доме священника, меня разбудили
ласковые золотистые лучи весеннего солнца, заглянув-
шие в окно, обращенное на восток. Прежде, бывало, я-
подолгу спал по утрам, однако в доме священника за-
леживаться нс приходилось. Быстро одевшись, я вышел
во двор.
Утренний ветерок, тихо прошелестев в сосновом бо-
ру, спустился с гор, и на меня повеяло мягкой прохла-
дой. Бутоны кэнари, покрытые обильной росой, напоми-
нали губы ребенка.
Я обошел клумбу и приблизился к флигелю. Внезап-
но дверь в нем открылась, и во двор торопливо вы-
шла молодая женщина. От неожиданности я замер на
месте, затем в нерешительности взглянул на нес. На
миг глаза наши встретились, и сердце мос будто обо-
рвалось.
Склонив голову, незнакомка ускорила шаги и скры-
лась в летней гостиной. От этих глаз, от манящего за-
паха ее духов у меня кружилась голова.
Кто она? Что делает здесь? Мне казалось, что я ко-
гда-то уже видел эту женщину. Сев на скамью под дере-
вом, я задумался. Подобно горной вершине, которая
постепенно, сквозь рассеивающийся туман открывается
взору путника, в моей памяти всплыла одна встреча...
2
Первый раз я увидел ее ранней весной. В то время
я жил в студенческом общежитии в квартале Ангук,
постоянно одолеваемый мыслью о том, как устроить в
будущем свою жизнь. Как-то, надев свои единственный,
поношенный и потертый в коленях костюм, я, не зная
куда себя деть, вышел на улицу.
После долгого дождя тускло, совсем не по-весенне-
му светило солнце.
Я долго раздумывал, куда бы пойти. В Сеуле я жил
недавно, и знакомых у меня не было.
Наконец я решил навестить Сун Ок — племянницу,
учившуюся во втором классе женской гимназии. Для
59
подобного визита мне не нужно было придумывать осо-
бого предлога.
Миновав императорский дворец, я не спеша напра-
вился в сторону квартала Кандой.
Войдя в общежитие, я подошел к комнате, в кото-
рой жила Сун Ок, и увидел у двери две пары женских
туфель. Одни из них были мне знакомы. Желтые, со
стоптанными задниками и подбитыми носками, они, не-
сомненно, принадлежали Сун Ок. Но блестящие чер-
ные туфли с высоким подъемом я видел у этой двери
впервые. Весь вид их свидетельствовал о том, что хозяй-
ка этих туфель всегда ступала осторожно, выбирая до-
рогу посуше.
Неожиданно сквозь щель в двери я увидел изящно
одетую обладательницу этих туфель. Непонятное вол-
нение охватило меня. Однако, оглядев свою неказистую
фигуру, напоминавшую высохший репей, я почувство
вал стыд и боль.
«Может быть, уйти? — подумал я. — Но ведь это зна-
чит проявить трусость и малодушие. И в то же время
неловко предстать перед очаровательной хозяйкой этих
туфель в таком жалком виде, да и по отношению к Сун
Ок это не очень удобно. Глупости! Чего тут стыдиться?
Разве по одежде судят о человеке?»
Решившись, я громко кашлянул. Дверь тут же
открылась, и передо мной заблестели карие глаза
Сун Ок.
— Ах, это вы, дядя!— обрадованно воскликнула она,
широко улыбаясь.
Теперь я мог хорошо разглядеть незнакомку. Она
сидела на ондоре, се белые руки были сложены на ко-
ленях.
— Как поживаешь?— не зная, что сказать, произ-
нес я деревянным голосом.
— Хорошо. Входите, пожалуйста!—сказала Сун
Ок, широко открывая передо мной дверь.
— Да нет... не стоит. Я, пожалуй, пойду домой,—
нерешительно пробормотал я.
— Что вы, дядя? Не уходите. Это же моя сестри-
ца!— улыбнулась смекалистая Сун Ок, видимо, дога-
давшись о причине моего стеснения.
Я вошел в комнату. Девушка поднялась и, встав
у стены, тихонько потирала маленькие руки. Гребень
60
в ее иссиня-черных волосах, заколотых костяной шпиль-
кой, поблескивал разноцветными камнями. На незна-
комке была темно-синяя юбка и белая коленкоровая
кофточка. Теперь наряд ее уже не казался мне таким
богатым, как несколько минут назад. Она была одета
просто и со вкусом, держалась с большим достоин-
ством.
— Сестрица, ты почему стоишь?—Сун Ок лукаво
взглянула на гостью, входя вслед за мной в ком-
нату.
— Мне пора,— И незнакомка протянула руку за
желтой шалью, лежащей на одеяле. Ее глубокие гла-
за, милая улыбка, нежные руки, тонкая талия —
весь ее облик вызывал во мне необыкновенное волне-
ние.
— Почему ты уходишь, сестрица? Это же мой дядя.
Давайте посидим вместе,— сказала огорченная Сун Ок.
пытаясь удержать свою гостью. А я уже ругал себя за
то, что пришел так не вовремя.
— О... уже больше четырех часов. Скоро звонок на
обед. Надо идти, —сказала незнакомка. При словах
«звонок на обед» у меня мелькнула догадка: «Лга, зна-
чит она живет в общежитии».
Выходя из комнаты, девушка внезапно обернулась
и кивнула головой. Я тоже поклонился. Мы остались
с Сун Ок вдвоем, но разговор не клеился. Разумеется,
мы и словом не обмолвились об этой девушке, хотя
мне очень хотелось расспросить о ней племянницу. Я ре-
шил, что Сун Ок может что-либо заподозрить, и пред-
почитал молчать до тех пор, пока она не заговорит са-
ма, но она была необычно молчалива. Вскоре мы рас-
прощались.
Однако, когда я вышел из общежития, в моем во-
ображении невольно снова возник образ прекрасной не-
знакомки.
На перекрестке у квартала Ангук, проходя мимо
полицейской будки, я увидел на черном стекле свое ту-
склое отражение. Вся «красота» моего одеяния пред-
стала передо мной, и я невольно подумал, что меня,
почти нищего, отделяет от этой похожей на аристократ-
ку женщины непреодолимая стена. Что может быть
между нами общего? И всё же я долго не мог забыть
ее благородный облик.
61
3
Встреча с незнакомкой в доме священника Цоя бы-
ла настолько неожиданной, что я долго не мог опо-
мниться. Сердце мое билось радостно и в то же время
тревожно.
«Почему она здесь? Возможно, что она пришла в
церковь. Но откуда? Сегодня вторник. Судя но одежде,
она пришла вчера и провела здесь ночь».
Взволнованный, я решил расспросить о ней у юноши
Чхан Су, который жил со мной в одной комнате. Но за-
вести разговор о женщине, да к тому же еще в такой
ранний час, было неудобно. Обычно по утрам я про-
сматривал газеты или читал книги, но сегодня все ва-
лилось у меня из рук, мысли об этой женщине не поки-
дали меня.
— Не заболели ли вы, господин учитель?—спросил
Чхан Су, пристально взглянув на меня. Видимо, выра-
жение моего лица показалось ему странным.
«Что со мной?—недоумевал я.— Надо взять себя в
руки».
Я никогда не знал теплой родительской ласки. Годы
моей юности прошли в скитаниях, и счастье любви все-
гда казалось мне непонятным и недоступным. И все же
сердце мое жаждало любви — ведь мне было всего два-
дцать три года, а в эту пору люди так же стремятся к
любви, как дикие гуси к воде.
4
Погасли последние лучи заходящего солнца, осве-
щавшие верхушку дымовой трубы на здании генерал-
губернаторства. Вечер, словно серый дым, окутал десят-
ки тысяч домов Сеула. Слепя глаза, засверкали элек-
трические огни.
После ужина, вместо того чтобы заниматься с деть-
ми, я решил навестить миссионера Кима, который жил
около Западных ворот, и вернулся только в одинна-
дцатом часу. Чхан Су уже был дома.
В этот вечер мы оба легли спать после одиннадцати.
Тусклый свет луны едва пробивался сквозь туман.
Умолкли людские голоса. Я и Чхан Су лежали с откры-
62
тыми глазами, бесцельно глядя на свисавшую с потол-
ка электрическую лампочку.
Неожиданно тишину нарушил чей-то голос. Я при-
слушался. На противоположной стороне двора кто-то
пел божественный «Чхансон»
Милосердный Иисус!
Нет на земле челонека.
Которому могла бы я довериться.
Вот отчего я так печальна.
Высокие звуки сменялись низкими, протяжная ме-
лодия внезапно становилась отрывистой; прекрасный
•голос придавал еще большее очарованье весенней ночи.
Я старался не пропустить пи одного звука.
— Господин учитель, вы не спите? Почему вы улы-
баетесь?— шутливо спросил Чхай Су. Видимо, на моем
лице блуждала невольная улыбка. Мне было досадно,
что он нарушил мой покои.
— Да вот вздремнул немного. Л ты почему не
спишь?— Я посмотрел на него с грустью и зевнул.
— Хи... Хи... Разве вы спали, господин учитель? Вы
же улыбались,— ехидно возразил Чхай Су. Он тоже,
по-видимому, был взволнован песней, и ему хотелось
поговорить.
— Кто это пел сейчас?
— Как, разве вы не видели се, господин учитель?—
Он снова засмеялся.
«Л вдруг он понял, что творится в моей душе?»—
подумал я.
— Нет, не видел.
— Днем, Яогда вы разговаривали со священником,
она стирала во дворе. Разве вы не заметили?..
— A-а, так это была она,—протянул я безразлич-
ным тоном.— Кто же она такая?
— Сестра господина священника.
— Сестра нашего священника?— машинально пере-
спросил я.
— Да, у господина священника две сестры. Одна
замужем, а эта — Хе Ген — еще совсем недавно ходила
в гимназию.
1 Ч х а •> со и — религиозный христианский гимн.
63
Теперь я знал, что Се зовут Хе Гён. И мне сразу
вспомнилась встреча в общежитии у Сун Ок.
— Где же она была раньше?—снова спросил я.
— Жила в общежитии женской гимназии, — ответил
Чхан Су.
— И сколько ей лет?
— Кажется, восемнадцать... Хи-хи... Но почему вы
так заинтересовались ею?
— Л что, разве нельзя спросить?—с улыбкой возра-
зил я.— Ну и человек же ты!
— Спросить, конечно, можно. Но могу вам со-
общить, что она уже помолвлена.
Помолвлена! Мне показалось, будто сердце мое оста-
новилось, а руки и ноги ослабли. Я испытывал такое
чувство, словно провалился на экзаменах.
— С кем помолвлена?— голос мой звучал так, буд-
то я готовился проститься с жизнью.
— Один мой земляк, тоже из Саривона, очень на-
божный христианин и богатый человек. Он кончил эко-
номический факультет университета «Васеда» и в насто-
ящее время занимается торговлей. Уж он не молод, —
продолжал Чхан Су.— Сейчас ему, наверно, года со-
рок два. В начале Хе Гён плакала... Хи-хи...
— А теперь успокоилась?
— Успокоилась. Они даже обменялись фотокарточ-
ками и, видно, подружились. Л в первое время, правда,
она плакала часто и подолгу. Жених пообещал,. что
пошлет ее учиться в Америку сразу же после свадьбы.
В прошлом году сам священник ездил в Японию на
деньги будущего зятя. Эх... Хоть >бы мне выпало когда-
нибудь такое счастье,— с горестью закончил Чхан Су,
вспомнив, видимо, о своем незавидном положении.
Внимательно слушая его рассказ, я с грустью предста-
вил себе будущую судьбу Хе Гён. Терзаемый ревностью,
я возмущался поведением священника и будущего мужа
Хе Гёп.
— Когда свадьба?
— Примерно через полтора месяца. Двенадцатого
мая... Не окончив гимназии, она вернулась домой го-
товиться к свадьбе,—продолжал Чхан Су.
Я впал в невыразимое уныние. У меня не было ни-
каких оснований рассчитывать на взаимность со сто-
роны Хе Гён, и все же известие о ее скором замужест-
64
не сильно меня огорчило. Я и сам не знал, почему с
такой горечью воспринял эго сообщение.
«Надо забыть о ней! Выкинуть из головы глупые
мысли. Ведь она мне явно нс пара. Я недостоин иметь
такую жену. К тому же она уже помолвлена...» Эти
мысли не давали мне уснуть всю ночь.
Прошло два дня. За это время мне удалось несколь-
ко раз увидеть Хе Гён. Но каждый раз при встрече с
нею мной овладевало такое смущение, что я не решал-
ся даже поздороваться. И не только я, Хе Гён также не
осмеливалась прямо взглянуть мне в глаза. Когда она
выходила во двор, я всякий раз отворачивался, боясь
встретиться с ней глазами. Мне очень хотелось посмо-
треть на нее, но я был не в силах оглянуться. Иной раз,
немного повернув голову и сильно скосив глаза, я по-
лучал возможность украдкой взглянуть на ее миловид-
ное лицо. Если при этом я замечал, что Хе Гён не обра-
щает на меня никакого внимания, на сердце у меня
становилось грустно. Но, видимо, и она была очень сму-
щена. В тех редких случаях, когда я мог видеть ее впол-
оборота, мне удавалось заметить, что лицо ее покрыва-
лось румянцем. Я догадывался, что она, не осмеливаясь
повернуть голову, тоже искоса, тайком смотрит в мою
сторону.
Чем больше я о ней думал, тем тревожней ста-
новилось у меня на душе. Подобно весенним дож-
дям нахлынули на меня неизведанные чувства, — я и
радовался им и боялся их.
6
Шли дни, и хотя до сих пор ни один из нас не ска-
зал другому ни слова, между нами все же установились
безмолвные дружеские отношения. Когда мне приходи-
лось куда-нибудь отлучаться, я стремился скорей вер-
нуться. Если уходила она, я чувствовал себя одиноким
ребенком, ожидающим прихода матери. Когда она шла
через двор во флигель или выходила гладить белье,
5 Исповедь беглеца	65
мне всякий раз казалось, что она делает это специально,
чтобы увидеть меня.
Часто, когда бабушка не откликалась на мой зов,
Хе Гён приходила мне на помощь: «Бабушка, слышите,
ведь вас зовут». Если бабушки не было дома, Хе Гён
сама приносила мне воду для умывания и ставила та-
зик на пол у двери. Но в присутствии священника или
его жены она не обращала на меня никакого внимания
и делала вид, будто видит первый раз. Тогда, естест-
венно, и я старался не выдать себя. Так, по мере улуч-
шения наших отношений, возрастали и мои душевные
муки.
Как-то в воскресенье я попросил бабушку принести
воды для умывания, а сам сел читать книжку. Услышав
стук таза о пол террасы, я взял полотенце и открыл
дверь. От неожиданности я застыл на месте. У двери
стояла Хе Гён. Она нагнулась к тазику с водой, переста-
вила его поближе и, открывая мыльницу, взглянула на
меня снизу вверх. На короткое мгновение взгляды на-
ши встретились, и мы безмолвно высказали друг другу
свои тайные чувства. У меня закружилась голова, в
груди словно что-то оборвалось, но в этот миг я
почувствовал себя совершенно счастливым. Опу-
стив голову, Хе Гён, словно ласточка, быстро вспорх-
нула и скрылась в доме на противоположной стороне
двора.
Я был полон невыразимой радости. Мне, не знавше-
му родительской ласки, долго скитавшемуся по белому
свету, трудно было выразить словами то благодарное,
восторженно? чувство, которое вселила в меня теплая
забота Хе Гён. Я чувствовал себя таким бодрым, слов-
но только что встал с постели, отдохнув после длитель-
ного путешествия.
Так вот почему люди, полюбившие друг друга, жа-
ждут построить семью! До сих пор мне ни разу не при-
ходила в голову мысль о супружеской жизни, а тут
впервые, влюбившись в женщину, я мысленно предста-
вил себе семейное счастье.
В тот день мне пришлось пойти в церковь, но пропо-
ведь священника не доходила до меня. Человек я
был неверующий, и в конце концов церковная служба
так надоела мне, что на душе стало просто невыно-
симо.
66
«Думает ли Хе Гён сейчас обо мне?»— спрашивал
я себя и тут же сам отвечал: «Не льсти себя пустой
надеждой». Но в следующее мгновение снова мелькала
мысль, что она так же расположена ко мне, как и я к
ней, н тогда душа моя наполнялась радостью; затем я
вспоминал ее будущего мужа и сравнивал его положе-
ние со своим. Тогда я решительно отвергал мысль о
том, что она может обо мне думать, и вновь погружал-
ся в горестное уныние.
Как только кончилась служба в церкви, я поспешил
домой. «Сегодня все, кроме Хе Гён, в церкви,— думал
я,— следовательно, если я вернусь домой раньше дру-
гих, она сама откроет мне калитку».
7
— Госпожа Хе Гён! — с трудом выдавил я хриплым,
дрожащим голосом. Открыв калику, Хе Гён отвернулась
и застыла на месте.
— Госпожа Хе Гён! Госпожа Хе Гён!—я прерывисто
дышал и говорил скороговоркой.
— Я... — Хе Гён осторожно взглянула на меня и
вновь опустила голову. На щеках ее выступил румя-
нец.
— Госпожа Хе Гён! Я люблю вас. Я знаю, вы ско-
ро выйдете замуж, но я люблю вас. Я не жду от вас
взаимности. Пусть я даже не удостоюсь вашей любви,
все же я буду бесконечно счастлив, если вы запомните,
что живший в вашем доме юноша по имени Ким Кён
Хо когда-то любил вас. Большего я не требую. Умоляю,
не презирайте меня! Поймите меня своим сердцем. Ведь
вы так молоды... Госпожа Хе Гён! Слышите...
Мне хотелось обнять ее, крепко, до боли, прижать к
груди... Только тогда, казалось мне, успокоилось бы
мое наболевшее сердце. Я протянул руки и шагнул к
Хе Гён...
Внезапно что-то ударило меня в лоб, перед глазами
сверкнули искры, голова закружилась. На мгновение
передо мной блеснули злые глаза Цоя. Постепенно при-
дя в себя, я увидел, что стою перед каким-то забором.
Видимо, выйдя из церкви, я впал в галлюцинацию, про-
шел мимо калитки и стукнулся о забор.
5*
67
Окончательно оправившись, я показался самому се-
бе таким жалким и ничтожным, что даже стыдно ста-
ло. Не заметил ли меня кто-нибудь в таком состоянии?
Обеспокоенный, я огляделся вокруг и быстро зашагал
домой. Священник и все члены его семьи уже давно
вернулись из церкви.
8
— Разве ты не пойдешь в церковь?
— Нет, у меня болит голова, хочется отдохнуть,—
ответил я священнику. Действительно, весь этот день я
мучился от головной боли.
— Может, все-таки пойдешь?— недоверчиво взгля-
нул на .меня священник.
— Нет, очень болит, каждый шаг в голове от-
дается.
— Ну, если так, оставайся!—священник недовольно
сморщил лоб.— Бабушка! Сегодня не ходите с нами.
Хе Гён боится оставаться одна.
Я сразу понял, что именно беспокоило священника.
Этот лицемер не решался оставить наедине юношу и
девушку.
Наконец священник, его жена и дети ушли. Дом сра-
зу опустел, стало тихо. Пользуясь возможностью от-
дохнуть, бабушка пошла в свою комнату и быстро за-
снула.
Не находя себе места, я то ложился на постель, то
вставал с нее и, усевшись, подолгу глядел на электри-
ческую лампочку, горевшую тусклым светом. Я был
уверен, что нс успокоюсь до тех пор, пока не сооб-
щу Хе Гён о том, какое место заняла она в моем
сердце. Л для этого нужно было найти подходящий
случай.
Как бы ни отнеслась Хе Гён к моим словам, но я
должен был высказать ей вес. Иначе, казалось мне,
сердце мое не выдержит.
Часы в комнате священника пробили семь. Какая-то
неудержимая сила заставила меня выйти Йо двор. Моло-
дой месяц тускло освещал дом и сад, окруженный вы-
соким забором. Кругом царила тишина, нарушаемая,
казалось, лишь тревожным биением моего сердца да
равномерным храпом бабушки. Едва переступая сла-
68
быми, дрожащими ногами, часто останавливаясь, я
прошел мимо клумбы и с трудом добрался до двери Хе
Гён. В'се комнате горел свет.
. .Нет на земле человека.
Которому могла бы я довериться,
Вот отчего я так печалька...
Теперь меня еще больше взволновали звуки божест-
венной песни, доносившейся из ее комнаты. Лицо мое
пылало, голова кружилась, в горле пересохло. Я оста-
новился у веранды. Нервы мои напряглись до предела.
Неожиданно песня оборвалась, и в красном окне мель-
кнула тень Хе Гён. Окно распахнулось, и яркий элек-
трический свет, брызнувший из комнаты, осветил меня,
растерянно стоящего на ступеньках. Мне показалось,
что тело мое обожгло огнем.
Хе Гён неподвижно стояла у открытого окна, дер-
жась рукою за створку рамы. Какие мысли волновали
в этот момент сердце девушки? А я, словно вор, за-
стигнутый врасплох на месте преступления, не в силах
был произнести ни слова.
— Откройте ворота! — раздался вдруг громкий
голос священника, и этот голос прозвучал в моих
ушах смертным приговором. Растерянный, я кинулся
в свою комнату. Ворота, по-видимому, открыла ба-
бушка. Из церкви вернулось все семейство: во дворе
послышались громкие шаги, затем они донеслись
с веранды, и я услышал, как скрипнули раздвигаемые
двери.
Напуганный случившимся, я стоял в нерешитель-
ности, проклиная себя и боясь, что хозяева меня за-
метили. Долгое время таился я в темноте и осмелил-
ся зажечь у себя свет только после того, как в доме
все утихло. Окно в комнате Хе Гён оставалось откры-
тым.
Проснувшись на следующее утро с головной болью,
я остался лежать в постели с закрытыми глазами.
Мне казалось, что я стремительно лечу в глубокую
бездну.
Я силился забыть все. Как взгляну я теперь в лицо
Хе Гён? Я боялся встретиться с ней и был уверен, что
она считает меня отъявленным наглецом. К тому же
69
мне не дйвала покоя мысль, что случившееся уже из-
вестно всем членам семьи.
После обеда во дворе запели дети, вернувшиеся из
детского пансиона:
Шесть дней мы в школу ходили,
Шесть дней ке лепились учиться,
Л завтра весь день—воскресенье —
Мы будем играть, веселиться.
С голосами детей сливался изумительный голос Хе Гён.
Затем песня оборвалась.
— Е Хан,— неожиданно обратилась Хе Гён к стар-
шему сыну священника.— Почему ты не навестишь учи-
теля? Не спросишь, как он себя чувствует?
— А как спросить?
— Надо подойти и сказать: «Господин учитель, как
вы себя чувствуете?»
Под окном послышались неуверенные детские шаги
и раздался голосок Е Хана:
— Господин учитель, как вы себя чувствуете?
— Ах, разве можно так! — упрекнула мальчика Хе
Гён.— Надо постучать в дверь, войти и спросить.
Обрадованный, я открыл дверь и весело сказал:
— А, это ты, Е Хан. Здравствуй!
В этот момент я увидел Хе Гён. Мы обменялись
взглядами, и приветливые искорки заиграли в ее глазах.
9
Стоял конец апреля. В парке Чанген буйно расцвела
вишня. Однажды, когда я, поздно вернувшись домой,
уселся ужинать, ко мне, насмешливо улыбаясь, подошел
Чхан Су.
— Чего ты улыбаешься?
— Хи-хи... У Пхир Ун приехал. Хи-хи...
— У Пхир Ун? А кто он такой?
— Будущий муж Хе Гён... Сейчас он у нее.— И Чхан
Су снова захихикал.
Новость эта ошеломила меня. На мгновение я пред-
ставил себе тучного, как откормленный боров, непово-
ротливого богача из Саривона, и тут же с содроганием
подумал, что он, может быть, в эту самую минуту креп-
70
ко обнимает Хе Гён. Несчастная Хе Гён во власти этого
грубого животного! Вот когда во мне проснулась рев-
ность. Я ненавидел обоих — жирного богача и хитрого
священника, который, лицемерно прикрываясь маской
священнослужителя, обделывал свои гнусные дела.
О, как хотелось мне одним махом уничтожить всю эту
свору!
И опять воображение нарисовало мне образ Хе Гён,
которая будто бы обращается ко мне за помощью.
«О-о, господин Кён Хо! Спасите меня,— умоляет
она.— Я боюсь, что мне не устоять перед этим негодя-
ем. Мое тело будет осквернено».
— О чем вы задумались, господин учитель? — вывел
меня из оцепенения неожиданный вопрос Чхан Су.
— Что-то голова не дает покоя,— невнятно пробор-
мотал я.
В эту ночь муки мои были нестерпимы. Теперь все
мои мечты казались мне глупыми и смешными.
У Пхир Ун ночевал в комнате священника и утрен-
ним поездом уехал в Саривон. Когда я, умывшись, вы-
шел вылить воду из тазика на цветник, во двор вошли
священник и Хе Гён, ходившие на вокзал провожать
У Пхир Уна. На Хе Гён была белая кофта из японского
шелка и юбка из рами темно-синего цвета. Заметив ме-
ня, она, быстро опустив шелковый зонт, торопливо на-
правилась в свою комнату. Неожиданно что-то блеснуло
на ее пальце. Я вгляделся и увидел кольцо с кроваво-
красным рубином. Холодные лучи утреннего солнца, от-
раженные этим рубином, пронзили мое сердце.
«Обручальное кольцо!» — подумал я с болью. Мне
вдруг показалось, что все, к чему стремятся люди в
этом мире — слава, положение, знатность,— неразрывно
связано с красным рубином на золотом кольце. Этот
рубин излучает зловещее сияние, не давая простому че-
ловеку приблизиться к себе. Богачи, владеющие руби-
нами, тщеславны и высокомерны, и жизнь тех, кто зави-
сит от них, становится все более невыносимой день ото
дня.
«А... и ты покорилась этой силе»,— подумал я, и
сердце мое наполнилось отвращением к Хе Гён. Она
показалась мне вдруг лукавой, хитрой лисой.
«Что со мной? Кажется, я схожу с ума. За что я
должен ненавидеть Хе Гён? Если бы она полюбила
71
меня, а затем бросила ради этого богача, — тогда другое
дело! Но ведь всего этого не было. Я могу лишь винить
себя самого за то, что влюбился в помолвленную деву-
шку». Но воспоминания о золотом кольце с рубином
снова и снова наполняли мое сердце чувством обиды
и отвращения. Я боязливо взглянул в зеркало и с
грустью увидел в нем бледное лицо, поношенную гряз-
ную рубаху и обвисшие плечи. Да, видно, нет у меня
на этом свете никаких прав.
И все же надо с этим покончить. Серьезно взяться
за учебу, забыть о трудностях и лишениях и готовить
себя к выполнению серьезной работы в массах. Стоит
ли страдать из-за женщины...
10
Одиннадцатого мая Хе Гён с братом отправились
ночным поездом в Саривон. В этот вечер я постарался
пораньше уйти к себе. Суета, поднятая в доме в связи
с отъездом Хе Гён, угнетающе действовала на меня. Пе-
ред моими глазами все время стоял разнаряженный
богач жених, принимающий поздравления от своих го-
стем.
Сев на пол, я прислонился к стене и с закрытыми гла-
зами погрузился в думы, стараясь подавить смятенно в
своей душе.
После десяти часов вечера с вокзала вернулся
Чхан Су.
— Господин учитель,—с улыбкой тихо сказал он.
— Что тебе? — раздраженно бросил я.
— Известная вам особа просит...
Я насторожился.
— Что просит?
— ...чтобы вы простили ее за то, что она, так долго
живя в одном доме с вами, не посмела ни разу по-
желать вам доброго здоровья при встрече, боясь чу-
жих глаз. Ей особенно грустно оттого, что и перед
отъездом она не нашла в себе мужества встретиться и
поговорить с вами. Она очень просит, чтобы вы про-
стили ее.
— Простить?
— Да, простить. Она наказывала мне наедине пере-
72
дать вам ее просьбу. Довольны ли вы, господин учи-
тель?
— Почему я должен быть доволен? Мы действи-
тельно жили в одном доме, но все это меня мало тро-
гает.— Мне очень хотелось скрыть от Чхан Су свои
переживания, казаться безразличным. Однако то. что я
услышал, вновь вывело меня из равновесия. Во мне
поднялась новая волна любви к этой женщине, и было
до боли обидно, что я так и не решился раскрыть ей
свое сердце.
Но стоило мне вспомнить кольцо с рубином, как
гнетущая тоска вновь охватывала меня, и нежное чувст-
во к Хе Гён исчезало.
