/
Автор: Батюшковъ Ф.Д.
Теги: литературоведение романтизм исторія литературы западная литература писанія западныя
Год: 1913
Текст
ЗАПАДНОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
(4ЙО0'494О)
ПОДЪ РЕДАКЦІЕЙ
Проф. Ѳ. Д.БАТЮШКОВА
ТОМЪ II
МОСКВА издТва МІРЪ . ЛІ
X
Настоящее издание напечатано по старой орфоірафии до
Октябрской Революции.
Гдавллт ЛЬ 15954 Москва,
Тлріж 250-эк.ъ
Коопераціи „Наука и II ро св с ш е в и ареяд. тнп.. М,. С. Н, А. Савеловсг пар.,
ЗАПАДНОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
(1800-Г)10)
ПОДЪ РЕДАКЦІЕЙ
Проф. Ѳ. Д.БАГЮІШСОВА
А
МОСКВА.изд.Тва МІРЪ.
ГЪХе-м б'ерс'ь
Исторія западной литературы
(1800—1910 гг.).
Подъ редакціей проф. Ѳ. Д. Батюшкова,
при ближайшемъ участіи проф. Ѳ. А. Брауна, академика
Н. А. Котляревскаго, проф. Д. К. Петрова, проф. Е. В.
Аничкова и прив.-доц. К. Ѳ. Тіандера.
Сотрудники: проф. Е. В. Аничковъ, прив.-
доц. Ф- Г- дѳ-ла-Бартъ, про®. Ѳ. Д Батюшковъ,
проФ. Ѳ. А. Браунъ, В. Я. Брюсовъ, 3. А. Вен-
герова, акад. А. Н. Вѳсѳловзкій, Ю. А. Веселовскій,
прив.-доц. И. И. Гливѳнко, А. Г. ГорнФельдъ, Вяч.
Ивановъ, П. С. Коганъ, Л. С. Козловскій, акад.
Н. А. Котляревскій, Н. М. Минскій, П. 0. Мо-
розовъ, М. А. Петровскій, проФ. Д. К- Петровъ,
Г. В. Плехановъ, проФ. Э. Л- Радловъ, проФ
М. Н- Розановъ, проФ. С. В. Соловьевъ, прив.-доц.
К. Ѳ. Тіандѳръ и др.
Томъ И.
іх
Изданіе т>ва „МІРЪ“.
МОСКВА.
20070526
1
Томъ II.
Эпоха романтизма.
(Продолженіе).
Миссолунги. Съ гравюры V/. Еіпсіеп'а.
ГЛАВА 4.
(1788—1824).
ДЖОРДЖЪ ГОРДОНЪ БАЙРОНЪ.
Проф. М. Н. Розанова.
Гёте называлъ Байрона величайшимъ поэтомъ начала XIX вѣка.
Приговоръ этотъ врядъ ли можно считать черезчуръ преувеличен-
нымъ. Геніальный пѣвецъ «міровой скорби» не имѣлъ себѣ соперни-
ковъ въ англійской поэзіи, за исключеніемъ одного Шекспира, а въ ли-
тературѣ всемірной онъ занялъ одно изъ самыхъ вліятельныхъ и пер-
венствующихъ положеній. Могучая и крайне своеобразная личность
Байрона, его необычайно яркій, свѣжій и изумительный по роскоши
красокъ талантъ, замѣчательный, вмѣстѣ съ тѣмъ, по своей гибкости,
разносторонности и широкому размаху художественной кисти, его
захватывающая сердце тоска по идеалу, вылившаяся въ неувядаемыхъ
по красотѣ и глубинѣ переживаній твореніяхъ, сила его всепоглощаю-
щей любви и бездна его всепожирающей ненависти, его блестящее
остроуміе и острота его сатирическаго жала, его титаническая борьба
съ темными силами общеевропейской реакціи, его страстное и убѣ-
жденное служеніе высокому принципу свободы человѣческой личности,
запечатлѣнное смертью въ борьбѣ за независимость грековъ,—всѣ
эти тѣсно связанныя другъ съ другомъ свойства исполинской личности
— 8 —
и вдохновенной поэзіи Байрона произвели потрясающее впечатлѣніе
на современниковъ и сдѣлали его, по извѣстному выраженію Пушкина,
«властителемъ думъ» лучшей части европейскаго общества въ первыя
десятилѣтія XIX вѣка.
За восхищеніемъ послѣдовало и подражаніе. Байронизмъ разлился
широкою волною чуть ли не по всѣмъ европейскимъ литературамъ,
возбуждая и оплодотворяя выдающіеся таланты, могуче воздѣйствуя
на самыя, можетъ быть, замѣчательныя дарованія. Такимъ образомъ,
байроновская поэзія возвысилась до степени обще-европейскаго куль-
турнаго фактора, оставившаго неизгладимые слѣды въ литературной
эволюціи Европы.
Страстно пережитый и глубоко перечувствованный въ свое время,
байронизмъ въ наши дни представляется лишь историческимъ явле-
ніемъ, подлежащимъ объективному изслѣдованію зіпе іга еі зіисііо.
Онъ пронесся блестящимъ метеоромъ, ярко отразившимъ собою одинъ
изъ самыхъ замѣчательныхъ моментовъ въ настроеніи культурнаго
общества и исчезъ, вѣроятно, навсегда. Но временное и мѣстное въ
байроновской поэзіи, естественно устарѣвшее и поблекшее, не должно-
заслонять отъ насъ того, что въ ней есть вѣчнаго и всеобщаго. Въ этой
поэзіи столько элементовъ общечеловѣческаго значенія, столько не-
увядаемой художественной прелести и ослѣпительной яркости обра-
зовъ, столько глубокихъ и обще-понятныхъ душевныхъ переживаній,
столько паѳоса благороднѣйшихъ чаяній и столько искренности въ
неутѣшномъ плачѣ по разбитымъ надеждамъ и, наконецъ, столько глу-
бины въ попыткахъ рѣшенія вѣковѣчныхъ загадокъ человѣческаго
существованія,—что этой поэзіи величайшаго пѣвца < міровой скорби»
суждено безсмертіе, какъ одной изъ крупныхъ цѣнностей нашей куль-
туры.
Съ этихъ двухъ основныхъ точекъ зрѣнія Байронъ и подлежитъ
нашему изученію.
I.
Поэзія Байрона связана тѣснѣйшимъ образомъ съ тѣмъ фазисомъ
историческаго развитія, который переживался Европою въ первыя
три десятилѣтія XIX вѣка. Творчество Байрона—яркое отраженіе извѣ-
стныхъ моментовъ настроенія лучшей части европейскаго общества въ
эпоху, непосредственно примыкающую къ величайшему событію новой
исторіи—великой французской революціи. Тревожный и смутный ха-
рактеръ этого времени, полнаго трагическихъ катастрофъ и потря-
сающихъ событій, прекрасно отразился въ его бурной и скорбной
поэзіи.
Такой исторической атмосферой дышалъ Байронъ съ самой колы-
бели. Онъ родился наканунѣ революціи, въ 1788 году; съ бурными и
потрясающими событіями революціи, нашедшими болѣе или менѣе
сильный отзвукъ повсюду и внѣ Франціи, совпали впечатлительные
дѣтскіе годы будущаго поэта, а юность его и первыя проявленія та-
— 9 —
ланта относятся къ эпохѣ владычества Наполеона, воздвигнувшаго
свой тронъ на развалинахъ революціи и державшаго въ напряженіи
всю Европу своими безпрерывными войнами и честолюбивыми замыслами.
Такимъ образомъ, особенно воспріимчивые дѣтскіе и юношескіе
годы Байрона совпали едва ли не съ самымъ бурнымъ и тревожнымъ
моментомъ европейской исторіи, полнымъ пылкихъ надеждъ и горькихъ
разочарованій, грандіозныхъ замысловъ и кровопролитныхъ катастрофъ.
Наконецъ, зрѣлые годы Байрона, годы наиболѣе сознательной жизни
и полнаго расцвѣта таланта, относятся къ той эпохѣ реставраціи, кото-
рая ознаменована проявленіями са-
мой необузданной реакціи, зародив-
шейся еще въ концѣ XVIII вѣка
и торжествовавшей теперь по всей
линіи.
Въ личности и въ поэзіи Бай-
рона многое объясняется тою нрав-
ственною атмосферою, которой съ
дѣтства дышалъ поэтъ, тѣми впеча-
тлѣніями, которыя производили на
него современныя историческія со-
бытія и настроенія. Обладая необы-
чайною чуткостью и воспріимчи-
востью, Байронъ полнѣе и глубже
большинства переживалъ современ-
ность. Но эта современность заклю-
чала въ себѣ очень мало утѣши-
тельнаго и свѣтлаго, очень мало та-
кого, что могло бы дать здоровую
пищу для наблюдательнаго ума и
широко раскрытаго сердца благород-
наго идеалиста. Не подъемъ об-
Г. Байронъ въ раннемъ
дѣтствѣ.
щественнаго духа, не бодрящее чувство прогресса принесла эта эпоха
съ собою, а состояніе равнодушія, усталости, угнетенности подавленно-
сти. Настроить радужно такая эпоха не могла; напротивъ того, въ
душѣ гуманиста, чувствующаго и мыслящаго, преданнаго инымъ завѣ-
тамъ, она должна была оставлять горькій осадокъ недовольства, разо-
чарованія, скорби.
Для подобнаго склада людей эпоха безшабашной реакціи начала
XIX вѣка была очень тяжелымъ временемъ, наложившимъ печать какъ на
психику ихъ, такъ и на міросозерцаніе. Свою вѣрность лучшимъ за-
вѣтамъ вѣка «Просвѣщенія» имъ пришлось искупить тяжелою цѣною.
Сколько испытаній выпало на долю этимъ благороднымъ идеалистамъ!
Сколько разбитыхъ надеждъ, несбывшихся упованій и мучительныхъ
разочарованій!
Байронъ явился вдохновеннымъ толкователемъ мыслей, чувствъ и
настроеній этой лучшей части общества, продолжавшей хранить въ
Исторія Западной Литературы. 1
— ІО —
душѣ болѣе возвышенные идеалы и жестоко страдавшей отъ бѣшенаго
разгула реакціи и отъ мучительнаго сознанія своего безсилія передѣ-
лать печальную современность. Въ чарующіе звуки своей поэзіи онъ
перелилъ всѣ завѣтныя мечты этихъ страдающихъ идеалистовъ, рас-
крылъ всю ихъ душу съ удивительною ясностью, не скрывая ни свѣтлыхъ,
ни темныхъ ея изгибовъ. Много мы найдемъ въ этой поэзіи горькой
печали, безысходной тоски, жгучаго разочарованія, мрачнаго отчаянія...
Но Байронъ былъ слишкомъ сильною личностью, чтобы ограничиться
только этимъ. Нѣтъ, онъ смѣло бросилъ въ глаза вызовъ своей темной
эпохѣ, онъ выступилъ въ открытый бой съ торжествующей реакціей,
онъ обличалъ и громилъ своимъ безподобнымъ, какъ бы вылитымъ изъ
стали, стихомъ всѣ отрицательныя стороны современности. Среди вы-
нужденнаго молчанія ослѣпленнаго или. подавленнаго общества него-
дующій голосъ Байрона безбоязненно раздавался на всю Европу:
Звуча, какъ колоколъ на башнѣ вѣчевой,
Во дни торжествъ и бѣдъ народныхъ.
Великій поэтъ не только примкнулъ къ либеральной оппозиціи
своего времени, но и выступилъ какъ бы главою и вождемъ европейскаго
либерализма.
II.
На мрачномъ историческомъ фонѣ, лишь слабо освѣщенномъ зло-
вѣщимъ заревомъ потухшаго вулкана революціи и залитомъ кровью
безпрерывныхъ войнъ, рисуется намъ мрачная и трагическая, но,
вмѣстѣ съ тѣмъ, могучая и обаятельная фигура Байрона.
Присматриваясь къ нравственной личности геніальнаго пѣвца
«міровой скорби», прямо поражаешься чрезвычайною сложностью,
загадочностью и противорѣчивостью этой трудно уловимой натуры.
Въ разговорѣ съ лэди Блессингтонъ Байронъ однажды выразился:
«Я представляю изъ себя такую странную смѣсь добра и зла, что является
очень трудною задачею описать мой характеръ». Съ этой задачей не
справился ни одинъ изъ современниковъ Байрона, приходившихъ въ
соприкосновеніе съ нимъ и введенныхъ въ заблужденіе «многогран-
ностью» его природы. Камнемъ преткновенія представлялась нравствен-
ная природа Байрона едва ли не для большинства его біографовъ, ха-
рактеристики которыхъ колеблются между двумя противоположными
полюсами полнѣйшаго осужденія и восторженнаго апоѳеоза. Для однихъ
онъ—почти «исчадіе ада», вождь «сатанинской школы» (С о у т и) или
порочная и ничтожная личность (Эль.це), для другихъ—существо
почти божественное, являющееся «связующимъ звеномъ между чело-
вѣчествомъ и міромъ духовъ» (Карлъ Блейбтрей).
Такіе разнорѣчивые отзывы вполнѣ понятны. Дѣйствительно, глу-
бокій, почти непримиримый дуализмъ проникаетъ всю нравственную
природу Байрона. По самому своему существу это была двойственная
натура, исполненная многихъ контрастовъ и вопіющихъ противорѣчій.
— 11
Екатерина Байронъ, мать поэта.
Съ портрета Т. Зіеѵагдзоп’а.
Многое унаслѣдовалъ Байронъ отъ своихъ предковъ, принадле-
жавшихъ къ одному изъ самыхъ старинныхъ и знатныхъ англійскихъ
родовъ, возникшему еще въ XI вѣкѣ. Въ жилахъ Байроновъ текла не-
угомонная кровь ихъ отдаленныхъ предковъ,—кровь скандинавскихъ
морскихъ викинговъ, непосѣдныхъ, предпріимчивыхъ и до безумія
отважныхъ въ своихъ набѣгахъ. Ихъ родовыми чертами были: геройская
храбрость, сила и страстность характера, а вмѣстѣ съ тѣмъ крайняя
порывистость, горячность и неуравновѣшенность. Подобныя черты
наблюдаются и у ближайшихъ родичей поэта: у его дѣда, адмирала
Джона Байрона, получившаго кличку «отважнаго» (Ьагсіу Вугоп),
у брата этого адмирала, Вилльяма, отъ котораго поэтъ наслѣдовалъ ти-
тулъ лорда, человѣка бѣшенаго темперамента и желчнаго мизантропа,
и, наконецъ, у его отца, капитана Джона Байрона, котораго доста-
точно уже характеризуетъ данное ему прозвище «сумасброднаго Джэка».
Выдающаяся страстность и неуравновѣшенность были нерѣдкимъ явле-
ніемъ и въ предкахъ Байрона со стороны матери, принадлежавшей къ
шотландскому роду Гордоновъ, который находился въ родствѣ со Стю-
артами.
. Итакъ, печальное психическое наслѣдіе было удѣломъ поэта какъ
съ отцовской, такъ и съ материнской стороны. При здравыхъ воспита-
тельныхъ пріемахъ это на-
слѣдіе могло бы быть до из-
вѣстной степени парализова-
но. Къ несчастью, мать Бай-
рона оказалась отвратитель-
ной воспитательницей, и ея
обращеніе съ сыномъ было
вопіющимъ нарушеніемъ эле-
ментарныхъ педагогическихъ
правилъ. Родовыя черты по-
рывистаго, неуравновѣшен-
наго, страстнаго и даже бѣ-
шенаго темперамента сказа-
лись въ Байронѣ съ раннихъ
лѣтъ. Сама мать боялась нѣ-
мой ярости ребенка, когда
онъ блѣднѣлъ и молча сти-
скивалъ зубы. Подобные же
припадки находили* на Бай- Екатерина Байронъ, мать поэта.
, Съ портрета Т. Зіеѵагдзоп’а.
рона и впослѣдствіи, иногда
по самому ничтожному поводу. Такъ было въ 1821 году въ Равеннѣ,
по свидѣтельству самого поэта: «Мнѣ принесли для уплаты венеціан-
скій счетъ, который, какъ мнѣ казалось, былъ уже уплаченъ мною нѣ-
сколько мѣсяцевъ тому назадъ. Я почувствовалъ пароксизмъ бѣшенства,
отъ котораго лишился чувствъ». По его же собственнымъ словамъ, онъ
могъ «чувствовать страшное бѣшенство въ теченіе 48 часовъ». Страстность
1*
— 12 —
и необычайная эмоціональность его темперамента были такъ велики, что
всякое сильное чувство, хотя бы и доставляющее наслажденіе, пре-
вращалось у него въ • страданіе. Въ 1814 году игра знаменитаго актера
Кина довела его до конвульсій; подобный же случай былъ съ нимъ въ
1819 году въ Болоньѣ на представленіи трагедіи Альфіери «Мирра».
Кипучій темпераментъ приводилъ его порою къ бѣшеному наслажде-
нію жизнью, и ему случалось окунаться съ головой, какъ это было съ
нимъ въ Венеціи, въ грязный омутъ низменной чувственности. Онъ
не зналъ ни въ чемъ мѣры и всегда былъ склоненъ къ излишествамъ.
Нерѣдко имъ овладѣвало непреодолимое желаніе испить до дна слад-
кій и въ то же время отравленный кубокъ земного бытія, изжить вск>
жизнь до конца. Его жгучей крови хорошо было знакомо хмельное
упоеніе жизнью, которою онъ порой не могъ достаточно насытиться.
При такомъ крайне эмоціональномъ и неуравновѣшенномъ, бур-
номъ и жгучемъ темпераментѣ, близкомъ къ психической аномаліи
(самъ Байронъ боялся порою, что его постигнетъ сумасшествіе),—при-
рода надѣлила его на рѣдкость чувствительнымъ, мягкимъ, привязчи-
вымъ и даже жалостливымъ сердцемъ. Его дружба къ товарищамъ по
школѣ носила характеръ страстнаго увлеченія. Имени одного изъ нихъ,
лорда Клэра, Байронъ никогда не могъ слышать равнодушно, «безъ
біенія сердца», какъ онъ выразился, а встрѣтившись съ нимъ случайно
на большой дорогѣ въ Италіи въ 1821 году, онъ, какъ разсказываетъ
графиня Гвиччіоли, бывшая свидѣтельницей этой сцены, повергшей ее въ
изумленіе, «бросился къ нему въ объятія и долго прижималъ къ взвол-
нованному сердцу, которое, казалось, хотѣло выпрыгнуть изъ его груди».
Рано открытое дружбѣ, его сердце открылось и для любви гораздо
раньше, чѣмъ это обыкновенно бываетъ. На девятомъ году жизни онъ
полюбилъ маленькую дѣвочку Мэри Дэффъ и проводилъ ночи безъ сна,
думая и мечтая о ней. Много лѣтъ спустя, получивъ извѣстіе о заму-
жествѣ Мэри, онъ былъ пораженъ, какъ громомъ, поблѣднѣлъ и чуть
не упалъ въ обморокъ, страшно напугавъ свою мать. Такимъ же ха-
рактеромъ отличалась его любовь къ кузинѣ Маргаритѣ Паркеръ,
вдохновившей его на первые стихи и казавшейся молодому поэту «воз-
душнымъ существомъ, сотканнымъ изъ радуги». Но Маргарита вскорѣ
умерла отъ чахотки. Долго Байронъ не могъ утѣшиться въ этой потерѣ
и до конца жизни носилъ на груди локонъ ея волосъ.
Но самой глубокой юношеской привязанностью Байрона была его
несчастная любовь къ Мэри Чавортъ, бывшей на два года старше его.
Мэри забавлялась любовью «мальчика» и предпочла ему самаго дюжин-
наго человѣка, въ замужествѣ съ которымъ была очень несчастна, и
кончила сумасшествіемъ. Какъ глубока и искренни была эта несчастная
любовь, поразившая сердце юноши-поэта, видно изъ его стихотворенія
«Сонъ», которое онъ написалъ, обливаясь слезами, въ Швейцаріи тридцать
лѣтъ спустя.
Въ центрѣ нравственнаго существа Байрона стояло страдающее,
увлекающееся, мягкое, горячее и нѣжное сердце. Сердце это было от-
13 —
зывчиво на всякое людское страданіе, всегда исполнено готовности
помочь и поддержать всѣхъ, кто нуждался въ помощи или поддержкѣ.
«Онъ не пропускалъ ни одного несчастнаго безъ того, чтобы не помочь
ему», говоритъ хорошо знавшій Байрона Томасъ Муръ. «Несчастье
было въ его глазахъ чѣмъ-то священнымъ», разсказываетъ, въ свою
очередь, лэди Блессингтонъ: «оно являлось какъ бы послѣднимъ зве-
номъ, которое связывало его съ людьми». Можно привести длинный
списокъ лицъ, которыя могли разсматривать Байрона не иначе, какъ
своего истиннаго благодѣтеля. А слуги его, всѣ безъ исключенія, прямо
обожали своего господина.
Доброта Байрона распространялась не только на людей, но и на
всякую Божью тварь. Онъ всегда питалъ пристрастіе къ животнымъ
и птицамъ, которыми любилъ окружать себя. Во время перваго путе-
шествія на Востокъ ему случилось однажды, въ заливѣ .Лепанто, под-
стрѣлить молодого орленка. Предсмертныя муки птицы и ея потухаю-
щій взглядъ такъ сильно подѣйствовали на Байрона, что онъ далъ себѣ
слово не лишать болѣе жизни ни одно живое существо, и этому слову
онъ остался вѣренъ всю жизнь, хотя былъ замѣчательно мѣткимъ стрѣл-
комъ. Не только не могъ онъ выносить охоты, но даже уженье рыбы
казалось ему слишкомъ жестокимъ занятіемъ (ср. «Донъ-Жуанъ», XIII,
106). Въ потомкѣ морскихъ викинговъ, унаслѣдовавшемъ ихъ кипучій
темпераментъ и боевую натуру, такое мягкосердечіе прямо поразительно.
Съ дѣтскихъ лѣтъ проявились и другія врожденныя ему качества:
благородство и рыцарственность. Какъ въ школѣ, защищая младшаго
товарища, онъ готовъ былъ принять на себя удары, предназначенные
тому старшимъ воспитанникомъ, такъ и впослѣдствіи онъ являлся ры-
царственнымъ защитникомъ всѣхъ угнетенныхъ или притѣсняемыхъ,
будь это отдѣльныя лица или цѣлыя народности. Истинный джентль-
менъ, въ благороднѣйшемъ значеніи этого слова, Байронъ всегда го-
товъ былъ съ рѣдкимъ самоотверженіемъ сознаться въ совершенной
ошибкѣ, въ несправедливомъ отношеніи къ кому-либо, всегда готовъ
-былъ первый протянуть руку примиренія. Такъ было у него съ Тома-
сомъ Муромъ и Вальтеръ Скоттомъ, которыхъ вначалѣ онъ колко и
безъ достаточнаго основанія высмѣялъ въ своей юношеской задорной
сатирѣ «Англійскіе барды и шотландскіе критики», а затѣмъ считалъ
ихъ самыми близкими друзьями.
На ряду съ этимъ нужно поставить его искренность и неискорени-
мую любовь къ истинѣ. Его часто обвиняли въ отсутствіи искренности,
въ ложной аффектаціи, въ позѣ и рисовкѣ, за которыми будто бы не
скрывалось никакого истиннаго чувства, никакой истинной мысли.
Хотя извѣстную долю рисовки, но рисовки полу-безсознательной и.
такъ сказать, наивной, нельзя отрицать въ Байронѣ, все же эти обвиненія
ложны въ самой своей сущности. Не будь его поэзія искренней, не будь
она послушнымъ эхомъ дѣйствительныхъ и часто мучительныхъ пере-
живаній великой души, она не могла бы захватить насъ, не могла бы
такъ могуче вліять на современниковъ.
— 14 —
Съ дѣтства онъ не могъ выносить никакой лжи и такимъ правдо-
любцемъ остался на всю жизнь. Какъ у тургеневскаго героя, святой
огонь любви къ истинѣ всегда горѣлъ въ немъ, поддерживая его жажду
познанія міра и мучительно наталкивая его на вопросы о цѣли и смыслѣ
бытія, которые его преслѣдовали, какъ увидимъ ниже, неотступно.
И этотъ великій полетъ благородной, идеально-настроенной души,
это на рѣдкость мягкое и чувствительное сердце не могли не быть въ
Байронъ въ семилѣтнемъ
возрастѣ. Съ гравюры V/. Гіпсіеп
(миніатюра ]. Кау).
противорѣчіи съ неуравновѣшеннымъ,
черезчуръ эмоціональнымъ и стра-
стнымъ, почти патологическимъ тем-
пераментомъ. Этотъ постоянный вну-
тренній конфликтъ обратился въ му-
чительный недугъ для поэта, сдѣлался
одною изъ главныхъ причинъ душев-
наго разлада и жгучаго недовольства
собою.
Къ этому основному психиче-
скому разладу присоединяется раз-
ладъ внѣшній, физическій, имѣвшій,
однако, важныя психическія послѣд-
ствія. Природа надѣлила Байрона
рѣдкой красотой, производившей ча-
рующее впечатлѣніе на современни-
ковъ. Даже спокойный и сдержан-
ный Вальтеръ-Скоттъ называлъ Бай-
рона прекраснымъ, какъ сновидѣніе,
прибавляя, что всѣ извѣстные пор-
треты не даютъ никакого представленія объ этой удивительной кра-
сотѣ. Но, одаривъ его щедро самой привлекательной наружностью,
судьба сыграла съ нимъ злую шутку, давъ ему тѣлесный недостатокъ:
онъ былъ отъ природы хромъ на одну ногу. Эта злосчастная хромота,
находившаяся въ такой печальной дисгармоніи съ его физическимъ
совершенствомъ въ другихъ отношеніяхъ, послужила для Байрона
какимъ-то проклятіемъ, мучившимъ его всю жизнь съ самаго дѣтства.
Жестокая мать не разъ попрекала его хромотою, а любимая дѣвушка
горько посмѣялась надъ нимъ, назвавъ «хромоногимъ мальчуганомъ».
Этотъ тѣлесный недостатокъ, очень мало въ сущности замѣтный и не
мѣшавшій ему быіь превосходнымъ пловцомъ и отличаться въ другихъ
физическихъ упражненіяхъ, подлилъ, однако, много горечи въ душу
Байрона. Въ его письмахъ и произведеніяхъ разбросаны постоянно
намеки на эту роковую шутку судьбы, съ которою онъ не могъ при-
мириться до конца. Въ одномъ изъ послѣднихъ своихъ произведеній,
драмѣ «Преображенный уродъ», Байронъ влагаетъ въ уста горбуна
Арнольда такія горькія жалобы на свое увѣчье, въ которыхъ слышится
собственное страданіе поэта.
Въ годы дѣтства и юности на душѣ Байрона тяжело отзывалось
— 15 —
еще другое противорѣчіе: противорѣчіе между высокимъ обществен-
нымъ положеніемъ и значительною стѣсненностью въ средствахъ къ
жизни, не позволявшею ему жить такъ, какъ было принято среди англій-
ской аристократіи. Ньюстедское аббатство, полученное имъ вмѣстѣ съ
титуломъ лорда, лежало чуть не въ развалинахъ. Байронъ не былъ
даже, въ состояніи отпраздновать свое совершеннолѣтіе съ традиціон-
ною у англійской знати торжественностью. Нечего и говорить, какъ
это положеніе обнищавшаго аристократа больно уязвляло его гордое
юношеское сердце, сколько мучительнаго разлада прибавило оно въ
его крайне впечатлительную душу.
Байронъ былъ страшно самолюбивъ и чрезвычайно высоко ставилъ
свою личность. Гордость своимъ древнимъ родомъ и сословные ари-
стократическіе предразсудки были у него наслѣдственными. Титулъ
лорда наполнялъ его сердце суетнымъ тщеславіемъ. Когда, при пере-
кличкѣ въ школѣ, къ его имени впервые былъ прибавленъ титулъ сі о-
т і п и з, онъ былъ такъ растроганъ, что залился слезами и не могъ
произнести обычнаго «здѣсь». Во время путешествія на Востокъ онъ
любилъ щеголять, въ отличіе отъ простыхъ смертныхъ, въ какомъ-то
фантастическомъ мундирѣ, придуманномъ имъ асі Ъос. Впослѣдствіи,
въ Италіи, онъ жилъ на широкую ногу, какъ §гапсІ зеі^пеиг, содержа
при себѣ цѣлый придворный штатъ. Свое аристократическое проис-
хожденіе онъ нерѣдко ставилъ выше своего таланта.
И, со всѣмъ тѣмъ, онъ былъ аристократомъ лишь по чувству, лишь
въ смыслѣ сознанія извѣстнаго превосходства -надъ другими; по
своимъ же убѣжденіямъ, политическимъ и общественнымъ, онъ, несо-
мнѣнно, склонялся въ сторону идей демократическихъ. Масса, стра-
дающая и угнетенная, была для него предметомъ самаго горячаго со-
чувствія. Ничего подобнаго аристократическому презрѣнію къ народу
у него не было. Иначе онъ не пожертвовалъ бы жизнью за свободу
чужого ему греческаго народа.
И здѣсь нельзя не замѣтить новаго противорѣчія: его аристокра-
тизмъ со свойственными ему предразсудками и взглядами на вещи при-
ходилъ неизбѣжно въ конфликтъ съ его политическимъ демократизмомъ
и радикализмомъ.
Для вѣрной оцѣнки характера Байрона не слѣдуетъ упускать изъ
виду, что онъ обладалъ натурой дѣятельной, кипучей, жаждавшей дѣла,
великаго и тяжелаго, подвига, высокаго и самоотверженнаго. Жажда
дѣла, можно сказать, снѣдала и мучила его. Но тогдашняя англійская
дѣйствительность, съ ея затхлымъ реакціонерствомъ и лицемѣріемъ,
не могла удовлетворить этой жажды. Въ Италіи онъ бросается въ по-
литическую борьбу со всею страстностью своей природы и принимаетъ
самое близкое участіе въ заговорѣ карбонаріевъ, замышлявшихъ осво-
божденіе Италіи изъ-подъ чужеземнаго гнета. Неудача не охлаждаетъ
его освободительныхъ порывовъ. Онъ ѣдетъ на помощь грекамъ, воз-
ставшимъ противъ турецкаго ига. Тамъ онъ становится душою всего
дѣла, поражаетъ всѣхъ храбростью, безстрашіемъ и политическою
— 16 —
мудростью, пока внезапно подкравшаяся смерть не похищаетъ его въ
самомъ разгарѣ славнаго дѣла.
Извѣстный англійскій историкъ Маколей примѣнялъ къ Байрону
сказку о феѣ, обиженной тѣмъ, что сестры не пригласили ее на рожде-
ніе королевскаго сына. И вотъ къ каждому изъ даровъ, которыми надѣ-
лили мальчика благодѣтельныя феи, она, съ своей стороны, прибавила
по недостатку. Дѣйствительно, Байронъ похожъ на этого сказочнаго
принца и, совмѣщая въ себѣ столь разнородныя начала и приходя
въ постоянныя столкновенія съ окружающимъ, онъ фатально осужденъ
былъ на душевный разладъ, неудовлетворенность и недовольство жизнью.
III.
Не выяснивъ міросозерцанія Байрона, невозможно понять надле-
жащимъ образомъ его поэзію и оцѣнить ее. Байронъ былъ не только
поэтомъ, но и мыслителемъ, настойчиво добивавшимся истины въ важ-
нѣйшихъ вопросахъ человѣческаго бытія.
По вѣрному замѣчанію извѣстнаго историка Трейчке, до послѣдняго
времени «было въ модѣ» совершенно не признавать Байрона мыслите-
лемъ. Но эта «мода», по словамъ’ критика, есть не что иное, какъ «бли-
зорукій педантизмъ». Традиція эта унаслѣдована отъ современниковъ
поэта, которые объ его умѣ и способности къ философскому мышленію
давали столь же разнорѣчивыя показанія, какъ и объ его характерѣ.
Въ то время какъ Ли Гэнтъ называетъ Байрона «плохимъ логикомъ,
не умѣвшимъ выставить ни одного аргумента», а Гэзлиттъ говоритъ
съ пренебреженіемъ о «ложной или сомнительной философіи» Байрона
(іаіэе ог циезііопаЫе рЬіІозорИу), другіе современники, какъ Кеннеди
и Пибоди, восторгаются «силою» и «остротою» его ума.
Подобное же разногласіе мы находимъ и у послѣдующихъ кри-
тиковъ и біографовъ. Эльце не находитъ у Байрона ни малѣйшей спо-
собности къ философскому мышленію, а Мэтью Арнольдъ зло ирони-
зируетъ надъ тѣмъ «ребяческимъ лепетомъ», который поэтъ «выдавалъ»
за свою философію. Если другіе и не идутъ такъ далеко, какъ только
что названные критики, то все-таки является очень распространеннымъ
мнѣніе, что въ области общихъ идей и убѣжденій Байронъ былъ крайне
непослѣдователенъ, неустойчивъ, шатокъ и постоянно противорѣчилъ
самому себѣ.
Такой взглядъ встрѣчалъ, однако, и энергическія возраженія.
Кромѣ Трейчке, въ защиту Байрона выступилъ извѣстный философъ
Дюрингъ, сопоставляющій его съ Шопенгауэромъ: «Байронъ—ключъ
къ Шопенгауэру. Мы гораздо легче понимаемъ пессимизмъ британскаго
поэта, чѣмъ нѣмецкаго философа. Что у этого послѣдняго вылилось,
такъ сказать, въ окоченѣлую форму, то у перваго находится еще въ про-
цессѣ образованія, и поэтому проявляется откровеннѣе. Въ обоихъ слу-
чаяхъ поэзія и философія смѣшиваются между собою». Ипполитъ Тэнъ,
съ своей стороны, восхищается «силой, остротой, логикой и лакониче-
— 17 —
ской аргументаціей его прозы», а Брандесъ и многіе другіе признаютъ
за Байрономъ обширный и логическій умъ.
Въ вѣрности этого взгляда легко можетъ убѣдиться всякій внима-
тельный и безпристрастный читатель англійскаго поэта. Достаточно
вчитаться въ его лучшія произведенія, въ его письма и дневники,
чтобы прійти къ несомнѣнному заключенію, что съ изумительнымъ
поэтическимъ талантомъ въ немъ соперничалъ умъ,—блестящій, острый,
гибкій и глубокій. Какъ свѣтлые лучи, щедро разсыпаны у него повсюду
яркія блестки его несравненнаго остроумія. Нельзя не восхищаться
отважнымъ полетомъ этого смѣлаго ума, не считающагося съ унаслѣ-
дованными предразсудками и нестѣсненнаго въ своихъ выводахъ. Соеди-
неніе необычайной изобра-
зительной силы съ блестя-
щею, какъ хорошо отточен-
ная сталь, остротою мысли
представляетъ одну изъ са-
м ыхъ привл екатель ныхъ
сторонъ его поэзіи.
Выясненіе его общихъ
идей представляетъ, одна-
ко, значительныя труд-
ности, и по многимъ при-
чинамъ. Прежде всего, самъ
онъ нисколько не думалъ о
сколько-нибудь системати-
ческомъ изложеніи своихъ
воззрѣній, показанія же
различныхъ лицъ, знав-
шихъ его, мало помогаютъ
дѣлу. Показанія эти пора-
зительно разнорѣчивы и
часто мало правдоподобны.
Для правильной оцѣнки
ихъ нельзя никоимъ обра-
зомъ упускать изъ виду
Г. Ба» р онъ. Съ портрета неизвѣстнаго
художника (рис. между 1804 и 1806 гг.).
одну оригинальную черту въ характерѣ Байрона — его страсть
къ мистификаціи. Своимъ собесѣдникамъ онъ былъ склоненъ изображать
себя въ болѣе темномъ свѣтѣ, чѣмъ онъ былъ въ дѣйствительности,
и любилъ морочить всѣхъ, которые подходили къ нему съ явнымъ на-
мѣреніемъ заглянуть въ святое святыхъ его убѣжденій, которое онъ
ревниво оберегалъ отъ любопытнаго и празднаго взора.
И это относится, прежде всего, къ религіи, которая, по замѣчанью
Томаса Мура, была самымъ любимымъ предметомъ его размышленій
(Ьіз гпозі {аѵоигііе Іоріс). Между тѣмъ, даже близкихъ друзей Байронъ
не посвящалъ въ свои религіозныя воззрѣнія. Тотъ же Муръ, а также
Шелли сознавались, что его воззрѣнія въ этой области остались для нихъ
18 —
книгою за семью печатями. Религіей Байрона интересовались, однако,
очень многіе и, не имѣя подъ руками достаточныхъ данныхъ, пускались
въ болѣе или менѣе произвольныя предположенія: одни считали его
совершенно невѣрующимъ, другіе выставляли скептикомъ, не порвав-
шимъ, однако, совершенно съ религіей, третьи подмѣчали въ немъ склон-
ность къ католицизму, четвертые, наконецъ, отрицали за нимъ способ-
ность остановиться на какихъ-либо опредѣленныхъ взглядахъ въ этой
области.
Въ дѣйствительности, дѣло обстояло такимъ образомъ. Прежде всего,
нужно имѣть въ виду, что въ дѣтствѣ Байронъ получилъ строго рели-
гіозное воспитаніе въ духѣ суроваго кальвинизма. Возникновеніе сво-
бодомыслія въ себѣ самъ Байронъ объяснялъ, какъ реакцію этому че-
резчуръ суровому режиму: «Я спозаранку былъ запуганъ кальвинистской
шотландской школой, въ которой меня прикалачивали къ церкви въ
продолженіе первыхъ десяти лѣтъ моей жизни». (Письмо къ ОіГГогсі’у
отъ 18 іюня 1813 г.) Когда Байрону было не болѣе восемнадцати лѣтъ,
его религіозныя убѣжденія уже сильно уклонились отъ общеприня-
тыхъ. Объ этомъ свидѣтельствуетъ написанное въ 1806 году стихотвореніе
«Молитва природы» (ТЬе Ргауег оГ Маіиге). Молодой авторъ обращается
здѣсь съ прочувствованной молитвой къ «Отцу свѣта, великому Богу въ
небесахъ». Отрываясь отъ традиціонныхъ вѣрованій, отъ догматовъ
и опредѣленнаго культа, онъ переходитъ къ поклоненію Высшему Ра-
зуму, создателю и зиждителю міра, совершенно въ деистическомъ духѣ:
Ханжи пусть строятъ храмъ огромный,
Пусть суевѣры имъ кадятъ,
Пускай жрецы для власти темной
Обманъ мистическій твердятъ;
Ужель въ готическомъ соборѣ
Творецъ быть можетъ заключенъ?
Твой храмъ — сіянье дня, а море,
Земля и небо — вотъ, твой тронъ!
Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ въ письмѣ къ нѣкоему Боп§’у отъ
16 апрѣля 1807 года Байронъ уже называетъ себя деистомъ: «Я здѣсь окру-
женъ священниками и методистами, но, какъ вы видите, не заразился
ихъ маніей. Я жилъ деистомъ; кѣмъ я умру — я не знаю; однако,
что бы то ни было, гісіепз тогіаг».30-го ноября того же года Байронъ дѣ-
лаетъ слѣдующую отмѣтку въ своемъ дневникѣ: «Я прихожу въ ужасъ
отъ книгъ по религіи, но я чту и люблю Бога, хотя и не раздѣляю ко-
щунственныхъ споровъ сектантовъ и не вѣрю въ ихъ нелѣпыя ереси,
таинства и 39 параграфовъ катехизиса». Отрицая догматизмъ и внѣш-
нюю обрядность, онъ, какъ деистъ, склоненъ отнестись отрицательно
и ко всякой религіи, основанной на откровеніи. «Я не вѣрю ни въ какую
откровенную религію», писалъ онъ Годгсону 13 сентября 1811 года: «по-
тому что такой религіи нѣтъ, и если церковь осуждаетъ меня за это,
то я отдаю себя милосердію Великой Первой Причин ы».
Пушкинъ глубоко заблуждался, называя Байрона «чистымъ аѳеемъ».
- 19 —
Въ дѣйствительности, англійскій поэтъ никогда не былъ атеистомъ и
всегда горячо, и съ полнымъ основаніемъ, возставалъ противъ подоб-
наго взгляда, который не былъ рѣдкостью и въ самой Англіи (ср.,
напримѣръ, его письмо къ Мэррею отъ 12 марта 1814 г.). По всему
складу своей нравственной природы Байронъ такъ же мало былъ
расположенъ къ атеизму, какъ и столь сходный съ нимъ во многихъ
отношеніяхъ Руссо, религіозныя воззрѣнія котораго, очевидно, при-
шлись по душѣ его усердному почитателю. Религія Байрона—та же самая
«естественная религія», основанная, прежде всего, на искреннемъ и глубо-
комъ чувствѣ благоговѣйнаго преклоненія передъ мудрымъ Творцомъ
міра, которую такъ горячо проповѣдовалъ великій женевскій мечтатель.
Отношеніе Байрона къ христіанству также напоминаетъ взгляды
Руссо. У Байрона мы находимъ такое же отрицаніе догматической
стороны христіанства и такое же преклоненіе передъ нравственною его
стороною и личностью его божественнаго Основателя, какъ и у
автора «Исповѣди Савойскаго викарія». (Ср., напримѣръ, «Донъ
Жуанъ», п. XV, строфа 18.) Именно, въ такомъ, а не въ узко церковномъ
смыслѣ, называетъ онъ себя не разъ «очень хорошимъ христіаниномъ»
(Письма къ Томасу Муру отъ 8 марта 1822 г. и 2 апрѣля 1823 г.)
Чрезвычайно занималъ Байрона вопросъ о безсмертіи души, хотя
онъ чувствовалъ здѣсь себя на болѣе зыбкой почвѣ, чѣмъ Руссо, ко-
торый ни на минуту не сомнѣвался въ этомъ безсмертіи. Если въ дѣт-
скихъ своихъ стихотвореніяхъ Байронъ стоитъ еще въ этомъ отношеніи
на церковной точкѣ зрѣнія, то, начиная съ «Молитвы природы» (1806 г.),
онъ изъявляетъ не разъ сомнѣніе въ безсмертіи души и доходитъ до
отрицанія его. На такой точкѣ зрѣнія онъ стоитъ приблизительно до
1814 года. (Ср. «Надпись на могилѣ ньюфаундлэндской собаки», «Чай льдъ-
Гарольдъ», п. II, стр. 4, 53, «Лара» I, 29 и др.) Затѣмъ послѣ долгихъ
и настойчивыхъ размышленій онъ сталъ склоняться къ противополож-
ному мнѣнію. Яркой спиритуалистической окраской отличаются многія
изъ «Еврейскихъ мелодій» (1814—1815 гг.), въ особенности та, которая
начинается стихомъ: «ѴЛіеп соИпезз ѵ/гарз 1Ьіз зиИегіп§ сіау». Осо-
бенно характерна послѣдняя строфа:
Освободившись отъ сѣтей
Его стѣсняющаго праха,
Поднявшись выше всѣхъ страстей—
Любви, вражды, надежды, страха,—•
Онъ *) 'будетъ мыслію летѣть
Надъ всѣмъ, чрезъ все, преградъ не зная,
Забывъ, что значитъ умереть,
И вѣчно въ вѣчности витая...
(Пер. Д. Михаловскаго).
Но если можно думать, что здѣсь Байронъ далъ лишь поэтическое
выраженіе еврейскому спиритуализму, то нѣтъ недостатка въ выра-
*) Т.-е. духъ.
— 20 —
женіи подобныхъ мыслей и въ другихъ случаяхъ, гдѣ Байронъ гово-
ритъ, несомнѣнно, отъ своего лица. Къ этой мысли не разъ онъ возвра-
щается въ двухъ послѣднихъ пѣсняхъ «Чайльдъ-Гарольда» (III, 74
и 90; IV, 155, 164 и сл.), а содержаніе «Манфреда» ему въ значительной
степени продиктовано жаждой безсмертія и тоской по немъ. (Ср. также
«Марино Фальеро» V, 3, «Донъ Жуанъ» III,* 104, «Островъ» II,
16 и мн. др.) Ему кажется «столь же правдоподобнымъ предположить,
что душа вѣчна, какъ и то, что тѣло смертно». (Запись въ дневникѣ
Байрона 1822 г.)
Религіозныя, воззрѣнія Байрона находятся въ самой тѣсной связи
съ его общимъ міропониманіемъ. Съ 1816 г. это послѣднее принимаетъ
рѣшительно пантеистическій оттѣнокъ, который впервые проявляется
у него въ III пѣснѣ «Чайльдъ-Гарольда». Особенно характерны въ этомъ
отношеніи строфы 72—75, гдѣ поэтъ жаждетъ сліянія со всей природой,
часть которой онъ самъ составляетъ. «Развѣ горы, моря, небеса», спра-
шиваетъ онъ: «не суть часть меня самого и моей души, и развѣ я не со-
ставляю части ихъ?» (III, 75). Вся природа является для него одухотворен-
ною^ различіе между матеріей и духомъ какъ бы исчезаетъ. Въ концѣ
пѣсни (стр. 99 и сл.) этотъ пантеизмъ пріобрѣтаетъ, вѣроятно, подъ
вліяніемъ Шелли, съ которымъ сдружился тогда Байронъ, замѣтную
мистическую окраску. Эта окраска, однако, вскорѣ почти исчезла,
такъ какъ мало отвѣчала реальному направленію ума Байрона, но сами
пантеистическія тенденціи остались до конца и могутъ быть прослѣжены
въ произведеніяхъ Байрона въ послѣдніе восемь лѣтъ его жизни вплоть
до поэмы «Островъ». Особенно характерно слѣдующее мѣсто поэмы:
Все духъ одинъ,—долины, горы, воды!
Мертвъ лѣсъ? Безжизненъ хоръ свѣтилъ? Волны
Бездушенъ лепетъ? Въ лонѣ тишины
Безчувственно ль бѣжитъ слеза пещеры?
Всѣ души міра въ алчущія сферы
Нашъ духъ влекутъ, его сосудъ скудельный
Хотятъ разбить,—зовутъ насъ въ безпредѣльный
Вселенскій океанъ!...
(Пер. Вяч. Иванова).
Увлекаясь Спинозой, котораго Байронъ узналъ довольно рано
(сочувственные отзывы о немъ относятся еще къ 1811 году), Байронъ,
вмѣстѣ съ тѣмъ, не довольствуясь его метафизическими разсужденіями,
ищетъ опоры для своего міросозерцанія въ естественно-научныхъ теоріяхъ
своего времени. Онъ хорошо знакомъ съ сочиненіями такихъ ученыхъ,
какъ Лапласъ, Ламаркъ, Кювье, Эразмъ Дарвинъ (дѣдъ великаго
естествоиспытателя) и др. и въ нихъ ищетъ подтвержденія своихъ взгля-
довъ на космосъ и его движущія силы. Съ 1816 г. его начинаютъ замѣтно
интересовать вопросы астрономіи и космогоніи, и онъ щедро разсыпаетъ
въ своихъ произведеніяхъ свои познанія въ этой области. Его увлеченіе
космическими вопросами, начиная съ «Тьмы» (1816 г.), достигли своего
апогея въ «Каинѣ» (1821 г.).
— 21
Исходной точкой его міропониманія является убѣжденіе въ
единствѣ вселенной и признаніе закона сохраненія матеріи. Все, что
существуетъ, не можетъ перестать существовать, а мѣняетъ лишь форму
своего существованія. Поэтому должны быть стерты рѣзкія границы
между жизнью и смертью: съ одной стороны, жизнь есть только види-
мость; съ другой стороны, смерть есть только названіе; та и другая
суть только извѣстныя стадіи присущихъ міру измѣненій. Этотъ законъ
одинаково примѣнимъ какъ къ ничтожному атому, какимъ является
человѣкъ, такъ и ко всему космосу. Планеты, звѣзды и другія небесныя
тѣла также «живутъ» и «умираютъ»,—иначе говоря, претерпѣваютъ
различныя измѣненія и переходы изъ одного состоянія въ другое.
Но космосъ не понимается Байрономъ только матеріально; на-
противъ того, онъ весь живетъ духомъ, матерія одухотворена. Пред-
ставленіе о космосѣ сливается у него съ представленіемъ о Божествѣ,
при чемъ, въ отличіе отъ чистаго пантеизма, это Божество имѣетъ и свое
самостоятельное существованіе. Точно также и человѣческая душа,
разставшись съ тѣлесною оболочкою, сливается съ космическою жизнью,
но въ то же время не лишена и самостоятельнаго бытія *).
Такого болѣе или менѣе стройнаго міросозерцанія Байронъ достигъ
только въ концѣ жизни, придя къ нему путемъ жгучихъ сомнѣній и
мучительныхъ думъ надъ темными загадками бытія, выливавшихся
въ печальные звуки міровой скорби. Не является случайностью то
обстоятельство, что извѣстный поворотъ отъ пессимистическаго на-
строенія и наклонность къ болѣе примиряющему взгляду на жизнь
совпадаютъ какъ разъ съ тѣмъ временемъ, когда его общее міросозерцаніе
начало складываться въ гармоническое цѣлое.
Но міровая скорбь Байрона питалась не только темными загадками
космической жизни, а также и зрѣлищемъ общечеловѣческихъ золъ
и бѣдствій. За великимъ космосомъ слѣдовалъ малый космосъ, гораздо
менѣе совершенный, чѣмъ первый. Это приводитъ насъ къ вопросу объ
общественныхъ и политическихъ убѣжденіяхъ Байрона.
IV.
Призванный на поприще политической дѣятельности уже по своему
общественному положенію, Байронъ еще въ школѣ мечталъ о парла-
ментской карьерѣ, ставя себѣ въ образецъ знаменитаго оратора Фокса.
Сдѣлавшись, по достиженіи совершеннолѣтія, членомъ Палаты лордовъ,
онъ занялъ мѣсто на скамьѣ виговъ. 27 февраля 1812 г., за нѣсколько
дней до выхода изъ печати двухъ первыхъ пѣсенъ «Чайльдъ-Гарольдая,
Байронъ произнесъ свою первую рѣчь въ парламентѣ, посвященную
защитѣ ткачей Ноттингэмскаго округа, обвинявшихся въ безпорядкахъ.
Рѣчь эта имѣла большой внѣшній успѣхъ, но цѣли своей не достигла:
билль о наказаніи смертною казнью ткачей, уличенныхъ въ порчѣ
♦) Ср. МаіИгесі Еітег. Вугоп ипсі сіег Козтоз. НеідеІЬег^ 1912.
— 22 —
фабричныхъ машинъ, прошелъ. Весьма возможно, что именно безре-
зультатность перваго дебюта значительно поохладила парламентское
рвеніе Байрона. Послѣ этого онъ выступалъ на парламентской трибунѣ
всего два раза (21 апрѣля 1812 г. и 1 іюня 1813 г.) и вскорѣ совершенно
распрощался съ нею. Большую роль въ этомъ устраненіи отъ полити-
ческой дѣятельности сыграло высоко развитое чувство независимости,
которое помѣшало ему примкнуть къ программѣ опредѣленной полити-
ческой партіи и подчиниться ея дисциплинѣ. Подобно Данте, онъ
«не терпѣлъ глупое товарищество и хотѣлъ быть партіею самъ по
себѣ».
Почувствовавъ себя тѣсно въ узкой колеѣ практической политики
съ ея нерѣдко мелочными и будничными задачами, неизбѣжно соеди-
ненными съ компромиссами всякаго рода, Байронъ вышелъ на широкую
дорогу политической пропаганды путемъ своего поэтическаго слова.
Байронъ прекрасно сознавалъ, что онъ «рожденъ для оппозиціи».
Живя въ эпоху общественной реакціи, онъ явился краснорѣчивымъ
глашатаемъ тѣхъ началъ свободы, которыя, на его глазахъ, такъ безце-
ремонно всюду попирались. Касалось ли дѣло политики внутренней,
или политики международной—Байронъ неизмѣнно выступалъ закля-
тымъ врагомъ реакціи и всѣхъ ея проявленій. Реакціонное правительство
Англіи, съ королями Георгомъ III и Георгомъ IV во главѣ, дѣлается
постоянною мишенью его колкихъ насмѣшекъ и уничтожающей сатиры
(см. въ особенности «ТИе ігізН Аѵаіаг» и «ТЬе Ѵізіоп о! іисі^етепі»), а
въ «Бронзовомъ вѣкѣ» онъ подвергаетъ ѣдкому осмѣянію реакціонныя
поползновенія владыкъ и правителей Европы, съѣхавшихся на Ве-
ронскій конгрессъ.
Идея политической свободы проходитъ красною нитью черезъ всѣ
его произведенія. Эту идею проводитъ онъ въ самыхъ разнообразныхъ
тонахъ и всѣми возможными способами: грустное раздумье надъ цѣпями,
оковывающими народы, чередуется съ одушевленнымъ панегирикомъ сво-
бодѣ, полная негодованія и озлобленія сатира противъ деспотовъ и
тираніи смѣняется мечтами о другомъ, болѣе идеальномъ порядкѣ вещей.
Въ «Одѣ Венеціи» Байронъ глубоко скорбитъ, что многія государства,
подобно Венеціи, потеряли свободу, и идеализируетъ республику. Орео-
ломъ свободы всегда были окружены въ его глазахъ Соединенные штаты
Сѣв. Америки, и одно время онъ даже мечталъ переселиться въ эту
страну. Вдохновенный гимнъ свободѣ помѣстилъ Байронъ во вступленіи
къ «Шильонскому узнику» (Сонетъ къ Шильонскому замку). Въ стихо-
твореніи «Пророчество Данте» онъ влагаетъ въ уста автора «Божествен-
ной комедіи» жгучія катилинаріи противъ тирановъ и деспотовъ. На-
чиная съ «Чайльдъ-Гарольда», онъ усиленно проповѣдуетъ идею осво-
божденія порабощенныхъ народностей Европы. Наконецъ, «Донъ-Жуанъ»
полонъ идей политическаго радикализма, представляющаго послѣднюю
стадію его политической эволюціи. «Что касается меня», говоритъ
онъ: «то я считаю неограниченнаго самодержца не варваромъ, но го-
раздо хуже варвара. И я хочу сражаться (по крайней мѣрѣ, на словахъ)
— 23 —
со всѣми, кто сражается противъ мысли; а самыми злѣйшими врагами
свободной мысли являются тираны и ихъ наушники. Не знаю, которая
сторона побѣдитъ: но если бы я это и зналъ, это ничуть не помѣшаетъ
моему откровенному, заклятому и явному презрѣнію ко всякаго рода
деспотизму во всякой націи» (IX, 23 и сл). Иныя слова Байрона можно
было бы принять за настоящій призывъ къ революціи: «Мнѣ все кажется,
будто я слышу маленькую птичку, которая поетъ, что народы растутъ .
въ силѣ все болѣе и болѣе. Послѣдняя кляча—и та брыкается, когда
сбруя до крови врѣзывается ей въ кожу и мучитъ болѣе, чѣмъ то позво-
ляютъ почтовыя правила. Толпа также кончаетъ тѣмъ, что устаетъ,
наконецъ, подражать въ терпѣніи Іову. Сначала она начинаетъ роптать
потомъ—клясться, затѣмъ, подобно Давиду, пускаетъ въ великана глад-
кимъ камешкомъ и, наконецъ, хватается за оружіе, какъ послѣднее сред-
ство выведенныхъ изъ терпѣнія людей». («Донъ-Жуанъ», VIII, 50—51.)
Ему хочется «научить самые камни возстать противъ земныхъ тира-
новъ» (ІЬ. VIII, 135).
Байронъ убѣжденъ, что со временемъ свобода должна быть удѣломъ
всѣхъ народовъ; деспотизмъ покажется тогда такою же «допотопною»
стариной, какою кажутся намъ кости мамонта и другихъ чудовищъ
(VIII, 135—137). А въ концѣ поэмы авторъ выражаетъ твердую увѣрен-
ность, что «солнце тираніи заходитъ» (XV, 22).
Непримиримая вражда къ деспотизму и ко всякому стѣсненію сво-
боды представляетъ очень яркую сторону поэзіи Байрона, настолько
яркую, что нѣкоторые критики, какъ Брандесъ, склонны нѣсколько
односторонне, считать радикализмъ жизненнымъ нервомъ всего его
вдохновенія. Не впадая въ такую крайность, мы не можемъ, однако,
не подчеркнуть историческаго значенія его призывовъ къ освобожденію.
По замѣчанію Доннера, онъ «поднялъ пылающій факелъ революціи
и, какъ передовой боецъ радикализма, сдѣлался предтечей тѣхъ
революцій, которыя потрясли Европу въ XIX вѣкѣ, подобно тому,
какъ энциклопедисты были предвѣстниками великой французской ре-
волюціи».
Особенную силу политической роли Байрона придавало то об-
стоятельство, что онъ служилъ свободѣ не только словомъ, но и дѣломъ.
Такъ было и въ Италіи, и въ Греціи. Идеей освобожденія Греціи отъ
турецкаго владычества онъ занятъ былъ всю свою жизнь, начиная съ
перваго путешествія на Востокъ и вплоть до геройской смерти среди
возставшаго народа. Не только итальянцы и греки, но и всѣ другія
народности, кѣмъ-либо притѣсняемыя или угнетаемыя, всегда могли
разсчитывать на самое горячее его сочувствіе.
Поэтому кажется очень страннымъ, на первый взглядъ, тотъ фактъ,
что въ освободительной войнѣ европейскихъ народовъ противъ Наполеона
онъ стоялъ на сторонѣ Бонапарта, а не союзниковъ. Этотъ фактъ, однако,
легко поддается объясненію, разъ мы припомнимъ, что ожесточенная
борьба противъ знаменитаго Священнаго союза, во главѣ котораго стояли
монархи Россіи, Австріи и Пруссіи, составляла одну изъ главныхъ
— 24 —
частей его политической программы. Ему ясны были реакціонныя стремле-
нія пресловутаго союза, въ которомъ онъ усматривалъ лишь систему
политическаго лицемѣрія и деспотизма, орудіе тираніи и анти-рево-
люціонной реакціи.
Извѣстную роль, конечно, сыграло и то громадное обаяніе,
которое личность Наполеона всегда производила на Байрона. Съ дѣт-
скихъ лѣтъ Бонапартъ былъ, по собственному признанію Байрона,
«героемъ его романа», «его маленькимъ идоломъ». Пораженный гран-
діозной личностью геніальнаго корсиканца, его выдающейся энергіей
и силой воли и громкими его дѣлами, Байронъ всю жизнь испытывалъ
къ нему «влеченье, родъ недуга». Крайней индивидуалистъ, прекло-
нявшійся всегда передъ сильными волею, титаническими характерами,
которымъ онъ воздвигъ апоѳеозъ въ своемъ «Манфредѣ», Байронъ не
могъ не залюбоваться такою мощною и рѣзко выдающеюся среди со-
временниковъ индивидуальностью, какою явился Наполеонъ. Въ то же
время, причисляя Наполеона къ лику избранниковъ, «чья грудь опа-
лена желаній бурныхъ зноемъ» («Чайльдъ-Гарольдъ», III), Байронъ
усматривалъ въ немъ психологическое родство съ самимъ собою и съ
своими излюбленными героями, мятежными и неугомонными, которые
«дышатъ борьбой» и «волненій просятъ».