Проходили годы. Образ Хе Гён в моем сердце ста-
новился все призрачней, однако навсегда забыть эту
женщину было нельзя...
ПОСЛЕ НАВОДНЕНИЯ
1
Второй раз пропел петух. Лил дождь, шумел ветер,
и казалось, крик петуха доносится из другого мира.
А дождь лил все сильнее и сильнее. Он пробивал
ветхую крышу и крупными каплями падал на запы-
ленную постель, издавая глухой звук: хлюп-хлюп-хлюп.
Водяные подтеки образовывали на стене, покрытой
копотью и следами раздавленных клопов, причудливые
тени, напоминавшие облака на сумрачном небе. Ветер
с воем пригоршнями кидал дождь в маленькое окошко.
— Ой, живот! Ой-ой... умираю...
Жена Юн Хо билась как в лихорадке, скрипя от
боли зубами. Схватки становились все сильнее. Она да-
вила руками живот, мяла его, потом встала на колени
и, не помня себя от боли, начала царапать соломенную
циновку, постланную на кан. Окровавленные пальцы
оставляли на циновке странные узоры.
— Ой, мама!.. Помогите!..
Она вдруг приподнялась и крепко обхватила мужа.
Юн Хо обнял жену, с трудом удерживая ее. Для него
это было тяжелым испытанием. Он слышал об этом
когда-то от матери и других женщин, но никогда не при-
ходилось ему наблюдать подобные вещи самому. Серд-
це его колотилось от страха. В эту минуту ничто для
него не существовало.
И от того, что скоро на свет появится новая жизнь,
он не испытывал никакой радости.
74
— Надо сходить за бабушкой Kvfl Доне,— сказал
Юн Хо.
— Ой, нет, не надо...
Жена вцепилась в него изо всех сил. Лицо ее по-
бледнело. Юн Хо, с ужасом глядя на жену, страдал
вместе с ней.
Вечером, когда начались первые схватки, Юн Хо
хотел сбегать за Куй Доне — опытной повивальной баб-
кой. Но он не решился — разве мог он оставить жену в
такую минуту?! Да и выйти из дому было страшно —
так завывал ветер, хлестал дождь.
Юн Хо казалось, что жена умирает. Он представил
себе, как она лежит мертвая па этой грязной подстилке,
а рядом с ней корчится умирающее крохотное сущест-
во. Столько раз женщины в их деревне умирали во вре-
мя родов! Вздрогнув, он еще крепче прижал к себе же-
ну. Если бы он только мог принять на себя часть ее
страданий. Нет, он не в силах больше видеть ее муки.
— Ой...ой-ой!..— снова застонала она. Ее широко
раскрытые глаза напряженно глядели куда-то в пото-
лок. Неожиданно прерывисто задышав, она напряглась
изо всех сил.
— Уа... уа...— раздался вдруг крик новорожденного.
Темной ночью, под шум дождя и ветра, в эту ветхую
хижину пробилась жизнь.
— Кто?!
Молодая мать, наклонившись, посмотрела на ребен-
ка. Младенец, копошась на грязной подстилке, надры-
вался от крика. Вспомнив, что нужно делать в таких
случаях, Юн Хо разыскал синюю тряпку, перевязал пу-
повину и перекусил ее.
— Смотри ты — мальчишка!.. Хе-хе-хе...
Довольный Юн Хо завернул ребенка в свою грязную
рубашку.
Жена, еще бледная от перенесенной боли, прильну-
ла к младенцу и тихо, счастливо засмеялась.
И сразу же в комнате, до сих пор полной боли, ужа-
са и страданий, воцарились спокойствие и радость.
Юн Хо вышел на кухню приготовить что-нибудь по-
есть.
Дождь по-прежнему дробно стучал в окно. От на-
мокшей стены отваливались куски глины. Неожиданно
Юн Хо поднял голову и прислушался: сквозь завывание
75
ветра и шум дождя доносились странные звуки, напо-
минавшие кваканье лягушек во время весеннего поло-
водья.
— Юн Хо! Юн Хо! Ты слышишь? Дамбу прорвало!..
Выходи скорей! — кричал кто-то, и этот крик показался
Юн Хо раскатом грома. Представив себе залитые водой
зеленые квадраты рисовых полей. Юн Хо стремительно
выбежал на улицу и смешался с толпой бегущих в па-
нике людей.
Небо казалось таким же черным, как земля. Холод-
ный косой дождь больно хлестал по телу, ветер пере-
хватывал дыхание, ноги вязли в грязи. В этом хаосе не-
ясные фигуры люден казались фантастическими
тенями.
2
В непроглядной тьме люди бежали к дамбе, тянув-
шейся позади деревни. Воды не было видно, но она чув-
ствовалась повсюду. Со злобным шипением и грохотом
обрушивался стремительный поток на все, что вставало
на его пути. Казалось, он способен снести горы.
— Вот беда!
— Наверное, прорвет!
Голоса крестьян звучали глухо и безнадежно, в них
чувствовалось вековое бессилие человека перед великой
силой стихии.
— Что же, мы так и будем стоять? — неожиданно за-
кричал кто-то.— Руби ту иву! Вали ее сюда!
— Несите мешки с камнями! Надо заложить про-
боину!
— Только без паники! Скорей, пошевеливайтесь!
Послышались удары топоров. Люди несли тяжелые
мешки с камнями. Юн Хо схватил срубленное дерево и
потащил его к самому опасному месту.
Вода наступала, но люди напрягали все усилия, что-
бы спасти дамбу, от которой зависела жизнь деревни.
Ведь эта дамба защищала их рисовые поля, их дома,
их скот. Поэтому ежегодно весной и осенью жителя
деревни укрепляли ее не покладая рук. Кроме того, они
отвели течение реки в сторону горы, стоящей на той сто-
роне дамбы. И вот теперь рушились все их старания,
весь многолетний труд.
76
Весной прошлого года за деревней была проложена
железная дорога, которая пересекала реку. Из-за желез-
нодорожного моста река снова изменила свое течение,
и теперь вода била прямо в дамбу. Много раз обраща-
лись крестьяне в уездное и районное железнодорожное
управление с просьбой укрепить дамбу. Но все было
бесполезно, несмотря на то что йода еще прошлым ле-
том начала размывать насыпь.
— А-а-а!.. Смотрите! И здесь тоже скоро прорвет!
— Уже прорывается!
— Налегай, налегайте! Если прорвет, вам всем ко-
нец!
Но вода со злобным ревом уже переливалась через
дамбу. Ничто не могло устоять перед ней.
В отчаянье крестьяне неподвижно стояли под пото-
ками дождя. Сильные порывы ветра заглушали крик
женщин. Когда вода неудержимо хлынула па дерев-
ню. люди дрогнули.
Юн Хо, стоя по пояс в воде, ясно представил себе,
как гибнут рисовые поля. Он видел снесенные дома, лю-
дей, взывающих о помощи, тонущих детей. Стряхнув
с себя оцепенение, он, не разбирая дороги, падая, за-
хлебываясь в воде, побежал к дому. Отчаянные крики
и плач сливались с шумом дождя и ветра. Юн Хо ни-
чего не слышал. Перед его глазами были два сущест-
ва, беспомощно лежавшие на соломе. Порой ему ка-
залось, что их уже унесло водой вместе с домом. Креп-
ко сжав кулаки, до крови закусив губу, он мчался сквозь
этот ад.
Наконец он добежал до дома. Из тускло освещен-
ной комнаты доносился плач ребенка. Свет из окна от-
ражался в черной воде, которая уже лизала ступени
крыльца.
Когда он вбежал в комнату, жена, прижимая к гру-
ди ребенка, взглянула на него обезумевшими глазами.
Неожиданно одна из стен обвалилась, и в дом с
шумом хлынули потоки воды. Собрав все силы, Юн Хо
взвалил жену на спину и взял на руки ребенка. Потом
ногой толкнул дверь и выскочил иа улицу.
Вода доходила ему до пояса. Стремительное течение
сбивало с ног, но он поднимался снова и, прижимая
к себе драгоценную ношу, почти бессознательно про-
бивался вперед.
77
3
Наступил рассвет. На востоке всходило багровое
солнце, тяжелые свинцовые тучи рассеивались. Совсем
почти прошел дождь, утих ветер.
Насквозь промокшие люди в растерянности толпи-
лись на вершине небольшой сопки, окутанной утрен-
ним туманом. Многие плакали.
Юн Хо уложил жену на мокрую траву и положил
рядом ребенка. В тревожную тяжелую ночь появился
на свет его сын и, не дождавшись утра, стал первой
жертвой страшного бедствия! Убитая горем жена Юн
Хо, беззвучно рыдая, прижимала к себе мертвого ребен-
ка. Юн Хо молча глядел на них. Что-то сильно жгло
ему грудь, шумело в голове. Не было сил вымолвить
слово, не было слез.
Наконец стало совсем светло. Всюду, куда доставал
глаз, была вода, лишь кое-где островками темнели вер-
шины сопок.
Исчезли рисовые поля. Ничего не осталось от де-
ревни.
А грозная река, словно желая показать людям свою
мощь, по-прежнему стремительно несла куда-то облом-
ки домов, копны сена, домашние вещи...
Вдалеке проплыла смытая с чьего-то дома соломен-
ная крыша, на которой виднелись фигуры чудом уце-
левших людей. Они отчаянно размахивали руками и
что-то кричали. Какое-то животное —то ли собака, то
ли поросенок—быстро плыло в сторону сопки.
Неожиданно крыша, на которой плыли люди, уда-
рилась об ивняк и скрылась под водой. Через некоторое
время всплыли обломки.
Женщина лет пятидесяти, сидевшая неподалеку от
Юн Хо, заголосила:
— О Тор Све! Мой родной Тор Све! — и стала бить
себя кулаками в грудь.
Молодая женщина с ребенком за спиной тихо всхли-
пывала. Дети требовали еды. Мужчины, сидя на мокрой
траве, безучастно смотрели на воду.
Кое-где уже показалось голубое небо, и на землю
брызнули снопы солнечных лучей. Дождь прекратился.
— Не надо так убиваться,— ласково сказал Юн Хо
жене.— Перестань плакать! Живые должны жить.
78
Но на душе у него самого было тяжело. Голодная,
больная жена; сын, который умер, так и не увидев све-
та! Что они теперь будут делать? Куда пойдут? Целый
год, обливаясь потом и кровью, обрабатывали они свою
землю, и за одну ночь вода уничтожила плоды их
груда.
И все же он не плакал. Слез не было. Казалось, их
высушило горе.
Он отнес мертвого ребенка под сосну и прикрыл вет-
ками. Потом, с трудом передвигая отяжелевшие ноги,
снова подошел к жене. Она металась в жару.
Вокруг было много людей, но у каждого — свое го-
ре, и никто не обращал на них внимания.
— Кто же это выдержит: после родов — и сразу в
холодную воду? Пока не поздно, бери жену на спину и
иди в соседнюю деревню,— сказал седой старик, помо-
гая Юн Хо поднять больную.
На рассвете, когда Юп Хо с женой на спине и ре-
бенком в руках боролся с водой, он не чувствовал уста-
лости, но теперь ему казалось, что он не сможет сде-
лать и одного шага.
Наконец он с трудом одолел небольшую сопку. Вни-
зу показалась деревенька дворов на десять, но все
дома в ней были заняты пострадавшими от наводнения.
Юн Хо с трудом удалось поместить жену в одном из
них.
Сварили рисовый отвар, но жена даже не притро-
нулась к «ему,— она продолжала метаться в бреду. По-
звали врача. Он перепробовал все средства, все лекар-
ственные травы, но ничто не помогало. Днем снова хлы-
нул дождь.
4
Прошло три мучительных дня. Люди, потерявшие
кров и землю, лишившиеся родителей и детей, ушли в
уездный город. Там они нанимались в грузчики или во-
доносы, работали печниками, сапожниками и кое-как
перебивались. Некоторые ходили по дворам и просили
милостыню.
Юн Хо работал подсобником на строительстве до-
мов. Жене со дня на день становилось все хуже. Вре-
менами у них нечего было есть, и некому было ухажи-
79
вать за больной, В таких условиях нс могло быть н речи
о скором выздоровлении.
Однажды, когда жене стало особенно плохо, Юн Хо
после бессонной ночи голодный пошел на работу. За 50
сен в день ему приходилось надрываться от зари до за-
ри. В то утро у Юн Хо сломались носилки, на которых
он носил землю, н ему пришлось целый час провозиться
с починкой. За это время другие носилыцики успели
сделать по три конца.
— Ты что, подлец, хитрить вздумал?! — налетел на
Юн Хо надсмотрщик. Юн Хо молча высыпал землю и
хотел повернуть обратно, по надсмотрщик загородил
ему дорогу.
— Почему опоздал? — резко спросил он.
— Носилки сломались, пришлось чинить,— расте-
рянно улыбаясь, ответил Юн Хо.
— Что... Что ты выдумываешь? Другие по три кон-
ца сделали, а ты'лодырничал, мерзавец!
—• Я правду говорю. Разве я когда-нибудь опазды-
вал? Я всегда раньше других выходил на работу.
— Отговорки придумываешь! Ты что, думаешь, у нас
денег куры не клюют? Мы таким лодырям, как ты, пла-
тить не будем!
С этими словами он ударил Юн Хо по лицу. Юн Хо
схватился за щеку, но промолчал.
— Нет для тебя работы! Убирайся! — Надсмотрщик
снова ударил его и пнул ногой в живот.
Вскрикнув, Юн Хо повалился наземь. Из носа у не-
го брызнула кровь. Рабочие молча смотрели на них.
— Убирайся вон, — прошипел надсмотрщик, злобно
глядя на Юн Хо. И вдруг, повернувшись, заорал:
— Ну, чего глаза выпучили? Быстро работать! До-
мо тёсенцзин ва дамеда! Цурукудс дамеда!’
Рабочие угрюмо принялись за работу.
Юн Хо встал. Одежда его была вся в глине, по липу
текла кровь.
Некоторое время он стоял молча, опустив голову, по-
том повернулся и медленно пошел прочь.
Придя домой, Юн Хо бросил носилки и вошел в ком-
нату. Застонав, жена открыла глаза и недоумевающе
взглянула на мужа.
1 Эзи корейцы все мерзавцы, все лентяи! (японск.)
во
— Что случилось? Почему у вас лицо в крови? — с
трудом проговорила она.
Юн Хо молча подошел к ней и лег рядом.
В этот момент он испытывал полное безразличие ко
всему. Даже любимая жена, единственный близкий че-
ловек, стала ему безразлична.
Послушайте, что случилось? — мягко, но настой-
чиво спросила жена.
— Упал нечаянно и разбился,— ответил Юн Хо.
Услышав этот ответ, жена тихо заплакала. Горе сда-
вило грудь Юн Хо. Казалось, будто кто-то зажал рот.
не дает дышать. Он с трудом открыл глаза. Но ничего
не произошло. Лишь на крыше тихо шелестела от ветра
сухая трава. Он снова закрыл глаза, и в его памяти
всплыли картины прошлого.
До сих пор он никогда никому не делал ничего пло-
хого. Правда, в драке он редко одерживал победу, но
трудиться умел не хуже других. Отец Юн Хо, умирая,
оставил сыну клочок земли. Юн Хо был еще мал, и брат
отца присвоил себе эту землю. У Юн Хо не хватило духу
начать тяжбу. Он и жена всегда были на побегушках у
соседей. За малейшую оплошность их осыпали прокля-
тиями и браныо.
«Будешь делать доброе дело — воздастся, будешь
проворным в работе—разбогатеешь, ругают ли тебя,
бьют — смирись и терпи». Юн Хо всегда придерживался
этой заповеди. Но до сегодняшнего дня на его долю ни-
когда нс доставалось ничего, кроме соломенной подстил-
ки, болезней да голода. Все он потерял — и дом, и зем-
лю, и силы. Но разве кто-нибудь оценил или хотя бы
заметил его смирение? Наоборот, у него на глазах люди
жадные и злые, занимающиеся нехорошими делами, до-
сыта ели и хорошо одевались.
Что же ему осталось? Отдать жизнь? Он гневно
сжал кулаки.
— Нет! Этого не будет! — проговорил он про себя.
Да, умереть было бы слишком обидно. За что он так
страдал?! Отдать жизнь? Но какой от этого толк! Одна-
ко продолжать жить по-прежнему нельзя! И в этот
момент страшная мысль прожгла его мозг. На его блед-
ном лице появилось выражение решимости, в глазах
загорелась угроза. Он стиснул зубы и снова сжал ку-
лаки.
6 Исповедь беглеца
81
5
Лунная ночь. На чистом небе блестят серебряные
россыпи звезд. Кругом стоит мертвая тишина. В ок-
нах — ни огонька. Вдали чернеют силуэты гор.
Все вокруг погружено в глубокий сон. Но вот у ша-
лаша на кукурузном поле, расположенном в стороне
от домов, мелькнула тень. На некоторое время она за-
стывает на месте, потом быстро пересекает проходящую
вдоль поля дорогу и углубляется в заросли чумизы и
бобов.
И снова вокруг—пи души. Лишь где-то тихо шур-
шат стебли чумизы да откуда-то, из потустороннего ми-
ра, доносится собачий лай.
Через некоторое время кто,то осторожно, но бы-
стро стал пробираться в тени заборов от дома к дому, из
переулка в переулок. Наконец остановился перед ка-
ким-то домом и с опаской огляделся по сторонам. Ули-
ца была пустынна, двери домов плотно прикрыты. Вда-
ли виднелся полицейский участок. Постояв некоторое
время в нерешительности, человек быстро перебежал
дорогу и скрылся в темном переулке. Никто не видел
его, и разве только уличные фонари могли узнать в нем
Юн Хо.
Через каждые несколько шагов Юн Хо ощупывал
под поясом какой-то предмет, завернутый в старую
тряпку. И каждый раз ему казалось, что в темноте
что-то сверкает в его руках. Он вздрагивал и останав-
ливался, ясно представляя себе, как японские полицей-
ские с шашками вяжут ему руки. У него перехватывало
дыхание и сжимало сердце.
«Нет, не могу,— подумал он.— Убить другого, что-
бы жить самому...» И он повернул обратно. Но когда он
вспоминал о своей нищенской жизни, к нему вновь воз-
вращалась решимость.
«Если я не убью другого, то умру сам, умрет жена.
Лучше хорошо жить на земле, чем после смерти попасть
в рай. Пока я живу — мне надо есть. Богачи тоже на-
жились не на хороших делах. Надо идти до конца»,—
говорил он себе и опять шел вперед.
С того момента, как он вышел из дому, это повторя-
лось несколько раз.
Когда он, затаив дыхание, подошел к высокому за-
82
бору, сердце его бешено колотилось, а ноги подкашива-
лись.
«Эи, бросай, пока не поздно, будь как все, терпи!» —
говорил ему внутренний голос.
Юн Хо присел у забора, прижав руки к сердцу. Но
вот он резко поднялся, схватился за край забора и че-
рез секунду был уже по ту сторону. Из-под крыльца на
него с лаем бросилась собака.
— На место! Что за пес! — послышался из комнаты
мужской голос.
Юн Хо быстро вытащил мясо, нацепил на крючок
и бросил собаке. Та проглотила приманку, и Юн Хо
притянул собаку к забору, привязав конец веревки к
столбу, а сам осторожно пошел к дому. Он чувствовал,
как спокойствие овладевает им. Глаза его блестели.
Сев на крыльцо, он размотал тряпку, вытащил большой
нож и положил его на колени. Потом обмотал себе
тряпкой голову и лицо, оставив открытыми одни глаза,
и тихо поднялся. В это время он услышал, как в ком-
нате чиркнули спичкой и тот же голос произнес:
— Да что это там, наконец? Собака, что ли?
Юн Хо замер на крыльце.
в
Помещику Ли в эту ночь не спалось. Чувствуя
странное беспокойство, он разбудил любовницу и ве-
лел ей согреть водку. Но и после нескольких рюмок сон
не шел. Ли закрывал глаза, и ему казалось, что кто-
то подбирается к дому, он открывал их, и ему мерещил-
ся какой-то шорох на крыльце. Свеча у изголовья осве-
щала комнату неверным светом и напоминала чей-то
окровавленный глаз.
— Что такое с вами? Почему вы не спите? — спро-
сила женщина.
— Да вот сон почему-то не идет,— ответил Ли и
сам не узнал своего голоса: так неуверенно он прозву-
чал. Когда Ли снова открыл глаза, ему почудился на
стене чей-то силуэт. Он страшно испугался, но, решив,
что это висит его костюм, немного успокоился. Несколь-
ко раз он ощупывал что-то под подушкой и облегченно
вздыхал.
6*
83
Наконец глубокой ночью, когда он уже стал засы-
пать, на дворе раздался шу.м и залаяла собака. У по-
мещика Ли в груди что-то оборвалось.
— На место, дрянь здакая! — закричал он как мож-
но смелее, но сердце его продолжало бешено колотить-
ся. Особенно подозрительным показалось ему то, что
собака внезапно умолкла. Да и крыльцо почему-то за-
скрипело...
— Кто там может быть? — спросила женщина. Она
встала и зажгла свечу.
— Собака, наверное. — Голос Ли дрожал от страха.
Вытащив из-под подушки узелок, помещик крепко
прижал его к себе.
— Я пойду посмотрю.— С этими словами женщи-
на отодвинула дверь. Оба осторожно выглянули нару-
жу и вдруг, громко вскрикнув, испуганно присели. В от-
крытой двери стоял человек, в руке у него блестел нож.
Войдя в комнату, он тихо закрыл дверь.
— Ни звука, если хотите сохранить жизнь,— угро-
жающе произнес он.
Он говорил очень тихо, но смертельно перепуганным
людям голос его казался оглушительным, как грохот же-
лезной бочки, катящейся по цементному полу. Помещик
и его любовница, съежившись, сидели на полу, освещен-
ные трепетным огоньком свечи. Оба были очень бледны,
но их сытые холеные тела не потеряли мягкости линий
и розовато молочного оттенка. У голодающих тружени-
ков никогда не увидишь таких линий и .такого цвета
кожи.
— Слушай, ты, Ли Гын Чун! Если ты нс отдашь все,
что имеешь, этот нож... — И неизвестный угрожающе
взмахнул своим длинным ножом.
В комнате, где еще так недавно царили довольство и
разврат, теперь господствовали страх и безмолвие.
— Ну, что молчишь?!
— Да, но видите ли. у меня все в банке и дома ни
копейки. Вот если бы вы "пришли через несколько дней...
Помещик Ли низко пригнулся к полу. Его лихора-
дило.
Юн Хо некоторое время молча смотрел на него, по-
том тихо засмеялся.
— Вот подлец, а? Через несколько дней, говоришь?!
Молись, собака, или давай деньги! Ты что, решил по-
84
пробовать этого?! — И он схватил помещика за горло.
Но Ли Гын Чун крепко сжимал ноги, пряча что-то меж-
ду коленями.
— Ах ты собака! — Юн Хо приставил лезвие ножа к
самому горлу помещика. Женщина всхлипнула.
— Нне-е... не убивайте, пожалуйста... — прошептал
Ли. Он разжал ноги — и узелок упал на пол.
Отпустив его, Юн Хо развернул узелок и осмотрел
содержимое.
— Сейчас ты сам, своими руками, откроешь мне во-
рота,— приказал он.
Трепеща от страха, Ли повиновался.
Выйдя на улицу. Юн Хо обернулся к помещику:
— ...Ты думаешь, мне нравится заниматься этим де-
лом? И у меня есть совесть. Я знаю, она будет мучить
меня, но ведь иначе ты ничего не отдашь. Проща’й! — и
он скрылся в темноте.
Стоя у ворот, Ли долго смотрел ему вслед и вдруг
упал на сырую землю.
Вокруг по-прежнему царили тишина и мрак, и лишь
далекие звезды, единственные свидетели всего, что про-
изошло, равнодушно мерцали на темном небосклоне.
ШЕРСТЯНОЕ ОДЕЯЛО
Я совсем не думал писать о шерстяеюм одеяле. Эта
идея пришла ко мне позднее. Я приготовил бумагу и
взялся за перо, но не знал, о чем писать: воспеть ли
красивый цветок, или поведать о своем горьком сущест-
вовании? Вдруг я вспомнил, что недавно мой приятель
показал мне дневник одной женщины. Я решил выписать
из него несколько строчек. Я перелистал дневник, дал рас-
сказу условное название и принялся писать. От долгого
сидения на полу заныла поясница, тупая боль отдава-
лась во всем теле при малейшем движении. К тому же
мои белые брюки, только что выстиранные, загрязнились
Ласковое весеннее солнышко приятно согревало, и
меня клонило ко сну. Писать не хотелось, но я получил
срочный заказ, и тогда я вспомнил о своем шерстяном
одеяле. Оно не очень добротное, однако на нем удобно
сидеть, да и брюки не будут пачкаться.
Я достал шерстяное одеяло, лежавшее поверх других
одеял, и сложгил вчетверо, но сидеть было неудобно. При-
шлось встать и сложить одеяло вшестеро. Пока я возил-
ся с ним, былые воспоминания нахлынули на меня и
сердце больно защемило. Прижав одеяло к груди, я ма-
шинально опустился на пол. Никоторое время сидел не-
подвижно, мысли мои блуждали где-то в далеком про-
шлом. Мне было жаль расставаться с этим прошлым, и
я решил перенести свои воспоминания на бумагу. Так
появился мой рассказ «Шерстяное одеяло».
Три года тому назад, одинокий и, казалось, всеми
забытый, я нашел убежище в одной холодной провинци-
86
альной церквушке. На мне была лишь легкая рубашка,
и я сильно мерз без теплой одежды. Тогда-то моя ста-
рая мать и прислала мне «з дому шерстяное одеяло. С
тех пор я не расстаюсь с ним, оно согревает меня в сту-
жу и служит мягким сиденьем. И каждый раз, когда я
дотрагиваюсь до него, печальные события прошлого
вновь оживают в памяти...
Это было за год до моего ухода из дома. Я работал
тогда на пограничной станции и, помню, очень стыдился
своей работы. Теперь я был бы рад такой работе. Жил
я в то время с матерью, женой и маленькой дочуркой.
С утра до поздней ночи я был занят на службе, ходил
в поношенной, хотя и чисто выстиранной одежде, и по
вечерам отдыхал среди домашних. С грустью сравни-
ваю я прошлое с моей теперешней жизнью, которая за-
сасывает, точно трясина. Как я был счастлив тогда! Слов-
но живая встает передо мной моя дочурка, и вновь я
вижу ее радостную улыбку, с которой она встречала ме-
ня, когда я возвращался с работы.
Жили мы бедно. Все, что я зарабатывал, уходило
на еду. Если я хоть день пропускал работу по болезни,
мы тут же залезали в долги. Одевались плохо; не бы-
ло лаже одеяла, в которое мы могли бы завернуть
дочку.
По соседству с нами снимал квартиру господин К-,
он работал вместе со мной на станции. Жена его была
частой гостьей в нашем доме и всегда приносила с со-
бой трехлетнего мальчугана, завернутого в красное
шерстяное одеяло. Это одеяло было источником страда-
ний для моей бедной дочурки. С приходом мальчика
между нашими детьми начиналась драка, которая обыч-
но заканчивалась слезами.
Едва завидев госпожу К., моя дочка слезала с колен
жены, бежала к гостье и, нежно улыбаясь матери, лепе-
тала: «Мама, погляди, как красиво!» — будто хотела
сказать: мне завидно, я.тоже хочу такое одеяло, пожа-
луйста, купите мне. Мальчик налетал на нее с криком:
«Это мое». По моя дочурка крепко держалась за одея-
ло. Взрослые смеялись над малышами, однако наш смех
был неестественным — в нем слышалась горечь. Вскоре
наша девочка в этом состязании ослабевала, она обра-
щала к нам свой молящий взгляд и краснела, собираясь
заплакать. То же выражение появлялось и на лице маль
87
«гика. В конце концов дети начинали драться, и на наших
лицах угасала улыбка.
«Зачем ты бьешь девочку? — обрушивалась на сына
г-жа К., отбирая у него одеяло. Моя жена брала дочку
на руки, пытаясь ее успокоить: «Не плачь, деточка, отец
купит тебе шерстяное одеяло!» Но дочка, дрыгая нож-
ками, тянулась к одеялу и горько-горько плакала.
Я не мог равнодушно смотреть на эту сцену. Хотя мы
с господином К. занимали одинаковое .положение, в та-
кие минуты мне казалось, что одеяло символизирует
его превосходство. Мне становилось не по себе при мыс-
ли, что моему ребенку уже три года, а у него все еще
нет порядочного одеяла. Девочка, не переставая, пока-
зывала на красное одеяло, и слезы ее разрывали мое
сердце.
Как-то раз, когда я возвратился домой с очередной
зарплатой, жена встретила меня заплаканная. Она дер-
жала на руках дочку, у которой была завязана голова.
Моя мать сидела рядом и молча курила.
«Что случилось?» — испуганно спросил я. «У нее раз-
бита головка», — сдавленным голосом отвечала жена.
«Что?!» — «Это сын К. ударил ее молотком за то, что
о:а дотронулась до его одеяла»,— всхлипнула жена
«Молотком?..» — выдохнул я. Не помня себя, я бро-
сился вон из комнаты. За мной выбежала мать: «Что ты
собираешься делать? Взрослым не надо ссориться из-
за детей».
Я остановился. В тот момент я был словно помешан-
ный, на глаза мои навернулись слезы. Не раздумывая,
я побежал в магазин и купил за 4 воны 50 ченов вот
это шерстяное одеяло с красными, желтыми и зелены-
ми полосами, о котором я повествую сейчас. Возвраща-
ясь из магазина, я с горечью думал о том, что теперь
у нас едва хватит денег на еду и трудно будет дожить
до следующей получки.
Дочка сидела на коленях у жены и жаловалась на
боль в голове, но, увидев в моих руках одеяло, она
позабыла обо всем. «Мама, мама, как красиво! — ле-
петала она, крепко прижимая к себе одеяло. Мы улы-
бались, радуясь за нее, но, встречаясь друг с другом
взглядом, опускали глаза. О, как тяжело у нас было
в тот момент на сердце, и эту тяжесть я ощущаю
поныне.
88
Вскоре обстоятельства заставили меня расстаться с
семьей, мать с дочуркой уехала в родную деревню, же-
на — в провинцию Пхсняндо. Я же поселился в церк-
вушке и долго никому не давал о себе знать. Наконец
я написал матери письмо и вскоре получил ответ и это
одеяло. «Как ты переносишь суровую зиму? — спраши-
вала мать в письме.— Посылаю тебе шерстяное одея-
ло. Твоя дочка никому не разрешала дотронуться до
него, но когда узнала, что я посылаю одеяло тебе, толь-
ко спросила: «Бабушка, отец будет накрываться им?»—
и сразу же отдала. Будь здоров! С нетерпением ждем
твоего возвращения домой».
С тех пор прошло три долгих года. За это время
главная героиня «Шерстяного одеяла» превратилась в
духа земли, мать, оставшись без кола без двора, бро-
дит где-то, и я бродяжничаю. Удастся ли мне когда-
нибудь свидеться с матерью!
Стоит весенняя пора. Я сижу на одеяле, у которого
столь печальная история, и в голове моей копошится
множество безрадостных дум.
В МИРЕ ГРЕЗ
Прохладный ветер дует с реки. Шурша стеблями
гаоляна, он проносится над полем. У хижины, стоящей
недалеко от речки, Торит куча мусора: ее разожгли от
комаров. Дым струится к небу, иногда порыв ветра рас-
сеивает его, и тогда кажется, будто он сливается с си-
пим светом молодой луны.
Вокруг костра сидят старики. Их головы ничем не
покрыты. Раскуривая трубки, они начинают свои бес-
конечные сказы. Хозяин дома, старый Ким, поставив
рядом с собой колодку, плетет лапти. Его сын Юн Гир
печет на огне картошку.
Взрослые и дети, подготавливая поля к продолжи-
тельным дождливым дням, рано утром отправляются в
поле; их короткие штаны из холста влажны от утрен-
ней росы. Возвращаются домой поздно, едят чумизовую
кашу с соей и по обычаю собираются вокруг костра.
При бледном свете луны плавно течет задушевная бе-
седа. Пожалуй, вечерние часы у костра — лучшие мгно-
вения в их жизни.
— Видно, и завтра нс будет дождя... — поглядывая
на небо, озабоченно говорит Цой.
Сидящий рядом горбатый старик соглашается с ним.
— К вечеру тучи затянули небо, и мы думали, вот-
вот хлынет дождь, но сейчас опять прояснилось. — Он
укачивает на коленях малыша и изредка поглядывает
на небо.
...В синем небе светит серпообразный месяц, яркие
звезды мерцают между клочками облаков.
90
— Ячмень и без дождя обойдется, но бобы и чумиза
горят. Ох, горе, горе, — с дрожью в голосе говорит лы-
сый старик. Очевидно, ему очень жаль, что чумиза и
бобы сохнут.
— Сегодня я ходил на верхний водоем ловить пе-
скарей,— вмешивается в разговор старших Юн Гир. Он
очищает картошку от сгоревшей кожуры, рукл и лицо
его измазаны в саже. — Смотрю, а он пересох и все
рыбки подохли.
— Не к добру это...— замечает лысый, обращаясь к
старику с ребенком. Помнится, в этом водоеме было
много воды! — Он в сердцах плюет и принимается с си-
лон сосать трубку.
— Чует мое сердце, быть беде! Во времена моего
отца этот водоем однажды высох, и что вы думаете?
Страшный голод был, люди ели своих детей, — говорит
старик с ребенком.
— Из-за этого водоема... — начинает Ким. Надев
лапти на колодку, он старательно прилаживает подош-
ву. Все с нетерпением ждут, что он скажет. — Пусть из-
за этого водоема хоть весь мир погибнет, только бы у
Пак Кван Чхена не высохло рисовое поле! — Он смотрит
на старичка, который молча сидит в стороне, то и дело
озабоченно поглядывая на небо.
— Да, верно, как ваш рис? — обращается к Пак
Кван Чхену словоохотливый Цой.
Тот молчит, будто воды в рот набрал, но потом го-
ворит:
— Если в эту осень я начну питаться рисовой ка-
шей, у меня все дела остановятся!
Ироническое замечание Пак Кван Чхена вызывает
общий смех.
— Ох и насмешник этот Кван Чхен, просто беда с
ним... — говорит старый Ким.
Тишина...
С реки слышен шум воды. Откуда-то доносятся тре-
ли соловья. На землю, омытую росой, льется блед-
ный свет луны, окутывая ее молочно-светлой пеленой.
Иногда налетает ветерок к гонит дым от костра на
восток.
Задохнувшись дымом, Пак Кван Чхен кашляет.
Пригибаясь к земле, надрываясь от кашля, он переса-
живается на другое место. Его движения очень напо-
91
минают обезьянку — недаром ребятишки прозвали его
обезьяной.
— Не‘к добру это... Засуха словно живьем хочет
нас зажарить! — нарушает молчание Ким.
— Не видать нам лучших времен. Давно так по-
велось: «если на реке Туманган с морской травой про-
исходит- изменение, наступает несчастье», — взволно-
ванно говорит старый Цой и часто моргает глазами,
будто уже наступило непоправимое горе.
— Беда будет или счастье, только бы скорее все
кончилось. Больше нет сил терпеть. К чему жить, если
не можешь вдоволь гнать сури и разводить табак...
Мы то отжили свои век, скоро умрем, но вот их жал-
ко — нс то со злостью, не то с сожалением говорит
горбатый старик, указывая на ребенка, убаюканного
пением ветерка и нежным светом луны.
— Хорошо бы, как Хе Ю, уехать в далекий Кандо, —
мечтает Ким. Он убрал колодку с незаконченным лап-
тем и, выбивая пепел из трубки, подсаживается ближе
к огню.
— Напрасно нынешняя молодежь лезет в самое
пекло, — перебивает Кима Пак Кван Чхен. — Мир и так
станет другим, но всему свое время. И разве получится
так, как они хотят?
— Верно, — говорит Цой. — Мой сын учился в Се-
уле и в прошлом году вместе с другими студентами
бегал по улицам и что-то кричал. Ну что хорошего
из этого вышло? Сидит в тюрьме. Нет, как ни гово-
рите, всё в руках судьбы... Даже такие богатыри, как
Хон Киль Тон и Со То Сон ждали подходящего слу-
чая.
Обернувшись к дому, Ким кричит:
— Эй, принесите ячменной браги. — Старики с удо
вольствисм слушают его приказание, но и виду не по-
дают. — Говорят, в горах Кёренсан до сих пор много
беженцев... Когда же придет Тен До Рен?
Каждый раз, когда стариков охватывает суеверный
страх перед природой, они проклинают ненавистный им
мир и надеются на какую-то сверхъестественную силу,
которая выручит их в трудный момент. И эта вера по-
могает им жить.
— Правда ли, ито в горах Капсан родился крыла-
тый богатырь?—спрашивает старик Цой.
92
Неожиданно слышится шум. Все оборачиваются к
коровнику — это голодная скотина стучит ногами, тре-
буя корма.
— Эй, Юн Гир, дан быку камыша, — обращается
Ким к сыну, который кончил печь картошку' и отдыхал
на земле, положив рукн под голову.
Юн Гир берет стоящий у стены сноп камыша и идет
через кухню в темный коровник.
Из кухни выходит высокая, густоволосая и босая
девушка с небольшим кувшином браги в руках. Ким
угощает стариков прохладным напитком из тыквен-
ного ковшика, плавающего в кувшине. Старики шумно
пьют и, поглаживая бороды, удовлетворенно говорят:
«О, свежа!» Ким самым последним подносит ко рту
ковш, как вдруг раздается крик: <Ой!» Все оборачива-
ются. Это кричит Юн Гир, выбегая из коровника.
— Ой, отец! Глаза быка горят синим огоньком. —
Он опасливо оглядывается назад.
— Ах, глупый... Я думал, что-нибудь случилось...
У всех животных ночью глаза светятся, — смеется ста-
рик с лысиной.
Улыбается и Пак Кван Чхен, удовлетворенно погла-
живая живот после холодной браги.
— Знаете, что делают японцы перед рождением бо-
гатыря? — продолжает Ким начатый разговор.
— Что?
— Забивают железный кол в землю, чтобы поме-
шать ему появиться на свет. Рассказывают, что однаж-
ды на горе Солобон перед рождением богатыря из-под
земли раздался глухой шум. Японцы забили в то место
кол, и, когда вытащили его обратно, он оказался в кро-
ви. — Ким хлопает себя по спине, отгоняя комаров. —
Вот и жди после этого добра!—Старики вздыхают и
смотрят на небо.
Неожиданно появляется белое облако и скрывает
клонившуюся к западу луну. Исчезают очертания гор
и реки. Поля темнеют, словно их заливает чернилами.
Глазами, полными печали и надежды, смотрят ста-
рики на померкшую луну. Кажется, они видят будущее
и с нетерпением ждут своих спасителей, которые сой-
дут с небес и ласково их обнимут.
— И сейчас должен быть на земле такой справед-
ливый человек, как Чжугэ Лян, только мы не знаем.
93
где он... — вмешивается в разговор маленький Пак
Кван Чхен. В словах его звучит уверенность.
— Да, где-то есть богатыри Чжугэ Лян, Чан Бн
и Ли Сун Син, — соглашается с ним лысый Цой. —
Только когда мы их увидим?
— Они существуют. Я знаю это наверняка, я сам...—
Ким умолкает и пристально смотрит на тлеющий ко-
стер. Очнувшись, он продолжает:
— Мы жили тогда в местечке Сондол. По-соседст-
ву с нами поселились муж и жена, приехавшие из Кан-
до. Мужу перевалило за сорок, и мы звали его просто
«старик». Детей у них не было. Они часто ходили в
церковь. Устроив у себя во дворе место для молений,
они приносили туда святую воду и усердно молились
по ночам. — Ким прикрыл глаза и зацокал языком,
словно увидел молящихся супругов. — Так прошло не-
сколько лет... Они очень хотели ребенка. И наконец
старуха забеременела! Но прошло четырнадцать меся-
цев, а она все не разрешалась от бремени...
— Поистине, это был богатырь, — угадывает лы-
сый.
А Ким говорит дальше:
— Слушайте. Несколько дней старики не показы-
вались в селе, и затем мы увидели, что у старухи нет
живота.
— Неужели никто не знал, что она родила? — удив-
ляется Пак Кван Чхен.
— В том то все и дело! Иначе я не рассказывал бы
вам об этом как о чуде! Стали мы приставать к ним с
расспросами, а они в ответ только смеются! Говорят,
наши женщины даже раздевали старуху и видели на-
литые молоком груди и растянутую кожу на животе!
— Видно, это был не простой ребенок! — вставляет
свое замечание горбатый старик.
— У старухи была сестра, и по ее словам... — гово-
рит Ким.
— Откуда она узнала? — перебивает Цой.
— Вот старый! Да помолчите же! Дослушайте до
конца, — кричит Пак Кван Чхен на Цоя, явно раздо-
садованный, что тот прервал рассказчика на самом ин-
тересном месте.
Вновь воцарилось молчание. Ким, несколько раз за-
тянувшись, продолжает рассказ.
94
— Ну вот, эта женщина, которая доводится ста-
рушке сестрой, в ту ночь спала у них... В полночь она
проснулась и видит: в комнате старухи прошла синяя
радуга, а над домом повисла белая радуга. Вдруг с
неба по радуге спустились две фен. На лбу у 'них све-
тит месяц, на лицах сияют звезды, а по дому сразу
распространился запах благовоний. — Ким вздрагивает
от удовольствия и поводит носом, словно вдыхая бо-
жественный аромат.
— Конечно, родился богатырь! — снова перебивает
Цой.
Старики нетерпеливо смотрят на Кима, ожидая про-
должения рассказа. Юн Гир даже привстает с земли,
чтобы не пропустить ни единого слова.
Ким задумчиво посасывает трубку. Наконец он ти-
хо говорит, словно сообщает важную тайну:
— Одна из фей дотронулась рукой до левой под-
мышки старухи. Подмышка раздвинулась, и оттуда вы-
шел ребенок! — Старики улыбаются. — После этого но-
ворожденного искупали в благовонном растворе.
О, что это был за ребенок! Ростом с десятилетнего
мальчика, глаза большие, словно колокола, уши — вот
такие! — рассказчик приставляет ладони к своим ушам
и широко раскрывает глаза. — Руки и ноги будто вы-
литы из стали, и сразу заговорил... — Ким многозначи-
тельно смотрит на окружающих. Он оставляет свою
трубку и, кашлянув, продолжает:
— Спустившаяся с неба фея...
— Светлячок! Смотрите, светлячок! — неожиданно
кричит Юн Гир. Все оборачиваются. За кладовой, над
бобовым полем летит светлячок.
— Светлячок! Светлячок!
— Моему брату — фонарик!
— Светлячок! Светлячок!
Весело напевая, Юн Гир бежит к бобовому полю.
Ким провожает его взглядом.
— Так вот... Эти две феи одели ребенка в шелковое
платье и по радуге поднялись на небо. Рано утром
мальчик встал и сказал своим родителям: «Мама и па-
па! Я ухожу!» — «Куда?» — изумляются старики. Он
низко поклонился родител^<, и мать его со слезами на
глазах спросила: «Куда ты идешь, мой ненаглядный?
95
И я вместе с тобой». — «Я иду в горы, — ответил маль-
чик. Там я буду учиться, и народ скоро услышит обо
мне. Не печалься, мама! Я буду каждое утро приходить
к тебе пить молоко». Он поднял руки, и вдруг у него
раскрылись крылья. — Ким глубоко вздыхает, а по ли-
цам стариков пробегает легкая улыбка.
Уже далеко за полночь. В непроглядной тьме ярко
светит месяц, и четко слышится журчанье близкого ру-
чейка. С реки мимо темных хижин проносится к горам
ветер. Давно сгорела рисовая шелуха, и костер потем-
нел. Дым вьется едва заметной струйкой.
— Когда еще жил мой дед... — снова начинает лы-
сый Цой, но Пак Кван Чхен недовольно щелкает язы-
ком.
— Да погодите вы со своим дедом! Ким, что было
дальше?
— Дайте мне сказать... — не уступает лысый.
— Ну и нетерпеливый же старик. Что вы собирае-
тесь нам каркать? Хи, хи!
— Каркать? За кого вы меня принимаете, я — дво-
рянин, а не ворона.
Все смеются. Наконец смех прекращается и Цой
говорит:
— Во времена моего деда тоже рассказывали об
одном богатыре, но отец сжег его крылья лудильным
молотком, и богатырь умер. Я кончил, продолжайте
ваш рассказ, Ким.
— Ну и глупый старик! — Пак Кван Чхен с осуж-
дением смотрит на Цоя.— Что же было дальше? —об-
ращается он к рассказчику.
— Ребенок, раскрыв крылья, вышел во двор — толь-
ко его и видели. Но на следующее утро с первыми
петухами он снова появился.
— Долго он прилетал пить молоко? — спрашивает
другой Ким, Ким До Гам.
— Нет... Как ни старались скрыть появление бога-
тыря, какая-то женщина проговорилась, и слух о нем
дошел до главного...
— У, проклятая баба! — Пак Кван Чхен с нена-
вистью сжимает кулаки — он задушил бы эту женщи-
ну, если бы она попалась ему в руки.
Ким печально вздыхает.*
— Главный приказал убить богатыря, так как, по
96
его словам, он мог посеять смуту в стране. Он дал па-
лачу* лудильный молот и велел поджечь богатырю
крылья... — Ким умолкает. На лице его отражается
глубокая печаль.
— Уничтожать богатырей? Страну ожидает ги-
бель! — в сердцах кричит Пак Кван Чхен.
Старики напряженно ожидают конца рассказа — им
не терпится узнать развязку.
— Итак, палач с накаленным добела лудильным
молотком пробрался в дом и стал ждать богатыря. Как
только прокричал петух, во дворе послышались шаги и
голос позвал: «Мама». «О, наш мальчик пришел»,—
обрадовалась старушка и выбежала во двор. Богатырь
стоял, опершись о саблю, в боевом шлеме и доспехах.
«Иди скорее пить молоко!» — проговорила мать, но бо-
гатырь отвечал ей: «Нет, мама, мне нельзя в ваш дом.
Там палач. Он хочет убить меня». Услышав эти слова,
палач от страха упал в обморок.
— Как же богатырь узнал, что в доме палач?
— Хэ, на то он и богатырь, чтобы все знать! —
проговорили в один голос Пак Кван Чхен и лысый
Цой.
— Покидая родителей, богатырь сказал: «Я ухожу
в горы и вернусь только через десять лет». На этом бы
дело и кончилось, если бы главный не стал мучить отца
и мать богатыря. Однажды ночью все услышали шум,
затем родители богатыря исчезли, а главный умер, ис-
текая кровью.
Закончив свое повествование, Ким принимается на-
бивать трубку.
— Это, наверное, небо его HaKaaanoJ Так ему и на-
до! А стариков забрал богатырь, а? — спрашивает
Ким До Гам.
— Где теперь такие богатыри? Люди, родившие их,
принесли много пользы народу. — замечает Кван Чхен.
— Что и говорить! Я думаю, эти богатыри живут в
горах Пэктусан и Кёренсан, и наступит пора, когда мир
их увидит, — уверенно говорит Ким.
— Неужели они явятся к нам? Эх, хоть бы при-
шли и... — обрывает себя на полуслове Цой.
— Непременно придут!
— Помяните мои слова, настанет... такое время, —
мечтательно говорит Ким.
7 Исповедь беглеца
97
Как во власти сладкого сна, старики обращают свои
взоры к луне. Глаза их блестят при ярком лунном
свете...
Небо необъятно синее. Чудно светит месяц, .склоняя
свой серп к горизонту. Белый туман лежит на полях и
у подножья гор. И кажется, будто в этом непроницае-
мом тумане и бездонном небе витает какой-то таинст-
венный дух.
Вегер доносит с поля слабое пение птиц. Старики за-
были. что нм давно пора расходиться по домам. Молча
смотрят они вверх, словно молятся луне и небу, и их
застывшие фигуры исполнены величия и неуловимого
достоинства.
23 июня 1926
ВОСЕМЬ МЕСЯЦЕВ
1
Я страдаю очень тяжелой болезнью — неладно у меня
с желудком. Это продолжается уже свыше десяти лет.
В детстве мне нравилось болеть, иногда даже очень
этого хотелось. Когда я заболевал, для меня специаль-
но покупали конфеты, фрукты и многое другое. Но сей-
час моя болезнь угнетает меня времена трудные, я
должен заботиться о семье, а болезнь связала меня по
рукам и ногам. Как начинается приступ, ничего не мо-
гу делать: ни работать, ни есть.
Один мой приятель сказал: «Тому, кто не испытал
мук боли, не узнать счастья здорового человека».
В этом, конечно, есть доля истины. Но я хотел бы быть
здоровым — в моем положении нельзя болеть!
Уже третий год я пью желудочный сок. Друзья в
шутку пугают меня, что это войдет в привычку. Они
уговаривают меня показаться врачу и попросить обык-
новенное лекарство.
Я знаю, что желудочный сок не облегчит моей болез-
ни; напротив, он даже вреден. Но я пью его потому,
что он обходится дешево. Лекарство стоит не меньше
двух-трех вон, а желудочный сок — всего двадцать —
тридцать ченов. Разумеется, двадцать — тридцать ченов
достать легче, чем две-три воны. Когда мне выпадает
счастье и удастся раздобыть несколько вон, я прежде
всего думаю о своей бедной семье, которая страдает от
холода и голода. Разве тут до лечения?! Иногда от бо-
7*
99
ли глаза кровью наливаются; я стискиваю зубы, терп-
лю, но к врачу не хожу.
В детстве, когда мы жили сносно, стоило мне забо-
леть, как мама тут же вызывала врача, поила меня ри-
совым отваром и покупала разные сладости. Отец мой
умер рано, я был единственным сыном у матери, и она
лелеяла меня точно сокровище. Но в одно прекрасное
утро моя беспечная жизнь кончилась.
Я остался без матери, одни на белом свете. На беду,
я еще заболел. Разве такой человек, как я, имеет право
болеть? Болезнь требует денег. Когда денег много —
можно лечиться, но как лечиться, когда денег нет? А моя
болезнь как на зло не хочет меня покинуть. От недоеда-
ния я сильно ослабел. Да, очевидно, мне суждено пре-
вратиться в горсточку земли.
Выходит, на свете должны жить одни богачи? Но
нет, кажется, и богачи умирают от болезней.
2
В первое время желудочный сок как будто не при-
чинял мне вреда, но сейчас я замечаю, что у меня ос-
лабел слух, да и состояние мое явно ухудшилось. Рань-
ше, когда начинались приступы, достаточно мне было
принять ложечки три соку, как боль проходила, сей-
час и двадцать ложечек не помогают. Может быть, сок
больше не оказывает действия на мой организм?!
— Почему вы не едите? Сильно болит? — с трево-
гой спрашивала жена, глядя на тарелку с рисовой ка-
шей, к которой я даже не притрагивался. От каши
боль усиливалась. И все же я не переставал думать о
семье, и мой мозг лихорадочно работал, ища выхода. Ли-
цо мое осунулось. Ночью я часто просыпался, и жена,
которая обычно очень крепко спит, тоже просыпалась и
начинала растирать мне живот, грудь, спину. Ко всему
у меня появилась ломота в костях, и временами я терял
сознание. Некоторые мои товарищи в шутку говорили,
что я сильно похудел потому, что по ночам кое-чем зло-
употребляю. Слушая их, я только грустно улыбался.
— Почему вы не хотите сходить в больницу? Почему
не слушаете меня? Непременно сходите, — с мольбой в
глазах говорила жена, глядя, как я корчусь от боли.
100
Я терпеливо выслушивал ее, потом приводил свой
довод.
— Тебе и так приходится ломать голову, как свести
копцы с концами, а меня посылаешь в больницу.
— Хоть голодать будем, а лечиться вы должны, —
отвечала жена со слезами на глазах.
Нелегко болеть, но еще тяжелее видеть, как из-за
нас страдают наши близкие!
Однажды рано утром жена куда-то исчезла, а вер-
нувшись, в категорическом тоне заявила:
— Сегодня уж вы непременно пойдете.
Я увидел у нее в руках пять вон и крайне уди-
вился.
— Откуда у тебя деньги?
— Неважно. Вы должны пойти к врачу. Эти деньги
я заняла! — Она старалась держаться уверенно, однако
взгляд умолял нс говорить об этих деньгах. Я вдруг
все понял.
— Куда ты дела кольцо? — спросил я, глядя на ее
руку.
Она молча опустила голову. Это кольцо осенью
прошлого года, в годовщину нашей свадьбы, подарил
жене один мой приятель, который живет в Пусане.
Жене очень нравилось кольцо, и она говорила, что не
расстанется с ним даже после смерти.
Последнее время жена сдавала в ломбард все те
немногие вещи, которые у нас были. Уже не осталось
ни одного приличного костюма или пары обуви, в ко-
торых можно было выйти, не стесняясь. Поэтому жена
старалась как можно меньше показываться на улице
и частенько украдкой любовно поглаживала колечко —
единственную драгоценность, оставшуюся у нас.
Сейчас и кольца не было. В первую минуту я дажене
знал, что ей сказать. Я смотрел на ее левую руку и чув-
ствовал, как во мне нарастает бешенство. Казалось, все
нутро возмущается. От волнения губы мои пересохли.
— Зачем ты это сделала? — обрушился я на жену,
вместо того чтобы благодарить ее. — Кто разрешил
тебе заложить кольцо? Сейчас же возьми его обрат-
но!— Жена отказалась от любимого украшения ради
меня, ради спасения моей жизни, а я ей нагрубил. Она
молча плакала, и слезы ее падали на потрепанную юб-
ку. Неожиданно она покинула комнату. Я чувствовал
101
себя неловко, я уже жалел, что так обидел ее. Я вышел
в переднюю вслед за ней. Как бы я хотел обнять ее и
заплакать у нее на груди. Но, увы, ее не было.
О! Зачем я ее обидел?!
Я упал и громко зарыдал.
3
Прошла неделя. Нам улыбнулось счастье — наконец
одно издательство прислало мне гонорар на сумму три-
дцать вон, которых мы так долго ждали. Тридцать вон!!
Для состоятельных людей этой суммы не хватило бы
даже на покрытие расходов за транспорт. Узнай кто-
нибудь из них, что я рад тридцати вонам, они бы по-
смеялись надо мной. Но нам этих денег может хватить
на целый месяц. И снова я почувствовал, что этот мир
устроен далеко не одинаково для всех.
— На этот раз вы непременно сходите в больни-
цу. — сказала мне жена. Мой вид, воспаленные глаза,
исхудавшее желтое лицо свидетельствовали о том, что
со здоровьем явно стало хуже.
Владельцы лавок давно отказались отпускать нам в
кредит рис и овощи, поэтому последние дни мы вари-
ли лишь жидкую кашу из чумизы. Теперь и чумиза
кончилась! Я понимал, что прежде всего необходимо
купить рис и топливо, а больницу пока нужно отло-
жить. Кроме того, были долги. Если расплатиться с
ними да купить немного рису и топлива, не останется
ничего даже на табак.
— Все равно нам нс расплатиться со всеми долга-
ми, вот и прибережем немного денег на врача, — наста-
ивала на своем жена. — Ведь самое главное — здо-
ровье...
Пришлось уступить И я отправился в больницу
Чхонтокпу. До больницы расстояние было немалое, но,
прикинув, что, если ехать на трамвае, это обойдется
в десять ченов, я решил идти пешком через Сульлят-
коль. Десять ченов — сумма порядочная, за нее можно
купить целый кусок тубу, которого нам с женой хватит,
чтобы досыта наесться.
По дороге в больницу я усмехался — ну что это за
жизнь, если приходится считаться с каждым чсном?!
102
Добравшись до Чхонтокпу, я еле волок ноги; они
были словно свинцом налиты. Рука нащупывала в кар-
мане пятивоновую бумажку—на эти деньги мы с же-
ной могли бы прожить десять дней, а лекарства, куп-
ленного на них, не хватило бы даже на неделю. Ко-
нечно, неплохо было бы за неделю поправиться, но на
это рассчитывать не приходилось. А что, если на одну
вону купить желудочного соку — его хватило бы на
две недели, а на остальные четыре воны — рису... то-
плива... Я задумался. Долго не мог решиться, как по-
ступить. Повернул обратно. Через несколько шагов
опять направился к больнице. Потом снова повернул
назад и так несколько раз. Наконец решил зайти в от-
дел бесплатного лечения. Мне казалось, что даже кам-
ни и деревья на обочине дороги смеются над моей не-
решительностью. Я почувствовал стыд и мигом вбежал
в приемную. Там я неожиданно увидел знакомых сту-
дентов медиков; мне казалось, что, если они обнаружат
меня здесь, мое достоинство унизится. К тому же под-
кралось сомнение: в мире, где все покупается за деньги,
можно ли кому-нибудь довериться?!
Я выбежал из больницы без оглядки.
Всю дорогу до самого дома мне казалось, что про-
хожие смеются надо мной, и я не решался поднять го-
ловы.
Ну что вам сказали? Лекарство принесли? — ра-
достно встретила меня жена.