Въ теченіе десяти лѣтъ, начиная съ оды «Къ Наполеону Бонапарту»
(1814) и кончая сатирой «Бронзовый вѣкъ» (1823), имя знаменитаго
завоевателя не сходитъ со страницъ поэтическихъ произведеній Бай-
рона*). Упрямо вѣря въ его геній, поэтъ былъ очень пораженъ
извѣстіемъ объ отреченіи Наполеона. «Я сбитъ съ толку и чувствую
себя совершенно подавленнымъ», записалъ онъ въ своемъ дневникѣ
по этому поводу (9 апрѣля 1814 г.). Это было первое разочарованіе,
за которымъ послѣдовали и другія. Восхищеніе и недовольство, ди-
ѳирамбы и упреки, восхваленія и бичеванія,—все это въ самой при-
чудливой и часто неожиданной смѣси, таковъ общій характеръ цѣлыхъ
стихотвореній и отдѣльныхъ строфъ («Чайльдъ-Гарольдъ», «Бронзо-
вый вѣкъ»), посвященныхъ Байрономъ «герою его романа», одновре-
менно и восхищавшему, и огорчавшему поэта. Личность Наполеона
въ своей, такъ сказать, сущности, сама по себѣ приводила въ полный
восторгъ романтически настроеннаго мечтателя, преданнаго «культу
героевъ» и преклонявшагося передъ титанизмомъ выходящей изъ ряда
вонъ индивидуальности. И въ то же время нѣкоторыя дѣянія Напо-
леона, его поступки и образъ дѣйствій, не согласовавшіеся съ идеальнымъ
представленіемъ объ истинномъ героизмѣ, глубоко огорчали политика
и мыслителя, видѣвшаго въ нихъ противорѣчія дорогимъ ему идеямъ
свободы индивидуальной, общественной и національной. «Увы!—зачѣмъ
шагнулъ онъ черезъ Рубиконъ, черезъ Рубиконъ пробудившихся правъ
♦) «Прощаніе Наполеона» (1815), «Съ французскаго», «Ода, переведенная
съ французскаго» (1816), «Чайльдъ-Гарольдъ», п. III, строфа XXXVII сл.; п. IV,
строфы ЬХХХІХ—ХСІІІ.
— 25 —
человѣка?» съ горечью спрашиваетъ поэтъ въ «Бронзовомъ вѣкѣ», подво-
дящемъ итогъ всѣмъ его отзывамъ о Бонапартѣ. «Ниспосланный ему
свыше геній онъ долженъ былъ бы сдѣлать орудіемъ освобожденія на-
родовъ, а онъ, несчастный, думалъ лишь объ ихъ порабощеніи!» Къ этому
сводятся упреки Байрона своему кумиру, хотя и «поверженному», но
все же остававшемуся для него «богомъ» *).
Такимъ образомъ, поклоняясь Наполеону, или, вѣрнѣе, своему
идеализированному представленію объ его личности, Байронъ ничуть
не измѣнялъ своей общей программѣ политическаго радикализма. Этой
программѣ онъ оставался неизмѣнно вѣрнымъ до конца жизни. «Рожден-
ный для оппозиціи», онъ одною изъ главныхъ своихъ задачъ ставилъ
непримиримую борьбу противъ реакціи своего времени.
Въ этой борьбѣ Байронъ не размѣнивался на мелочь и не впадалъ
въ узкую партійность, но, сообразно съ широкимъ размахомъ своей
натуры, схватывалъ и вѣрно оцѣнивалъ общее положеніе дѣла и стойко
защищалъ все одни и тѣ же основные принципы, отвергаемые совре-
менными ему реальными политиками. Въ блестящей проповѣди этихъ
принциповъ путемъ художественнаго слова и заключалось, прежде
всего, его крупное политическое значеніе.
Неприглядная политическая дѣйствительность, современникомъ
которой онъ былъ, удушливая атмосфера реакціи, не дававшая про-
свѣта и пресѣкавшая всѣ надежды, не могли, съ другой стороны, не
содѣйствовать усиленію того основного настроенія его поэзіи, кото-
рому присваивается обыкновенно названіе «міровой скорби».
V.
Было бы большою ошибкою возводить «міровую скорбь» Байрона
къ какому-нибудь одному источнику и въ особенности къ источнику
такого личнаго, интимнаго характера, какъ неудача въ любви. Нельзя
дѣлать изъ Байрона, съ его кипучей и бурной натурой, слабовольнаго
и сентиментальнаго Вертера, сломившагося подъ тяжестью выпавшей
на его долю несчастной страсти къ очаровательной Лоттѣ. Роль такой
Лотты не могла сыграть въ жизни нашего поэта даже Мэри Чавортъ,
какъ ни сильна была его любовь къ ней. Байронъ не былъ въ состояніи
замкнуться въ узкой сферѣ лишь непосредственно его касавшихся пе-
реживаній. «Міровая скорбь» его—явленіе очень сложное, образовавше-
еся подъ различными вліяніями и питавшееся изъ разнородныхъ
источниковъ. Свою долю внесли здѣсь—и психическій складъ его
личности, и обстоятельства жизни, и направленіе его пытливой мысли,
мучившейся надъ разрѣшеніемъ «проклятыхъ» вопросовъ, и пережи-
ваемый историческій моментъ, оставлявшій въ душѣ идеально на-
*) Подробнѣе объ отношеніяхъ Байрона къ Наполеону см. въ моей статьѣ:
«Наполеонъ и Байронъ», помѣщенной въ сборникѣ «Отечественная война», т. VI
М. 1912.
Исторія западной литературы.
2
— 26 —
строеннаго гуманиста горькій осадокъ недовольства и разочарованія,
и, наконецъ, соотвѣтствующія литературныя вліянія.
Перейдемъ къ этимъ вліяніямъ. Здѣсь необходимо, прежде всего,
затронуть вопросъ о французскихъ предшественникахъ Байрона, и
первое мѣсто должно принадлежать Руссо.
Сходство Байрона съ Руссо было отмѣчено еще современниками
поэта: его родной матерью, Вальтеръ Скоттомъ, г-жею Сталь и др. Правда,
самъ Байронъ возражалъ на подобныя сравненія (см. его письмо къ
матери отъ7 окт. 1808г. и запись егодневника 1821 г. «ЬеИегзапбіоигпаіз»
I, 192—193), но приводимыя имъ доказательства ничуть не убѣдительны:
они касаются различія ихъ по происхожденію и по нѣкоторымъ второ-
степеннымъ свойствамъ—зрѣнію, памяти и т. п. Дѣло же идетъ о глу-
бокомъ сродствѣ ихъ поэтическихъ натуръ и ихъ міропониманія. На-
личность у Байрона энтузіазма по отношенію къ Руссо не подлежитъ
сомнѣнію. Недаромъ же, попавъ въ Швейцарію въ 1816 году, онъ объ-
ѣхалъ все Женевское озеро на лодкѣ съ «Новой Элоизой» въ рукахъ,
перечитывая знаменитый романъ и отмѣчая точность описаній просла-
вленныхъ имъ мѣстъ. Въ третьей части «Чайльдъ-Гарольда» онъ по-
святилъ Руссо нѣсколько вдохновенныхъ строфъ (76—81), характери-
зуя его, какъ пламеннаго пѣвца страсти и мягкой чувствительности
и краснорѣчиваго глашатая свободы.
Этотъ энтузіазмъ былъ результатомъ духовнаго тяготѣнія крупнѣй-
шаго представителя «міровой скорби» къ одному изъ ея родоначальни-
ковъ, мѣтко названному имъ «апостоломъ печали» (іИе арозііе оГ аШі-
сііоп). Между ними было то сродство душъ, то гётевское Ѵ/аЫѵегѵ/апб-
зсИа^і:, которое прочнѣе всякаго внѣшняго и формальнаго сходства
объединяетъ людей на почвѣ однородныхъ стремленій и идеаловъ.
Широкимъ космополитическимъ размахомъ отличается все ихъ міро-
пониманіе, все ихъ творчество. Далекіе отъ какихъ бы то ни было на-
ціональныхъ предразсудковъ и всегда готовые сражаться противъ нихъ,
они постоянно имѣютъ въ виду человѣка вообще, а не представителя
опредѣленной національности. Различіе національностей у нихъ сгла-
живается передъ величіемъ общечеловѣческихъ идеаловъ, которые
они исповѣдуютъ. Оба они гуманисты, исполненные любви къ человѣ-
честву и всегда готовые встать на защиту всѣхъ угнетенныхъ и при-
тѣсняемыхъ и горько оплакивать ихъ несчастія. Оба писателя были
людьми глубоко искренними и горячими поклонниками правды и спра-
ведливости. Поэтому они оба боролись противъ лжи и лицемѣрія въ
обществѣ и литературѣ и входили въ конфликты съ окружающимъ,
подвергаясь преслѣдованіямъ и проклятіямъ.
Троякій культъ личности, чувства и природы, провозглашенный
Руссо, нашелъ у Байрона самый сочувственный отголосокъ. Онъ такой же
крайній индивидуалистъ, какъ женевскій философъ, такой же апологетъ
чувства, такой же поклонникъ природы. Во всѣхъ этихъ отношеніяхъ
онъ идетъ вполнѣ по слѣдамъ, давно уже проложеннымъ авторомъ «Но-
вой Элоизы» и «Эмиля». Какъ индивидуалистъ, онъ, подобно Руссо,
— 27 —
одинъ изъ самыхъ субъективныхъ писателей, всегда ставитъ на первый
планъ свой внутренній міръ и едва ли въ состояніи отрѣшиться вполнѣ
отъ своей личности. Какъ апологетъ чувства, онъ постоянно вращается
въ сферѣ страстей, которыя, подобно Руссо въ его оцѣнкѣ, «дѣлаетъ
очаровательными», почерпая изъ самаго страданія «увлекательное красно-
рѣчіе» («Чайльдъ-Гарольдъ», III, 76). Въ области нравственныхъ вопро-
совъ регуляторомъ является у нихъ обоихъ сердце: его субъективный
произволъ ставится выше общепринятыхъ принциповъ морали. Оба—
враги холодной разсудочности; даже ихъ отвлеченныя разсужденія
проникнуты пламенемъ ихъ пылкаго и нервнаго темперамента.
Наконецъ, отъ Руссо наслѣдуетъ Байронъ и культъ природы со
всѣми его послѣдствіями: эстетическими восторгами на ея лонѣ, тягою
въ деревню изъ «неволи душныхъ городовъ», любовью къ уединенію
«мудрецовъ пустынныхъ», пристрастьемъ ко всему естественному,
первобытному, патріархальному, къ простымъ людямъ и дикимъ
народамъ, отчужденностью отъ сомнительныхъ «благъ» культуры
и т. д.
Сильнаго воздѣйствія со стороны Руссо на Байрона, воздѣйствія,
коренившагося въ значительномъ сходствѣ ихъ психической организаціи,
отрицать никоимъ образомъ нельзя. Англійскій поэтъ выступилъ однимъ
изъ талантливѣйшихъ учениковъ женевскаго мечтателя, перелагавшимъ
въ звучные и полные чаръ поэзіи стихи его оригинальныя идеи, похо-
жія на грезы, и мирныя грезы, потрясавшія сердца и умы. Въ религіи,
морали, политикѣ Байронъ продолжаетъ освободительныя тенденціи
Руссо, самостоятельно перерабатывая ихъ и нерѣдко далеко уходя отъ
своего образца. Если велико было между ними сходство, то велико также
было и ихъ различіе.
Прежде всего, слѣдуетъ замѣтить, что одностороннимъ руссоистомъ
Байронъ никогда не былъ: одновременно онъ долженъ быть названъ
и вольтерьянцемъ. Съ юныхъ лѣтъ онъ былъ усерднымъ читателемъ
Вольтера. Неудивительно поэтому, что въ той же Ш пѣснѣ «Чайльдъ-
Гарольда» вслѣдъ за строфами, посвященными Руссо, слѣдуютъ строфы,
восхваляющія Вольтера, подчеркивающія его борьбу противъ уста-
рѣлыхъ предразсудковъ всякаго рода и «его насмѣшки острой жало»,
блестящій сатирическій талантъ, который былъ особенно симпатиченъ
Байрону. Горячее сердце Руссо, его нѣжную чувствительность и ме-
ланхолическій складъ натуры Байронъ соединялъ съ боевымъ темпе-
раментомъ Вольтера, съ его саркастическимъ разсудкомъ, въ совер-
шенствѣ владѣя главнымъ вольтеровскимъ орудіемъ—ѣдкой ироніей—
и являясь самъ превосходнымъ сатирикомъ.
Другой, болѣе, можетъ быть, правовѣрный ученикъ Руссо, Шато-
бріанъ, въ своихъ «Замогильныхъ запискахъ», упрекалъ Байрона, ко-
тораго онъ любилъ сравнивать съ самимъ собою, именно за то, что тотъ
«вчитался въ Вольтера и подражалъ ему». Шатобріана отпугивалъ
саркастическій умъ англійскаго поэта, чрезвычайно симпатичнаго ему
проявленіями своей «міровой скорби», въ которой онъ увѣренно отмѣ-
2*
— 28 —
чалъ собственное наслѣдіе. «Фонарь, зажженный на моей галльской
лодкѣ, указалъ альбіонскому кораблю путь на моряхъ, донынѣ
неизслѣдованныхъ»—писалъ Шатобріанъ, намекая на своего Ренэ и
на послѣдовавшіе за нимъ типы Байрона.
Дѣйствительно, Ренэ является несомнѣннымъ предшественникомъ
этихъ прославленныхъ типовъ. Эскизъ французскаго писателя, судо-
рожно набросанный немногими рельефными штрихами, превратился
у Байрона въ рядъ болѣе или менѣе законченныхъ картинъ, въ цѣлую
галлерею яркихъ портретовъ, варіирующихъ одинъ и тотъ же основной
типъ «мірового скорбника». Несомнѣнное духовное родство соединяетъ
Ренэ съ Чайльдъ-Гарольдомъ, Конрадомъ, Ларою, Манфредомъ и дру-
гими байроновскими героями, не менѣе субъективными, чѣмъ и герой
Шатобріана. И въ основныхъ чертахъ, и во многихъ подробностяхъ у
байроновскихъ героевъ найдется много сходства съ Ренэ: этс—также
гордые индивидуалисты, вступающіе въ непримиримую войну съ
обществомъ, это—разочарованные страдальцы, не находящіе себѣ
мѣста въ жизни, не способные приноровиться къ обыденнымъ усло-
віямъ существованія, это—непосѣдные скитальцы, ищущіе «по свѣту,
гдѣ оскорбленному есть чувству уголокъ», жаждущіе забыться на
лонѣ природы, среди людей простыхъ, не тронутыхъ той «тлетвор-
ной» цивилизаціей, которая такъ измучила ихъ самихъ. Въ нихъ есть
что-то трагическое: роковая судьба, играющая обыкновенно большую
роль въ ихъ окутанной туманомъ таинственной жизни, ставитъ ихъ
всегда рядомъ съ преступленіемъ, дѣлаетъ ихъ или участниками, или
свидѣтелями его. Безнадежный взглядъ впередъ сочетается у нихъ съ
мучительнымъ раскаяніемъ въ прошломъ.
Руссо, этотъ «апостолъ печали», далъ основной тонъ настроенііо-
Байрона въ такой же мѣрѣ, какъ и Шатобріана. Но нужно имѣть въ
виду, что эти поклонники демократа Руссо были кровные аристократы,
гордые своимъ знатнымъ именемъ и смотрѣвшіе иной разъ свысока на
людскую толпу. Поэтому, скорбь Руссо пріобрѣтаетъ у нихъ своеобраз-
ный отпечатокъ. Шатобріанъ и Байронъ сдѣлались представителями
новаго типа писателей, который появился на свѣтъ только послѣ фран-
цузской революціи и послѣ всего пережитаго вмѣстѣ съ нею, писателей
изъ кающихся дворянъ, идеально настроенныхъ аристократовъ, вырываю-
щихся изъ тѣсныхъ рамокъ узкихъ сословныхъ интересовъ и тяготя-
щихся ихъ цѣпями. Эти аристократическія цѣпи сбросили они съ себя
не въ равной мѣрѣ: традиціи сословнаго аристократизма гораздо болѣе
держали въ плѣну французскаго писателя, тогда какъ англійскій лордъ-
рѣшительнѣе и смѣлѣе вышелъ на дорогу общечеловѣческихъ симпатій
и космополитическихъ интересовъ, хотя порою и отдавалъ дань аристо-
кратическимъ традиціямъ. Въ то же время они радикально разошлись
во многихъ сторонахъ міросозерцанія.
Руссо являлся въ значительной степени двуликимъ Янусомъ, взоры
котораго были одновременно направлены и назадъ, къ «золотому вѣку»,
къ первобытнымъ формамъ жизни и патріархальному укладу, и впе-
— 29 —
редъ—къ осуществленію «земного рая», смѣлыхъ грезъ объ устроеніи
всеобщаго благополучія. Въ его доктринѣ были, несомнѣнно, и реакціон-
ные, и прогрессивные элементы, которые и были использованы его уче-
никами въ тѣхъ и другихъ цѣляхъ. Такимъ образомъ, Шатобріанъ изъ
своего руссоизма- сдѣлалъ орудіе реакціи, а Байронъ—орудіе поли-
тическаго радикализма. Пути ихъ разошлись.
•<- < і. - .
VI.
На ряду съ вліяніемъ выдающихся французскихъ писателей, Байронъ
испытывалъ на себѣ, само собою разумѣется, и воздѣйствіе родной
англійской литературы. Онъ былъ, можно сказать, воспитанъ на англій-
ской литературѣ XVIII вѣка и отлично зналъ писателей этой эпохи.
У нихъ уже онъ встрѣчался съ тѣми сентиментально-индивидуалисти-
ческими и натуралистическими тенденціями, которыя сформировались
въ цѣлую систему у Руссо, стоявшаго, какъ извѣстно, подъ сильнымъ
англійскимъ вліяніемъ. Не прошли, конечно, мимо Байрона незамѣ-
ченными и зародыши романтизма, несомнѣнно, уже проявившіеся въ
этой литературѣ?
Съ перваго взгляда кажется очень страннымъ, что Байронъ былъ
большимъ поклонникомъ такого типичнаго ложноклассика, какимъ
является Александръ Попъ. Извѣстна его энергическая полемика противъ
Баульса, стремившагося развѣнчать этого «великаго поэта разума»,
какъ его называли. Считая Попа образцовымъ писателемъ, Байронъ
не только восхвалялъ его постоянно, но нерѣдко подражалъ ему въ
обоихъ произведеніяхъ и очень охотно цитировалъ его стихи. Прежде
всего, Попъ привлекъ его, какъ авторъ «Дунсіады» и «Опыта о человѣкѣ»,
иначе говоря, какъ сатирикъ и моралистъ. Ему обязанъ Байронъ мно-
гимъ и въ своихъ сатирическихъ выступленіяхъ, и въ своемъ общемъ
•міросозерцаніи. Затѣмъ онъ восхищался стилистическими достоинствами
произведеній Попа — законченностью внѣшней формы, звучностью стиха
и мастерскимъ владѣніемъ риѳмой. Байронъ шелъ и далѣе: онъ призна-
валъ много достоинствъ въ проповѣдуемой Попомъ ложноклассической
теоріи и въ своихъ драмахъ старался придерживаться ея («Марино
Фальеро», «Двое Фоскари» и др.). Но всѣ подобные вкусы Байрона
приходили въ столкновеніе съ романтическою сущностью его природы
и соотвѣтствовавшими ей пріемами творчества. И здѣсь замѣчается
характерная двойственность: конфликтъ его таланта съ искусственными
теоретическими построеніями. Къ счастью, въ громадномъ большинствѣ
случаевъ талантъ его бралъ верхъ, и онъ творилъ, подчиняясь катего-
рическому императиву непосредственнаго импульса, не справляясь
съ Попомъ.
Вліяніе этого ложноклассика смягчалось параллельнымъ вліяніемъ
такъ наз. Оссіана, въ своей поэзіи затрагивавшаго уже совершенно роман-
тическіе мотивы (см. выше, т. I, гл. I). Цѣлый рядъ юношескихъ про-
изведеній Байрона написанъ во вкусѣ оссіановскихъ пѣсенъ, которыя
— 30 —
ставились имъ на одинъ уровень съ гомеровской поэзіей. Въ Оссіана
онъ настолько вчитался и сроднился съ нимъ, что и въ произведеніяхъ
своего зрѣлаго періода онъ нерѣдко, напримѣръ, прилагалъ къ явленіямъ
природы характерные эпитеты, свойственные оссіановской поэзіи.
Но наибольшее воздѣйствіе получилъ, повидимому, Байронъ отъ
талантливѣйшаго англійскаго поэта конца XVIII вѣка—Роберта Бернса
(см. выше, т. I, гл. I). Какъ возродитель англійской лирики, геніаль-
ный поэтъ-самородокъ проложилъ дорогу романтикамъ и сдѣлался
истиннымъ предтечей Байрона, съ которымъ у него было очень многа
точекъ соприкосновенія. Еще Вальтеръ Скоттъ находилъ сходство между
ними «въ глубинѣ поэтическаго чувства, въ умѣньѣ настроить поэзію
въ униссонъ съ общественною мыслью и чувствомъ своего вѣка, въ извѣ-
стной дикости фантазіи» и т. д. Разница въ ихъ общественномъ поло-
женіи (Бернсъ родился крестьяниномъ) не имѣла, по замѣчанію зна-
менитаго романиста, никакого значенія въ моменты истиннаго творче-
ства: «тогда они оба были великими поэтами». Нельзя не признать
родственными ихъ поэтическіе таланты. По вѣрному замѣчанію другого
англійскаго критика, Бернсъ обладалъ такою же необузданною стра-
стностью, такимъ же юморомъ, такою же способностью смѣшенія серьез-
наго и веселаго, такимъ же полнымъ противорѣчія характеромъ, какіе-
наблюдаются и у автора «Чайльдъ-Гарольда» и «Донъ-Жуана».
Черезъ два года послѣ смерти Бернса, а именно въ 1798 году, по-
явился въ печати сборникъ стихотвореній подъ заглавіемъ «Лирическія
баллады», составленный двумя молодыми поэтами—Вортсвортомъ и
Кольриджемъ. Съ этого сборника англичане ведутъ начало своей ро-
мантической школы, первыхъ представителей которой (указанныхъ
поэтовъ и третьяго—Соути) называютъ «лэкистами», или «озерными
поэтами» (см. выше, т. I, гл. X). Байронъ, несомнѣнно, сходился съ лэки-
стами въ основныхъ своихъ настроеніяхъ романтизма, но относился
къ нимъ съ большимъ предубѣжденіемъ изъ-за разницы въ политиче-
скихъ и общественныхъ убѣжденіяхъ. Но въ чисто литературной области
между ними было гораздо больше сходства.
Талантливѣйшимъ изъ лэкистовъ былъ, безспорно, Вортсвортъ,
достигшій большей популярности въ Англіи, чѣмъ самъ Байронъ. Явля-
ясь воплощеніемъ различныхъ сторонъ англійскаго національнаго
характера, оба поэта стояли на двухъ противоположныхъ полюсахъ.
Байронъ олицетворялъ собою мятежные, бурные и протестующіе ин-
стинкты, входящіе въ составъ національнаго характера британца съ
его культомъ свободы, чувствомъ личной независимости и страстью
странствовать по сушѣ и морямъ. Вортсвортъ явился олицетвореніемъ
другихъ чертъ англичанина: его консерватизма, привязанности къ
домашнему очагу, его корректности и религіозности, его довольства
устроенною имъ себѣ разумною и комфортабельною жизнью.
При всемъ контрастѣ, между двумя поэтами были и точки сопри-
косновенія. Важнѣйшая изъ нихъ—ихъ отношенія къ природѣ. Ворт-
свортъ, страстный ея поклонникъ, оказался превосходнымъ живописцемъ
— 31 —
англійскаго ландшафта, обнаруживая при этомъ нѣкоторую склон-
ность къ пантеистическому міросозерцанію. Въ этомъ отношеніи
Вортсвортъ, бывшій на двадцать лѣтъ старше Байрона, оказалъ извѣ-
стное вліяніе на своего младшаго собрата. Самъ Вортсвортъ ука-
зывалъ въ «Чайльдъ-Гарольдѣ» мѣста, навѣянныя его поэзіей. Байрона
предупредилъ Вортсвортъ также и своимъ субъективизмомъ, постоян-
нымъ отраженіемъ своего внутренняго міра въ разнообразныхъ поэти-
ческихъ образахъ.
Что касается до двухъ другихъ членовъ поэтическаго тріумвирата
лэкистовъ, то и они оказали извѣстное вліяніе на Байрона. Кольриджъ
далъ примѣръ прекрасныхъ описаній моря, а у Соути наблюдается то
пристрастіе къ экзотическимъ, особенно восточнымъ, сюжетамъ и къ
изображенію далекихъ странъ, которое играетъ такую роль у автора
«Чайльдъ-Гарольда» и поэмъ изъ восточной жизни.
Съ другими представителями англійскаго романтизма—В. Скоттомъ,
Томасомъ Муромъ и Шелли—Байронъ находился въ дружескихъ отно-
шеніяхъ. Зачитываясь романами В. Скотта, онъ въ то же время восхи-
щался его поэмами: «Пѣснь послѣдняго минестреля», «Марміонъ», «Дѣва
озера» и др. Всѣ эти поэмы послужили образцомъ для Байрона, когда
онъ выступилъ со своими т. н. лирико-эпическими поэмами въ родѣ
«Гяура», «Абидосской невѣсты», «Осады Коринѳа» и т. д. Съ юности
Байронъ привыкъ высоко цѣнить Мура, какъ замѣчательнаго лирика
и отчасти вдохновлялся имъ въ своихъ «Часахъ досуга». Подъ несо-
мнѣннымъ вліяніемъ «крошки Тома»,—какъ любилъ онъ по-пріятельски
называть Мура, намекая на его маленькій ростъ,—былъ Байронъ въ
«Еврейскихъ мелодіяхъ», навѣянныхъ «Ирландскими мелодіями» его
друга. Что касается вліянія высокоталантливаго Шелли, бывшаго на
четыре года моложе Байрона, то оно труднѣе поддается учету, и
вопросъ о степени этого вліянія рѣшается изслѣдователями весьма
различно. Вь общемъ, однако, можно считать установленнымъ, что
совмѣстная жизнь обоихъ поэтовъ въ Швейцаріи лѣтомъ 1816 г.,
а затѣмъ встрѣчи въ Италіи очень сблизили ихъ и оставили слѣды
въ ихъ творчествѣ. Воздѣйствіе со стороны Шелли шло, главнымъ
образомъ, въ области общаго міросозерцанія и отношенія къ природѣ,
проникнутаго пантеистическимъ энтузіазмомъ.
VII.
Байронъ началъ писать стихи еще на школьной скамьѣ: сначала
въ Гарроу, гдѣ онъ учился въ колледжѣ, а затѣмъ въ Кембриджѣ, когда
онъ сдѣлался студентомъ университета. Къ 1806 году въ его поэтиче-
скомъ портфелѣ накопилось уже столько плодовъ его юнаго вдохновенія,
что онъ почувствовалъ потребность подѣлиться ими съ другими. Послѣ
нѣсколькихъ попытокъ изданій, не поступившихъ въ продажу, и пе-
ремѣнивъ нѣсколько заглавій, Байронъ выпустилъ въ 1807 году свои
«Часы досуга».
— 32 —
Въ общемъ, юношескія произведенія Байрона очень напоминаютъ
т. н. «лицейскія» стихотворенія Пушкина. Въ обоихъ случаяхъ мы на-
блюдаемъ большую начитанность ихъ молодыхъ авторовъ, а вмѣстѣ
съ тѣмъ—отсутствіе самостоятельности и желаніе поддѣлаться подъ стиль
самыхъ разнообразныхъ авторовъ, древнихъ и новыхъ. Школьныя впе-
чатлѣнія всякаго рода и отраженіе юношескихъ увлеченій также нахо-
дятъ себѣ здѣсь мѣсто. Но вмѣстѣ съ тѣмъ слѣдуетъ замѣтить, что
изъ-подъ груды заимствованнаго и подражательнаго начинаетъ выдѣ-
ляться и собственный оригинальный образъ поэта съ его наклонностью
къ пессимистической оцѣнкѣ жизни и первыми предвѣстниками бу-
дущей «міровой скорби».
Принятое, въ общемъ, сочувственно критикою, первое произведеніе
Байрона подверглось, однако, крайне придирчивой и грубой оцѣнкѣ
на страницахъ «Эдинбургскаго Обозрѣнія» (февраль 1808 г.) въ анонимной
статьѣ, написанной лордомъ Брумомъ. Эта оскорбительная критика,
произведшая самое тяжелое впечатлѣніе на юнаго автора, разбудила
дремавшія въ немъ выдающіяся способности сатирика. Задуманная
имъ нѣсколько раньше сатира была теперь переработана, увеличена
болѣе, чѣмъ вдвое, и издана (въ мартѣ 1809г.)подъ заглавіемъ: «Англій-
скіе барды и шотландскіе критики». Успѣхъ новаго произведенія мо-
лодого поэта былъ огромный: въ теченіе короткаго времени понадоби-
лось четыре изданія.
Идя по слѣдамъ Попа и его «Дунсіады», Байронъ прогонялъ здѣсь
сквозь строй своей ироніи и сарказма всѣхъ представителей тогдашней
литературы, относясь къ нимъ вполнѣ отрицательно, никого не щадя
и рубя съ плеча направо и налѣво. Англійская литература переживала
тогда переходное время: романтическое движеніе хотя уже и обозна-
чилось, но не сдѣлалось еще господствующимъ, и пути его далеко не
были ясны; новое и не вполнѣ еще сложившееся прихотливо смѣши-
валось съ старымъ и отжившимъ. Молодой поэтъ самъ не могъ хоро-
шенько разобраться въ сложныхъ явленіяхъ окружающей литературы,
даже и въ такихъ, которыя, въ сущности, сходились съ его соб-
ственными стремленіями. Поэтому для всѣхъ поэтовъ «озерной школы»
онъ не находитъ ничего, кромѣ словъ рѣзкаго осужденія и ѣдкой
насмѣшки. Досталось здѣсь также В. Скотту и Томасу Муру. Но
особенно обрушился юный сатирикъ на «Эдинбургское Обозрѣніе» и его
критиковъ.
Впослѣдствіи Байронъ называлъ свою юношескую сатиру «жалкимъ
памятникомъ слѣпого гнѣва и несправедливаго озлобленія» и приказалъ
уничтожить уже напечатанное пятое изданіе. Но задорная сатира сдѣлала
свое дѣло. Она дала ему возможность проявить превосходныя литера-
турныя дарованія: оригинальность и смѣлость мысли, ювеналовскую
силу негодованія, блестящее остроуміе, мастерское чередованіе тона
сатирическаго съ лирическимъ и отличное владѣніе стихомъ.
Заключительная строфа „СЬіІсіе Нагоісі’з Ріідгітаде** Байрона,
(факсимиле рукописи).
, ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ*.
ІІЗД. т-ва „МІРЪ".
— 33 —
Этой сатирой Байронъ завоевалъ себѣ имя. Всѣмъ стало ясно, что
въ его лицѣ народилась новая и очень крупная литературная сила.
• Нѣсколько мѣсяцевъ спустя послѣ изданія «Англійскихъ бар-
довъ и шотландскихъ критиковъ» Байронъ покинулъ свой наслѣд-
ственный замокъ (Ньюстедское аббатство), гдѣ онъ прожилъ нѣкото-
рое время разставшись съ Кембриджемъ и его университетомъ, и отпра-
вился (2 іюля 1809 г.) въ давно задуманное путешествіе на сказочный
и столь обаятельный для романтическаго воображенія Востокъ. Его
путь лежалъ черезъ Португалію и Испанію. Въ Гибралтарѣ онъ
сѣлъ на корабль, который доставилъ его на Мальту, а отсюда къ
берегамъ Албаніи. Двѣ зимы онъ провелъ въ Аѳинахъ, посѣтилъ Кон-
стантинополь и объѣздилъ всю Грецію. Все путешествіе продолжалось
два года: въ іюлѣ 1811 г. Байронъ вернулся на родину.
Поэтическимъ плодомъ этого путешествія были двѣ первыя пѣсни
«Паломничества Чайльдъ-Гарольда», изданныя въ мартѣ 1812 г. и
имѣвшія поразительный успѣхъ (въ 1819 г. было сдѣлано уже 11-е
изданіе).
Въ лицѣ своего героя Байронъ пустилъ въ обращеніе новый ва-
ріантъ стараго литературнаго типа, разочарованнаго скорбника, уже
представленнаго фигурами Сенъ-Прэ, Вертера, Ренэ и др. Всего болѣе
у него сходства съ шатобріановскимъ героемъ, къ которому онъ всего
ближе и по времени. Подобно Ренэ, Чайльдъ-Гарольдъ—скучающій и
не находящій ни въ чемъ себѣ призванія дворянинъ, блуждающій по
свѣту и встрѣчающій себЬ всюду лишь новую пищу для меланхоліи.
Это также выброшенный изъ колеи гуманистъ, сбитый съ толку тягост-
ными впечатлѣніями жизни, преждевременно растерявшій свои надежды
и томящійся по идеалу. Но, признавая сходство, не слѣдуетъ упускать
изъ виду и различія. Неизбѣжность этого различія станетъ намъ
совершенно понятной, если мы прибавимъ, что оба типа—глубоко субъ-
ективны. Поэтому, насколько Байронъ отличался отъ Шатобріана,
настолько же его двойникъ—Чайльдъ-Гарольдъ—различествовалъ отъ
двойника французскаго писателя—Ренэ.
Чайльдъ-Гарольдъ былъ, дѣйствительно, двойникомъ Байрона.
Поэтъ до такой степени сливался со своимъ героемъ, что первоначально
назвалъ его Вигип’омъ, т.-е. древнѣйшей формой имени своего рода.
Затѣмъ, очевидно, испугавшись того, что публика можетъ отождествить
его съ героемъ и подойти слишкомъ близко къ его интимной жизни,—
имя ВигшГа онъ замѣнилъ именемъ Гарольда. «Паломничество Чайльдъ-
Гарольда» есть, въ сущности, не что иное, какъ поэтическій дневникъ.
Его нужно читать съ біографіей поэта и его письмами и дневниками
въ рукахъ. Тогда окажется, что не только онъ разсказываетъ здѣсь,
шагъ за шагомъ, въ послѣдовательности, дѣйствительно соотвѣт-
ствующей ходу фактовъ, все свое путешествіе на Востокъ, но и
дѣлаетъ своего Чайльдъ-Гарольда выразителемъ тѣхъ же мыслей,
чувствъ и настроеній, которыми полны его письма и дневники за эти
годы.
— 34 —
Правда, въ началѣ поэмы Байронъ пытается дать своему герою
объективное существованіе, обособить отъ себя, представляя его просто-
на-просто пресытившимся человѣкомъ, испившимъ до дна, «въ кругу
развратниковъ и въ обществѣ блудницъ», чашу чувственныхъ насла-
жденій и оставшимся неудовлетвореннымъ и скучающимъ. А такъ какъ
пресыщенье «приноситъ мукъ немало», то
Въ краю родномъ Гарольду тѣсно стало.
«Объятый тоской» и готовый «скрыться даже въ адъ», онъ и напра-
вляется «въ путь далекій». Такимъ вульгарнымъ и зауряднымъ, ничего
общаго съ настоящею «міровою скорбью» не имѣющимъ типомъ былъ
задуманъ герой «Паломничества». Однако, отправивъ его въ путешествіе,
Байронъ какъ бы совершенно забываетъ о первоначальномъ замыслѣ,
субъективизмъ беретъ верхъ, и герой сливается съ личностью автора.
И по мѣрѣ того какъ скрытый за нимъ Байронъ все болѣе и болѣе вы-
ступаетъ на первый планъ, характеръ Чайльдъ-Гарольда углубляется
и пріобрѣтаетъ болѣе общечеловѣческое значеніе. Мы начинаемъ видѣть
въ немъ человѣка умнаго, благороднаго, гуманнаго, вступившаго въ
міръ съ лучіііими идеальными стремленіями, но отступившаго въ ужасѣ
отъ испорченности человѣка, отъ суетности и ничтожества его стремле-
ній, отъ господства зла, пошлости, неправды и насилій въ мірѣ. Это
заставляетъ его бѣжать изъ человѣческаго общества, искать успокоенія
на лонѣ природы и среди первобытныхъ, еще не испорченныхъ преврат-
ной культурой племенъ.
Роскошныя картины юга, снятыя съ натуры и вставленныя въ одухо-
творенную рамку лирическихъ отступленій, историческихъ воспоми-
наній и остроумныхъ размышленій,—проходятъ передъ глазами чи-
тателя непрерывной и блестящей панорамой. Лиссабонъ, Цинтра, Севилья,
Кадиксъ составляютъ тотъ фонъ, на канвѣ котораго авторъ вышиваетъ
свои лирическіе узоры въ первой пѣснѣ. А во второй пѣснѣ такимъ фономъ
служатъ картины Албаніи и Греціи. Всѣ эти мѣстности описаны волшеб-
ною кистью крупнаго художника слова, соперничающаго съ живописцемъ
въ изобразительной силѣ.
> Казалось, описательная поэзія отжила свое время. Но Байронъ
вдохнулъ въ нее новую жизнь, пропитавъ ее насквозь лиризмомъ и
связавъ съ переживаніями тонко чувствующаго сердца и глубоко вни-
кающаго ума. Чайльдъ-Гарольдъ реагируетъ на каждое полученное
извнѣ впечатлѣніе со свойственною ему нервною страстностью и роемъ
возникающихъ у него мыслей и чувствъ бросаетъ цѣлый снопъ лучей
на предметъ, привлекшій его вниманіе. И тогда оживаютъ развалины,
возстаютъ тѣни прошлаго, и протекшая жизнь трепещетъ и бьется.
Таковы его, по выраженію Спасовича, «помазанные елеемъ исторіи»
пейзажи Греціи, которой принадлежитъ господствующее мѣсто въ этой
части «Паломничества». «Кладбищемъ разрушенія» представляется ему
нѣкогда славная и могучая Эллада, колыбель европейской цивилизаціи.
— 35 —
Зрѣлище ея развалинъ питаетъ его меланхолію и поддерживаетъ его
міровую скорбь, заставляя приходить къ печальному выводу:
Такъ гибнетъ все безъ состраданья!
Однако, за меланхолическимъ созерцателемъ чувствуется борецъ,
думающій объ активномъ вмѣшательствѣ въ жизнь для осуществленія
своихъ не погребенныхъ еще окончательно идеаловъ.
Поэтому, идея свободы проникаетъ обѣ первыхъ пѣсни «Чайльдъ-
Гарольда» съ начала до конца. Путешествуя по Испаніи, этому «пре-
красному краю любви и славы», какъ онъ выражается, онъ призываетъ
испанцевъ къ поголовному возстанію противъ грознаго чужеземнаго
врага («Чайльдъ-Гарольдъ», I, 37), а бродя по развалинамъ Греціи,
онъ не перестаетъ метать громы въ поработителей древней Эллады и
также призываетъ ея сыновъ къ возстанію:
Сыны рабовъ! не знаете вы что ли,
Что плѣнные оковы сами рвутъ,
Когда ихъ вдохновляетъ голосъ воли?
Ни Франція, ни Русь васъ не спасутъ...
VIII.
Съ возвращеніемъ на родину начался новый періодъ въ жизни
Байрона, заключающій въ себѣ около пяти лѣтъ (съ іюля 1811 до весны
1816 г.), періодъ литературнаго и свѣтскаго тріумфа и крайне раз-
сѣянной жизни въ аристократическихъ кругахъ Лондона, походившей
на какой-то бѣшеный карнавалъ. За этимъ опьяняющимъ карнаваломъ
вскорѣ, однако, послѣдовало суровое отрезвленіе. Несчастная же-
нитьба на миссъ Мильбэнкъ, ссора съ женою и разъѣздъ вооружили
противъ Байрона вліятельные круги англійской аристократіи и сдѣ-
лали его жизнь на родинѣ нестерпимой.
По мѣрѣ накопленія «ума холодныхъ наблюденій и сердца горест-
ныхъ замѣтъ», настроеніе Байрона становится все болѣе мрачнымъ.
Вмѣстѣ съ личными разочарованіями и общее положеніе дѣлъ, характе-
ризовавшееся усиленіемъ европейской реакціи, способствовало углу-
бленію его пессимизма. Этотъ періодъ болѣе всего находитъ поэтиче-
ское отраженіе въ созданіи такъ называемыхъ лирико-эпическихъ поэмъ.
Рядъ ихъ открывается «Гяуромъ», который былъ напечатанъ въ іюнѣ
1813 г. Въ ноябрѣ того же года за нимъ послѣдовала «Абидосская
невѣста». Въ февралѣ 1814 г. былъ изданъ «Корсаръ» и въ августѣ
того же года «Лара». Наконецъ, въ февралѣ 1816 года появились
«Осада Коринѳа» и «Паризина».
Всѣ эти поэмы объединены между собою глубоко трагическимъ
содержаніемъ и скорбнымъ настроеніемъ. Мягкія, хотя и подернутыя
печалью картины двухъ первыхъ пѣсенъ «Чайльдъ-Гарольда», съ ихъ
бодрящимъ призывомъ къ свободѣ и мерцающей надеждой на лучшее
будущее, смѣнились картинами, полными ужаса, мрака и отчаянія.
— 36 —
Воображеніе автора съ особенною любовью останавливается здѣсь
на потрясающихъ моментахъ человѣческой жизни: убійствахъ, кровавыхъ
схваткахъ, осадахъ, пожарахъ, пыткахъ, кораблекрушеніяхъ и т. д.
Безысходное отчаяніе, адская злоба, безграничная ненависть, непри-
миримая вражда, ненасытная мстительность, сатанинская гордость,
непоколебимое упорство, неумолимая борьба не на жизнь, а на смерть—
вотъ чувства и положенія, которыя находятъ здѣсь преимущественно
свое отраженіе. Не будь примиряющихъ картинъ природы, набросан-
ныхъ съ обычнымъ мастерствомъ, да мягко-очерченныхъ и закутанныхъ
въ идеальную дымку женскихъ характеровъ,—впечатлѣніе отъ этихъ
поэмъ, благодаря накопленнымъ въ нихъ ужасамъ и преступленіямъ
въ романтическомъ вкусѣ, было бы почти анти-художественнымъ. Это
Анна-Изабелла Байронуь,
жена поэта. Съ гравюры V/. Еіпдеп’а
романтическое тяготѣніе къ страшно-
му и таинственному, неизбѣжно ве-
дущее за собою наклонность къ мело-
драматическимъ эффектамъ, является
причиною того, что лирико-эпическія
поэмы кажутся намъ въ настоящее
время едва ли не наиболѣе устарѣ-
лыми изъ всего поэтическаго наслѣд-
ства автора «Манфреда», «Каина» и
«Донъ-Жуана». Но въ свое время,
отвѣчая вкусамъ момента, онѣ были,
пожалуй, наиболѣе популярными и
имѣли шумный успѣхъ.
Во всѣхъ этихъ поэмахъ центръ
тяжести лежитъ въ изображеніи ду-
шевныхъ мукъ ихъ героя, предста-
вляющаго новую ступень въ развитіи
байроническаго типа мірового скорб-
ника. Мягкій и гуманный Чайльдъ
•Гарольдъ, плакавшій горькими слезами, но не терявшій надежды,
уступаетъ мѣсто озлобленному и огрубѣлому отщепенцу отъ людского
общества, съ которымъ онъ ведетъ непримиримую вражду. Часто
это—разбойникъ или морской пиратъ, родной братъ Карлу Мору,
этому первому типу «благороднаго» разбойника, который дѣлается
имъ изъ-за идейныхъ побужденій, вступая въ борьбу съ окружающимъ
развращеннымъ обществомъ и прибѣгая къ пріемамъ физическаго воз-
дѣйствія на него и насильственнаго вмѣшательства въ теченіе дѣлъ.
Всѣ эти байроновскіе благородные разбойники и близкіе имъ по
духу типы отмѣчены однѣми и тѣми же основными чертами. Это—люди
^большой силы воли и желѣзнаго характера, безстрашные и смѣлые,
презирающіе смерть; каждый изъ нихъ, подобно лермонтовскому мцыри
«обняться съ бурей былъ бы радъ». Всѣ они—безпріютные скитальцы,
мрачные, разочарованные, таинственные. Они бѣжали изъ культурнаго
европейскаго общества, не вынеся его низкопоклонства, рабства, пош-
— 37 —
лости и пустоты, и ищутъ себѣ пріюта среди нетронутыхъ цивилизаціей
народовъ, гдѣ чувствуютъ себя, лучше. Ихъ прошлое окутано туманомъ
таинственности: они и отъ людей страдали, и сами, можетъ быть, пре-
ступили нравственный законъ; надъ ними «тяготитъ преступленіе
или друзей клевета ядовитая». Поэтому они враждуютъ не только съ об-
ществомъ, но и сами съ собою, обуреваемые глубокимъ внутреннимъ
разладомъ, недовольствомъ, сожалѣніемъ, раскаяніемъ, безысходной
тоской. Ихъ души «упитаны страданьями», «томятся долго и безмолвно»,
пока не дождутся «смертнаго часа», пока не уподобятся «кубку смертиг
яда полному». Одинокими угрюмыми страдальцами, съ вѣчно-нахму-
реннымъ блѣднымъ челомъ, изборожденнымъ преждевременными мор-
щинами, и тлѣющими подъ пепломъ вынужденнаго равнодушія пла-
менными страстями,—проходятъ они передъ нами, не гнушаясь, при
случаѣ, принимать эффектныя позы и порисоваться своею загадоч-
ностью. Но страданіями своими они не любятъ ни съ кѣмъ дѣлиться:
только любовь,—безъ которой они не видятъ никакого смысла въ
существованіи,—заставляетъ ихъ изливать душу любимой женщинѣ.
Но и любовь ихъ обыкновенно слагается трагически: либо они губятъ
свою возлюбленную, либо гибнутъ сами. Очень характерною чертою
ихъ является безпощадная мстительность: «ни единой обиды» они не
забываютъ.
Группа «восточныхъ» поэмъ свидѣтельствуетъ о несомнѣнномъ
художественномъ успѣхѣ Байрона. Онѣ являлись отголосками впечатлѣ-
ній поэта, испытанныхъ во время путешествія и примыкаютъ тѣснѣй-
шимъ образомъ ко II пѣснѣ «Чайльдъ-Гарольда», которая описывала
Албанію и Грецію. И здѣсь большую роль играетъ интересъ географи-
ческій и этнографическій. Восточный колоритъ этихъ поэмъ, составля-
вшій предметъ особенныхъ заботъ поэта, выдержанъ имъ съ большимъ
искусствомъ, свидѣтельствуя на каждомъ шагу о личныхъ наблюденіяхъ
и впечатлѣніяхъ. Рядомъ съ картинами природы и экзотической
жизни начинаютъ появляться и художественно созданные типы. Если
Чайльдъ-Гарольдъ былъ лишь маской, изъ-за которой постоянно вы-
глядывало лицо автора, не обладавшаго еще умѣньемъ объективировать
свое настроеніе и свой душевный міръ въ рельефномъ художественномъ
образѣ, то въ «восточныхъ» поэмахъ мы встрѣчаемъ уже цѣлый рядъ
характеровъ мужскихъ и женскихъ, которые, при всемъ своемъ общемъ
сходствѣ, все же заключаютъ въ себѣ и личныя индивидуальныя черты,
придающія имъ поэтическую жизнеспособность, и запечатлѣваются
въ памяти со свойственной имъ своеобразной физіономіей.
Онѣ, конечно, богаты и лиризмомъ; устами героя говоритъ нерѣдко
самъ поэтъ, иной разъ почти сливающійся съ его душевнымъ обликомъ,
но все же, при всемъ своемъ субъективномъ значеніи, эти герои ведутъ
и отдѣльное отъ автора самостоятельное существованіе. Недаромъ
Пушкинъ замѣтилъ, что чтеніе «Корсара» показало ему вполнѣ величіе
поэтическаго генія Байрона.
Къ «восточнымъ» поэмамъ примыкаютъ во всѣхъ отношеніяхъ, за
— 38 —
исключеніемъ мѣста дѣйствія, еще двѣ поэмы: «Лара» (написанная
раньше «Осады Коринѳа») и «Паризина».
Поэма «Лара» была задумана первоначально, какъ продолженіе
«Корсара»: подъ видомъ таинственнаго графа Лары читатель долженъ
былъ встрѣтить вновь уже знакомаго Конрада, судьба котораго оста-
лась неизвѣстной. При дальнѣйшей работѣ надъ поэмой, герой ея раз-
вился въ болѣе самостоятельный типъ, что, повидимому, и заставило
Байрона вычеркнуть въ новыхъ изданіяхъ то мѣсто изъ предисловія
къ первому изданію, гдѣ дѣлался намекъ на возможность отождествле-
нія Лары съ Конрадомъ. Дѣйствительно, Лара представляетъ нѣкоторый
шагъ впередъ въ развитіи байроническаго типа, являясь звеномъ между
типомъ «благороднаго разбойника», съ одной стороны, и типомъ Ман-
фреда—съ другой. Это уже не первобытный человѣкъ, въ родѣ Селима и
Конрада, находящихъ удовлетвореніе въ раздольѣ некультурной жизни
и порвавшихъ связь съ цивилизованнымъ міромъ: Лара—мыслитель и
мудрецъ, для котораго книги и природа дороже людей. Эта фаустов-
ская черта уже сближаетъ Лару съ Манфредомъ, котораго напоминаетъ
и намекъ на близость къ міру духовъ:
Онъ межъ людей—къ людскимъ страданьямъ нѣмъ,
Бродилъ, какъ духъ, утратившій эдемъ.
Сравненіе съ падшимъ ангеломъ заключаетъ естественно характери-
стику этого сатанинскаго и титаническаго типа, вновь намѣренно
закутаннаго въ туманъ загадочности и необъяснимости. Прошлое его
закрыто покровомъ тайны, приподнять который никто не осмѣли-
вается. Рискнувшій сдѣлать этоЭццелинъ гибнетъ, и молва приписываетъ
его смерть Ларѣ. Феодальный судъ требуетъ его къ отвѣту, но тотъ
становится во главѣ своихъ крестьянъ, только что имъ освобожденныхъ.
Ихъ нестройныя полчища вскорѣ побѣждены, Лара смертельно раненъ
и умираетъ на рукахъ своего пажа Каледа, подъ видомъ котораго скры-
вается его возлюбленная. За нимъ быстро слѣдуетъ и ея чередъ.
Такъ, въ обликѣ Лары смутно и загадочно соединяются черты
«благороднаго разбойника» и безжалостнаго мстителя, съ чертами гу-
маннаго свободолюбца, жаднаго къ знанію мыслителя и глубоко разо-
чарованнаго человѣка*).
Наконецъ, и послѣдняя изъ поэмъ этого цикла «Паризина» основана
также на мести. Сюжетъ заимствованъ изъ хроники феррарскаго двора
герцоговъ д’Эсте и напоминаетъ печальную исторію Франчески да Римини
и Паоло Малатеста, описанную Дантомъ. Прекрасная Паризина дѣ-
лается женою Азо д’Эсте, хотя она была невѣстою его побочнаго сына,
Гуго. Любовь ея, продолжающаяся и послѣ замужества, приводитъ
къ роковой развязкѣ. Азо мститъ смертью: Гуго казненъ, а Паризина
♦) Подробнѣе см. въ моемъ предисловіи къ поэмѣ «Лара», помѣщенномъ въ
иллюстрированномъ изданіи сочиненій Байрона (Брокгауза-Ефрона, подъ ред.
С. А. Венгерова, т. II).
— 39 —
исчезаетъ изъ среды живущихъ. Но месть эта не проходитъ для него
даромъ, какъ не прошла она даромъ для гяура: жизнь его становится
безотрадной.
«Паризина» принадлежитъ къ числу наиболѣе законченныхъ и
совершенныхъ произведеній Байрона. Въ сравненіи съ предыдущими
поэмами, она проще и трогательнѣе по содержанію и менѣе страдаетъ
отъ страсти поэта къ черезчуръ эффектнымъ и, такъ сказать, кричащимъ
положеніямъ. Талантъ поэта начинаетъ достигать полнаго своего раз-
витія.
На ряду съ подобными поэмами, болѣе или менѣе проникнутыми
лиризмомъ, Байронъ уже въ эти годы своей жизни (1812—1816) выка-
зываетъ блестящій талантъ въ области чистой лирики. Объ этомъ свидѣ-
тельствуютъ стихотворенія въ честь неизвѣстной женщины, скрытой
подъ условнымъ именемъ «Тирзы», изданныя весною 1812 г., а также
и знаменитыя «Еврейскія мелодіи», появившіяся три года спустя
(весной 1815 г.). Необыкновенная искренность тона, глубина пережи-
ваній и неподражаемая прелесть ихъ поэтическаго выраженія ставятъ
лирику Байрона на одно изъ первыхъ мѣстъ въ этой области. «Еврейскія
мелодіи», написанныя на библейскія темы, обнаруживаютъ, въ то же
время, громадное умѣнье поэта проникнуть въ духъ древней еврейской
поэзіи и воспроизвести его въ такомъ совершенствѣ, въ какомъ онъ не
изображался ни однимъ изъ современныхъ поэтовъ.
Байронъ приближался къ тому пункту своего поэтическаго раз-
витія, который можно характеризовать словами: «на высотѣ».
IX.
Въ апрѣлѣ 1816 г. Байронъ вторично покинулъ свою родину и,
на этотъ разъ, навсегда. Онъ порвалъ съ женою, порвалъ и съ англій-
скимъ обществомъ и уѣхалъ глубоко удрученнымъ и потрясеннымъ,
въ конецъ измученнымъ всѣмъ тѣмъ, что ему пришлось переиспытать
и передумать въ годы своей лондонской жизни. Наростаніе пессимизма
и настроенія «міровой скорби» мы уже отмѣтили въ его произведеніяхъ
этой поры.
Своего кульминаціоннаго пункта это .настроеніе достигло въ Швей-
царіи, куда Байронъ прибылъ въ концѣ мая 1816 г. Въ теченіе пяти
мѣсяцевъ, проведенныхъ въ этой странѣ, поэтъ написалъ III пѣснь
«Чайльдъ-Гарольда», поэму «Шильонскій узникъ», стихотворенія «Сонъ»,
«Тьма», «Прометей» и, наконецъ, драматическую поэму «Манфредъ»
(законченную уже въ Италіи).
Стихотвореніе «Тьма» даетъ общій тонъ творчеству Байрона въ
эти мѣсяцы. Это—мрачная и мастерски нарисованная картина грядущей
всеобщей смерти, которая грозитъ землѣ въ случаѣ потери солнцемъ
его свѣтовой и тепловой энергіи. Не всемірную тьму послѣднихъ
часовъ жизни человѣчества на землѣ, а тьму мрачнаго подземелья,
созданнаго человѣческими руками, выводитъ Байронъ въ «Шильон-
— 40 —
скомъ узникѣ». Человѣкъ является уже здѣсь жертвою не внѣш-
нихъ космическихъ причинъ и міровыхъ переворотовъ, а злой воли
людей, которые безжалостно мучатъ себѣ подобныхъ. Печальная
повѣсть несчастнаго Бонивара исполнена истиннаго драматизма и про-
изводитъ потрясающее впечатлѣніе. Описаніе жестокаго лишенія сво-
боды превращается въ горячій протестъ противъ притѣснителей и де-
спотовъ, преступно распоряжающихся чужою жизнью. Основная идея
поэмы хорошо подчеркнута предпосланнымъ ей «Сонетомъ къ Шильон-
скому замку», который, къ сожалѣнію, былъ опущенъ Жуковскимъ
въ его мастерскомъ переводѣ. Это—возвеличеніе свободы, которая, какъ
«духъ вѣчной мысли», «горитъ всего свѣтлѣй во тьмѣ темницъ». Правда,
Бониваръ сломился подъ тяжестью обрушившагося на него несчастья
и, покидая тюрьму, даже «вздохнулъ» о ней. Но изъ этого ничуть не
слѣдуетъ, будто Байронъ проповѣдуетъ здѣсь смиреніе. Напротивъ
того, онъ какъ будто хочетъ сказать: «посмотрите, какъ деспотизмъ и
насиліе искажаютъ человѣческую личность, какъ они подавляютъ въ
человѣкѣ драгоцѣннѣйшее его достояніе—стремленіе къ личной неза-
висимости!»
Что Байронъ былъ далекъ отъ смиренія, видно и изъ стихотворенія
«Прометей», возникшаго почти одновременно съ «Шильонскимъ узникомъ».
Греческій титанъ выставляется образцомъ и символомъ всего человѣ-
чества, обреченнаго на страданія, но стойко выносящаго свою судьбу.
Не пассивное примиреніе съ судьбою, какъ у Бонивара, а активное
вмѣшательство въ жизнь въ цѣляхъ ея улучшенія выставляется здѣсь
заслугой Прометея. Онъ намъ завѣщалъ «мощный примѣръ»—
Въ отпорѣ стойкомъ злобѣ дикой
И въ твердости души великой,
.Сломить которой не могли
Всѣ грозы неба и земли.
(Пер. В, Маркова).
Отъ титана Прометея Байронъ вскорѣ переходитъ къ другому ти-
тану, созданному его воображеніемъ,—Манфреду. Его предвѣщаютъ
послѣднія строки глубоко прочувствованнаго стихотворенія «Сонъ»,
гдѣ Байронъ бросаетъ ретроспективный взглядъ на свою любовь къ
Мэри Чавортъ:
Вершины горъ ему друзьями были,
Съ звѣздами, съ вольнымъ геніемъ вселенной
Онъ велъ бесѣды. И они учили
Его волшебству чаръ своихъ. Широко
Предъ нимъ была раскрыта книга ночи.
Онъ бездны голосамъ внималъ, вѣщавшимъ
О чудесахъ и тайнахъ...
(Пер. Н. Минскаго).
Мысль о поэмѣ «Манфредъ» возникла у Байрона подъ непосредствен-
нымъ впечатлѣніемъ альпійской природы во время путешествія среди
вершинъ и долинъ бернскихъ Альпъ въ сентябрѣ 1816 г. Тогда же, пола-
— 41 —
гаютъ біографы, были написаны два первыхъ дѣйствія. Необычайно
свѣжія краски, которыми рисуются картины величественнаго горнаго
міра, служатъ косвеннымъ подтвержденіемъ этого предположенія. Третій
актъ былъ написанъ позже, уже въ Венеціи, въ февралѣ 1817 г.
Грандіозной личности полу-демона и полу-титана Манфреда, какъ
нельзя болѣе, соотвѣтствуетъ величественная обстановка альпійскаго
ландшафта съ его поднимающимися къ небу снѣговыми горами, без-
брежными морями вѣчныхъ льдовъ, съ его стремнинами, водопадами,
пропастями и т. д. Байронъ проявляетъ себя превосходнымъ живопис-
цемъ той самой альпійской природы, любить которую призывалъ его
неизмѣнный вдохновитель Руссо. Байронъ переноситъ читателя въ
чистый воздухъ альпійскихъ вершинъ, заставляетъ прислушаться къ
паденію лавинъ и шуму водопадовъ, приглядѣться къ переливу лучей и
красокъ при закатѣ солнца, къ радугѣ въ брызгахъ воды и т. д. И
читателю хочется воскликнуть вмѣстѣ съ Манфредомъ:
Какъ прекрасенъ,
Какъ царственно-прекрасенъ міръ земной,
Какъ величавъ во всѣхъ своихъ явленіяхъ!
На ряду съ могучими впечатлѣніями отъ несравненныхъ красотъ
швейцарской природы, при созданіи «Манфреда» существенную роль,
по признанію поэта, сыграли его собственныя переживанія подъ свѣ-
жимъ впечатлѣніемъ только что выстраданной имъ семейной и обществен-
ной катастрофы въ отечествѣ. Яркій свѣтъ на его душевное состояніе
проливаютъ заключительныя строки того путевого дневника, который
велъ онъ во время упомянутаго путешествія по бернскимъ Альпамъ:
«Я люблю природу и поклоняюсь красотѣ. Я могу переносить уста-
лость и лишеніе; я созерцалъ рядъ удивительнѣйшихъ видовъ, какіе
только существуютъ. Но, при всемъ этомъ, горькія думы, въ особенности
о недавнихъ и ожидающихъ меня впереди семейныхъ невзгодахъ, кото-
рыя будутъ неразлучны теперь со мною во всю жизнь, овладѣвали мною
и здѣсь; ни мелодія пастуха, ни грохотъ лавины, ни водопадъ, гора, лед-
никъ, лѣсъ или облако не могли облегчить бремя, нависшее надъ моимъ
сердцемъ, ни помочь мнѣ утратить сознаніе моей несчастной личности
среди величія, мощи и славы вокругъ меня и надо мною».