Я промычал что-то неопределенное.
— Ну покажите... А что сказал доктор? — Жена
подсела ко мне и стала изучать мои карманы.
Я не знал, что ответить. Как можно было сказать
неправду?!
Я громко рассмеялся. Я и сам не знаю почему.
Обычно я смеюсь так, когда чувствую себя неловко.
Вместо лекарства жена вытащила из моего карма-
на пять вон. Она молча поглядела иа бумажку, потом
побледнела, бросила деньги на пол и зарыдала.
Не думайте, что мне жизнь недорога. Я тоже муча-
юсь. Разве я нс делал бы для жены хорошее, если бы
был здоров? Я чувствовал, как к горлу подступает ком.
Мир стал ненавистен. Мне хотелось все уничтожить!
— Почему вы не пошли к врачу? — упрекала меня
жена сквозь слезы. — Когда я заболеваю, вы продаете
103
последнее, чтобы меня вылечить. Почему же о себе
не хотите заботиться? — Жена подала мне мою палку,
оставленную за дверью.
На этот раз я пошел к врачу. Было около полудня.
Солнце сильно припекало. На рынке, где рядами стоя-
ли лавки, было многолюдно. Куда эти люди так торо-
пятся? Мне казалось, что все они неживые.
4
Иногда полезно сходить в больницу—это такое ме-
сто, где решается вопрос о вашей жизни. Если вам за-
хочется узнать, сколько лет еще суждено прожить —
обратитесь в больницу. Это куда вернее, чем прибегать
к помощи гадальщика.
— Давно заболели?
— Около двух лет.
— Почему не лечились? У вас очень серьезная бо-
лезнь!
— Какая? Неужели неизлечимая?
— У вас плохо не только с желудком, но и с лег-
кими, и с сердцем. Надо уехать на год за город, хоро-
шо питаться. При нынешнем состоянии вы и восьми
месяцев не протянете.
Подобный диалог состоялся между врачом и мною.
Я ничего не сказал, только рассмеялся. Иногда люди
бывают обречены на смерть. Но когда у человека изле-
чимая болезнь и его оставляют без помощи, в нем за-
рождается ненависть ко всему окружающему. Мне ста-
ло грустно, когда я представил свою угасающую жизнь,
тонкую, как нитка, и рассмешили слова врача. Он гово-
рил давно известную истину. Покидая поликлинику с
пузырьком лекарства в руке, я задумался над словами
врача. Богатому человеку еще можно было сказать:
«Будете усиленно питаться — будете жить». Я и сам
понимаю, что хорошая пища и свежий воздух могут
восстановить здоровье. Но когда не на что купить кусок
тубу и связку баклажанов, какой может быть разговор
об усиленном питании?! Я до того ослабел от голода,
что нет сил добраться до парка, где я мог бы хоть не-
много отдохнуть. Возможно, врач давал советы, как
говорится, по долгу службы, но для меня его слова
104
звучали как приговор. И все же я смеялся — другого
выхода не было.
Выйдя из переулка, я увидел старика в порванной
широкополой соломенной шляпе, с трубкой во рту. Он
сидел, сонно покачиваясь перед раскрытой книгой. За-
чем он сидит здесь? Поехал бы лучше куда-нибудь по-
дальше и обманывал людей, выдавая себя за знатока
китайской медицины. Одним своим видом он мог вну-
шить, что человеческая жизнь зависит всецело от него.
Я снова рассмеялся, остановившись посреди пустын-
ной улицы. Увлеченный мыслями, я не заметил при-
ближающегося трамвая. Только услышав звонок, я ис-
пуганно отбежал в сторону, но тут же подумал: «Чего
мне, собственно, бояться, ведь я все равно умру через
восемь месяцев». Снова вспомнил приговор врача. Не
смешно ли, что от меня, бедняка, рн требовал невоз-
можного?! Неужели всему конец: ненависти, страдани-
ям, надеждам. Неужели через восемь месяцев я уже не
увижу улиц, домов, людей, небо, землю? Невольно
сжимаются кулаки, когда я думаю, что придется уме-
реть только из-за отсутствия средств на лечение. У ме-
ня есть голова, руки, ноги. Я такой же человек, как и
другие. Но почему я сохну? Почему вижу перед собой
тоненькую тень, похожую на скелет? Во мне высохла
вся кровь, во мне все высохло, остались одни кости.
Я — человек, но измучен людьми. Если бы человек
знал, что он будет жить долго, кто может поручиться,
что люди не поняли бы многого?!
Всю дорогу я хохотал как сумасшедший. Мир ка-
зался мне забавным, как детская игрушка. И стихи
мои, и стетоскоп врача — все казалось игрушкой. Этот
мир похож на предутренний туман, который рассеется
с восходом солнца.
Я подошел к калитке своего дома и подумал: «Через
восемь месяцев я уже не буду ходить по этому двору».
Я сел на порог, и снова мне стало смешно.
— Почему вы смеетесь, что-нибудь случилось? —
спросила жена, беря у меня лекарство.
«И все-таки я хочу жить: принес лекарство...» —
подумал я и, в который раз, расхохотался.
105
ПИСЬМО К БРАТУ
1
Дорогой брат! Я был глубоко тронут, когда вы при-
ехали издалека, чтобы меня повидать, а затем, по воз-
вращении домой, написали мне такое искреннее письмо.
Не нахожу слов, чтобы выразить вам свою благодар-
ность.
Возможно, вы думаете, что я безразлично отношусь
к вашим советам, и даже сердитесь на меня. Но поверь-
те, это не так. До сих пор помню я от слова до слова
весь наш разговор.
Летом прошлого года, когда мы гуляли в молодой
сосновой роще у храма Сонгюн ', я напрямик спросил
вас, зачем вы приехали. И вы так же прямо ответили:
«За тобой!» — «Но зачем же везти меня в деревню?» —
возразил я и тут же увидел ваше недовольное лицо.
«Зачем, говоришь?.. Да в своем ли ты уме? Ты недо-
волен моим приездом?» — обиженно говорили вы.
«К чему горячиться? Почему вы принимаете так близко
к сердцу все, что делает ваш младший брат?» — отве-
тил я, стараясь вас успокоить. «Не говори так. Конеч-
но, я не имею права вмешиваться в твои дела. Но оста-
ваться равнодушным к тому, что ты делаешь, я тоже
не могу. Подумать только: ведь ты удрал из дома, бро-
сил родных... Почему ты меня не слушаешь? Оттого,
1 Храм Сонгюн построен в Сеуле а честь Конфуция.
106
что я не родной брат?» — «О, что вы, брат! Нет!.,
нет!..» — воскликнул я н бросился к вашим ногам. По-
давленный вашей бессердечностью, я даже заплакал.
«Не плачь, — говорили вы мне, — поедем в деревню. По-
ешь деревенского хлеба, а там в любое время можешь
снова вернуться в Сеул. Ведь мы должны помогать друг
другу. Может быть, и я когда-нибудь окажусь в тяже-
лом положении, а ты будешь жить хорошо, или наобо-
рот... Я хоть и остался сам без образования, но знаю,
что учиться необходимо... Не будь у меня жены и детей,
я бы согласился на любую работу, лишь бы ты мог
учиться».
Пять дней вы уговаривали меня поехать, но, не до-
бившись моего согласия, уехали обратно.
«Обязательно приезжай. Не заставляй без конца
просить тебя», — сказали вы мне со вздохом на вокза-
ле. Но я и тогда ничего не ответил. Когда тронулся
поезд, я только успел крикнуть: «Счастливого пути,
брат!» — и слезы хлынули у меня из глаз.
С тех пор я часто вспоминаю те дни, что мы прове-
ли вместе в Сеуле.
Потом вы прислали мне письмо и деньги на доро-
гу. Письмо это очень взолновало меня, я плакал, чи-
тая его.
«Братишка, — писали вы, — погода становится все
холоднее, и я очень беспокоюсь о тебе. Представляю,
как неуютно сейчас под ледяным ветром, дующим с
гор Самгак. Хён Су часто вспоминает о тебе, а малень-
кий Ен Сон, который пишет тебе под мою диктовку это
письмо, каждый день спрашивает: «Когда приедет дя-
дя?» Приезжай непременно! Высылаю тебе на дорогу
двадцать вон. Если задолжал за питание, скажи, что
вышлем из дома. Конечно, хорошо было бы послать
тебе денег и для уплаты долгов, но ты сам знаешь,
что мы с трудом сводим концы с концами, едва хва-
тает на пропитание. А двадцать вон, которые мы вы-
сылаем тебе, — это сбережения Ен Сона. Он собирал
эти деньги по грошам, но, когда узнал, что они тебе
необходимы, сам все выложил. Л1альчик очень ждет
тебя, не спит ночами и всем докладывает: «К нам
скоро приедет дядя из Сеула». А днем ежедневно ходит
на пристань встречать тебя. Приезжай хотя бы ради
племянника и его любви к тебе».
107
В то время я целыми днями бродил по улицам и
выкрикивал: «Чиню ботинки, туфли, тапочки! Чищу
обувь!» Однажды, вернувшись поздно вечером домой,
я нашел письмо от вас и денежный перевод. Я был
растроган. Да и как не растрогаться, когда читаешь
о Ен Соне, о его любящей детской душе.
И все-таки я не могу согласиться на ваши уговоры.
Если говорить откровенно, больше всего беспокоит меня
не то, что я могу обидеть вас, бабушку или Ен Сона.
Мое сердце разрывают горькие раздумья: как посту-
пить дальше? Идти своим путем против волн брата,
добиваясь поставленной цели, или же возвратиться в
деревню? Не проходит и минуты, чтобы этот вопрос не
мучил меня.
Брат, я решил остаться в городе. До сих пор я ни-
когда не рассказывал вам, почему принял это решение,
но сейчас вы все узнаете. Мне хотелось высказаться
перед вами еще тогда, когда вы приезжали за мною в
Сеул, однако я нс рошился. Несколько раз я думал на-
писать вам письмо. И снова смелости не хватало. Но
теперь — вот вам моя исповедь.
2
Брат! Прошло уже пять лет с тех пор, как я при-
ехал в Сеул, но день, когда я оставил родной дом, я
помню до сих пор. Много я тогда пережил; не хотелось
уезжать из деревни, оставлять должность волостного
писаря, а пришлось. Вас тогда не было с нами. В то
время вы ездили по всей стране в поисках заработка.
Конечно, мне было очень жаль оставить старую мать.
Ведь она только из любви ко мне после смерти отца
не вышла замуж. То, что вы добывали для семьи, она
тратила исключительно на меня. Но вы знаете, что
этих средств не могло хватить на учебу, и меня исклю-
чили из школы. Матери пришлось продать часть ваших
вещей, но вскоре мы опять остались ни с чем.
Помню, как-то перед праздником матери хотелось
сшить мне новую рубашку, а денег не было. Тогда она
надела на меня шелковую рубашку, которую вы носи-
ли в детстве. Я не забыл и того, как вы подарили мне
шарф и перчатки, а однажды летом сами сшили мне
108
рубашку из ткани, вытканной матерью. Тогда вы еще
жили в деревне и занимались сельским хозяйством.
Мне всегда было приятно, что вы называли мою
мать мамон, хотя она доводилась вам теткой, сестрой
вашего отца. Она часто говорила: «Ин Ган — единст-
венный сын и наследник моего брата. Мальчик остал-
ся без отца и без матери, и я всегда относилась к нему,
как к собственному сыну. Для тебя он — родной брат,
и после моей смерти вы, как братья, должны поддер-
живать друг друга*. Мать нс зря это говорила: я всегда
считал вас родным братом и никогда не забуду вашей
заботы обо мне.
Позднее, после смерти матери, вы стали для меня
единственным близким человеком. Я хорошо помню,
как после наводнения, когда вода размыла ваш малень-
кий клочок земли, вы вместе с бабушкой и Ен Соном
покинули родной дом. Мне исполнилось тогда семна-
дцать лет, и я уже работал волостным писарем.
Оказавшись в тяжелом положении, вы нанимались
на разную работу в морских портах и на железнодо-
рожных станциях, а я продолжал жить в деревне с ма-
терью. Кое-как мы перебивались на десять вон моего
жалованья да на те крохи, что мать зарабатывала
шитьем. Много мне пришлось тогда вытерпеть, но по-
степенно я набирался ума и все чаще задумывался с
своей будущей жизни. У матери ухудшалось зрение,
стали дрожать руки, и вскоре ей пришлось оставить
шитье. Пришлось жить только на мое грошовое жало-
ванье. Мы часто голодали.
«Я уж, наверное, не успею тебя женить», — часто
говорила мать. Эта мысль почему-то тревожила ее
больше всего, а мне было горько оттого, что я не мог
досыта накормить старую мать даже кашей из чуми-
зы. А как я завидовал товарищам, которые могли по-
ехать учиться в Сеул.
В то время я уже начал увлекаться художественной
литературой и читал запоем. Кажется, все началось со
сказок, которые мать рассказывала мне в детстве.
Когда я слышал, что многие из друзей, с которыми
я учился в начальной школе и школе письменности,
уже окончили среднюю школу в Сеуле, а иные даже
учатся в институтах, мне каждый раз становилось боль-
но за самого себя. Еще больше горя причиняли мне те
109
из моих сверстников, которые, окончив учебные заве-
дения в Сеуле, возвращались на родину учителями или
чиновниками уездной администрации; бывая у нас на-
ездами, они держали себя высокомерно, забыв про ста-
рую дружбу. В таких случаях я едва сдерживал гнев
и в горле у меня пересыхало, будто я несколько дней
не пил воды.
Так невозможность учиться и беспросветная нужда
делали мою жизнь никчемной и тягостной.
Разве мог я в таких условиях оставаться спокойным?
Если когда-нибудь у меня будет психическое расстрой-
ство, то причину его надо искать только в переживаниях
тех лет.
В движении 1 марта 1919 года я не участвовал и не
кричал: «Да здравствует...» Видимо, поэтому друзья до
сих пор питают ко мне неприязнь. Ведь и вы спрашива-
ли, почему в такое бурное время я оставался в стороне
от событий? Дело в том. что я ничего не предпринимал
тогда против воли матери. Мне хотелось уехать в Сеул,
но мать была против моей поездки, и я покорился.
Однако сознание человека часто меняется вместе с
изменением окружающей обстановки. Так и у меня по-
степенно изменились взгляды на жизнь. Это стало за-
метным года через три после движения I марта, когда
мне исполнился двадцать один год. Тогда, в 1922 году,
двадцать второго июля матери исполнилось шестьдесят
лет. Об этом вы, конечно, хорошо помните, а я — я не
забуду этого дня, наверное, до тех пор, пока мои глаза
не засыплют могильной землей.
По мере приближения дня ее рождения мое сердце
наполнялось гнетущей тревогой. Заметив мое беспокой-
ство. мать однажды сказала:
«Ты о моем шестидесятилетии не беспокойся, сынок.
Если в этом году нс сможем отметить его, отметим в сле-
дующем. Разве можно так изводить себя. Надо о зав-
трашнем дне подумать». Но я воспринимал эти слова,
как вопль старой, измученной жизнью женщины.
В это время вы прислали нам три воны и письмо.
«Приближается шестидесятилетие матери, и я очень
волнуюсь,— писали вы.— Если сможете отметить этот
день — отмечайте, а если нс в силах, так не очень огор-
чайтесь по крайней мере. Мне не приходится мечтать о
чем-нибудь особенном, но так хочется в этот день по-
110
быть вместе с матерью... К сожалению, у меня нет денег
на дорогу, да еще недавно ногу повредил...»
Мне тоже хотелось утешить мать, отметить ее шести-
десятилетие, пригласить ее близких и приятельниц к бо-
гатому столу.
— Она даже не может отметить свое шестидесятиле-
тие. Чем только занимается ее сын? — говорили люди.
Слыша такие упреки, я окончательно пал духом. Я обра-
тился к старым товарищам с просьбой занять мне немно-
го денег, но никто не мог мне помочь. Волей-неволей
пришлось пойти к богачу Ким Чхо Си. Когда-то мой отец
оказывал ему услуги, и мне казалось, что этот богатый
человек не откажется мне помочь.
«Денег я тебе одолжить не могу,— ответил он.—
Я ведь тоже их не имею. Если хочешь, возьми у меня одну
курицу и угощай своих гостей». Я воспринял это как
оскорбление. Мне хотелось ударить этого рыгающего,
сытого человека, гладившего себя по толстому животу,
но я сдержал себя и вышел на улицу. Долго смотрел я
на небо, но и светлые облака не приносили мне успокое-
ния. Разумеется, я скрывал от матери свои неудачи, чтоб
избавить ее от лишних огорчений. Приходя домой, я де-
лал спокойное лицо и даже старался улыбаться, До по
ночам мне нс спалось. Утром двадцать второго июля я
отправился на рынок, и на присланные вами три воны
купил немного мяса и риса. Мы сварили кашу и суп, при-
гласили пять-шесть пожилых женщин — подруг матери.
Угощая соседок обедом, приготовленным на ваши
деньги, мать все сетовала, что у нее нет снохи. Я сидел
напротив нее на другом конце стола и, глядя, как она
плачет, сам едва сдерживал слезы.
Вспомнилась мне тогда легенда о человеке, жившем
при короле Сук Чоне. Этот человек остриг у жены косу
и продал, чтобы на вырученные деньги справить шести-
десятилетие матери. Его мать тоже плакала. Чтобы уте-
шить ее. он сам пел, а жену заставил танцевать. Случи-
лось так, что в это время к ним в дом явился король.
Узнав, что этот человек поступил точно так же, как гово-
рят в народе: «Хозяин за столом поет, священник пля-
шет, а старик — виновник торжества — горько плачет»,—
король дал ему почетную должность.
Я испытывал неловкость и стыд, оттого что нс мог
вести себя так же сдержанно, как тот человек. Правда,
III
я всячески старался утешить мать и рассеять ее пе-
чаль, но у меня не было сил владеть собою при виде
горьких материнских слез. А мать, вытирая мокрое
лицо, еще уговаривала меня: «Не надо, сынок, не надо
плакать».
После этого случая я все больше стал задумываться
над своей жизнью, размышлять об отношениях людей.
Чаще стали приходить в голову мысли о необходимости
приспосабливаться к условиям жизни, о существовании
в мире естественного отбора. Когда я впервые прочитал
об этом в журнале, а затем услышал от товарищей, я по-
думал, что теоретически так оно и должно быть. Ведь
те мои сверстники, которые смогли Выучиться, поднима-
лись все выше по общественной лестнице, а я по-преж-
нему оставался тем, чем был.
Другая мысль, которая беспокоила меня,— это мысль
о несправедливости нашего общества. В конце концов я
пришел к выводу, что следует стать писателем и этим
принести пользу людям. По для того, чтобы стать писа-
телем, надо учиться, а для учебы нужныленьги. Поэтому
я не мог не проклинать этот несправедливый мир.
Брат! Если и есть у меня социалистические идеи, то
они пустили свои первые ростки в моем сознании именно
в тот период. Разумеется, названия им я тогда не знал,
но сама окружающая обстановка толкала меня к ним.
Однако никто не мог дать мне ответа на вопрос: к како-
му классу необходимо примкнуть, чтобы идти в ногу с
жизнью. Одно я понял твердо: здесь, в деревне, не жизнь,
а прозябание. Сидя волостным писарем, можно совсем
отстать от жизни и от товарищей. Образованных людей
становится все больше и больше, и скоро даже в волост-
ном управлении для меня не будет места. Поэтому нужно
ехать в Сеул и учиться, несмотря ни на какие трудности.
Но как быть с матерью? Эх... Был бы дома брат... И все
же надо ехать, непременно ехать! За три-четыре года
я смогу стать каким-нибудь чиновником, а мать пока по-
терпит. А вдруг она умрет от голода? Но что же делать?
Ведь я оставляю мать одну не потому, что плохо к ней
отношусь, а потому, что меня вынуждают к этому об-
стоятельства.
И сколько я, бывало, ни думал, я неизменно прихо-
дил к выводу, что надо уехать в любой удобный момент.
Однако я не мог немедленно выполнить свое решение,
112
ибо мать и слышать не хотела о моем отъезде. И вот в
голову мою закрадывалась постепенно ужасная мысль,
что мать становится одновременно и отрадой и помехой
в моей жизни.
Осенью 192... года я ушел из дома. Я решил уехать
пароходом, отходившим в двенадцать часов ночи. В тот
вечер мне, погруженному в тревожные мысли, за ужином
кусок нс шел в горло.
«Почему ты так мало ешь?» — спрашивала мать. От-
куда ей было знать, какие думы одолевают ее сына. По-
сле ужина я пошел в свою комнату и стал собирать
книги. Уложив их, я почувствовал, что сердце мое заби-
лось еще тревожнее. Было такое ощущение, будто я ухо-
жу на войну и больше уже никогда не вернусь в родной
дом. Каждая вешь в нем казалась бесконечно доро-
гой и любимой. Как жалко было оставлять все это! Я ма-
шинально открыл ящик стола, взял какие-то ненужные
бумаги, скомкал их, выбросил. Затем вышел во двор и
окинул его взглядом. Конечно, больше всего думалось о
матери, мысль о ней ни на минуту не оставляла меня.
В обычные дни, думая о ней, я не ощущал всей тяжести
ее положения, я только жалел ее. Но в этот вечер мне
было так тяжко, что словами в передать невозможно.
Я вспомнил нищую старуху, которая собирала подаяние
в нашей округе. «А вдруг и моя мать окажется в таком
положении!» — подумал я. Вы, наверное, помните, брат,
эту старуху, которая в оборванной юбке и кофте ходила
от дома к дому и голосила: «Мой сын бросил меня. Дай-
те, пожалуйста, немного каши, дайте...»
Как возмущался я тогда негодяем, бросившим старую
мать на произвол судьбы. И вот теперь, собираясь уйти
из дома, я не мог отделаться от мысли: «Неужели я та-
кой же негодяй, как и ои?» Жгучие слезы катились у
меня по щекам. Несколько раз подходил я к дверям
кухни, где сидела мать. Как хотелось мне обнять ее!
Меня обуял страх: ведь я собираюсь сейчас проявить
ужасную бесчеловечность, растоптать завет о почитании
родителей. Сердце мое готово было разорваться. Од-
нако постепенно волнение мое улеглось. Я вошел к себе
в комнату, взял сверток с книгами и направился к
двери.
«Сегодня я приду немного позже»,— сказал я матери
и вышел из дома. Во дворе я снова остановился. «Уехать
8 Исповедь беглеца
113
Или остаться?» — в последний раз спросил я себя. Потом
медленно оглядел двор, вздохнул глубоко и свободно.
Даже во сне я не мог себе представить, что мне придется
так прощаться с родным домом.
Сразу на пристань идти не хотелось. Медленным ша-
гом побрел я на кладбище, затем на пляж, к берегу мо-
ря. Луна поднялась уже высоко, все вокруг заволокло
серым туманом. Я то садился на песок, то вставал, при-
слушиваясь к тихому плеску моря, глядя, как оно играет
под лунным светом. Рокот волн, лунный свет и прохлад-
ный ветерок успокоили меня.
Я пробыл у моря до позднего вечера, а затем берегом
направился к пристани. Было одиннадцать часов. Когда
я протянул кассиру десять нон, мне послышалось, будто
за спиной у меня кто-то сказал: «Негодяй!» Деньги, ко-
торые я заплатил за билет, казались мне крадеными.
Я как раз получил их в тот день в волостной управе. Все-
го при себе у меня было восемнадцать вон. Конечно, этих
денег не хватило бы даже на то, чтобы провести вечер
в закусочной, но в нашем доме они были крупной сум-
мой. Мать всегда считала на пальцах дни, оставшиеся до
получки. И вот теперь я тайком трачу все свое жалова-
ние на дорогу. Как мог я оставаться спокойным! Я под-
нимался по трапу на корабль и, кажется, чувствовал, как
мать бежит за мной, плача « проклиная меня: «Ах ты
негодяй! Что ты делаешь! Бросаешь меня совсем одну?
Лучше брось меня сначала в море, а затем уезжай!»
И все же, как ни тяжело было у меня на душе, я ис-
пытывал волнующую радость при мысли, что скоро уви-
жу Сеул. Я сам не знаю, почему меня так сильно тянуло
в столицу. Может быть, городская жизнь.
Много раз я задавал себе один и тот же вопрос: «По-
чему я—уроженец деревин—не должен учиться? Неужели
я ни к чему нс способен?» Но стоит мне подумать о вас,
брат, я начинаю понимать, почему люди тянутся в город.
Разве вы ездили из города в город потому, что не знали
сельского хозяйства? Конечно нет. Может быть, вам пра-
вилась городская жизнь? Тоже нет. Редко, кто так любит
и знает сельское хозяйство, как вы. Причина совсем
иная. У вас не было земли, и вы искали работу. А рабо-
ту можно найти только в городе. Вот почему люди стре-
мятся в город. Хорошо, если он принимает вас друже-
любно, но часто приезжему приходится очень тяжело,
114
fcto преследует безработица. Однако деваться некуда.
И вот здесь, в городе, жизнь может толкнуть человека
на любой дурной поступок, порочащий его достоинство.
И разве можно отрицать, что преступления часто совер-
шаются людьми, которые стремятся к настоящей, челове-
ческой жизни.
з
В ту ночь на пароходе я написал матери письмо. На
следующее утро я прибыл в Вонсан, а оттуда поездом
добрался до Сеула. С палубы парохода и из окна поезда
я любовался новыми местами, но все же не мог рассеять
свои невеселые думы. Временами мне казалось, что я
слышу материнский плач, и тогда мне становилось со-
всем тошно. В Сеуле я сошел с поезда на вокзале у
Южных ворот и, сев в трамвай, поехал по городу. Все
здесь было для меня ново, голова кружилась, и я сам
нс знал, куда еду. Человек, сидевший рядом со мной, по-
яснил: «Это—Южные ворота, а там — гора Намсан.
Этот трамвай вдет на улицу Пунчжон, а тот —к Ко-
рейскому банку».
Все виденное поразило меня, и я жадно разглядывал
город. В то же время я чувствовал себя неловко. Мне ка-
залось, что люди улыбаются, глядя на меня, «деревенщи-
ну». впервые попавшего в столицу.
Мне удалось устроиться в общежитии студентов в ту-
пике Кедон. Здесь вечно стоял неприятный запах поджа-
ренной сои. Этот запах преследует меня до сих пор.
Прошел день, другой, я познакомился с городом лучше
и обнаружил, что он совсем не таков, каким я его пред-
ставлял себе. Бродя по улицам, я видел множество «ба-
бок» и нищих.
Брат, много ли у нас, в провинции Хамген, нищих?
А уж «бабок» там нет и в помине. Но здесь, в Сеуле, на
каждом шагу столько нищих, что хорошо одетому чело-
веку трудно пройти: на каждом шагу у него просят ми-
лостыню. Таких оборванцев, как я — хоть отбавляй.
«Бабками» здесь называют женщин-служанок: если она
старая, ее зовут «бабкой», а помоложе — «теткой». В дни
забастовок, когда народ требует свободы и равенства,
они держатся вместе. Глядя на них, я часто вспоминал
мать...
8"	115
Живя в Сеуле, я много думал о жизни, вспоми-
нал, наблюдал. Я видел, как работает служанка в на-
шем общежитии. Когда она приходила в мою комна-
ту топить печь, я всегда помогал ей и обращался к ней
на «вы».
Л хозяин общежития уже говорил за моей спиной:
«Этот парень из провинции Хамген сын мужика. Его не
переделаешь. Он уж никогда не оставит своих привычек».
Об этом я узнал от студентов, моих товарищей по обще-
житию. Вскоре и служанка стала обращаться со мной
фамильярно. «А ну-ка, затопи печь»,— командовала она.
В конце концов я не выдержал и как следует отчитал и
хозяина и служанку, высказав им все, что я о них думал.
Впрочем, служанку я, вероятно, отругал напрасно,— ведь
я знал, как тяжело ей приходится и даже сочувствовал
ей. С этого дня хозяин стал относиться ко мне хуже:
отобрал у меня одеяло и всякий раз требовал немедлен-
ной уплаты за обед. Я выходил из себя, и дело не раз до-
ходило до скандала.
Я уже писал вам, как трудно мне пришлось в первую
зиму. У меня не было нн матраца, пи одеяла. Я подсти-
лал под себя и укрывался на ночь одеждой, которую но-
сил днем. Иногда холод не давал мне спать всю ночь.
Приходилось выходить во двор и бегать, чтобы согреться.
«Смотрите, наш парень закаляется»,— смеялись сту-
денты.