Такъ и Манфредъ не находитъ себѣ исцѣленія на лонѣ природы, какъ
ни чаруетъ его она своими красотами; и если онъ жаждетъ лишь воз-
можности забыться, изгладить изъ памяти всѣ ужасныя впечатлѣнія
прошлаго, то въ этихъ словахъ слышатся отголоски подобнаго же стре-
мленія самого поэта, измученнаго печальными призраками пережитого
и перечувствованнаго. «Манфредъ», какъ и предыдущія произведенія
поэта, полонъ лирическихъ изліяній, а въ героѣ найдется много чертъ,
роднящихъ его съ самимъ авторомъ.
Но личныя впечатлѣнія являются только исходнымъ пунктомъ
для созданія иного, опоэтизированнаго и гиперболически-преувели-
ченнаго образа полу-человѣка, полу-бога. На основѣ ЬеіітоНѵ’а
Исторія западной литературы.
3
— 42 —
личныхъ переживаній разыгрывается грандіозная симфонія общечело-
вѣческаго интереса, входитъ въ оборотъ міровой литературы новый
выразительный и яркій типъ.
Свою долю вліянія оказали и литературные источники. При пер-
вомъ появленіи поэмы всѣмъ бросилось въ глаза сходство ея героя съ
Фаустомъ. Одни сближали «Манфреда» съ «Фаустомъ» Марло, другіе съ
«Фаустомъ» Гёте. Нѣмецкій поэтъ замѣчалъ: «Байронъ взялъ моего
Фауста и извлекъ изъ него самую иппохондрическую и странную пищу;
онъ воспользовался оригинально соотвѣтствующими его цѣлямъ моти-
вами, такъ что ни одинъ изъ нихъ не остался тѣмъ же; поэтому невозможно
достаточно надивиться его уму». Хотя Байронъ энергически отрицалъ
свою зависимость отъ Марло или Гёте, но вмѣстѣ съ тѣмъ признавался,
что онъ былъ пораженъ гётевскимъ «Фаустомъ», который былъ переве-
денъ ему «ѵіѵаѵосе» другомъ его Льюисомъ въ 1816 году въ мѣстечкѣ Ко-
лонъ и, близъ Женевы. Объ этомъ свидѣтельствуетъ уже первый монологъ
Манфреда, весьма похожій на начало гётевской трагедіи. Подобно Фа-
усту, Манфредъ разочарованъ въ наукѣ, предается магіи и вызываетъ
духовъ. Но на этомъ сходство почти и кончается. Фаустъ Гёте—чело-
вѣкъ слабой воли, отданный во власть своимъ страстямъ и падающій
въ трепетѣ передъ самимъ же имъ вызваннымъ Духомъ Земли. Не та-
ковъ Манфредъ. Съ вызываемыми духами онъ обращается повелительно
и гордо, называя ихъ своими рабами, а когда онъ нисходитъ въ адъ,
чтобы вызвать призракъ любимой Астарты, то никакія угрозы не мо-
гутъ заставить его преклонить колѣни передъ Ариманомъ. Сами духи
удивляются его самообладанію, которое не покидаетъ его до самой смерти.
Вліяніе Гёте осложняется вліяніемъ другихъ писателей, и типъ
Манфреда пріобрѣтаетъ собственную индивидуальную окраску. Можно
отмѣтить вліяніе Эсхила, Шекспира и Мильтона. По признанію
Байрона, эсхиловскій «Прометей» увлекалъ его еще на школьной
скамьѣ. «Прометей, — замѣчалъ онъ впослѣдствіи, — до такой сте-
пени наполнялъ мой умъ, что я легко могу представить себѣ вліяніе
этой трагедіи на все, что когда-либо я написалъ». Въ Женевѣ Шелли
переводилъ Байрону «Прометея» прямо съ греческаго подлинника.
Къ этому же времени относится упомянутое выше стихотвореніе, по-
священное Прометею.
Прометеевскія черты свойственны, несомнѣнно, Манфреду, кото-
рый выступаетъ передъ нами полу-титаномъ, полу-богомъ и обладаетъ
сверхчеловѣческою силою воли. Въ томъ же направленіи шло и вліяніе
образа мильтоновскаго Сатаны, возникшаго также не безъ воздѣйствія
греческаго трагика. Въ ббльшей степени, чѣмъ Лара, Манфредъ похожъ
на падшаго ангела и представляетъ какъ бы переходную ступень къ тому
типу Люцифера, который впослѣдствіи Байронъ разработалъ въ «Каинѣ»,
и опять-таки подъ сильнѣйшимъ вліяніемъ «Потеряннаго рая».
Если все бунтарское и мятежное, что есть въ Манфредѣ, всего есте-
ственнѣе возвести къ Прометею и мильтоновскому Сатанѣ, то глубо-
кое разочарованіе въ жизни и состояніе безнадежнаго пессимизма сбли-
— 43 —
жаютъ байроновскаго героя съ Гамлетомъ. Манфредъ часто, чуть не
дословно, повторяетъ Гамлета и въ низкой оцѣнкѣ человѣческой жизни,
и въ постоянныхъ мысляхъ о смерти, и въ горькихъ думахъ надъ тщет-
ностью человѣческихъ усилій достигнуть лучшей доли.
Такимъ образомъ, типъ Манфреда является очень сложнымъ и
очень богатымъ внутреннимъ содержаніемъ. Прометеевскія черты осо-
бенно отличаютъ Манфреда отъ Фауста. Нельзя не залюбоваться кра-
сотой этой мощной личности, опирающейся исключительно на самое
себя. Манфредъ—воплощеніе крайняго индивидуализма, превышающаго
мѣру человѣческихъ силъ.
Но титаническія черты Манфреда не должны скрывать отъ насъ его
человѣческаго значенія. Этотъ типъ представляетъ новую ступень въ
развитіи байроновскаго міросозерцанія, поскольку оно отражалось въ
создаваемыхъ имъ типахъ.
У Манфреда уже нѣтъ враждебнаго отношенія къ людямъ,
нѣтъ мстительности, дѣятельнаго озлобленія. Вражда замѣняется
безразличіемъ и равнодушіемъ. Переборовъ въ себѣ всѣ анти-гу-
манныя чувства, такъ противорѣчившія его идеалистической и
благородной основѣ, скорбникъ теперь замыкается въ самомъ себѣ, дохо-
дитъ до полнаго равнодушія къ обществу и молча страдаетъ, гордый и
непреклонный въ своемъ одиночествѣ, порвавъ послѣднія нити, которыя
связывали его съ людьми, и думая лишь «о забвеніи, о самозабвеніи»,
какъ о послѣднемъ прибѣжищѣ измученной въ конецъ души.
Дальше этого итти было нельзя. Дѣйствительно, въ творчествѣ
Байрона мы вскорѣ начинаемъ замѣчать поворотъ къ болѣе утѣшитель-
ному исходу. Начинаетъ приходить къ концу романтическій періодъ
творчества Байрона. Послѣдней данью ему является IV пѣснь «Чайльдъ
Гарольда», которую мы разсмотримъ вмѣстѣ съ III пѣснью, написанной
нѣсколько ранѣе.
X.
Какъ только Байронъ, уѣхавъ изъ Англіи, вновь ступилъ на путь
паломника, онъ вспомнилъ своего «Чайльдъ-Гарольда». Въ началѣ мая
онъ началъ и 27 іюня 1816 года кончилъ (въ Уши, близъ Лозанны)
III пѣснь «Чайльдъ-Гарольда»,одновременно съ«Шильонскимъ узникомъ».
И въ новой пѣснѣ поэма сохранила форму путевого дневника въ стихахъ,
передающаго непосредственныя впечатлѣнія автора въ его странствіяхъ
по Рейну и въ Швейцаріи. Это, такъ сказать, моментальные снимки съ
тѣхъ мѣстностей, по которымъ проѣзжалъ поэтъ,—снимки, сопровождае-
мые многочисленными лирическими отступленіями и разсужденіями
на различныя темы.
Пережитая недавно Байрономъ семейная трагедія прежде всего на-
ходитъ здѣсь выраженіе. Третья пѣснь какъ начинается, такъ и оканчи-
вается прочувствованнымъ обращеніемъ къ отнятой у него дочери Адѣ,
рисуя Байрона въ еще неизвѣстной намъ роли нѣжнаго отца. Этэ обра-
щеніе придаетъ какой-то особый колоритъ новому этапу странствій
3*
— 44 —
«паломника», колоритъ мягкой грусти, меланхолической мечтательности,,
горькаго раздумья, лишь изрѣдка прерываемыхъ потрясающими душу
воплями.
И здѣсь Чайльдъ-Гарольдъ лишь прозрачная маска автора, которой
онъ придерживается въ самомъ началѣ, чтобы вскорѣ совсѣмъ сбросить ее
съ себя. Все испытанное имъ въ Англіи, тяжелая семейная драма, ли-
шеніе дочери, разрывъ съ обществомъ,—все это подлило много горечи въ
его и безъ того отравленную душу. Его скорбь и пессимизмъ усилились.
Не романтическимъ юношей, неопытнымъ и порывистымъ, выступаетъ-
здѣсь онъ, а человѣкомъ, много пережившимъ и испытавшимъ, усталымъ,
жаждущимъ исцѣленія, которое ему не дается:
Я буду пѣть, стремясь найти забвенье,
Мою тоску стараясь заглушить.
(Пер. П. Козлова.)
Этого исцѣленія онъ ищетъ, прежде всего, въ сближеніи съ природой..
Любовь къ ней, стремленіе бѣжать отъ людей на ея лоно и найти въ ней
источникъ жизни—основная черта этихъ лѣтъ жизни Байрона. Съ тѣмъ
же мастерствомъ, какъ и въ двухъ первыхъ пѣсняхъ, живописуетъ
здѣсь Байронъ природу въ самыхъ разнообразныхъ явленіяхъ. Самыя
воззрѣнія его на природу расширяются и углубляются, принимая
пантеистическій оттѣнокъ. Поэтъ желаетъ слиться съ природой, часть
которой онъ самъ составляетъ; природа для него не мертва: она
живетъ, мыслитъ и чувствуетъ. Возможно, что такое отношеніе къ при-
родѣ сложилось у Байрона, хотя бы отчасти, подъ вліяніемъ общенія съ-
Шелли.
Швейцарія даетъ возможность Байрону проявить въ полномъ блескѣ-
его описательный талантъ. Въ центрѣ стоятъ картины Женевскаго озера
и его окрестностей, попутно онъ даетъ характеристики любимыхъ писа-
телей, имена которыхъ связаны съ этимъ озеромъ. Всего болѣе стрсфъ—
вдохновенныхъ и мѣткихъ—удѣляется Руссо, поклонникомъ котораго-
былъ, какъ уже знаемъ, англійскій поэтъ.
Но Швейцарія была для Байрона лишь промежуточной станціей
напутавъ Италію.Въ началѣ ноября 1816 года онъ достигъ (черезъ Миланъ-
и Верону) «царицы Адріатики» — Венеціи, гдѣ прожилъ около трехъ лѣтъ.
Весною 1817 года Байронъ, въ сообществѣ съ другомъ своимъ Гобгоузомъ,
товарищемъ его перваго странствованія на Востокъ, совершилъ путе-
шествіе въ Римъ. Результатомъ перваго знакомства съ Италіей явилась-
IV пѣснь «Чайльдъ-Гарольда» (написанная въ іюнѣ и іюлѣ того же года).
Байронъ теперь сбрасываетъ окончательно со своихъ плечъ плащъ-
Чайльдъ-Гарольда, о чемъ прямо заявляетъ въ посвященіи этой пѣсни
Гобгоузу. Если герой его, по выраженію поэта, обращается въ ничто,
то личность Байрона рисуется здѣсь во весь ростъ. Италія и самъ
авторъ — вотъ два героя этой послѣдней пѣсни «Чайльдъ-Гарольда».
Байронъ былъ очарованъ Италіей, и описаніе ея, подъ его руками,
превращается въ восторженный гимнъ ея природѣ, искусству и лите-
ратурѣ. Онъ рисуетъ картины итальянской природы, даетъ описаніе:
— 45 —
знаменитыхъ произведеній искусства (Венеры Медицейской, умираю-
щаго гладіатора, храма св. Петра и т. д.) и удѣляетъ много мѣста итальян-
ской литературѣ. Ни одинъ изъ великихъ писателей Италіи не остается
здѣсь не упомянутымъ: каждому посвящается по нѣскольку прочувство-
ванныхъ строфъ, и передъ читателемъ проходятъ выпуклыя характери-
стики Данта, Петрарки, Боккаччьо, Аріосто, Тассо и др. Съ особеннымъ
-сочувствіемъ говорится объ авторѣ «Освобожденнаго Іерусалима», столь
же знаменитомъ своими талантами, какъ и несчастьями. Ему посвятилъ
Байронъ и отдѣльное прочувствованное стихотвореніе «Жалоба Тасса»,
написанное немного ранѣе (въ апрѣлѣ 1817 г.)*).
Горько оплакиваетъ Байронъ судьбу Италіи, изнывавшей подъ чуже-
земнымъ игомъ. Освобожденіе этой прекрасной страны становится столь
же близкимъ его сердцу, какъ и свобода Греціи. Свою преданность идеѣ
освобожденія Италіи Байронъ доказалъ близкимъ участіемъ въ заговорѣ
такъ наз. карбонаріевъ (см. выше).
Италія является настоящей героиней IV пѣсни «Чайльдъ-Гарольда»;
но на ряду съ нею вырисовывается образъ и самого Байрона.
Манфредовское настроеніе продолжается и здѣсь. Тоска Байрона
все болѣе и болѣе смѣняется «міровою скорбью», личное горе и несчастье
-тонутъ въ морѣ общечеловѣческихъ страданій и золъ. Особенно харак-
терна 126-ая строфа: «Наша жизнь фальшивая природа; она не входитъ
въ общую гармонію созданія. Странный приговоръ произнесенъ надъ
нами; на насъ лежитъ неизгладимое пятно грѣха. Жизнь похожа на
широколиственное ядовитое дерево; его корни—это земля, его листья и
вѣтви—небеса, съ которыхъ, какъ роса, падаютъ на человѣка всѣ не-
счастья: болѣзни, смерть, рабство, всѣ бѣды, которыя мы видимъ и, что
още хуже, бѣды, которыя для насъ незримы и которыя заставляютъ
трепетать нашу неизлечимую душу подъ ударами вѣчно-юной печали».
Но при всей глубинѣ его «міровой скорби», все же болѣе отрадные
звуки порою раздаются въ его поэмѣ. Словно свѣтлый лучъ ворвался
въ мрачную тюрьму и пронизалъ ея безпросвѣтную тьму. Жизнь печальна,
наши радости отравлены, но не все еще потеряно, пока человѣкъ одаренъ
божественной силой разума, и пока его мысль и геній могутъ царить
надъ міромъ. Байронъ глубоко вѣритъ въ прочность побѣдъ и завоеваній
этой мысли. «Будемъ смѣлы», восклицаетъ онъ: «будемъ смѣлы въ нашихъ
мысляхъ; постыдно было бы отступать отъ нашихъ правъ на мышленіе.
Мысль—это наше послѣднее и единственное убѣжище,
такъ какъ она всегда будетъ принадлежать намъ».
Эта идея проникаетъ IV пѣснь «Чайльдъ-Гарольда» съ начала до
конца, являясь какъ бы прелюдіей къ тому апоѳеозу разума, который
впослѣдствіи онъ воздвигаетъ въ «Каинѣ». Рядомъ со свободою мысли
•онъ ставитъ и свободу политическую и попрежнему мечетъ острыя стрѣлы
*) Объ этомъ произведеніи см. мое предисловіе въ иллюстрированномъ изданіи
Байрона, подъ ред. С. А. Венгерова («Библіотека великихъ писателей» Брокгауза-
Ефрона).
— 46 —
во всѣхъ притѣснителей и тирановъ и прославляетъ людей въ родѣ Ва-
шингтона.
Правы критики, считающіе IV пѣснь «Чайльдъ-Гарольда» послѣд-
нимъ плодомъ чисто романтическихъ вдохновеній Байрона. Въ Италіи,
ярко начинаетъ проявляться другая сторона его колоссальнаго таланта—
его склонность къ реалистическому творчеству, тѣсно связанная съ сати-
рическими тенденціями.
XI.
Прежде чѣмъ IV пѣснь «Чайльдъ-Гарольда» получила оконча-
тельную отдѣлку, Байронъ въ нѣсколько дней (осенью 1817 г.) написалъ
произведеніе, которое составило настоящую эру въ его творчествѣ.
Это была «венеціанская повѣсть»—«Беппо».
Принимаясь за чтеніе «Беппо» непосредственно вслѣдъ за«Чайльдъ-
Гарольдомъ», мы какъ бы вступаемъ въ совершенно новый міръ, не
имѣющій ничего общаго съ прежнимъ, уже знакомымъ намъ. Нѣтъ
и помину о «міровой скорби», нѣтъ ничего похожаго на излюбленный
нашимъ поэтомъ типъ гордаго и разочарованнаго страдальца. Въ та-
лантѣ Байрона неожиданно открывается совершенно новая сторона:
умѣнье изображать остроумно и увлекательно будничную дѣйствитель-
ность, неистощимый запасъ смѣха, шутокъ и изобрѣтательности по
части всякаго рода комическихъ положеній и выходокъ. Здѣсь столько
шаловливаго юмора, столько бойкаго реализма, столько почти гого-
левскаго умѣнья подмѣтить «пошлость пошлаго человѣка», что съ
перваго раза трудно повѣрить, чтобы эта поэма была написана тѣмъ
же самымъ перомъ, которое только что такъ глубоко анализировала
безпросвѣтный мракъ души Манфреда.
Только послѣ изданія «Беппо» (въ февралѣ 1818 г.) сдѣлалось яс-
нымъ, что Байронъ далеко еще не сказалъ своего послѣдняго словаг
что все, написанное имъ до тѣхъ поръ, представляло лишь одну сторону
его могучаго и разносторонняго таланта.
Повѣсть открывается бойкой картиной венеціанскаго карнавала,,
который рисуется здѣсь со всѣмъ его безудержнымъ весельемъ, опьяняю-
щею чувственностью и легкостью нравовъ. На этомъ фонѣ выри-
совываются фигуры главныхъ дѣйствующихъ лицъ: венеціанки Лаурыг
ея обожателя, молодого графа, и ея мужа Беппо, своимъ внезапнымъ
появленіемъ смущающаго влюбленную парочку, но затѣмъ устраиваю-
щаго все къ общему благополучію. Байронъ указалъ (въ письмѣ къ
своему издателю Мэррею), что сюжетъ дало ему дѣйствительное вене-
ціанское происшествіе. И сама повѣсть свидѣтельствуетъ на каждомъ
шагу, что Байронъ рисовалъ здѣсь съ находившейся передъ его гла-
зами венеціанской дѣйствительности. Какъ непосредственное отраженіе
реальнаго міра, повѣсть эта является предшественницей тѣхъ кар-
тинъ дѣйствительности, которыя онъ вскорѣ сталъ рисовать въ своемъ
«Донъ-Жуанѣ». Знаменитое произведеніе было начато черезъ нѣсколько-
— 47 —
мѣсяцевъ послѣ появленія «Беппо» въ печати, въ то же время, когда
онъ писалъ поэму «Мазепа».
Названная поэма напоминаетъ «Шильонскаго узника» и передаетъ
эпизодъ изъ юности гетмана, разсказанный Вольтеромъ въ «Исторіи
Карла XII». Въ обоихъ случаяхъ герои поставлены въ такое крити-
ческое положеніе, что ничего не могутъ предпринять для своего спасе-
нія: Бониваръ прикованъ въ подземельѣ, а Мазепа, по приказанію
вельможи, въ жену котораго онъ былъ влюбленъ, привязанъ навзничь
нагимъ къ спинѣ степного коня, который мчится, какъ ураганъ. Описа-
ніе этого бѣшенаго бѣга представляетъ одну изъ прекраснѣйшихъ
страницъ творчества Байрона. Это рядъ потрясающихъ моментовъ,
все болѣе и болѣе усиливающихъ трагизмъ положенія несчастнаго,
пока скакунъ не издыхаетъ отъ усталости, и пока Мазепа не приходитъ
въ сознаніе въ хатѣ спасшаго его казака.
Герой разсказа болѣе, чѣмъ шильонскій узникъ, напоминаетъ излю-
бленный Байрономъ въ его лирико-эпическихъ поэмахъ типъ: этс—силь-
ная личность, исполненная могучей энергіи, крайняя въ любви и злобѣ
и не забывающая «ни единой обиды». Мазепа жестоко отомстилъ врагу:
На мѣстѣ томъ, гдѣ замокъ былъ,
Подъемныхъ нѣтъ уже мостовъ,
Оградъ, рѣшетокъ, стѣнъ и рвовъ,
Тамъ нивы всѣ истреблены...
Но отъ своихъ предшественниковъ Мазепа унаслѣдовалъ только
мстительность и силу характера; разочарованіе же ихъ и раздвоеніе
ему совершенно несвойственно. Явно, что Байронъ въ это время вы-
ступалъ все болѣе и болѣе на путь объективнаго творчества.
Извѣстно, что жизнь Байрона въ Венеціи была временемъ чувствен-
наго угара и низменныхъ любовныхъ связей, преждевременно его со-
старившихъ. Изъ этого омута онъ, къ счастью, былъ спасенъ искрен-
ней и глубокой любовью къ графинѣ Терезѣ Гвиччіоли, которая заняла
выдающееся мѣсто въ жизни поэта. Вслѣдъ за графиней онъ пересе-
ляется въ Равенну. Къ этому времени были уже написаны четыре
пѣсни «Донъ-Жуана», за которыми стали слѣдовать постепенно и другія.
Излюбленной литературной формой Байрона въ послѣдніе годы его
жизни дѣлаются двѣ: сатира и драма. Къ «Донъ-Жуану», въ кото-
ромъ сатирическій элементъ стоитъ едва ли не на первомъ планѣ, при-
мыкаютъ и настоящія сатиры, какъ «Видѣніе Суда» и «Бронзовый
вѣкъ». Но особенно охотно прибѣгаетъ теперь Байронъ къ драматиче-
ской формѣ.
Драмы Байрона могутъ быть подѣлены на три группы. Первую
составляютъ историческія пьесы: «Марино Фальеро», «Сарда-
напалъ», «Двое Фоскари»; ко второй относятся пьесы метафизи-
ческія, мистеріи «Каинъ» и «Небо и Земля»; пьесамъ третьей группы
подобаетъ названіе романтическихъ: таковы «Вернеръ» и «Пре-
ображенный уродъ».
Въ историческихъ драмахъ Байронъ придерживался ложноклас-
— 48 —
сической теоріи и въ угоду ей насиловалъ свой природный геній, кото-
рый не могъ не чувствовать себя стѣсненнымъ въ оковахъ точно регла-
ментированныхъ правилъ. Гёте прямо удивлялся той легкости, съ какою
авторъ «Манфреда», не признававшій надъ собою никакихъ законовъ
и правилъ, надѣлъ на себя добровольно заржавѣвшія путы «трехъ
единствъ». Въ результатѣ получились пьесы, довольно слабыя въ драмати-
ческомъ отношеніи, страдающія длиннотами и извѣстною монотонностью.
Таковы его трагедіи изъ венеціанской исторіи: «Марино Фальеро» и «Двое
Фоскари». Положительной стороною ихъ является яркое воспроизве-
деніе прошлаго Венеціи, психологическая тонкость нѣкоторыхъ хара-
ктеристикъ и прелесть отдѣльныхъ мѣстъ. Но въ нихъ какъ разъ отсут-
ствуетъ та могучая сила, тотъ^орлиный’полетъ, которыми такъ восхи-
щался въ его поэзіи одинъ
изъ французскихъ поклон-
никовъ Байрона — Ламар-
тинъ.
Гораздо выше въ худо-
жественномъ отношеніи тра-
гедія «Сарданапалъ» (напи-
сана и издана въ 1821 г.),
посвященная Гёте, «какъ
дань уваженія литератур-
наго вассала своему лен-
ному господину». Въ ней
обращаетъ на себя внима-
ніе прекрасно обрисован-
ный характеръ Сарданапа-
ла. О вѣрности исторіи не
могло быть и рѣчи на томъ '
основаніи, что личность
этого восточнаго властителя
является и загадочной, и
даже мало удостовѣренной,
самый широкій просторъ.
Графиня Тереза Гвиччіоли.
Съ гравюры Т. Ьеап’а.
Поэтому фантазіи поэта представлялся
И вотъ, подъ его руками, ассирійскій царь обратился въ одинъ изъ
варіантовъ излюбленнаго Байрономъ типа «мірового скорбника». Это
вновь—самоувѣренный индивидуалистъ, но индивидуалистъ смягчив-
шійся, разслабѣвшій и ударившійся въ безудержный эпикуреизмъ.
Единственнымъ извиненіемъ для себя онъ считаетъ только то, что
его «грѣхи происходили всѣ отъ мягкости душевной». Когда все потеряно,
Сарданапалъ съ удивительнымъ спокойствіемъ и бодростью духа рѣ-
шается на самоубійство. Изъ устъ его не слетаетъ ни одной жалобы,
ни одного стона; его печалитъ одна только неблагодарность его поддан-
ныхъ, возставшихъ противъ него, несмотря на то, что онъ имъ далъ
«покой и счастье».
Весь характеръ Сарданапала задуманъ очень оригинально и вы-
— 49 —
полненъ психологически вѣрно. Въ галлереѣ байроновскихъ героевъ
ему принадлежитъ одно изъ первыхъ мѣстъ: немногіе изъ нихъ описаны
съ такою всесторонностью и ясностью.
Многіе критики, въ особенности нѣмецкіе (напримѣръ, Эльце, Ве-
сгенгольцъ, Краузе и др.), стараются истолковать «Сарданапала» авто-
біографически, усматривая въ героѣ—самого автора, и въ Миррѣ—
графиню Гвиччіоли. Подобный взглядъ, однако, является чистымъ
заблужденіемъ. Правда, замѣчается нѣкоторое сходство сюжета съ
тѣмъ, что недавно было пережито Байрономъ въ Венеціи: погруженный
въ чувственное наслажденіе жизнью, онъ пробуждается отъ своего
паденія подъ вліяніемъ Терезы Гвиччіоли. Но этимъ сходство и кон-
чается. Поэтому слѣдуетъ остерегаться отождествлять Сарданапала
съ самимъ Байрономъ, но, съ другой стороны, въ этомъ новомъ типѣ
своеобразнаго скорбника нельзя не видѣть извѣстныхъ отраженій новаго
фазиса душевныхъ переживаній автора.
XII.
Къ «метафизическимъ» пьесамъ Байрона относятся двѣ его «ми-
стеріи»: «Каинъ» и «Небо и Земля».
Мистерія «Каинъ» была начата въ Равеннѣ въ іюлѣ и окончена въ
сентябрѣ 1821 года. Изъ этой драмы на ветхозавѣтную библейскую
тему Байронъ сдѣлалъ одно изъ самыхъ оригинальныхъ и глубокихъ
своихъ твореній и вмѣстѣ съ тѣмъ—одно изъ образцовыхъ созданій
всемірной литературы. Глубина вѣковѣчныхъ вопросовъ человѣче-
скаго существованія, смѣлость мысли, широкій и грандіозный размахъ
фантазіи, творческая сила и художественная прелесть—все гармони-
чески сочеталось въ этой, по выраженію Вальтеръ Скотта, «величествен-
ной и потрясающей драмѣ, въ которой авторъ счастливо состязается съ
Мильтономъ на его собственной почвѣ». Въ совершенный восторгъ
привела эта мистерія Шелли, который называлъ ее «апокалиптическимъ
произведеніемъ, новымъ откровеніемъ для человѣчества». Гёте, съ своей
стороны, считалъ «красоты» «Каина»—«несравненными и неподражае-
мыми».
Съ другой стороны, «Каинъ» заслужилъ Байрону печальную славу
въ клерикальныхъ и ортодоксальныхъ кругахъ. Байрона прославили
«вождемъ сатанинской школы», будто бы задавшейся цѣлью уничто-
жить религію. Цѣлый дождь памфлетовъ обрушился на смѣлаго автора,
явно симпатизировавшаго богохульнымъ рѣчамъ Каина и Люцифера.
Каинъ—олицетворенное человѣчество въ его вѣчной двоякой борьбѣ:
въ борьбѣ за познаніе абсолютной истины, скрытой отъ его ограничен-
ныхъ способностей, и въ борьбѣ за абсолютное счастье, несогласимое
съ его физической бренностью. Въ этомъ отношеніи Каинъ является
такимъ же общечеловѣческимъ типомъ, какъ и Фаустъ. Оба они задаются
схожими цѣлями, но приходятъ къ противоположнымъ результатамъ:
Фаустъ отъ эгоистическаго недовольства жизнью переходитъ къ примире-
- 50 —
нію съ нею, отдавая себя работѣ на благо ближнихъ; Каинъ, проникнутый
альтруистическими тенденціями, дѣлается преступникомъ, отвергается
Богомъ и людьми. Чисто фаустовской чертой является его жажда позна-
нія, стремленіе обнять умомъ все скрытое отъ взоровъ человѣка. Но
рядомъ съ этимъ мотивомъ является черта прометеевская: протестъ
противъ Творца за злосчастную человѣческую долю. Какъ Прометей,
Каинъ не замыкается въ предѣлахъ личнаго горя, но готовъ встать
борцомъ за все человѣчество. Этотъ титанъ, дерзающій возстать на Со-
здателя, выступаетъ передъ нами альтруистомъ, озабоченнымъ судьбою
грядущихъ поколѣній еще болѣе, чѣмъ своею собственною судьбою.
Въ царствѣ смерти Люциферъ раскрываетъ Каину тайну будущихъ не-
выносимыхъ страданій рода человѣческаго. Эта тайна настолько пора-
жаетъ Каина, что онъ думаетъ о смерти сына:
Домъ Байрона въ Равеннѣ.
Лучше бы ему
Теперь же умереть, чѣмъ жить, страдая
Всю жизнь, и послѣ передать въ наслѣдство
Свои страданія всему потомству.
Онъ возстаетъ противъ Творца, допустившаго такой злой рокъ
людей.
Байронъ совершенно отсу пилъ отъ библейскаго образа перваго
братоубійцы: ни злобы, ни мстительности, ни низкихъ чувствъ мы въ
немъ не замѣчаемъ. У этого ти-
тана необыкновенно мягкое и
нѣжное сердце, — сердце самого
Байрона. Въ то время какъ
Авель приноситъ въ жертву жи-
вотныхъ, жертва Каина состоитъ
изъ однихъ плодовъ, и онъ упре-
каетъ брата за то, что тотъ пят-
наетъ свои руки кровью живот-
ныхъ.
Рядомъ съ Каиномъ стоить
Люциферъ. Это—одна изъ самыхъ
интересныхъ разновидностей типа
злого духа, созданныхъ вообра-
женіемъ выдающихся поэтовъ.
Мѣсто его среди подобныхъ ти-
. повъ Данта, Мильтона и Гёте.
’ Онъ не имѣетъ ничего общаго съ
гётевскимъ Мефистофелемъ, этимъ
дьяволомъ, размѣнявшимся на
мелкую монету, этимъ мелкимъ бѣсомъ, насмѣшникомъ, шутомъ и ци-
никомъ, играющимъ на пошлой и чувственной сторонѣ человѣческой
природы. Напротивъ того, байроновскій Люциферъ находится въ несо-
мнѣнномъ родствѣ съ мильтоновскимъ Сатаною, который изображается
мощнымъ духомъ, страдающимъ и несчастнымъ, но гордымъ и несо-
— 51
крушимымъ. Люциферъ представляетъ дальнѣйшее опоэтизированіе со-
зданнаго Мильтономъ образа. У него болѣе сходства съ ангеломъ, чѣмъ
съ дьяволомъ: «онъ выше херувимовъ могуществомъ и дивной красо-
той», но видъ его «суровъ и мраченъ»—
Великой скорбью
Омрачено безсмертіе его.
На Каина и жену его Аду онъ производитъ прямо обаятельное
впечатлѣніе. Къ человѣчеству онъ относится совершенно иначе, чѣмъ
Мефистофель, который направляетъ противъ людей всѣ козни и радъ
губить ихъ. Люциферъ, напротивъ того, видитъ въ людяхъ товарищей
по несчастью и естественныхъ союзниковъ и призываетъ ихъ бороться
противъ «Силы, насъ гнетущей». Орудіемъ въ борьбѣ долженъ слу-
жить имъ разумъ—«благой, великій даръ». Люциферъ олицетворяетъ
собою свойственную XVIII вѣку вѣру во всемогущество человѣче-
скаго разума.
Къ «Каину» примыкаетъ листерія «Небо и Земля», начатая непо-
средственно вслѣдъ за окончаніемъ «Каина». Здѣсь изображается ветхо-
завѣтный потопъ, уничтожившій весь родъ людской. Каинъ только
содрогается мыслью о будущихъ страданіяхъ человѣчества; здѣсь же
великое несчастье совершается воочію, какъ нѣчто реальное и ужасное
по своей неизбѣжности. Основную тему составляютъ томительныя
ожиданія предстоящей всеобщей и неизбѣжной смерти. И здѣсь тѣ
же сомнѣнія, та же скорбь о печальной участи человѣка, который (ро-
дится лишь для того, чтобы умереть». Но, въ общемъ, тонъ болѣе пони-
женный и менѣе аггрессивный. Только въ Аголибамѣ, земной дѣвѣ,
полюбившей ангела, горитъ протестующій духъ ея предка—Каина.
Но прежняго несокрушимаго титана замѣняетъ теперь чувствитель-
ный Іафетъ, изливающійся въ безконечныхъ жалобахъ по поводу одно-
родныхъ темъ, но не дерзающій уже выступить съ гордымъ вызовомъ
высшимъ силамъ. Это уже смирившійся Прометей, смягчившійся ске-
птикъ, которому осталось только одно—горько оплакивать судьбу чело-
вѣчества и какъ бы повторять слова поэта:
Смертный! Силѣ, насъ гнетущей,
Покоряйся и терпи!..
Манфреды и Каины, гордо выставлявшіе впередъ силы своего духа
и свою крѣпкую волю, убѣждаются въ тщетности титанической борьбы
за благо человѣка и заливаются слезами состраданія надъ общею не-
избѣжною участью несчастнаго людского рода.
По замѣчанію одного англійскаго критика, «Манфредъ», «Каинъ»
и «Небо и Земля» составляютъ какъ бы трилогію, объединенную общею
идеею. Это—идея бренности земного существованія, вопль вслѣдствіе
неизбѣжности побѣды смерти и уничтоженія личности. «Манфредъ»
изображаетъ гибель одного человѣка, въ «Каинѣ» затрагивается вопросъ
о гибели цѣлаго рода потомковъ Каина, въ мистеріи «Небо и Земля»
дается картина уничтоженія всего человѣчества.
— 52 —
Намъ остается сказать нѣсколько словъ о «романтическихъ» дра-
махъ Байрона: «Вернеръ» и «Преображенный уродъ».
Еще въ дѣтствѣ поэтъ увлекался разсказомъ англійской писатель-
ницы Гарріетъ Ли подъ заглавіемъ «Сгиііипег, ог ѣЬе Сегшап'з Таіе»,
написаннымъ во вкусѣ романовъ миссъ Рэдклифъ съ неизбѣжными
элементами таинственности и чудесностц. Выведенный здѣсь типъ за-
гадочнаго Конрада, аристократа и разбойника въ одно и то же время,
совершающаго убійство изъ-за мести и испытывающаго затѣмъ душев-
ныя муки, такъ пришелся по душѣ Байрону, что, несомнѣнно, отра-
зился въ «Корсарѣ», «Ларѣ» и, можетъ быть, другихъ лирико-эпическихъ
поэмахъ. Въ дѣтскіе же годы онъ передѣлалъ понравившійся ему раз-
сказъ въ драматическую форму подъ заглавіемъ «Ульрихъ и Иль-
вина», но затѣмъ сжегъ эту работу. Много лѣтъ спустя, переселившись
въ концѣ 1821 г. изъ Равенны въ Пизу, онъ принялся вновь за окон-
чательную передѣлку разсказа, возобновленную имъ еще въ 1815 г.
Драма «Вернеръ» очень близка къ разсказу миссъ Гарріетъ Ли. Не
претендуя на самостоятельность сюжета, Байронъ все же далъ ему
довольно искусную драматическую обработку. На этотъ разъ, къ
счастью, онъ не держался излюбленной имъ ложно-классической теоріи
трехъ единствъ. Поэтому, съ чисто-драматической точки зрѣнія, «Вер-
неръ» оказался самымъ удачнымъ произведеніемъ Байрона. Эта пьеса
всего чаще ставилась на сценѣ и имѣла наибольшій успѣхъ. Трагикъ
Макреди прославился исполненіемъ роли Вернера; съ такимъ же успѣ-
хомъ исполнялъ эту роль, въ восьмидесятыхъ годахъ, Генри Эрвингъ.
Послѣднимъ драматическимъ произведеніемъ Байрона была пьеса
«Преображенный уродъ». Сюжетъ ея былъ также заимствованъ изъ
одной англійской повѣсти «ТЬе іИгее ВгоіЬегз» малоизвѣстнаго писа-
теля Пикерсгилля (1803 г.). Поэтъ успѣлъ написать лишь первыхъ
два акта и начало третьяго. Арнольдъ, горбунъ и уродъ, преслѣдуе-
мый насмѣшками матери и презираемый всѣми, рѣшается на самоубій-
ство, но демонъ Цезарь (зіс!) удерживаетъ его отъ этого, обѣщая уни-
чтожить его безобразіе. Его чарами горбунъ превращается въ прекрас-
наго Ахиллеса, а демонъ принимаетъ прежній образъ Арнольда, все-
лившись въ оставленное имъ тѣло. Дѣло происходитъ въ 1527 г. во
время знаменитой осады Рима французскими войсками. Здѣсь «преобра-
женный уродъ» влюбляется въ прекрасную Олимпію Колонна, но, отверг-
нутый ею, снова прибѣгаетъ къ помощи демона.
На этомъ обрывается драма. Объ окончаніи ея можно только гадать.
Повидимому, Байронъ хотѣлъ провести ту общую мысль, что любовь
пріобрѣтается не внѣшнею физическою красотою, а красотою душев-
ною. Олимпія влюбляется въ демона, принявшаго видъ Арнольда; тогда
«преображенный уродъ» убиваетъ ее изъ ревности. Такое предположенное
окончаніе находитъ себѣ подтвержденіе въ томъ, что демонъ отказывается
подписать кровью договоръ съ Арнольдомъ на томъ основаніи, что совер-
шенно достаточно (для его гибели, къ которой стремится демонъ) его
дѣлъ. Дѣйствительно, преступленіе, совершенное Арнольдомъ, должно
53—
Г. Байронъ. Съ портрета Т. РЫІІірз’а.
было подчинить его злому духу. Нельзя не замѣтить, что злой духъ
изображается здѣсь совершенно иначе, чѣмъ въ «Каинѣ». Видно прямое
подражаніе гётевскому Мефистофелю; въ демонѣ Байрона только больше
желчи и злости, чѣмъ у веселаго плута и ядовитаго насмѣшника изъ
«Фауста».
XIII.
Подъ ласкающими лучами итальянскаго неба, среди примиряю-
щихъ впечатлѣній итальянской природы, искусства и жизнерадостно-
сти южной расы, романтическій, разочарованный и идеалистически
настроенный Чайльдъ-Гарольдъ, бывшій двойникомъ Байрона, пре-
вратился въ трезваго и остроумнаго наблюдателя нравовъ, безпощад-
наго сатирика и писа-
теля-реалиста. Первымъ
проявленіемъ новаго ду-
ха была, какъ мы уже
знаемъ, шуточная, бле-
щущая искрометною ве-
селостью повѣсть «Беп-
по» (1817). Къ тому же
времени относится и
замыселъ большой поэмы
«Донъ-Жуанъ». Съ этого
момента поэма была не-
измѣннымъ спутникомъ
послѣднихъ лѣтъ жизни
Байрона. Первыхъ двѣ
пѣсни были изданы въ
1819 г.; три слѣдующихъ
появились въ 1821 г.;
въ теченіе 1823 г. были
напечатаны пѣсни VI—
XIV; наконецъ, двѣ по-
слѣднихъ пѣсни, XV и
XVI, появились весною
1824 г., всего за нѣ-
сколько недѣль до тра-
гической гибели поэта въ Греціи. Поэма осталась неоконченной.
Байроновскій Донъ-Жуанъ имѣетъ лишь очень отдаленное сходство
съ тѣмъ Донъ-Жуаномъ, который изображенъ въ извѣстной испан-
ской легендѣ, обработанной многими выдающимися поэтами. Легендар-
ный Донъ-Жуанъ это—блестящій, самоувѣренный и смѣлый гидальго,
виртуозъ въ дѣлахъ любви, неотразимый покоритель всѣхъ женскихъ
сердецъ, которыя попадаются ему на дорогѣ, демонъ чувственнаго искуше-
нія, насчитывающій много жертвъ своей разнузданной страсти и ловко
уловляющій въ пагубныя сѣти своей красивой безнравственности.
— 54 —
Напротивъ того, байроновскій Донъ-Жуанъ вовсе не представляетъ
собою типа властнаго и демоническаго сластолюбца. Это просто кра-
сивый юноша, очень неглупый и наблюдательный, съ мягкимъ сердцемъ
и пылкими страстями, легко поддающійся искушенію, но не вы-
ступающій въ роли преднамѣреннаго и разсчетливаго искусителя,
юноша очень увлекающійся и очень легкомысленный. Его родослов-
ная восходитъ скорѣе къ герою извѣстнаго романа Фильдинга—Тому
Джонсу.
Между Донъ-Жуаномъ и другими байроническими типами—Чайльдъ-
Гарольдомъ, Манфредомъ, Каиномъ—мы не найдемъ никакихъ точекъ
соприкосновенія. Да личность Донъ-Жуана и не имѣетъ большого зна-
ченія въ поэмѣ; она является лишь, такъ сказать, цементомъ, связы-
вающимъ отдѣльныя картины жизни, которыя набросалъ поэтъ своей
широкой кистью. Какъ въ «Чайльдъ-Гарольдѣ», такъ и здѣсь надъ всѣмъ
содержаніемъ царитъ личность самого Байрона, раскрывающая себя
въ обильныхъ лирическихъ отступленіяхъ.
Замыселъ поэмы былъ грандіозенъ. Байронъ лелѣялъ въ душѣ
планъ нарисовать сатирическую картину общества главныхъ европей-
скихъ странъ въ эпоху французской революціи 1789 г. Написанныя
имъ 16 пѣсенъ представляютъ только часть задуманнаго поэтомъ произ-
веденія. Испанія, Востокъ и Англія проходятъ передъ глазами читателя;
предстоялъ еще разсказъ о путешествіи Донъ-Жуана по Германіи, Ита-
ліи и Франціи. Преждевременная смерть вырвала изъ рукъ Байрона
перо въ самый расцвѣтъ его яркаго таланта.
Прекрасную общую оцѣнку поэмы далъ Вальтеръ Скоттъ въ слѣ-
дующихъ словахъ: «Байронъ въ своей поэмѣ не оставилъ незатронутымъ
ни одного явленія человѣческой жизни и перебралъ всѣ струны своей
божественной арфы, заставляя ее издавать всѣ звуки отъ самыхъ нѣж-
ныхъ до самыхъ энергичныхъ и потрясающихъ. Онъ въ ней такъ же
разнообразенъ, какъ самъ Шекспиръ. Ни «Чайльдъ-Гарольдъ», ни дру-
гія изъ лучшихъ его поэмъ не заключаютъ въ себѣ столько изысканной
поэзіи, сколько ея разсѣяно по различнымъ пѣснямъ «Донъ-Жуана»,
въ стихахъ, вылившихся съ такою же легкостью, съ какою дерево сбра-
сываетъ свои листья». Въ поэмѣ прямо чаруетъ насъ удивительное
разнообразіе тоновъ и настроеній: тонкая иронія и нѣжная грусть,
ѣдкій сарказмъ и безобидная шутка, негодующій громъ сатиры и за-
душевный смѣхъ, перуны возмущеннаго чувства и мягкій юморъ, вопль
міровой скорби и гимнъ сладостямъ жизни, плачъ надъ разбитыми
надеждами и энтузіазмъ свободы—все это чередуется между собою въ
самой непринужденной и неожиданной послѣдовательности.
«Донъ-Жуанъ» написанъ октавами. Въ нихъ Байронъ нашелъ не-
обыкновенно гибкую и благодарную форму для пестраго разнообразія
своей поэмы. «Это нѣчто безконечно прихотливое, граціозное и каприз-
ное (прекрасно замѣчаетъ одинъ критикъ). Стихъ иногда какъ будто
дѣлается стальнымъ, блеститъ холоднымъ и зловѣщимъ отливомъ то-
ледскаго кинжала, сохраняя въ то же время всю внѣшнюю грацію хруп-
— 55 —
кой игрушки, кабинетной вещицы. Въ другихъ мѣстахъ онъ какъ будто
исчезаетъ въ радугѣ красокъ. Въ переливахъ цвѣтовъ поднимается
образъ, ширится, растетъ, заполняетъ ваше вниманіе. Но—мигъ еще,
и нѣтъ волшебной сказки... Мы снова вызваны къ дѣйствительности.
Мелодическое воркованіе октавы оборвалось рѣзкимъ аккордомъ ріс-
сіссаіо. Плавное теченіе гармонической волны смѣнилось безпокой-
нымъ перебоемъ... Октава заостряется въ эпиграмму. Сверкаетъ остріе,
и наносится ударъ». Мелодическія октавы Байрона доведены до изуми-
тельнаго техническаго совершенства. Очень мѣтко выразился Бёрне:
«ег (іоппегі аиі бег Ноіе» (онъ громомъ гремитъ на флейтѣ).
Нѣкоторые критики были склонны разсматривать поэму исклю-
чительно, какъ порожденіе «духа отрицанья, духа сомнѣнья», съ цини-
ческимъ смѣхомъ топчущаго будто бы въ грязь все человѣческое. Ни-
чего подобнаго поэма въ дѣйствительности не представляетъ. На обви-
ненія въ безнравственности Байронъ отвѣчалъ въ самой поэмѣ:
Меня язвятъ со злобой лицемѣры;
Ихъ злая брань несется, какъ потокъ;
По ихнему, я—врагъ заклятый вѣры
И чествую въ своихъ стихахъ порокъ.
Нападки наглецовъ не знаютъ мѣры...
Клянусь, отъ этихъ цѣлей я далекъ.
(IV, 5. Пер. П. Козлова.)
Байронъ шелъ по слѣдамъ другихъ сатириковъ, обнажая язвы
современнаго общества. Смѣхъ его часто язвителенъ и ѣдокъ, но не
слѣдуетъ забывать, что за его смѣхомъ скрываются «незримыя міру
слезы»:
Смѣюсь я для того, чтобъ слезъ не лить,
И плачу потому, что грудь не—льдина...
Далъ Байронъ отвѣтъ и на упреки въ человѣконенавистничествѣ,
мизантропіи:
Я съ Меланхтономъ схожъ и съ Моисеемъ
Терпимостью и кротостью своей;
Никто меня не назоветъ злодѣемъ...
За что жъ въ поэтѣ мизантропа видятъ?
За то, что люди правду ненавидятъ.
(IX, 21.)
Гёте назвалъ «Донъ-Жуана»—«безгранично-геніальнымъ созданіемъ
съ ненавистью къ людямъ, доходящею до самой суровой жестокости,
съ любовью къ людямъ, доходящею до глубины самой нѣжной привя-
занности». Внимательно вчитываясь въ «Донъ-Жуана», можно замѣ-
тить, что любви къ человѣчеству тамъ больше, чѣмъ ненависти. Онъ
чаще выступаетъ въ роли адвоката, чѣмъ прокурора. Громитъ онъ лишь
тѣхъ, кто мѣшаетъ счастью людей. Осуждаетъ онъ тѣхъ, кто извра-
щаетъ идеальныя задачи человѣка и влачитъ въ грязи его божествен-
ный обликъ. Только къ подобнымъ людямъ относится онъ съ такимъ
негодующимъ презрѣніемъ:
— 56 —
Увы, какъ много есть людей такихъ,
Чьи ужасаютъ гнусныя дѣянья.
Зачѣмъ людьми мы называемъ ихъ?
Имъ надобно другое дать названье,
Тѣмъ отличая праведныхъ отъ злыхъ.
(VIII, 104.)
Какъ вѣрный ученикъ Руссо, Байронъ не считаетъ человѣка злымъ
и испорченнымъ отъ природы. Его такимъ дѣлаютъ печальныя соціаль-
ныя и политическія условія жизни со всѣми ихъ отрицательными явле-
ніями.
Во всемірной литературѣ «Донъ-Жуанъ» Байрона занимаетъ очень
высокое и почетное положеніе. Въ свое время поэма представляла изъ
себя такое въ высшей степени оригинальное, изумительно свѣжее и
искрометно-талантливое, а также поразительно новое по темѣ и обра-
боткѣ произведеніе, что восторги современниковъ намъ вполнѣ понятны.
Мы знаемъ уже отзывы Вальтеръ Скотта и Гёте. Приведемъ еще отзывъ
такого чуткаго знатока поэзіи, какимъ былъ Шелли: «Никогда ничего
подобнаго еще не писалось на англійскомъ языкѣ и никогда не будетъ
написано (осмѣливаюсь пророчествовать) ничего подобнаго, если только
это не будетъ прямымъ подражаніемъ... Здѣсь каждое слово носитъ
на себѣ печать безсмертія. Поэма приводитъ въ исполненіе мои давниш-
н'я мечты о такомъ произведеніи, которое было бы совершенно ново,
тѣсно было бы связано со своимъ вѣкомъ и блистало бы красотою».
Поэма Байрона не утратила своей цѣны до настоящаго времени
и смѣло можетъ быть причислена къ числу неумирающихъ созданій
искусства. Въ то же время, въ первой четверти XIX в., она была настоя-
щимъ откровеніемъ, раскрывавшимъ литературѣ новые горизонты.
XIV.
Съ послѣдними пѣснями «Донъ-Жуана» совпадаютъ по времени
два послѣднихъ произведенія Байрона: «Бронзовый вѣкъ» и «Островъ».
Каждое изъ нихъ представляетъ какъ бы выдѣленіе одного изъ элемен-
товъ, которые встрѣчаются въ «Донъ-Жуанѣ» въ прихотливой смѣси.
«Бронзовый вѣкъ» сосредоточилъ въ себѣ элементъ политической са-
тиры, а поэма «Островъ» затрагиваетъ идиллическій мотивъ простодуш-
ной любви среди роскошной природы.
Сатира «Бронзовый вѣкъ» была написана въ декабрѣ 1822 г. по
поводу собравшагося въ Веронѣ конгресса, созваннаго правительствами
Священнаго союза для обсужденія вопроса о подавленіи революціон-
наго броженія въ Испаніи. Реакціонное направленіе конгресса, его
склонность уничтожать малѣйшее стремленіе европейскихъ народовъ
къ свободѣ возмутили Байрона до глубины души. Его негодованіе вы-
лилось въ ѣдкой, уничтожающей сатирѣ. Всѣ главнѣйшіе представи-
тели европейской реакціи предаются здѣсь бичующему осужденію
за попраніе народныхъ правъ и подавленіе свободы. Истинными героями
— 57 —
выставляются, напротивъ того, тѣ, которые, какъ Франклинъ, Вашинг-
тонъ, Боливаръ и др., боролись за свободу. «Бронзовый вѣкъ» подво-
дитъ итогъ политическому сгедо Байрона.
Въ совершенно иную сферу переноситъ насъ поэма «Островъ». По
формѣ и общему характеру она является эпигономъ тѣхъ лирико-эпи-
ческихъ небольшихъ поэмъ, которыми прославилъ себя Байронъ въ
началѣ своей литературной дѣятельности. Но замѣчается уже боль-
шая разница въ тонѣ, сюжетѣ и его трактованіи. Нѣтъ уже и слѣда
прежнихъ романтическихъ и загадочныхъ героевъ, глубоко разо-
чарованныхъ и глубоко несчастныхъ. Вмѣсто нихъ, выступаютъ
рельефныя и реальныя фигуры англійскихъ моряковъ, попавшихъ на
островъ Тихаго океана: рѣшительнаго Христіана, простодушнаго
Торквиля и комичнаго Бена.
Но центръ тяжести лежитъ не въ нихъ. Какъ ученикъ Руссо, Бай-
ронъ затрагиваетъ здѣсь старую тему о прелести первобытной жизни
среди природы, вдали отъ испорченныхъ цивилизаціей странъ и людей.
Это—какъ бы поэтическій наглядный комментарій на извѣстныя слова
Руссо о преимуществахъ ГЬогпте паіигеі (Біэсоигз эиг Іез огі^іпез
сіе Гіпё§а1ііё рагті Іез Ьоттез).
Главною представительницею подобной счастливой жизни является
у Байрона дикарка Нейга; очаровательный образъ этого непосредствен-
наго дитяти природы украшаетъ собою богатую галлерею его женскихъ
типовъ. Этотъ образъ рисуется на фонѣ чудныхъ описаній тропической
природы въ ея разныхъ явленіяхъ. Трудно представить себѣ что-либо
болѣе плѣнительное. «Словно самъ слышишь плескъ волнъ океана о
скалистые берега»—замѣчаетъ одинъ критикъ. На всемъ лежитъ ясный
колоритъ рѣдкаго у Байрона спокойствія и душевной гармоніи.
«Островъ» былъ послѣднимъ законченнымъ произведеніемъ Бай-
рона. Жизнь поэта прервалась раньше, чѣмъ онъ успѣлъ еще болѣе
развернуть достигшій уже полной зрѣлости талантъ и сказать міру
свое послѣднее слово. Въ могилу унесъ Байронъ тайну исхода того про-
цесса жгучаго разочарованія, отъ котораго страдала и томилась его
великая и бурная душа.
Достигъ ли Байронъ подъ конецъ жизни душевной гармоніи? на-
шелъ ли примиреніе съ жизнью?
Одни изъ критиковъ отвѣчаютъ на эти вопросы положительно и
ссылаются на поэму «Островъ». Другіе критики, напротивъ того, рѣ-
шаютъ вопросъ отрицательно и въ подтвержденіе своего взгляда ука-
зываютъ на сатиру «Бронзовый вѣкъ», которая своимъ рѣзкимъ проте-
стующимъ духомъ исключаетъ всякую мысль о примиреніи Байрона
съ жизнью.
Съ такими категорическими выводами врядъ ли можно согласиться.
Фактъ одновременнаго происхожденія такихъ несхожихъ между собою
произведеній, какъ идиллическій «Островъ» и саркастическій «Брон-
зовый вѣкъ», скорѣе указываетъ на то, что до конца жизни у Байрона
было колебаніе между различными настроеніями, была борьба различ-
Исторія западной литературы. 4
— 58 —
ныхъ сторонъ его всеобъемлющей души, не приведшая къ окончатель-
ному исходу. Стоитъ только обратиться къ «Донъ-Жуану», чтобы понять,
какъ въ душѣ Байрона могли одновременно уживаться страстный по-
литическій задоръ и негодующая сатира, съ одной стороны, и извѣстное
наслажденіе отрадными явленіями жизни—съ другой. Въ послѣднихъ
пѣсняхъ «Донъ-Жуана», по существу своему чисто сатирическаго содер-
жанія, онъ создаетъ идеальный женскій образъ Авроры Рэби, кото-
рая легко можетъ быть сопоставлена съ героиней «Острова».
Оглядываясь на эволюцію байроновскаго пессимизма, мы замѣ-
чаемъ, что въ первый, романтическій періодъ его творчества звуки раз-
очарованія и міровой скорби идутъ сгезсепбо отъ «Чайльдъ-Гарольда»
черезъ лирико-эпическія поэмы вплоть до «Манфреда», въ которомъ
они достигаютъ высшаго, наиболѣе страстнаго напряженія и наиболѣе
нервнаго выраженія. Но и въ «Манфредѣ» поэтъ не доходитъ до пол-
наго отчаянія: упорная вѣра въ силу человѣческаго духа и энергію его
воли продолжаютъ поддерживать его, хотя и рисуются ему самыя мрач-
ныя картины полной гибели всего существующаго («Тьма»).
Продолжительная жизнь въ Италіи вноситъ новую струю въ его
настроеніе, дѣйствуя на него, въ общемъ, умиротворяющимъ образомъ.
Его жажда дѣятельности, не находившая удовлетворенія въ Англіи,
проявляется горячимъ участіемъ въ политической жизни угнетенной
страны. Наконецъ, въ лицѣ графини Терезы Гвиччіоли онъ нашелъ
любимую женщину, которая сдѣлалась ангеломъ-хранителемъ его по-
слѣднихъ лѣтъ.
Въ Италіи наступила для Байрона пора реалистическаго твор-
чества. Къ прежнему, однообразно печальному настроенію, изрѣдка
прерываемому проблесками свѣта, теперь примѣшивается веселый
смѣхъ, шутка, сатира. Правда, волна міровой скорби вновь поднимается
высоко въ мистеріяхъ «Каинъ» и «Небо и Земля». Однако, сравненіе
съ «Манфредомъ» можетъ показать, что общее настроеніе Байрона измѣ-
нилось за это время къ лучшему: личныя невыносимыя страданія Ман-
фреда замѣнены болѣе отвлеченными, такъ сказать—метафизическими
муками Каина, размышляющаго надъ «проклятыми» вопросами. Въ
самомъ исполненіи замѣчается болѣе соразмѣрности и гармоніи и менѣе
нервнаго напряженія.
Наконецъ, «Донъ-Жуанъ» обнаруживаетъ послѣднюю борьбу без-
надежно пессимистическаго настроенія съ болѣе отраднымъ. Сквозь
дымку былого романтическаго разочарованія теперь проглядываютъ
яркія картины реальной дѣйствительности, судимой съ точки зрѣнія
высокихъ идеаловъ свободы и гуманности. Жизнь не представляется
ему сплошнымъ зломъ. Байронъ зоветъ къ борьбѣ за осуществленіе
своихъ идеаловъ и освобожденіе народовъ. Отъѣздъ въ Грецію для
того, чтобы оружіемъ добыть ей свободу, былъ вполнѣ послѣдователь-
нымъ заключеніемъ его горячей проповѣди и прекраснымъ завершеніемъ
его жизни.
Смерть Байрона въ Миссолунгахъ 19 апрѣля 1824 г. произвела
— 59 —
потрясающее впечатлѣніе на современниковъ. Всѣмъ хорошо памятны
вдохновенныя строки, посвященныя этому событію въ стихотвореніи
«Къ морю» Пушкинымъ. Съ другой стороны, Гёте прославилъ Байрона
во второй части «Фауста» въ лицѣ геніальнаго юноши Евфоріона, без-
временно погибающаго. Устами погребальнаго хора Гёте даетъ пре-
красную характеристику Байрона, изъ которой мы приведемъ началь-
ныя строки:
Плачъ не нуженъ погребальный:
Намъ завиденъ жребій твой!
Жилъ ты свѣтлый, но печальный,
Съ гордой пѣснью и душой.
Ахъ! рожденъ для счастья былъ ты!
Древній родъ твой славенъ былъ.
Рано самъ себя сгубилъ ты
Въ полномъ цвѣтѣ юныхъ силъ...
Смерть Байрона дала сильный толчокъ распространенію его влія-
нія, широкою волною разлившагося по всѣмъ европейскимъ странамъ.
Европейская поэзія двадцатыхъ, тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ
часто получала импульсы и заимствовала мотивы изъ твореній геніаль-
наго пѣвца «міровой скорби». Его поэзія была такой разносторонней
и всеобъемлющей, что являлась истинной и неисчерпаемой сокровищ-
ницей для самыхъ различныхъ вдохновеній. Въ ней находили оживо-
творяющую пищу и лирики интимныхъ переживаній души, и пѣвцы
любви, и пессимисты, и скорбники, и энтузіасты свободы, и сатирики.
Никто изъ подражателей не могъ, однако, обнять вс$го широкаго
размаха байроновской поэзіи въ полномъ объемѣ. Обыкновенно усваи-
вались лишь тѣ или другіе мотивы его творчества. Такъ было во Фран-
ціи, Германіи, Россіи, Польшѣ и другихъ странахъ. Но и этихъ моти-
вовъ было достаточно для оплодотворенія многихъ замѣчательныхъ
дарованій, въ числѣ которыхъ мы находимъ такія имена, какъ Ламар-
тинъ, Альфредъ де-Виньи, Викторъ Гюго, Альфредъ де-Мюссе, Гейне,
Мицкевичъ, Словацкій, Пушкинъ, Лермонтову и мн. др.
Байронизмъ, какъ культурно-историческое явленіе, давно отжилъ
свое время, но байроновской поэзіи суждено безсмертіе. Большинство
его вдохновенныхъ созданій принадлежитъ къ числу тѣхъ, въ которыя,
по прекрасному выраженію Тургенева, «геній ихъ творцовъ вложилъ
неумирающую жизнь». При всей глубинѣ байроновскаго разочарованія,
столь понятнаго и близкаго для всякаго, кто проникся сознаніемъ,
что удѣлъ человѣка—«жить, чтобъ мыслить и страдать», его мрачная
и въ то же время лучезарная поэзія, въ конечномъ счетѣ, произво-
дитъ дѣйствіе облагораживающее, бодрящее и возвышающее и под-
держиваетъ въ борьбѣ за осуществленіе высшихъ идеаловъ человѣчества.
БИБЛІОГРАФІЯ.
Лучшее англійское изданіе сочиненій Байрона вышло подъ редакціей Коль-
риджа и Протеро: ТЪе Ѵ/огкз оГ ѣогсі Вугоп, геѵізесі апсі епіаг&есі едіііоп 5ѵііѣ
4*
— 60 —
іііизігаііопз; Ьопсіоп, }оИп Миггау: 1) ЬеМегз апд ]оигпа1з ед. Ьу & о ѵг 1 а п д
Е. РгоіЪего; 6 ѵоіі. 1898—1901. 2) Роеігу ед. Ъу Егпезі Нагііеу
С о 1 е г і д е; 7 ѵоіі. 1898—1904. Лучшее русское изданіе, богато иллюстриро-
ванное и снабженное вступительными статьями къ отдѣльнымъ произведеніямъ,
вошло въ составъ «Библіотеки великихъ писателей», издаваемой Брокгаузомъ и
Ефрономъ: Байронъ, подъ ред. С. А. Венгерова, 3 тома. Спб. Эго единственное
русское полное изданіе (за исключеніемъ писемъ и дневниковъ). Затѣмъ слѣдуетъ
упомянуть: Байронъ въ переводѣ русскихъ писателей подъ ред. Гербеля.
3 т. Спб. (нѣсколько изданій). Байронъ подъ ред. А. Е. Грузинскаго. М. 1913.
Книгоиздательство «Окто». Въ 2 томахъ (избранныя сочиненія съ иллюстраці-
ями).—Изъ біографій и общихъ характеристикъ могутъ быть указаны: Еіге.
Ьогд Вугоп. Вегііп. 1870. 3-е изд. 1886. Мскоі. Вугоп. Ьопдоп. 1879 (Еп-
^ІізЪ Меп оІ Ьеііегз). ІеаПгезоп. ТНе геаі Ьогд Вугоп. Ьопдоп. 1883. (Перепе-
чатано въ дешевомъ изданіи Таухница, Лейпцигъ. 1883.) Коеі. Еііе о( Ьогд Вугоп.
Ьопдоп. 1890 («Сгеаі Ѵ/гііегз»). Аскегтапп. Ьогд Вугоп. 5еіп ЬеЬеп, зеіпе Ѵ/егке,
зеіп ЕіпПизз аиГ сііе деиізсѣе ІЛегаіиг. НеідеІЬег^. 1901. Коерреі. Богд Вугоп.
Вегііп. 1902 («СеізіезЪеІдеп»). Веселовскій (Алексѣй Н.). Байронъ. Москва. 1903.
Маупе. Вугоп. 2 ѵоіі. Ьопдоп. 1913. Въ общихъ исторіяхъ литературы обращаютъ
на себя вниманіе характеристики Байрона, сдѣланныя Таномъ (Нізіоіге де Іа
ІіНёгаІиге ап^Іаізе, Ь IV) и Брапдесонъ (Главныя теченія европейской лите-
ратуры XIX в.).—Общее міросозерцаніе Байрона выяснено всего лучше въ сочи-
неніяхъ: ІІоппег. Ьогд Вугоп’з Ѵ/еІіапзсЪаип^. Неізіп&іогз. 1897. Еішег. Вугоп
ипд дег Козтоз. НеідеІЬег^. 1912.—О политическихъ его идеяхъ см. статью
ТгеІЬсІіке, Ьогд Вугоп ипд дег Радікаіізтиз въ его «НізІогізсЪе ипд роІіІізсЬе
Аиізаіхе», 3 АиП. 1867.—О байроническомъ типѣ см. Кгаедег. Оег ВугопзсЪе
Неідепіуриз. МйпсЪеп. 1898. — О литературныхъ вліяніяхъ на Байрона см.
Спасошічъ. Байронъ и нѣкоторые изъ его предшественниковъ. Спб. 8сЬті(1(.
Коиззеаи ипд Вугоп. Орреіп. 1890. Оіііагдоп. ЗИеІІеу’з Еіпѵгігкип^ аиі Вугоп.
КагІзгиИе. 1898. Баквоп. Вугоп ипд Мооге. Ьеіргі^. 1902. Ри^Ъе. Вугоп ипд
АѴогдзѵгогіЪ. НеідеІЬег^. 1903 и др.—По вопросу о вліяніи Байрона въ западной
Европѣ и въ Россіи см. статьи Алексѣя Н. Веселовскаго въ «Вѣстникѣ Европы»
1903— 1904 гг. («Школа Байрона» и др.), перепечатанныя въ послѣднемъ изданіи
его «Этюдовъ и Характеристикъ». Кромѣ того: ЯсігіесІіом’зкІ. Вугоп і ]е&о Ѵ/іек.
Ѵоі. I—II. 1894. УѴеШдеп. Вугоп’з ЕіпВизз аиі сііе еигораізсИеп ЬШегаіигеп.
Наппоѵег. 1884. (Есть новое изданіе Суммарное обозрѣніе вопроса). — Болѣе по-
дробную библіографію читатель найдетъ въ упомянутыхъ выше сочиненіяхъ
Аскегтапп’а и Яоеі’я.
ІЧеѵ/зІеад АЪЪеу. Съ гравюры V/. Гіпдеп’а.
Г і е 1 <і Р 1 а с е. Домъ, въ которомъ родился Шелли.
ГЛАВА II.
ПЕРСИ-БИШИ ШЕЛЛИ.
(1792—1822).
Зинаиды Венгеровой,
Творчество Шелли внесло въ міровую поэзію двѣ новыя силы:
пламенность метафизическихъ исканій и паѳосъ гуманитарныхъ идей.
Жизнь Шелли прошла подъ знакомъ французской революціи, а творче-
ствомъ его владѣли съ самаго начала сознательной жизни идеи Платона.
Самъ по себѣ позитивный духъ французской революціи опустошилъ
поэзію, свелъ ее къ гражданскимъ гимнамъ, къ риторикѣ во имя отвлечен-
наго понятія свободы. Но если бы поэтъ, явившійся въ міръ послѣ рево-
люціи, остался чуждъ идеямъ гражданской свободы, даже самый высо-
кій его идеализмъ оказался бы мертвымъ и не дошелъ бы до насъ. Зна-
ченіе Шелли въ томъ, что онъ одухотворилъ революціонныя идеи. Вмѣстѣ
съ тѣмъ, живя самъ на высотахъ идеализма, онъ приблизилъ отвлеченное
къ непосредственному пониманію и далекую цѣль міра освѣтилъ въ
зримыхъ явленіяхъ природы.
Шелли одинъ изъ трехъ великихъ англійскихъ поэтовъ начала
XIX вѣка, которымъ странный рокъ становился насильственно на пути
или почти въ самомъ началѣ или посрединѣ ихъ творчества; точно въ пред-
видѣніи близкаго конца они рано давали мѣру своихъ силъ, но затѣмъ
судьба безпощадно останавливала ихъ на полпути. Есть нѣчто глубоко
таинственное въ томъ, что три величайшихъ поэта Англіи, жившіе въ одно
и то же время, всѣ почти одного возраста, умерли необычайно ранней
— 62 —
смертью. Чахотка, сразившая Китса въ 24 года, такая же слѣпая или же-
непостижимая сила рока, какъ смерть молодого еще Байрона въ Греціи
и какъ гибель Шелли въ заливѣ Спеціи черезъ годъ послѣ его вдохно-
венной поэмы на смерть Китса. Байронъ умеръ 36-ти лѣтъ, Китсъ 24-хъ,
Шелли 30-ти, всѣ на протяженіе шести лѣтъ одинъ отъ другого, ранней
трагической смертью.
Впослѣдствіи демократъ и атеистъ, П е р с и-Б иши Шелли родился
въ аристократической семьѣ 4 августа 1792 года въ Фильдъ Плэйсѣ
(Еіеісі Ріасе), близъ Хоршэма, въ графствѣ Суссэксъ. Баронскій титулъ
принадлежалъ дядѣ поэта, сэру Биши Шелли, отъ котораго перешелъ
къ отцу Шелли, а потомъ послѣ смерти отца Шелли къ сыну уже умер-
шаго тогда поэта. Условія, въ которыхъ выросъ Шелли въ семьѣ, про-
питанной предразсудками высшаго класса, менѣе всего способствовали
возникновенію въ немъ мятежныхъ идей. Свободолюбіе Шелли было въ
немъ природнымъ инстинктомъ. Его духъ возсталъ противъ того, что
онъ называетъ «ледяными цѣпями обычая» уже тогда, когда жизнь его
расцвѣтала среди нѣжныхъ женскихъ заботъ. Шелли былъ единствен-
ный сынъ своихъ родителей и выросъ въ обществѣ младшихъ сестеръ,
такой же нѣжный и женственный, какъ онѣ. Онъ увлекалъ ихъ своей
уже тогда творческой фантазіей, преображавшей зрѣлища природы
въ живой сказочный міръ; каждая травка, каждый кустикъ въ поляхъ
и лѣсахъ оживали въ его пантеистическихъ представленіяхъ о томъ, что
въ природѣ все живое, все дышитъ такой же стихійной жизнью, какъ
и человѣкъ. Ангелоподобный мальчикъ съ золотыми кудрями, весь гиб-
кій и тонкій, какимъ его описываютъ въ воспоминаніяхъ о его раннемъ
дѣтствѣ, Шелли самъ казался родственнымъ всей природѣ духомъ, кото-
рому открывается незримое для другихъ.
Уже въ школьные годы, сначала въ 8іоп Ноизе, въ Брентфордѣ,
потомъ въ аристократической Итонской школѣ, куда онъ поступилъ
въ 1804 году, Шелли чувствовалъ себя нравственно одинокимъ въ мірѣ;
уже тогда въ немъ пробудилась жажда подвига во имя любви къ чело-
вѣчеству и ненависти къ тираніи. Въ поэтическомъ «Посвященіи» къ поэмѣ
«Возмущеніе Ислама», обращенномъ къ его женѣ Маріи, Шелли вспо-
минаетъ, какъ «на зарѣ его дней разсѣялись облака, скрывавшія міръ
отъ взоровъ юности^, какъ въ немъ родились тогда «мечты о великихъ
дѣяніяхъ», и какъ онъ почувствовалъ себя окруженнымъ «отголосками
міра страданій, гдѣ борются тираны съ ихъ врагами». Въ слезахъ, про-
ливаемыхъ въ одиночествѣ, онъ далъ себѣ обѣтъ: «Я буду мудръ, справед-
ливъ и свободенъ, если на это будутъ силы, ибо я усталъ глядѣть, какъ
себялюбивые и сильные тиранствуютъ, никѣмъ не останавливаемые».
Съ этимъ обѣтомъ въ душѣ, онъ началъ копить знанія изъ запретныхъ
источниковъ, равнодушный къ тому, что знаютъ и чему учатъ тираны,,
куя изъ знаній, имъ выбранныхъ, доспѣхи для борьбы противъ людей.
А въ душѣ его вырастало чувство одиночества и томящей жажды того,,
чего міръ ему не давалъ.
Это поэтическое описаніе самимъ Шелли его дѣтства не только
— 63 —
ОісЫип^, но и Ѵ/аЬгИеіі: оно сходится съ объективными свѣдѣніями о
немъ близкихъ ему съ дѣтства людей. Шелли дѣйствительно съ дѣт-
скихъ лѣтъ боролся противъ «тираніи». Это слово звучитъ теперь на-
пыщенно, но Шелли жилъ такъ близко къ французской революціи,
что оно его воодушевляло больше всѣхъ другихъ; вся поэзія Шелли
пестритъ воинственными обращеніями и призывами къ борьбѣ противъ
тирановъ и тираніи, возмущенными обращеніями къ тиранамъ и т. д.
Воинственный духъ Шелли сказался въ школьные годы въ протестѣ
противъ строгостей школьнаго режима и противъ традиціонной жесто-
кости старшихъ учениковъ къ младшимъ (Та^іп^). Обычай этотъ такой
коренной въ англійской жизни, что возстать противъ него значило быть
революціонеромъ, и Шелли носилъ уже въ Итонѣ кличку атеиста за
свой строптивый духъ. Въ своей мятежной обособленности онъ рано
вачалъ самъ создавать для себя законы жизни и много работалъ
нъ школьные годы, но почти совершенно независимо отъ школьной про-
граммы. Онъ часто не исполнялъ требуемаго школой, но въ то же время
читалъ древнихъ авторовъ и свободно писалъ латинскіе стихи. Знаніе
греческаго языка и близкое знакомство съ греческими трагиками ска-
зались впослѣдствіи въ его «Раскованномъ Прометеѣ» и во всей его поэзіи.
Кромѣ древнихъ авторовъ, Шелли увлекался естественными науками.
Есть много разсказовъ объ опасностяхъ, которымъ онъ подвергалъ и себя
и своихъ сестеръ въ дѣтствѣ своими химическими опытами, продѣлы-
ваемыми съ дѣтской неосторожностью. Въ Итонѣ Шелли продолжалъ
занятія химіей, увлекавшей его своими тайнами, подъ руководствомъ
своего друга, старика-доктора Линда, выведеннаго въ образѣ отшель-
ника въ «Возмущеніи Ислама». И еще въ Оксфордѣ студенческія ком-
наты Шелли были полны химическихъ препаратовъ, пугавшихъ его
друзей возможностями взрыва. Во всѣхъ занятіяхъ, предшествовавшихъ
зрѣлости его таланта, Шелли, какъ онъ поэтически выразилъ это въ
«Гимнѣ духовной красотѣ», стремился постичь «то незримое, что витаетъ
среди насъ... близкое и дорогое сердцу, наиболѣе дорогое своей таин-
ственностью». Онъ называетъ это духомъ красоты и разсказываетъ,
какъ въ юности, когда его манили призраки мертвыхъ, когда, побѣждая
страхъ, онъ пытался тщетно вступать съ ними въ бесѣду, его осѣнилъ
духъ красоты, и «вскрикнувъ онъ въ упоеніи воздѣлъ руки кверху».
Жизнь свою онъ считалъ посвященной съ этого мгновенья служенію
красотѣ; и она внушала ему любовь къ человѣчеству. Служа духу
красоты, Шелли достигъ вершинъ служенія людямъ и всему, что въ
жизни людей проникнуто красотой. «Гимнъ духовной красотѣ» авто-
біографиченъ, и тутъ, какъ и во всей духовной автобіографіи, каковой
является поэзія Шелли, ОісЫип^ вполнѣ сходится съ Ѵ/аѣгЬеіѣ
При всемъ духовномъ одиночествѣ Шелли въ юности, у него со
школьной скамьи были друзья, питавшіе своей нѣжностью его идеа-
лизмъ. Въ Брентфордѣ онъ учился вмѣстѣ со своимъ отдаленнымъ
родственникомъ, Медвиномъ, написавшимъ впослѣдствіи исторію его
жизни, а въ Оксфордѣ онъ подружился съ Джеферсономъ Гоггомъ,
— 64 —
впослѣдствіи авторомъ самой авторитетной біографіи Шелли и вѣр-
нымъ другомъ поэта въ тяжелые моменты его жизни. Помимо этихъ
друзей, у Шелли было также много привязанностей въ школѣ, о ко-
торыхъ онъ упоминаетъ въ своихъ поэмахъ.
Въ 1810 году Шелли поступилъ въ Оксфордскій университетъ, при
чемъ къ тому времени онъ уже много пережилъ для своихъ восемнадцати
лѣтъ. Уже вышелъ въ свѣтъ его романъ «Застроцци» и другой «Розен-
крейцеры», слабыя произведенія въ модномъ тогда растрепанно-роман-
тическомъ жанрѣ, съ накопленіемъ ужасовъ и неестественныхъ стра-
стей; вышелъ также сборникъ стиховъ «О г і §і па 1 роеігу Ьу Ѵісіог
а п сі С а 2 і ге» въ сотрудничествѣ или съ его сестрой Еленой, или съ кузи-
ной Гарріэтъ Гровъ. Всѣ эти юношескія произведенія никакой цѣнности
не представляютъ и ничѣмъ не предвѣщаютъ позднѣйшаго Шелли,
характеризуя только его влеченіе къ писательству. Въ промежутокъ вре-
мени между средней и высшей школой Шелли пережилъ и первую любовь—
къ Гарріэтъ Гровъ. Съ этимъ первымъ увлеченіемъ связано и начало
трагической стихіи въ проповѣди Шелли. Въ немъ просыпались тогда
религіозныя колебанія, и онъ чувствовалъ, что то, что онъ переживаетъ
для себя, должно быть пережито вмѣстѣ со всѣми ему близкими, и потому
вмѣстѣ со всѣмъ міромъ. Полюбивъ Гарріэтъ, онъ прежде всего сталъ
дѣлиться съ нею своими мятежными взглядами. Въ результатѣ получи-
лась первая жертва Шелли на алтарѣ своей вѣры въ безвѣріе. Гарріэтъ
испугалась его взглядовъ, пыталась вернуть его на путь истины, но когда
окончательно опредѣлилось его отщепенство, порвала съ нимъ.
Въ Оксфордѣ Шелли пробылъ всего годъ и за это время больше
увлекался чтеніемъ философовъ, Локка и Юма, чѣмъ программными
занятіями. Среди товарищей, по свидѣтельству его друга и біографа
Гогга, онъ производилъ впечатлѣніе мечтателя, который никакъ
не можетъ найти себѣ мѣста въ мірѣ реальномъ. Гоггъ говоритъ
также о пламенномъ, стихійномъ человѣколюбіи Шелли, которое со-
единялось въ немъ съ глубокимъ инстинктомъ свободы и самой широкой
терпимостью. Шелли допускалъ всѣ взгляды и убѣжденія, въ осо-
бенности въ религіозныхъ вопросахъ. Терпимость казалась ему осно-
вой человѣческихъ отношеній; онъ болѣе всего не терпѣлъ преслѣ-
дованій какъ въ общественномъ смыслѣ, такъ и въ частной жизни. Эти
черты, которыя Гоггъ отмѣчаетъ въ Шелли, говоря о его студенческихъ
годахъ, его презрѣніе къ толпѣ и его философская терпимость, очень
любопытны: все эмоціональное въ натурѣ Шелли, проступившее
въ его юности, въ зрѣлые годы перешло въ его поэзію съ той же силой
и съ тѣми же противорѣчіями. Революціонеръ въ своемъ творчествѣ,
Шелли, однако, въ силу своей философской терпимости и поэтическаго
оправданія всякаго явленія, всякой личности, какъ бы самъ уничто-
жалъ въ себѣ революціонность; психологію личности, хотя бы она
проявлялась въ величайшемъ злѣ и порокѣ, онъ ставилъ выше программно-
революціоннаго отношенія къ жизни и къ дѣйствіямъ людей.
Въ ранней юности Шелли былъ и сознавалъ себя не только демокра-
— 65 —
томъ и революціонеромъ, но главнымъ образомъ атеистомъ. Атеизмъ
его проявился дѣйственнымъ образомъ, отразившись на его жизни въ
Оксфордѣ. За годъ своего пребыванія въ университетѣ Шелли написалъ
и выпустилъ въ свѣтъ сатиру на риторику показного революціс-
нерства, на метаніе громовъ противъ тирановъ («Посмертныя записки
Маргариты Никольсонъ»), и вскорѣ послѣ того написана имъ была
маленькая брошюра, вѣрнѣе листокъ, ибо въ ней было всего двѣ
страницы, подъ заглавіемъ «Необходимость атеизма»; въ ней Шелли
излагалъ матеріалистическіе доводы противъ существованія Бога.
Листокъ этотъ Шелли разсылалъ авторитетнымъ противникамъ матеріа-
лизма съ просьбой опровергнуть атеистическіе принципы, если они
могутъ, ибо самъ онъ не въ состояніи этого сдѣлать. Если кто-нибудь
дѣйствительно отвѣчалъ на его призывъ, Шелли пользовался этимъ,
чтобы въ отвѣтъ пламенно обрушиться на несостоятельность приводимыхъ
доводовъ. Этотъ листокъ, подписанный математической формулой Е. Э.,
появился въ печати и поступилъ въ продажу. Но уже черезъ нѣсколько
часовъ онъ былъ конфискованъ, и Шелли, опрошенный университет-
скими властями, гордо призналъ свое авторство. Онъ немедленно былъ
исключенъ изъ университета и оставилъ Оксфордъ вмѣстѣ съ добровольно
раздѣлившимъ его судьбу Гоггомъ. Это произошло въ 1811 году, и, от-
правляясь въ Лондонъ, Шелли имѣлъ основаніе считать себя жертвой
своихъ убѣжденій, а свой атеизмъ тѣмъ самымъ утвержденнымъ.Но Шелли,
въ противоположность общему и его собственному мнѣнію, не былъ прак-
тическимъ демократомъ и революціонеромъ. Точно такъ же и его атеизмъ,
несмотря на преслѣдованія, которымъ онъ за него подвергался, только
острое религіозное чувство, принявшее рѣзкую форму отграниченія
собственныхъ религіозныхъ переживаній отъ всякихъ устоевъ въ обла-
сти религіи. Все то громко-мятежное, что дѣлало Шелли врагомъ
общества, заключалось, по существу, въ основномъ свойствѣ Шелли,
въ самобытности его духовныхъ переживаній. Его религіозное чув-
ство насголько отличалось отъ обычнаго, что казалось атеизмомъ,
его чутье къ свободѣ было настолько глубокимъ, что казалось рево-
люціоннымъ и т. д.
Послѣ изгнанія изъ Оксфорда Шелли жилъ сначала съ Гоггомъ, по-
томъ одинъ; онъ былъ крайне стѣсненъ въ средствахъ въ виду дурныхъ
отношеній съ отцомъ, не прощавшимъ ему его мятежныхъ убѣжденій.
Онъ видался только съ сестрами и черезъ сестру свою Елену познако-
мился съ Гарріэтъ Уестбрукъ и вскорѣ женился на ней. Бракъ съ Гар-
ріэтъ былъ подвигомъ во имя революціонныхъ идей, и это болѣе всего
привязало Шелли къ женѣ. Гарріэтъ преслѣдовали въ ея семьѣ, и она
смотрѣла на Шелли, какъ на защитника. Значитъ, нужно было спасти
ее отъ насилія, отъ тираніи, или такъ, по крайней мѣрѣ, казалось моло-
дому энтузіасту. Отецъ Гарріэтъ былъ содержателемъ гостиницы, и бракъ
съ нею возмутилъ отца Шелли, который на первое время лишилъ
сына всякой поддержки. Для Шелли изъ этого слѣдовало, что бракъ
его—служеніе принципамъ равенства и свободы, и всѣ эти идейныя
— 66 —
причины онъ съ легкостью принялъ за страстную любовь къ своей
молодой подругѣ. Уже въ 1811 году, вскорѣ послѣ того какъ Шелли
оставилъ Оксфордъ, состоялся его бракъ съ Гарріэтъ, сначала въ
Шотландіи, гдѣ требовалось меньше формальностей. Потомъ, почти
наканунѣ разрыва съ Гарріэтъ, Шелли изъ особаго рыцарскаго чувства
подкрѣпилъ шотландскій бракъ вторичнымъ вѣнчаніемъ въ Англіи.
Только въ самомъ началѣ ихъ краткой совмѣстной жизни Гарріэтъ
сочувствовала идейной дѣятельности Шелли и поѣхала съ нимъ въ аги-
таціонное путешествіе по Ирландіи. Шелли увлекся ирландскимъ во-
просомъ вслѣдствіе преслѣдованія ирландскаго журналиста Финерти
за открытое слово о лордѣ Кастльри. Онъ написалъ поэму, въ которой
излилъ свое сочувствіе пострадавшему журналисту; въ пользу Финерти
(такъ какъ онъ сидѣлъ въ тюрьмѣ) поэма и была издана. Загорѣвшись
желаніемъ пробудить Ирландію къ борьбѣ за свободу, зажечь ее при-
мѣромъ и идеалами французской революціи, Шелли написалъ «Воззваніе
къ ирландскому народу»; затѣмъ онъ поѣхалъ съ женой и съ вѣрнымъ
слугой въ Ирландію и провелъ тамъ два мѣсяца, распространяя свое
воззваніе и проповѣдуя въ собраніяхъ эмансипацію католиковъ и стре-
мленіе къ независимости. Вмѣстѣ съ тѣмъ, со свойственнымъ ему идеа-
лизмомъ, онъ проповѣдывалъ идеи терпимости и духовнаго напряженія
жизни. Проповѣдь его сослужила идейную пользу тѣмъ, къ кому была
обращена, но непосредственной революціи, какъ надѣялся Шелли въ
своемъ оптимистическомъ увлеченіи, не послѣдовало. Для самого Шелли
ирландскій эпизодъ имѣлъ большое значеніе. Увлеченный своей про-
повѣднической ролью, онъ увѣровалъ, что только воодушевленное
слово можетъ освобождать народы, и воображеніе его создало свой
собственный преображенный образъ, запечатлѣвшійся потомъ въ героѣ
«Во зму щен ія Ислама»—Лаонѣ.
По возвращеніи въ Англію, Шелли и его жена много кочевали
съ мѣста на мѣсто и только въ 1813 году поселились въ Лондонѣ. Шелли
написалъ за это время рядъ отдѣльныхъ стихотвореній и поэму «Коро-
лева Мабъ»; послѣднюю онъ самъ считалъ незрѣлой и не хотѣлъ выпускать
въ свѣтъ. Первое время послѣ своей женитьбы Шелли былъ очень стѣсненъ
въ средствахъ. Потомъ эта сторона его жизни устроилась. Умеръ дядя
Шелли, и баронскій титулъ перешелъ къ отцу поэта, который обезпе-
чилъ сына, какъ прямого наслѣдника титула, крупными средствами.
Но въ семейной жизни Шелли начались неурядицы. Шелли становился
въ своемъ образѣ жизни почти аскетомъ, питался одной растительной
пищей, а иногда и совсѣмъ не питался, не обращалъ вниманія на внѣш-
нія формы жизни, былъ разсѣянъ, погруженъ исключительно въ свой
внутренній міръ, не общался ни съ кѣмъ, кромѣ близкихъ по духу,
понимавшихъ его людей. Онъ предпочиталъ всякому обществу твор-
ческое одиночество среди природы. Гарріэтъ же все болѣе отдалялась
отъ мужа и была въ то время пустой женщиной, занятой нарядами,
стремившейся къ роскоши. Отчужденіе сдѣлалось полнымъ, когда у нихъ
родилась дочь Аянта, и Гарріэтъ оказалась плохой, равнодушной ма-
— 67 —
терыо, въ противоположность Шелли, очень нѣжному отцу. Шелли,
внутренно одинокій, нашелъ тогда друга въ философѣ Вилльямѣ Годвинѣ,
знаменитомъ своими передовыми взглядами, такъ же какъ славилась его
первая, умершая до знакомства съ Шелли, жена, Марія Вульстонкрафтъ.
Шелли было пріятно общество Годвина, и къ этой идейной дружбѣ при-
бавилась, по мѣрѣ его охлажденія къ Гарріэтъ, любовь къ дочери Год-
вина и Маріи Вульстонкрафтъ, Мэри, тогда шестнадцати лѣтней, не-
обычайно красивой дѣвушкѣ. Въ началѣ 1814 года Шелли вѣнчался
вторичнымъ англійскимъ бракомъ съ Гарріэтъ, а весной того же года
онъ разстался съ женой. Въ іюлѣ Шелли покинулъ Лондонъ вмѣстѣ съ
Мэри Годвинъ, и къ нимъ присоединилась Джэнъ Клермонтъ, дочь вто-
рой жены Годвина отъ ея перваго брака. Шелли суждено было прини-
мать близкое участіе въ судьбѣ всей многочисленной и сложной по своимъ
родственнымъ отношеніямъ семьи Годвина. Джэнъ Клермонтъ черезъ
него познакомилась оъ Байрономъ, и всѣ ея несчастья, вплоть до смерти
отнятой у нея Байрономъ и умершей на чужихъ рукахъ дочери ихъ
Аллегры, происходили на глазахъ Шелли, при его близкомъ участіи
къ судьбѣ Джэнъ. И еще одна дѣвушка изъ той же семьи, Фанни Имлэ,
дочь Мэри Вульстонкрафтъ отъ перваго ея увлеченія до Годвина ху-
дожникомъ Имлэ, была связана нѣжной дружбой съ Шелли. Когда она
бросилась въ воду нѣсколько времени спустя послѣ женитьбы Шелли,
то, судя по нѣкоторымъ даннымъ, причиной этому была несчастная
любовь къ Шелли.
Къ Гарріэтъ Шелли и послѣ женитьбы относился дружественно
и всячески заботился о ней. Вскорѣ послѣ ихъ разрыва у нея родился
сынъ, къ которому Шелли со свойственной ему остротой отцовскихъ чувствъ
былъ очень привязанъ. Гарріэтъ не долго прожила послѣ разрыва
съ мужемъ. Когда, послѣ Шелли, она испытала новое любовное разо-
чарованіе, она—какъ и Фанни Имлэ—бросилась въ воду, въ 1816 году.
Всѣ событія въ жизни Шелли носятъ до странности роковой характеръ.
Такимъ рокомъ было и то, что его собственной гибели въ бурю на мерь
предшествовала смерть двухъ близкихъ ему существъ, добровольно по-
шедшихъ на ту смерть, которая уготовлена была и ему судьбой. Кромѣ
того, Шелли два раза до послѣдней катастрофы подвергался серьезной
опасности утонуть. Особенно велика была эта опасность, когда онъ
катался на Женевскомъ озерѣ съ Байрономъ и чуть не упалъ въ воду.
Шелли съ какой-то тоже роковой страстью любилъ воду, но никогда
не учился плавать при своемъ не-англійскомъ презрѣніи къ спортамъ.
«Если вы не умѣете плавать, берегитесь Провидѣнія», пророчески вос-
клицаетъ графъ Маддало въ поэмѣ Шелли «Юліанъ и Маддало».
Смерть Гарріэтъ, очень тяжелая для Шелли, осложнилась для
него еще другимъ трагическимъ обстоятельствомъ. Отецъ Гарріэтъ
не отдавалъ ему дѣтей и отстранилъ его отъ всякаго участія въ ихъ
воспитаніи. Обращеніе Шелли къ суду не помогло ему: въ виду его за-
вѣдомо революціонныхъ взглядовъ судъ отказалъ ему въ правахъ на
дѣтей.
— 68 —
Второй бракъ Шелли, сначала свободный, потомъ, послѣ смерти
Гарріэтъ, узаконенный, былъ счастливый; его омрачила, однако, утрата
дѣтей, очень тяжелая для острыхъ отцовскихъ чувствъ Шелли. Имъ
овладѣвало временами отчаяніе, желаніе покончить съ жизнью, шед-
шее въ разрѣзъ съ его жизнерадостнымъ по природѣ темпераментомъ.
Такихъ періодовъ непобѣдимой тоски было нѣсколько за восемь лѣтъ
его второго брака. О нихъ говорятъ его друзья, и отголоски ихъ чув-
ствуются въ стихахъ Шелли, въ особенности въ «Стихахъ, написан-
ныхъ въ состояніи унынія, близъ Неаполя». Нѣкоторые приписывали
его душевное состояніе въ эти періоды мыслямъ о самоубійствѣ его
первой жены, хотя виной его былъ не онъ, а новое ея разочарованіе
въ любви. Его удручали и другія, связанныя съ нимъ катастрофы,
такія, какъ смерть Фанни Имлэ. По нѣкоторымъ его признаніямъ
Медвину можно предположить, что, была еще одна женщина, горестно—
для себя и для' него—полюбившая Шелли послѣ того, какъ онъ уѣхалъ
изъ Англіи. Но наиболѣе глубоко Шелли страдалъ отъ несчастія, пре-
слѣдовавшаго его съ дѣтьми. Послѣ того, какъ у него отняли дѣтей
отъ перваго брака, въ 1816 и 1817 гг., у него родилось еще двое дѣтей,
сынъ Вилльямъ и дочь Клара. Изъ боязни лишиться и этихъ дѣтей по
проискамъ властей, Шелли въ 1818 году уѣхалъ съ семьей въ Италію.
Но тамъ, несмотря на благодатный климатъ юга, дѣти его умерли
одинъ за другимъ въ Венеціи и въ Римѣ. Шелли принесъ въ міръ душу,
полную любви; единой мечтой, для которой онъ жилъ, было благо чело-
вѣчества. Онъ вѣрилъ въ силу духа, въ силу жизни, а судьба сѣяла во-
кругъ него смерть. Изъ всѣхъ дѣтей Шелли остался въ живыхъ, пере-
жилъ поэта и впослѣдствіи наслѣдовалъ семейный титулъ его сынъ—
Перси-Флоренсъ, родившійся во Флоренціи въ 1819 году.
Первые годы второго брака Шелли прошли въ путешествіяхъ, глав-
нымъ образомъ, по Швейцаріи, и въ жизни на родинѣ. Въ Англіи Шелли
жилъ до 1818 года, въ Гретъ-Марло на Темзѣ, неподалеку отъ Гамстэда,
гдѣ вокругъ популярнаго тогда Ли Гента группировался кружокъ
передовой литературной молодежи; въ его домѣ Шелли познакомился
съ Китсомъ. Путешествія по Швейцаріи въ 1814 и 1816 гг. имѣли
большое значеніе для Шелли. Они питали его любовь къ величествен-
нымъ зрѣлищамъ природы и обогатили его воображеніе образами, воз-
созданными въ «Аласторѣ». Путешествіе же 1816 года ознаменовалось
первой встрѣчей Шелли съ Байрономъ. Съ тѣхъ поръ, и,до самой траги-
ческой смерти Шелли, жизнь двухъ поэтовъ была тѣсно сплетена. Послѣ
долгаго совмѣстнаго пребыванія на берегахъ Женевскаго озера, от-
ношенія Шелли и Байрона возобновились въ Италіи. Въ 1818 г. Шелли
гостилъ у Байрона въ Венеціи; потомъ они жили рядомъ въ Пизѣ и вида-
лись часто и подолгу. Впечатлѣнія, которыя вынесъ Шелли изъ близости
съ Байрономъ, сказались въ поэмѣ «Юліанъ и Маддало», гдѣ подъ име-
немъ графа Маддало, знатнаго и гордаго венеціанца, выведенъ Бай-
ронъ, а подъ именемъ Юліана—самъ Шелли. Онъ описываетъ въ поэмѣ
сзои бесѣды съ Байрономъ и поэтично возсоздаетъ подробности -своего
— 69 —
пребыванія въ Венеціи. Внутренняя сторона отношеній двухъ поэтовъ
любопытна для характеристики каждаго изъ нихъ въ отдѣльности.
Шелли, болѣе глубокій, чѣмъ Байронъ, оказывалъ болѣе сильное вліяніе
на Байрона, чѣмъ Байронъ, на него, хотя Шелли считалъ Байрона выше
себя, какъ поэта. Для него Байронъ былъ какъ бы другимъ полюсомъ
душевной жизни. Бесѣды съ нимъ углубляли поэтому для Шелли значе-
ніе его собственныхъ святынь. Онъ былъ весь любовь, твердо вѣрилъ,
что стоитъ только «расковать любовь»—для того, чтобы міръ превра-
тился въ царство неба на землѣ. Въ Байронѣ же онъ увидѣлъ гордыню,
отрицаніе міра во имя себя, презрѣніе къ людямъ. Бесѣда между ними,
разсказанная въ «Юліанѣ и Маддало», яркій образецъ нескончаемаго
спора между пессимизмомъ и идеалистическимъ оптимизмомъ, между
утвержденіемъ добра во имя любви и отрицаніемъ любви во имя лич-
ности, впитывающей міръ въ себя. Поэма обаятельна по своей интим-
ности, по лирическимъ описаніямъ венеціанской природы, закатовъ
и по болѣзненно-напряженному утвержденію любви даже въ ея траги-
ческихъ проявленіяхъ: бесѣда Юліана и Маддало обрывается освѣщаю-
щей ее исторіей безумца/котораго графъ Маддало и его гость посѣ-
щаютъ въ сумасшедшемъ домѣ; безумецъ разсказываетъ исторію таин-
ственной любви, разбившей его жизнь.
Шелли и его жена путешествовали по сѣверу Италіи, были въ Ми-
ланѣ, въ Венеціи, на озерахъ, прожили часть осени въ виллѣ Бай-
рона близъ Эсте и направились на зиму въ Неаполь. Въ слѣдующіе
годы они жили, подвигаясь на сѣверъ, въ Римѣ, во Флоренціи, затѣмъ
въ 1820 году поселились въ Пизѣ, откуда передвиженія были меньшія,
обусловленныя стремленіемъ Шелли къ морю; оеи жили въ Легорнѣ, а
потомъ въ Леричи. Эти годы были напряженно-плодотворными для
Шелли. Онъ много работалъ надъ греческимъ и изучалъ также всѣ но-
вые языки, читая и переводя Кальдерона и Гётевскаго Фауста. Въ Римѣ
начата была его античная драма «Раскованный Прометей», которую
онъ писалъ, блуждая по развалинамъ термъ Каракалы. Въ Флоренціи
драма была закончена въ 1819 г., и къ тому же году относится драма
«Ченчи».—Два главныхъ произведенія Шелли написаны были такимъ
образомъ въ одинъ и тотъ же годъ, вмѣстѣ съ болѣе короткими сти-
хами, какъ «Ода къ восточному вѣтру» и др. Кромѣ «Королевы Мабъ»,
«Возмущенія Ислама» и «Аластора», все написанное Шелли относится
къ годамъ его второго брака. Жизнь Шелли въ Италіи не была одинокой.
Къ тому времени, когда Шелли съ женой поселился въ Пизѣ, въ 1820 году,
кружокъ ихъ друзей расширился пріѣздомъ капитана Медвина и Трелони,
которому суждено было стать свидѣтелемъ катастрофы, завершившей
жизнь Шелли. Кромѣ нихъ и семьи Гисборновъ, раздѣлявшей взгляды
Шелли, его ближайшими друзьями были Эдуардъ Вилльямсъ, съ кото-
рымъ онъ вмѣстѣ и погибъ, и его жена, а также нѣсколько не-англи-
чанъ, грекъ Маврокордато, докторъ Вакка. За годъ до смерти, въ
1820 году, Шелли познакомился съ Эмиліей Вивіани,* дѣвушкой изъ
знатной семьи, необычайно красивой, но несчастной: родители держали
— 70 —
ее взаперти въ монастырѣ за отказъ выйти замужъ по ихъ волѣ. Шелли
и его жена старались всячески, посѣщеніями и заботами, облегчить
ея судьбу. Ея красота и рѣдкія качества ума и души вдохновили
Шелли въ его философской поэмѣ «Эпипсихидіонъ». Шелли воспѣлъ
Эмилію Вивіани, какъ воплощеніе духовной красоты, исканіе кото-
рой онъ считалъ основой жизни. Другая поэма, которой суждено
было стать однимъ изъ послѣднихъ произведеній Шелли, вызвана была
смертью Китса въ 1821 г. Шелли ошибочно считалъ, что молодого поэта
свела въ могилу, главнымъ образомъ, злобная критика его литератур-
ныхъ враговъ, и посвятилъ убитому злобой пѣвцу образно-печальную
лирическую поэму «Адонаисъ». Въ ней къ плачу надъ прахомъ умер-
шаго призывается вся природа. Чтобы скорбѣть о немъ, оживаютъ часы
его жизни и его смерти, оживаютъ всѣ его желанія и грезы, все, что
влекло его въ жизни. Поэты—въ ихъ числѣ изображены самъ Шелли
и Байронъ—направляются къ смертному одру поэта. Смерть его мисти-
чески преображена и становится сліяніемъ души съ духомъ красоты,
проникающимъ міръ и отраженнымъ въ природѣ.
О послѣднихъ двухъ годахъ жизни Шелли много разсказываетъ свидѣ-
тель ихъ Трелони(Тге1а^ѵпу)въ своихъ знаменитыхъ«Воспоминаніяхъ». Лю-
бопытно то впечатлѣніе, которое Шелли произвелъ на Трелони, впервые
увидѣвшаго поэта въ Пизѣ, у своихъ друзей Вилльямсовъ, къ которымъ
онъ пріѣхалъ въ гости. Онъ разсказываетъ, какъ, разговаривая съ
м-ссъ Вилльямсъ, онъ вдругъ увидѣлъ у открытой двери въ кори-
дорѣ чьи-то упорно устремленные на него сверкающіе глаза; было
слишкомъ темно, чтобы разглядѣть, кому они принадлежали. М-ссъ
Вилльямсъ подозвала Шелли—это былъ онъ—и «быстро проскольз-
нувъ въ комнату», разсказываетъ Трелони, «краснѣя, какъ дѣвушка,
высокій, тонкій юноша протягивалъ мнѣ обѣ руки; и хотя я едва могъ
повѣрить, глйдя на его раскраснѣвшееся, женственное и безхитростное
лицо, что это могъ быть поэтъ, я все же горячо отвѣтилъ на его руко-
пожатіе. Я не могъ прійти въ себя отъ изумленія: неужели же этотъ
робкій съ виду, безбородый мальчикъ—то чудовище, которое враждуетъ
со всѣмъ свѣтомъ? Неужели это онъ отлученъ отъ церкви, лишенъ вся-
кихъ гражданскихъ правъ суровымъ рѣшеніемъ суда, отвергнутъ всѣми
членами своей семьи, и объявленъ; по настоянію его соперниковъ, главой
сатанинской школы? Я не могъ всему этому вѣрить и чувствовалъ, что
здѣсь какой-то обманъ».
Такое впечатлѣніе производилъ Шелли въ послѣдній годъ его жизни.
Въ этомъ году у Шелли было новое увлеченіе—сдѣланная въ Генуѣ
по спеціальному заказу большая парусная лодка, названная сначала
«Донъ-Жуаномъ», а потомъ переименованная въ«Аріэля». На ней Шелли и
его другъ Вилльямсъ собирались совершать много морскихъ прогулокъ,
послѣ того какъ въ началѣ мая 1822 года обѣ семьи, Шелли и Вилльямсы,
вмѣстѣ съ Трелони поселились на лѣто въ Вилла Магни, между Леричи
и Санъ-Теренціо, въ заливѣ Спеціи. 1-го іюля, узнавъ о прибытіи сначала
въ Геную, а потомъ въ Легорнъ своего стараго друга Ли Гента, Шелли
— 71
вмѣстѣ съ Вилльямсомъ отправился на новой парусной лодкѣ въ Ле-
горнъ. Обрадовавшись встрѣчѣ съ Ли Гентомъ, Шелли поѣхалъ съ нимъ
и его семьей въ Пизу, гдѣ сни поселились въ палаццо Байрона, Лан-
франки. Пробывъ съ Ли Гентомъ два дня, показавъ ему всѣ достопримѣча-
тельности Пизы, Шелли вернулся въ Легорнъ, и на слѣдующій день
вмѣстѣ съ Вилльямсомъ и въ сопровожденіи одного только юнги они
выплыли въ море, чтобы вернуться въ Леричи. Трелони провожалъ ихъ
на пристань. День былъ исключительно душный, моряки предупре-
ждали объ опасности надвигающейся грозы; но Шелли и его другъ не
обратили на это предостереженіе никакого вниманія. Едва они успѣли
выйти изъ гавани, какъ на нихъ налетѣлъ шквалъ, очень опасный въ этихъ
мѣстахъ; когда шквалъ разсѣялся, лодки, на которой уѣхали Шелли и
Вилльямсъ, не было болѣе видно. Она пошла ко дну, и лишь двѣ недѣли
спустя волны выбросили на берегъ трупъ Шелли, а въ нѣкоторомъ разсто-
яніи отъ него трупъ Вилльямса. Въ карманахъ у Шелли оказались двѣ
книги: въ одномъ карманѣ томикъ Софокла, въ другомъ томикъ Китса.
По требованію итальянскихъ властей, тѣла Шелли и Вилльямса
были преданы сожженію—это считалось санитарной мѣрой противъ чумы.
Сожженіе тѣла Шелли въ присутствіи Байрона, Ли Гента, Трелони и при
соблюденіи всѣхъ античныхъ обычаевъ согласовалось съ характеромъ
всей жизни Шелли. На тѣло поэта были излиты масла и больше вина,
чѣмъ онъ когда-либо пилъ въ жизни. Но изъ пылающаго костра выскочило
нетронутымъ его сердце, которое, обжигая руки, выхватилъТрелони.
Прахъ Шелли покоится на протестантскомъ кладбищѣ въ Римѣ, рядомъ
съ могилой Китса, тамъ, гдѣ похороненъ былъ и маленькій сынъ Шелли,
Вилльямъ. Сердце Шелли, переданное его вдовѣ, покоится въ Боскомбѣ.
Въ поэтическомъ творчествѣ Шелли его жизнь отразилась пре-
творенной въ свободной мечтѣ. Не только человѣкъ и человѣчество
живетъ сложной и глубокой жизнью въ его поэмахъ и стихотвореніяхъ,
проходя черезъ безконечно смѣняющіяся событія, подлинныя въ своей
нереальности, но возникаетъ міръ новыхъ переживаній—одухотворен-
ная Шелли природа. Въ этомъ многообразіи поэмъ Шелли, въ много-
струнности его лирики, сливающей душу человѣка съ душой природы,
есть опредѣленная метафизика или, вѣрнѣе, метафизическая греза.
Міръ обожествленъ для Шелли сокровеннымъ присутствіемъ въ немъ
духа жизни, вмѣщающаго въ себѣ всю красоту и все высшее благо,
котораго жаждетъ человѣкъ. Это божественное начало міра Шелли
воспѣваетъ подъ именемъ духовной красоты. Герои поэмъ Шелли—
искатели духовной красоты въ мірѣ, ибо самъ Шелли былъ искателемъ
ея, и образы его фантазіи сотворены по его собственному подобію.
Духовная красота неосуществима въ мірѣ, но міръ живетъ лишь тяготѣ-
ніемъ къ ней. Это—святыня превыше всѣхъ святынь, и во имя ея Шелли
пламенно разрушаетъ всѣ и осуществленныя и мертвыя святыни и, прежде
всего, то, что у людей называется религіей, т.-е. то, на что земныя цѣли
наложили земную печать. Такимъ образомъ, религія духа сдѣлала Шелли
атеистомъ въ глазахъ людей и навлекла на него гоненія за безбожіе.
— 72 -
Герои Шелли—титаны или мечтатели, осуществляющіе въ нѣкоемъ
идеальномъ мірѣ царство духа, и всепобѣдное орудіе ихъ побѣды—
любовь. Они уходятъ въ природу, поклоняясь духовной красотѣ и
сливаясь съ нею,или же идутъ къ людямъ съ проповѣдью духа, раз-
бивающаго оковы земного рабства. Тутъ метафизическая грёза Шелли
соприкасается съ земной мечтой о свободѣ и превращаетъ заоблачную
поэзію Шелли въ дѣйственную проповѣдь жизненныхъ цѣлей. Мечта-
тель съ неземными грезами становится пѣвцомъ революціонныхъ идеа-
ловъ, почти на его глазахъ провозглашенныхъ во Франціи. Француз-
ская революція была для Шелли не завѣтомъ прошлаго, а живой моло-
достью геніально-смѣлыхъ идей. Быть можетъ, потому онъ такъ живо
и воспринялъ паѳосъ революціи—паѳосъ болѣе, чѣмъ доктрины. По-
тому его идеализмъ такъ непосредственно сливался съ политической
борьбой. Но революціонность Шелли особая. Демократическіе идеалы
подняты имъ на метафизическую высоту. Онъ проповѣдуетъ борьбу
за свободу и равенство, но это для него не только требованіе даннаго
историческаго момента, а въ гораздо большей степени воплощеніе вѣч-
наго поединка между добромъ и зломъ, между Ормуздомъ и Ариманомъ,
между орломъ и змѣей, какъ онъ поясняетъ въ первой пѣснѣ «Возста-
нія Ислама». Непосредственно революціонное исчезаетъ на этой высотѣ.
Шелли зналъ какъ бы съ точностью духовидца, созерцающаго незримое,
что зло побѣдимо. Основой мірозданія онъ признавалъ только добро.
Онъ твердо вѣрилъ, что человѣку въ его божественномъ удѣлѣ дано
безпредѣльно совершенствоваться, итти впередъ, и что передъ ми-
стическимъ свѣтомъ духовной красоты зло исчезнетъ, растаетъ въ лу-
чахъ любви. Такимъ моментомъ наступательнаго движенія любви была
для него и французская революція—и въ ней мистически драгоцѣннымъ
моментомъ для Шелли было не самое насиліе, не похсдъ противъ ти-
рановъ, а расцвѣтъ любвеобильности, подвигъ самоотреченія въ душѣ
человѣческой. Революція вдохновляла Шелли, и таковой онъ ее вос-
пѣвалъ—какъ мистическая истина, а не какъ внѣшнее событіе.
Эти основныя идеи Шелли, мысли о дарѣ совершенствованія, вло-
женномъ въ человѣка, и о конечной побѣдѣ первоосновы жизни—добра—
надъ преходящимъ царствомъ зла намѣчены уже въ его первой юноше-
ской поэмѣ «Королева Мабъ», настолько несовершенной, что Шелли не
хотѣлъ выпускать ее въ свѣтъ; она была издана безъ его вѣдома. «Коро-
лева Мабъ» вызвала общее негодованіе, и автора обвинили въ сатанизмѣ.
Обвиненіе это относилось, однако, не столько къ самой поэмѣ, сколько
къ сопровождавшимъ ее примѣчаніямъ. Въ нихъ изложено было атеи-
стическое ученіе Шелли, правда, съ такой же ясностью, какъ и въ даль-
нѣйшемъ своемъ развитіи, въ «Возстаніи Ислама», направленное не противъ
религіознаго чувства, а противъ обмана во имя религіи. Шелли высту-
пилъ врагомъ всѣхъ догматическихъ вѣроученій, ибо они служатъ опло-
томъ для деспотизма, порабощаютъ людей во имя страха. Вѣра же въ
божественное начало жизни, въ исканіе духовной красоты, ярко сказы-
вается и въ «сатанинскихъ» примѣчаніяхъ къ «Королевѣ Мабъ». Въ нихъ
Факсимиле письма Шелли къ Миссъ Сиггап.
„ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ".
Изд. т-па „МІРЪ".
— 73 —
же Шелли началъ свою проповѣдь вегетеріанства. Доводы Шелли про-
тивъ животной пищи, связанные съ дѣйственностью его любви къ жи-
вому міру, быть можетъ, самое сильное изъ всего, что было сказано въ
пользу вегетеріанства. То, что впослѣдствіи стало теоріей и нравствен-
нымъ принципомъ, было у Шелли стихійной правдой души.
«Королева Мабъ»—юношески несовершенное произведеніе, глав-
нымъ образомъ, по условному однообразію строенія. Этс*—какъ бы обо-
зрѣніе прошлыхъ и настоящихъ судебъ человѣчества съ пророческими
прозрѣніями будущаго, вложенное въ уста феи-хранительницы судебъ
человѣческихъ. Она открываетъ тайны минувшаго и грядущаго правед-
ной душѣ прекрасной Аянты, унося ее въ храмъ судебъ во время сна.
Въ этихъ откровеніяхъ, въ значительной степени риторическихъ и рас-
тянутыхъ, намѣчены, однако, многія изъ позднѣйшихъ идей Шелли,
его проповѣдь человѣколюбія («Научись приносить счастье другимъ»,—
говоритъ фея душѣ Аянты), его свѣтлая вѣра въ гармонію всего міро-
зданія, какъ множественнаго отраженія единаго духа. Онъ говоритъ, что
каждое тончайшее движеніе нервовъ и мысли «становится звеномъ въ
великой цѣпи природы», и что «незримыя существа, жилище которыхъ
малѣйшая частица воздушнаго пространства, мыслятъ, чувствуютъ,
живутъ такъ, какъ человѣкъ». Тутъ положено начало пантеизму Шелли.
Съ этимъ связана и мысль, что нѣтъ безсмертія для человѣческихъ дѣлъ—
о чемъ говоритъ фея, указывая на развалины Пальмиры. Въ зрѣлую
пору творчества Шелли эта мысль, намѣченная въ «Королевѣ Мабъ»,
вылилась въ безсмертный сонетъ «Озимандія», въ которомъ надменной
самонадѣянности человѣка противопоставлена судьба его свершеній.
Я—Озимандія, великій царь царей;
Взгляните на мои дѣянья и дрожите,
гласитъ уцѣлѣвшая надпись на подножіи разбитой исполинской ста-
туи. Не—
Кругомъ нѣтъ ничего. Истлѣвшій мавзолей
Пустыней окруженъ. Гуляетъ вѣтръ свободный,
И стелются пески, безбрежны и безплодны.
(Пер. Н. Минскаго.)
Въ «Королевѣ Мабъ» намѣчена также основная черта всей поэзіи
Шелли—его греза о золотомъ вѣкѣ. Поэма заканчивается пророческимъ
видѣніемъ осуществленнаго на землѣ царства духа и гимномъ «сча-
стливой землѣ, ставшей небомъ». Такимъ же видѣніемъ золотого вѣка
заканчивается и самое глубокое произведеніе Шелли, драма «Раскован-
ный Прометей».
Къ одной категоріи съ «Королевой Мабъ» относится «Возмущеніе
Ислама» (1819 г.)—тоже поэма объ историческихъ судьбахъ человѣче-
ства, задуманная, однако, болѣе субъективно, чѣмъ первая поэма.
Въ «Королевѣ Мабъ» личнссть поэта совершенно отсутствуетъ,
и содержаніе сводится къ діалогу между душой спящей Аянты и феей,
открывающей ей судьбы міра. Въ «Возмущеніи Ислама» герой поэмы,
Исторія западной литературы. 5
— 74 —
Лаонъ—преображенный образъ самого поэта, одинъ изъ цѣлой галлереи
такихъ же поэтическихъ воплощеній того, чѣмъ жила душа Шелли.
Въ «Возмущеніи Ислама» изображена французская революція и ея
разгромъ. Первоначальнымъ заглавіемъ поэмы было «Лаонъ и Цитна»
по имени героя и его возлюбленной, Цитны, помогающей ему во всѣхъ
его начинаніяхъ. По этому первоначальному замыслу любовь Лаона и
Цитны была преступная:они изображены были братомъ и сестрой. Шелли
увлекала идея порока, какъ величайшаго вызова устоямъ общественнссти.
Все же онъ изъялъ мотивъ преступной любви изъ этой поэмы. Мотивъ
этотъ намѣчается въ другихъ произведеніяхъ Шелли—въ поэмѣ «Роза-
линда и Елена», гдѣ описана трагическая любовь брата и сестры, и глав-
нымъ образомъ въ драмѣ «Ченчи», гдѣ сложность порочной души изобра-
жена съ Шекспировской силой. «Лаонъ и Цитна» переименована была
Шелли въ «Возмущеніе Ислама» (ТЬе Кеѵоіі о Г I з 1 а т), чѣмъ
подчеркивалась политическая тема поэмы, трагедія борьбы за граждан-
скую свободу. Тема эта ярко очерчена въ поэмѣ, но она не исчерпываетъ
ея содержанія. Герой поэмы, Лаонъ, проникнутъ стихійнымъ чув-
ствомъ свободы и еще болѣе укрѣпляется въ своей правдѣ, благодаря
изученію древней мудрости, а также вдохновленный своей любовью
къ юной Цитнѣ, своей подругѣ дѣтства. Онъ жаждетъ пробудить въ
людяхъ инстинктъ добра и силой любви низвергнуть тирановъ, раз-
бить цѣпи, въ которыхъ томится порабощенный духъ человѣчества.
Шелли самъ велъ юношей агитацію въ Ирландіи и, твердо вѣря въ силу
свободнаго слова, слишкомъ рано торжествовалъ побѣду: слова его,
обманувъ его надежды, не претворились въ дѣла въ душахъ внимав-
шихъ ему людей. Точно такъ же герой «Возмущенія Ислама», Лаонъ,
претерпѣваетъ крушеніе своихъ надеждъ. Одновременно съ Лаономъ,
поднимающимъ Исламъ, его подруга Цитна выступаетъ воительницей
за освобожденіе женщины, «ибо не можетъ быть мужчина свободенъ,
пока женщина раба». Вмѣстѣ съ Лаономъ она становится жертвой торже-
ствующаго произвола, а затѣмъ, вмѣстѣ съ Лаономъ, пріобщается къ тор-
жеству въ духѣ, которымъ заканчивается поэма наподобіе излюбленныхъ
Шелли видѣній золотого вѣка.
Фабула «Возмущенія Ислама» очень сложная и полна романтиче-
скихъ инцидентовъ. Лаонъ, проповѣдующій свободу отъ «оковъ обычая»,
отъ предразсудковъ и произвола, призывающій къ новому строю, основан-
ному на взаимной любви людей-братьевъ, попадаетъ въ плѣнъ къ вра-
гамъ-тиранамъ. Цитна тоже похищена врагами и въ плѣну. Каждый
изъ нихъ въ отдѣльности свершаетъ свой подвигъ освобожденія, въ то
врэмя какъ ихъ окружаютъ враги, Цитна говоритъ слова, отъ ко-
торыхъ «блѣднѣютъ тираны», останавливаясь въ своихъ злодѣйствахъ.
А на завѣтахъ Лаона, томящагося въ заточеніи,вырастаетъ цѣлое поко-
лѣніе. Его освобождаетъ добрый отшельникъ, возвѣщающій ему
также о его духовной власти надъ міромъ. Лаонъ идетъ къ людямъ съ
проповѣдью всеосвобождающей любви, и не со злобой противъ «тирановъ»,
а съ жалостью къ ихъ духовному безсилію. Проповѣдь любви на пер-
— 75 —
выхъ порахъ всевластна и передъ нею падаетъ насиліе. Лаонъ встрѣчается
и со своей утраченной подругой, тоже побѣдной въ своемъ походѣ про-
тивъ «гидры обычая», противъ произвола «лицемѣрныхъ монарховъ и
поповъ». Но побѣда Лаона и его подруги длится недолго. «Тираны»
борются противъ нихъ съ помощью своихъ иноземныхъ союзниковъ,
заинтересованныхъ въ ихъ побѣдѣ. «Возмущеніе Ислама» подавлено.