В это тяжелое время пришло письмо от матери. «Если
ушел из дома, так хоть здоровье свое побереги», — писа-
ла она. Тогда же и вы мне писали: «О матери не беспо-
койся. Я позабочусь о ней. Поступай, как считаешь нуж-
ным». Ваши письма несколько ободрили меня. Но у меня
не было возможности заработать себе на хлеб, я посто-
янно был голоден и страдал от холода. В таких условиях
нечего было и думать об учебе. Жилось мне еще горше,
чем в деревне, беда на беду наваливалась. Бывало, вый-
ду на улицу, и вдруг небо и земля покажутся желтыми,
будто все вокруг вымазано глиной. В одной сказке рас-
сказывается, что в старину некий человек учился при
свете светлячка, а другой настолько погружался в книги,
что забывал о голоде. Но у меня, голодного и замерзше-
го, книга валилась из рук. Укоряя себя в слабоволии, я
снова с ожесточением брался за книгу и кисть. Но холод
пронизывал до самых костей, из оконных щелей дуло так,
116
что все внутри меня застывало. Бодрость моя .исчезала,
а вместе с ней и желание учиться.
Так провел я зиму. Весной мне наконец удалось
устроиться в редакцию одного из журналов. Я подшивал
рукописи и читал корректуру. Постепенно дела у меня
немного поправились, но, погруженный в повседневную
работу, я опять не находил времени для учебы. Покидая
деревню, я твердо верил, что отдам ученью все силы. Но,
прожив зиму в городе, я понял, что это осуществимо
только для имущих классов, а нам, беднякам, не под
силу. Тогда я решил читать больше книг, читать все, что
попадется под руку, используя каждую свободную .мину-
ту. Но и это давалось не легко.
Работа помогла мне завести знакомства с писателя-
ми, я и сам стал писать коротенькие рассказы для жур-
нала. Опубликование этих рассказов приносило мне
большую радость. Теперь все это кажется мне смешным,
но в то время я уже мнил себя мастером пера и возлагал
на это большие надежды. Работая изо дня в день, я на-
конец завоевал доступ в литературный мир. Меня стали
приглашать в редакции разных газет и журналов. Я да-
же стал посещать рестораны и разного рода увесели-
тельные заведения, заказывал там невиданные блюда
и таял под нежными улыбками гейш, которых до этого
никогда не видел. Мне казалось, что плечи мои сдела-
лись шире, а грудь прямей. Но когда я вспоминал о ма-
тери, самые изысканные кушанья застревали у меня в
глотке.
Вероятно, я заболел той популярной болезнью, кото-
рую люди называют тщеславием. Я стал обращать боль-
ше внимания на свой туалет, мне хотелось носить чистый
костюм, чаще стричься, я даже пробовал делать массаж
рук. Все это требовало больших денег, но откуда их было
взять? И безденежье стало постоянной причиной моих
переживаний. Иногда я говорил себе: «Меня мучает тще-
славие. Зачем стремиться к праздной жизни? Ведь у ме-
ня есть определенная цель. Нельзя увлекаться всем
сразу». Но, выходя на улицу и видя, как одеты мои зна-
комые, я забывал обо всем и хотел одного: одеться так,
как они. От соблазнов нс так просто избавиться, и во мне
постоянно происходила острая внутренняя борьба.
Решив быть откровенным до конца, я хочу вам рас-
сказать, как мне впервые довелось узнать любовь. Де-
117
вушка, которую я встретил, была землячкой моего друга
Ким Гуна. Ей исполнилось тогда всего девятнадцать лет.
Красотой она не выделялась, но правильный овал ее ли-
ца и теплый взгляд пришлись мне по душе. Знакомя нас,
Ким Гун сказал: «Это Пён Ги Ун, пишет рассказы, а это
Теп Пи Сук, работает в детском пансионе». С первой же
нашей встречи она пленила меня. Однажды я спросил
Ким Гуна: «Ин Сук живет в Сеуле?» — «А почему тебя
это интересует? Может, ты хочешь на ней жениться, так
я буду сватом», — пошутил он.
Постепенно между мною и Ин Сук завязались теп-
лые отношения. Как приятный сон, вспоминаю я сейчас,
как мы назначали друг другу свидания, как гуляли в
парке... Теперь-то я знаю, что любовь — это просто-на-
просто мистика, пустая, наикислейшая забава. Но
тогда она приносила мне неизведанную доселе радость.
Опьяненный любовью, я не знал, как рассказать девуш-
ке о своих чувствах, и часто чувствовал себя очень не-
ловко.
«Надо забыть о любви. Ведь я бросил мать и при-
ехал сюда лишь для того, чтобы учиться». Такие мысли
тревожили меня десять раз на дню, но подавить свое
чувство я не мог: улыбка Ин Сук завлекала меня все
сильнее. Хотелось лучше одеваться. Что могла подумать
Ин Сук, увидев меня в грязном турумаке 1 рядом с гос-
подином, одетым в европейский костюм? Всякий раз,
окидывая взглядом свой туалет, я чувствовал, как
уныло опускаются мои плечи. На улице я так и ждал,
что кто-нибудь скажет вслед: «Такая красавица — и
рядом с этим оборванцем...» Мне казалось, что Ин Сук
стыдно ходить со мной.
«Зачем думать о деньгах, человеком должно руко-
водить совсем другое», — отвечала Ин Сук, когда я вы-
сказывал ей свои мысли. И я был счастлив, слушая ее.
Но наряду с этим она купила пианино, наряжалась в
шелковые платья и вообще проявляла склонность к
чрезмерной роскоши. Иногда мне казалось, что между
нами не может быть ничего общего. К этому выводу я
приходил все чаше, особенно когда редакция журнала,
где я работал, закрылась, и мое материальное положе-
ние стало совсем незавидным.
] Т у ру м а к — мужская верхняя одежда.
118
Опасения мои подтвердились. Месяца через два
после закрытия редакции (это было весной 1923 года)
я направился к Ин Сук.
«Позавчера она переехала на новую квартиру, а
куда — не знаю», — сообщил мне хозяин. Я вернулся
домой растерянный. В голову лезли тревожные подо-
зрения. К тому времени я задолжал своему хозяину за
обеды. Три дня я провел в беготне, продавая свои ру-
кописи. На четвертый день зашел к приятелю, который
сообщил мне. что Ии Сук уже три четыре месяца в по-
ложении от того самого Ким Гуна который нас позна-
комил. Мне тут же захотелось убить ее.
Да, тяжело мне было тогда. Я одновременно познал
цену женщинам и друзьям. Оскорбленный в своих чув-
ствах, я пытался утешить себя: «У меня есть более
важная цель в жизни, сейчас не время увлекаться лю-
бовью».
Но если уж говорить чистую правду, то именно го-
лод заставил меня забыть о любви. До нее ли мне было,
когда с трудом приходилось добывать на хлеб. Пере-
живания мешали мне всерьез взяться за рассказы, но я
должен был иметь на пропитание хотя бы небольшой
гонорар. Ведь другой работы у меня не было.
В надежде что-нибудь заработать я вынужден был
писать что угодно и о чем угодно для газет и журналов.
Трудно рассказать в письме о печальной судьбе этих
рукописей. Вначале, когда мне заказывали рассказ, я
даже торговался с редакциями, но пришло время, когда
я готов был работать на любых условиях. Впрочем, по-
рою и такой работы не было. Я ничего не мог приду-
мать и то впадал в уныние, то возмущался. Конечно, в
некоторых издательствах платили более или менее
прилично, но пристроить там рукопись удавалось очень
редко, да н то лишь через знакомых.
Опубликовать что-либо в журнале в те годы было
так же трудно, как и теперь. Да я и нс обращал особого
внимания на художественную ценность написанного, а
исходил только из денежных соображений. Поэтому я
вынужден был подчас писать о том, во что сам не ве-
рил. Это было мучительно. Выдумаешь, бывало, что-ни-
будь настолько нскуственное, что совесть начинает му-
чить. Невольно решаешь: «Не буду больше писать» —
рвешь рукопись в клочья. Но тут же начинаешь при-
119
кидывать, на какие средства придется жить следующий
месяц, и скрепя сердце снова берешь кисть.
Платили не за качество статьи, а по количеству
страниц. Поэтому стараешься увеличить статью или
рассказ, даже если они от этого становятся хуже. Ду-
мать о повышении своего мастерства было некогда, и
я падал все ниже и ниже. Поэтому в рассказах моих не
могло быть ничего оригинального.
Постепенно и учеба стала казаться мне невозмож-
ной. Я стал совсем другим человеком и даже забыл о
своем обещании не публиковать ничего в тех организа-
циях, которые отличались беспринципностью. Я теперь
рассуждал просто: «Платят деньги — и ладно».
От дальнейшего падения удержали товарищи, неод-
нократно упрекавшие меня в беспринципности. Да и
какая-то совесть еще оставалась. В некоторых журна-
лах и газетах я все же воздерживался от сотрудниче-
ства. Эта внутренняя борьба доставляла мне большие
страдания.
Тут только стал я понимать, что мои рассказы пре-
вращаются в товар. Проанализировав свои действия,
я решил, что мало отличаюсь от проститутки. Конечно,
ни одна женщина добровольно не желает быть прости-
туткой, но сама жизнь часто толкает ее на это. «Одна-
ко,— думал я, — проститутки часто не осознают всей
глубины своего падения, а я трезво оцениваю свои
действия и все-таки поступаю точно так же».
Пытаясь осмыслить социальные условия жизни, я
в конце концов стал настоящим приверженцем к....зма.
В то время я часто предавался размышлениям о пере-
устройстве общества и даже вступил в некую органи-
зацию. Вначале я носился с утопической идеей о по-
строении идеального общества в течение двух-трех дней.
Но когда я осознал, что построение такого общества по-
требует не два-три дня, а многих лет, пылкость моя по-
степенно остыла. Я был уверен в реальности нового об-
щества, но понимал, что прежде всего следует наметить
пути и методы построения такого общества, создание
которого потребует большого труда.
Я снова стал искать постоянную издательскую ра-
боту. Приходилось всюду обивать пороги, пресмыкаться
перед главными редакторами, доставать какие-то реко-
мендации. Но все мои старания не имели успеха, так
120
как у меня нс было ни диплома об окончании специаль-
ного учебного заведения, ни надежной протекции.
К тому же, слишком много было в то время желающих
получить работу в редакции. Многие совали большие
взятки директорам издательств или главным редакто-
рам газет и журналов. У меня же денег не было вовсе,
а поэтому не было и шансов получить работу. Будь у
меня хоть какие-нибудь средства, я давно бы истратил
их на еду.
Так, без определенной работы, я провел еще год и
тут получил телеграмму о смерти матери.
4
До сих пор не могу я забыть это утро третьего фев-
раля. Вернувшись после безуспешных поисков работы,
я прочитал вашу телеграмму: «Мать умерла». Не-
счастье надломило меня окончательно. Не зная куда
деться от душевной боли, я бессознательно вышел на
улицу. Вспоминая свое состояние в тот день, я могу
сказать, что был совершенно невменяемым от горя. По-
бродив по городу, я вернулся в общежитие. Слезы ду-
шили меня. На второй день я получил от вас письмо, и
в глазах у меня потемнело. Вы писали:
«Ты, наверное, горько плакал, прочитав телеграмму?
Мать ушла, ушла навсегда. Перед смертью она часто
звала тебя. Я не думал, что она умрет так скоро. Ведь
она болела всего три дня, жаловалась на головную
боль и на боль в груди, отказывалась есть. На четвер-
тый день утром она стала харкать кровью... Мать скон-
чалась так быстро, что я даже нс успел написать тебе.
Если бы я мог предполагать, что конец ее близок, я
сообщил бы тебе раньше. Ты бы приехал и увидел мать
хоть перед смертью...»
Я дочитал письмо... Сердце мое бешено билось. Ка-
залось, оно вот-вот разорвется. Становилось трудно
дышать. Мне хотелось броситься к могиле матери и
крикнуть: «Мама! Мама! Убей меня, непочтительного
сына». Ведь мать скончалась из-за меня. Где найду я
слова, чтобы высказать свою боль? Я понимаю, какое
горе пришлось пережить и Вам, брат. Но я нс пал ду-
хом; наоборот, во мне окрепло стремление к жизни.
121
Ведь жизнь и смерть — неизбежны, и никто не в состоя-
нии изменить это. Но все же, если бы мы жили в спра-
ведливом обществе, разве скончалась бы мать в одино-
честве и разве я поступил бы с нею так жестоко?
Вначале, не видя никакого выхода, я несколько раз
пытался покончить с собой: ходил на берег Хангана,
хватался за нож... Однако желание увидеть новый мир
всякий раз удерживало меня от самоубийства. «Какой
смысл в том, что я уйду из жизни? — думал я. — Ведь
мир от этого не изменится. Окружающая меня действи-
тельность останется такой же. К тому же никто и паль-
цем не шевельнет из-за смерти одного человека». И я
приходил к заключению, что надо верить только самому
себе.
Да. каждый человек думает только о себе. Он любит
высмеять своего ближнего, но не испытывает ни малей-
шего желания ему помочь. Тебе могут бросить насмеш-
ливо: «Вчера наслаждался, а сегодня собирает очист-
ки», — но помощи ты не увидишь. Конечно, от этой на-
смешки человек, над которым смеются, не уронит сво-
его достоинства. Поверив в это, я стал заниматься
чисткой обуви, даже пробовал сапожничать. За дело я
взялся уверенно, но в первые дни, когда я располагал-
ся на улице чистить обувь, мне казалось, что пылинки
на дорого — и те смеются надо мной. Когда вдали по-
казывался кто-либо из знакомых, я старался скрыться,
остаться незаметным. Действительно, трудно отделаться
от ложного стыда.
«Ха!.. Не проглотит меня насмешник, и не стану же
я на самом деле хуже оттого, что меня назовут чи-
стильщиком обуви». Так подбадривая себя, я зани-
маюсь чисткой обуви и по сей день. И каждый раз, срав-
нивая свою прежнюю жизнь с настоящей, я спрашиваю
себя: «Почему я сразу не начал заниматься этим де-
лом?» Действительно, так жить спокойнее. Я стал по-
нимать, что человека портит стремление носить модный
европейский костюм и модельную обувь, ходить в оч-
ках и казаться истинным джентльменом.
Брат, не подумайте, что я воспеваю жизнь сапож-
ника как самую безмятежную. Но и не приходите к за-
ключению, что, занимаясь чисткой и починкой обуви,
я падаю в пропасть. Конечно, мне становится не по
себе, когда вы говорите: «Когда-нибудь и ты будешь
122
преподавателем или начальником уезда». Однако я не
стремлюсь к лживой и разгульной жизни. Есть люди,
которые считают такую жизнь прекрасной, по мне она
не по душе. Я уверен, что они думают так по неведению.
К тому же, у меня нет прав на полную безмятежность.
Могу ли я после смерти одинокой матери быть безмя-
тежным? Люди говорят: «Пожить бы хоть денек да по-
смотреть на небо». Но, прожив день, мне хочется про-
жить и второй. Поэтому я стал заниматься чисткой
обуви, надеясь, что сумею продлить свою жизнь еще
на один день. Если проживешь лишний день, то больше
увидишь, яснее представишь себе мир и сможешь еще
один день отдать борьбе.
Брат! Таков единственный путь, следуя которому, я
могу оправдать свою непочтительность к матери. По-
этому и нс могу я внять вашей искренней просьбе, лас-
ковым уговорам бабушки и доброму желанию Ен Сона.
Я чутко прислушиваюсь к вашим мольбам, и времена-
ми мне кажется, что от переживаний разорвется мое
сердце. Вы для меня — настоящий брат. Вы единствен-
ный близкий мне человек и, следовательно. — самый
искренний доброжелатель.
Но я уверен, что ваши сомнения рассеются, как толь-
ко вы прочтете эти строки и поймете, почему я ушел
от старой жизни и вступил на новый путь.
25 февраля 1926 года
ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО
I
Холодный свет зимнего солнца вливался в окна ре-
дакции.
— Пора кончать с этим, — решительно проговорил
Ким.
— Л ты что скажешь? — бросил Цой, державший во
рту сигарету. Он тоже поглядел в сторону заведующего.
Маленький и толстый заведующий, не отвечая, смо-
трел вниз, на улицу.
— Слушай-ка, заведующий! — раздался низкий гру-
бый голос Кана.
Заведующий повернул голову, взглянул на Кана.
Тот швырнул на свой стол газету.
— Наши слова что собачий лай для тебя? Почему
не отвечаешь?
— Или у тебя язык отсох? — голос Кима, так же
как и Кана, звучал насмешливо.
Заведующий расхохотался.
— Не отсох. Видишь, смеюсь.
Цой и Кан тоже улыбнулись, однако глаза их оста-
вались серьезными.
— Смеешься и думаешь: все хорошо? Был бы го-
лоден, не смеялся бы, — проворчал Цой.
— Ну, решай, что будем делать. Мы больше ждать
не можем.— Кан подвинул стул к заведующему.
— Что вы ко мне пристали? Обращайтесь к касси-
ру. — Заведующий кивнул на соседний стол.
124
— Как приказывать, так ты, а отвечать — другие, —
проворчал Кан. — Что ж, спросим у кассира.
- Ну, сами подумайте,— попытался ослабить на-
пряжение заведующий, — стал бы я задерживать вам
жалованье, если бы у меня были деньги...
— А вы что скажете? — обращаясь к кассиру, пере-
бил его Цой,
На лице кассира показалась вынужденная улыб-
ка— он ведь только доверенное лицо хозяина.
— Надо что-то делать! Почему ни заведующий, ни
кассир не спросят у хозяина? — воскликнул Цой.
Ким заметил, что на лицах заведующего и кассира
промелькнуло выражение растерянности.
— Слушайте, кассир и заведующий! Л не растрати-
ли ли вы наши денежки? — У Кима был такой вид,
словно он о чем-то догадывается.
— Странные вещи ты говоришь. Я сам без хлеба
сижу. Просто смешно!—заведующий неестественно за-
смеялся.
— Нет хлеба? А водку пьешь! Думаешь, мы не зна-
ем, что у тебя живот всегда набит! — зло закричал Кан.
— Как это набит? Что это значит? — Заведующий
тоже начал кричать.
— А то не набит! — Кан вскочил со стула. — Вы
только и знаете, что шляетесь но пивным да по девкам.
Люди голодают, а вы пьянствуете да еще смеете гово-
рить, что у вас хлеба нет.
2
— Кто шляется? Ты видел? — Заведующий пришел
в ярость, глаза его покраснели.
— Знаем, все знаем! Таких типов, как вы, мы на-
сквозь видим. А кто вчера развлекался в «Ясном меся-
це» с двумя приятелями из газеты? — Кан в упор смот-
рел на заведующего, голос его звучал почти угрожающе.
— Вот как! — Тут Цой шагнул к кассиру. — Ты,
Кан, берись за заведующего, а я потолкую с этим. Зна-
чит, нам два месяца не платили, а сами водочку попи-
ваете? Слушан, кассир, угости и пас.
— А?.. Так это нас приятели угощали. — обрадо-
вался заведующий. А мне угощать не на что.
125
— Слушай, счетовод, — теребил кассира Цой,—
давай договоримся по-хорошему. Иначе дело скучное.
— Как же, приятели... — с ехидцей говорил Кап.—
Я сегодня встретил этих приятелей...
— Бесполезно! — бросил Ким. — Надо пойти к са-
мому хозяину, намять ему бока.
— Верно!
Цой и Каи, точно сговорившись, одновременно на-
правились к лестнице.
— Ну, пойдете к хозяину, а дальше что? — выда-
вил из себя заведующий.
— Как что? Жалованье требовать будем!
— Не стоит. Подождите еще несколько дней, — от-
говаривал их заведующий.
— Да-да, у хозяина все равно сейчас нет денег.
Подождали бы, — примирительно улыбнулся кассир.
— Помолчали бы, — заговорил Цой. — Если денег
нет, выходит, и требовать не надо?
— Хватит спорить! Пойдем спросим. Не даст, пере-
бьем всю мебель в кабинете.
С этими словами Ким двинулся к лестнице.
— Мебель? — Шею свернем!
И все трое начали спускаться вниз.
— Послушайте-ка, — сказал заведующий, преграж-
дая им дорогу. — Погодите несколько дней. Ну чего зря
ходить? Нету у хозяина денег. И не найдете вы его сей-
час!
Заведующий переводил взгляд с одного лица на
другое.
— Да, да, не ходите. Я сегодня сам пойду к хо-
зяину домой, — вставил кассир почти умоляющим то-
ном.
— Что это они нас не пускают?
— Мы сами вольны идти или не идти.
— Пустите нас! Мы пойдем и выясним.
Они зашумели, перебивая друг друга, и, толкая за-
ведующего, начали спускаться вниз по лестнице.
— Негодяи, — чуть слышно проворчал заведующий.
— Что?
Все трое разом остановились и в упор посмотрели
на него.
— Ишь как разошелся! Это наш заведующий или
начальник департамента печати?
126
— А что это вы мне грубите? — неожиданно разо-
злился заведующий.
— Грубим? — удивился Каи. — Да разве это гру-
бости?
— Ладно, хотите деньги, получайте. А шуметь не-
чего, — огрызнулся заведующий.
— И то правда. Будет вам, — поддержал его кас-
сир, стоявший тут же.
3
— Говоришь — получайте? Так давай! — резко обер-
нулся Цой к заведующему.
— Да он ненормальный! — взвизгнул тот.
— Кто ненормальный? — в один голос отозвались
Ким и Кан.
Цой схватил заведующего за горло.
— С ума сошел! Чего привязался? — рассвирепел
заведующий, в свою очередь хватая за горло Цоя.
Кассир принялся разнимать их.
— Ну что это вы? Постойте! Не надо так, Цой, по-
слушайте меня!
Цой вырвал руку и, как разъяренный бык, посмотрел
на заведующего.
— Ладно, пошли!
Все трое снова начали спускаться. Дойдя до сере-
дины лестницы, они услышали сверху ворчание:
— Ну и катитесь! Посмотрим, что у вас выйдет...
— Они еще смеются над нами! — сверкнул глазами
Кан и решительно двинулся наверх. Остальные повер-
нули за ним.
— Эй, заведующий! — крикнул Кан. — Тебе, как
видно, еще не попадало. Мы просим зарплаты, что ж тут
плохого? Поголодал бы — узнал, как сидеть без денег.
Началась драка.
— Чего за хозяина заступаешься? — упрекал Кан
заведующего в промежутках между ударами. — Пла-
тить нам кто-то должен. Что тебе хозяин? Сват? Брат?
Тут Кан так дернул заведующего за ногу, что тот
грохнулся на пол и завопил:
— Помогите! Убивают!
— Стойте, остановитесь! — Это кассир, чуть не пла-
ча, подбежал к Кану и схватил его за руку.
127
— Бить так бить! — крикнул Кан, хватая стул.
Кассир с перекосившимся лицом испуганно прыгнул
в сторону, а заведующий, лежа на полу, приготовился
защищаться руками и ногами.
— Ну, это ты уж слишком! — Ким и Цой стали от-
нимать у Кана стул.
Кан все еще не мог успокоиться.
— Что ж, так и оставить их? Надо с ними рассчи-
таться. Пошли за хозяином. Тогда всем троим шею
свернем...
— Эн, куда собрался? — Кан, глядя, как заведую-
щий поднялся с полу и надел свою шляпу, преградил
ему дорогу. Но заведующий продолжал продвигаться к
двери, и Кан дернул его за руку: — Давайте деньги.
Заведующий, нс отвечая, плюхнулся на стул.
— Л ну-ка, посмотрим книги! — Ким решительно
шагнул к кассиру.
— Что? — испугался кассир.
— Оглох, что ли? — рассердился Ким. — Книги по-
кажи! Хоть и не наше это дело...
С этими словами он подошел к столу и взял в руки
бухгалтерскую книгу.
— Ну, посмотрите, а что поймете? — спросил кас-
сир.
— Не твое дело, поглядим, и ладно!
Ким отчаянно листал толстую книгу и вдруг за-
орал:
— А это что за денежки? Опять будете отпираться?
4
Услышав крик, Кан и Цой подошли к Киму.
— Где? Какие денежки? А, Пак Ен Сону! Слышишь,
заведующий, это тебе, — восемьдесят вон. За октябрь, —-
теперь уже кричал Каи.
— Эх, заведующий! — укоризненно произнес Ким.—
Сукин ты сын, а не заведующий. «Нет денег». А я-то
верил тебе.
Кан прижал к стулу кассира.
— Как же это получается? — допытывался он.
Кассир попробовал апеллировать к Цою:
— Цой, Цой, смотрите, что он со мной делает!
128
Тут на лестнице послышались шаги. Вошел рассыль-
ный. Он удивленно остановился, увидев столь необыч-
ное зрелище, затем дотронулся до руки Цоя.
— В чем дело?
Где это тебя носит? — накинулся на него Цой.—
Ничего, не умрут, если мы их слегка вздуем. Ты ведь
тоже денег не получил. Ну и бей их! — Цой с видимым
удовольствием дернул заведующего за ухо.
Тот взвизгнул н подпрыгнул на стуле.
— Перестаньте, господин!—начал рассыльный.
— О, да ты такой же, как они. Убить их мало!
У нас животы подвело, а ты. выходит, сыт? Чего орешь?
Жалко их, что ли? — Цой зло посмотрел на рассыльно-
го и вдруг прикрикнул па него: — А ну, отправляйся
домой к хозяину и приведи его. Быстрее!
— К хозяину? Ой, господин, что вы говорите!
Рассыльному было немного страшновато.
— Чего ждешь, лысый? Неужели тебе не нужны
деньги? — снова закричал на него Цой.
Рассыльный колебался.
— Приказываете идти — пойду. Может, и мне день-
ги дадут!
— Иди, иди! — закричали все трое, и рассыльный,
поклонившись, направился к двери.
— Стой! Слушай меня! — закричал сидевший вер-
хом на кассире Кан.— Не говори хозяину, что это мы
его зовем, скажи, что кассир и заведующий. Да не рас-
сказывай, что здесь творится, иначе эта змея не придет.
♦ * •
Холодное зимнее солнце уже скатилось к краю окна,
когда хозяин в сопровождении рассыльного вошел в
редакцию. Высокий, остролицый, он с опаской погляды-
вал на присутствующих.
Все притихли. Усевшись на свои места, молча и со-
средоточенно курили.
Кассир первым вскочил, склонился в поклоне и ви-
новатым голосом приветствовал хозяина. Вслед за ним
встал заведующий. Ким, Цой и Кан остались сидеть и
только, дерзко усмехаясь, переводили глаза с хозяина
на заведующего.
— По какому делу звали?
9 Исповедь беглеца
129
Хозяин уселся в кресло и вопросительно ВЗМйнул
на заведующего.
— Это не мы вас звали, это вот они, — заведующий
кивнул в сторону троих.
Кан с вызовом смотрел на хозяина, который отве-
тил ему недоумевающим взглядом.
5
— Мы звали вас только затем, чтобы нам уплатили
жалованье, — вежливо начал Кан.
— Да, сделайте для нас что нибудь, — подхватил
Цой.
— И только для этого я понадобился? — Хозяин не-
довольно посмотрел на Капа.
— Да, — в один голос отозвались все трое.
— Но ведь здесь есть заведующий, могли бы у него
спросить. При чем тут я?- голос хозяина звучал не-
приязненно.
— Ну, виноваты, побеспокоили вас. Что ж теперь
делать? — с явной издевкой произнес Цой.
— Вы говорите, есть заведующий, — снова начал
Кан. — Л он говорит, что ничего не знает.
— Ничего не знает? — проговорил хозяин с при-
творным недовольством.
— Когда это я ничего не знал? — начал было заве-
дующий, но Кан перебил его:
— Если мы так оставим, это будет продолжаться и
впредь. Кулак им надо дать понюхать!
Он подошел к хозяину.
— Значит, отказываете? Кому платите, а кому нет?
— Вы что? Разве жалованье задерживаю я? — хо-
зяин в упор смотрел на Кана.
— Нет! — ехидно отозвался Кан и схватил хозяина
за грудь.
— Пустите! Мерзавцы! — завопил хозяин, выры-
ваясь.
— Ругайся — не ругайся, нас не убудет. Л деньги
придется выплатить.
— Нет у меня денег.
Кассир и заведующий кинулись на помощь хозяину,
но Ким и Цой преградили им путь.
130
— Думаешь, мы не знаем, что здесь творится? Кас-
сиру и заведующему платишь вперед, а нас хочешь
обойти! — кричал Кан.
— Да нет у меня денег! — оправдывался хозяин.
— Сам сыт, а до других и дела нет! — приговаривал
между тем Кан, наваливаясь всем телом на хозяина.