Лаона казнятъ вмѣстѣ съ Цитной, добровольно раздѣляющей его участь.
Въ этомъ революціонномъ содержаніи поэмы есть много услов-
наго; многое составляетъ даже спеціальный революціонный жаргонъ
того времени: представители власти сплошь называются «тиранами»
и изображены тиранами въ условномъ стилѣ, преисполненными злобы
и лишенными всякой психологіи; солдаты называются тоже сплошь
«наемными убійцами» и т. д. Но за внѣшней революціонностью въ «Воз-
мущеніи Ислама» есть основное философское содержаніе, въ которомъ
революціонныя событія становятся символами борьбы вѣчныхъ началъ
міровой жизни. Философскій замыселъ раскрывается въ первой же
пѣснѣ, въ символическомъ зрѣлищѣ борьбы между змѣей (доброе начало)
и орломъ, олицетворяющимъ злое начало (орелъ—птица Юпитера, тер-
завшая Прометея): «Всякій разъ, когда вступаютъ въ борьбу змѣя и
орелъ, основы міра дрожатъ» (ТЬе Зпаке апсі Еа^іе тееі-іИе \ѵог1сГз Тоип-
сіаііопз ігетЫе). Французская революція для поэта только одинъ изъ
историческихъ моментовъ, когда снова вступаютъ въ бой Ормуздъ и
Ариманъ, змѣя и орелъ, и всѣ революціонныя событія, которыя онъ
изображаетъ въ «Возмущеніи Ислама», освѣщены символически. Стихій-
ное преобладаетъ надъ политической опредѣленностью. Лаонъ при-
ходитъ съ проповѣдью любви, и власть тирановъ отступаетъ. Въ другой
моментъ борьбы сила на сторонѣ тирановъ, и Лаонъ побѣжденъ такъ же
стихійно, такъ же символично, какъ онъ побѣждалъ. Тираны—стихійное
зло, подобно орлу первой пѣсни; проповѣдь Лаона и Цитны—абсолютное
добро, какъ змѣя. Конечная картина—торжество побѣжденныхъ Лаона
и Цитны въ духѣ—основная мысль Шелли о конечной побѣдѣ добра.
Все дѣйствіе поэмы сведено такимъ образомъ къ проблемѣ добра и зла
и къ идеалистическому ея разрѣшенію. Въ этомъ преобладаніи отвлечен-
наго замысла надъ самой фабулой причина нѣкоторой туманности «Воз-
мущенія Ислама», но вмѣстѣ съ тѣмъ въ этомъ и главное художествен-
ное значеніе идеалистической поэмы.
На ряду съ объективными поэмами въ творчествѣ Шелли есть рядъ
другихъ, чисто субъективныхъ произведеній, наиболѣе полно отра-
жающихъ его внутренній міръ. Первое изъ нихъ — поэма «Аласторъ»
(1815 г.). Это—своего рода духовная автобіографія поэта; она откры-
ваетъ волновавшую Шелли съ дѣтства мечту о духовной красотѣ.
Аласторъ—духъ уединенія—овладѣваетъ душой молодого поэта и ве-
детъ его къ гибели. Поэтъ, герой поэмы, чутко воспринимаетъ красоты
природы и, упоенный жизнью природы, сливается съ нею всѣмъ
своимъ существомъ. Описанія природы въ «Аласторѣ», картины гор-
ныхъ красотъ, обращенія къ лебедю, къ ручью, — все это прекрас-
5*
— 76 —
нѣйшіе образцы пантеистической лирики Шелли. Въ этихъ карти-
нахъ возсозданы впечатлѣнія Шелли отъ путешествія по Швейцаріи.
Но герой поэмы не довольствуется зрѣлищами видимаго міра, а жаж-
детъ общенія съ равнымъ ему по духу существомъ. Людей, однако, онъ
избѣгаетъ, и краса дѣвъ, влюбленныхъ въ него, не радуетъ его, не оста-
навливаетъ его въ его скитаніяхъ. Въ этой отчужденности отъ людей и
заключается проклятіе поэта, въ этомъ обнаруживается власть Ала-
стора надъ нимъ. Онъ создаетъ силой своей собственной фантазіи
образъ красоты, влекущей его, и плѣнительное видѣніе мистической
возлюбленной предстаетъ передъ нимъ во снѣ. Съ этой минуты жизнь
поэта отравлена исканіемъ той, которая сокрыта въ царствѣ снови-
дѣній, и онъ умираетъ, терзаемый влеченіемъ къ непостижимой красотѣ.
Духовная красота, какъ цѣль жизни—эта излюбленная идея Шелли—
намѣчена такимъ образомъ уже въ «Аласторѣ», одной изъ его на-
иболѣе раннихъ поэмъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ и наиболѣе совершенныхъ
по лирикѣ описаній.
Образъ мечтателя, противополагающаго низменной правдѣ жизни
грезу о совершенной любви и о духовной красотѣ, обрисованъ Шелли
еще въ двухъ небольшихъ поэмахъ: въ «Розалиндѣ и Еленѣ» и въ «Принцѣ
Атанасѣ». Ліонель, исторія котораго разсказана въ «Розалиндѣ и
Еленѣ»—революціонный герой и мученикъ, задуманный чисто идеали-
стически. Онъ живетъ надеждой на совершенствованіе человѣческаго
духа, на естественное исчезновеніе тирановъ, на торжество любви въ
людяхъ; онъ—мученикъ этой идеи, но она же даетъ ему сладостную
смерть среди неугасающихъ надеждъ. «Принцъ Атанасъ» задуманъ еще
болѣе отвлеченнымъ идеалистомъ, и эта поэма осталась незаконченнымъ
отрывкомъ; Шелли, вложившій въ нее много субъективныхъ душев-
ныхъ переживаній, самъ почувствовалъ чрезмѣрную отчужденность отъ
жизни своего героя, преисполненнаго жаждой духовной красоты.
Вершиной идеалистической поэзіи Шелли является «Раскованный
Прометей» (1819 г.). Эта лирическая драма—апсѳеозъ вѣры Шелли въ
совершенствованіе человѣчества, въ связанную съ этимъ побѣду свѣтлаго
начала міровой жизни и въ наступленіе золотого вѣка. Вѣра эта у Шелли
мистическая и относится не столько къ историческимъ судьбамъ чело-
вѣчества, какъ къ внутреннему міру человѣка. Шелли утверждаетъ,
что зло не коренное, а побѣдимое начало жизни и торжествуетъ въ
«Раскованномъ Прометеѣ» побѣду прссвѣтленнсй любви. Преданіе о
Прометеѣ разработано въ духѣ этого идеалистическаго ученія. Прометей,
прикованный къ скалѣ и терзаемый коршуномъ, птицей Юпитера,
остается непреклоннымъ врагомъ своего мучителя и не смиряется передъ
его властью. Но дерзновеніе его заключается, главнымъ образомъ, въ темъ,
что онъ не ненавидитъ своего врага, а жалѣетъ его за его злобу и твердо
увѣренъ въ томъ, что минуетъ царство злобы и насилія, и побѣдитъ любовь.
Первыя два дѣйствія драмы самыя вдохновенныя. Въ нихъ изображены
муки Прометея и его побѣдный гимнъ свѣтлыхъ надеждъ, раздающійся
среди безпрссвѣтнссти его пытки. Въ дальнѣйшемъ теченіи дѣйствія
— 77 —
изображено паденіе Юпитера и осуществленіе надеждъ Прометея. Онъ
освобожденъ отъ цѣпей и спѣшитъ къ своей возлюбленной, къ океанидѣ
Азіи, прекраснѣйшей дочери Океана и Земли. Пришелъ конецъ ихъ
разлукѣ. Наступаетъ царство гармоніи, красоты и счастья. Зло побѣждено
любовью Прометея и Азіи, знаменующей союзъ свободнаго человѣчества
съ идеаломъ духовной красоты. Двѣ сестры Азіи, мудрая Пантея и
преисполненная стремительныхъ чувствъ Іона—вѣрныя подруги Про-
метея, не отходившія отъ подножья скалы, къ которой приковалъ его
гнѣвъ Юпитера. Вмѣстѣ съ ними всѣ стихіи, вся природа живетъ общей
скорбью, а потомъ ликуетъ общей радостью съ Прометеемъ съ той минуты,
когда разносится вѣсть объ его освобожденіи. Голоса природы, гимны
стихіи, хоры духовъ въ «Раскованномъ Прометеѣ»—высочайшіе образцы
міровой лирики по музыкѣ стиха и высотѣ настроенія. Пантеизмъ
Шелли, его чутье слитной жизни природы во всѣхъ ея проявленіяхъ
достигло высочайшаго своего выраженія въ этихъ лирическихъ хорахъ.
Одновременно съ «Раскованнымъ Прометеемъ» въ 1819 году вышло
въ свѣтъ и другое изъ лучшихъ произведеній Шелли—драма «Ченчи».
Она написана Шелли внѣ его субъективныхъ настроеній и построена
на изображеніи сильныхъ страстей. Преступная страсть стараго графа
къ его дочери, прекрасной Беатриче, тѣ крайніе предѣлы жестокости,
до которой доходитъ въ своей развращенности старый графъ, и противо-
поставленная ему героическая чистота Беатриче, путь, который свер-
шаетъ ея скорбная душа прежде, чѣмъ прійти къ ужасу отцеубійства
и пойти на казнь—весь трагизмъ порока, разбивающаго всякіе предѣлы,
такъ же какъ трагизмъ чистоты, влекомой къ преступленію, вылился
въ драмѣ Шелли въ могучіе образы трагическаго отца, нѣжной дочери
и цѣлаго ряда другихъ причастныхъ къ преступленію лицъ—пороч-
ныхъ и невинныхъ.
Пантеизмъ Шелли выявился чрезвычайно ярко въ его «поэзіи стихій»,
въ отдѣльныхъ стихотвореніяхъ, обращенныхъ ко всему живому и ко
всему стихійному въ природѣ. Лучшія стихотворенія въ этомъ родѣ—
«Облако», «Жаворонку», «Ода западному вѣтру». Въ «Облакѣ» поэтъ
какъ бы сливается съ мѣняющимися движеніями и очертаніями несу-
щагося облака, и въ быстро чередующихся все новыхъ и новыхъ образахъ
стихотворенія воспѣвается слитное единство жизни въ мірозданіи. Фи-
лософскій замыселъ стихотворенія въ томъ, что знакомъ вѣчности, не-
нарушимости жизни въ мірѣ становится движеніе. Мѣняются формы,
и тѣмъ самымъ выявляютъ неизмѣнность запечатлѣнной въ движеніи
сущности. «Измѣняюсь, но вѣчно живу», поетъ про себя облако. Та же
мысль о движеніи, какъ знакѣ вѣчности, проходитъ и черезъ «Оду запад-
ному вѣтру». Западный вѣтеръ будитъ жизнь на сушѣ и въ глубинѣ водъ,
развѣваетъ мертвые листы и разноситъ полные новой жизни посѣвы,
а также приводитъ зиму—предвозвѣстницу весны. Тотъ же замыселъ
вложенъ и въ «Пѣсню о жаворонкѣ», для котораго движеніе въ высь есть
жизнь и радость.
Чуткое чувство природы вмѣстѣ съ глубиной философскаго за-
— 78 —
мысла, съ проникновеніемъ въ душу человѣческую, для которой законъ—
духовная красота, сказывается еще въ двухъ поэмахъ, въ «Мимозѣ»
(Т Ь е 5 е п з і і і ѵ е Р 1 а п I) и въ «Е р і р з у с Ь і д і о п». Кромѣ
этихъ поэмъ, слѣдуетъ отмѣтить другую, одну изъ послѣднихъ поэмъ
Шелли,—воздушно-фантастическую «Волшебницу Атласа» (Т Ь е V/ і і с И
о { А і 1 а з) и цѣлый рядъ одъ и мелодичныхъ стихотвореній, «Индій-
ская мелодія», «Философія любви» и т. д.
Шелли писалъ довольно много и въ прозѣ. Сохранилось нѣ-
сколько политическихъ памфлетовъ въ защиту революціонныхъ идей,
а также отрывочныя писанія на философскія, эстетическія и рели-
гіозныя темы («Е з з а у о п С Ь г і з I і а п і і у», «ТЬе О еіе пс е
о Г Р о е і г у», «Е з з а у о п а { и I и г е 3 і а і е», «3 р е с и 1 а-
Ііопз о п МеІарЪузісз и т. д.). Вдова Шелли, въ своемъ
предисловіи къ прозаическимъ его произведеніямъ, высказывала увѣ-
ренность, что если бы не преждевременная смерть Шелли, и если бы
онъ въ молодости не такъ исключительно отдавался поэзіи, онъ бы
создалъ завершенную философскую систему. Но предположеніе это не
достаточно подтверждается отрывочностью его прозаическихъ писаній;
значеніе Шелли, какъ мыслителя, обосновано не отрывками его
теоретическихъ построеній, а всецѣло внутреннимъ содержаніемъ его
поэзіи, цѣлостностью его идеализма, его ученія о совершенствованіи
человѣческаго духа, о побѣдѣ вѣчной основы міра—свѣтлаго начала
любви и духовной красоты надъ преходящей силой зла. А какъ худож-
никъ, какъ поэтъ, Шелли великъ вдохновенностью своихъ образовъ и
первозданностью ихъ. «Шелли не писатель, а дѣйствительно пѣвецъ,
бардъ» говоритъ про него Макколей. «Его поэзія не искусство, а вдох-
новеніе». Макколей очень вѣрно опредѣляетъ также основную черту
поэзіи Шелли—то, что онъ любилъ въ живомъ мірѣ лишь самое отвлечен-
ное, но самое отвлеченное—духъ красоты, начало добра, начало зла,—
оживаетъ у него, облекается живыми формами и красками и вызываетъ
отвѣтныя чувства. Образы, въ которые Шелли облекаетъ свою любовь
къ отвлеченному, поражаютъ неожиданностью. Онъ какъ бы перевопло-
щаетъ все, чего касается его творческая фантазія; всѣ образы его поэзіи—
новые, никогда ни у кого не встрѣчавшіеся. «Отнимите у Шелли его
высокія вѣрованія, его героическую самоотверженность, его любовь
къ истинѣ и къ идеалу,—онъ все же останется однимъ изъ величайшихъ
поэтовъ всѣхъ временъ». Такъ опредѣлилъ Шелли другой знаменитый
англійскій поэтъ позднѣйшаго времени, Алжернонъ-Чарльсъ Свин-
борнъ, объединяя въ своемъ опредѣленіи двоякое значеніе Шелли—
какъ идеалиста-мыслителя, какъ пророка истиннаго человѣколюбія и
какъ чистаго поэта, создавшаго величайшіе образцы англійской ли-
рики.
— 79 —
Б И Б Л I О Г Р А Ф I Я.
Изъ переводовъ Шелли на русскій языкъ наиболѣе извѣстны переводы Баль-
монта (изд. Т-ва «Знаніе», 1903 г., отдѣльные сборники, изд. въ Москвѣ въ 1898—
99 гг.). При внѣшней звучности и мелодичности стиха Бальмонта, переводы его, къ
сожалѣнію, весьма неточны. Ближе къ подлиннику переводы нѣкоторыхъ стихот-
вореній Шелли—Н. Минскаго (см. соч.). Лучшими изданіями Шелли считаются
изданія проф. Доудена (ТНе роеіісаі дѵогкз оі Регсу ВуззЪе ЗЬеІІеу, есіііесі
Ьу Есіѵ/агсі Ооѵ/сіеп, 1890), затѣмъ Формана (Н. В. Го гтап, 1880, 4
тома). Лучшая біографія Шелли принадлежитъ также Э. Доудеиу (ТЬе Ьііе о(
Регсу Вуззѣе ЗИеІІеу Ъу Еіііѵапі І)оіѵ(1еп, 1886, 2 тома). Большое біографическое
значеніе имѣютъ воспоминанія Трелони о послѣднихъ дняхъ Шелли («ТгеЬиѵпув
Ресогсіз о( ЗИеІІеу. Вугоп апсі іИе аиіЪог», 1878). Другіе авторитетные труды о
Шелли: біографія Д. А. Сшпіепдса въ изд. «Еп^ІізЬ теп о( ІеМегз», труды В. М.
Роееттн, Ричарда Гарнета и др.
Надгробный памятникъ Шелли на проте-
стантскомъ кладбищѣ въ Римѣ.
Домъ, въ которомъ жилъ Китсъ
въ Гамстэдѣ.
ГЛАВА III.
ДЖОНЪ китсъ
(1796—1821).
Зинаиды Венгеровой.
Поэтъ Джонъ Китсъ, смерть котораго отдѣлена отъ насъ почти
цѣлымъ вѣкомъ, столь близокъ нашему времени своимъ творчествомъ,
что кажется непосредственнымъ выразителемъ думъ и чувствованій,
зародившихся только въ концѣ XIX вѣка. Изъ всѣхъ ученій, привив-
шихся сознанію современнаго человѣка, проповѣдь красоты, какъ основ-
ного начала жизни, кажется новой, впервые раздавшейся лишь въ сере-
динѣ прошлаго вѣка. Бодлеръ во Франціи, а въ Англіи прерафаелиты
Съ ихъ апостоломъ, Рескинымъ, и въ особенности непосредственный преем-
никъ прерафаелитовъ, Оскаръ Уайльдъ,—вотъ общепризнанные учителя
и пророки эстетизма.
На самомъ же дѣлѣ, проповѣдь красоты раздалась въ Англіи рань-
ше, уже въ началѣ XIX вѣка. Прерафаелитская живопись имѣла
далекаго предшественника въ лицѣ полубезумнаго пейзажиста Тернера,
непонятаго современниками и открытаго Рескинымъ; эстетизмъ же
конца XIX вѣка коренится въ творчествѣ поэта, лозунгомъ котораго, за
полвѣка до нарожденія эстетовъ и эстетическихъ формулъ жизни, было:
«Красота есть истина, истина есть красота. Вотъ все, что знать дано и
что вамъ должно знать».
Веаиіу із ігиіЪ, ігиіЪ Ъеаиіу-іЪаі із аіі
Ѵе кпоѵг оп еагіЪ ап<і аіі уе пеесі Іо кпоѵг.
— 81 —
Сказавшій эти слова поэтъ, Джонъ Китсъ, былъ третьимъ изъ плеяды
англійскихъ поэтовъ, жившихъ въ началѣ XIX вѣка и наложившихъ
отпечатокъ своего творчества на духовное развитіе дальнѣйшихъ поко-
лѣній. Подобно тому, какъ Байронъ положилъ начало обожествленію
личности и острому индивидуализму, которымъ гордится наше время,
подобно тому какъ Шелли первый внесъ въ современную поэзію метафи-
зическія исканія, Китсъ первый провозгласилъ современное евангеліе
красоты.
Жизнь этого перваго апостола красоты является какъ бы прямымъ
опроверженіемъ теоріи Тэна о вліяніи времени и среды на индивидуаль-
ное творчество писателя: органическая любовь Китса къ прекрасному
шла въ разрѣзъ съ обстоятельствами его жизни. Только въ Англіи,
съ ея удивительными контрастами традиціонности и мятежности, цар-
ство красоты могло быть провозглашено сыномъ конюха, родившимся
и проведшемъ дѣтство въ духотѣ и тѣснотѣ жилья рядомъ съ конюш-
нями, среди грубыхъ шутокъ подручныхъ, моющихъ экипажи, среди
сѣрости густо населеннаго рабочаго квартала. Но въ разладѣ съ условіями
жизни, быть можетъ, и заключается тайна изысканности Китса. Бли-
зость Китса нашему времени—прямой результатъ его отчужденности отъ
эпохи, въ которую онъ жилъ. Отчужденность эта, вызванная въ зна-
чительной степени контрастомъ между его судьбой и его творчествомъ,
составляетъ основу его поэзіи, паѳосъ его краткой трагической жизни.
Первый біографъ Китса, Монктонъ Майльсъ (лордъ Гоутонъ), счелъ
возможнымъ включить все содержаніе жизни поэта, умершаго въ 26 лѣтъ, ?
въ нѣсколько строкъ: «Три маленькихъ стихотворенія, нѣсколько
вѣрныхъ друзей, глубокая страсть и ранняя смерть,—вотъ предѣлы
жизни Китса», говоритъ лордъ Гоутонъ, и всѣ дальнѣйшіе біографы
поэта повторяютъ это краткое жизнеописаніе, трогательно показывающее,
какъ мало дала жизнь тому, кто такъ много принесъ въ міръ вдохновенья
и чуткой впечатлительности.
Съ внѣшней стороны эти строки дѣйствительно исчерпываютъ судьбу
рано умершаго поэта. Но истинное содержаніе его жизни слѣдуетъ искать
не въ событіяхъ, а во внутреннихъ переживаніяхъ его воспріимчивой
души. Поэтому единственно вѣрной исторіей жизни Китса является его
поэзія, а также его переписка съ друзьями и въ послѣдній годъ жизни
съ любимой дѣвушкой. Китсъ умѣлъ удивительно много давать въ своихъ
письмахъ, умѣлъ раскрывать въ нихъ свою душу. Это чувствовали
друзья Китса и сохраняли всѣ его письма, даже задолго до его
роковой болѣзни, безъ всякой мысли о томъ, чтобы использовать письма
въ печати, а просто потому, что чувствовали исключительную значитель-
ность того, что онъ имъ писалъ. Въ дѣтски искреннихъ письмахъ Китса
отразилась его тонкая воспріимчивость, его умѣніе обращаться съ при-
родой и людьми совершенно по особенному; онъ впитывалъ въ себя міръ
съ тѣмъ лишь, чтобы излить его красоту въ поэзіи, а все остальное,
нужное для самой жизни и чуждое красотѣ, проходило мимо него невос-
принятымъ.
— 82 —
Джонъ Кит съ (Кеаіз) родился 31 октября 1796 года въ Лондонѣ.
Дѣдъ его по матери, Дженнингсъ, былъ зажиточный хозяинъ каретнаго
двора 5ѵ/ап апсі Норе; отецъ поэта, Томасъ Китсъ, служилъ у него коню-
хомъ и женился на дочери хозяина, послѣ чего тесть передалъ ему свое
дѣло. Поэтъ былъ старшимъ сыномъ своихъ родителей. Мать его отно-
силась къ нему съ особой заботливостью, такъ какъ онъ родился до срока
и былъ хрупкимъ и болѣзненнымъ ребенкомъ. У него было два младшихъ
брата, Томасъ и Жоржъ, и сестра Фанни. Къ матери Китсъ относился
съ почти рыцарской нѣжностью. Біографъ его, лордъ Гоутонъ, разска-
зываетъ трогательный анекдотъ о томъ, какъ будущій поэтъ пятилѣт-
нимъ ребенкомъ стоялъ на стражѣ у дверей больной матери съ найден-
нымъ имъ старымъ мечомъ въ рукахъ для того, чтобы никто не вошелъ
въ комнату и не потревожилъ больную.
Мальчика на девятомъ году отдали въ школу въ Энфильдъ, и за
время школьной жизни онъ лишился отца и матери. Отецъ его умеръ въ
1804 году отъ несчастнаго случая: онъ упалъ съ лошади, по дорогѣ
изъ Энфильда, куда ѣздилъ навѣстить сына. Жена его черезъ годъ
вновь вышла замужъ, но вскорѣ разошлась со своимъ мужемъ и жила
въ Эдмонтонѣ со своей матерью; у нея и у бабушки Китсъ проводилъ свои
школьные каникулы.
Школа въ Энфильдѣ, гдѣ учился Китсъ, была выбрана очень удачно.
Тамъ впервые послѣ городскихъ улицъ открылась красота тихой
и живописной природы. А подъ благотворнымъ вліяніемъ начальника
школы, пастора Джона Кларка, и, главнымъ образомъ его сына, Чарльса
Коуденъ Кларка, Сдѣлавшагося другомъ Китса на всю жизнь, въ маль-
чикѣ пробудились поэтическія наклонности; онъ пристрастился къ
чтенію, въ особенности увлекаясь книгами по миѳологіи.
Мать Китса умерла въ 1810 г., въ то время, когда мальчикъ кончалъ
школу. Опекуномъ дѣтей и ихъ общаго состоянія, равнявшагося для
всѣхъ троихъ восьми тысячамъ фунтовъ (80.000 руб.), сдѣлался мистеръ
Аббэ, очень практичный дѣловой человѣкъ. Снъ сильно сопроти-
влялся впослѣдствіи литературнымъ увлеченіямъ поэта и тщетно ста
рался удержать его на какомъ-нибудь практическомъ поприщѣ.
Въ пятнадцать лѣтъ Китсъ кончилъ школу и поступилъ помощни-
комъ къ сельскому лекарю Гаммонду въ Эдмонтонѣ, чтобы подгото-
виться къ самостоятельной медицинской дѣятельности. Ученіе у Гам-
монда нравилось юношѣ тѣмъ, что Эдмонтонъ расположенъ былъ въ со-
сѣдствѣ отъ Энфильда; Китсъ могъ такимъ образомъ проводить свобод-
ное время у друга своего, Чарльса Коуденъ Кларка, который снаб-
жалъ его книгами, руководя его чтеніемъ въ качествѣ старшаго и болѣе
знающаго друга. Онъ былъ на семь лѣтъ старше Китса. Къ этому вре-
мени частыхъ отлучекъ изъ Эдмонтона относится самое крупное вну-
треннее событіе юности Китса. Кларкъ прочелъ ему поэму Эдмонда
Спенсера «ЕрШіаІатішп», далъ ему прочесть главное произведеніе
Спенсера «Царицу фей», и подъ вліяніемъ увлекшаго его Спенсера
Китсъ впервые почувствовалъ свое поэтическое призваніе. Поэзія откры-
— 83 —
лась ему въ творчествѣ романтика вѣка Елизаветы. Это было столь же
существенно для его позднѣйшаго творчества, какъ то, что въ школѣ
онъ увлекался миѳологіей и всѣмъ, что касалось классической Греціи.
Эти два элемента, античный и романтическій, намѣтившіеся въ юно-
шескій дотворческій періодъ жизни Китса, исчерпываютъ собою все
содержаніе его поэзіи. Ему не приходилось въ зрѣлую пору твор-
чества расширять свой кругозоръ, обогащать его новыми элементами;
онъ только углублялъ заложенное въ немъ и все болѣе и болѣе
вдохновлялся античнымъ міромъ, окрашеннымъ для него романтиче-
скими настроеніями и страстностью йпохи Возрожденія.
Увлеченіе Спенсеромъ шло у Китса на ряду съ самыми будничными
занятіями; служа помощникомъ сельскаго врача, онъ долженъ былъ
исполнять подчасъ обязанности простого слуги—держать лошадь хо-
зяина, когда онъ заходилъ къ больнымъ, разносить лекарства и т. д.,
удѣляя лишь мало времени для теоретическихъ занятій. Въ1814 году
Китсъ разстался съ Гаммондомъ,—судя по нѣкоторымъ даннымъ далеко
не дружелюбно. Онъ отправился въ Лондонъ, гдѣ продолжалъ занятія
въ 51. ТЬогпаз Нозрііаі, а черезъ годъ сдалъ окончательный экзаменъ
по медицинѣ и получилъ мѣсто въ госпиталѣ. Особеннымъ прилежаніемъ
Китсъ не отличался во время занятій; по его признанію Кларку, занятія
медициной не приходились ему по вкусу, и онъ слушалъ лекціи безъ
особаго вниманія: «На-дняхъ, напримѣръ», говорилъ онъ, «во время
одной лекціи въ комнату ворвался лучъ солнца, и съ нимъ цѣлый рой
воздушныхъ созданій, унесшихъ меня съ собой въ волшебное царство
Оберона».
Мѣсто въ госпиталѣ Китсъ вскорѣ оставилъ послѣ того, какъ
однажды, дѣлая операцію, вдругъ самъ замѣтилъ, что думаетъ совсѣмъ
о другомъ. Операція сошла какимъ-то чудомъ вполнѣ благополучно, но
онъ рѣшилъ никогда больше не брать въ руки хирургическихъ инстру-
ментовъ. Къ тому же онъ все болѣе убѣждался въ своемъ поэтическомъ
призваніи, въ чемъ его поддерживалъ его другъ Чарльсъ Коуденъ Кларкъ,
переѣхавшій въ Лондонъ въ 1816 годъ. Продолжая роль просвѣтителя
Китса въ области классической литературы, Кларкъ первый познакомилъ
его съ Иліадой, вышедшей тогда въ англійскомъ переводѣ Чапмана.
Переводъ этотъ былъ далеко не изъ удачныхъ, но Китсъ обладалъ
особой чуткостью къ эллинству и вполнѣ усвоилъ себѣ Иліаду сквозь
почти незамѣченные имъ недостатки перевода. Духовная близость
Китса къ античной Греціи была такъ велика, что его миѳологическія
поэмы, особенно вторая изъ нихъ, «Гиперіонъ», производили впечат-
лѣніе непосредственнаго знакомства поэта съ греческой поэзіей. Шелли,
которому очень понравился «Гиперіонъ», былъ пораженъ, узнавъ, что
Китсъ, въ противоположность ему, не читалъ въ оригиналѣ греческихъ
трагиковъ. Онъ говорилъ, что хотѣлъ бы учить Китса греческому
языку, хотя бы создавая себѣ этимъ опаснаго соперника.
Увлеченный Иліадой въ Чапмановскомъ переводѣ, Китсъ написалъ
сонетъ, озаглавленный «По прочтеніи Чапмановскаго Гомера» (Оп Пгзѣ
— 84 —
1оокіп§ іп іо СИарггіагз Нотег). Этотъ сонетъ, одно изъ лучшихъ сти-
хотвореній ранняго періода Китса, укрѣпилъ поэта въ его рѣшеніи отка-
заться отъ медицины вопреки протесту опекуна, ужасавшагося его
непрактичностью, но къ полному восторгу сочувствовавшихъ его поэти-
ческимъ стремленіямъ братьевъ. Рѣшивъ подготовиться къ поэтической
дѣятельности серьезной работой, Китсъ уѣхалъ изъ Лондона и посе-
лился въ Маргэтѣ, гдѣ началъ писать поэму «Эндиміонъ»; потомъ онъ посе-
лился вмѣстѣ со своимъ братомъ Томасомъ подъ самымъ Лондономъ, въ
Ли Гентъ (ѣеі&Ъ Нипі, 1784—
1859) По рисунку О. Масіізе въ «ТЬе
Масіізе Рогігаіі Саііегу».
Гамстэдѣ. Тамъ онъ жилъ въ центрѣ ли-
тературнаго кружка, вдохновлявшаго
его въ первыхъ поэтическихъ начина-
ніяхъ. Главой кружка былъ очень из-
вѣстный въ то время критикъ и поэтъ,
а также общественный дѣятель, Л и
Г ентъ. Гентъ особенно прославился
своими передовыми взглядами какъ
въ политикѣ, такъ и въ литературѣ.
Онъ издавалъ либеральный органъ
«Ехашіпег», и за оскорбленіе въ немъ
принца-регента просидѣлъ въ тюрьмѣ
два года, что очень содѣйствовало его
популярности въ широкомъ писатель-
скомъ кругу, къ которому принадле-
жали Байронъ, Шелли и другіе. Осво-
божденный въ 1818 году Ли Гентъ по-
селился въ Гамстэдѣ, въ Ѵаі^ о!
НеаІІЬ, и сдѣлался главой прогрес-
сивнаго кружка писателей и обще-
ственныхъ дѣятелей. Литературное его
значеніе заключалось въ томъ, что онъ
продолжалъ походъ противъ ложнаго
классицизма XVIII вѣка, въ особен-
ности противъ Попа. Написанная имъ
въ 1816 году поэма «Франческа-да-Ри-
мини», посредственная вещь, произвела
революціонный эффектъ свободнымъ пользованіемъ героическаго стиха.
Этимъ Ли Гентъ способствовалъ возрожденію интереса къ литературѣ Ели-
заветинской поры, и вмѣстѣ съ нимъ цѣлый рядъ другихъ писателей, его
единомышленниковъ и его послѣдователей, создавали атмосферу общаго
увлеченія вѣкомъ Шекспира. Издавались антологіи драматурговъ Елиза-
ветинскаго вѣка, читались лекціи о драматической литературѣ Елизаве-
тинской поры, Чарльсъ Дилькъ издавалъ забытыя драмы XVII вѣка и т. д.
Эта атмосфера всего кружка Ли Гента оказала непосредственное вліяніе
на Китса, отвѣчая его увлеченію Спенсеромъ. Особенно вліялъ на Китса
Ли Гентъ съ его нападками на Попа, а героическій стихъ гентовской
«Франческа-да-Римини» настолько его увлекъ, что первую книгу свою онъ
— 85 —
посвятилъ Генту; многія поэмы въ ней написаны были непосредственно
стихомъ Гента. За эту близость къ столпу либерализма и борцу противъ
традиціонности въ поэзіи Китсу пришлось жестоко поплатиться послѣ
выхода его второй книжки, вызвавшей грубыя нападки критики на моло-
дого поэта, какъ на ученика Гента. Довольно равнодушное отношеніе
Гента къ злоключеніямъ поэта, пострадавшаго изъ-за него, вызвало
охлажденіе Китса къ Ли Генту и желаніе освободиться отъ его вліянія.
На позднѣйшей поэзіи Китса уже не замѣтно вліянія Ли Гента. Но для
духовной біографіи Китса очень важна его дружеская связь, съ Гентомъ
въ рѣшительный моментъ его поворота къ поэзіи; благодаря Генту
въ немъ укрѣпилось органическое тяготѣніе къ поэзіи Елизаветинской
поры и связанное съ этимъ преобладаніе воображенія надъ пластич-
Домъ Ли Гента въ Еоѵег СИеупе Коѵ/ въ СИеІзеа.
ностью формы, лирики чувствъ и настроеній надъ драматичностью
повѣствованія.
Дружба съ Ли Гентомъ имѣла еще то значеніе для Китса, что въ
его домѣ Китсъ познакомился съ цѣлымъ рядомъ лицъ, ставшихъ
потомъ его близкими и преданными друзьями. Когда первый біографъ
Китса столь сжато обрисовалъ всю жизнь поэта въ нѣсколькихъ стро-
кахъ, онъ все же упомянулъ о «вѣрныхъ друзьяхъ Китса». Въ жизни
Китса, дѣйствительно, очень характерна эта привязанность къ нему
людей, встрѣчавшихся съ нимъ. Еъ любви Китсъ былъ несчастенъ:
онъ полюбилъ разъ лишь въ жизни и то слишкомъ поздно, за годъ до
смерти, легкомысленную, не цѣнившую его молодую дѣвушку. Но зато
судьба его баловала дружбой прекрасныхъ людей, начиная отъ перваго
друга его школьной жизни, Чарльса Коудена Кларка, и кончая не-
отступно ухаживавшимъ за нимъ въ послѣдніе мѣсяцы его жизни
художникомъ Северномъ. О любви Китса мы скажемъ ниже.
Китсъ, по общимъ свидѣтельствамъ, былъ удивительно привлекате-
— 86 —
Памятникъ Северну на
протестантскомъ клад-
бищѣ въ Римѣ.
ленъ; онъ очаровывалъ всѣхъ своимъ нѣжнымъ лицомъ и одухотворен-
нымъ взглядомъ карихъ глазъ. Всѣ его современники говорятъ о вдохно-
венно восторженномъ выраженіи его лица. Характерной особенностью
Китса были его странныя старческія руки. Гентъ описывалъ руки Китса
вялыми, съ вздутыми жилами, какъ у человѣка лѣтъ пятидесяти.
Кольриджъ говорилъ, что въ рукѣ Китса таится смерть. И это гово-
рилось тогда, когда онъ былъ совершенно здоровъ и принималъ
оживленное участіе въ бесѣдахъ. Вызывая самъ горячія симпатіи въ
окружающихъ, Китсъ, въ свою очередь, былъ нѣжнымъ и довѣрчивымъ
другомъ; онъ вкладывалъ въ отношенія
къ друзьямъ, и въ особенности въ пе-
реписку съ ними, все содержаніе своей
жизни. Въ своихъ письмахъ къ друзьямъ
Китсъ вполнѣ отдавался настроеніямъ,
при чемъ бывалъ наиболѣе экспансивенъ
въ періоды творческой усталости. Тогда
онъ предавался сомнѣніямъ въ себѣ,
терзавшимъ его съ дѣтства. Въ пись-
махъ его, по-дѣтски откровенныхъ, зву-
чало необыкновенное смиреніе передъ
судьбой, а также звучали тѣ контрасты,
изъ которыхъ соткана была душа его:
жизнерадостность, странно оттѣненная
не покидавшимъ его предчувствіемъ
смерти.
Къ числу интимныхъ друзей Китса
нельзя причислить его великаго совре-
менника Шелли; но все же между ними
были отношенія большого внутренняго
пониманія, въ особенности со стороны
Шелли, который былъ на нѣсколько
лѣтъ старше Китса. Что касается Китса,
то онъ относился съ нѣкоторымъ пре-
дубѣжденіемъ къ Шелли. Отчасти онъ
не любилъ въ немъ аристократа. Когда
Ли Гентъ познакомилъ его съ Шелли, и тотъ пригласилъ его къ себѣ
въ гости въ Грэтъ-Марлоу, Китсъ отказался пріѣхать къ нему, глав-
нымъ образомъ, изъ боязни подпасть подъ вліяніе Шелли. Когда Китсъ
писалъ «Эндиміона», Шелли занятъ былъ поэмой «Мятежъ Ислама», и
между ними завязалось нѣчто въ родѣ состязанія въ томъ, кто
скорѣе кончитъ начатый трудъ. Побѣдителемъ оказался Шелли, опере-
дившій Китсовскаго «Эндиміона» своей поэмой. Но вслѣдствіе отказа
Китса пріѣхать въ Грэтъ-Марлоу, двумъ поэтамъ не пришлось- болѣе
свидѣться. Шелли уѣхалъ въ Италію. Въ 1820 году, узнавъ, что Китсъ
опасно заболѣлъ чахоткой, Шелли написалъ ему изъ Пизы очень нѣжное
письмо, въ слегка шутливомъ тонѣ, убѣждая Китса не предоставлять
— 87 —
слишкомъ легкой побѣды чахоткѣ, издавна пристрастной къ хорошимъ
поэтамъ, и потому не проводить зимы въ Англіи, а пріѣхать къ нему и
его женѣ въ Пизу. Письмо заключало въ себѣ также много лестнаго объ
«Эндиміонѣ». Китсъ отвѣтилъ Шелли, что дѣйствительно собирается въ
Италію и намѣренъ его навѣстить и, отвѣчая на похвалы Шелли его
поэмѣ, расхвалилъ въ своемъ письмѣ незадолго до того прочитанную
имъ драму Шелли «Ченчи». Посланный вмѣстѣ съ письмомъ новый томъ
Китса очень понравился Шелли; особенно понравился ему «Гиперіонъ»
и онъ писалъ своему другу Пикоку, что «Гиперіонъ» удивительная
вещь, дающая «такое представленіе о Китсѣ, какого я, сознаюсь, до
сихъ поръ не имѣлъ о немъ». Убѣжденный въ большомъ талантѣ Китса,
Шелли былъ глубоко возмущенъ кампаніей противъ него въ критикѣ.
Когда черезъ годъ Китсъ умеръ въ Римѣ, не успѣвъ повидаться съ
Шелли, послѣдній посвятилъ ему одну изъ своихъ лучшихъ поэмъ,
элегію «Адонаисъ»; этимъ имена двухъ поэтовъ неразлучно слиты на-
вѣки. Страннымъ и трагическимъ знакомъ ихъ духовной близости было
еще одно трагическое событіе: когда черезъ годъ Шелли утонулъ и тѣло
его выплыло черезъ долгое время, то при немъ найдены были двѣ книги,
которыя онъ взялъ съ собой, отправившись въ море. Это были томикъ
Эсхила и томикъ Китса.
Отношенія Китса съ другимъ его великимъ современникомъ, Бай-
рономъ, были болѣе неровныя. Байронъ не прощалъ Китсу его нападокъ
на Попа, считалъ его школьникомъ въ поэзіи и называлъ его, за близость
къ Вортсворту и озерной школѣ, «озерной лягушкой». Но послѣ смерти
Китса Байронъ покаялся въ несправедливости своего сужденія. «Несмотря
на манерность его стиля»,—говорилъ Байронъ о Китсѣ,—«геній его много
обѣщалъ. Его неоконченная поэма «Гиперіонъ» не уступаетъ по величію
Эсхилу и какъ бы вдохновлена самимъ титаномъ».
Первая книжка стиховъ Китса, очень небольшая, вышла въ 1817 году.
Эпиграфомъ къ ней служили два стиха Спенсера: «Что можетъ быть бла-
женнѣе для человѣка, чѣмъ испытывать наслажденіе и быть свободнымъ».
Ѵ/Иаі тоге Геіісііу сап {аіі {о сгеаіиге
ТЬап іо еп]’оу деІі^Ы \ѵііЬ ИЬегіу.
Этотъ эпиграфъ и посвященіе книжки Ли Генту показывали подчи-
ненность молодого поэта его вдохновителямъ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ, при
несомнѣнной скованности раннихъ стиховъ Китса, первый же его сборникъ
намѣтилъ стихійно самобытное въ его поэзіи. Въ сонетѣ, посвященномъ
Ли Генту, сказался разладъ поэта съ его временемъ. Умственный и науч-
ный прогрессъ, восхищавшій современниковъ Китса, не только не радуетъ,
но даже печалитъ поэта, ибо въ успѣхахъ знанія .нѣтъ красоты. За откро-
веніями красоты онъ обращается поэтому къ прошлому, къ тайнамъ и
чудесамъ, окружавшихъ жизнь людей въ древности: «Величіе и красота
исчезли» (Сіогу апд Іоѵеііпезз Ьаѵе раззесі аѵ/ау), скорбитъ поэтъ, какъ
бы подписывая этимъ приговоръ своему времени, въ которомъ тайна
убита успѣхами знанія. Знаніе означаетъ для Китса разочарованіе и
— 88 —
смерть красоты. Эта мысль проходитъ черезъ все его творчество и намѣ-
чена уже въ этомъ первомъ, вступительномъ сонетѣ; въ немъ поэтъ
печалится о томъ, «что миновало царство Пана, что не приносятъ болѣе
жертвъ пробуждающемуся дню, что толпы нимфъ не приходятъ съ дарами
къ алтарю Флоры въ раннее майское утро». Центральное мѣсто въ сбор-
никѣ занимала поэма «Сонъ и Поэзія». Китсъ опредѣлилъ въ ней свой идеалъ
въ поэзіи, отдавая предпочтеніе свободному воображенію передъ разу-
момъ. Онъ намѣтилъ далѣе программу своей собственной жизни, выра-
жая желаніе преобразить поэзію, если судьба дастъ ему еще десять
лѣтъ, и онъ сможетъ изощрить свою впечатлительность знаніемъ
минувшей и настоящей жизни міра. Ополчаясь на разсудочность въ
поэзіи, Китсъ нападаетъ въ своей поэмѣ на Попа и его школу; его
тирада, написанная подъ непосредственнымъ вліяніемъ Ли Гента, но
очень яркая и искренняя въ защитѣ красоты, была первымъ выпадомъ
романтиковъ противъ раціонализма XVIII вѣка. Преступленіемъ «лже-
поэтовъ, которые принимали деревянную лошадку за Пегаса», онъ счи-
таетъ то, что они были глухи и слѣпы къ чудесамъ міра. «О жалкіе!»,
—восклицаетъ онъ,— «вѣтры небесные дули, океанъ катилъ вздымающіяся
волны, а вы этого не чувствовали... Красота проснулась, какъ же вы
спали?» (Веаиіу ѵ/аз аѵ/аке—Ѵ/ѣу ѵ/еге уе поі аѵ/аке). Вотъ, въ чемъ для
него вина риторической поэзіи XVIII вѣка. Она не слышала голосовъ
природы и не видѣла красотъ просыпающагося утра. Въ такомъ упрекѣ
снова сказалась сущность всего творчества Китса. Для него нѣтъ ничего
внѣ откровеній красоты, внѣ этого единственнаго для него пути къ дости-
женію истины.
Тѣмъ же настроеніемъ проникнуто и другое стихотвореніе перваго
сборника. «Я стоялъ на низкомъ холмѣ» (I зіооб Іір—Іое ироп а Іііііе
Иііі), соединявшее любовь къ образамъ классической миѳологіи съ чуткой
воспріимчивостью къ непосредственнымъ красотамъ природы.
Многія стихотворенія въ первомъ сборникѣ подражательныя въ
духѣ Спенсера; но на ряду съ ними сонетъ «По прочтеніи Чапманов-
скаго Гомера», тонко и художественно передаеіъ любовь поэта къ
классической Греціи, образно Еозсозгаетъ его восхищеніе передъ открыв-
шимся ему въ Чапмановскомъ переводѣ новымъ міромъ. Въ этомъ
сонетѣ и въ указанныхъ выше стихотвореніяхъ Китсъ сказался уже
съ перваго своего выступленія настоящимъ поэтомъ, живущимъ въ своемъ
собственномъ, имъ созданномъ мірѣ.
Но успѣха сборникъ не имѣлъ. «Книга могла бы выйти въ Тим-
букту съ большей надеждой на успѣхъ», писалъ Коуденъ Кларкъ.
Китсъ отнесся довольно равнодушно къ неудачѣ своего перваго
выступленія, такъ какъ въ это время былъ поглощенъ работой надъ
поэмой «Эндиміонъ», которая вышла въ свѣтъ въ 1818 году, въ изданіи
Тэйлора. Въ этой поэмѣ Китсъ преслѣдовалъ опредѣленную цѣль,
которую онъ выяснилъ въ письмѣ къ своему другу Бэли: «Эндиміонъ»,
писалъ онъ, «будетъ провѣркой моего воображенія и, главнымъ образомъ,
поэтическаго вымысла, очень рѣдкаго дара, при помощи котораго я дол-
— 89 —
женъ написать 4000 стиховъ о простомъ фактѣ и наполнить ихъ поэзіей...
Длинная поэма—пробный камень вымысла, а еымыслъ я считаю полярной
звѣздой поэзіи, такъ же какъ фантазія—ея парусъ, и воображеніе—руль...
Въ послѣдніе годы забыли, какъ важенъ для поэзіи вымыслъ». Подъ
вымысломъ Китсъ понималъ образность, умѣніе разнообразить сюжетъ
поэтическаго произведенія множествомъ подробностей, развивающихъ
основную мысль.
Въ «Эндиміонѣ» сила воображенія Китса сказалась въ томъ, что,
избравъ сюжетомъ миѳъ о любви Діаны къ пастуху Эндиміону, онъ
ввелъ въ него цѣлый рядъ само-
стоятельныхъ эпизодовъ... Поэма на-
писана была по заранѣе установлен-
ному плану; 4000 стиховъ составляютъ
четыре части. Каждая изъ четырехъ
книгъ начинается, по примѣру Спен-
серовской «Царицы фей» съ гимна,
создающаго опредѣленное настроеніе.
Эту манеру поэтъ Елизаветинской
эпохи заимствовалъ у старыхъ рап-
содовъ, съ ихъ обращеніями къ музѣ.
Такъ, первая книга «Эндиміона» на-
чинается съ гимна красотѣ; первый
стихъ этого гимна, «Прекрасно-вѣчная
радость» (А іЬіп^ о{ Ьеаиіу із а ]оу
{ог еѵег) сдѣлался классическимъ
афоризмомъ. Вторая книга начи-
нается съ гимна любви, третья съ на-
падокъ на злыхъ властителей, а вве-
деніе въ четвертую книгу составляетъ
гимнъ къ родинѣ — одно изъ луч-
шихъ мѣстъ въ поэмѣ. Въ четырехъ
книгахъ «Эндиміона» разсказаны при-
ключенія молодого предводителя па-
стушескаго племени, Эндиміона, ко-
Е М й V М I О 1» •
О ІЭоеііс ЗЯоіпзпсг.
ВѴ ;онк КЕАТ5.
•гне ітяггснкс чстяв ог аи д*тіасг іоѵоі
ьоыпок
РНІКТЕП ГОК ТАѴЬОП А.\Э НЕЗІБѴ,
93. »игг ггямт.
1818.
Титульный листъ къ «Епсіу-
т і о п».
торый является на празднество въ честь Пана, отуманенный скрытой
скорбью: онъ разсказываетъ сестрѣ своей Пеонѣ о явившейся ему
въ сновидѣніи женщинѣ неземной красоты, о поцѣлуѣ, который она
дала ему, и о томъ, что онъ весь во власти волшебнаго сна. Все же
онъ обѣщаетъ сестрѣ забыть тщетныя грезы и вернуться къ спо-
койной жизни. Дальнѣйшія книги повѣствуютъ о томъ, какъ Энди-
міонъ не сдержалъ обѣщанія и какъ; повинуясь звавшимъ его голо-
самъ, онъ странствовалъ по подземному, подводному и небесному цар-
ствамъ за манившей его богиней. Одинъ изъ эпизодовъ его блужданій
по подземному царству—посѣщеніе спящаго Адониса, къ которому при-
ходитъ Венера. Она обѣщаетъ Эндиміону, что онъ будетъ счастливъ;
онъ снова видитъ въ сновидѣніи Діану и упоенъ ея любовью.
Исторія западной литературы
6
— 90 —
Въ третьей книгѣ главный инцидентъ—встрѣча Эндиміона съ Глав-
комъ, который разсказываетъ о своей любви къ Сциллѣ и о злыхъ чарахъ
Цирцеи. Въ послѣдней книгѣ возлюбленная является Эндиміону въ двухъ
образахъ, сначала въ видѣ увлекающей его вакханки, и потомъ въ соб-
ственномъ образѣ богини, не гнѣвающейся на измѣну, ибо измѣны не
было: въ образѣ вакханки Эндиміону являлась она сама.
Кромѣ вставныхъ эпизодовъ Адониса и Главка, Китсъ довольно строго
держится въ поэмѣ своего основного сюжета. Свѣдѣній объ интересовав-
шемъ его миѳѣ онъ не могъ найти ни въ словарѣ Лемпріера, его обыч-
номъ источникѣ справокъ по миѳологіи, ни въ какихъ-либо другихъ
книгахъ, и потому всѣ эпизоды, кромѣ основного факта любви Діаны
и Эндиміона, были плодомъ его вымысла, правда, не всегда удачнаго;
нападки критиковъ на однообразіе поэмы, на ея длинноты и вымученность
вымысла были въ значительной степени справедливы. Но на ряду со
слабостями поэмы, въ ней чувствуется подлинный поэтическій геній.
Главный интересъ «Эндиміона» въ сочетаніи классическаго элемента
съ романтическимъ. Разрабатывая греческій миѳъ, Китсъ приближается
. въ своихъ чувствахъ и настроеніяхъ къ поэтамъ вѣка Елизаветы, изоб-
ражаетъ античность въ одеждахъ Ренессанса, начинаетъ поэму съ празд-
нества Пана, какъ это было принято въ пастораляхъ вѣка Елизаветы,
черпаетъ всѣ подробности праздничнаго шествія у Чоусера, о чемъ самъ
говоритъ въ воззваніи къ Музѣ и т. д.
Критики упрекали поэму въ неклассичности, говоря, что древніе
не изображали чувствъ'своихъ боговъ. Но въ этомъ какъ разъ достоинство
поэмы, ея близость къ эпбхѣ Возрожденія, къ Шекспировской поэмѣ
«Венера и Адонисъ». И затѣмъ въ «Эйдиміонѣ» еще болѣе опредѣленно и
болѣе полно звучитъ основная тема Китса, намѣченная уже въ его пер-
вой книгѣ—культъ красоты. Поэма начинается съ гимна красоты и
красота изображена въ ней откровеніемъ истины.
«Эндиміонъ» вызвалъ незаслуженно рѣзкія нападки со стороны реак-
ціонныхъ журналовъ того времени, «риаіѣегіу Кеѵіеѵ/» и «Віаскѵ/ооб»,
Въ лицѣ молодого поэта журналы эти мстили своему политическому врагу
Ли Генту,—учителю и вдохновителю Китса. Тонъ статей, появившихся
въ обоихъ журналахъ, статьи Джифорда въ «риагіегіу» и псевдонима 2.
(по всѣмъ даннымъ—Локарта, зятя Вальтеръ Скотта) въ «Віаскѵ/ооб»,
былъ грубо презрительный; поэта называли въ насмѣшку Джонни Кит-
сомъ и высмѣивали какъ «аптекарскаго ученика». Джефри заявлялъ,
что «Эндиміонъ» «неудобочитаемъ» и т. д. Многія критическія указанія
на длинноты поэмы, на частое подчиненіе смысла риѳмѣ, на неудачный
выборъ словъ вполнѣ вѣрны; но обѣ статьи были настолько слѣпы
къ поэтическимъ достоинствамъ поэмы, что производили впечатлѣніе
не критическаго разбора, а преднамѣренной травли.
По письмамъ Китса, относящимся къ этому инциденту, не
видно, чтобы эти статьи произвели на него удручающее впечатлѣніе.
Но по свидѣтельствамъ его друга, художника Гайдона, и по нѣкоторымъ
другимъ свѣдѣніямъ, дошедшимъ окольными путями Йо Шелли, созда-
— 91 —
лось убѣжденіе, что статьи эти были причиной болѣзни Китса, развив-
шейся потомъ въ чахотку. Шелли открыто обвинялъ критиковъ Китса
въ томъ, что они своей слѣпой злобой убили многообѣщавшаго молодого
поэта. Байронъ тоже, какъ его ни увѣрялъ въ противномъ Ли Гентъ,
утверждалъ, что «Китса потушило дуновеніе критики» (ЗпиИей оиі
Ьу' ап агіісіе).
Утвержденія Байрона и Шелли, несомнѣнно, преувеличены. Китсъ
заболѣлъ чахоткой лишь два года спустя послѣ появленія статей въ
«Риагіегіу Кеѵіеѵ/» и «Віаскѵ/оосі», и болѣзнь его была къ тому же на-
слѣдственной; за годъ до того отъ нея умеръ его младшій братъ. Но все
же несомнѣнно, что злобная критика подѣйствовала на Китса тя-
жело; она создавала преграды его поэзіи, путь которой былъ и безъ того
тяжелый вслѣдствіе личныхъ обстоятельствъ его трагической жизни.
Печалью послѣднихъ трехъ лѣтъ жизни Китса, кромѣ его роковой
болѣзни, была его любовь къ красивой молодой дѣвушкѣ, Фанни Браунъ,
съ которой онъ познакомился въ Гамстэдѣ. Друзья Китса были огорчены
его любовью къ ней. Жизнерадостная дѣвушка тяготилась его знойной
страстью и не вдохновляла его, а напротивъ того, преждевременно сло-
мила его силы. Любовь Китса была ревнивая и требовательная, совер-
шенно непонятная для дѣвушки, которая послѣ смерти Китса говорила
о немъ, какъ о «глупомъ молодомъ поэтѣ, который былъ влюбленъ,
въ меня». Переписка Китса съ любимой дѣвушкой, когда онъ уѣхалъ
отъ нея изъ Гамстэда для поправки здоровья,—памятникъ глубочайшихъ
душевныхъ мукъ. И вся жизнь Китса съ того времени, какъ онъ полю-
билъ Фанни Браунъ, была печальной исторіей побѣды страсти и бо-
лѣзни надъ духомъ поэта.
Роковая болѣзнь, которая свела его въ могилу въ теченіе года,
обнаружилась въ февралѣ 1820 года. Увидавъ на платкѣ пятно крови,
Китсъ сказалъ съ трагическимъ спокойствіемъ: «Я знаю цвѣтъ этой крови;
это—артеріальная кровь и въ этой каплѣ мой приговоръ. Я умру». Дѣй-
ствительно, послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ облегченія, болѣзнь его об-
острилась, и въ сентябрѣ того же года онъ уѣхалъ въ Италію, въ сопро-
вожденіи своего друга, художника Северна. Въ февралѣ 1821 года онъ
умеръ въ Римѣ, послѣ долгихъ страданій и настолько сознавая безна-
дежность своего состоянія, что часто спрашивалъ доктора: «Когда кон-
чится эта моя посмертная жизнь?» Послѣ смерти Китса оказалось, что
оба его легкія были окончательно уничтожены и непонятно было, какъ
онъ жилъ послѣдніе три мѣсяца. Похороненъ былъ Китсъ на томъ ма-
ленькомъ протестантскомъ кладбищѣ въ Римѣ, противъ пирамиды Це-
стія, на которомъ вскорѣ положены были рядомъ съ нимъ останки Шелли.
Послѣдній томъ стиховъ Китса вышелъ за годъ до его смерти, въ
1820 году, какъ разъ тогда, когда обнаружилась его роковая болѣзнь, и
въ немъ собрано было то, что Китсъ написалъ за два года послѣ изданія
«Эндиміона». Этотъ томъ уже не былъ только «обѣщающимъ». Въ немъ
Китсъ далъ то, что обезпечиваетъ ему одно изъ первыхъ мѣстъ среди
англійскихъ лириковъ.
6*
— 92 —
На первомъ планѣ въ послѣднемъ томѣ Китса—группа романтиче-
скихъ поэмъ. Поворотъ къ романтизму намѣчается уже въ «Эндиміонѣ»;
на ряду съ близостью къ античной Греціи въ этой поэмѣ звучали роман-
тическія настроенія въ пейзажахъ, въ нѣсколько сентиментальномъ
изображеніи Діаны и т. д. Первая изъ романтическихъ поэмъ «Иза-
белла, или горшокъ съ базиликомъ» (ІзаЬеІІа ог іЬе Роі о( Вазіі), поэма,
написанная непосредственно послѣ «Эндиміона»; друзья Китса совѣто-
вали ему немедленно издать ее, въ отвѣтъ критикамъ, упрекавшимъ
его въ бездарности. Дѣйствительно, нельзя было найти лучшаго дока-
зательства одаренности Китса, чѣмъ этотъ переходъ отъ «Эндиміона»,
воспѣвавшаго любовь боговъ въ ея чувственной наготѣ, къ рыцарской
поэмѣ на сюжетъ изъ Боккачіо, соединяющей въ себѣ всѣ элементы
романтизма: изображеніе вѣрной любви, дѣвственной чистоты, мистиче-
скаго общенія съ духами и культъ мертвыхъ. Всѣ эти элементы разра-
ботаны съ художественной полнотой въ исторіи Изабеллы,оплакивающей
возлюбленнаго, убитаго ея братьями и затѣмъ еще болѣе безутѣшной,
когда братья отнимаютъ у нея горшокъ съ базиликомъ, въ которомъ
спрятана вырытая ею изъ могилы голова Лоренцо: «О, какъ жестоко
отнять у меня горшокъ съ базиликомъ!» («О сгиеііу,—Іо зіеаі ту Ва-
зіі-роѣ аѵ/ау ігот те!») восклицаетъ Изабелла въ заключительномъ стихѣ
поэмы.
Этотъ послѣдній стихъ характеренъ для манеры Китса, нѣсколько
афористической; онъ включаетъ иногда цѣлое міросозерцаніе, а въ дан-
номъ случаѣ всю исторію скорбной души въ одинъ стихъ, охватывающій
всю сложность чувствъ и мыслей.
Двѣ другія поэмы сборника, «Канунъ святой Агнессы» («ТНе Еѵе
оі зѣ А§пез») и «Канунъ святого Марка» («ТЬе Еѵе оГзѣ Магк»), разраба-
тываютъ поэзію народныхъ повѣрій и замѣчательны по лирическимъ
описаніямъ, создающимъ настроеніе зимней ночи («5і. А^пез’ Еѵе—
АИ, Ьіѣѣег сНіІІ И ѵгаз» и т. д.) и атмосферу, въ которой возможны чудеса.