Вдруг на глаза ему попался рассыльный. — А ты чего
стоишь? — заорал он. — Тащи стулья, столы! Все вы-
таскивай! Продадим, и наши денежки! — С этими сло-
вами он отпустил хозяина и бросился снимать со стены
часы. — Пу, чего ждешь?—снова закричал он на рас-
сыльного и кинулся к телефону. — Всего этого добра
нс хватит, чтобы возместить наше жалование.
Хозяин, стоявший в раздумье, вдруг решился:
— Ладно, получайте деньги и убирайтесь! Нечего
обрывать телефоны!
— Тогда давай сейчас же! — закричал Кан, соби-
раясь оборвать провод.
— Эй, кассир!—позвал хозяин.
Все притихли.
— Да, — отозвался кассир.
— Посчитай, сколько им причитается. Это не люди,
а... — Конец фразы хозяин проглотил.
— За два месяца, троим — четыреста двадцать вон. Да
рассыльному сорок. Итого — четыреста шестьдесят вон.
— Дай чек!
Хозяин достал свою печать. Чек на четыреста шесть-
десят вон перешел из рук хозяина в руки Кана.
— Держите! Да не тратьте зря!
— Держим, хозяин. Крепко держим! Не беспокой-
тесь — не растратим. Зачем сердиться, ведь вы просто
отдали долг. Но помните, — это только начало! В сле-
дующий раз голову оторвем.
С этими словами Кан, а за ним и другие надели
шляпы.
В комнате сразу стало тихо.
2 января 1927 года
9*
Ill ЕСТ» II Л л Ы П
Это было очень давно, когда я еще холил в школу.
Во втором классе я сидел за одной партой с маль-
чиком по прозвищу Шестипалый Пан Пхан Гван. На-
стоящее его имя было Пан Сок Сан, но так к нему
обращался только учитель. На ноге у Пана было шесть
пальцев, и все они соединялись перепонкой, как у утки;
он уверял нас. что это произошло потому, что его мать
ела утятину, когда он находился у нее в утробе. Был
он широколицый, с высоким лбом, на котором можно
было с успехом бить тоги ‘ сразу около трех малов1 2.
Пхан Гван —так и означает: широколицый.
Это был шалун и заядлый драчун; часто он скверно-
словил. и за все это ему попадало.
В тс времена наказание заключалось в том, что про-
винившийся должен был долго стоять с вытянутыми
вперед руками. Когда Шестипалый нес очередное нака-
зание, у него была недовольная .мина, а губы надуты,
словно у индюка. Как только учитель подходил к дос-
ке, Шестипалый сейчас же опускал руки, но едва тот
поворачивался к классу, Пан снова вытягивал руки.
Мы с трудом сдерживали смех. Часто учитель замечал
его проказы: «Л, ты и наказанный шалишь», — и без-
жалостно бил его линейкой. После уроков Шестипалый
Пхан Гван отводил душу на нас.
— Если б вы не смеялись, учитель ничего бы не за-
1 Тоги — корейское национальное блюдо. Приготовляют из
клейкого риса и других злаков, обладающих свойством клейкости.
Рис или пшено парят, затем бьют деревянным молотком.
’Мал равен 7 кг.
132
метил, — кричал он и лез в драку. Мы боялись его и
не смели жаловаться. Ему было тогда семнадцать лет, а
мне девять. Конечно, мне часто доставалось от него, но,
в общем, он любил меня как младшего по возрасту.
Иногда он бывал добрым и заботливым: в дождливую,
ненастную погоду частенько носил меня на спине, что-
бы я не промочил ног.
Однажды был урок иероглифики. Мы должны были
знать наизусть иероглифы за предыдущую неделю.
Если мы не выучивали урока, учитель Чон бил нас ли-
нейкой по спине. Чону тогда было около сорока лет; он
носил густую бороду и, по старой привычке, ходил по
классу с линейкой. Стоило кому-нибудь из нас от-
влечься и заняться не тем. чем нужно, как его линейка
безжалостно била нас. Шестипалый обычно легко пере-
носил побои, но когда линейка Чона касалась его спи-
ны, он поднимал вопль и так корчился, словно ему было
невесть как больно.
Нас стали вызывать.
Шестипалый спросил меня:
— Ты выучил? Я ничего не знаю. Я боюсь.
В его глазах промелькнул страх.
Тут вызвали его. Он произносил иероглифы медлен-
но, неуверенно, тайком поглядывая на свою ладонь. Учи-
тель подошел ц нему и крикнул: «Ну-ка, покажи ру-
ки»,— и с силой разжал его ладонь. На ней мелким
почерком были написаны иероглифы. Чон потащил
Шестипалого к столу и стал бить осиновой палкой.
— Ай, ай!—закричал Шестипалый, съежившись, и
тут же подморгнул нам: дескать, все это ерунда, я могу
сколько угодно перенести таких ударов. Тут учитель рас-
свирепел: «Твоя кожа как дубленая — ничего не боится!»
Разозлившись, он стал еще сильнее хлестать мальчишку.
В это время из-под куртки Шестипалого что-то упало.
Это была толстая книга. Зная, что ему не миновать пор-
ки, парень заранее подложил ее под свою куртку. Учи-
тель, увидев книгу, на момент опешил, но потом невольно
рассмеялся; засмеялись и мы, а за нами Шестипалый.
Только впоследствии я понял, почему учитель не мог
рассердиться на Шестипалого и в чем заключалась
хитрость мальчика.
Интересно, где он теперь?
ТОСКА ПО РОДИНЕ
1
Сквозь голубоватую вечернюю дымку виднелись
очертания далеких гор. Весенний дождь, мягко опускав-
шийся на тихую землю, вызывал беспокойство одино-
кого путника.
Не зажигая огня, сидел я у раскрытого окна, вслу-
шиваясь в звуки дождя, пронизывавшего густые су-
мерки. Тело и душа моя, казалось, растворялись в
плотном сиреневатом тумане. Я сидел, закрыв глаза,
наклонив голову. Вся вселенная была погружена в ту-
ман, а глухие звуки дождя мягко, как вата, окутывали
все вокруг. Эти звуки забирались под одежду, прони-
кали в каждую пору, леденили кровь и вливали в душу
невыразимую, бесконечную грусть.
Тоскливый день, тоскливые сумерки... В такие дни я
всегда вспоминаю давно прошедшую весну и моего са-
мого близкого друга Кима, который ушел тогда и с тех
пор не подавал о себе никаких вестей. Это было семь
лет назад.
2
25 марта 1919 года. В тот день я получил последнее
письмо от Ким У Ена. Это был ответ на мое письмо.
Ким сообщал, что покидает родину.
<Вчсра получил твое письмо, — писал мой друг. —
Не знаю, что делать. Все это похоже па сон, на какой-то
обман. Но твой почерк слишком отчетлив, чтобы можно
134
было в чем-либо сомневаться. Всю ночь я проплакал,
хоть и понимаю, что плакать поздно.
За пять лет, что я не был дома, умерла моя мать,
умерли дети, а потом и жена. Что же мне делать те-
перь на родине?!
Я постоянно рвался домой, давая себе слово, что
если не в этом, то в будущем году непременно приеду.
Но мы не всегда вольны поступать так, как нам хоте-
лось бы. Я не мог вернуться. Время-обманывало меня,
я же обманывал время и своих близких.
Прошлой осенью я наконец вернулся на родину,
которую так часто вспоминал на чужбине. Я был рад,
что хоть на один шаг приблизился к своему дому. Но и
здесь я не мог заработать, хотя и трудился, не жалея
сил. Нет, я не имел права возвращаться домой без ко-
пейки. Они так ждали, так хотели увидеть меня, а я да-
же не смог закрыть им глаза! Когда я вспоминаю об
этом, у меня очень тяжело становится на душе.
Придется снова уехать. В северо-восточный Китай
или в Сибирь. Не одну слезу я еще пролью, прежде чем
решусь навсегда покинуть родину.
Если существует душа, она после моей смерти вер-
нется на родину и поведает душам моих близких, сколь-
ко мне пришлось выстрадать.
Прощай! Не забывай, что у тебя есть друг, верный
тебе до последнего вздоха!
Ким У Ен».
Тогда также лил дождь. Под звуки дождя я читал
письмо друга, и душа моя, так же как и сейчас, напол-
нилась бесконечной грустью.
3
Помню, однажды, когда Ким У Ен еще жил дома,
с утра дул сильный ветер, потом он стих, и небо заво-
локло темными тучами. К заходу солнца хлопьями по-
валил снег, укрыв всю землю, словно ватой. С рассве-
том поднялся северо-западный ветер. Он выл и бесно-
вался, и дома дрожали, как во время землетрясения.
Снежная крупа била в окна, проникала во все щели.
Сносило заборы, срывало крыши с хижин.
135
Утром полицейские, позвякивая саблями, пошли по
домам, заставляя людей убирать снег, но он снова ва-
лил и валил, заметая все вокруг. И опять полицейские
выгоняли люден очищать улицы.
Я сидел у печи, но потом поднялся и вышел. Все
было погружено в снежный туман; ветер больно хлестал
по щекам. Постояв немного, я направился к У Ену,
дом которого находился напротив, собираясь помочь
ему убирать снег.
Войдя во дворик, я увидел, что вся его семья собра-
лась здесь. Жена У Ена, обутая в старые лапти на босу
ногу, с посиневшим от холода лицом убирала снег. Сам
У Ён сидел на засыпанной снегом земле и плакал.
Удивленный, я уставился на него.
— Что с тобой?
У Ен не ответил, а его мать испуганно взглянула в
мою сторону.
— Это ты?
— Я. Доброе утро. Почему он плачет?
— Избили его, чтоб им околеть! Так отхлестали по
щекам...
— Кто?
— Да полицейские! Кто же еще?
— А за что?
— Прицепились, что не поторопился убрать снег.
Били сапогами, потом отхлестали по щекам. Прокля-
тые!
Мать, смахнув слезы, посмотрела на У Ена. Я тоже
поглядел на него. Он был одет в старую куртку, рука-
ва которой были ему коротки. Всхлипывая, он ворчал
и бил кулаком по земле:
— Ничего, когда нибудь я им отомщу!
— А сам плачешь...
— Обидно! Неужели это будет долго продолжаться?
4
У Ён и я наваливали снег на носилки и сбрасывали
его в ручей.
У Ен считался сильным, но в то утро он почему-то
задыхался, часто отирал пот со лба и чуть ли не на
каждом шагу спотыкался.
136
— Что это тебя сегодня пошатывает? — пошутил я.
— Зашатаешься, если целый день ничего не ел,—
вздохнула мать У Ена. Я почувствовал, что краснею.
Мне было очень неловко, что я, сытый, стою рядом с
ними, над которыми так издевается судьба.
5
Через несколько дней У Ен зашел ко мне.
— Уезжаю.
— Куда?
— В Кандо или во Владивосток.
— Решил ехать?
— Сколько же можно так жить! Попробую подрабо-
тать на золотых приисках или на шахтах.
— Л семья?
— Что же делать!
— Подумай! Не хуже ли будет?
— Не знаю. Только больше терпеть нет сил. Или,
по-твоему, смириться и не искать выхода? Надо испро-
бовать все! Иначе, зачем жить! Ведь я хочу уехать,
чтобы спасти семью от голода. Я не могу видеть, как
они голодают. Лвось где-нибудь устроюсь — буду при-
сылать хоть немного.
— Да, трудно тебе придется!
6
У Ен долго скитался по Сибири и по Северному Ки-
таю, но нигде не мог заработать, и семья его по-преж-
нему голодала.
Через пять лет он прислал домой письмо, сообщая,
что находится в Корее, в городе Унги, уезде Кёнхын.
Домашние с надеждой ждали его возвращения, однако
весной следующего года во время эпидемии гриппа его
жена и дети умерли.
Я сидел у постели его умирающей матери и слы-
шал, как она шептала:
— Он должен приехать! Почему его нет?
Узнав о смерти своих близких, Ким У Ен снова по-
кинул родину. С тех пор прошло семь лет.
137
Где сейчас мой друг? Я тоже скитаюсь по чужим
краям, но, куда бы ни забросила меня судьба, я всегда
помню о нем. Особенно тоскливо мне весной, в груст-
ные до?кдливые дни. Так страстно хотелось бы увидеть
его и вместе с ним посетить родные места. В прошлом
году кто-то сказал мне, что Ким У Ен участвовал в од-
ном из московских совещаний.
Я уверен, что, где бы он ни был, он вспоминает ме-
ня, как и я его. Он так же любит свою родину и тос-
кует по ней. Это чувство никогда не исчезнет из наших
сердец, разделенных тысячами ли.
А за окном по-прежнему лил дождь...
СУМАСШЕДШИЙ
1
Это случилось четыре года тому назад.
Я жил в маленькой деревушке Чхенсекха, лежащей
за Пяктусанскими горами. Наш дом находился у под-
ножья отвесной скалы, вблизи которой протекала реч-
ка. У меня не было ни брата, ни сестры; целые дни я
проводил с нашим работником-крестьянином — вместе
с ним работал в поле, пас коров. В свободное время я
частенько наведывался к родителям моей жены. Теща
всегда радовалась моему приходу и сразу же прини-
малась стряпать разные вкусные кушанья. Ласковое
«зятек» не сходило с ее уст. Тестя я почти никогда не
заставал дома. Днем он пропадал в поле, а вечером
засиживался с деревенскими стариками за шахматами
и возвращался поздно.
Мой отец был немного строговат, поэтому я с боль-
шой охотой навещал тещу, у которой чувствовал себя
свободно. Родные не препятствовали мне ходить к ней.
Наступило лето. Стояли жаркие дни. Однажды, рано
закончив первую прополку ржи, пшеницы и проса, я
оставил лошадь и корову на попечение крестьянина, а
сам собрался к теще. Она жила в деревне Далисо,
в двадцати ли к северу от нашего селения. Я позав-
тракал очень рано и, как только взошло солнце, отпра-
вился в путь. Мне пришлось надеть лапти и взять с со-
бой палку. Без лаптей было немыслимо пройти по лесу,
густо заросшему высокой травой, где то и дело встреча-
139
лись заболоченные места. Да и на пути попадались
китайские хибарки, охраняемые злыми собаками, и
палка могла мне пригодиться.
С большим трудом я перебрался за горный хребет,
расположенный в десяти ли от нашего дома. За хреб-
том в тени густого леса протекала речка, по берегам
которой скрывались низкие домики с соломенной кры-
шей. Это было селение Пякхачусан. Вскоре я достиг
берега реки, усыпанного мелкими камушками. От воды
доносился запах гниющей травы. В этом месте слива-
лись реки Хыкрён и Пякха. За Хыкрсн жила моя теща.
Я сел па челнок, похожий на китайскую джонку, и по-
плыл мимо нависшей над водой высокой кручёй. Река
была спокойная и глубокая. Переправившись на другой
берег, я прошел зеленый ивовый лес и очутился на краю
кукурузного поля. За полем виднелся дом тещи. Он
стоял на красивой горе и, казалось, манил к себе. За-
быв о больной ноге, я ускорил шаг, как вдруг до меня
донесся какой-то странный звук. Я остановился и с на-
пряжением стал прислушиваться. Кажется, этот звук
доносился со стороны леса. Что он означал? Слышно
было, как трещат ветви деревьев под чьими-то тяжелы-
ми шагами. «Может быть, это медведь?» — пронеслось
у меня в голове. Не помня себя от страха, я бросился
бежать и вскоре очутился у тещи. Дома была, как
обычно, одна теща — она ткала холст. Увидев меня,
отошла от ткацкого станка и подала мне чашку слад-
кой браги. Я залпом выпил.
— Как вкусно!.. Вы знаете, я шел сюда и увидел
медведя,— сообщил я с гордостью, будто было чем по-
хвастать.
— Кого? Медведя?.. Что ты говоришь? Где ты его
видел? — испуганно воскликнула теща.
— Вон там, недалеко от той горы,— показывая ру-
кой, сказал я.
— Какой ужас! И он не напал на тебя?
Теща встревожилась не на шутку, а я почувствовал
себя неловко. У меня не было прежнего пыла, и мне ста-
ло стыдно, что я соврал. Я ведь не видел ни медведя,
ни тигра и только по како.му-то странному крику опре-
делил, что это медведь.
— Я так испугался, что ничего не разглядел и пу-
стился бежать к вам.
140
— Л я-то думала, что ты действительно его видел.
Ну, а как ты узнал, что это медведь? — лукаво спроси-
ла теща. Мое положение стало затруднительным.
— Я услышал мычание и треск ломаемых веток. По
шуму я определил, что кто-то ходит тяжело.— Я старал-
ся говорить как можно убедительнее.
— Ха-ха-ха!..— весело засмеялась теща.— Недалеко
отсюда, да? — Продолжая смеяться, она протянула руку
по направлению, откуда я шел.
Я нс знал, куда деваться от стыла. Мне казалось,
что она смеется надо мной.
— Зятек, наверное, услышал, как бормочет сума-
сшедший!— все еще смеялась теща.
При слове «сумасшедший» я не мог удержаться от
любопытства.
— Что? Сумасшедший? — недоверчиво переспросил
я и в то же время с радостью подумал, что избежал
позора.
— Есть у нас такой человек! Любит говорить сам
с собой.
Теща снова взялась за холст.
Что это за человек? Меня разбирало любопыт-
ство.
— А почему он разговаривает сам с собой? — наби-
вая табак в короткую трубку, спросил я.
— Кто его знает! Особенно он много говорит, когда
остается один. По работает хорошо.
— А что он говорит?
— Не поймешь. Я слыхала, он с ума сошел из-за
какой-то учебы.
Теща поправила ткацкий станок.
— А на кого он учился?
— Нс знаю. Говорят, хотел стать богатырем. Для
этого он рубил камни в горах.
Я слыхал от стариков, что существует предание,
будто один человек, желая стать богатырем, рубил кам-
ни и сошел с ума от постоянного присутствия в горах
злых духов. Но такого смельчака мне до сих пор не
приходилось увидеть. И вот я старался представить се-
бе этого человека, который так сильно испугал меня.
Как можно сойти с ума на почве учебы? Как злые
духи могли заворожить человека? Что это за человек?
И чего он хотел добиться, рубя камни?
141
Чем больше я думал обо всем этом, тем сильнее мне
хотелось увидеть сумасшедшего. Но одному отправить-
ся искать его было страшновато, уж очень пугало меня
слово «сумасшедший». К тому же я чувствовал уста-
лость. Я снял платок и принялся вытирать пот с лица.
— Чего ты притих? Устал? Иди в комнату, по-
лежи!
По лицу тещи прошла тень беспокойства. Я постоян-
но болел, к она, вероятно, подумала, что мне плохо.
— Нет, не хочу. А где живет этот человек? — спро-
сил я.
— Кто? А, сумасшедший? В доме Ким Чхам Бона,
на той стороне, рядом с хибаркой китайца.
— Как мне хочется его увидеть!
— Увидишь! Он почти каждый вечер к нам в гости
приходит. Но зачем он тебе нужен?
Я направился к речке освежиться и из слов тещи
пытался представить образ сумасшедшего.
2
Не выдержав натиска комаров, я после ужина вместе
с тестем вышел во двор, где дымил небольшой костер.
Здесь уже были Ким Чан Ы, Пак с сыном и другие со-
седи. Вокруг расстилался слабый туман. Луна подня-
лась над горой, и ее матовый свет вызывал уныние.
— Луна очень бледная,— поглядев на небо, заметил
Чен Воль Доль, сын Пака, который держал над огнем ку-
курузу.
Взрослые, как по команде, взглянули на небо. Я то-
же поднял голову. Луну окружало желто-синее кольцо
радуги.
— Неужели опять будет дождь?
Ким Чан Ы отмахивался от дыма, словно недоволь-
ный тем, что ветерок гонит едкий дым в его сторону.
— Неплохо, если дождь пойдет после того, как мы
закончим прополку, — сказал мой тесть, как будто вы-
ражая чужое беспокойство. Поэтому его слова казались
не совсем убедительными.
— Что страшного в том, что будет донуш,— прого-
ворил Ким Чан Ы, с силой посасывая свою трубку.
Смачно плюнув и как бы гордясь, что у него в этом
142
году урожай будет не хуже, чем у других, он продол-
жал:— Смогу ли я этой осенью купить коровенку...
— Для вас это ничего не составляет. Вы можете ку-
пить не только корову,— заметил со вздохом Пак, ко-
торый до сих пор молча курил.— У вас ведь нет дол-
гов помещику.
— Смотрите, опять сумасшедший, — вскричал вдруг
Чен Воль Доль. Он ел по зернышку кукурузу, и при
каждом движении головы его рыжая косичка болталась,
как хвостик.
— Да ты не кричи, услышит, опять тебе попадет, —
предостерегающе сказал Пак.
Я догадался, что речь идет о сумасшедшем, который
напугал меня, и посмотрел в ту сторону, откуда он
шел. При бледном свете луны я увидел тень: она двига-
лась мимо свинарни, находившейся на краю тыквенно-
го поля.
— Неужели он так страшен? — Я вопросительно по-
глядел на Пака.
— Если его не трогать, ничего. Но стоит чем-нибудь
обидеть, не жди пощады. Совсем недавно хозяин этого
поля обозвал его сумасшедшим, за это он ему разбил
голову,— взволнованно проговорил Пак.
«Если его прощают за то, что он избил хозяина
поля, значит, считают действительно сумасшедшим»,—
подумал я.
В этой местности хозяевами поля являются китай-
цы. Они здесь всех страшно притесняют: помещик мо-
жет без всякой причины лишить арендатора заработан-
ного им зерна, изгнать его и даже убить.
— А он откуда?
— Неизвестно. Одни говорят, из Хынвона, другие —
из Пукчхена; он даже не знает, сколько ему лет.
В это время умалишенный подошел к нам, и по спи-
не моей пробежали мурашки.
— А, учитель Те,— улыбаясь, поздоровался мой
тесть.
Сумасшедший молча сел на корточки, достал из-за
пояса коротенькую трубочку и вытянул руку, обра-
щаясь к сидящим:
— Дайте закурить.
В его обращении не было ничего предосудительно-
го, но голос слегка дрожал.
143
•— Курить-то он мастак,— проворчал Пак и протя-
нул ему табачный лист. Тё деловито набил трубку и
начал выпускать дым густыми клубами. Все молча
смотрели на него. Он сидел спиной к луне, но, когда
затягивался, его грязное лицо с острым носом освеща-
лось красным огнем и выглядело очень страшным.
Вскоре он выпрямил ноги и уселся на земле, про-
должая сосать трубку, затем плюнул в костер и, глядя
на небо, стал что-то бормотать. Я весь обратился в слух,
но ничего разобрать не смог. Все с улыбкой смотрели
на него. Чен Воль Доль, прикрыв рот рукой, с трудом
сдерживал смех. Но сумасшедший, ни на кого не обра-
щая внимания, продолжал что-то бормотать. Времена-
ми он бормотал очень громко, а иногда так тихо, что
едва можно было услышать его голос. Бормоча, он все
глядел на небо, словно видел там что-то такое, что не-
постижимо для обыкновенных смертных.
— Учитель Тё, не хотите ли почитать книжечку? —
лукаво улыбаясь, спросил Пак. Сумасшедший посмот-
рел в сторону дома.— Этот учитель принес.— Он кив-
нул на меня и, моргнув мне, продолжал:—Дайте ему
книжечку, посмотрим, как он читает.
Я, очень удивленный тем, что сумасшедший умеет
читать, пригласил его к теще.
— А зачем ты зовешь его в комнату? — недовольно
спросила моя теща, когда мы пришли, но я ничего не
ответил ей. Чен Воль Доль и Пак, улыбаясь, присели на
пороге.
На сумасшедшем была грязная китайская одежда с
бесчисленным множеством заплаток. Он, ничуть не сму-
тившись, нс сняв даже обувь, прошел на середину ком-
наты и сел. Я наугад достал с полки китайскую книж-
ку и протянул ему. Он начал читать. Вернее, не читал,
а что-то бормотал, не перелистывая страниц. Я с таким
интересом наблюдал за ним, что даже нс заметил, как
прошло время.
Почитав немного, он стал искать подушку, собира-
ясь лечь.
— Эй, ложиться нельзя,— проговорил Пак и забрал
у него подушку, затем обратился ко мне: —Заберите у
него книгу. А то он так до утра будет сидеть.
Сумасшедший молча посмотрел на книгу и нехотя
отдал, будто ему жалко было расставаться с ней.
144
— Хорошая книга. Но без подготовки не могу чи-
тать.
— Вы знаете, что это за книга? — поинтересовался я.
Нс ответив на мой вопрос, он поглядел на коптилку,
висевшую на стене, и стал опять бормотать. Сейчас, при
тусклом свете коптилки, он казался особенно страшным.
Его лицо было все передернуто, в глазах появилось
безумное выражение. Мне стало жутко, и я выбежал во
двор.
— Хотя он и больной, но держит себя с достоинст-
вом! — заметил Ким Чан Ы, до сих нор сидевший мол-
ча.— Говорят, в отсутствие Ким Чхам Бона он не при-
ходит домой... Однажды во время проливного дождя он
провел целую ночь в стоге соломы, на берегу реки.
— Почему же он нс пошел домой? — удивился я.
— Ведь жена Ким Чхам Бопа молодая. Вот и не
захотел спать у них в отсутствие хозяина,— ответил
Чан Ы, — да и видел он, как жена Ким Чхам Бона
путалась с соседом — китайцем. Этот сумасшедший...
— Он никогда не ночует дома, если нет Ким Чхам
Бона! — добавил Пак, будто знал нечто большее, чем
Ким Чан Ы.
Подул легкий ветерок. Костер горел ярким огнем.
Вокруг стало светло. Чен Воль Доль затушил пламя.
И опять воцарилось царство матового, лунного света.
На миг все замолчали, только слышно было, как тихо
плескалась река.
В это время из комнаты вышел сумасшедший.
— Учитель Тё, уже уходите? — спросил мой тесть.
Тот не ответил, пошел мимо свинарни, а я глядел в его
спину до тех пор, пока он не слился с ночной темнотой.
— Не поймешь, то он кажется сумасшедшим, то вро-
де нормальным. Нищий из нищих, а не ворует; голод-
ный, но никогда нс попросит поесть, если сам не дашь.
А как работает! Ни на прополке, ни на заготовке дров
за ним не угнаться. Говорят, недавно он нашел на бере-
гу сто лянов и отдал Ким Чхам Бону, но тот даже не
справил ему обуви.
— Ах, этот Ким Чхам Бон — большой скряга, жад-
ней его на свете не сыщешь,— ругался Пак. найдя по-
вод обрушиться на Ким Чхам Бона.
— Если у него остались в Корее родители или же-
на и дети, они, наверно, ждут его, не зная, какая с ним
1Q Исповедь беглец*	145
беда стряслась,— сказал мой тесть. Он поглядел на лу-
ну, повисшую прямо над нами, и. видимо, им завладела
тоска по родине.
Люди долго еще говорили о сумасшедшем. Никто не
знал его биографии, все предполагали, как и моя те-
ща, что он лишился ума от чрезмерной учебы. В ту
ночь я долго не мог уснуть, пытаясь разгадать таинст-
венное поведение сумасшедшего. Я подумал: считает
ли он нас сумасшедшими? Когда он глядел на небо,
казалось, он видит иной мир, недоступный нам, про-
стым смертным.
я
На следующий день мне пришлось быть в районе
Янмульпндя, и через десять дней, возвращаясь домой,
я зашел к родителям моей жены. От Пака я узнал, что
сумасшедшего больше нет в деревне. Случилось эго
вот как.
Жена Ким Чхам Бона продолжала свои любовные
делишки и трижды была поймана сумасшедшим с по-
личным. Опасаясь, что он выдаст ее, женщина стала кле-
ветать на него, будто он ворует кашу. Ким Чхам Бон,
приняв слова жены за чистую монету, избил сумасшед-
шего до полусмерти, затем выгнал из дому. Не получив
ни копейки за работу, тот ушел безропотно, без единого
слова протеста. С тех пор уже четыре года я ничего не
слышал о судьбе сумасшедшего. Но из моей головы не
выходит мысль об этом человеке, который, не имея де-
нег, не зная радостей жизни, бродил по белому свету
один со своими мыслями. Жив ли он, умер ли?
РАЗЛАД
Эта история произошла в холодный, ненастный зим-
ний день.
Но воспоминание, которое она оставила о себе, было
исключительно теплым и приятным.
Выйдя из дому после полудня, я обнаружил у своих
дверей два письма и открытку — их, видимо, только что
принес почтальон. Одно письмо пришло из Токио от мо-
его близкого друга. Другое — попало ко мне по ошибке,
и я должен был тут же передать его приятелю.
Почерк на открытке казался совершенно незнако-
мым, но адресована она была, несомненно, мне: «Го-
род Сеул, улица Хвадон, 100, Пак Чуи Сику...»
Неуверенные детские каракули и сам стиль посла-
ния несколько напоминали письма одного моего креди-
тора, которые аккуратно прибывали ко мне два-три раза
в месяц, но само содержание открытки было совсем-
совсем иным.
Повертев ее в руках, я взглянул на подпись, на ад-
рес отправителя и сразу понял все. «Уезд Н, провинция
Северная Хамген, собственный дом госпожи Ким, для
Хон Сен Не».
Писала нам бывшая прислуга, взявшая у нас расчет
примерно неделю назад, уехавшая в далекий провин-
циальный город.
— Пришла весточка от Хон Сен Не,— радостно со-
общил я жене, которая вышла вслед за мной на крыль-
цо и сейчас стояла рядом.
10’
147
— 6т омом? — едва ли не больше меня обрадова-
лась она.
И мы вместе стали жадно вчитываться в немного-
словные строчки.
«Здравствуйте, уважаемый господин! — писала
омом. — Здравствуйте, уважаемая госпожа! Когда я
уезжала от вас, ваш ребенок серьезно болел, и я очень
бы хотела знать, как он чувствует себя сейчас.
Благодаря вашим заботам, я доехала благополучно,
здорова и живу хорошо.
Простите, что не сразу собралась написать вам.
Но вы же знаете, что сама я писать не умею, а по-
просить было некого. На этом кончаю свое письмо и еще
раз прошу вас сообщить мне о здоровье малютки...»
Линии иероглифов на открытке были неровными,
временами сливались, и я с трудом разбирал отдельные
слова. С грамматикой в письме было далеко не благо-
получно. И все же, читая эти безыскусственные строки,
я почувствовал глубокое волнение. Меня охватило ка-
кое-то теплое и нежное чувство, какая-то сладкая, ще-
мящая грусть.
Казалось бы, что общего между нами и ею, нашей
бывшей прислугой?..
Она — всего-навсего омом, а мы ее господа. Самой
жизнью определено, что одни нанимают слуг, а другие
вынуждены наниматься. И нет ничего удивительного в
том, что мы взяли себе омом, а потом ее уволили.
Мы никогда не обещали ей, что она всю жизнь будет
работать и жить у нас. И никто не мог бы заставить
нас держать ее насильно.
Плохое и хорошее в жизни —чисто условная вещь:
одни порицают то, что другие подчас превозносят до
небес...
После отъезда омом мы несколько раз вспомина-
ли о ней в разговоре, так, между прочим. Но никому
и в голову не могло прийти, что мы получим от нее
письмо.
Ведь, собственно говоря, она теперь уже не имела
никакого к нам отношения. И тем не менее она по-преж-
нему величала нас своими «господами», справляясь о
здоровье нашего ребенка. Это было очень трогательно
и приятно. Благодарность к омом, разом проснувшая-
ся симпатия к ней, жалость — все смешалось в сердце.
14в
Простая, милая, добрая омом!..
Как ни жестока была к ней судьба, как ни беспощад-
но трепала ее жизнь,— она оставалась все такой же,
хотя другой на ее месте давно бы озлобился и ожесто-
чился.
В голове моей проносился целый калейдоскоп мыс-
лей, и недавнее прошлое все отчетливей вставало в па-
мяти...
Омом уехала из нашего дома в пятницу на про-
шлой неделе. Л поступила к нам на работу поздней
осенью этого года, то есть несколько месяцев тому
назад.
Первое время после свадьбы мы с женой и не по-
мышляли о найме прислуги. Моего заработка для этого
было слишком недостаточно. Кроме того, мне с детства
внушалось родителями, что стыдно заставлять другого
человека работать на себя. А известно, как трудно от-
выкнуть от тех идей и привычек, которыми человек ру-
ководствовался в течение многих лет. Одним словом, я
всегда стремился выполнять все бытовые дела сам, не
прибегая к посторонней помощи.
Я презирал тех барчуков, которым по утрам подает-
ся вода для умывания. Однако из этого отнюдь не сле-
дует, что я сам никогда не поступал подобно им. По
нескольку раз в день я ловлю себя на поступках, силь-
но попахивающих аристократизмом. И тогда я станов-
люсь противен сам себе.
Сложные противоречия издавна волновали мою ду-
шу. Временами мне приходила мысль: «А почему бы и
не взять себе работницу?» Но в следующий момент я
отказывался от этого нелепого намерения. Ведь прислу-
га везде и всюду начнет болтать о том, что происходит
в стенах нашего дома, со всяким будет обсуждать нашу
семейную жизнь. А в этой жизни всякое бывает. Иной
раз лучше поголодать, но купить хороший костюм, по-
том заложить в ломбарде этот костюм, но зато занять
в театре лучшую ложу. И об этом вовсе не обязательно
знать посторонним.
Словом, мы не решались нанять прислугу, и все то
время, пока у нас не было работницы, мы с женой сами
обслуживали себя. Например, пока я топил печь, жена
готовила обед. Затем мы становились господами, сади-
лись в ярко освещенной комнате за накрытый стол и с
149
аппетитом уничтожали приготовленную «работницей*
вкусную пищу. Так мы прожили целый год и почти все-
гда были довольны своей жизнью.
— Послушай,— сказал я однажды жене,— прибли-
жается зима. Может быть, все-таки возьмем работ-
ницу?
Это было поздней осенью прошлого года. Тогда у ме-
ня прибавилось много работы на службе. Я целыми дня-
ми был занят и не мог помочь жене по хозяйству. Жена
вообще не отличалась крепким здоровьем, а тут ей при-
ходилось самой стирать, готовить, шить, гладить и еще
ходить на рынок за продуктами. Я боялся, что она мо-
жет заболеть. Именно тогда и пришла мысль о работни-
це. Даже если бы почему-либо нельзя было взять ра-
ботницу, я должен был сказать жене об этом хотя бы
из уважения к ней.
Но жена не согласилась со мной.
— Зачем брать работницу? — возразила она.— Как-
нибудь сами управимся. Если у тебя есть лишние
деньги, отдай их мне, и я найду им более полезное
применение. Сейчас по крайней мере мне совсем не-
трудно.
Слова ее звучали довольно убедительно, и я поверил
ей. Как всякий мужчина, я надеялся, что все как-нибудь
обойдется, и в будущем мне не придется ломать голову
над этим вопросом.
Однако жизнь нарушила все наши планы.
Самое сложное на свете —это человеческая душа.
Человек может долго и упорно крепиться, однако доста-
точно ему чуть ослабить контроль над собой, и с ним по-
лучится то же самое, что с девичьим целомудрием. Ведь
девушке трудно лишь в первый раз. Но стоит только
оступиться, как дальнейшее падение совершается с го-
ловокружительной быстротой. Человек бессилен перед
обстоятельствами, и часто они полностью подчиняют его
себе. Что делать, таков закон природы. Раньше мысль
о найме работницы казалась нам чуждой, но теперь
она не покидала нас. Тем более что в последнее время
семья наша увеличилась на три человека. К нам пере-
ехали моя старая мать и племянница, ученица средней
женской школы. Наконец, жена родила сына, связавшего
ей руки. В подобном положении нам как воздух нужен
был помощник в доме. Правда, первое время мы кое-
IS0
как обходились своими силами. Но осенью этого года
жена сама заговорила о найме работницы, и мать моя
была согласна с нею.
Наконец я решился, и со следующего дня жена нача-
ла шодыскивать омом.
— Молодые женщины слишком легкомысленны,
старые — слишком медлительны, они немногое сделают.
Лучше всего, чтобы работница была нс очень молодой
и не очень старой.
Так рассуждали соседские кумушки, принимавшие
активное участие в выборе работницы, и жена полностью
руководствовалась этим принципом.
— У наших родственников есть подходящая женщи-
на: хорошо готовит и покладистая, я приведу ее к
вам,— наперебой предлагали жене соседки и знакомые.
В тот же вечер или на следующее утро эта «подходящая
женщина» появлялась. Но, как правило, все они были
неряшливы и несимпатичны.
Большинство из них держались очень неуверенно.
Некоторые даже напоминали обвиняемых, ожидающих
приговора, или учениц, дрожащих перед строгим экза-
менатором.
Но ярко блестевшие глаза и изнуренные лица крас-
норечивее любых слов говорили о том, как им нужна
работа.
Были среди них и такие, которым, видно, немало
пришлось вытерпеть от прежних хозяев. Эти, едва пе-
реступив порог дома, тотчас принимались разглядывать
кухню, пытались заглянуть во внутренние комнаты,
льстиво поддакивали хозяевам и восхищались хозяй-
ским ребенком, всячески расхваливая его. При всем этом
они не упускали случая сообщить о себе много хороше-
го. Все это сопровождалось угодливым хихиканьем и
восторженными восклицаниями. Ради достижения своей
цели они были готовы на что угодно.
Более скромные стояли молча, потупив глаза, ожи-
дая приказания хозяев. Они были застенчивы, робки и
не знали, как себя вести.
Некоторые старались показать свою предупредитель-
ность. Если кто-нибудь из хозяев направлялся к выхо-
ду. они стремительно бросались вперед, раскрывали две-
ри и услужливо ставили перед ним обувь. Но такая
предупредительность и услужливость только раздражали
154
меня, я невольно морщился. Вместе с тем, я чувст-
вовал сострадание к этим женщинам. Ведь они сами не
сознавали, что в их речи, мимике, даже в смехе мы от-
четливо видим униженное и оскорбленное человеческое
достоинство и что это часто вызывает неприятное чув-
ство. Наоборот, эти несчастные считали лесть своим
единственным оружием, с помощью которого они пыта-
лись добыть средства к существованию. Должно быть,
людям, принадлежащим к классу, стоящему на общест-
венной лестнице выше нас, таким же подлым кажется
то оружие, которым мы отстаиваем свое право на жизнь.
Мне часто приходится наблюдать людей нашего
класса, которые без причины заливаются неестествен-
ным смехом или неистово размахивают кистью перед
какой-нибудь откормленной свиньей. Бывают минуты,
когда я уподобляюсь этим людям, и тогда мне становит-
ся до боли стыдно и гнев душит меня. Тогда вся наша
жизнь, все наше бытие кажутся мне одним грязным по-
током. И люди, бессильные изменить эту жизнь, ста-
новятся мне противны. Ради хлеба насущного мы
делаем то, что противно нам самим.
Так почему же мы чувствуем неприязнь к поведе-
нию, речи и мимике несчастных забитых существ, кото-
рые жаждут только одного — работы. В их положении
другого выхода нет, так же, как нет его и у нас. Люди,
по положению стоящие выше нас, смотрят на нас с пре-
зрением. Л мы в свою очередь смотрим так на тех, кого
мы нанимаем...
Но почему между нами и этими несчастными, поло-
жение которых не так уж отличается от нашего, пролег-
ла такая глубокая грань, почему мы относимся к ним
с таким пренебрежением? Ведь, по существу, они гораз-
до лучше нас. Мы, прикрываясь маской интеллигентов,
выряживаемся в маскарадные костюмы, обманываем
друг друга и весь мир. Они же и внутренне и внешне
всегда одинаковы.
Мысли эти не покидали меня, и сердце мое ныло от
обиды И все же я трусливо пытался оправдать себя
тем, что «один в поле не воин».
...Прошло несколько дней.
— Сегодня приходили еще три... — регулярно сооб-
щала мне жена.
152
Наконец наступил день, когда она решительно по-
дошла к моему столу.
— Все это мне ужасно надоело,— раздраженно ска-
зала она.— Я чувствую, что дальше не вынесу.
Я усмехнулся, продолжая жевать рисовую кашу.
— Я сказала, чтобы больше никто не приходил. Хо-
рошо, если бы они хоть сразу уходили. А то ведь каж-
дая тянет время, старается дождаться, чтобы ее накор-
мили...— продолжала жена.
— Когда человек голоден, он способен на все. Не-
которые даже продают своих детей... Одно странно,—
откуда столько желающих работать? —вмешалась в раз-
говор мать.
Моя мать за всю свою жизнь не только не имела
омом, но даже и не слышала о них. Там, где она
жила, в далекой провинции, даже в страдную пору не
найдешь себе работника. А если и найдешь, то его надо
кормить, обувать, одевать, да еще платить десять иен
в месяц.
Понятно, что мать была удивлена, видя, как каж-
дый день несколько человек являются лишь для того,
чтобы получать за тяжелую работу три-четыре иены в
месяц.
— Ах. мама, это потому, что вам в первый раз при-
велось столкнуться с этим, — сказала ей жена.
— Нет, что ни говори, а их очень жаль, этих бед-
няжек. Ведь они так нуждаются в работе. Погляди, как
они расстраиваются, когда ты им говоришь: «Если вы
нам понадобитесь, я вас извещу».
И мать глубоко задумалась, вспоминая что-то дав-
нее, свое.
Я снова представил себе этих несчастных женщин.
Мне казалось, что я слышу, как жена говорит им: «Вы
свободны. Если понадобитесь,— извещу...» Как они чув-
ствовали себя, услышав этот жестокий приговор? Опу-
стив голову, они уныло шли к калитке, через которую
всего только час назад входили полные радужных на-
дежд. В один миг рушились все их мечты. Как могло у
моей жены хватить сил так жестоко обойтись с этими
изможденными женщинами. Внезапно я почувствовал к
ней необычную неприязнь. Мне казалось, что на се неж-
ных губах играет злая усмешка. Я взглянул на нее с
такой злобой, что она вздрогнула.
153
— Что с тобой? Почему ты так смотришь?
— Да нет, ничего,— неестественно засмеялся я, ста-
раясь взять себя в руки.
— В чем дело?—переспросила она дрожащим го-
лосом. Лицо ее передернулось.
— А что? Разве я что-нибудь сказал?
И я сделал вид, что занят едой. Однако в душе
мне было стыдно, что я так нехорошо подумал о
ней.
— Ты какой-то странный сегодня,—нс успокаива-
лась она.— Уж не повторилась ли прошлогодняя исто-
рия?
Видимо, она намекала на то, что произошло со мной
прошлой весной, когда я, вылив лишнего на банкете,
вернулся домой в непристойном виде и пошатываясь
ввалился в комнату. Тупо уставившись на жену осове-
лыми глазами, я так тяжело дышал, что она, в первый
раз увидев меня в пьяном виде, страшно испугалась.
<Что с тобой? Слышишь, что с тобой?» — с трудом сдер-
живая слезы, без конца повторяла она.
Может быть, ей вспомнился этот случай? Но я лишь
громко рассмеялся.
— Нс бойся, я не пьян.—И, закончив ужин, вышел
из-за стола.
Не выдержав, она тоже рассмеялась.
Но случайная вспышка веселья быстро угасла, и
снова в комнате воцарилась грустная тишина. За ок-
ном продолжал завывать холодный зимний ветер. Иног-
да он с силой стучался в двери, в окна, а затем со злоб-
ным воем уносился дальше.
♦ • •
Минуло еще три дня. Возвращаясь после работы до-
мой, я встретил приятелей, которые, несмотря на все мои
протесты, затащили меня в ресторан.
Когда я, размякший от выпитого вина, выходил из
залитого электрическим светом ресторана, где запах
дешевых духов смешивался с винным перегаром, где-то
глухо пробило три часа ночи.
В холодных лунных лучах площадь Манхо казалась
окутанной синей дымкой. Ощущая неприятный осадок
после ночного веселья, я, с трудом держась на ногах,
154
плелся домой. Глаза слипались от усталости, клонило
ко сну, но кое-как я еще ориентировался.
С трудом добравшись до калитки, я громко забара-
банил в нее и принялся звать жену. Послышался шум
отодвигаемого засова и шарканье чьих-то ног. Навалив-
шись всем телом на забор, я, сдерживая смех, притво-
рился еще более пьяным, чем был. Но жена, открыв
калитку, почему-то сегодня ничего не сказала мне. Я по-
плелся к двери, притворно раскачиваясь из стороны в
сторону.
— А я оп-пять пьян!.. О-о!.. А наша милая женушка
даже н-не р-ругается сегодня... Хе, хе, хе!..
Против обыкновения жена продолжала молчать.
Уголком глаза я взглянул на нее. Что-то в ее фигуре,
едва различимой при неверном свете предутренней луны,
показалось мне странным. Подняв голову, я вгляделся
более внимательно и вдруг замер на месте: это была
вовсе не жена!
В темноте невозможно было рассмотреть лицо стоя-
щей передо мной женщины, но я вдруг вспомнил, что
утром жена упомянула еще об одной работнице. Вздрог-
нув, я снова бросил быстрый взгляд на женщину и по-
спешно направился к дому. Мое опьянение исчезло
вмиг.
— Добрый вечер,—встретила меня жена, но я про-
бурчал в ответ что-то невнятное.
Мне было ужасно неловко. Я испытывал то же чув-
ство, какое бывает у человека, который спешит догнать
своего знакомого, и неожиданно, в тот момент, когда он
уже готов радостно поприветствовать его, видит, что это
совсем незнакомый человек. Не говоря ни слова, я про-
шел в свою комнату. Вошла жена. Остановившись в две-
рях, она с недоумением взглянула на меня.
— Что с тобой сегодня?
И вдруг мною овладел неудержимый смех.
— Это... ха, ха, не могу. Знаешь, эта... ха, ха...
Я не мог произнести ни слова. Стоило мне открыть
рот и начать говорить, как я буквально заливался сме-
хом. Успокоившись наконец, я спросил жену, кто была
женщина, открывшая мне калитку.
— Омом.
— Омом! Ох, не могу... ха, ха, ха...
Не обращая внимания на мой смех, жена рассказа-
155
ла, что эту омом рекомендовали хорошие знакомые из
деревни Дянса. Она, правда, не молода, но производит
хорошее впечатление. Объяснив все это, жена спросила
о причине моего смеха. Я начал рассказывать, но она,
не дослушав моего рассказа, уже сама залилась сме-
хом. Долго еще мы не могли успокоиться.
Настало утро. Встав позже обычного, я вышел на
крыльцо.
— Бабушка, дайте хозяину воды! — крикнула жена,
открыв дверь в кухню.
Омом принесла таз с водой для умывания. Да,
ее не зря называли бабушкой. Взглянув на наши сме-
ющиеся лица, она тоже чуть-чуть улыбнулась. На вид
ей было лет сорок. Лицо ее прорезали глубокие морщи-
ны, в волосах блестела седина. Выдающиеся скулы,
курносый нос, толстые губы, большие сильные руки, ко-
ренастая фигура — все это говорило о тяжелой жизни.
Старое платье обтягивало большой выпуклый живот, и
это придавало ей смешной вид. С такой фигурой, с таким
большим животом, с такой большой головой, будь она
на положении хозяйки, отдающей сильным голосом при-
казания, она не выглядела бы такой смешной, даже
наоборот, в ней было бы что-то внушительное. Но в по-
ложении прислуги она кажется на редкость неуклю-
жей. Как-никак ей уже за сорок, а приходится терпеть
унижение от людей, которые годятся ей в дети. Мне ста-
ло жаль ее. Стыдно заставлять ее работать на себя. Я с
содроганием подумал о том, что и моя мать, не будь у
нее детей, обеспечивших ее старость, может быть, тоже
вынуждена была бы работать в чужом доме.
За завтраком мать похвалила омом.
— Хоть на вид и грубовата, но готовит чисто и
вкусно. Никогда нельзя судить о человеке по внеш-
ности...
— Да! Действительно! Лицом она не очень-то прият-
на, но готовит умело,— поддержала жена.
Видно было, что работница пришлась им по душе.
Теперь жена имела больше свободного времени, и дома
реже слышался детский плач. Я тоже мог иногда по-
сидеть спокойно за газетой. Одним словом, в доме на-
конец-то был порядок, и я испытывал удовлетворение,
заставляя работать на себя другого человека. Жена ра-
довалась этому еще больше меня. Теперь ей не надо было
156
после бессонной ночи, проведенной над плачущим ре-
бенком, вставать чуть свет, чтобы успеть вымыть в ле-
дяной воде рис и приготовить мне завтрак.
Человек быстро привыкает к комфорту. Беспечная
жизнь делает его ленивым. Эту простую истину мы по-
знали позже, но тогда нам некогда было думать об
этом.
Омом работала у нас уже третий день, когда жена
неожиданно позвонила мне в редакцию по телефону.
— Работница уходит, пришли домой пятьдесят
сен,—сказала она взволнованно.
— Что с ней случилось? Заболела? — спросил я.
— Заболела ее тетя и уезжает на горячие источни-
ки. Омом должна присмотреть в ее отсутствие за до-
мом. Она проработала у нас три дня, и я думаю дать ей
пятьдесят сен,—объяснила жена.
Разыскав посыльного, я послал жене деньги.
Поздно вечером, вернувшись с работы домой, я
поужинал и уселся читать газеты. Неожиданно жена,
сидевшая рядом со мной, проговорила:
— С таким трудом мы нашли работницу и так бы-
стро потеряли ее. Я дала ей пятьдесят сен. Если б ты
только видел, как она была благодарна!
Она говорила так, словно дала ей огромную сумму
денег.
В этот момент я испытывал то же чувство, какое ис-
пытывает человек, подавая милостыню нищему на ули-
це. И тут же подумал: «Ведь мы дали ей за три дня
работы только пятьдесят сен». Весь этот вечер мне бы-
ло не по себе.
• ♦ *
Теперь жене снова приходилось самой мыть рис, то-
пить печь, стирать белье. Как-то, поставив на огонь ка-
шу, она вошла ко мне в комнату и, просунув озябшие
в холодной воде руки под одеяло, сокрушенно вздох-
нула:
— После сладкого не хочется есть горькое,— и тут
же быстро добавила: — Придется найти другую работ-
ницу.
На следующее утро я проснулся рано, когда в ком-
нату только начали пробиваться лучи утреннего солн-
ца. Вставать не хотелось.
157
— Заходите, пожалуйста, — неожиданно раздался за
окном голос матери.—Так когда вы сможете начать
работать?
«Новая кандидатка на должность омом», — мельк-
нуло у меня в голове.
— Сегодня я должна кое-куда зайти и смогу прий-
ти только вечером, — услышал я низкий женский голос.
— На улице холодно, зайдите погрейтесь немного,—
не унималась мать.
— Нет, благодарю. Мне надо идти. А впрочем, лад-
но, посижу немного, — согласилась женщина. •— Знаете,
я решила поступить к вам потому, что у вас небольшая
семья. Мне в нескольких местах предлагали по пять иен
в месяц, но... Лучше меньше получать, но быть спокой-
ной.
Нельзя сказать, чтоб ее голос показался мне вуль-
гарным, но сама манера говорить, упоминание о пред-
лагаемых где-то пяти иенах, желание показать, как до-
рого она ценит свой труд, неприятно резанули слух.
Я усмехнулся, открыл глаза и повернулся лицом к ок-
ну, освещенному лучами утреннего солнца.
— Заходите, позавтракаете, а потом пойдете по сво-
им делам,— предложила мать.
Послышались шаги, хлопнула дверь на кухню, и все
стихло.
С этого дня у нас появилась новая омом. Ей было
более тридцати лет, но выглядела она значительно моло-
же. Ее даже можно было назвать стройной; одевалась
она просто, но со вкусом, и дешевенькое платье сидело
на ней безукоризненно. Высокий белый лоб, витиеватая
речь и манера держаться говорили о том, что она знава-
ла лучшие времена. Может быть, ей и самой приходилось
когда-то держать работницу. Правда, иногда мне каза-
лось, что прошлое ее далеко небезупречно. Об этом
свидетельствовала некоторая фривольность в ее речи и
в поведении. С работницами соседей она держалась
свысока и разговаривала с ними с таким нескрываемым
пренебрежением, точно она была не такая же омом,
как они, а хозяйка дома. Все это мы с неудовольствием
заметили в первые же дни.
— Эта омом только и знает, что наряжаться да
вертеться перед зеркалом. Ко всему этому она ужасно
158
болтлива и разыгрывает из себя госпожу. О чем-нибудь
попросить, а она уже фыркает,— жаловалась жена.
Это было после того, как она у нас проработала не-
полную неделю.
— Почему же она так себя ведет?
— Кто ее знает! Я как-то попросила се сходить в ма-
газин, так она мне в ответ заявляет, что ей стыдно но-
сить покупки. Чем лучше мы к ней относимся, тем боль-
ше она важничает. Бог знает, что возомнила о себе!
Терпения больше нет!..
В нашем доме все относились к омом не как к ра-
ботнице, а как к равноправному члену семьи. Ела она с
нами за одним столом, спала в одной комнате с ма-
терью. Никто с ней грубо не разговаривал. Почему же
она, пользуясь уважением с нашей стороны, может поз-
волять себе так к нам относиться?
Мне вспомнилось, что в одной книге описывался по-
добный же случай. Хозяева все время старались угодить
своей работнице, а та в ответ на это стала относиться
к ним с пренебрежением, командовать ими.
— Что же делать? Потерпим еще немного, а там
посмотрим. Может быть, она станет другой,— бросил я.
— Не думаю. Вчера вечером она вздумала расска-
зывать о том, как жила раньше. Послушал бы ты! «Дом
у нас был большой. Все гардеробы и сундуки из чер-
ного дерева с перламутровой инкрустацией и все пол-
ны одеждой. Ах, будет ли еще когда-нибудь такая
жизнь?» Противно было слушать ее хвастливую болтов-
ню!
Жена искусно имитировала голос и движения
омом. Я не выдержал и рассмеялся. Но чувство не
приязни к омом не проходило.
А тут еще со всех сторон стали доходить всякие
слухи о ней. Особенно сильно не взлюбили ее со-
седские домработницы. С негодованием они передава-
ли нам, как омом, где только может, высмеивает
нас...
— Кто их знает, моих хозяев, — говорила она. —
Сам-то хозяин скорее всего родился и вырос где-нибудь
в деревенской глуши. А здесь в Сеуле подстригся, при-
нял светский вид и выдает теперь себя за благородного
господина. Знаем мы таких господ! Такие же хозяева,
как и я.
159
— Это безобразие! Ее надо немедленно выгнать! —
горячилась жена, услышав об этом.
Да, постольку поскольку мы нанимали ее, мы же
имели право и уволить. Но мне почему-то это казалось
несправедливым. Безусловно, мне, как и жене, было не-
приятно «то, что она за глаза болтает о нас, но что-то
останавливало меня. «Она из тех кисейных барышень,—
подумал я,— которые целыми днями простаивают около
зеркала, примеряя модные наряды, а лишившись мужа,
обеспечивавшего им такую праздную жизнь, идут в
публичный дом, на текстильную фабрику или, на худой
конец, в домработницы. Понятно, что они не могут за-
быть о том времени, когда им сладко жилось. Не в си-
лах забыть свое прошлое, она обижает работниц сосе-
дей, которые далеко не хуже ее, и это очень скверно.
Ясно, что все окружающие недовольны этим.
Я чувствовал к ней все большую неприязнь. «Пусть
эти выходцы из мелкой буржуазии хоть раз испытаю:
то, что постоянно испытывает беднота», — думал я.
— Нет, так нельзя. Попробуем оставить ее еще на
некоторое время,— уговаривал я жену, хотя в душе эта
омом была противна мне самому.
Наконец настал день, когда я лично убедился в недо-
стойном поведении омом и разрешил жене поступить
так, как она считает нужным.
Заложив в ломбарде часы, жена уплатила омом
три иены за неполный месяц работы, и мы распроща-
лись с ней. Все это могло вызвать только улыбку: что-
бы держать омом, мы закладывали вещи.
На следующий день после ухода работницы дома под-
нялся страшный переполох: пропали кольцо матери и
серьги жены. Еще вчера эти вещи были на месте.
— Это она украла! Негодная воровка! Я разыщу и
приведу ее сюда! — бушевала разгневанная жена.
— Как ты можешь так говорить? Разве можно об-
винять человека в воровстве, не будучи уверенным в
его вине? — строго остановил я ее.
Но в душе я сам подозревал омом, хоть и старал-
ся всеми силами скрыть свои подозрения. Что будет,
если мы отыщем ее, но при обыске не обнаружим^про-
павших вещей? Ведь тогда мы окажемся в глупейшем
положении. Л если мы даже уличим ее, как она будет
160
чувствовать себя при этом? Нет, все это не приведет к
хорошему.
— Теперь ты забудь о работницах и не напоминай
мне больше о них. Достаточно мы с ними намаялись,—
сказал я жене тоном приказа.
♦ * *
Больше недели мы обходились без омом. В эти
дни пришла зима. С одинокого тополя, стоявшего во
дворе у соседей, опали последние листья, и теперь он,
весь посеревший, протянул свои оголенные ветви к хо-
лодному небу. Наступил момент, когда уже нельзя бы-
ло больше откладывать стирку накопившегося с осени
белья. Снова встал вопрос о найме работницы.
Как-то, задержавшись в «Обществе пролетарский
культуры», я вернулся домой позже обычного.