Вторая изъ этихъ поэмъ неокончена, но въ ней есть изображеніе дѣвушки
въ черномъ платьѣ передъ пылающимъ каминомъ, и также описаніе свѣ-
жести весенняго воздуха послѣ дождя, очень характерныя для живо-
писнаго дара Китса. Его называли поэтомъ для живописцевъ, и, дѣй-
ствительно, описанія въ его поэмахъ таковы, точно онъ сначала предста-
влялъ себѣ картину, а потомъ описывалъ ее въ стихахъ. По описанію
природы и передачѣ настроенія «Канунъ святой Агнессы», быть можетъ,
лучшая поэма Китса. Онъ воспринималъ природу объективно, и очень
интересно его письмо объ этомъ къ Бэли. Китсъ писалъ, что считаетъ
главнымъ качествомъ поэта «способность самоотрицанія» (пе§а!іѵе
сарасііу), т.-е. умѣніе только впитывать въ себя все, что даетъ міръ.
«Поэтъ—самое непоэтичное созданіе»,—писалъ онъ,—ибо у него нѣтъ лич-
ности; онъ всегда наполняетъ собой что-нибудь находящееся внѣ его.
Солнце, луна, море, мужчины и женщины, дѣйствующіе по собственнымъ
влеченіямъ, поэтичны и имѣютъ неизмѣнные атрибуты; у поэта ихъ
нѣтъ, у него нѣтъ ничего своего и, онъ, несомнѣнно, самое непоэтичное
СліЛЛГ
Факсимиле послѣдняго сониета Китса.
і&чласі,
Л
.ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ-.
Изд. т-ва „МІРЪ*.
— 93 —
существо въ Божьемъ мірѣ». Китсъ былъ вѣренъ этой прославляемой
имъ самимъ объективности и воспринималъ такъ же, какъ и отражалъ
въ своей поэзіи красоту міра таковой, какой она представлялась его
взору, безотносительно къ человѣку, безъ всякаго символизма, безъ
метафизичности, отличавшей Шелли. Объективность составляетъ основ-
ную черту поэзіи Китса, его чистаго эстетизма, свободнаго отъ всякихъ
идейныхъ и философскихъ вліяній своего времени, его безразличія къ
нравственнымъ проблемамъ и его чисто языческаго наслажденія ося-
зательной красотой міра.
Къ романтической группѣ относится еще поэма «Ламія» (Ьагпіа),
характерная для эстетическаго міросозерцанія Китса и его отрицатель-
наго отношенія къ позитивному знанію.
Ламія—оборотень; змѣя, превращающаяся въ женщину. Романти-
ческая поэзія начала XIX вѣка съ большой любовью разрабатывала
сказанія о ламіяхъ и вампирахъ, о возвращающихся на землю мертве-
цахъ, и Китсъ въ выборѣ своего сюжета былъ вполнѣ вѣренъ духу своего
времени. Но въ разработкѣ его онъ совершенно разошелся съ традиціон-
нымъ изображеніемъ пагубности демоническихъ чаръ. Вмѣсто того,
чтобы изобразить зловреднымъ чудовищемъ свою героиню—змѣю, став-
шую женщиной и полюбившую юнаго Ликія, онъ напротивъ того—ста-
новится на ея сторону и осуждаетъ трезвыхъ разрушителей чаръ. По-
любивъ юношу, Ламія приноситъ ему счастье, красоту и роскошь, но
старикъ, учитель юноши, разгадавъ тайну Ламіи, считаетъ своимъ
долгомъ обнаружить ее, несмотря на всѣ мольбы Ламіи не губить ихъ
любви и счастья. Для стараго мудреца нѣтъ ничего, кромѣ голой правды,
и потому онъ открываетъ ее юношѣ на свадебномъ пиру. Но въ тотъ мо-
ментъ, когда Ликій узнаетъ, что его возлюбленная на самомъ дѣлѣ—
змѣя, все рушится, и онъ самъ падаетъ мертвымъ. Идея поэмы разъяс-
нена самимъ поэтомъ, ополчающимся противъ мудреца Аполлонія:
«Развѣ не исчезаютъ всякія чары при одномъ прикосновеніи къ нимъ
холоднаго знанія?»—восклицаетъ онъ въ знаменитомъ мѣстѣ поэмы и
продолжаетъ: «Была нѣкогда на небѣ таинственная радуга: теперь мы
знаемъ ея строеніе; она помѣчена въ перечнѣ самыхъ обыденныхъ вещей;
знаніе отрѣзаетъ крылья у ангеловъ, побѣждаетъ всѣ тайны линейкой,
опустошаетъ воздухъ, населенный духами, изгоняетъ гномовъ изъ руд-
никовъ, разрываетъ радугу такъ же, какъ оно превратило въ тѣнь нѣж-
ную Ламію».
Друзья Китса, въ особенности Ли Гентъ, возмущались этимъ про-
тестомъ Китса противъ научности. Но, именно, въ этомъ протестѣ вся
сущность Китса, вся новизна его эстетизма, понятаго лишь позднѣйшими
поколѣніями.
Романтическія поэмы смѣняются въ третьемъ сборникѣ Китса от-
рывкомъ поэмы, снова разрабатывающей миѳологическій сюжетъ. От-
рывокъ этотъ—«Гиперіонъ», поэма, которую Байронъ сравнивалъ по
вдохновенію съ твореніями Эсхила. Отрывокъ состоитъ изъ двухъ
законченныхъ и одной незаконченной пѣсни и разсказываетъ исторію
— 94 —
побѣды младшаго поколѣнія боговъ надъ титанами. Сатурнъ и Тея
представлены уже побѣжденными, и лишь Гиперіонъ борется еще съ
Аполлономъ. Поэма, несомнѣнно, навѣяна Мильтономъ, и вторая пѣсня—
военный совѣтъ павшихъ боговъ—очень близко напоминаетъ вторую
книгу «Потеряннаго рая», гдѣ павшіе ангелы обсуждаютъ новый походъ
противъ властителя міра. Преимущество Китса въ томъ, что въ своемъ
пониманіи античнаго міра, онъ не былъ связанъ пуританскимъ духомъ;
въ іонійскихъ богахъ онъ не видѣлъ падшихъ ангеловъ, и потому сво-
бодно радовался съ богами въ селеніяхъ блаженныхъ и печалился съ
побѣжденными титанами. Особенно хороша въ поэмѣ первая картина,
въ которой изображенъ павшій Сатурнъ и его утѣшительница Тея, жена
Гиперіона. Титаны изображены въ поэмѣ силами природы, и ихъ языкъ
уподобляется звукамъ стихій.
Весь отрывокъ производитъ величественное впечатлѣніе благород-
ствомъ образовъ, стремленіемъ изобразить сверхчеловѣческія скорбныя
страсти павшйхъ титановъ, и Ли Гентъ справедливо называлъ «Гипе-
ріона»—«Гигантскимъ, какъ развалина въ пустынѣ».
Величайшимъ проявленіемъ лирическаго генія Китса считаются
включенныя въ третій томъ пять одъ, и въ особенности первая изъ нихъ:
«Ода къ греческой вазѣ» (Обе оп а Сгесіап Шп), заканчивающаяся про-
славившимъ Китса афоризмомъ: «Красота есть истина, истина—кра-
сота; вотъ все, что знать дано, и что вамъ должно знать». Ода эта, до-
стигающая совершенства по законченности формы, провозглашаетъ въ
изысканно-лирической формѣ мысль, которая много лѣтъ спустя состави-
ла основной парадоксъ Оскара Уайльда. Мысль эта заключается въ томъ,
что искусство выше жизни. Китсъ ярко проводитъ эту мысль въ описаніи
греческой вазы, изображающей праздничную процессію. Застывшая
жизнь маленькаго городка кажется ему прекраснѣе и блаженнѣе дѣй-
ствительной жизни, потому что остановленное художникомъ движеніе
никогда не завершится, и потому не подвластно смерти и тлѣнію: «Пѣсня,
которую слышишь—прекрасна, но прекраснѣе пѣснь, еще не услышан-
ная». Онъ утѣшаетъ юношу въ процессіи тѣмъ, что, если и не осчастли-
витъ его объятіемъ стоящая подлѣ него красавица,—за то она вѣчно
будетъ прекрасна и никогда не увянетъ. Такимъ образомъ, красота,
создающая вѣчное, ставится поэтомъ выше жизни, дающей удовлетвореніе
и тѣмъ самымъ ведущей къ концу, къ смерти, въ то время, какъ искус-
ство, увѣковѣчивая ожиданіе, длитъ порывъ, т.-е. длитъ нескончаемое.
Одной этой одой Китсъ сдѣлался непосредственнымъ предшествен-
никомъ современнаго намъ эстетизма, и ода эта занимаетъ въ его твор-
чествѣ центральное мѣсто. Изъ другихъ четырехъ одъ наиболѣе инте-
ресна «Ода къ соловью», въ которой чувствуется предчувствіе ранней
смерти и примиреніе съ нею («Я почти полюбилъ легкую смерть... Уме-
реть въ полночь безъ боли»). Въ этой одѣ любопытно исканіе наслажде-
нія въ скорби. Тутъ звучатъ ноты, которыя отдѣляютъ Китса не только
отъ его излюбленной Греціи, но и отъ вдохновлявшей его Елизаветин-
ской эпохи.
— 95
Сладкая грусть, соединеніе блаженства и скорби — въ сложности
экстаза—въ этомъ Китсъ пѣвецъ не прошлаго, а грядущаго, пѣвецъ не
своего, а нашего времени. Нужно еще отмѣтить удивительную балладу
Китса «Ьа Веііе Оаше 5апз Мегсі», въ которой сюжетъ, въ духѣ Елизаве-
тинской поэзіи, разработанъ съ оттѣнкомъ скорби, приближающимъ ее
къ нашимъ настроеніямъ. Въ поэмѣ изображена роковая сила любви,
при чемъ жертвы ея смиренно, въ красотѣ, покоряются року.
Такова поэзія Китса, говорящая сама за себя преобладаніемъ чув-
ства надъ всякой идейностью и въ то же время очень цѣльная—по вы-
раженному въ ней эстетическому міросозерцанію, очень полная—по
страстности непосредственныхъ переживаній, по законченности худо-
жественной формы.
БИБЛІОГРАФІЯ.
Самое полное и авторитетное изданіе Китса Бекстона Формана (ТЬе
роеіісаі ѵѵогкз апсі оіЬег Ѵ/гіііп^з о( ]оЬп Кеаіз. Есііі. Ѵ/ііЬ поіез апсі аррепсіісез Ьу
Н. Вихіоп Еогтап. 4 ѵоі. Ьопсіоп, 1883). Дополненіе къ этому изданію соста-
вляетъ изданіе Б. Форманомъ писемъ Китса къ Фанни Броунъ (Ьеііегз оГ }оЬп
Кеаіз іо Еаппу Вгоѵні ѵгііЬ іпігосіисііоп апсі поіез ЪуН. Вихіоп Еогтап. Ьоп-
йоп 1878). Лучшія біографіи С. Колышка (Кеаіз Ьу 8Шпеу Соіѵіп. Еп^ІізЬ теп о(
Іеііегз), лорда Гоутона (ТЬе ЬИе апсі Ьеііегз оі }оЬп Кеаіз Ьу Ьог(1 ИоідеЫоп.
1867) и др.
Гробница Китса на проте-
стантскомъ кладбищѣ
въ Римѣ.
«С а г і еЗ сі’а <і г е 5 5 е» эпохи реставраціи. Изъ музея Сагпаѵаіеі.
ГЛАВА IV.
РОМАНТИЗМЪ ВО ФРАНЦІИ.
1. АННА-ЛУИЗА-ЖЕРМЕНА г-жа де-СТАЛЬ.
(1766—1817)
Проф. С. В. Соловьева *).
Въ то время, какъ въ Германіи романтизмъ слагался въ опредѣ-
ленную школу, теоретически обоснованную, во Франціи новое поколѣніе
писателей конца XVIII вѣка еще не находило себѣ лозунга, который бы
объединилъ ихъ въ отстаиваніи и проведеніи новаго направленія поэзіи.
Оно, несомнѣнно, ощущалось и составные элементы его восходятъ къ
половинѣ XVIII вѣка, по крайней мѣрѣ, но слово не было найдено,
и у писателей переходной поры на рубежѣ XIX столѣтія только
намѣчается первый этапъ эволюціи направленія, ставшаго вскорѣ
господствующимъ и во Франціи. Французскій романтизмъ существенно
разнится отъ нѣмецкаго, но если вэ Франціи его праотцемъ принято
считать Ж.-Ж. Руссо, то въ дальнѣйшемъ его развитіи не обошлось
безъ скрещивавшихся вліяній нѣмецкой и англійской литературъ,
при чемъ особое значеніе въ исторіи этого движенія пріобрѣла писа-
*) Настоящая статья о г-жѣ де Сталь—посмертное произведеніе профессора
Харьковскаго университета, по кафедрѣ ист. западныхъ литературъ, С. В. Соловьева.
Онъ скончался скоропостижно 6-го апрѣля с. г., вернувшись съ экзаменовъ на Высш.
Женскихъ Курсахъ, гдѣ тоже читалъ исторію западной литературы, состоя
деканомъ ист.-филологич. факультета. На письменномъ столѣ покойнаго найдены
были листки, предназначенные для настоящаго изданія, и любезно доставленные
намъ профессоромъ В. П. Бузескуломъ.—Къ сожалѣнію статья была не вполнѣ закон-
чена для печати, и намъ пришлось восполнить ея начало и конецъ, воспользовавшись
нѣкоторыми замѣтками автора. Проф. Соловьевъ за послѣдніе годы спеціально за-
нимался французскимъ романтизмомъ и приготовлялъ къ печати обширный трудъ,
который ему самому уже не суждено было выпустить въ свѣтъ.
— 97 —
тельница, обладавшая замѣчательнымъ умомъ и обширными позна-
ніями въ иностранныхъ литературахъ, которая и по личнымъ отноше-
ніямъ и своими произведеніями сыграла выдающуюся роль на рубежѣ
двухъ столѣтій, воспринявъ многое изъ наслѣдія XVIII вѣка и преду-
гадавъ дальнѣйшую эволюцію литературы въ XIX столѣтіи. Какъ
разъ въ своей книгѣ «О Германіи», уничтоженной французской цензурой
въ 1810 году, но вскорѣ вновь переизданной за границей, г-жа де-Сталь
посвящаетъ главу «классической и романтической поэзіи», устанавливая
оригинальное толкованіе «романтизма» и въ то же время свидѣтель-
ствуя, что этотъ терминъ лишь недавно вошелъ въ обиходъ въ Германіи *),
обозначая поэзію, которая восходитъ по своимъ источникамъ къ поэзіи
трубадуровъ, которая «родилась изъ рыцарства и христіанства» (диі
езі пёе бе Іа сЬеѵаІегіе еі би сЬгізііапізше). Г-жа де-Сталь дѣлаетъ
оговорку, что терминъ «классическій» она употребляетъ не въ смыслѣ
«совершенной» литературы, а «античной»; романтической же она обозна-
чаетъ ту поэзію, которая въ какомъ-либо отношеніи привязывается къ
рыцарскимъ традиціямъ: «Это различіе,—продолжаетъ г-жа де-Сталь,—
въ равной мѣрѣ относится къ двумъ разнымъ эрамъ міра: той, которая
предшествуетъ водворенію христіанства, и той, которая ему слѣдуетъ».
Г-жа де-Сталь совершенно вѣрно отмѣтила формальный признакъ,
которымъ дѣйствительно прежде всего отличается новая романтиче-
ская поэзія и отъ древне-классической и отъ нео-классической, которая
развивалась по образцамъ, завѣщаннымъ античнымъ міромъ. Цѣлый
рядъ внутреннихъ особенностей связывается съ этимъ внѣшнимъ при-
знакомъ, ибо къ нему могутъ быть пріурочены и индивидуализмъ, и
свобода творчества, и исканіе внутреннихъ источниковъ вдохновенія,
и непринужденныя формы поэзіи, примыкающія къ образцамъ народ-
ной словесности, народно-націоналистическія тенденціи, и религіозное
одушевленіе, и идеализмъ, и даже мистицизмъ. Въ разномъ отношеніи
ко всѣмъ этимъ свойствамъ романтизма становятся политическія воз-
зрѣнія, но формула настолько широка и растяжима, что обнимаетъ
и реакціонныя теченія и со временемъ сольется (у В. Гюго) съ доктри-
нами соціализма.
Въ эпоху, когда во Франціи слагалась романтическая поэтика,
♦) Слово «романтическій» извѣстно было еще раньше въ Англіи XVII вѣка,
въ значеніи «страшный, дикій, грозный» (художникъ Эвелинъ въ 1654 г. называетъ
мѣсто у подножья горы романтическимъ). Во Франціи XVIII вѣка его
отожествляли съ терминомъ—«живописный» (письмо аббата Ее Віапс къ президенту
ВоиЫег 1737 г ; у Руссо въ «І_ез Рёѵез ди рготепеиг Зоіііаіге» и др.). Вообще, до опре-
дѣленія, даннаго г-жею де-Сталь, терминъ употреблялся въ разномъ значеніи, и
географическомъ (вм. романскій), и психологическомъ, и еще Сенанкуръ противопо-
лагалъ: г о тп а п і і ч и е—г о тап е з ч ие, указывая, что «готапезчие» можетъ
прельщать живое воображеніе, тогда какъ г о т а п іі ч и е—только «душу глу-
бокую, истинную чувствительность». Разнообразіе опредѣленій романтизма вызвало
въ наши дни замѣчаніе Поля Бурже, что въ наше время это слово разрослось, какъ
снѣжный комъ, увеличившись присоединеніемъ къ нему самыхъ противоположныхъ
значеній.
— 98 —
у нея были, какъ извѣстно, и адвокаты и прокуроры. Современникъ
Виктора Гюго, Бауръ Лорміанъ, поборникъ классицизма, называлъ
романтиковъ «выродившимися Ронсарами», и, такимъ образомъ, уста-
навливалась еще новая связь между литературнымъ движеніемъ на-
чала XIX вѣка съ Плеядой и Возрожденіемъ въ Франціи XVI столѣтія.
Лорміанъ не былъ вполнѣ неправъ, и современный намъ критикъ Берт-
ранъ усматриваетъ во французскомъ романтизмѣ «возрожденіе Ренес
санса». Недаромъ Сенъ-Бевъ какъ бы на самомъ дѣлѣ возродилъ поэзію
XVI вѣка въ первой половинѣ XIX столѣтія, въ блестящихъ этюдахъ,
посвященныхъ Ронсару и его эпохѣ. Есть несомнѣнная аналогія въ
нѣкоторыхъ явленіяхъ въ литературѣ французскаго Ренессанса и въ
настроеніяхъ первой четверти XIX вѣка. Другіе изслѣдователи возво-
дятъ начало французскаго романтизма къ первой половинѣ XVII сто-
лѣтія, ссылаясь на предисловіе Ожье къ трагедіи Жана Шеландра,
допускавшаго соединеніе характернаго съ комическимъ
(^гоіездие) подобно тому, какъ однимъ изъ лозунговъ и у Виктора Гюго
стало сочетаніе трагическаго съ комическимъ, высокаго и низкаго,
по примѣру Шекспира. Но уже было указано, что отдѣльные элементы
того, что вошло въ составъ романтической поэтики, несомнѣнно, были
и во Франціи въ болѣе раннія времена; другіе усматриваются въ лите-
ратурахъ Англіи и Германіи, и, въ общемъ, слѣдуетъ признать, что
французскій романтизмъ представляется потокомъ, возникшимъ изъ
разныхъ источниковъ и ключей—національныхъ и чужеземныхъ, пото-
комъ, принимавшимъ въ себя на своемъ пути новые’ ручейки. Этотъ-то
могучій потокъ и подмывалъ постепенно тѣ плотины, которыя въ теченіе
долгаго времени сооружались на такихъ, казалось, прочныхъ и кра-
сивыхъ устояхъ по системѣ классической.
Воспользовавшись или впитавъ въ себя нѣкоторыя англійскія
и нѣмецкія идеи, французскій романтизмъ претворилъ ихъ и вылился
въ національныя формы. И онъ прошелъ послѣдовательно черезъ нѣ-
сколько періодовъ. Къ первому изъ нихъ принадлежатъ—Шатобріанъ,
Ламартинъ, де-Мзстръ, Нодье, причисляемые къ предшественникамъ
расцвѣта романтизма въ лицѣ В. Гюго, Мюссэ и Альфреда де-Виньи.
Предшественницей была и г-жа де-Сталь, давшая мощный толчокъ но-
вому теченію мыслей и созиданію новыхъ литературныхъ формъ, а
прежде всего помогшая прояснить запросы времени и осознать ихъ.
I.
Въ концѣ восьмидесятыхъ годовъ восемнадцатаго столѣтія, когда,
въ разрѣзъ деспотическому этикету слащавой галантерейности и свое-
образнымъ «агз атапсіі», господствовавшимъ во французскихъ салонахъ
и налагавшимъ на свѣтскихъ людей извѣстный отпечатокъ едино-
образія, когда не принято еще было людямъ «сотте іі Іаиі» говорить
о своихъ личныхъ чувствахъ, о супружеской любви, о семьѣ, о дѣтяхъ,
стало падать господство Вольтера и, наоборотъ, увеличиваться
— 99 —
вліяніе Руссо. Полная лирическихъ и яркихъ красокъ проповѣдь автора
«Новой Элоизы»и «Эмиль» все болѣе волновала сердца его почитателей.
Объ увлеченіи «руссоизмомъ» въ высшемъ свѣтѣ свидѣтельствуютъ,
между прочимъ, мемуары госпожи де-Жанлисъ: однажды въ Пале-Роялѣ
герцогиня Шартрская, г-жа де-Монбуазье, г-жа де-Блотъ, герцогъ
Шартрскій и сама г-жа де-Жанлисъ вели рѣчь о «Новой Элоизѣ». Г-жа
де-Блотъ закончила бесѣду восклицаніемъ: «потребовалась бы высшая
добродѣтель для всѣхъ женщинъ, чтобы не отдать своей жизни Руссо!..»
Не одна дама покупала себѣ какъ реликвіи деревяжку, служившую
«властителю думъ» для завивки волосъ; не одна дама цѣловала строки,
написанныя рукою человѣка, такъ много дававшаго женской душѣ
въ вѣкъ «разума», когда уже прискучили погони за свѣтскими удоволь-
ствіями, а сердце искало себѣ простора, искало эмоцій, хотя бы куплен-
ныхъ цѣною вздоховъ и слезъ, и той любви, которая бы смѣнила царив-
шій въ высшемъ свѣтѣ тонкій флиртъ—эту своеобразную куртуазію
восемнадцатаго столѣтія. Въ такую среду, на ряду съ идеями «Обще-
ственнаго договора», рѣчами Сэнъ Прэ и Элоизы начинаютъ проникать
и заключительныя слова «Эмиля»: «храни Богъ, чтобы дѣло воспита-
нія—этотъ самый первый и пріятный долгъ—было выполнено не отцомъ,
а кѣмъ-либо другимъ!..»
Родители знаменитой писательницы госпожи де-Сталь—Жакъ и
Сюзанна Неккеръ, вращавшіеся среди идей Руссо, свято чтили этотъ
основной принципъ трактата о новомъ воспитаніи.
Анна Жермена Неккеръ, извѣстная подъ именемъ госпожи де-
Сталь, родилась 22 апрѣля 1766 г. Отецъ ея, сынъ профессора Же-
невскаго университета, до окончанія курса гуманитарныхъ наукъ вы-
нужденъ былъ поступить въ банкъ. Въ молодости онъ былъ знакомъ
съ Руссо, поклонялся «Новой Элоизѣ»; «нѣжная, гуманная и добродѣ-
тельная душа Юліи сближала меня съ вами», писалъ онъ Руссо; письма
Юліи возбуждали въ немъ «много добрыхъ движеній»; съ удоволь-
ствіемъ наблюдалъ онъ «этихъ милыхъ влюбленныхъ», «съ состраданіемъ
смотрѣлъ на ихъ разлуку безъ надежды на возвращеніе» и находилъ
«много возвышеннаго» «въ тысячѣ мѣстъ» волновавшаго его романа.
Переселившись въ Парижъ, Неккеръ основалъ банкирскій домъ, со-
ставилъ себѣ огромное состояніе и сталъ извѣстнымъ среди ученыхъ,
въ обществѣ и при дворѣ. Академія присудила ему премію за «Похваль-
ное слово Кольберу»; напечатанный же имъ въ 1775 г. «Опытъ о законо-
дательствѣ и торговлѣ хлѣбомъ» обратилъ на него большое вниманіе:
на Неккера стали смотрѣть, какъ на человѣка, который сможетъ при-
вести въ порядокъ финансы. И швейцарскій выходецъ сталъ сперва
управляющимъ государственнымъ казначействомъ, а затѣмъ и мини-
стромъ финансовъ. Но знаменитаго финансиста служебная дѣятель-
ность не вполнѣ удовлетворяла: ему хотѣлось играть роль не только
въ правительственныхъ сферахъ, но и въ обществѣ людей мысли. Въ
Парижѣ Неккеръ встрѣтилъ свою соотечественницу, дочь пастора,
Сюзанну Кюршо, и женился на ней. Сюзанна провела молодость въ
— 100 —
Лозаннѣ и Женевѣ въ той, именно, средѣ, гдѣ было такъ много поклон-
никовъ Руссо; ее въ молодости также волновали «Эмиль» и «Новая Элоиза»-
эти «божественныя» произведенія, хотя, какъ мать, впослѣдствіи
она и не находила возможнымъ примѣнять къ воспитанію своей
дочери всей педагогической системы проповѣдника естественной религіи
и опрощенія. Вышедши замужъ послѣ романтическаго увлеченія Гиб-
бономъ, мать госпожи де-Сталь стала идеальной женой, посвятивши
всю свою жизнь мужу. Пасторъ Кюршо далъ дочери хорошее, рѣдкое
образованіе и воспиталъ ее во всѣхъ строгостяхъ кальвинизма. Въ Па-
рижѣ уроженка Лозанны чувствовала себя не совсѣмъ легко, но, желая
угодить мужу, она широко раскрыла въ Парижѣ двери своего салона,
пользовавшагося въ свѣтѣ популярностью на ряду съ салонами т-11е Лес-
пинасъ и г-жи Жоффрэнъ. Посѣтители салона интересовались дочерью
Неккеръ—дѣвочкой, преждевременно развитой, пытливой, веселой и
необыкновенно живой, въ большихъ глазахъ которой свѣтились умъ
и доброта. Дѣвочка воспитывалась дома и уже съ одиннадцатилѣтняго
возраста, сидя на табуретѣ у кресла матери, присутствовала на пріе-
махъ, бесѣдовала съ аббатомъ Рэйналемъ, маркизомъ де-Пезэ, Мармон-
телемъ, Гриммомъ, Томасомъ, слушала ихъ комплименты и похвалы,
слѣдила за бесѣдами взрослыхъ,—а бесѣдовали въ салонѣ о всемъ, что
такъ лихорадочно волновало французское общество въ концѣ восем-
надцатаго столѣтія. Жермена разсказывала о своихъ занятіяхъ поклон-
никамъ Руссо, невѣрующимъ философамъ и идеологамъ. Въ такой свѣт-
ской, едва ли нормальной, съ педагогической точки зрѣнія, обстановкѣ
росла знаменитая писательница. Но свѣтская жизнь не отразилась
на ея чувствахъ къ семьѣ—домашнему очагу она поклонялась, воспоми-
нанія о немъ ее никогда не покидали, и впослѣдствіи отразились и на
ея повѣстяхъ и романахъ. Воспитавъ свою дочь, госпожа Неккеръ,
главнымъ образомъ, старалась уберечь ее отъ крайностей тогдаш-
нихъ философскихъ педагогическихъ теорій и отъ всѣхъ тѣхъ ученій,
которыя могли бы помѣшать свѣтскому воспитанію. Въ основу
воспитанія входила и религія: религіознымъ вопросамъ семьи прида
вали большое значеніе; отецъ писалъ «о важности религіозныхъ убѣжде-
ній».
Систематическаго образованія Жермена не получила; видимо,
она и не обладала способностью углубляться въ тотъ или другой пред-
метъ, но читала много, несмотря на увлеченіе салонною жизнью и на
страсть къ свѣтскимъ удовольствіямъ. Ее волнуетъ, главнымъ образомъ,
все чувствительное; она восхищается англійскимъ сентиментальнымъ ро-
маномъ; «похищеніе Клариссы было событіемъ (еѵёпетепі:) въ ея моло-
дости». Уже въ двѣнадцать лѣтъ она пишетъ «Ьез Іпсопѵёпіепіз сіе Іа
ѵіе сіе Рагіз», дѣлаетъ выписки изъ «Духа законовъ» Монтескье, оказав-
шаго на нее, послѣ Руссо, наибольшее вліяніе. Въ юности гордящаяся
своимъ отцомъ дочь, плакавшая отъ восторга, отъ похвалъ, расторгае-
мыхъ его «Опыту», она дѣлаетъ замѣтки по поводу этого трактата. Но
никто изъ писателей не былъ такимъ властителемъ думъ Жермены,
А. Сталь. (Мте сіе Зіаёі.)
1766—1817.
101 —
какъ авторъ «Новой Элоизы», такъ много говорившій своимъ лириз-
момъ и проповѣдью гуманности ея пылкой, страстной, мечтательной,
доброй душѣ.
Когда Жерменѣ исполнилось пятнадцать лѣтъ, она встрѣтила
графа Гиберта, который произвелъ на нее сильное впечатлѣніе. Къ
этой порѣ относятся ея стихотворенія, никогда неудававшіяся знаме-
нитой романисткѣ, а затѣмъ новеллы: «Исторія Полины», «Аделаида и
Теодоръ», «Мирза», «Зюльма», а также трагедіи. Въ новеллахъ сказывается
вліяніе той литературы, на которой Жермена воспитывалась; здѣсь
явны слѣды увлеченія экзотической литературой и, главнымъ
образомъ, Руссо и Бернардена де Сенъ-Пьеръ. Его почитательница
увлекается дѣвственною природою Америки; выбираетъ героемъ чело-
вѣка, которому душно среди культурной обстановки; герой влюбляется
въ Америкѣ въ дѣвушку, приносящую себя въ жертву любимому че-
ловѣку («Зюльма»). Въ повѣсти «Мирза» высказываются симпатіи по
отношенію къ неграмъ, и выражается протестъ противъ рабства; ге-
роиня здѣсь — негритянка, воспитанная европейцемъ, ушедшимъ къ
дикарямъ, чтобы стать ближе къ природѣ.
Въ 1786 г. была издана трагедія г-жи де-Сталь: «ЗорЬіе ои Іез зепіі-
тепіз зесгеіз» (Софія или тайныя чувства), въ которой также сказы-
вается сильное вліяніе сентиментализма. Трагедія является непосред-
ственнымъ предшественникомъ романа «Дельфины»,—въ которомъ
поднимается вопросъ о любви женщины, о силѣ чувства, о правахъ
сердца, о взаимоотношеніяхъ личности и общества.
Въ 1786 г. Жермена вышла замужъ за барона Сталь Гольштейнъ,
бывшаго на семнадцать лѣтъ старше ея. Долго шли переговоры объ
этомъ бракѣ; въ нихъ принималъ участіе и шведскій король Густавъ III
Сталь былъ назначенъ посломъ въ Парижъ, но графскаго титула, о
которомъ мечтала г-жа Неккеръ, не получилъ. У мужа съ женой не
было ничего общаго, за исключеніемъ «хорошаго тона», хоро-
шаго воспитанія. Сталь женился по расчету, желая оплатить прида-
нымъ жены свои долги. Г-жѣ Сталь не суждено было пользоваться
тѣмъ семейнымъ очагомъ, къ которому она привыкла и которому она
придавала такое большое значеніе. И уже съ первыхъ же лѣтъ заму-
жества г-жа Сталь, подобно героинѣ ея романа—Дельфинѣ, узнала,
что «судьба женщины рѣшена, если она вышла замужъ не за того, кого
любила». Тѣмъ не менѣе г-жѣ де-Сталь пришлось выполнять обязан-
ности хозяйки на пріемахъ въ салонѣ шведскаго посольства, и ея замѣ-
чательный даръ къ разговорамъ, краснорѣчіе и выдающійся умъ при-
давали особый блескъ этимъ собраніямъ. Пріемъ у королевы Маріи
Антуанеттъ, сознаніе, что съ ея мнѣніемъ начинаютъ считаться, льстили
самолюбію г-жи де-Сталь; многочисленные поклонники развлекали ее
и скрашивали до извѣстной степени ту пустоту, которую она ощущала,
отдавши свое сердце заурядному дипломату. Между посѣтителями
блестящаго салона выдѣлялись ея друзья—наиболѣе симпатичный ей
де-Монморанси, будущій министръ Нарбоннъ, изящный щеголь Талей-
102 —
ранъ. Свѣтская жизнь не мѣшала г-жѣ де-Сталь заниматься литерату-
рой. Она издаетъ «Письма о характерѣ и произведеніяхъ Руссо». Воспи-
танная на Руссо, писательница въ этихъ письмахъ является критикомъ
и преклоняется предъ «человѣкомъ чувства», но не передъ теоретикомъ.
Она отдаетъ предпочтеніе «Духу законовъ» Монтескье предъ «обществен-
нымъ договоромъ», не соглашается съ мечтами Руссо о возвращеніи
человѣка къ первобытному состоянію, но преклоняется предъ его гу-
манною'проповѣдью объ основныхъ правахъ человѣка. «Эмиль» восхи-
щаетъ ее, и въ данномъ случаѣ она не можетъ всецѣло раздѣлить но-
выхъ педагогическихъ взглядовъ, но отдаетъ должное «тонкости и широтѣ
идей», приходитъ въ восторгъ отъ исповѣданія вѣры савойскаго викарія
и отмѣчаетъ, что Руссо уважаетъ благочестивыя мысли, которыя, по ея
мнѣнію, такъ необходимы. Болѣе всѣхъ произведеній Руссо Сталь любитъ
«Новую Элоизу»; въ ней она видитъ «высокую нравственную идею»;
романъ внушаетъ любовь къ добродѣтели и сознанію долга, вызываетъ
симпатіи къ простотѣ нравовъ и благотворительности. Считая многія
теоріи своего учителя не только крайними, но и химеричными, Сталь
замѣчаетъ, что «авторомъ надо было руководить, какъ ребенкомъ, и
вмѣстѣ съ тѣмъ слѣдовало внимать ему, какъ оракулу». Она называетъ
его искреннимъ защитникомъ слабыхъ, другомъ несчастныхъ, стра-
стнымъ поклонникомъ добродѣтели, изображавшимъ каждое движеніе
души, сочувствовавшимъ каждому несчастью. Такимъ образомъ, та-
лантливая ученица преклонялась, главнымъ образомъ, предъ ч е-
ловѣкомъ чувства, но не философомъ-теоретикомъ.
Вспыхнула революція. Привѣтствуя новыя идеи, г-жа де-Сталь
не могла отрѣшиться отъ своей преданности Людовику XVI и Маріи
Антуанеттъ, не могла спокойно видѣть приговоренныхъ къ смерти, за мно-
гихъ ходатайствовала, многихъ спасала. Семьѣ Неккеръ пришлось
покинуть Парижъ и удалиться въ швейцарское помѣстье Коппэ; когда
настали сентябрьскія убійства, пришлось думать о бѣгствѣ и г-жѣ
де-Сталь. Еще въ 1793 году она опубликовала свои «Размышленія о про-
цессѣ королевы». Здѣсь она пыталась защитить королеву, подчеркивала
ея супружескія добродѣтели, героизмъ и доброту; ей непонятно, почему
не отпустили изъ Франціи потомка Людовика Святого, почему держали
его въ плѣну. Эпоха террора въ особенности потрясла добрую и гуманную
писательницу; ей становилось стыдно при однихъ воспоминаніяхъ о
якобинцахъ; она приходила въ ужасъ отъ этого времени «самаго без-
стыднаго невѣрія» и «политическаго фанатизма». Ненавидя «архи-
палачей», она симпатизируетъ «благороднымъ людямъ» — вандейцамъ,
«исполнявшимъ тотъ долгъ, который долженъ былъ исполнять въ то
время каждый французъ».
Воспоминанія о прежнихъ ужасахъ вылились, между прочимъ,
въ ея «Ерііге аи шаІЬеиг, ои Асіёіе еі Есіоиагсі». Ей кажется, что собы-
тія послѣдняго времени омрачаютъ лазурь спокойнаго неба, что кровь,
пролитая Франціей, обагряетъ хрустальныя воды. Французы основали
царство несчастья... «Варвары,—восклицаетъ авторъ,—никогда ни смерть,
— 103 —
ни исторія не будутъ въ состояніи достойно отомстить за ваши злодѣя-
нія».
Въ этомъ «Посланіи» повѣствуется о жертвахъ революціи, Эдуардѣ
и Адели, супругахъ, нѣжно любящихъ другъ друга. Жена, случайно
проходя мимо «дворца крови», слышитъ имя любимаго человѣка и рѣ-
шаетъ раздѣлить его участь, радуясь «той кровавой цѣпи, которая со-
Собесѣдованіе у г-жи де-Сталь. По рисунку
Не ОеЬисоигІ.
единитъ ее съ мужемъ».
«Чистая кровь» супру-
говъ проливается, какъ
пролилась кровь и «цар-
ственной семьи». «По-
сланіе» заключается воз-
гласомъ: «настанетъ ли
для насъ день жалости?»
и обращеніемъ къ Небу:
«Боже милостивый! ог-
ради наше царство отъ
бѣдъ!»
Во время револю-
ціи Сталь живетъ въ
Англіи, затѣмъ въ Коп-
пэ, въ Швейцаріи. Въ
Англіи она вращалась
въ кругу близкихъ ей
людей—Нарбонна, Т а-
лейрана, увлекала всѣхъ
своимъ краснорѣчіемъ и
шокировала англійское
общество своимъ рома-
номъ съ Нарбонномъ.
Послѣ статьи о за-
дачахъ романа («Еззаі
зиг Іез іісііопз») и трак-
тата «О страстяхъ», (Ое
ГіпЯиапсе сіез раззіопз),
появившагося въ 1796 г., г-жа." де-Сталь выпустила въ свѣтъ, въ
1800 году, книгу: «О литературѣ, разсмотрѣнной въ ея отношеніяхъ
къ соціальнымъ учрежденіямъ» (Юе Іа Шіёгаіиге, сопзібёгёе дапз зез
гаррогіз аѵес Іез іпзіііиііопз зосіаіез). Основная идея этой книги —
прогрессъ литературы въ связи съ общимъ прогрессомъ въ исторіи
народовъ, ея усовершенствованіе соотвѣтственно болѣе совершеннымъ
общественнымъ учрежденіямъ. Литература оказываетъ, несомнѣнно,
вліяніе на общество, но и сама находится въ зависимости отъ окру-
жающей среды. Она должна способствовать развитію всякихъ доб-
рыхъ идей; она подготовляетъ событія. Въ зависимости отъ прогресса
литературы и сохраненіе свободы. Въ первой части этого труда, вы-
— 104 —
звавшаго немало нападокъ къ критикѣ, и тѣмъ не менѣе представив-
шагося нѣкоторымъ событіемъ въ тогдашней литературѣ, разсматри-
ваются послѣдовательно въ широкихъ чертахъ греческая и римская
литературы, съ точки зрѣнія философской и моральной; хотя здѣсь и
удѣляется греческой литературѣ не мало вниманія, но г-жа де-Сталь
не обнаруживаетъ достаточнаго пониманія ни Гомера, ни греческихъ
трагиковъ; отдавая должное грекамъ, создавшимъ немало художе-
ственныхъ образовъ, она отказываетъ имъ въ глубинѣ, въ способности
разсужденія, въ эмоціяхъ, въ идеяхъ, главнымъ образомъ, въ идеяхъ;
въ греческой трагедіи ее поражаетъ отсутствіе проявленія жалости.
Римляне же, по мнѣнію автора, наоборотъ, были большими философами
и обладали большою чувствительностью. Нѣсколько странное отноше-
ніе г-жи де-Сталь къ греческой литературѣ объясняется основной идеей
книги—вѣрой въ поступательное движеніе человѣчества, въ прогрессив-
ное его усовершенствованіе; съ такой точки зрѣнія, римская литература,
какъ болѣе поздняя, и должна представиться болѣе совершенной. Эта
точка зрѣнія, конечно, ошибочная въ буквальномъ примѣненіи, дала
возможность г-жѣ де-Сталь высказать новый взглядъ на средніе вѣка,
къ которымъ такъ пренебрежительно относились въ «вѣкъ просвѣщенія»,
и которые обратятъ на себя вниманіе романтиковъ. Г-жа де-Сталь видитъ
моральную силу средневѣковья въ христіанствѣ—этомъ связующемъ
звенѣ между сѣверянами и южанами, сблизившемъ враговъ. Уже въ этомъ
трудѣ, до появленія книги «О Германіи», проводится рѣзкая грань между
литературами сѣверными и южными, и отдается предпочтеніе поэзіи
сѣверной—бэлѣе чувствительной, вообще, а въ новое время и болѣе
философской, благодаря вліянію протестантской религіи. Наиболѣе
интереснымъ отдѣломъ книги являются разсужденія о Шекспирѣ, ко-
торый, по мнѣнію автора, впервые изобразилъ душевныя муки и
страхъ смерти—тѣ чувства, которыя такъ рѣдко проявлялись въ
античномъ мірѣ, благодаря религіи и стоицизму.
Сострадательная и добрая писательница, видѣвшая въ добротѣ
даръ небесъ, анализируетъ произведенія Шекспира, отмѣчаетъ, что
только одинъ Шекспиръ сумѣлъ сдѣлать достояніемъ театра жалость
къ существу ничтожному, достойному лишь презрѣнія, и обращаетъ
вниманіе своихъ читателей на тѣ «смѣлыя красоты» у Шекспира, ко-
торыхъ не могутъ допустить строгія правила французской трагедіи.
Нѣмецкой литературѣ удѣляется въ этомъ трудѣ, являющемся про-
логомъ къ книгѣ автора «О Германіи», немного мѣста, что объясняется
недостаточнымъ еще въ ту пору знакомствомъ г-жи де-Сталь съ страной
Гёте и Шиллера. Въ обозрѣніи французской литературы вѣка Людо-
вика XIV указывается на принятыя правила, которымъ надо было слѣдо-
вать и при изображеніи любви. Автору кажется, что задачи литературы
въ восемнадцатомъ столѣтіи измѣнились: раньше въ ея задачи входило
поучать и забавлять, теперь она становится орудіемъ разума. И здѣсь
отдается предпочтеніе Руссо: Вольтеръ хотѣлъ просвѣщать, но не ис-
правлять; желая потрясти правительство, онъ не вызывалъ, подобно
Моды эпохи Реставраціи.
— 105 —
Руссо, изъ глубины лѣсовъ бури примитивныхъ страстей; послѣдній,
хоть ничего и не открылъ, но «все воспламенилъ» и своимъ краснорѣчи-
вымъ изображеніемъ страсти обогатилъ искусство. Г-жа де-Сталь, говоря
о литературѣ временъ революціи, замѣчаетъ, что революція ей пред-
ставлялась новой эрою въ интеллектуальномъ мірѣ, и сознаетъ, что
литература наравнѣ съ чувствами и идеями пала при террорѣ. Авторъ
«Дельфины» и «Коринны» и въ трактатѣ «О литературѣ» подходитъ
къ «женскому вопросу»: въ главѣ, посвященной женщинамъ-писательни-
цамъ, высказывается убѣжденіе, что общество несравненно строже
относится къ выдающейся женщинѣ, чѣмъ къ выдающемуся мужчинѣ.
Такимъ образомъ, въ разсужденіи «О литературѣ» мы видимъ уже
зародыши тѣхъ идей, которыя станутъ Іеіішоііѵ’ами дальнѣйшей
дѣятельности г-жи де-Сталь и войдутъ въ ту поэтику, которая проло-
житъ путь поэтикѣ романтической: критика «принятыхъ» правилъ,
предпочтеніе сѣверныхъ литературъ южнымъ, новое отношеніе къ средне-
вѣковью и защита правъ женщины, тому вопросу, которому посвященъ
появившійся въ 1802 году романъ «Дельфина».
II.
«Дельфина» появилась въ одинъ годъ съ «Геніемъ христіанства»
Шатобріана и сильно взволновала французское общество, пережившее
революцію и вступившее съ Бонапартомъ въ новую эру. Въ романѣ
искали портретовъ—самого автора и близкихъ ему людей, между про-
чимъ, и Талейрана. Предположенные портреты увеличили интересъ
къ «Дельфинѣ», дававшей немало новыхъ положеній и изображавшей
высшее французское общество въ годы 1790—1792. Къ этому обществу
и принадлежитъ героиня романа «Дельфина», переживающая многое
изъ того, что сохранилось въ памяти г-жи де-Сталь, всю жизнь жаждав-
шей любви, личнаго счастья, которыхъ она не нашла въ супружествѣ.
Изображая несчастную героиню—добродѣтельную, благородную,
сердечную и добрую Дельфину, всегда отдающую предпочтеніе голосу
собственнаго сердца предъ мнѣніемъ свѣта, г-жа де-Сталь желаетъ до-
казать, что доброта—первая изъ добродѣтелей, самое трогательное
изъ всѣхъ качествъ; она убѣждена, что мы такъ всѣ нуждаемся въ
проявленіи жалости по отношенію другъ къ другу, и полагаетъ, что
всѣ страницы ея романа, говорящія о культѣ доброты, полезны послѣ
продолжительной революціи, когда огрубѣли сердца, и когда является
такая необходимость въ сочувствіи къ страданію. Она вѣритъ, что, именно,
въ добротѣ и великодушіи и заключается истинная моральность чело-
вѣческихъ дѣйствій, въ покровительствѣ слабымъ и противодѣйствіи
сильнымъ: рагсеге зиЬ]есІІ5 еі беЬеІІаге зирегЬоз. Въ жалости нуждается
и чистая сердцемъ, всегда готовая на жертву героиня, являющаяся
носительницей, именно, той доброты, которой такое значеніе въ жизни
придаетъ г-жа де-Сталь. Дельфинѣ пріятно, уважая гордость, компро-
метировать себя передъ свѣтомъ, не переставая въ то же самое время
Исторія западной литературы.
7
— 106 —
искать уваженія любимаго ею человѣка; ей отрадно слѣдовать за нимъ
и въ темницу, въ пустыню, принести ему въ жертву все, за исключеніемъ
того, что она считаетъ добродѣтелью, и доказывать, что по сравненію
съ любовью и міръ—ничто.
Авторъ понимаетъ, почему выносится безжалостный приговоръ
Дельфинѣ: если женщина не будетъ читаться съ общественнымъ мнѣні-
емъ, оно ее раздавитъ; подходя къ вопросу объ эмансипаціи женщинъ и
являясь сторонницей развода, авторъ своимъ романомъ хочетъ сказать
обществу: «щадите больше превосходство ума и души; вы и не сознаете
вашего зла и вашей несправедливости, когда вы вооружаетесь гнѣвомъ
противъ этого совершенства, не подчиняющагося всѣмъ вашимъ законамъ;
ваши наказанія не соотвѣтствуютъ ошибкамъ; вы разбиваете сердца
и судьбу тѣхъ, кто послужилъ бы украшеніемъ міра».
Такимъ разбитымъ сердцемъ и является Дельфина, отдавшая свою
жизнь Леонсу де-Мондевилль, пропитанному свѣтскими предразсудками
и неспособному понять всю глубину чувства любящей его женщины.
Герой и героиня заглазно знали другъ друга, и первая встрѣча была
уже роковою. Любовь къ Дельфинѣ не мѣшаетъ истому аристократу,
никогда не забывающему злополучнаго «ци’еп біга-Ѵоп?» выгодно же-
ниться на Матильдѣ де-Вернонъ, сухой и холодной, являющейся полною
противоположностью чистой и самоотверженной Дельфинѣ. Вращаясь
въ аристократическомъ обществѣ, послѣдняя безпрестанно борется
съ предразсудками. Общество ее не понимаетъ и добрый порывъ женщины,
уважающей чувства другихъ, казнитъ своими приговорами. Леонсъ
вѣритъ распускаемымъ о ней слухамъ, хотя и высоко ее ставитъ; Дель-
фина не протестуетъ, а между тѣмъ семейная жизнь Леонса и Матильды
становится невозможной. Изъ такого положенія герою выйти нетрудно:
ему сообщаютъ о разрѣшеніи закономъ развода, но разводъ противо-
рѣчитъ его принципамъ и взглядамъ того общества, съ которымъ онъ счи-
тается. Дельфина рѣшаетъ уйти отъ него; скрывается въ монастырѣ,
затѣмъ принимаетъ постриженіе. Смерть Матильды освобождаетъ Леонса
отъ несчастнаго брака; Дельфина могла бы уйти изъ монастыря, но Леонсъ
не можетъ жениться на монахинѣ, покинувшей монастырь. Вскорѣ его
арестуютъ революціонеры въ Вердюнѣ; роковая вѣсть достигаетъ мона-
стыря, и Дельфина спѣшитъ къ своему милому. Узнавши о смертномъ
приговорѣ Леонсу, Дельфина принимаетъ ядъ (во второй редакціи романа
г-жа Сталь измѣнила конецъ: героиня умираетъ естественной смертью).
Этотъ идейный романъ и вмѣстѣ съ тѣмъ первый историческій романъ
во Франціи не могъ не вызвать большого интереса и оппозиціи: уже
эпиграфъ, заимствованный г-жей де-Сталь у своей матери, заставилъ
о себѣ говорить, заставилъ многихъ призадуматься—«мужчина долженъ
умѣть бороться съ общественнымъ мнѣніемъ, а женщина должна умѣть
ему подчиняться». Общество не могло не почувствовать брошеннаго
ему вызова и не понять проповѣди автора, требовавшаго развода, свободы
личности и защиты женщины, не могло не понять этой апологіи правъ
сердца.
— 107-
Романъ вызвалъ, между прочимъ, критику и Шатобріана, отмѣтив-
шаго, однако, что «любовь здѣсь говоритъ такимъ красивымъ языкомъ»,
и «что только религіозныя сердца знаютъ истинный языкъ страсти».
Правительству романъ показался «антисоціальнымъ»: только что
подписанъ былъ конкордатъ, а въ немъ шла рѣчь о разводѣ; проводи-
лись параллели между католичествомъ и протестантствомъ, при чемъ
послѣднему отдавалось предпочтеніе. По распоряженію Наполеона
«Дельфину» запретили продавать на Лейпцигской ярмаркѣ...
Отношенія г-жи де-Сталь съ Наполеономъ давно уже были натянуты;
теперь, несмотря на протекцію г-жи Рекамье и заступничество Іосифа
Бонапарта, знаменитой писательницѣ пришлось разстаться съ Парижемъ,
дававшимъ такъ много ей пищи и развлеченій: 15 октября 1803 года
былъ изданъ приказъ о выѣздѣ Сталь изъ столицы; мѣстомъ жительства
былъ назначенъ Дижонъ, но «изгнанница» предпочла ѣхать въ Германію,
мотивируя, между прочимъ, свое путешествіе желаньемъ «противо-
поставить благосклонный пріемъ старыхъ династій дерзости той дина-
стіи, которая готовилась поработить Францію». Она уѣхала съ дѣтьми,
съ Бенжамэномъ Констаномъ, продолжительная связь съ которымъ
занимаетъ центральное мѣсто въ ея жизни. По пути она заѣзжала въ
Метцъ къ Карлу Виллеру, давшему ей маршрутъ для путешествія по Гер-
маніи. Виллеръ (1765—1815), какъ извѣстно, былъ однимъ изъ пропаган-
дистовъ во Франціи нѣмецкихъ идей и новаторомъ въ области литератур-
ной критики; своими теоріями онъ наравнѣ съ Себастьяномъ Мерсье,
несомнѣнно, вліялъ на автора книги «О Германіи».
Въ Веймарѣ г-жа де-Сталь познакомилась съ Гёте, Шиллеромъ и
Виландомъ, въ Берлинѣ—съ братьями Шлегель; Вильгельма Шлегель она
пригласила учителемъ къ сыну. Французская писательница, стяжавшая
себѣ уже большую извѣстность, между прочимъ, своими столкновеніями
съ Наполеономъ, произвела большое впечатлѣніе на герцогскій дворъ,
очаровала герцогиню Амалію. Гёте и Шиллеръ заинтересовались этой
блестящей женщиной, «самой образованной и даровитой» изъ женщинъ,
какъ говорилъ Шиллеръ, «желавшей все объяснить, понять, измѣрить,
не признававшей ничего темнаго, ничего недоступнаго..., питавшей
странное отвращеніе къ метафизической философіи, не поклонявшейся
ничему ложному, но и не всегда распознававшей истины».
Въ Берлинѣ г-жа де-Сталь получила извѣстіе объ опасной болѣзни
отца. Въ Коппэ она застала Неккера уже мертвымъ (матери она ли-
шилась ранѣе). Смерть отца была страшнымъ ударомъ для нѣжно любив-
шей его дочери, искавшей всегда въ немъ поддержки и утѣшенія, дѣлив-
шейся съ нимъ своими душевными переживаніями. Объ этихъ чувствахъ
къ отцу говоритъ переписка г-жи де-Сталь съ отцомъ. «Пока былъ живъ
мой отецъ, писала она, я страдала только въ воображеніи..., послѣ
утраты его, мнѣ пришлось имѣть дѣло непосредственно съ рокомъ».
Смерть отца отразилась, между прочимъ, и на религіозномъ міро-
созерцаніи де-Сталь. Религіи она всегда придавала большое значеніе,
и съ личной и съ соціальной точки зрѣнія. Послѣ испытаннаго горя
7*
— 108 —
она стала придавать религіи еще большее значеніе; въ ея воспомина-
ніяхъ жилъ отецъ—убѣжденный христіанинъ, авторъ «Курса рели-
гіозной морали», заботившійся и о религіозномъ воспитаніи дѣтей своей
дочери. Въ своихъ «Кёйехіопз зиг 1е Зиісісіе» (разсужденіяхъ о само-
убійствѣ) писательница придаетъ большое значеніе страданію: подъ
вліяніемъ страданія развиваются высшія душевныя качества. Ученица
Руссо начинаетъ все болѣе говорить объ откровенной религіи; читаетъ
«Подражаніе Христу», а впослѣдствіи увлекается и мистицизмомъ,
сперва подъ вліяніемъ С. Мартэна, затѣмъ де-Лангаллери въ Лозаннѣ,
Захарія Вернера и, наконецъ, г-жи Крюднеръ.
Пребываніе въ Коппэ не особенно развлекало искавшую жизни
и смѣны впечатлѣній г-жу де-Сталь и въ пору семейнаго счастья, когда
ей здѣсь приходилось живать съ родителями. Хотя она и не была со-
вершенно слѣпа по отношенію къ природѣ (какъ обыкновенно пола-
гаютъ), но спокойный уголокъ у береговъ Женевскаго озера никогда
не давалъ успокоенія ея мятущейся душѣ; ее поражалъ контрастъ между
природой въ лѣтнюю пору съ отчаяньемъ человѣка, этимъ царемъ при-
роды; она упрекала солнце и цвѣты въ томъ, что они освѣщаютъ и на-
полняютъ благоуханіемъ воздухъ въ то время, какъ совершается столько
преступленій; «безстрастная» природа всегда являлась для насъ равно-
душною зрительницею человѣческихъ печалей и волненій. Теперь ей
въ Швейцаріи стало еще тяжелѣе: работа надъ сочиненіемъ «Би сагас-
іёге сіе М. Кескег еі сіе за ѵіе ргіѵёе» (О характерѣ и частной жизни
Неккера) невольно возвращала ея мысли къ былому... Жажда новыхъ
впечатлѣній повлекла на этотъ разъ писательницу въ Италію, но Бен-
жамэнъ Констанъ уже не былъ ея спутникомъ.
Въ Италіи она пробыла конецъ 1804 г. и начало 1805 г., всего нѣ-
сколько мѣсяцевъ; встрѣчалась здѣсь съ Сисмонди, Вильгельмомъ
Гумбольдтомъ; подружилась съ Монти, была представлена королевѣ
неаполитанской. Но Италія интересовала ее не своими красотами
природы, а своимъ богатымъ историческимъ прошлымъ. Впечатлѣнія
объ Италіи вылились въ извѣстномъ романѣ «Коринна», вышедшемъ
въ свѣтъ послѣ возвращенія г-жи де-Сталь въ Коппэ, въ 1807г.
И въ новомъ романѣ, какъ и въ «Дельфинѣ» затронутъ тотъ же
вопросъ—вопросъ о любви женщины и объ отношеніи къ женщинѣ
общества, съ которымъ послѣдней приходится вступать въ борьбу.
На этотъ разъ героиней является Коринна—«прекрасная душа»—ипе
Ьеііе аше (^и/т] хаА^), чувствующая всю горечь своего душевнаго
одиночества въ борьбѣ съ окружающею ее дѣйствительностью, не отвѣ-
чающей тѣмъ идеаламъ и грезамъ, которыми она только и живетъ. Ко-
ринна, дочь итальянки и англичанина, до пятнадцати лѣтъ живетъ въ
Италіи; во Флоренціи складывается ея міросозерцаніе, и развивается
ея любовь къ красотѣ, къ поэзіи и искуству. Мечтою Коринны является
проведеніе въ жизнь красоты. Рано ей приходится столкнуться съ про-
зою жизни, съ предразсудками, съ боязнью общества въ чемъ бы то ни
было нарушить принятое, освященное закономъ и обычаями. Выросшей
— 109 —
среди итальянской природы, среди памятниковъ искусства, въ сферѣ
красоты и идеаловъ, Кориннѣ приходится покинуть родину, которой
она предана своею пылкой душой, и ѣхать въ Англію, чтобы встрѣтить
тамъ вторую жену отца. Въ Англіи ея жизнь представляетъ собою сплош-
ную борьбу бога ой индивидуальности съ тою житейскою пошлостью,
которою такъ богата жизнь англійскаго провинціальнаго городка.
Коринна окружена здѣсь одною прозою и роковымъ англійскимъ «5Ио-
кіп&», безпощадно налагающимъ ѵеіо на всѣ ея порывы къ тому, что
выходитъ за предѣлы міросозерцанія англійской Обломовки, живущей
своею узкою моралью, своими обычаями и предразсудками. Коринна
пытается пробить брешь въ тѣхъ толстыхъ стѣнахъ, которыми замкнуты
ея родные, пытается просвѣтить, освѣжить ихъ проведеніемъ въ ихъ
жизнь свѣжей струи, ознакомленіемъ съ музыкой, съ красиво звуча-
щимъ стихомъ. Но старанія ея остаются безплодными и мечты облаго-
родить людей, не желающихъ выйти за предѣлы ихъ узкаго мірка и не-
способныхъ проникнуть въ то «царство вѣчной юности и вѣчной красоты»,
въ которомъ Коринна только и можетъ жить... Эти мечты разбиваются
о грубую и пошлую дѣйствительность. Да и могло ли общество англій-
скаго захолустья понять героиню, живущую воспоминаніями объ Италіи,
которой «Ьа іаѵеііа, і созіиші, Гагіа, і Іогезіі, іі Іеггеп, 1е шиге, і заззі»
(языкъ, нравы, воздухъ, деревья, земля, стѣны, камни) наполняли ея
душу, героиню, сожалѣющую о томъ, что ни одно античное зданіе,
ни одна чудная картина не могутъ оживить ея души въ Англіи и плачу-
щую при звукахъ пѣсни, прославляющей «Веііа Иаііа, атпаіе зропсіе»
(прекрасная Италія, дорогіе берега!..) Отвѣтомъ на ея мечты и мысли
о Монти, Метастазіо, всегда были разговоры не о театрѣ и концертахъ,
не о чудномъ солнцѣ и поэзіи, а о дняхъ рожденія и свадьбахъ знако-
мыхъ, вѣсти объ охотѣ на лисицъ, о томъ, «закипѣла ли вода, можно ли
заваривать чай»... и такіе разговоры повторялись изо дня въ день въ
этомъ обществѣ, гдѣ всѣ, какъ и въ Обломовкѣ, старѣлись, неизмѣнно
занимаясь однимъ и тѣмъ же дѣломъ, неизмѣнно оставаясь на одномъ
и томъ же мѣстѣ; въ обществѣ, гдѣ встрѣчались и неглупые люди, но
и они старались погасить въ себѣ искру ума и шли по наклонной пло-
скости по пути къ житейскимъ мелочамъ, въ ту область, гдѣ нѣтъ и
признаковъ чувства, мысли, мечты, увлеченія... Мачеха старалась вну-
шать своей падчерицѣ, чтобы она забыла Италію, а отецъ совѣтовалъ
приноровиться къ привычкамъ захолустья и не итти вопреки обычаямъ
страны, не привлекать къ себѣ общественнаго вниманія, не проявлять
своихъ талантовъ... Жизнь въ этомъ кругу, гдѣ только охотятся, пьютъ
и спятъ всегда довольные собою люди, становится все болѣе невыноси-
мой для поэтессы, и ее влечетъ изъ Англіи свободная страна Данте, гдѣ
она могла бы вновь восторженно поклоняться природѣ и красотѣ, поэзіи,
музыкѣ и горѣть тѣмъ огнемъ, который не могла погасить въ ея душѣ
проза англійскаго захолустья... И Коринна покидаетъ Англію и стре-
мится вновь въ родную Италію. Здѣсь развивается ея талантъ, итальянцы
видятъ въ ней истинную музу, увѣнчиваютъ ее на Капитоліи лаврами.
110 —
Адольфъ и Коринна (Бенжамэнъ Кон-
станъ и М-те де-Сталь). Карикатура эпохи.
Въ этотъ торжественный моментъ поэтесса встрѣчается съ молодымъ
англійскимъ лордомъ Освальдомъ Нельвилемъ; между итальянкой
и англичаниномъ, выросшимъ среди родныхъ ему традицій и аристокра-
тическихъ предразсудковъ, добрымъ и меланхолическимъ, возникаетъ
дружба, переходящая затѣмъ въ любовь. Коринна знакомитъ его съ
красотами Италіи, ея памятни-
ками, искусствомъ, литературой,
католической религіей, «полной
нѣжности», «менѣе суровой и
требовательной», чѣмъ проте-
стантская, покровительствующей
искусствамъ, вдохновляющей
поэтовъ; знакомитъ съ пыш-
ностью католицизма, имѣющею
самую непосредственную связь
съ религіознымъ чувствомъ.
Коринна проситъ Освальда не
мѣшать ей наслаждаться лю-
бовью, религіею, геніальностью,
солнцемъ, благоуханіемъ и поэ-
зіей, видя въ холодности, эго-
измѣ и низости проявленія без-
божія. Но различіе въ рели-
гіозномъ міросозерцаніи Осваль-
да и Коринпы не мѣшаетъ имъ
понимать, что можно молиться
вмѣстѣ на какомъ угодно языкѣ, по какому бы-то ни было обряду и
чувствовать, что молитвенное единеніе двухъ душъ наполняетъ ихъ
счастьемъ, блаженствомъ. Освальдъ могъ бы быть счастливымъ: онъ
любитъ и высоко цѣнитъ Коринну, онъ поклоняется ея геніальности,
но отъ Коринны же узнаетъ роковую для него вѣсть: отецъ его зналъ
ее, но не хотѣлъ, чтобы сынъ женился на женщинѣ съ такими наклон-
ностями и стремленіями, какъ она, а желалъ, чтобы женою сына
стала Люсиль, сестра Коринны. Стоило только Освальду узнать о же-
ланіи отца, какъ мысль о женитьбѣ на любимой женщинѣ его поки-
даетъ; онъ возвращается въ Англію, становится мужемъ ея сестры.
Молодые супруги являются къ Кориннѣ, но ей остается жить не-
долго: силы надломлены, сердце разбито. Она умираетъ, прощая
Освальда. Устами героини романа г-жа де-Сталь высказываетъ свой
личный взглядъ на мужчинъ: «они не знаютъ, какое зло часто дѣлаютъ
намъ; само общество виновато въ этомъ: оно развиваетъ въ нихъ взглядъ,
что дать женщинѣ счастье и затѣмъ повергнуть ее въ бездну горя и
отчаянія не есть преступленіе, а только простительное легкомысліе,
своего рода игра»... Несомнѣнно, въ душѣ Коринны живутъ идеи г-жи
де-Сталь, какъ жили онѣ и въ Дельфинѣ. Кориннѣ знакомы и изгнаніе,
и чувство душевнаго одиночества, и мечты о семейномъ счастьѣ... Но
— 111 —
такія Ьеііез агпез, какъ она, едва ли и обрѣли бы счастье у семейнаго
очага.
И въ этомъ романѣ, какъ и въ первомъ, женщина совершеннѣе муж-
чины; и здѣсь немало театральнаго, много декламаціи и слишкомъ много
краснорѣчія; характеры, хотя обрисованы и лучше, чѣмъ въ «Дель-
финѣ», тѣмъ не менѣе и знаменитый романъ, затмившій для современ-
никовъ и въ особенности для современницъ г-жи де-Сталь всѣ пред-
шествующіе романы, показали, что она не умѣла создавать типы.
Къ женскому вопросу писательница возвращается и впослѣдствіи.
Въ 1810 г. она пишетъ о любви въ бракѣ («О Германіи», глава XXIX),
полагая что чувствительность является долгомъ для супруговъ; про-
фанацію брака—этой святой ассоціаціи—она объясняетъ тѣмъ, что об-
щество не въ такой степени требуетъ выполненія долга отъ мужчины,
какъ отъ женщины; несмотря на то, что христіанство освободило жен-
щину отъ рабства, отъ эпохи рабства остались еще предразсудки,
которые, въ связи съ большой свободой, которую даетъ общество жен-
щинѣ, и являются источникомъ большихъ несчастій. Религія требуетъ
въ одинаковой степени отъ мужа и жены выполненія лежащаго на нихъ
долга, но общество, наоборотъ, и здѣсь дѣлаетъ большое различіе; отсюда
и появляются хитрость въ женщинѣ, въ мужчинѣ—злопамятство. И г-жѣ
де-Сталь кажется, что лучше ужъ запереть женщинъ, какъ рабынь,
не возбуждать совсѣмъ ихъ ума и воображенія, и не бросать ихъ въ
свѣтъ, не развивать ихъ способностей, чтобы затѣмъ отказать имъ въ
томъ счастьѣ, которое становится для нихъ необходимымъ.
До тѣхъ поръ, пока въ области идей не совершится революція,
пока не измѣнится взглядъ мужчинъ на постоянство, котораго требуетъ
отъ нихъ бракъ,—не прекратится борьба между полами, борьба тайная,
вѣчная, хитрая, вѣроломная. Слава женщины прежде всего основы-
вается на чистотѣ ея души, на поведеніи, но вмѣстѣ съ тѣмъ, что можетъ
быть такъ прекрасно, какъ молодой человѣкъ, чтущій священныя узы! Но
этого отъ него не требуютъ, и общество даетъ ему свободу, и если онъ
и рѣшитъ раздѣлить дни своей юности съ однимъ только существомъ,
найдутся среди его сверстниковъ люди, которые произнесутъ по его
адресу громкое слово—глупость! а этого такъ боятся дѣти вѣка!..
Послѣ написанія «Коринны», романа, въ которомъ, на ряду съ субъек-
тивными переживаніями автора, сообщенными и героинѣ романа, г-жа
де-Сталь вложила и много непосредственныхъ впечатлѣній отъ посѣще-
нія Италіи, и въ вольной передачѣ—впечатлѣній Гёте, вліянію котораго
она уже тогда подчинялась, вскорѣ произошелъ ея окончательный раз-
рывъ съ Бенжамэномъ Констаномъ, который потихоньку отъ нея из-
бралъ себѣ другую жену. Это было тяжелымъ ударомъ для г-жи де-Сталь,
которая, однако, справилась съ этимъ разочарованіемъ, а нѣсколько
лѣтъ спустя, въ 1810 г., встрѣтила новаго обожателя, молодого француз-
112 —
скаго офицера Альберта де-Рокка, съ которымъ она, въ свою очередь,
тайно обвѣнчалась. Рокка сопутствовалъ ее въ ея скитаніяхъ по Европѣ,
въ силу непримиримой вражды съ Наполеономъ. Г-жа де-Сталь ѣдетъ
въ Россію, гдѣ она пробыла около двухъ мѣсяцевъ и была радушно
принята Александромъ I; затѣмъ осенью 1812 года она направляется
въ Швецарію; въ слѣдующемъ году ѣдетъ опять въ Англію и только
въ 1814 году снова, наконецъ, возвращается въ Парижъ. Во время «ста
дней» ей опять пришлось покинуть Францію. Она ѣдетъ въ Италію,
гдѣ выдаетъ дочь за герцога де-Брольи; снова возвращается въ Парижъ,
гдѣ, несмотря на всѣ перемѣны, происшедшія во французскомъ обществѣ
послѣ реставраціи Бурбоновъ, г-жа де-Сталь продолжаетъ вести свѣт-
скую жизнь, и на балу у герцога Деказа ее постигъ параличъ. Она сконча-
лась 14 іюля 1817 года, и послѣ ея смерти оглашено было ея замуже-
ство съ де-Рокка, которое она такъ тщательно скрывала, отчасти изъ
опасенія показаться смѣшной при несоотвѣтствіи возрастовъ съ мужемъ,
много моложе ея, отчасти потому, что ея фамилія по первому мужу была
ею же слишкомъ прославлена, чтобы мѣнять ее, хотя бы въ угоду лич-
ному чувству.
Произведенія ея за послѣдніе годы жизни—книга «О Германіи»,
изданная въ Англіи въ 1813 году, «Десять лѣтъ изгнанія», изданныя
послѣ ея смерти въ 1821 году, «Размышленія (Сопзібегаііопз) о француз-
ской революціи», написанныя за годъ до смерти,—принадлежатъ къ
самымъ зрѣлымъ, продуманнымъ и значительнымъ ея трудамъ, во мно-
гомъ не утратившимъ и понынѣ живого интереса. Въ свое же время
книга «О Германіи» явилась во Франціи настоящимъ откровеніемъ.
Правда, отдѣльныя произведенія нѣмецкой литературы проникали
во Францію и раньше въ переводахъ, но г-жа де-Сталь давала цѣльный
и всесторонній очеркъ страны, ея географическихъ условій, быта, обще-
ственныхъ организацій, литературы, философіи и т. д., въ общемъ, все же
чуждой и малопонятой французами; при этомъ, въ описаніи особен-
ностей нѣмецкой культуры, умственной и духовной жизни, между строкъ
сквозила сатира на французскіе нравы, воззрѣнія и литературу. Въ
болѣе раннемъ своемъ трудѣ «О литературѣ» г-жа де-Сталь почти цѣли-
комъ еще стояла на традиціяхъ XVIII вѣка; она искала въ произведе-
ніяхъ литературы опредѣленной тенденціи; она сама подгоняла факты
подъ предвзятую и ошибочную теорію о неизмѣнномъ прогрессѣ лите-
ратуры въ связи съ прогрессомъ общества, такъ что болѣе позднія по
времени произведенія должны были, по ея мнѣнію, обязательно
быть лучше болѣе раннихъ, чего на самомъ дѣлѣ нѣтъ. Въ то же время,
ей ставили въ укоръ, что она какъ бы не замѣчала той новой поэзіи,
новаго типа писателей въ самой Франціи на рубежѣ XIX вѣка, которые
сулили нарожденіе новой поэтики. Ея собственные вкусы были обращены
вспять, къ произведеніямъ французскаго классицизма, и трагедіи Расина
казались ей наиболѣе совершенными продуктами французскаго генія.
Любовь къ Расину-поэту она сохранила навсегда, но, подъ вліяніемъ
изученія нѣмецкой литературы, стала иначе судить о системѣ
«ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ».
Ивд, г-ва «МІРЪ».
— 113 —
французскаго классицизма,—къ чему отчасти была подготовлена кри-
тикой Дидро и Мерсье,—и вынесла нѣсколько общихъ и вполнѣ пра-
вильныхъ сужденій о сущности поэзіи, вообще, объ особенностяхъ
французскаго мышленія, проясненныхъ на сравненіи съ нѣмцами. «По-
французски,—замѣтила г-жа де-Сталь,—говорятъ только то, что хотятъ
сказать, и вокругъ словъ не носятся тѣ облака, принимающіе тысячу
различныхъ формъ, которыя окружаютъ поэзію сѣверныхъ языковъ,
вызывая кучу воспоминаній». Она оцѣнила «суггестивный» характеръ
всякой истиной поэзіи, которая въ недосказанностяхъ больше говоритъ,
чѣмъ когда все слишкомъ ясно и точно выражено. Ее въ особенности
поразилъ смѣлый индивидуализмь у германскихъ народностей въ
противоположность стремленію все нивелировать, подгонять подъ общую
мѣрку, особенно развитому во французскомъ свѣтскомъ обществѣ.
Мѣткими штрихами набросаны характеристики нѣмецкихъ поэтовъ—
Клопштока, Виланда, Лессинга и въ особенности Шиллера и Гёте. Если
не все въ поэзіи Гёте оказалось доступно пониманію г-жи де-Сталь,
то все же и то, что она въ ней поняла,—вполнѣ вѣрно схвачено. Слабѣе
дѣло обстоитъ съ философами, такъ какъ г-жа де-Сталь пишетъ о нихъ
лишь по наслышкѣ, и совершенно чужда спекулятивной метафизики.
Изо всей философіи Канта она усвоила только «идею долга» въ его
«категорическомъ императивѣ». Ея область—литература, искусство,
психологическія наблюденія, мораль, религія, политика. Уже послѣ
путешествія въ Италіи она усвоила себѣ принципъ чистаго искусства
и въ «Кориннѣ» обронила мѣткое замѣчаніе общаго характера по
поводу Альфьери: «пусть намѣренія его благородны—дѣло не въ цѣли;
ничто такъ не извращаетъ вымысла, какъ предвзятая цѣль (се Ьиі еіаіі
поЫе; шаіз п’ітрогіе, гіеп пе сіёпаіиге Іез оиѵгэ^ез сі’іта^іпаііоп сотте
(Геп аѵоіг ип»). Въ книгѣ «О Германіи» г-жа де-Сталь признаетъ един-
ственной цѣлью искуства—взволновать душу, облагораживая ее. По
стройности композиціи, по вдумчивости наблюденій, наконецъ, по но-
визнѣ высказываемыхъ въ ней взглядовъ и новизнѣ, для того вре-
мени, сообщаемаго въ ней матеріала, книга «О Германіи» представляется
едва ли не самымъ выдающимся изъ произведеній г-жи де-Сталь, и
вліяніе этой книги было очень велико, несмотря на приказъ Наполеона
предать сожженію всѣ экземпляры перваго изданія въ Парижѣ
въ 1810 году.
Въ запискахъ «о десятилѣтнемъ изгнаніи»—рядъ наблюденій надъ
лицами, обществами, народностями, наблюденій, порой бѣглыхъ, ми-
молетныхъ впечатлѣній, порой мѣткихъ и вдумчивыхъ. Г-жа де-Сталь
писала такъ, какъ будто вела съ кѣмъ-нибудь бесѣду, и въ разгово-
рахъ она вся высказывалась, обладая изумительнымъ искусствомъ вести
бесѣду, какъ бы ставила себѣ цѣлью все приберегать—результаты
чтеній, мысли и наблюденія, для разговоровъ, и принималась за пе-
ро, когда ей не съ кѣмъ было разговаривать. Отсюда—живой, непри-
нужденный тонъ всѣхъ ея писаній, порой стилистическія небрежности,
но неизмѣнная увлекательность изложенія. Въ Россіи ее прежде
— 114 —
всего поразило неумѣніе у насъ вести салонные разговоры: на собра-
ніяхъ въ обществѣ словно смотръ,—писала г-жа де-Сталь, смотръ
(ип беШё), на которомъ проходятъ, не разговаривая. Но г-жа де-Сталь
проникается большимъ уваженіемъ къ русской «душѣ», въ которой
усматриваетъ залогъ величія и силы. Русскій народъ, по ея мнѣнію,
обладаетъ сокровищами добродѣтели, которыя способны удивить свѣтъ.
Все у него въ гигантскихъ размѣрахъ и скорѣе колоссально, чѣмъ про-
порціонально, болѣе смѣло, чѣмъ обдумано; «если русскій человѣкъ
не достигаетъ цѣли, то потому, что обогналъ ее». Сорель считаетъ, что
г-жа де-Сталь предугадала будущее развитіе русской литературы и то
значеніе, которое она пріобрѣла и для Запада въ концѣ XIX вѣка. Путе-
шествія г-жи де-Сталь развили въ ней особую гибкость ума въ понима-
ніи чужой психики и усвоеніи чужихъ формъ выраженія. Она, по выраже-
нію Фагэ, воспитала въ себѣ «европейскій умъ, сохранивъ французскую
душу».
Послѣднее ея произведеніе посвящено оцѣнкѣ французской ре-
волюціи, значеніе которой она продолжала отстаивать, несмотря на
наступившую реакцію и на звѣрства въ періодъ террора. Послѣдній
она безусловно осуждаетъ, замѣтивъ вообще, что «тиранія обыкновенно
устанавливается тогда, когда опасность миновала». Но «традиціони-
стамъ», ссылавшимся на завѣты старины для возстановленія стараго
режима, она противополагаетъ афоризмъ: с’езі Іа ІіЬегІё диі езіапсіеппе
еі 1е безроіізше циі езі шобегпе (свобода—исконня, деспотизмъ—ново-
введеніе). Преступленія, совершенныя во время революціи, обусловлены
порочностью, присущей людямъ; но правительство при старомъ режимѣ
ничего не сдѣлало, чтобы ее обуздать и ошибочно думать, что возста-
новленіе этого режима способно ее искоренить. Г-жа де-Сталь осталась
до конца поборницей политической свободы, восхищаясь свободными
учрежденіями Англіи, а что касается оцѣнки Наполеона, то, по ея мнѣ-
нію, все наслѣдіе, которое онъ оставилъ послѣ себя, сводится «къ нѣ-
сколькимъ новымъ тайнамъ въ искусствѣ тираніи».
Значеніе г-жи де-Сталь въ эволюціи новаго направленія литературы
въ началѣ XIX вѣка опредѣляется не столько ея художественными
произведеніями, какъ богатствомъ идей, проясненіемъ настоящихъ задачъ
художественнаго творчества, расширеніемъ кругозора поэтическихъ
концепцій, новыми ростками, которые она какъ бы привила къ стволу
французской поэзіи. Конечно, ея опредѣленіе романтизма слишкомъ
расплывчато, и нельзя подъ него подгонять всѣ произведенія, созданныя
христіанскими народностями, при наступленіи новой эры, но г-жа де-
Сталь въ отдѣльныхъ случаяхъ ограничивала и точнѣе опредѣляла,
чѣмъ должна быть та литература, которая представляется
по преимуществу романтической. Въ этомъ долженствованіи и заклю-
чался прогнозъ того, что послѣ нея стало на самомъ дѣлѣ. Поэтому
французскій романтизмъ, въ извѣстномъ смыслѣ, и ведетъ отъ нея
свою генеалогію въ XIX вѣкѣ.
115 —
БИБЛІОГРАФІЯ.
Собсаі'іг сочиненій г-жи де-СТАЛЬ вышло въ 1820—21 гг., въ 17 тт.» въ Парижѣ.
Отдѣльныя произведенія нѣсколько разъ изданы, письма г-жи де-Сталь издавались
позже Русскіе переводы «Дельфины» (1803, Москва) и «Коринны» (1809, Москва). Ср.
Л. Коганъ, Г-жа Сталь и французскій романтизмъ (Филологическія Записки,
1909 и 1910 гг., Воронежъ); Н. Стороженко, Г-жа Сталь и ея друзья («Изъ
области литературы», М. 1902 г.). 8 а і п і е-В о е и ѵ е, Рогігаііз бе іеттез;
Ь а (1 у В 1 е и п е г 1і а 8 8 е I I, Егаи ѵоп 51аё1, ІЬге Егеипбе ипсі іЪге Весіеиіип^ іп
РоІИік ипсі Еііегаіиг, Вегііп, 1887—89, 3 т.. А Ь 1. 8 о г е 1, М-те ае 8іаёІ, Рагіз,
3 изд. 1901; Ра^иеі, Роііііциез еі тогаіізіез сіи ХІХ-те зс., 1-ге зегіе. Ср.
также Б р а н д е с а. Главныя теченія, и Шаховъ, Очерки литературнаго дви-
женія въ первой половинѣ XIX в. (1894).
«Сагіе 8’асігеззе» эпохи реставраціи.
Изъ музея Сагпаѵаіеі.
31. Маіо. Мѣсто рожденія Шатобріана.
ГЛАВА V.
РОМАНТИЗМЪ ВО ФРАНЦІИ.
І.ШАТОБРІАНЪ И ЕГО СВЕРСТНИКИ.
(1768—1848).
(Сенанкуръ, Бенжамэнъ Констанъ, Парни, Фонтанъ, Жуберъ, Балланшъ,
Шендолле, Молэ, Гэно де-Мюсси и др.).
Графа Ф. де-Ла-Барта.
На фрескахъ пизанскаго Кампо-Санто изображена слѣдующая
сцена: блестящее общество собралось въ тѣни рощи изъ апельсинныхъ
деревьевъ. Одна изъ дамѣ гладитъ собачку, другія поютъ подъ аккомпа-
ниментъ скрипки. Въ глубинѣ картины влюбленныя пары прохажи-
ваются въ тѣни деревьевъ. И вдругъ на нихъ съ небесъ устремляется
смерть. Грудь ея покрыта стальной щетиной, и волосы ея развѣваются
по вѣтру. Въ сторонѣ толпа оборванныхъ нищихъ, калѣкъ и больныхъ
тщетно призываетъ ее. Она стремится туда, гдѣ царятъ веселье и ра-
дость,— къ рощѣ, надъ которой рѣетъ рой крылатыхъ геніевъ и аму-
ровъ. Такое представленіе о безцѣльности и безсмысліи жизни, о роко-
вой подчиненности человѣка смерти, въ иные историческіе моменты
придаетъ особую окраску настроенію цѣлыхъ общественныхъ группъ.
Въ пору Возрожденія, напр., такой мрачный взглядъ на жизнь былъ
весьма распространенъ въ Англіи и наиболѣе ярко выразился въ «Г а м-
л е т ѣ». Крушеніе свѣтлыхъ идеаловъ, разбившихся о дѣйствительность,
раздвоеніе личности, колеблющейся между стариной и новшествомъ
— 117 —
и нигдѣ не находящей себѣ мѣста,—таковы причины той «міровой скорби»
(Ѵ/еІізсИтегг), которую испытали нѣмецкіе писатели конца XVIII
столѣтія.
Цѣлый рядъ новѣйшихъ критиковъ пытался дать опредѣленіе этому
явленію. Но отвѣты получались самые разнорѣчивые. По нашему мнѣ-
нію, «міровая скорбь»—это философское обобщеніе не-
довольства личности какъ окружающей дѣй-
ствительностью, такъ и самой собой.
Это недовольство распространяется на всѣ явленія жизни и пере-
ходитъ въ сознаніе тщеты и безцѣльности существованія. Гётевскій
Вертеръ—страстный идеалистъ, ставящій жизни широкіе запросы, тре-
бующій отъ нея больше, чѣмъ она можетъ дать, и не находящій осу-
ществленія своихъ идеаловъ. Безпокойство духа, неясныя стремленія
души, рвущейся на свободу, мысли о смерти, о «тѣхъ границахъ, въ
которыя замыкаются дѣятельныя и изслѣдующія силы человѣка», че-
редуются у него съ интересомъ къ дѣйствительности, вѣрой въ счастье.
Въ его сердцѣ «живетъ теплая небесная фантазія». Имъ овладѣваетъ
безысходная тоска только тогда, когда всѣ его мечты разбиты жизнью.
Къ представителямъ міровой скорби обыкновенно причисляютъ Шато-
бріана и нѣкоторыхъ изъ его сверстниковъ. Героевъ французскаго ро-
мана начала XIX столѣтія—Рене, Обермана, Адольфа считаютъ «потом-
ствомъ Вертера». Такой взглядъ, по нашему мнѣнію, не совсѣмъ вѣренъ.
Конечно, романъ Гёте пользовался во Франціи большой популяр-
ностью и вызвалъ множество подражаній. Первое изъ нихъ появилось
уже въ 1777 году: это были «Послѣднія приключенія моло-
дого д’Олбана». Затѣмъ появляются «Н овый Вертеръ» маркиза
де-Лангль и «Сентъ Эльмъ» Горжи.
Шатобріанъ, Сенанкуръ, Бенжамэнъ Констанъ зачитывались и
восхищались «Вертеромъ». Но всѣ эти писатели поняли романъ
Гёте крайне односторонне. Подражатели видѣли въ этомъ произведе-
ніи сентиментальную исторію несчастной любви, критики восхищались
чувствительностью Вертера. Что же касается Шатобріана и его сверст-
никовъ, то ихъ настроеніе было совсѣмъ другое, чѣмъ было настроеніе
молодого Гёте въ ту пору, когда онъ писалъ свой романъ. Скорбь Ша-
тобріана, Сенанкура и Бенжамэна Констана слишкомъ эгоистична,
чтобы ее можно было отождествить съ тѣмъ Ѵ/еІізсЬшегг’емъ, съ тою
скорбью, глубокой и всеобъемлющей, которую пережили Гёте и Шил-
леръ въ годы своей юности. Шатобріанъ самъ называетъ свой душевный
недугъ скукой (еппиі): «я всю жизнь зѣваю», (]е т’еп ѵаіз ЬаіІІапѣ та
ѵіе), говоритъ онъ. Это скука человѣка, отъ природы нѣсколько пред-
расположеннаго къ меланхоліи, но человѣка честолюбиваго, богато ода-
реннаго, который, въ силу обстоятельствъ, обреченъ на бездѣйствіе. Бре-
тонскій дворянинъ, по рожденію принадлежавшій къ побѣжденной аристо-
кратической партіи, молодой Шатобріанъ былъ, такъ сказать, «выброшенъ
за бортъ» революціей и вынужденъ влачить жалкое существованіе на
чужбинѣ. Въ лондонскій періодъ своей жизни Шатобріанъ испыталъ то
— 118 —
же самое, что многіе изъ его сверстниковъ: онъ почувствовалъ себя лиш-
нимъ человѣкомъ и приписалъ это тому, что онъ иначе созданъ, чѣмъ прочіе
люди, непохожъ на нихъ, выше ихъ.
Типъ лишняго человѣка, который стоитъ внѣ общества и мнитъ себя
«исключительной» личностью, возникъ во Франціи во второй половинѣ
XVIII столѣтія. Руссо и его послѣдователи гораздо менѣе заботи-
лись о томъ, чтобы быть «самими собой», чѣмъ о томъ, чтобы «не по-
ходить на другихъ людей». Уже въ началѣ вѣка Просвѣщенія у
многихъ французскихъ писателей сказывается стремленіе противо-
поставлять требованія своего «я» общественнымъ обычаямъ, пред-
разсудкамъ, законамъ. Идеалъ «порядочнаго человѣка» (ГЬоппёіе Иотте)
постепенно смѣняется новымъ идеаломъ. Появляется рядъ лицъ, кото-
рыя считаютъ себя высшими натурами, непохожими на прочихъ смерт-
ныхъ (ГЬотше зирёгіеиг, ГЬотте дійёгепі). Въ «Мечтаніяхъ оди-
нокаго путника» Руссо «высшей натурой» выставленъ такой чело-
вѣкъ, которому чужда свѣтская ложь, который прямъ, искрененъ и
слѣдуетъ своимъ «естественнымъ влеченіямъ». У преемниковъ Руссо
высшая натура тотъ, кто совершенно игнорируетъ общество, презираетъ
его, предается самоанализу, самонаблюденію. «Высшая натура» считаетъ
для себя унизительнымъ служить человѣчеству: она ищетъ только
личнаго блага. Эта жажда личнаго счастья—характерная черта
французскаго общества конца XVIII столѣтія. «Въ нашъ вѣкъ, говоритъ
г-жа Сталь въ предисловіи къ трактату «О вліяніи страстей на
счастье», надежда на счастье подняла весь родъ человѣческій». Въ
«Кориннѣ», въ «Дельфинѣ» г-жа Сталь возстаетъ противъ тѣхъ
общественныхъ условностей и предразсудковъ, которые мѣшаютъ
женщинѣ осуществить свей идеалъ личнаго счастья.
Но такое счастье для высшей натуры—зачарованный кладъ, ухо-
дящій все глубже въ землю при каждомъ ударѣ заступа. «Исключительный
человѣкъ» конца XVIII вѣка раздражителенъ, непригоденъ для борьбы
за существованіе и, сверхъ того, скептикъ. А между тѣмъ, онъ жаждетъ
безграничнаго блаженства. Ни любовь, ни слава, ни власть его не удовле-
творяютъ. Его истомленное, обезсиленное воображеніе не можетъ со-
здать образа того «очарованнаго тамъ», къ которому онъ стремится, того
невѣдомаго-незнаемаго блага, которое онъ ищетъ. Уставъ «гоняться за
химерами», высшая натура испытываетъ пресыщеніе жизнью, скуку,
страдаетъ отъ «моральнаго одиночества». Едва начавъ жить, «исклю-
чительный человѣкъ» уже во всемъ разочарованъ, ко всему равнодушенъ,
чувствуетъ себя ненужнымъ, лишнимъ, одинокимъ среди людей.
Такую «исключительную» высшую личность и изобразилъ Шатобріанъ
въ своихъ произведеніяхъ.
I.
Шатобріанъ принадлежалъ къ одному изъ славнѣйшихъ родовъ
Бретани, нѣкоторые члены коего состояли въ родствѣ съ бретонскими
герцогами, французскими, англійскими и аррагонскими королями.
119 —
Въ первой трети XVIII столѣтія родъ этотъ разорился, лишился
своихъ помѣстій. Рене де-Шатобріанъ, отецъ писателя, рѣшилъ вернуть
своему роду прежній блескъ. Избравъ карьеру моряка, Рене де-Шато-
бріанъ принялъ участіе въ осадѣ Данцига, затѣмъ прожилъ нѣсколько
лѣтъ во французскихъ колоніяхъ. Вопреки всѣмъ дворянскимъ тради-
ціямъ и предразсудкамъ, онъ занялся торговлей: скопивъ небольшой
капиталъ, онъ вернулся на родину и сталъ снаряжать капрскія
суда. Дѣла Шатобріана настолько поправились, что онъ рѣшилъ купить
замокъ Комбургъ, нѣкогда принадлежавшій его роду. Лишенія, бѣдствія,
униженія, которымъ подвергался отецъ Шатобріана, наложили на его
характеръ особую печать, онъ сталъ ипохондрикомъ, чуждался людей и
былъ въ семьѣ своей деспотомъ. Пока велись переговоры относительно
покупки Комбурга, Рене де-Шатобріанъ жилъ съ семьей въ Сенъ Мало.
Здѣсь 4-го сентября 1768 года у него родился сынъ Франсуа-Рене. Шато-
бріанъ самъ разсказалъ исторію своей жизни сперва въ «Воспоми-
наніяхъ дѣтства и юношества», а затѣмъ въ «Замогиль-
ныхъ запискахъ». Автобіографія автора «Духа христіан-
ства» имѣетъ огромное историко-литературное значеніе не только по
тѣмъ фактамъ, которые приводитъ въ ней Шатобріанъ, но и по тѣмъ
взглядамъ на свое призваніе, на свою личность, которые онъ высказываетъ.
Шатобріанъ считаетъ себя натурой необыкновенной, избранникомъ судьбы,
«человѣкомъ рока» (Ьотше іаіаі). Каждое событіе его жизни, даже самое
незначительное само по себѣ, имѣетъ въ его глазахъ какое-то особенное,
таинственное значеніе. Въ день его рожденія свирѣпствовала страшная
буря, эта буря—символъ его судьбы. Ребенкомъ онъ предоставленъ са-
мому себѣ, никто не заботится о немъ. Самаго близкаго друга онъ обрѣлъ
въ лицѣ своей младшей сестры Люсиль. Шатобріанъ говоритъ, что уже
въ ту пору онъ ощущалъ смутную тревогу, любилъ уединеніе, проводилъ
цѣлые дни, сидя на берегу моря, слѣдя за полетомъ чаекъ или прислу-
шиваясь къ ропоту волнъ. «Такъ провелъ я свое раннее дѣтство, пишетъ
Шатобріанъ. Не знаю, слѣдуетъ ли въ принципѣ считать хорошимъ
то суровое воспитаніе, которое я получилъ... Не сомнѣваюсь въ томъ,
что оно дало моимъ мыслямъ иное направленіе, чѣмъ у прочихъ
людей»...
Отецъ Шатобріана хотѣлъ, чтобы его младшій сынъ поступилъ въ
морское училище, но мать настояла на классическомъ образованіи.
Шатобріана отдали въ школу города Доль. И здѣсь сказалась «исклю-
чительность» натуры Шатобріана. «Моя работоспособность была замѣ-
чательной, память^—просто изумительной... Я выучилъ всю таблицу
логариѳмовъ... Если бы я болѣе походилъ на прочихъ людей, то былъ
бы болѣе счастливымъ»...
Изъ Доля его переводятъ въ Реннъ, а затѣмъ въ Динанъ. Пробывъ
въ этомъ послѣднемъ колледжѣ нѣкоторое время, Шатобріанъ пріѣхалъ
въ Комбургъ. Мастерское описаніе жизни будущаго автора «Рене» въ
мрачномъ, холодномъ замкѣ, въ семьѣ, запуганной причудами отца-дес-
пота и маніака, принадлежитъ къ числу самыхъ блестящихъ страницъ
— 120 —
автобіографіи Шатобріана. Онъ детально анализируетъ каждое свое
чувство и настроеніе, ставитъ діагнозъ своей юношеской тоски, объяс-
няетъ ея причины. Шатобріанъ ощущаетъ чувство душевной пустоты,
которую не знаетъ чѣмъ заполнить. Онъ то всецѣло отдается чувству
дружбы къ Люсиль,то ищетъ одиночества,скитается по лѣсамъ. Наконецъ,
Шатобріанъ рѣшаетъ посвятить себя поэзіи: «во время одной изъ нашихъ
прогулокъ, Люсиль, услыша, съ какимъ упоеніемъ я говорилъ объ уеди-
неніи, сказала мнѣ: «ты долженъ все это описать». Слова Люсиль от-
Комбургская крѣпость.
крыли мнѣ мою музу... Я написалъ множество небольшихъ идиллій и
картинъ природы»... и
Но поэзія не удовлетворила Шатобріана. Въ немъ пробуждается
смутная жажда любви: «за отсутствіемъ реальнаго объекта любви, смут-
ныя вожделѣнія мои создали призрачный образъ, съ которымъ я уже
болѣе не разставался». Шатобріанъ надѣляетъ этотъ «милый призракъ»
чертами всѣхъ женщинъ, которыхъ встрѣчаетъ. Онъ мысленно перено-
сится вмѣстѣ со своей «сильфидой» на благоуханные берега Неаполя или
Мессины, видитъ вокругъ себя картины и фрески, на которыя въ ноч-
ной тишинѣ падаютъ бѣлые лучи луны. Легкій шумъ шаговъ его силь-
фиды на мраморной мозаикѣ сливается съ еле внятнымъ шепотомъ
волнъ. Такое опьяненіе грезой, по словамъ Шатобріана, длилось два
года и, въ концѣ концовъ, внушило ему отвращеніе къ жизни. Онъ хочетъ
покончить съ собой, но случай спасаетъ его.
Шатобріанъ опасно заболѣлъ. Оправившись, онъ поступилъ въ навар-
скій полкъ, который стоялъ въ Камбрэ. Въ этомъ городѣ Шатобріанъ
прожилъ недолго: братъ вызвалъ его въ Парижъ. Дворъ Людовика XVI
произвелъ на Шатобріана очень неблагопріятное впечатлѣніе. «Общество
двора показалось мнѣ еще болѣе отвратительнымъ, чѣмъ я его себѣ пред-
Шатобріанъ (Ггап^оіз Вепё йѳ СЬаІѳаиЬгіапй).
— 121 —
ставлялъ. Но если оно меня запугало, то не привело въ уныніе: я смутно
сознавалъ, что стою выше того, что видѣлъ»... Полкъ Шатобріана перевели
въ Діеппъ. Пробывъ тамъ нѣкоторое время, будущій авторъ «Рене»
пріѣхалъ въ Парижъ вмѣстѣ со своими сестрами Юліей и Люсиль.
Въ тогдашнемъ парижскомъ обществѣ царило большое оживленіе.
Изъ мемуаровъ Сегюра, изъ записокъ Талейрана, изъ сочиненій г-жи
Сталь можно убѣдиться въ томъ, что никогда свѣтское общество Франціи
не жило такой интенсивной духовной жизнью, не ощущало такъ полно
«сладость бытія» (Іа доисеиг де ѵіѵге), какъ въ послѣдніе годы стараго
режима. Лучшіе люди были убѣждены, что ожидаемыя реформы будутъ
произведены безъ крупныхъ государственныхъ и общественныхъ потря-
сеній, во имя «естественнаго права», во имя разума и справедливости.
Ожидалось наступленіе золотого вѣка, чего-то въ родѣ тѣхъ идиллій,
которыя изобразили на своихъ картинахъ Ватто и Бушэ.
Угасавшая блестящая культура Просвѣщенія бросала свои послѣд-
ніе лучи, ласкающіе и мягкіе, какъ свѣтъ заходящаго лѣтняго солнца.
Общество словно торопилось жить, хотѣло все испытать, всѣмъ насла-
диться. Въ парижскихъ салонахъ, куда стекался цвѣтъ интеллигенціи со
всей Европы, острилъ Ривароль, ораторствовалъ Кондорсэ, доказывав-
шій, что человѣчество, постоянно прогрессируя, въ концѣ концовъ изба-
вится отъ всѣхъ недуговъ, отъ соціальнаго и имущественнаго неравенства.
Публика толпилась на всевозможныхъ курсахъ. На лекціяхъ Ла-Гарпа,
въ Лицеѣ, мѣста брались съ бою.
Шатобріанъ, по пріѣздѣ въ Парижъ, подвергся вліянію идей про-
свѣтительной философіи XVIII вѣка. Слѣды этого вліянія видны
въ «Опытѣ о революціяхъ», которое Шатобріанъ написалъ
нѣсколько лѣтъ спустя. Въ ту пору Шатобріанъ—восторженный поклон-
никъ Руссо; Дидро, д’Аламберъ и Вольтеръ, по его словамъ,—вели-
чайшіе изъ тѣхъ геніевъ, которыми гордится Франція. Въ Парижѣ Шато-
бріанъ познакомился съ публицистомъ Шамфоромъ, ярымъ революціо-
неромъ и съ философомъ Делиль де-Салемъ, авторомъ сильно нашумѣв-
шаго трактата «Философія природы» (1769). Большое вліяніе
на молодого Шатобріана имѣлъ Мальзербъ, на внучкѣ котораго былъ же-
натъ его братъ.
Ламуаньонъ де-Мальзербъ, бывшій министръ Людовика XVI и его
будущій защитникъ передъ Конвентомъ, былъ горячимъ сторонни-
комъ прогрессивныхъ идей. Юристъ по профессіи, онъ увлекался естест-
венными науками и географіей, исходилъ пѣшкомъ Францію и Швейцарію,
когда-то поддерживалъ переписку съ Руссо. Подъ вліяніемъ Мальзерба
Шатобріанъ увлекся революціонными идеями. Но увлеченіе это было
чисто платоническимъ. Шатобріанъ присутствуетъ при первыхъ собы-
тіяхъ революціи въ качествѣ зрителя. Онъ объясняетъ это тѣмъ, что
революція началась съ убійствъ и злодѣяній: «когда я впервые увидѣлъ
голову, воткнутую на пику, я отшатнулся». Едва ли такое объясненіе
вѣрно. Республиканскія убѣжденія Шатобріана, повидимому, не были
очень глубокими. Эгалитарныя стремленія, если таковыя у него были,
Исторія западной литературы. 8
— 122 —
нисколько не помѣшали ему хлопотать о зачисленіи его въ мальтійскій
орденъ: Шатобріанъ былъ посвященъ въ рыцари. Кромѣ того, у автора
«Замогильныхъ записокъ» срывается слѣдующее харак-
терное признаніе: «я не принялъ и не отвергъ новыхъ идей: такъ же
мало желая бороться съ ними, какъ и служить имъ, я не хотѣлъ ни
эмигрировать ни оставаться на военной службѣ».
У своихъ сестеръ Шатобріанъ встрѣтился съ другомъ своей семьи,
поэтомъ Женгенэ—будущимъ критикомъ «Духа христіанства».
Шатобріанъ проникъ въ нѣкоторые литературные кружки, познакомился
съ поэтами Лебреномъ, Парни, Фонтаномъ и съ критикомъ Ла-Гарпомъ.
Всѣ эти писатели были типичными представителями упадочной лите-
ратуры конца XVIII столѣтія, въ которой чувствительность сочеталась
съ классицизмомъ.
Парни, классикъ по воспитанію и сентименталистъ по настроенію,
прослылъ «французскимъ Тибулломъ». Натура чувственная, съ распу-
щеннымъ воображеніемъ, Парни понимаетъ античную миѳологію такъ,
какъ понимали ее поэты-эротики 70-хъ и 80-хъ годовъ XVIII вѣка.
Миѳологія для нихъ—собраніе игривыхъ и пикантныхъ анекдотовъ.
Въ «П е р е о д ѣ в а н і я х ъ Венеры» Парни описалъ рядъ любов-
ныхъ приключеній. Онъ поклонникъ Руссо и Оссіана, индивидуалистъ,
пѣвецъ «интимныхъ чувствъ», чѣмъ объясняется его вліяніе на поэтовъ
начала XIX столѣтія. Въ своихъ «Эротическихъ поэмахъ»
(1778) Парни разсказалъ исторію своей любви къ Элеонорѣ. У него то же
исканіе грустныхъ эмоцій, тѣ же мысли о смерти, что и у всѣхъ преемни-
ковъ Юнга и Макферсона. Но порой въ поэзіи Парни встрѣчаются строфы,
проникнутыя глубокимъ чувствомъ. Парни первый изъ французскихъ
лирическихъ поэтовъ прославилъ величіе страданія. Кіеп пе поиз гепсі
зі ^гапсіз ци’ипе дгапсіе сіоиіеиг. («Ничто не возвышаетъ насъ такъ, какъ
великое страданіе»). Четвертая книга «Эротическихъ поэмъ»
напоминаетъ многія элегическія стихотворенія Ламартина и Мюссе.
Шатобріанъ говоритъ въ своихъ «3 а п и с к а х ъ», что поэзія Парни
произвела на него сильное впечатлѣніе: «я зналъ на память элегіи шевалье
де-Парни: я и теперь еще помню ихъ. Я написалъ ему письмо съ просьбой
позволить мнѣ лично познакомиться съ поэтомъ, произведенія кото-
раго доставили мнѣ такое наслажденіе».
Съ Л у и д е-Ф онтаномъ Шатобріана познакомилъ Фленъ де-
Оливье. По своему міросозерцанію, по своимъ художественнымъ вку-
самъ, Фонтанъ принадлежитъ къ дореволюціонной эпохѣ. Онъ клас-
сикъ-эпикуреецъ, убѣжденный сторонникъ школы Вольтера и Ла-Гарпа.
Вмѣстѣ съ тѣмъ, происходя изъ гугенотской семьи, принявшей
католичество, получивъ строго-религіозное воспитаніе, Фонтанъ сохра-
нилъ влеченіе къ католицизму. Красота католическаго культа, его обряды,
его легенды плѣняли воображеніе Фонтана.
Онъ любитъ и понимаетъ природу, ищетъ въ ней созвучій своему
настроенію. Въ поэмѣ «Лѣсъ в ъ Н а в а р р ѣ» (1780) онъ описываетъ
величественную, дикую природу, напоминающую ему о сѣдой старинѣ, о
123 —
дѣвственныхъ лѣсахъ древней Галліи и Германіи. Подобно многимъ изъ
своихъ современниковъ, Фонтанъ увлекается «поэзіей луннаго свѣта»,
описываетъ кладбища, любитъ задумываться надъ гробницами и разва-
линами. Въ 1783 году онъ печатаетъ свое подражаніе Оссіану въ «А л ь м а-
н а х ѣ Музъ». Ему не чуждо увлеченіе тѣмъ условнымъ, слащавымъ
«трубадурствомъ» (§епге ІгоиЬасіоиг), которое стало моднымъ во Франціи
со времени появленія книги Лакюрнъ де-Сенъ Палэ о «Древнемъ
Рыцарствѣ» (Метоіге зиг Гапсіеппе СЬеѵаІегіе). Въ поэмѣ «С т а-
р ы й з а м о к ъ», въ нѣкоторыхъ изъ своихъ одъ, Фонтанъ пытается
воскресить средневѣковый бытъ. Фонтанъ былъ на 11 лѣтъ старше Шато-
бріана и въ то время, когда они познакомились, пользовался уже почет-
ной извѣстностью. Между Фонтаномъ и будущимъ авторомъ «Р е н е»
завязалась тѣсная дружба, которую впослѣдствіи Шатобріанъ воспѣлъ
въ своихъ «Н а ч е з а х ъ» (дружба Рене съ Утугамизомъ). Въ началѣ
ихъ дружбы Шатобріанъ подчинился вліянію Фонтана, но впослѣдствіи
они помѣнялись ролями. Шатобріанъ былъ гораздо талантливѣе своего
друга. Лучшія произведенія Фонтана, особенно его «День м е р т-
в ы х ъ», написаны подъ вліяніемъ Шатобріана.
Къ «новому законодателю Парнасса», «пріемнику Буало», какъ
называли тогда Л а - Г а р п а, мы вернемся ниже, когда коснемся «Духа
христіанства».
Таковы были тѣ писатели, которые оказали вліяніе на молодого Шато-
бріана. Делиль де;Саль помѣстилъ въ «А л ь м а н а х ѣ М у з ъ» за
1790 годъ его идиллію «Любовь къ полямъ» (Ь’атоиг безсНатрз).
Нѣсколько позднѣе въ журналѣ «Меркурій» было напечатано его
стихотвореніе «Лѣсъ». То и другое произведеніе принадлежатъ къ
группѣ юношескихъ стихотвореній, озаглавленной «Картины п р и-
р о д ы». Шатобріанъ въ ту пору—такой же эпикуреецъ-мечтатель, какъ
Парни: онъ любитъ предаваться «праздной нѣгѣ»; сидѣть на берегу ручья
съ Тибулломъ въ рукахъ и слѣдить за теченіемъ рѣки. На природу онъ
смотритъ какъ послѣдователь Бернардэна де-Сенъ Пьеръ, ищетъ и на-
ходитъ въ ней «гармоніи». Порой его посѣщаютъ думы о смерти, чередую-
щіяся съ любовными вожделѣніями, онъ поетъ гимны осени, прославляетъ
«сладостную меланхолію», но тогдашняя грусть Шатобріана не имѣетъ
ничего общаго съ тѣмъ пресыщеніемъ жизнью (иебіиш ѵііае), съ той
скукой и хандрой, которую онъ опишетъ въ «Р е н е».
Въ ту пору, когда появились въ печати его первыя стихотворенія,
Шатобріанъ мечталъ о великихъ открытіяхъ, завидовалъ славѣ знаме^
нитыхъ путешественниковъ—Шамплена и Мекензи. Ему хотѣлось побы-
вать въ дѣвственныхъ лѣсахъ, увидѣть того «примитивнаго» человѣка,
котораго прославилъ Руссо.
8 апрѣля 1791 года Шатобріанъ уѣхалъ въ Америку. Пробывъ въ
ней нѣсколько мѣсяцевъ, онъ вернулся во Францію 2 января 1792 года.
Шатобріанъ подробно описалъ свое путешествіе въ «Ж урналѣ путе-
шествія въ Америку», въ «Опытѣ о революціяхъ»,
въ «Д у х ѣ х р и с т і а н с т в а» и наконецъ въ «3 а м о г и л ь н ы х ъ
8*
— 124 —
запискахъ». Новѣйшей критикѣ удалось установить, что Шатобріанъ
не могъ посѣтить всѣ тѣ страны, которыя онъ описалъ. Картины амери-
канской жизни и природы въ «Н а ч е з а х ъ», въ «Ж у р н а л ѣ», въ
«А т а л а» заимствованы Шатобріаномъ: 1) изъ описаній путешествій
въ Америку—Бартрама, Шамплэна и друг.; 2) изъ отчетовъ миссіонеровъ
и въ 3) изъ географическихъ, естественно-научныхъ и историческихъ
трудовъ, каковы, напр., сочиненія Бонна, Ле-Пажъ дю-Пра, Шарлевуа
и друг.
Шатобріанъ вернулся въ Европу для того, чтобы примкнуть къ
эмигрантамъ, изъ которыхъ принцъ Конде сформировалъ особый кор-
пусъ для похода противъ республиканцевъ. Походъ окончился полнымъ
пораженіемъ роялистовъ. Шатобріанъ, раненый подъ Тіонвиллемъ, боль-
ной оспой, терпя крайнюю нужду, кое-какъ добрался до Брюсселя,
гдѣ встрѣтилъ своего старшаго брата, который снабдилъ его небольшой
суммой денегъ. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ, послѣ пріѣзда въ Брюссель,
Шатобріанъ поѣхалъ въ Лондонъ.
Здѣсь ждали его новыя испытанія. Очутившись въ Лондонѣ безъ
всякихъ средствъ, Шатобріанъ кое-какъ жилъ уроками и переводами.
Скуднаго заработка едва хватало на то, чтобы не умереть съ голоду.
Однажды Шатобріану и его другу Инганту пришлось пробыть безъ пищи
цѣлыхъ пять дней. Ингантъ пытался покончить съ собой. Шатобріанъ
уѣхалъ изъ Лондона въ провинцію, гдѣ получилъ мѣсто учителя. Въ
Лондонъ онъ вернулся, чтобы приступить къ печатанію своей книги
«О п ы т ъ о революціяхъ». Книга эта вышла въ свѣтъ въ 1797 году.
Она представляла собой безпорядочный сводъ историческихъ параллелей,
мыслей, наблюденій, сентенцій, описаній природы. Отсутствіе плана,
противорѣчія, сопоставленія событій, не имѣющихъ между собою ничего
общаго, служатъ показателемъ крайне тревожнаго душевнаго состоянія
автора «О п ы т а».
Страстно ища отвѣтовъ на вопросы, мучившіе его, Шатобріанъ
хватается за настоящее и прошлое, переходитъ отъ матеріализма къ
чистѣйшему идеализму, то прославляетъ философовъ XVIII столѣтія,
то обвиняетъ ихъ во всѣхъ тѣхъ бѣдствіяхъ, которыя постигли Францію.
Настроеніе въ «О п ы т ѣ» совсѣмъ другое, чѣмъ въ юношескихъ
стихотвореніяхъ Шатобріана. Мы видѣли, что въ «Картинахъ
природы» онъ предается «сладостной меланхоліи», всюду видитъ
«гармонію». Въ «О п ы тѣ» онъ не вѣритъ ни въ міровую гармонію, ни
въ существованіе счастья на землѣ. Человѣчество обречено на вѣчное
рабство и на вѣчное страданіе. Исторія человѣчества это—исторія его
бѣдствій. Никакой политическій строй не можетъ дать людямъ счастье,
такъ какъ въ основѣ человѣческой психики лежитъ непостоянство, жажда
перемѣнъ и безмѣрное честолюбіе. Революціи только усугубляютъ бѣд-
ствія человѣчества: онѣ ведутъ лишь къ тому, что одни деспоты смѣняются
другими, худшими. Гражданской свободы не существуетъ, она—миражъ,
химера, несбыточная мечта. Какъ истый ученикъ Руссо, авторъ «О п ы т а»
убѣжденъ, что пока мы не вернемся къ образу жизни дикарей, мы всегда
— 125 —
будемъ рабами того или другого человѣка. Но общество вернется къ
«естественному состоянію» въ далекомъ будущемъ. Теперь же мы мо-
жемъ только искать свободы личной. Этой свободы мы достигнемъ въ
томъ случаѣ, если будемъ держаться въ сторонѣ отъ общества и прези-
рать «всѣ человѣческія затѣи». «Что касается меня,—говоритъ Шато-
бріанъ,—то я искалъ пристани въ одиночествѣ, отказавшись отъ пла-
ванья по житейскому морю. Я созерцаю иногда его бури, какъ чело-
вѣкъ, который заброшенъ на необитаемый островъ; тайная меланхолія
побуждаетъ его смотрѣть съ отрадой на волны, разбивающіяся о тѣ самые
берега, у которыхъ онъ потерпѣлъ крушеніе».
Міросозерцаніе Шатобріана, его эстетическіе и общественные взгляды
въ лондонскій періодъ его жизни выразились наиболѣе полно и ярко въ
пространномъ романѣ—эпопеѣ «Н а ч е з ы». Большая часть этого произ-
веденія написана между 1794 и 1797 годами.
Въ первоначальномъ своемъ видѣ «Н а ч е з ы» представляли собою
рукопись въ 2383 страницы іп Тоііо. Тутъ были описанія путешествій,
картины американской природы, сцены изъ быта дикарей, психологи-
ческій этюдъ, «трогательная» исторія любви двухъ юныхъ дикарей и т. д.
Изъ этой рукописи Шатобріанъ взялъ сперва нѣкоторыя лирическія
тирады и нѣсколько описаній для «О п ы т а», затѣмъ выдѣлилъ «Ж у р-
налъ путешествія въ Америку» и два эпизода «А т а л а»
и «Р е н е». Остальной матеріалъ онъ использовалъ для пространной
поэмы въ прозѣ: она вышла въ свѣтъ только въ 1826 году, но, какъ видно
изъ одного письма Шатобріана къ Фонтану, была почти закончена къ
15 августа 1798 года.
«Н а ч е з ы» написаны въ духѣ того упадочнаго классицизма, кото-
рый развился во Франціи во второй половинѣ XVIII столѣтія. Въ пер-
вой части «Н а ч е з о в ъ» фигурируютъ ангелы, демоны, геніи, боги
античной и индійской миѳологіи, аллегорическія лица, какъ Слава,
Время, Смерть. Шатобріанъ вставляетъ въ разсказъ пространныя сра-
вненія и описанія битвъ, заимствованныя изъ Гомера. Во второй части
«Н а ч е з ов ъ» (Биііе без МаісЬег) лже-эпическій элементъ исчезаетъ,
эпопея переходитъ въ экзотическій романъ.
По первоначальному замыслу Шатобріана, «Н а ч е з ы» должны
были изображать столкновеніе двухъ культуръ: «первобытной» культуры
американскихъ индѣйцевъ и старой европейской цивилизаціи. Шатобріанъ
хотѣлъ написать «эпопею примитивнаго человѣка» (ГИотте бе Іа паіиге)
и вмѣстѣ съ тѣмъ изобразить исторію души человѣка, пресыщеннаго
культурой. Но такая задача оказалась для Шатобріана непосильной.
Авторъ «Н а ч е з о в ъ» былъ не философомъ, а лирическимъ поэтомъ,
артистомъ, привыкшимъ отдаваться настроенію минуты, склоннымъ
принимать внушенія своей необузданной фантазіи за непреложныя
истины, имѣющія чуть ли не міровое значеніе. Шатобріанъ не обла-
далъ тѣмъ спокойствіемъ, той объективностью, которыя необходимы
для философскихъ обобщеній и для освѣщенія широкихъ историческихъ
перспективъ. Картина двухъ культуръ свелась у него къ описанію нѣ-
126 —
сколькихъ схватокъ между французами и начезами, а эпопея «человѣка
примитивнаго» и человѣка цивилизованнаго превратилась въ описаніе
приключеній дикаря Шактаса и сердечныхъ терзаній европейца Рене.
Отъ первоначальнаго замысла остались только описанія двора Людо-
вика XIV и довольно поверхностныя изображенія нравовъ и обы-
чаевъ дикарей.
Вотъ вкратцѣ содержаніе «Н а ч е з о в ъ»: молодой французъ Рене,
прибывъ на берега Миссисипи, проситъ индѣйцевъ-начезовъ принять
Начезы. Изъ собранія сочиненій 1836 г.
его какъ члена ихъ об-
щины. Престарѣлый
сахемъ "(старшина)
Шактасъ изъявляетъ
на это свое согласіе
и усыновляетъ Рене.
Во время охоты на
бобровъ Шактасъ раз-
сказываетъ Рене ис-
торію своей жизни (въ
первоначальной ре-
дакціи автобіографія
Шактаса начиналась
съ эпизода «А т а л а»).
Шактасъ въ юности
былъ измѣннически
захваченъ въ плѣнъ
французами. Онъ
представлялся Людо-
вику XIV, видѣлъ
блескъ его двора.
Шатобріанъ пользует-
ся литературнымъ
пріемомъ, который
сталъ моднымъ со
времени появленія
«Персидскихъ
писемъ» Монте-
скье: устами дикаря онъ произноситъ осужденіе европейской цивилиза-
ціи. «У васъ въ Европѣ,—говоритъ Шактасъ,—общественная жизнь со-
стоитъ изъ отвратительной смѣси огромнаго богатства и крайней нищеты,
преступленій, остающихся безнаказанными, и беззащитной невинности»...
Во Франціи Шактасъ тщетно ищетъ «свободныхъ воиновъ»: онъ видитъ
лишь однихъ рабовъ. Фенелонъ, съ которымъ бесѣдуетъ Шактасъ, воз-
ражаетъ молодому дикарю, что тотъ строй, который кажется ему столь
несовершеннымъ, является на самомъ дѣлѣ однимъ изъ лучшихъ въ Ев-
ропѣ. Французы—рабы короля, но цѣной своего порабощенія они купили
славу, блескъ и цивилизацію. Несовершенства этой послѣдней поро-
— 127 —
ждены человѣческими пороками. Если культура не даетъ человѣку счастья,
то это объясняется тѣмъ, что удѣлъ человѣка—страданія. «Ты долженъ
питать къ намъ не презрѣніе, говоритъ Фенелонъ, а состраданіе».
Такимъ образомъ Шатобріанъ, повторяя филиппики Руссо противъ
цивилизаціи, дѣлаетъ къ нимъ существенную поправку: несовершенства
цивилизаціи порождены несовершенствами человѣческой природы.
Руссо утверждалъ, что природа создала человѣка счастливымъ, добро-
дѣтельнымъ и свободнымъ; Шатобріанъ доказываетъ, что дикарямъ, жи-
вущимъ въ «естественномъ состояніи», такъ же знакомы и горести и
порабощеніе, какъ людямъ цивилизованнымъ. У дикарей тѣ же пороки,
что у европейцевъ. Рене, бѣжавшій отъ треволненій городской жизни
вглубь дѣвственныхъ лѣсовъ Америки, нашелъ здѣсь такія же страсти,
такія же интриги, какъ тѣ, которыя видѣлъ у себя на родинѣ. Лишь
только онъ поселился среди начезовъ и женился на молодой дикаркѣ
Целутѣ, тотчасъ у него явились завистники и враги, которымъ въ концѣ
концовъ удалось погубить его. Соперникъ Рене, молодой вождь Ондуре,
обвиняетъ Рене въ сочувствіи врагамъ начезовъ и убиваетъ его во время
возстанія дикарей противъ французовъ.