— Знаешь, мы нашли работницу. С завтрашнего дня
она уже приступит к работе,— с этими словами встре-
тила меня жена.
Находясь в обществе, я всегда стараюсь походить
на человека двадцатого века, но дома, в семье, часто
еще чувствую себя так, будто живу в семнадцатом
веке.
— А если опять попадется такая же?
— Нет. ее рекомендовала мать моей подруги Сук
Кен из деревни Самчен. Одно плохо—молода она еще
очень. Но так, на вид, очень приятная.
Чувствовалось, что жена всячески старается зару-
читься моим согласием.
— Что ж такого, что она молода? Разве это имеет
значение? Или кто-нибудь уже успел наговорить на
нее? — с подозрением спрашивал я.
— Ну, что за глупости! — отрезала жена, но, взгля-
нув на меня, засмеялась.
Когда жена сказала, что новая омом слишком мо-
лода, я улыбнулся, вспомнив о молодой омом из со-
седнего дома, про которую люди говорили, что она
слишком уж часто куда-то ходит по ночам. О том же,
вероятно, подумала и жена.
— Почему глупости? А что, она интересная? Лучше
тебя? — подтрунивал я над женой. Но тут кто-то меня
позвал, и я вышел на двор.
П Исповедь беглеца
161
На следующее утро явилась новая омом. Это и
была та самая Хон Сен Не, от которой мы только что
получили открытку. Ей было двадцать три года. До-
статочно было взглянуть на нес, чтобы убедиться в том,
что она многим отличается от наших прежних работниц.
Хон Сен Не родилась в бедной крестьянской семье и
четырнадцати лет была выдана замуж за такого же,
как и она, бедного крестьянского парня. Ей было де-
вятнадцать лет, когда умер муж. Через два года сконча-
лась свекровь, и она, молодая вдова, оставшись совер-
шенно одна, вынуждена была идти работать в чужой
дом.
Хон Сен Не была среднего роста, плотная, со спокой-
ными движениями.'У нее были небольшие, но глубокие,
выразительные глаза, чуть вздернутый нос и бледное
лицо. Она производила впечатление очень симпатичной
молодой женщины.
— Как тебе нравится наша новая омом?—спро-
сил я жену.
— Очень нравится. Она все делает сама, ей не надо
ничего говорить. И характер, видно, у нее хороший,—
не могла нахвалиться жена.
Тот, кто тебе угождает, почти всегда кажется хоро-
шим человеком.
Новая омом оказалась хорошей слушательницей
и рассказчицей, жена любила поговорить с ней. По ве-
черам они вместе гладили белье, шили и без умолку
что-то шептали друг другу. Мать моя тоже относилась
к омом, как к родной дочери.
Как-то вечером мы сидели после ужина в столовой.
На дворе был сильный мороз. Я читал газету, жена
баюкала ребенка. И вдруг...
— Знаешь, — начала жена, — а омом-то, оказывает-
ся, беременна,—и она выразительно посмотрела на меня.
— Беременна? — удивился я.
То, что омом, овдовевшая девятнадцати лет и с тех
пор жившая совсем одна, забеременела, наводило на
грустные размышления.
— Да, она уже на пятом месяце. Потому-то у нее
такой цвет лица и нет аппетита,— пояснила жена.
Она рассказала, что весной омом работала в гос-
тинице на улице Осанден. С первого же дня, как она
поступила на работу, ее судьбой горячо заинтересовался
162
один из сотрудников отеля, некий Ким. Ему было около
сорока лет, и он был всегда очень предупредителен с
омом, при всяком удобном случае помогал ей нару-
бить дров или накачать воды. Омом была благодар-
на ему. Она работала в гостинице уже целый месяц, ко-
гда однажды хозяйка вызвала ее в свою комнату, куда
обычно никому не разрешалось заходить. Она ласково
встретила омом, усадила ее возле себя и начала уго-
варивать выйти замуж за Кима. Женщина смущенно
молчала, опустив голову. Она чувствовала, как краска
заливает ее лицо. После того дня хозяйка и Ким не
давали омом ни минуты покоя. Сначала ей было
невыносимо стыдно, но со временем она привыкла к
этому.
— Ты не пожалеешь, поверь мне, — говорила хозяй-
ка.— У господина Кима есть небольшие сбережения, их
хватит, чтобы устроиться на первое время.
Омом не знала, как ей быть. Она уже начала было
поддаваться на уговоры, но воспоминание о покойном
муже останавливало ее. Ей стало грустно, и в течение
нескольких дней она не находила себе места. И вот
однажды, после особенно тяжелого дня, уставшая
омом, с трудом добравшись до своей каморки, повали-
лась на постель и почти моментально заснула крепким
сном. Глубокой ночью она неожиданно проснулась: ей
показалось, что ее придавило громадным жерновом.
С трудом открыв глаза, омом увидела низко над собой
покрасневшее лицо Кима.
После этой ночи они стали жить вместе. Но теперь
отношение к ней господина Кима резко изменилось, от
былой услужливости не осталось и следа. Если раньше
он стремглав бросался к омом, стараясь помочь ей, то
теперь стал относиться к ней, как к служанке. Он даже
бросил работу — ведь он был господином, на него рабо-
тала его служанка, а он целые дни бездельничал, про-
пивая заработанные ею деньги. Когда же ему казалось,
что омом недостаточно почтительна и заслуживает на-
казания, он бил ее. Так повторялось изо дня в день, и
Ким опускался все больше. Теперь он уже не мог дня
обойтись без сури. Требования его росли, а заработан-
ных омом денег едва хватало на несколько бутылок.
Наконец настал день, когда он украл у одного из по-
стояльцев гостиницы сорок иен и убежал. Хозяйка
П*	163
заявила о краже в полицию, обвинив в качестве сообщ-
ницы ни в чем не повинную омом. Так омом приве-
лось познакомиться с полицейской тюрьмой. Из гости-
ницы ее, конечно, уволили, и она, некоторое время про-
работав в одном доме, пришла к нам.
— Знаешь,— сказала жена,— рассказывая мне о пер-
вом муже, омом горько плакала. Так жалко ее.
Мне тоже было жаль омом. Я был возмущен не-
справедливостью хозяйки и подлостью Кима. Сколько
еще есть на свете подобных паразитов, эксплуатирую-
щих таких омом! Им мало надругаться над женщиной,
они еще безжалостно добивают ее.
— Она до сих пор не может забыть этого Кима. Та-
кого негодяя!..— возмущалась жена.
— Не может забыть?! — почти выкрикнул я.
— Да, она говорит, что не может забыть его издева-
тельств. При воспоминании о нем ее душит ярость. И в
то же время, когда она думает, что он, может быть, по-
пался и приговорен к суровому наказанию, ей стано-
вится страшно за него.
Да, странное существо человек... Но деньги нс ща-
дят даже человеческое чувство. Деньги!.. В наше вре-
мя за деньги все можно сделать!
Мне было бесконечно жаль омом. В эту минуту
я не думал о ней, как о служанке. Она была для меня
близким человеком, таким же, как моя жена или сест-
ра. Ёе несчастная судьба глубоко взволновала меня,
и мне хотелось как-нибудь успокоить эту несчастную
женщину.
Позже, когда я мог уже более спокойно и критиче-
ски судить о вещах, я с чувством, близким к омерзению,
вспомнил о своей неприглядной роли в этом деле, роли
благодушного интеллигента, который, усевшись в сто-
ронке, спокойно наблюдает за разыгрывающейся на его
глазах трагедией. Мне казалось, что я совершаю подлое
преступление, заставляя работать на себя такого чело-
века, как омом. Почему я не могу отрешиться от не-
нужной мишуры, плакать и радоваться вместе с этими
простыми людьми? Невыразимые страдания испытывал
я от сознания, что не в состоянии разрешить этот раз-
лад.
Теперь я уже не мог с прежним безучастием смот-
реть на омом. Ее бледное лицо говорило о полном
164
одиночестве, о том, что она привыкла скрывать свои чув-
ства. В ее печальных глазах таилась грусть об утрачен-
ной молодости, порой в них чудился страх. Разве знала
она, какая судьба ожидает ее будущего ребенка.
* ♦ ♦
Прошло несколько дней.
Вернувшись домой из библиотеки, я сел ужинать
вместе со всей семьей.
— Мясо-то, я думала, кошка стащила, а оказывает-
ся, его съела омом,— начала вдруг жена.
— Да, это у нее скверная привычка,— согласилась
мать.
— Опять случилось что-нибудь? В чем дело? — Я во-
просительно посмотрел на жену.
— Дело в том, что все вкусное она съедает первая!
Утром я обнаружила, что пропал кусок жареного мяса
и спросила об этом омом. Видел бы ты, как она рас-
терялась... «Омом, это безобразие! — говорю я ей. —
Ведь вы знаете, что никто из нас еще не ел мяса!» Она,
понятно, покраснела и ничего не могла ответить.
— Опа все пробует, хотя многое из приготовленного
сама не ест,— поддакнула мать.
— У каждого есть какой-нибудь недостаток. Где вы
найдете человека с одними достоинствами? — нетерпели-
во прервал я этот неприятный разговор. Почему-то мне
не хотелось слышать плохое об омом.
— Но это еще не значит, что она может воровать
пищу. Если я начала говорить об этом, то только пото-
му, что меня возмутил ее поступок,— строго проговори-
ла жена, точно хотела сказать: «Что ты ни говори, а все
же она виновата».
— Но ей, должно быть, очень хотелось съесть кусо-
чек мяса. Ведь она еще очень молода. Вспомни, каково
было тебе на пятом месяце беременности. Чего только
ты не требовала. Будь ты сейчас в ее положении, тебе
захотелось бы и абрикосов, и слив, и ананасов. Бог
знает, какой шум подняла бы... — усмехнулся я.
— Правильно. Сейчас ей всего хочется,— сказала
мать.
— А я и не говорила, что ей не хочется. Я только
сказала, что она берет без спросу,— сдалась жена.
165
Я с неприязнью посмотрел на нее. В ту минуту я ее
почти ненавидел.
— Так гы все-таки настаиваешь на своем? Человек
должен думать не только о себе.
— А по-твоему, воровать, это хорошо?
— Нет, безусловно, нехорошо. Но нельзя, основы-
ваясь на одном только ничтожном факте, обвинять че-
ловека в воровстве, говорить об его испорченности, об-
ливать грязью!
— Но в чем дело? Право, я не понимаю, чего ты так
разволновался. Разве я ругала омом? Хорошо еще,
что я действительно не выругала ее, а то бы ты затеял
настоящий скандал.
Я посмотрел на жену. Она была сильно взволнована,
щеки ее пылали.
— Что такое? Что ты сказала? Ты совсем потеряла
голову. Если тебе не нравится, как я говорю, можешь
уходить. Никто тебя не удерживает.
— Если захочу, уйду. Подумаешь... — голос ее за-
дрожал, глаза заблестели. Крупные слезы катились по
щеке. Ребенок, спавший у нее на коленях, проснулся
и громко заплакал. Я бросил ложку, выскочил из-за
стола и выбежал на террасу. На потемневшем небе роб-
ко сверкали первые звезды. Смешно. И зачем это я на-
прасно взбудоражил себя? Обычно я любил выступать
в роли ярого поборника женской эмансипации, разгла-
гольствовать о передовых идеях, но иногда вдруг, одер-
жимый ложным самолюбием, позволял себе в разговоре
с женой непристойные оскорбления. Смогу ли я когда
нибудь разрешить этот разлад?
Еще до наступления ночи темные тучи у нас в доме
полностью рассеялись, к в семье снова воцарились мир
и согласие.
— Убедительно прошу тебя, если даже омом и со-
вершит какой-нибудь проступок, не бранить ее. По-
пробуй воздействовать на нее убеждением,— сказал я
жене.
— Конечно. Это я только тебе сказала, а ей никогда
ничего не говорю,— примирительно ответила она.
— Странное существо человек,— продолжал я.—
Когда его останавливают, это только сильнее разжигает
все его желания. Вот, например, омом. Думаешь, она
съела мясо потому, что была голодна? Далеко не так,
Просто ей захотелось попробовать того же, что едим мы.
Даже самая вкусная пища для того, кто ест ее посто-
янно, кажется простой и обычной, а для того, кто не
имеет ее, она особенно желанна и вкусна.
Незаметно для себя я снова впал в тон проповед-
ника.
— Что ни говори, а для нас это большая неприят-
ность. Наступает зима, омом все более тяжелеет, и
теперь невозможно заставлять ее выполнять многие ра-
боты по дому,— вмешалась в разговор моя мать.
— Да. действительно. Вот еще новая забота. А что,
если она родит в нашем доме? Это ведь скандал! — за-
беспокоилась жена.
— По-моему, ее следует рассчитать,— решительно
сказала мать.
«При слабом здоровье беременность — серьезное ис-
пытание,— подумал я.— С каждым днем становится все
холоднее, а работы по дому очень много. Если в этих
условиях омом заболеет, то не только не сможет рабо-
тать на нас, а, наоборот, мы должны будем ухаживать
за ней. Однако из этого не следует, что мы, сами нахо-
дясь в тепле, должны зимой выгнать ее на улицу».
Невольно мне вспомнилось, в каких условиях находи-
лась жена во время беременности и после родов.
— Куда она денется, если мы ее выгоним? В такой
мороз... Кто захочет взять ее в таком положении? — ска-
зал я.
«Не буль меня, и ты могла бы оказаться в таких же
условиях», — подумал я, взглянув на жену.
— Да, конечно. Но что делать? Вот беда. Нельзя
же гнать ее из дому, зная, в каком она положении,—
забеспокоилась жена.
— Уволить ее сейчас нельзя. Придется пока оста-
вить, а потом посмотрим.
И я постарался замять неприятный разговор, не же-
лая больше ломать голову. Но мои слова вовсе не
означали окончательного согласия оставить омом.
• • «
Мысли об омом не покидали меня ни на минуту.
Все разговоры о ней, правда, оставляли неприятный
осадок в душе, но из-за этого мое отношение к ней не
IQ7
изменилось. Иногда мне даже становилось страшно за
ее судьбу. А она, и нс подозревая, какие тучи навислй
над ее головой, продолжала по-прежнему возиться в
кухне.
Между тем время шло, н уже наступил декабрь,
когда мы неожиданно получили из провинции письмо
от тети, сестры моей матери. Она писала нам, что
осенью открыла гостиницу и никак не может найти себе
подходящую работницу. Тетя просила подыскать для нее
хорошего человека в Сеуле.
— Ты знаешь, омом слышала, как я читала пись-
мо, и выразила желание поехать на работу в деревню,—
сказала мать, вопросительно взглянув на меня.
— Да, но что она сможет там делать, находясь в
таком положении? — спросил я.
— Я ей то же самое говорила...— вмешалась жена.—
Но она ответила, что в деревне жизнь дешевле, чем в
городе, и что она собирается после родов купить в де-
ревне на свои сбережения небольшой домик... Действи-
тельно, почему бы не послать ее?
— Но откуда у нее деньги?
— Омом говорит, что скопила больше десяти иен
и что если она еще получит отданные взаймы, то набе-
рется около двадцати пяти иен. В деревне на такие день-
ги она свободно проживет больше месяца.
«С какой бережливостью и как долго, наверное, она
по копейке копила эти деньги», — подумал я. И мне
стало стыдно при мысли, что этих денег, которые
составляют для бедной женщины целое состояние,
нам едва хватило бы на то, чтобы один раз сходить в
пивную.
— Давай пошлем ее,— продолжала между тем же-
на.— Там она лучше будет питаться и каждый месяц
сможет зарабатывать больше десяти иен.
— Может быть, и вправду послать...— согласился я.
Итак, выход был найден. Омом наконец уедет, и у
меня гора спадет с плеч. Я подумал о том, с какой го-
товностью она согласилась ехать в деревню, куда-то
далеко на север, в горное захолустье, и мне стало
жаль ее,
— Но если там узнают о ее беременности, то могут
не дать ей работы. — сказал я.
— Может быть, написать письмо тете?
16B
Через неделю из деревни пришел ответ. Тетя писа-
ла, что беременность омом се не пугает и что она высы-
лает деньги на проезд.
— Сестра, видно, желает взять на воспитание буду-
щего ребенка омом, —смеясь, сказала мать.
» ♦ ♦
В день отъезда омом я нарочно пораньше вернул-
ся с работы, чтобы помочь ей уложить вещи. Но ее до-
ма не было - она ушла собирать долги. Наконец омом
вернулась — всего ей удалось собрать около двадцати
иен.
— Целых четыре иепы не могла получить. Говорят,
что нет денег. Не знаю, что делать, — чуть не плача, рас-
сказывала она матери.
Неужели есть люди, которые могут присвоить день-
ги такого человека? Я был возмущен.
Жена купила омом на дорогу печенье и фрукты и
положила в ее корзину.
— Зачем вы...
Это маленькое проявление внимания взволновало
ее. Лицо омом выражало одновременно радость и сму-
щение, на глазах блестели слезы.
— Ну, пора отправляться.
Пробило девять часов вечера, когда омом с боль-
шим узлом на голове, а я с маленьким узелком в руке
вышли из дома.
— Будьте здоровы, мать! Счастливо вам оста-
ваться...
Голос омом дрожал.
— Счастливого тебе пути, дорогая! Смотри береги
себя,— напутствовала ее мать.
— Счастливо оставаться, госпожа. Напишите, по-
жалуйста, о здоровье ребенка.
Хотя в темноте трудно было разглядеть выраже-
ние лица омом, по голосу чувствовалось, что она пла-
чет.
Когда мы прошли темный переулок Хвадои, в кото-
ром находился наш дом, и вышли на залитую ярким
электрическим светом улицу Андон, я весь как-то
съежился. Поднявшись в трамвай, направляющийся
в сторону Чурори, я с неприязнью посмотрел на зата-
169
сканный узелок в моих руках. Должно быть, омом в
своем простом полотняном платье и с большим узлом
на голове и я в поношенном халате, с невзрачным узел-
ком в руке казались окружающим неудачливой супру-
жеской четой, которая, лишившись работы, ищет при-
станища.
При встрече с такими несчастными я всегда испыты-
вал чувство жалости, однако теперь, оказавшись в по-
добной роли, я проклял в душе всех людей, глядящих
на нас сочувственно или насмешливо. Мне хотелось про-
валиться сквозь землю.
«Что за глупости,— подумал я,-— Разве я не имею
права поступить так, как велит мне совесть?»
И все же было невыразимо тяжело выносить на-
смешливые взгляды, бросаемые исподтишка в нашу сто-
рону.
Трамвай резко затормозил, и искры осветили темную
улицу. В озаренный ярким светом вагон вошла группа
хорошо одетых девушек с причудливо взбитыми модны-
ми прическами. Они оживленно разговаривали между
собой и весело смеялись. Вокруг девушек суетились
щеголевато разодетые молодые люди. Раньше я всегда
был рад встретить подобную компанию. Ведь присут-
ствие юных девушек превращает холодную зиму в цвету-
щую весну. В их обществе даже мрачный трамвай слов-
но озаряется ласковым, мягким светом, становится уют-
ным и радостным. На словах я всегда высмеивал такого
сорта девиц, но в глубине души их общество было мне
приятно. Однако мысль о том, что рядом со мной нахо-
дится омом, парализовала меня, я точно пригвожден-
ный стоял на .месте. Днем шел дождь, и поэтому, вы-
ходя из дому, я надел старый халат и «комусины».
В этом дурацком наряде, с узелком в руке, да еще ря-
дом с омом, они, вероятно, приняли меня за ее почтен-
ного супруга. Невольно я сожалел, что не надел костюм
и туфли,—тогда мне не пришлось бы так стесняться
и краснеть.
Пока я молча рассуждал таким образом, трамвай
тронулся и быстро помчался по темной улице.
Через некоторое время мы пересели в трамвай, кото-
рый шел в Енсан. К счастью, я не заметил в окнах осве-
щенного вагона ни одной девушки. Повсюду толкались
только мужчины. Раньше в таких случаях я приходил
170
в уныние от перспективы проскучать в подобной компа-
нии, но на этот раз был рад.
- Давайте скорее, — крикнул я, первым вскочив
в вагон. Положив на пол узелок, я принял от омом
большой узел и прошел в вагон.
— Здравствуй! Ты куда?—раздался позади меня
знакомый голос.
Я обернулся. Эго оказался сотрудник одной из газет
Ким. Рядом с ним сидели две девицы, одетые в модные
костюмы.
— А! Здравствуй! Давно нс виделись. Вот провожаю
нашу прислугу,— кивком головы указал я на омом,
а сам краем глаза взглянул в сторону девушек. Послед-
ние слова я преднамеренно произнес так громко, чтобы
все могли услышать их.
— Значит, омом провожаешь? — сказал Ким, ехид-
но улыбнувшись.
Как видишь! Ха! Ха!— притворно засмеялся я.
Наш громкий разговор привлек к себе внимание пас-
сажиров вагона. Но с моей стороны это было не что
иное, как жалкая поза, стремление показать себя
не тем. что я есть.
«Смотрите, какой я! Я господин, а это всего только
моя прислуга. Смотрите не ошибитесь!» Вот чего я до-
бивался, разглагольствуя на весь вагон. Но почему, по-
чему я поступил так? А если бы омом была одета
не так просто и бедно, была бы коротко подстрижена
и завита, на ногах у нее были бы туфли на высоких
модных каблуках, как бы я держал себя в таком слу-
чае? Ах, опять я совершил подлость! Ну что ужасного
в том, что я еду вместе с омом? Разве омом, в поте
лица зарабатывающая кусок хлеба, не более человечна,
чем эти расфуфыренные кокетки, пускающие в ход улы-
бочки и ужимки, взятые напрокат из пустых кинокартин
и бульварных романов для того, чтобы ценой потери
целомудрия добиться роли героини в пошленьком фарсе,
название которому жизнь? А я сам? Разве я чем-нибудь
лучше их? Сидя в теплой комнате, сытый и довольный,
я неистово призываю к уничтожению эксплуатации чело-
века, а сам в то же время заставляю омом трудиться
на себя. Все это ложь и фальшь. И то, что я помог
омом уложить вещи и теперь провожаю ее, разве это
не фальшь? А если я испытывал к омом сочувствие
171
и жалость, то это такое же чувство, которое испытывает,
сидя на рикше, сытый богач при виде задавленного трам-
ваем нищего. Может быть, сравнение и не совсем удач-
ное. но разве не факт, что мое сочувствие и жалость к
омом если и проявлялись, то только так, для вида, ради
себя самого?
«Мог бы ты назвать омом своей женой?»—спросил
я сам себя. И не смог ответить на этот вопрос.
Собственно говоря, ответить было нетрудно, но я вся-
чески пытался увильнуть от этого ответа, торопился най-
ти себе оправдание.
И пока наш трамвай добирался до вокзальной площа-
ди, я все старался разрешить этот давний разлад.
Мы вошли в здание вокзала. Усадив омом на ска-
мейку в переполненном зале ожидания для пассажиров
ТП класса, я пошел купить ей билет и сдать в багаж
большой узел. Потом я долго слонялся по вокзалу, раз-
глядывая собравшихся здесь людей. Одни были одеты
хорошо и со вкусом, другие — плохо, одни плакали, дру-
гие смеялись; здесь были белые и красные, желтые и чер-
ные, и все это двигалось, куда-то торопилось и старалось
перекричать друг друга.
Омом как-то неловко сидела на кончике скамейки
и устало озиралась кругом. При ярком свете десятков
электрических ламп лицо се казалось более бледным, чем
обычно, плечи се были низко опущены, руки устало по-
коились на коленях, голова чуть склонилась набок.
О чем она сейчас думает — эта несчастная женщина,
решившаяся доверить свою судьбу людям, которых она
ни разу даже не видела в лицо. Как она представляет
себе неведомый край с его угрюмыми горами и глубоки-
ми реками, край, в котором она должна обрести себе
пристанище?
Может ли она без волнения, спокойно покинуть места,
где находится могила ее мужа, человека, с которым она
прожила юные годы, в которого слепо верила и с кем
бесстрашно переносила все трудности и лишения? Ведь
она так часто вспоминала о нем в минуты горя! Может
быть, теперь, стыдясь чужих глаз, она подавляет волну-
ющие ее чувства? Может быть, даже все ее чувства при-
тупились?
Я все думал о том. как нечестно с моей стороны ста-
раться отделаться от нее таким образом, Но ведь и оста-
172
ВИть ее было нельзя. Эх! Почему все на свете так неспра-
ведливо устроено? Чтобы создать благополучие другому,
надо принести в жертву себя самого, а чтобы жить са-
мому,— жертвовать другими. Разве это и есть тот спра-
ведливый путь, который предназначен человеку?
Наконец подали поезд. Я купил перронный билет и
нашел для омом место в вагоне.
— До свидания, господин! — крикнула она мне на
прощанье. Голос ее дрожал от волнения.
— До свидания. В Вонсане надо сойти. Там вы по-
завтракаете в городе и потом садитесь на пароход,—
сказал я.
Я видел, как омом подолом платья украдкой вы-
терла слезы. Сердце мое сжалось. Боясь еще раз взгля-
нуть на нес, я быстро повернулся и пошел к выходу.
Через некоторое время мы взяли другую прислугу.
Сначала мы часто вспоминали омом, особенно в те
дни, когда было тяжело управляться с хозяйством. Но
после поступления новой работницы мы стали реже го-
ворить о ней. Даже этот на вид совсем незначительный
факт лишний раз свидетельствует о нашем эгоизме. Ча-
ще других вспоминала омом жена, и то лишь в тех
случаях, когда ей самой приходилось возиться на кухне,
занимаясь стряпней.
Да, вот при каких обстоятельствах получили мы эту
открытку.
Безмолвные сумерки расстилались над землей, посте-
пенно поглощая все видимые предметы. Сидя в темноте,
я шаг за шагом вспоминал события недавнего прошлого.
И чем больше я думал, тем сильнее испытывал жалость
к омом. Мой поступок по отношению к ней казался мне
бесчеловечным. А она, омом, до сих пор называет меня
хозяином.
Глубокое волнение охватило меня.
— В поезде омом плакала, — тихо сказал я. Снова
передо мной, как наяву, предстал образ омом, украд-
кой утирающей подолом платья непрошеные слезы, об-
раз одинокой женщины, отправляющейся далеко, в.неиз-
вестные края.
173
— Дома она тоже плакала,— откликнулась жена.
— И дома плакала?
— Да, плакала. Когда она прощалась со мной, руки
ее сильно дрожали, и она была так взволнована, что не
могла произнести ни слова. А по лицу ее бежали слезы...
— Идите кушать,— позвала работница.
Я взглянул на нее.
«О, дорогие мои! Любите вселенную! Любите жизнь!
Зима пройдет. Скоро пригреет весеннее солнце, и вы
непременно увидите, как растает лед на реке Ханган и
холодный снег на горе Букхансан!» — подумал я.
И в этот момент я почему-то почувствовал неведомый
прилив новых сил.
СОДЕРЖАНИ Е
Л. Еременко. Цой Со Хэ................... 3
РАССКАЗЫ
О себе. Цой Со Хэ....................... 13
Исповедь беглеца. Перевел Хван Юн Дюн ...	17
Тринадцать вон. Перевел Л. Еременко ....	26
Родина Перевел Л. Еременко.............. 30
Мэ Воль. Перевел В. Ли . . ............. 35
Голод к убийство. Перевел А. Хан........ 45
Кольцо с рубином. Перевел Ф. Мальков ....	58
После наводнения. Перевел А. Хан........ 74
Шерстяное одеяло. Перевел В. Ли......... 86
В мире грез. Перевел В. Ли.........	90
Восемь месяцев. Перевел В. Ли .......	99
Письмо к брату. Перевел Ф. Мальков ....	106
Это только начало. Перевел Л. Еременко ...	124
Шестипалый. Перевел В. Ли.............. 132
Тоска по родине. Перевел Л. Еременко ....	134
Сумасшедший. Перевел В. Ли............. 139
Разлад. Перевел А. Хан . .........	147
ЦОЙ СО ХЭ
Иепавгд» б ог лта
Рассказ ы
Редактор Л. Уршцгая
Художестзеииый редактор Г. Клодт
Технический редактор В. Гриненко
Корректор Л, Чиркунова
Сдано в набор 30,1 I960 г.
Подписано в Печать 9'111 1960 г.
A0I688. Бумага 84Х 108',ч 5,5 печ. л.
-9.02 уел. пен. л. 8,46 уч.-изд. л.
Тираж 15 000. Зак. 126. Цена 5 р.
Гослитиздат
Москва. Боб. Ново-Басманная, 19
Московская типография .4 8
Управления полиграфической
промышленности Мосгорсовнархоза
Москва, 1-й Рижский пер., 2



яг
S ру8