II.
Дополненіемъ къ «Н а ч е з а м ъ» служитъ психологическій этюдъ
«Р е н е», который первоначально входилъ во вторую часть романа-эпо-
пеи Шатобріана. Отдѣльнымъ изданіемъ «Р е н е» вышелъ въ Лейпцигѣ
въ 1807 году. Почти одновременно съ этимъ, «Р е н е» появился въ «Духѣ
христіанства», какъ иллюстрація къ главѣ «О смутномъ
томленіи, порожденномъ страстями». (Си ѵа^ие дез
раззіопз). Женившись на Целутѣ, Рене вскорѣ испыталъ пресыщеніе
и скуку: «когда Рене прижималъ свою молодую супругу ко груди своей
на краю пропастей, когда онъ поднимался съ нею на вершины горъ,
въ область тучъ,—онъ не испытывалъ тѣхъ наслажденій, о которыхъ
мечталъ». Рене чуждается Целуты: ея нѣжная заботливость, ея ласки
раздражаютъ его. Онъ скитается по лѣсамъ одинъ, не бываетъ дома по
цѣлымъ мѣсяцамъ. Французскій миссіонеръ отецъ Соуэль и старый
сахемъ Шактасъ просятъ Рене повѣдать имъ о томъ, какой тайный не-
дугъ терзаетъ его сердце. Рене долго отказывается посвятить ихъ въ
тайны своей души, наконецъ, соглашается раскрыть имъ причину своей
тоски.
Описаніе жизни Рене въ годы его юности сильно напоминаетъ описа-
ніе жизни молодого Шатобріана въ Комбургѣ. И Рене такъ же, какъ ав-
торъ «Записокъ» проводитъ свою юность въ одиночествѣ, предаваясь
мечтамъ, ища «невѣдомаго» блага. И у Рене только одинъ другъ—его
сестра Амели, такая же мечтательная и экзальтированная, какъ Люсиль.
Едва вступивъ въ жизнь, Рене уже во всемъ разочарованъ. Онъ ощущаетъ
въ себѣ большія силы и не знаетъ къ чему ихъ примѣнить. Онъ путеше-
ствуетъ, ищетъ все новыхъ и новыхъ впечатлѣній, но ничто не можетъ
— 128 —
развлечь его. Онъ самъ не знаетъ, чего хочетъ. Общество, весь свѣтъ
представляются ему обширной пустыней. Рене чувствуетъ себя хорошо
только тогда, когда ничто не мѣшаетъ ему предаваться мечтамъ. То онъ
воображаетъ себя однимъ изъ тѣхъ воиновъ, блуждающихъ на крыльяхъ
вѣтра среди тучъ и привидѣній, которыхъ воспѣлъ Оссіанъ; то слѣдитъ
взоромъ за перелетными птицами, хочетъ умчаться на ихъ крыльяхъ
въ далекія, невѣдомыя страны. Онъ считаетъ себя безпріютнымъ стран-
никомъ на землѣ и страстно желаетъ, чтобы «вихрь смерти» поскорѣе
умчалъ его въ невѣдомую даль. «Встаньте же скорѣе желанныя бури и
умчите Рене въ предѣлы иной жизни. Такъ говорилъ я, лицо мое пы-
лало, вѣтеръ свистѣлъ въ волосахъ моихъ, я не чувствовалъ ни дождя,
ни холода, я ликовалъ, терзался и точно былъ зачарованъ демономъ
сердца моего». Рене хочетъ покончить съ собою, но его спасаетъ Амели.
Угадавъ по прощальному письму своего брата, что онъ близокъ къ
самоубійству, она пріѣзжаетъ къ Рене и поселяется вмѣстѣ съ нимъ въ
хижинѣ. Вскорѣ Рене замѣчаетъ, что его сестра такъ же больна нрав-
ственно, какъ и онъ самъ. Она рѣшаетъ удалиться въ монастырь. Во
время обряда постриженія у нея срывается фраза, изъ которой Рене
узнаетъ, что Амели питаетъ къ нему физическую страсть.
Многіе критики видѣли въ этомъ эпизодѣ намекъ на то, что Люсиль
любила Шатобріана такою же физической любовью, какою Амели лю-
битъ Рене. Едва ли это предположеніе вѣрно. Не слѣдуетъ забывать,
что Шатобріанъ смотритъ на «терзанія» Рене, какъ на литературный
сюжетъ. Онъ могъ надѣлить своего героя нѣкоторыми своими личными
качествами, приписать ему свои собственныя чувства, но отсюда вовсе
не слѣдуетъ, чтобы все, что испытываетъ Рене, было испытано самимъ
Шатобріаномъ. Авторъ «Р е н е» могъ ввести исторію преступной страсти
Амели въ свой разсказъ, чтобы придать ему большій драматическій инте-
ресъ. «Кровосмѣсительная любовь»—сюжетъ излюбленный авторами
мелодрамъ конца XVIII столѣтія; онъ встрѣчается и въ нѣкоторыхъ
трагедіяхъ эпохи чувствительности (напр., въ «А б ю ф а р ѣ» Дюси).
Кровосмѣсительную любовь станутъ впослѣдствіи воспѣвать романтики,
особенно Байронъ и его послѣдователи—представители литературнаго
«сатанизма» и «демонизма».
Во второй части «Н а ч е з о в ъ» и въ психологическомъ этюдѣ
«Р е н е» *гипъ ненужнаго лишняго человѣка, который сталъ такимъ
потому, что онъ—«высшая натура», является вполнѣ законченнымъ.
Рене прекрасенъ, задумчивъ, мраченъ, въ его душѣ горитъ искра
«небеснаго огня», на его чело геній наложилъ свою печать. Рене обреченъ
на вѣчное страданіе. Онъ страдаетъ оттого, что чувствуетъ себя одино-
кимъ, такъ какъ онъ иначе созданъ, чѣмъ всѣ прочіе люди. «Если бы, мой
дорогой Рене, пишетъ ему Амели, если бы ты немного больше
походилъ на другихъ людей, то былъ бы менѣе несчастнымъ».
Рене презираетъ общество, не хочетъ стать съ нимъ на одинъ уровень,
ибо въ такомъ случаѣ онъ унизилъ бы себя. На немъ тяготѣетъ прокля-
тіе Рока. «Небо произнесло надъ нимъ приговоръ,—говоритъ Шатобріанъ
Павильонъ въ ѴаІІёе аііх коирв (въ 1830 г.)
«Ісі, |’аі ёсгіі Іез Магіугз, Іез АЪепсёга&ез, ГІііпёгаіге еі Моізе, аи
ріесі де сез агЬгез, ]е реі&піз Віапса, сЪапІаі Сутодосёе, іпѵепіаі
Ѵеііеда» (изъ «Метоігез сі’Оиіге-ТотЬе» Шатобріана).
,,ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ"
Ивд. т-ва „МІРЪ*!
— 129 —
во второй части «Начезов ъ»,—этотъ приговоръ былъ въ одно и то же
время причиной его мученій и вдохновителемъ его генія. Одно появленіе
Рене сѣяло повсюду смуты: страсти исходили отъ него, но не захваты-
вали его: Рене былъ лишнимъ бременемъ на землѣ, которая нехотя (зіс!)
носила его». Ища «невѣдомаго блага», Рене не только страдаетъ самъ,
но и заставляетъ страдать тѣхъ, кто его любитъ. Женщины, при встрѣчѣ
съ нимъ, точно поражены молніей (соир бе Тоисіге), влюбляются въ него
до безумія. Но Рене любитъ только одну свою грезу. Когда онъ
встрѣчаетъ женщину, ему сперва кажется, что онъ нашелъ воплощеніе
своего идеала, но вскорѣ миражъ разсѣивается, и онъ испытываетъ разо-
чарованіе, ощущаетъ пресыщеніе и скуку. Женщина, полюбившая его,
обречена на то, чтобы стать «жертвой»: послѣ встрѣчи съ Рене она
будетъ томиться всю жизнь и не сможетъ уже полюбить другого
человѣка.
Такое представленіе о любви было внушено Шатобріану какъ ли-
тературной традиціей, такъ и традиціями того общества, къ которому
онъ принадлежалъ.
Общество эпохи Просвѣщенія видѣло въ любви источникъ чувствен-
наго наслажденія. Любовь превратилась въ спортъ, въ борьбу между
мужчиной и женщиной. Литература того времени прославляетъ «поко-
рителя сердецъ», «неотразимаго» соблазнителя, который остроуменъ,
находчивъ и глубоко безнравственъ. Ему мало покорить сердце женщины:
онъ находитъ особенное наслажденіе въ томъ, чтобы ее унизить, причи-
нить ей моральное страданіе. Въ XVIII столѣтіи Донъ Жуанъ пре-
вращается въ «Развратника» (1е Коиё), который утонченно золъ и тще-
славенъ. Ловеласъ Ричардсона—виртуозъ разврата. Главный двигатель
всѣхъ его поступковъ—тщеславіе. Когда задѣто его самолюбіе, онъ не
знаетъ пощады.
Типъ «ловеласа» вызвалъ во Франціи рядъ подражаній, изъ нихъ
наиболѣе удачнымъ былъ Вальмонъ въ романѣ Шодерло де-Лакло
«Опасныя связи». «Порочный человѣкъ» сталъ «властителемъ
сердецъ». Ему вѣдомы всѣ тайны женской души: онъ знаетъ, какъ посте-
пенно возбудить въ женщинѣ любопытство, вожделѣніе, страсть. Таковы
черты «соблазнителя» въ литературѣ и въ жизни общества XVIII сто-
лѣтія.
Сентименталисты, а впослѣдствіи романтики также превратили
«высшую личность» въ покорителя сердецъ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ они внесли
въ этотъ типъ значительныя измѣненія. Холодная, разсудочная любов-
ная «стратегія» «соблазнителя» XVIII столѣтія плохо мирилась съ
представленіемъ о страсти «стихійной», страсти «пожирающей», которую
прославляли послѣдователи Руссо. «Покоритель сердецъ», ставъ «выс-
шей натурой», побѣждаетъ женщинъ однимъ лишь обаяніемъ своей лич-
ности. Онъ—«человѣкъ рока» (Ьотше Таіаі), предъ его чарами не можетъ
устоять ни одно женское сердце. Но, плѣняя женщинъ, «человѣкъ рока»
не можетъ отвѣчать имъ взаимностью. Онъ «искатель идеала», который,
подобно Донъ Жуану Алексѣя Толстого заявляетъ, что:
— 130 —
«Я міръ иной хотѣлъ соорудить
Свѣтлѣй и краше видимаго міра.
Мнѣ говорило внутреннее чувство,
Что въ женскомъ сердцѣ я его найду.
И я искалъ....»
Но всѣ поиски его остались тщетными. Такимъ «человѣкомъ рока» является
также и Рене. Въ его жилахъ течетъ кровь Вальмона и Донъ Жуана.
Для Рене мало обладать женщиной, ему нужно «воспламенить всю ея
душу», навсегда завладѣть ея сердцемъ, лишить ее возможности полю-
бить другого человѣка. «Я прижималъ васъ ко груди своей среди пустыни,
въ бурю и грозу», пишетъ Рене Целутѣ: «Когда я переносилъ васъ черезъ
потокъ, мнѣ хотѣлось пронзить вамъ сердце кинжаломъ, чтобы пригвоз-
дить счастье ко груди вашей и наказать себя за то, что я вамъ это счастье
далъ... Для васъ не существуетъ болѣе иллюзій, опьяненій, бреда: я
все у тебя взялъ, давъ тебѣ все, или, вѣрнѣе, не давъ тебѣ ничего, такъ
какъ неизлѣчимая печаль была въ душѣ моей».
Не одинъ только молодой Шатобріанъ чувствовалъ себя «лишнимъ
человѣкомъ», не находящимъ примѣненія своимъ способностямъ—такое
душевное состояніе испытывали и нѣкоторые изъ его сверстниковъ:
Сенанкуръ, Бенжамэнъ Констанъ и другіе представители тогдашняго
«молодого поколѣнія» также мнятъ себя «высшими натурами», также
ощущаютъ «моральное одиночество».
«Я изучалъ все то, чего такъ страстно жаждутъ люди разныхъ странъ,—
пишетъ Сенанкуръ въ своихъ „М ечтаніяхъ о первобыт-
ной природѣ человѣка" (1798),—и не нашелъ ничего такого,
къ чему я не былъ бы равнодушенъ... Я пришелъ къ тому выводу, что
все, даже слава и наслажденіе—суета. Я почувствовалъ, что жизнь
моя не нужна мнѣ». Герой его романа «О б е р м а н н ъ» так-
же одинокъ среди людей, какъ Рене. Онъ пришелъ къ тому выводу,
что каждый человѣкъ представляетъ собой тайну для всѣхъ прочихъ
людей. Любой изъ насъ похожъ на глухого, который смотритъ на про-
хожихъ: онъ видитъ ихъ движенія, но не слышитъ ихъ рѣчей, не знаетъ,
что волнуетъ ихъ. Предъ нами проходятъ не люди, а тѣни: жизнь—
сплошная фантасмагорія. «Все, что входитъ въ составъ того непознавае-
маго міра, въ которомъ мы живемъ, гнететъ мой духъ», говоритъ Обер-
маннъ: «Тщетно мы ищемъ правды и хотимъ творить добро... Тщетно
мы спрашиваемъ у природы, чѣмъ мы должны быть и что должны дѣлать...
Наши вопросы остаются безъ отвѣта, наши высокіе помыслы и благо-
родные порывы кажутся намъ ненужными».
Оберманнъ вѣритъ, что литература должна вести человѣчество къ
прогрессу. Но выполнить свою миссію она можетъ только въ далекомъ
будущемъ. А пока лучшее, что можетъ сдѣлать писатель, это высказать
всѣ свои идеи и чувства въ одной или въ двухъ книжкахъ, а затѣмъ
забыть обо всемъ мірѣ.
Такимъ же скучающимъ «лишнимъ человѣкомъ», какъ Сенанкуръ,
былъ въ юности и Бенжамэнъ Констанъ. «Съ сердцемъ прежде-
— 131 —
временно увядшимъ, съ умомъ разочарованнымъ,—говоритъ одинъ фран-
цузскій критикъ,—Бенжамэнъ Констанъ искалъ въ моральныхъ конвуль-
сіяхъ такихъ ощущеній, которыя бы замѣнили ему страсть». Швейцарецъ
по происхожденію (онъ родился въ Лозаннѣ, въ 1767 г.), Констанъ въ
молодости своей былъ космополитомъ-авантюристомъ. Онъ скитается
по Германіи, посѣщаетъ Англію, живетъ нѣкоторое время въ Парижѣ,
берется за всевозможныя предпріятія, не доводитъ ни одного изъ нихъ
до конца, предается кутежамъ, карточной игрѣ, дерется на дуэли и. т. п.
Бенжамэнъ Констанъ неоднократно выступалъ и какъ публицистъ.
Онъ восторженно привѣтствовалъ великую революцію, такъ какъ на-
дѣялся, что крушеніе стараго режима будетъ способствовать эманци-
паціи личности. Бенжамэнъ Констанъ—крайній индивидуалистъ, этимъ
объясняются его постоянные переходы изъ одного политическаго лагеря
въ другой. Его либерализмъ сводился къ отстаиванью правъ личности
отъ посягательствъ со стороны правительственной власти, какова бы
ни была эта власть. Въ 1814 году Констану казалось, что реставрація
Бурбоновъ, освободивъ Францію отъ военнаго деспотизма Наполеона,
будетъ благопріятствовать свободному развитію личности. Разочаро-
вавшись въ Бурбонахъ, Констанъ сближается съ Наполеономъ во время
«ста дней», удаляется въ Брюссель послѣ битвы при Ватерлоо, затѣмъ
возвращается во Францію, становится главой оппозиціи, потомъ сбли-
жается съ Орлеанами и почти тотчасъ же расходится съ ними. Эти ко-
лебанія и быстрые переходы отъ одного увлеченія къ другому не поки-
дали Бенжамэна Констана до самой его смерти, послѣдовавшей въ
1830 году.
Главной заботой Констана была любовь. У него любовь—чувство
болѣзненное, бурный порывъ, прихоть, которая слѣпо ищетъ себѣ объ-
екта. Какъ только Констану удается добиться взаимности, любовь те-
ряетъ для него все свое обаяніе. «Мое сердце испытываетъ пресыщеніе
ко всему, что ему доступно, и страстно желаетъ того, что ему не дается»,
пишетъ онъ въ своемъ дневникѣ. Всѣ женщины, съ которыми онъ схо-
дился,—г-жа де-Шаррьеръ, г-жа Сталь и другія—были его «жертвами».
Констанъ искусно разжигалъ въ нихъ страсть и затѣмъ либо бросалъ
ихъ, послѣ болѣе или менѣе продолжительной связи (какъ, напр.,г-жу
де-Шаррьеръ), либо мучилъ въ теченіе долгихъ лѣтъ, расходился и опять
сходился съ ними (такъ было, напр., съ г-жею Сталь).
Герой его романа «А д о л ь ф ъ» такой же «авантюристъ страсти»,
какъ самъ Бенжамэнъ Констанъ. Этотъ романъ былъ написанъ между
1805 и 1806 годами, но появился въ печати только въ 1816 году. Адольфъ
всецѣло занятъ собой, анализируетъ каждое свое чувство и настрое-
ніе, мечтаетъ о славѣ. У него блестящія способности, но онъ безхаракте-
ренъ, нерѣшителенъ и проводитъ жизнь въ праздности. Вмѣсто того,
чтобы дѣйствовать, онъ разглагольствуетъ, то упрекаетъ себя въ отсут-
ствіи воли, то утѣшается мыслію, что «нѣтъ такой цѣли, которая стоила
бы того, чтобы мы къ ней стремились». Нѣкоторое развлеченіе можетъ
доставить ему только любовь. Для него любовь прежде всего вопросъ
— 132 —
самолюбія. Адольфъ страстно желаетъ любви Эленоры, пока она не
дается ему, но какъ только Эленора отвѣчаетъ ему взаимностью, Адольфъ
испытываетъ разочарованіе, скучаетъ, терзаетъ свою любовницу, тер-
зается самъ и все же не рѣшается порвать свою связь съ Эленорой, пока
не доводитъ свою «жертву» до полнаго нервнаго разстройства.
Изъ трехъ разсмотрѣнныхъ нами «исповѣдей»: «Р е н е», «Обер-
манна» и «Адольфа» первая безспорно самая поэтичная. Но
зато она гораздо менѣе реальна, и, пожалуй, менѣе искренна, чѣмъ
двѣ послѣднія. Рене не чужда рисовка своей тоской, своими терзаніями.
Чувствуется, что Шатобріанъ, даже въ самый мрачный періодъ своей
жизни, вовсе не такъ безнадежно боленъ тѣмъ «тайнымъ недугомъ»,
который онъ описываетъ. И дѣйствительно: когда обстоятельства измѣ-
нились и Шатобріанъ получилъ возможность примѣнить свои блестящія
способности, въ немъ проснулась и жажда дѣятельности и жажда славы.
Ликвидировавъ свое прошлое въ «О п ы т ѣ», «Н а ч е з а х ъ» и
«Р е н е», Шатобріанъ рѣшилъ вступить на новый путь, на путь борьбы
литературной и общественной.
III.
Шатобріанъ такъ описываетъ душевный переломъ, который произо-
шелъ съ нимъ вскорѣ послѣ напечатанія «О п ы т а». Въ іюлѣ 1798 года
онъ получилъ письмо отъ своей сестры Юліи, въ которомъ она сообщала
ему о смерти ихъ матери. Когда письмо дошло до Шатобріана, Юліи
уже не было въ живыхъ. Сестра писала ему, что послѣднія минуты ихъ
матери были отравлены мыслію, что ея сынъ безбожникъ, послѣдова-
тель философовъ-атеистовъ. «Эти два голоса, исшедшіе изъ гроба, го-
воритъ Шатобріанъ, поразили меня. Я сталъ христіаниномъ, я запла-
калъ и увѣровалъ».
Нѣкоторые изъ современниковъ Шатобріана и позднѣйшихъ его
критиковъ высказывали сомнѣніе насчетъ искренности его обращенія.
Рѣшить такого рода вопросъ очень трудно, онъ до сихъ поръ остается
открытымъ.
Шатобріанъ далѣе сообщаетъ намъ, что, желая искупить свои преж-
нія заблужденія, онъ рѣшилъ написать апологію христіанства и съ
лихорадочной поспѣшностью принялся за работу. Въ концѣ августа
1799 года была закончена первая часть его книги, которую онъ оза-
главилъ: «О христіанской религіи и ея отношеніи
къ морали и изящнымъ искусствамъ». Весной слѣ-
дующаго года Шатобріанъ переѣхалъ въ Парижъ и здѣсь продолжалъ
работать надъ своимъ трактатомъ.
За тѣ годы, которые Шатобріанъ провелъ внѣ Франціи, въ обще-
ственныхъ, философскихъ и эстетическихъ взглядахъ его соотечествен-
никовъ произошелъ рѣзкій переломъ. Великая революція явилась
какъ бы повѣркой блестящихъ теорій экономистовъ, соціологовъ и фи-
лософовъ XVIII столѣтія. Въ результатѣ получился просчетъ, горькое
133 —
разочарованіе во всемъ томъ, во что такъ долго и такъ горячо вѣрили.
Многіе спрашивали себя, къ чему привели провозглашенія правъ чело-
вѣка, суверенитета народа, свободы, равенства и братства? Неужели
столько крови было пролито на.эшафотахъ и на поляхъ сраженій,
чтобы, въ концѣ концовъ, водворился режимъ Директоріи? Режимъ
этотъ сильно напоминалъ правленіе Робеспьера. Свобода прессы су-
ществовала только на бумагѣ; въ тѣхъ городахъ и областяхъ, гдѣ
сказывалось недовольство правительствомъ, было введено военное поло-
женіе. Чтобы подавить оппозицію, республиканское правительство зна-
менитымъ декретомъ 22-го флореаля объявило недѣйствительными вы-
боры въ 49 департаментахъ. На захваченныя французскими войсками
провинціи Голландіи, Бельгіи, Германіи, Италіи была наложена
контрибуція въ два милліарда франковъ. Въ свое оправданіе Дирек-
торія не могла даже похвалиться военными успѣхами, ради которыхъ
французы всегда охотно прощаютъ своему правительству всѣ его про-
махи. Нельсонъ разгромилъ французскую эскадру при Абукирѣ, въ завое-
ванныхъ областяхъ постоянно происходили возстанія. Побѣды Суворова
принудили французскія войска очистить Италію: самой территоріи рес-
публики грозила опасность нашествія русскихъ и австрійцевъ. Члены
Директоріи Сьейесъ и Баррасъ, чувствуя, что республиканскому ре-
жиму приходитъ конецъ, думали только о томъ, какъ бы подороже про-
дать себя врагамъ республики. Всѣ партіи желали паденія Директоріи
хотя бы цѣной водворенія военной диктатуры. Переворотъ 18-го брюмера
былъ встрѣченъ восторгомъ почти единодушнымъ. Шатобріанъ, въ преди-
словіи къ первому изданію своего трактата, назвалъ Наполеона могучимъ
вождемъ, спасшимъ Францію отъ гибели, и сравнивалъ его съ Киромъ.
Въ ту пору Бонапарта привѣтствовали не только роялисты, но и пред-
ставители всѣхъ партій.
Въ первыхъ годахъ XIX вѣка французское общество переживало
кризисъ не только политическій, но и моральный. Зто общество не поняло
значенія совершившагося соціальнаго переворота, не предугадало его
великихъ послѣдствій: въ революціи оно видѣло только страшное мате-
ріальное бѣдствіе и виновниками его считало философовъ эпохи Просвѣ-
щенія. «Философія XVIII вѣка,—говоритъ Ла-Гарпъ въ своемъ «Л и-
ц е ѣ»,—соединила въ себѣ всѣ нелѣпости, на какія только способенъ
человѣческій разумъ: вотъ почему дѣтищемъ ея была революція, соеди-
нявшая въ себѣ всѣ преступленія и всѣ бѣдствія, какимъ только можетъ
подвергаться человѣчество». Руссо, по мнѣнію Ла-Гарпа,—«самозванный
мученикъ за правду» и «вредный шарлатанъ». Другой популярный кри-
тикъ того времени, Жоффруа, считаетъ Вольтера и его послѣдователей
«опасными болтунами», «врагами общества» и т. п. Вокругъ Жоффруа и
Ла-Гарпа группируются другіе представители реакціи. Въ «Дебатахъ»
(основ. въ 1789 году), въ «Меркуріи» сотрудничаютъ Ла-Гарпъ,
Бональдъ, Дюссо, Фелезъ, Фьеве, а также близкіе друзья Шатобріана—
Фонтанъ и Гено де-Мюсси. Всѣ они ведутъ ожесточенную борьбу съ
послѣдними представителями просвѣтительной философіи XVIII сто-
134 —
лѣтія, къ числу которыхъ принадлежатъ Морле, Редереръ, Сюаръ,
Жозефъ Шенье и г-жа Сталь.
Въ рукахъ «философовъ» были «Декада», и «П а р и ж с к і й
Журналъ».
Возставая противъ религіознаго скептицизма эпохи Просвѣщенія,
французская интеллигенція въ первыхъ годахъ XIX столѣтія еще не
выработала стройнаго, философски обоснованнаго религіознаго міросо-
зерцанія.
Въ пору революціи общая масса народонаселенія Франціи, въ осо-
бенности жители деревень и мѣстечекъ, отнеслись несочувственно къ
закрытію церквей и тайно продолжали исповѣдывать религію своихъ
отцовъ. Крестьяне западныхъ провинцій, «шуаны», «вандейцы» не огра--
ничились этимъ и отстаивали свою вѣру съ оружіемъ въ рукахъ. Рели-
гіозный скептицизмъ коснулся лишь части городского пролетаріата,
буржуазіи и высшихъ классовъ общества. И даже у представителей
этихъ общественныхъ группъ религіозный скептицизмъ не былъ очень
глубокимъ. Отвергая католицизмъ, большинство скептиковъ конца
XVIII столѣтія все же испытывали потребность замѣнить его другой
религіей: они восприняли туманный деизмъ Вольтера, исповѣдывали
«религію природы», поклонялись «Высшему Существу» и т. п.
Послѣ страшныхъ нравственныхъ потрясеній, которыя испытало
общество въ пору Террора, представители французской интеллигенціи
ощущаютъ смутную жажду вѣры. Но эта религіозность не имѣла ни-
чего общаго ни съ пламенной вѣрой среднихъ вѣковъ ни съ строго
обоснованнымъ католицизмомъ Паскаля, Бурдалу, Боссюэ и другихъ
великихъ религіозныхъ мыслителей вѣка Людовика XIV. Недаромъ
въ теченіе всего XVIII столѣтія воспитаніе французскаго юношества
находилось въ рукахъ іезуитовъ. У іезуитовъ католицизмъ превратился
въ свѣтскую религію съ моралью не очень строгой, съ блестяще обста-
вленной внѣшней обрядностью. Благодаря іезуитамъ французское ин-
теллигентное общество . привыкло смотрѣть на религію, какъ на
источникъ эстетическихъ эмоцій. Въ своихъ проповѣдяхъ и сочиненіяхъ
іезуиты XVIII столѣтія заботятся не столько о томъ, чтобы доказать
непреложность христіанскихъ догматовъ, сколько о томъ, чтобы дать
почувствовать своимъ слушателямъ или читателямъ, какъ поэтично хри-
стіанское ученіе и сколько въ немъ трогательнаго. Къ такому эсте-
тическому и сентиментальному христіанству и вернулись высшіе классы
французскаго общества въ началѣ XIX столѣтія.
Новое религіозное настроеніе породило въ литературѣ особое теченіе.
Поэты и романисты сентиментальной школы описываютъ христіанскіе
обряды, паломничаютъ на кладбища, пересказываютъ средневѣковыя
легенды. Въ романахъ, драмахъ, эпопеяхъ послѣднихъ годовъ XVIII
и первыхъ годовъ XIX столѣтія фигурируютъ тампліеры, благоче-
стивые отшельники, христіанскіе подвижники, крестоносцы и т. п. На
Библію смотрятъ, какъ на геніальное поэтическое произведеніе. Ла-Гарпъ
принимается за «Апологію христіанской религіи», окон-
— 135 —
чить которую помѣшала ему смерть. Одновременно съ Ла-Гарпомъ, Бал-
ланшъ собирался написать трактатъ <<О поэтическихъ красо-
тахъ христіанства», о чемъ возвѣстили газеты и журналы.
Книга Балланша не появилась въ печати только потому, что его преду-
предилъ Шатобріанъ, обработавъ тотъ же сюжетъ въ «Д у х ѣ хри-
стіанства».
Таковы были общественные, религіозные и эстетическіе взгляды,
которые господствовали во французскомъ обществѣ въ ту пору, когда
Шатобріанъ вернулся на родину.
Имя Шатобріана не было вычеркнуто изъ списка эмигрантовъ, и онъ
былъ вынужденъ скрываться подъ вымышленнымъ именемъ швейцарца
Ла-Санья. Когда прошли черные дни Террора, образованное парижское
общество вернулось къ своимъ прежнимъ привычкамъ. Открылись салоны
литературные и политическіе, возникли многочисленные кружки. Фон-
танъ ввелъ Шатобріана въ одинъ изъ такихъ кружковъ, который соби-
рался у г-жи де-Бомонъ. Постоянными посѣтителями ея салона, кромѣ
Фонтана, были Жуберъ, Бональдъ, Шенедолле и Гено де-Мюсси. Изрѣдка
наѣзжали двѣ пріятельницы г-жи де-Бомонъ—г-жа Сталь и баронесса
Крюднеръ.
Полина д е-Б омонъ, урожденная графиня де-Монморэнъ, бы-
ла одной изъ самыхъ замѣчательныхъ женщинъ своего времени. Она
получила блестящее образованіе, съ юныхъ лѣтъ вращалась среди тѣхъ
высококультурныхъ людей конца XVIII столѣтія, которымъ дали харак-
терное прозвище: «послѣдніе элли-
ны». Она была знакома съ Альфіери,
съ Бомарше, дружна съ Андреемъ
Шенье, знала на память стихотво-
ренія этого послѣдняго—«М и р т о»,
«Ю ную Тарентинянку»,
«Н е э р у» и отрывокъ: «Ко мнѣ,
младой Хромисъ, смотри, какъ я
прекрасна»... и т. д. Въ дни своей
юности Полина де-Бомонъ увлека-
лась сочиненіями Дидро и Воль-
тера. Жизнь ея сложилась крайне
неудачно: г-жа де-Бомонъ развелась
съ мужемъ; въ пору революціи ея
отецъ, бывшій министръ Людо-
вика XVI, былъ убитъ толпой ре-
волюціонеровъ, всѣ ея близкіе по-
гибли на эшафотѣ. Хрупкая, крайне
Полина де-Бомонъ.
впечатлительная, она очаровывала
всѣхъ, кто ее зналъ, своимъ умомъ и сердечностью. Полина де-Бо-
монъ была на два года моложе Шатобріана. Страшныя бѣдствія, испы-
танныя ею въ пору Террора, наложили на нее отпечатокъ тихой
грусти: среди блестящихъ, жизнерадостныхъ представителей париж-
136 —
скаго «свѣта» эпохи Директоріи и Консульства она казалась случай-
ной гостьей: друзья прозвали ее «Ласточкой». Авторъ «Рене» очаро-
валъ ее съ первой встрѣчи. Она полюбила его любовью глубокой и
самоотверженной: несмотря на частыя измѣны Шатобріана, она любила
его до самой своей смерти (1803 г.).
Г-жа де-Бомонъ оказала сильное вліяніе на Шатобріана. Она вну-
шила ему любовь къ идилліямъ въ античномъ духѣ, познакомила его съ
произведеніями Андрея Шенье, въ ту пору почти никому неизвѣстными.
Тѣми цитатами изъ Шенье, которыя приведены въ концѣ «Духа хри-
стіанства», Шатобріанъ обязанъ г-жѣ де-Бомонъ. Самымъ близ-
кимъ другомъ «Ласточки» былъ Жуберъ.
Іосифъ Жуберъ (1754—1824) одинъ изъ тѣхъ образованныхъ
людей, посвящавшихъ всю свою жизнь чтенію книгъ и размышленію
надъ прочитаннымъ, которыхъ было такъ много въ пору Просвѣщенія.
Въ юности своей онъ былъ знакомъ съ Мармонтелемъ, Ла-Гарпомъ,
д'Аламберомъ, близко сошелся съ Дидро. Юристъ по профессіи, Жуберъ
былъ избранъ судьей въ своемъ родномъ городѣ Монтиньякѣ. Въ пору
революціи онъ отказался отъ должности, поселился въ деревнѣ и про-
водилъ все время за чтеніемъ книгъ. Когда въ Парижѣ былъ открыть
университетъ (1808), Наполеонъ назначилъ ректоромъ Фонтана, который
взялъ себѣ въ помощники Бональда и Жубера. По своимъ обществен-
нымъ воззрѣніямъ, Жуберъ былъ умѣреннымъ роялистомъ, сторон-
никомъ конституціонной монархіи, опирающейся на традиціи прошлаго.
По складу ума Жуберъ—филсссфъ и моралистъ: онъ до тонкости
изучилъ творенія Платона, Аристотеля и Плутарха. Въ ту пору, когда
имя Канта было еще почти неизвѣстно во Франціи, Жуберъ проштуди-
ровалъ «Критику чистаго разума» и писалъ г-жѣ де-Бомонъ,
что «этотъ страшный Кантъ произведетъ міровой переворотъ».
Жуберъ писалъ очень мало и почти ничего не печаталъ; ему припи-
сываютъ нѣсколько статей и историческихъ этюдовъ, вышедшихъ подъ
разными псевдонимами. Послѣ смерти Жубера, Шатобріанъ собралъ
его афоризмы и мысли и издалъ ихъ въ 1842 году. «М ы с л и» Жубера
завершаютъ собою ту длинную серію сборниковъ «Максимъ» и афо-
ризмовъ, въ которую входятъ «М а к с и м ы» Ларошфуко, «М ы с л и»
Паскаля и Вовенарга. Жуберъ идеалистъ чистѣйшей воды, послѣдователь
Платона: «мой духъ любитъ носиться въ широкихъ пространствахъ и
нѣжиться въ потокахъ свѣта», пишетъ Жуберъ: «Я—атомъ, который но-
сится въ солнечномъ лучѣ». Онъ полагалъ, что существуетъ вѣчный,
неизмѣнный идеалъ правды, красоты и нравственнаго совершенства,
къ которому человѣкъ вѣчно стремится, но не можетъ осуществить. Въ
этой вѣчной жаждѣ идеала заключается весь трагизмъ и все величіе
человѣческой жизни.
По своимъ эстетическимъ взглядамъ Жуберъ—классикъ, но класси-
цизмъ его иной, чѣмъ у послѣдователей Буало и Ла-Гарпа. Восхищаясь
твореніями Софокла, Гомера и Виргилія, Жуберъ—противникъ
подражанія древнимъ: художникъ, по его мнѣнію, долженъ выражать
^Сѵ(^і/|иД
Д*Ѵ) (мл
Моо^л*'ѵ\ ч Ы •
ГІиА^ Шмл ^Ілллг^
ДѴмЧлНі^аѵ^Г
АЬаііл /Ѵ^ѵ
^і|М
/У'мѵнѴѵѵіі /ІпД^5 (^/І^іІЛѵХ
^ ^ѵѵ/^ал^^і АплЬ Я(|ѵѵяипЬ Л/ѵ%ц7г
{д ^Гам < 0 V
ІІЬЖА
^\ллІ ®\. Лу \л/1л \^'іл < у!
/фѵйШ
V 7 /-
। Лл^’і ^*лЯА
1Гл^ Мі'Лмл^ /Л
(мЛ^
Факсимиле письма Шатобріана къ де-Мэстру отъ 6 сентября 1817 г.
«ИСТОРІЯ западной литературы».
Изд. т-ва «МІРЪ».
137 —
въ своихъ твореніяхъ свои индивидуальныя чувства и выработать ориги-
нальный стиль. Жуберъ относится крайне отрицательно къ тѣмъ лите-
ратурнымъ рецептамъ и правиламъ, которымъ слѣдовали французскіе
классики-упадочники конца XVIII столѣтія. Онъ совершенно свобо-
денъ отъ предразсудка, будто только во Франціи можетъ культиви-
роваться «изящный вкусъ» (Іе Ьоп дои*). Жуберъ, поклонникъ англій-
скихъ и нѣмецкихъ писателей, знакомъ съ сочиненіями Ричардсона,
Стерна, Шекспира, Гесснера, Клопштока.
Когда Шатобріанъ писалъ свой трактатъ о «Духѣ х р и с т і а н-
€ тв а», онъ прочитывалъ каждый новый отрывокъ Жуберу, который
не разъ заставлялъ своего друга передѣлывать цѣлыя главы. По со-
вѣту Жубера Шатобріанъ заново обработалъ всю первую часть своего
трактата, написанную въ Лондонѣ. Жуберъ внушилъ Шатобріану мысль
сопоставить моральные типы, созданные древними писателями, съ мо-
ральными типами, созданными христіанскими поэтами, чтобы дока-
зать превосходство христіанской морали надъ античной. Наконецъ,
благодаря Жуберу, Шатобріанъ выработалъ себѣ новый стиль. По срав-
ненію съ «О п ы т о м ъ» трактатъ о «Духѣ христіанства»
гораздо меньше загроможденъ напыщенными образами и «гомеровскими»
сравненіями.
Чтобы подготовить успѣхъ «Духа христіанства», Шато-
бріанъ и его друзья рѣшили сперва возвѣстить объ этомъ сочиненіи въ
печати. Когда вышло второе изданіе книги г-жи Сталь «О литера-
турѣ», Фонтанъ помѣстилъ въ журналѣ «Меркурій» статью, въ
которой высмѣивалъ ученіе о прогрессивномъ совершенствованіи чело-
вѣчества. Статья заканчивалась слѣдующей замѣткой: «я собирался
отдать эту статью въ наборъ, какъ вдругъ мнѣ попалась книга, которая
вскорѣ будетъ напечатана; книга эта озаглавлена «О моральныхъ
и п-оэтическихъ красотахъ христіанской рели-
г і и». Мы вскорѣ познакомимъ публику съ нѣкоторыми отрывками
этого сочиненія, авторъ котораго разсматриваетъ тѣ же вопросы, что и
г-жа Сталь, но только съ новой тючки зрѣнія». Вскорѣ затѣмъ въ томъ
же журналѣ было напечатано письмо Шатобріана къ Фонтану. Шато-
бріанъ рѣзко нападалъ на книгу г-жи Сталь. «Вамъ, конечно, извѣстно,
писалъ онъ, что мой пунктъ помѣшательства заключается въ томъ, что я
всюду вижу Іисуса Христа, гдѣ г-жа Сталь видитъ прогрессивное совер-
шенствованіе человѣчества». Шатобріанъ высказываетъ недоумѣніе по
поводу того, что г-жа Сталь не указала на конфликтъ страсти съ рели-
гіознымъ чувствомъ. Въ книгѣ «О литературѣ», по мнѣнію Шатобріана,
чувство заглушено рефлексомъ. «Вы, повидимому, несчастны,—'Говоритъ
Шатобріанъ, обращаясь къ г-жѣ Сталь,—и вы хотите заполнить свою
душевную пустоту философіей. Но развѣ можно заполнить пустоту—
пустотой?» Статья подписана: авторъ «Духа христіанства».
Полемика Фонтана и Шатобріана съ г-жей Сталь была столкнове-
ніемъ двухъ противоположныхъ міросозерцаній. Въ міросозерцаніи г-жи
Сталь слились вмѣстѣ ученіе Руссо и теоріи такъ называемыхъ идеоло-
Исторія западной литературы.
— 138 —
говъ. Такъ же, какъ Руссо, г-жа Сталь вѣритъ въ доброту человѣческой
природы, во всемогущество страсти. Такъ же, какъ Руссо, она признаетъ
«естественное право». Общественные предразсудки, обычаи, законы,
учрежденія, она считаетъ зломъ* они мѣшаютъ самоопредѣленію лич-
ности, стѣсняютъ «естественныя влеченія» человѣка, не даютъ ему насла-
диться счастьемъ. Но въ то время какъ Руссо призывалъ личность къ
опрощенію и самымъ счастливымъ существомъ считалъ «человѣка при-
митивнаго», г-жа Сталь, подобно Кондорсэ, Дестутту де-Траси и дру-
гимъ идеологамъ, вѣритъ во всемогущество разума, въ прогрессъ. Чело-
вѣчество будетъ совершенствоваться, станетъ болѣе просвѣщеннымъ и
постепенно откажется отъ всего того, что препятствуетъ развитію лич-
ности. Задача философа, поэта, романиста, по мнѣнію г-жи Сталь, со-
стоитъ въ томъ, чтобы подготовить этотъ переворотъ. Философія должна
перевоспитать общество, внушить ему любовь ко всему, что разумно
и справедливо; литература должна яркими красками изобразить всѣ
тѣ испытанія, всѣ тѣ мученія, которымъ подвергается развитая личность,
борясь съ вѣковыми предразсудками.
И Шатобріанъ началъ съ поклоненія Руссо. Но, какъ мы видѣли,
уже въ ту пору, когда писались «Н а ч е з ы», онъ разочаровался въ
теоріяхъ своего учителя. Познакомившись (преимущественно по книгамъ)
съ бытомъ «примитивнаго человѣка», онъ убѣдился, что человѣческая
природа несовершенна, что человѣкъ былъ, есть и будетъ жалкимъ игра-
лищемъ своихъ страстей. Обуздать эти страсти можетъ не философія,
а религія. Не разумъ ведетъ человѣчество къ нравственному совершен-
ству, а познаніе божественной истины. Задача художника и состоитъ
въ томъ, чтобы изобразить ту страшную драму, которую порождаетъ
въ душѣ человѣческой конфликтъ между религіознымъ чувствомъ и дру-
гими страстями.
Какъ подтвержденіе своей теоріи, Шатобріанъ напечаталъ повѣсть
«А т а л а». По замыслу Шатобріана эта повѣсть должна была слу-
жить какъ бы повѣркой утвержденія Руссо, будто человѣкъ, живущій
въ «естественномъ состояніи», наслаждается безмятежнымъ счастьемъ.
Шатобріанъ пишетъ исторію любви двухъ наивныхъ дикарей: Атала и
Шактасъ живутъ въ такой обстановкѣ, которую Руссо считалъ благо-
пріятной для того, чтобы человѣкъ могъ отдаться своимъ «естественнымъ
влеченіямъ». Ни герой ни героиня повѣсти не «развращены культу-
рой». Шактасъ—дикарь «сынъ Уталиси, внукъ Миску, которые сняли
болѣе ста скальповъ у храбрѣйшихъ мускогульговъ», Атала—дочь
европейца и индіанки, выросла среди дикарей. Атала и Шактасъ не
знаютъ тѣхъ условностей, свободны отъ тѣхъ предразсудковъ, съ кото-
рыми приходится считаться цивилизованному человѣку. Имъ даже не
приходится подчиняться примитивнымъ обычаямъ дикарей: Атала и
Шактасъ бѣжали вмѣстѣ въ дремучіе лѣса. А между тѣмъ двумъ влюблен-
нымъ не дано насладиться счастьемъ. Атала—христіанка: ея мать дала
обѣтъ, что Атала всю жизнь останется дѣвственницей. Молодая дикар-
ка убѣждена, что если она нарушитъ этотъ обѣтъ, то ея мать будетъ
139 —
обречена на вѣчныя муки. Чувствуя, что она не можетъ болѣе проти-
виться ласкамъ Шактаса, Атала отравляется. Шактасъ въ отчаяніи
проклинаетъ ту религію, которая погубила его возлюбленную, но
миссіонеръ-пустынникъ, отецъ Обри, просвѣщаетъ его: пораженный ве-
личіемъ Христова ученія, Шактасъ даетъ обѣтъ принять крещеніе.
Таковъ планъ, который начерталъ себѣ Шатобріанъ, когда задумалъ
писать «А т а л а». Но по мѣрѣ того, какъ писалась эта повѣсть, Шато-
бріанъ не могъ удержаться отъ того, чтобы не надѣлить Шактаса своими
собственными чертами, чтобы не навязать ему своихъ собственныхъ
мыслей и чувствъ. Исповѣдь Шактаса превратилась въ исповѣдь самого
Шатобріана, а исторія любви Атала явилась варіантомъ исторіи любви
Амели къ Рене.
Правда, Шатобріанъ очень хотѣлъ, чтобы герой и героиня его по-
вѣсти вышли настоящими, всамдѣлишными дикарями. Какъ это сдѣ-
лаетъ впослѣдствіи Фениморъ Куперъ, Шатобріанъ пытается воспроиз-
вести образную рѣчь американскихъ индѣйцевъ. Вмѣсто того, чтобы
сказать: «въ маѣ мнѣ исполнится 73 года», Шактасъ выражается такъ:
«въ ближайшій мѣсяцъ цвѣтовъ исполнится семь разъ по десяти зимъ
и еще три зимы съ тѣхъ поръ, какъ мать родила меня на свѣтъ», вмѣсто:
«мы не могли говорить отъ избытка чувствъ»—«геніи любви похитили
наши рѣчи». Когда вождь мускогульговъ совѣтуетъ сжечь живьемъ
Шактаса, одна дикарка такъ выражаетъ свое одобреніе: «отецъ мой Орелъ,
у тебя разумъ лисицы и мудрая осмотрительность черепахи. Я хочу
шлифовать вмѣстѣ съ тобою цѣпь дружбы: мы насадимъ вмѣстѣ древо
мира».
Но такого внѣшняго экзотизма недостаточно, чтобы создать пра-
вдивый «образъ примитивнаго человѣка». По своему психическому складу
и умственному развитію Шактасъ—европеецъ конца XVIII столѣтія.
Онъ такой же «человѣкъ рока», такая же «высшая личность», покоряю-
щая всѣ женскія сердца, какъ Рене. Когда Атала впервые видитъ Шак-
таса, въ ней сразу вспыхиваетъ роковая, стихійная страсть, которая
должна погубить Аталу, какъ погубила Амели страсть къ Рене. И моло-
дой дикарь Шактасъ мученикъ рефлекса, какъ всѣ прочіе герои Шато-
бріана, и онъ груститъ о тщетѣ человѣческихъ вожделѣній, о бренности
всего земного. «Увы, мой сынъ,—говоритъ Шактасъ Рене,—наслажденія
близко соприкасаются съ горемъ. Кто могъ бы подумать, что въ тотъ
самый мигъ, когда Атала давала мнѣ доказательство своей любви, она
должна была разрушить всѣ мои надежды». Подобно всѣмъ героямъ
чувствительныхъ романовъ, Шактасъ приходитъ въ умиленіе по вся-
кому поводу, произноситъ «трогательныя» рѣчи въ родѣ слѣдующей:
«когда меня уже не будетъ въ живыхъ, не найдется друга, который бы
бросилъ немного травы на трупъ мой, чтобы предохранить его отъ мухъ.
О трупѣ несчастнаго чужеземца никто не заботится» и т. п. Но хотя
Шатобріанъ и пользуется тѣми пріемами, которые были выработаны сен-
тименталистами, все же онъ вноситъ въ свою повѣсть и совершенно но-
вые элементы.
9*
140 —
Шатобріанъ—выдающійся лирикъ, импрессіонистъ, великій мастеръ
колорита. Ему тѣсно въ тѣхъ рамкахъ, которыя создали классики и
сентименталисты. Его восторженный лиризмъ выражается въ яркихъ
поэтическихъ образахъ. Шатобріанъ хочетъ живописать словами: описа-
нія экзотической природы въ «Атала» по яркости, сочности и разнооб-
разію красокъ стоятъ неизмѣримо выше описаній предшественниковъ
А т а л а.
Шатобріана и даже выше изображеній природы у Бернардена де-Сенъ
Пьеръ. Шатобріанъ не только мастерски передаетъ всѣ оттѣнки, всѣ
переливы красокъ, игру свѣта и тѣни, но и заражаетъ читателя своимъ
настроеніемъ, какъ въ слѣдующемъ описаніи похоронъ Аталы: «луна
озаряла своимъ блѣднымъ-свѣтомъ наше печальное ночное бдѣніе. Она
встала среди ночи, подобно бѣлой весталкѣ, которая пришла плакать
на могилу своей подруги. Вскорѣ луна разлила по лѣсамъ ту таинствен-
ную меланхолію, о которой она любитъ разсказывать старымъ дубамъ
и древнимъ берегамъ морей... воркованіе голубки, шумъ горнаго по-
— 141 —
тока, звонъ колокола, призывавшаго путешественниковъ, сливались
съ погребальнымъ пѣніемъ»... и т. д.
Появленіе «А т а л а» вызвало въ литературномъ мірѣ цѣлую бурю.
Представители философіи, идеологи, пришли въ ярость, усмотрѣвъ въ
этой повѣсти «возвращеніе къ фанатизму, осмѣянному Вольтеромъ».
Послѣдніе могикане классицизма, представители школы «здраваго смысла
и изящнаго вкуса», пришли въ неменьшую ярость, чѣмъ «философы». Па-
родіи, критическія статьи, памфлеты такъ и посыпались на Шатобріана
со всѣхъ сторонъ. Мари-Жозефъ Шенье, братъ великаго поэта, посвятилъ
большую часть своей сатиры «Новые святые» осмѣянію повѣсти
Шатобріана. Не довольствуясь этимъ, онъ написалъ критику на«Атала».
Серьезнѣе всѣхъ этихъ пародій была брошюра аббата Морле «Крити-
ческія замѣтки о романѣ Атала». Морле нападаетъ не
столько на прославленіе христіанства въ «А т а л а» сколько на то, что
онъ нашелъ въ этой повѣсти «неправдоподобнаго», «неестественнаго»,
нарушающаго требованія «вкуса», и «здраваго смысла». Типы, характеры,
ситуаціи кажутся ему ложными. Онъ смѣется надъ излишней чувстви-
тельностью Шатобріана, надъ его способностью приходить въ умиленіе
и проливать слезы по всякому поводу. Въ брошюрѣ аббата Морле было
много вѣрныхъ замѣчаній: Шатобріанъ очень внимательно отнесся къ
его критикѣ. Въ слѣдующихъ изданіяхъ «А т а л а» либо выпущены,
либо передѣланы тѣ мѣста, на которыя особенно нападалъ Морле. Но
если критикъ Шатобріана былъ компетентнымъ судьей съ точки зрѣнія
формы, зато онъ совершенно не былъ способенъ понять духъ «А т а л а».
Другъ Вольтера, представитель школы «здраваго смысла», аббатъ Морле
не могъ оцѣнить того пламеннаго лиризма, которымъ исполнена по-
вѣсть Шатобріана.
Въ лагерѣ «нео-католиковъ» и сентименталистовъ «А т а л а» была
встрѣчена съ восторгомъ. Критикъ Дюссо въ «Дебатахъ» сравнилъ
повѣсть Шатобріана съ «Павломъ и Виргиніей» Бернардена
де-Сенъ Пьеръ.
Ла-Гарпъ готовилъ возраженіе аббату Морле, но смерть помѣшала
ему окончить эту статью. Фонтанъ въ журналѣ «М е р к у р і й» восхва-
лялъ ту глубокую поэзію, коей проникнута повѣсть Шатобріана. Даже
строгій критикъ Жоффруа далъ объ «Ата л а» слѣдующій благопріят-
ный отзывъ; «все ново бъ этомъ своеобразномъ произведеніи. Поэтъ
переноситъ насъ въ далекія невѣдомыя страны, средь дикихъ лѣсовъ и
пустынь... Шатобріанъ открылъ для поэтовъ новый источникъ... Атала—
истинно оригинальное произведеніе и детали этой поэмы столь же новыя,
сколь смѣлыя, несомнѣнно являются цѣннымъ вкладомъ въ сокро-
вищницу возвышенной поэзіи: Шатобріанъ—это Гомеръ пустынь и лѣ-
совъ».
IV.
«Атала» и возникшая по ея поводу полемика были, такъ сказать,
авангардной стычкой между «философами» и реакціонерами, стычкой,
предшествующей генеральному сраженію.
142 —
Началъ атаку противъ философовъ другъ Шатобріана Бональдъ.
Уже за нѣсколько лѣтъ до выступленія Шатобріана, Бональдъ въ своей
«Теоріи политической и церковной власти» (1794—
1796 г.), утверждалъ, что не только вся философія XVIII вѣка при-
несла вредъ человѣчеству, но что и вся наука вообще съ ея изобрѣтеніями
и усовершенствованіями являются зломъ. Разумъ человѣческій, по
мнѣнію Бональда, источникъ всѣхъ преступленій. Единственной руко-
водительницей общества должна быть абсолютная власть, опирающаяся
на авторитетъ религіи.
Въ 1801 году Бональдъ выступилъ одновременно съ брошюрой
«О р а з в о д ѣ», въ которой начерталъ планъ христіанскаго воспитанія,
и со статьей въ «М е р к у р і и», въ которой излагалъ свои взгляды на
то, какой должна быть литература новѣйшаго христіанскаго общества.
Свою поэтику Бональдъ развилъ впослѣдствіи въ трактатѣ Ю прими-
тивномъ законодательствѣ» (1802) и въ отдѣльной бро-
шюрѣ «Остилѣилитератур ѣ» (1806). Бональдъ исходитъ изъ
положенія, что литература есть выраженіе жизни общества. Подобно
тому какъ европейское общество постепенно переходило отъ прими-
тивныхъ религіозныхъ вѣрованій къ національной религіи евреевъ и,
наконецъ, отъ этой послѣдней къ универсальной религіи христіанской,
такъ и литература, выражавшая первоначально наивныя вѣрованія и
чувства отдѣльныхъ индивидуумовъ и семей, въ концѣ концовъ, прі-
обрѣла характеръ общественный, стала универсальной. У христіанскаго
общества новаго времени должна быть литература, проникнутая религі-
ознымъ духомъ. Почти одновременно со статьей Бональда въ «М е р-
куріи» появилась книга Балланша «О чувствѣ и его отноше-
ніи къ литературѣ и къ искусству» (1801 г.) *).
Французская революція, по мнѣнію Балланша, была порождена
духомъ критицизма и невѣрія. Философы, гордясь своими знаніями и
полагаясь на разумъ, убѣдили народъ, что колоссъ, просуществовав-
*) Пьеръ-Симонъ Балланшъ (1776—1847) родился въ Ліонѣ, гдѣ отецъ его имѣлъ
свою типографію и занимался книгоиздательствомъ. Во время осады Ліона респу-
бликанскими войсками, Балланшъ бѣжалъ изъ своего родного города въ деревню,
скрывался подъ чужимъ именемъ, терпѣлъ всевозможныя лишенія. Балланшъ ме-
ланхоликъ и мистикъ. По свЪимъ взглядамъ на литературу и искусство, онъ при-
надлежитъ къ сентиментальной школѣ: его учителя—Руссо, Стернъ и Бернарденъ
де-Сенъ Пьеръ. Балланшъ очень образованъ, знакомъ съ латинскими и греческими
писателями, увлекается Виргиліемъ, Пиѳагоромъ и Гомеромъ. Къ англійскимъ и
нѣмецкимъ писателямъ онъ не относится съ тѣмъ предубѣжденіемъ, съ которымъ
относились къ нимъ французскіе классики XVIII столѣтія. Балланшъ читаетъ
Канта, Гердера, Адама Смита, восхищается романами Ричардсона и «Верте-
ромъ» Гете. Въ ту пору, когда онъ писалъ свою книгу «О ч у в с т в ѣ», Балланшъ
готовилъ къ печати переводъ книги ЬоѵуіЪ’а «Священная поэзія евре-
е в ъ». Съ Шатобріаномъ Балланшъ познакомился въ 1801 или 1802 гг. Между ними
завязалась тѣсная дружба. На вопросы эстетическіе и общественные у нихъ были
общіе взгляды. Этимъ и объясняется сходство между трактатомъ «О чувствѣ»
и «Духомъ христіанства».
143 —
шій 60 вѣковъ, былъ призракомъ. Они накликали на Францію страшныя
бѣдствія. Балланшъ привѣтствуетъ Наполеона, какъ избавителя: Бона-
партъ—избранникъ Провидѣнія, его предназначеніе—спасти Францію
отъ анархіи. Главнымъ двигателемъ прогресса Балланшъ считаетъ не
разумъ, а чувство. Сердцемъ мы познаемъ истину и красоту: чувство и
творческое воображеніе—одно и то ж*е. Чувство—великая моральная сила,
порождающая въ насъ вѣру въ Божество и въ безсмертіе. Не только
искусство, но и вся культура вообще имѣютъ свое начало въ религіи.
Только изъ священныхъ книгъ мы познаемъ тайны души человѣческой.
«Одна строчка Библіи разрѣшаетъ больше сомнѣній, чѣмъ всѣ теоріи
философовъ, вмѣстѣ взятыя», говоритъ Балланшъ. Христіанскіе обряды,
вѣрованья, легенды должны служить предметомъ вдохновенія для поэзіи
новаго времени. Культъ женщины у древнихъ германцевъ и галловъ,
рыцарскіе нравы, крестовые походы, средневѣковый бытъ—все это сю-
жеты высоко-поэтическіе: ихъ и должны обрабатывать современные пи-
сатели.
Книга «О чувствѣ» не имѣла успѣха и прошла почти не замѣчен-
ной: ее затмилъ трактатъ Шатобріана, написанный гораздо болѣе талант-
ливо.
На французскую литературу сочиненія Балланша оказали вліяніе
только въ 30-хъ годахъ XIX столѣтія ♦).
15-го сентября 1801 года католическое богослуженіе было возста-
новлено во всей Франціи. Шатобріанъ поспѣшилъ закончить свой трак-
татъ, который вышелъ въ свѣтъ въ 1802 году.
Та эстетика христіанства, которая у Бональда и Балланша была
*) Сочиненія Балланша распадаются на двѣ категоріи. Къ первой принадле-
жать тѣ его сочиненія, которыя носятъ характеръ автобіографическій. Таковы
«Фрагменты? (1808), проникнутые чувствомъ глубокой скорби. Въ этомъ днев-
никѣ-исповѣди Балланшъ высказываетъ нѣкоторые изъ тѣхъ взглядовъ, которые
впослѣдствіи будутъ развивать Леопарди и Шопенгауеръ. Такъ, напр., Балланшъ
утверждаетъ, что въ жизни существуетъ только одна реальность—горе. Жить зна-
читъ страдать, и чѣмъ выше человѣкъ, тѣмъ глубже онъ страдаетъ. Къ авто-
біографическимъ сочиненіямъ Балланша относится также его «Антигона». Въ
лицѣ греческой героини Балланшъ изобразилъ молодую дѣвушку, которую онъ го-
рячо любилъ.
Ко второй категоріи относятся такія сочиненія, какъ «Опытъ о соціаль-
ныхъ учрежденіяхъ» (1818), въ которомъ Балланшъ пытается примирить
враждующія партіи либераловъ и ультра-роялистовъ. Лучшей формой правленія
Балланшъ теперь считаетъ конституціонную монархію. Къ революціи 1830 года
онъ отнесся очень сочувственно. Балланшъ увлекся ученіемъ Сенъ Мартэна и дру- •
гими мистическими и оккультными ученіями. Кромѣ того, на него оказали вліяніе
Фурье и Сенъ-Симонъ. Балланшъ задумалъ написать обширную теософическую и
соціальную эпопею, «Общественную палингенезію». (Ба Раііп^ёпёзіе
Босіаіе): нѣкоторыя части этой обширной поэмы остались неоконченными. Балланшъ
убѣжденъ, что человѣчество со временемъ вернется къ золотому вѣку, при чемъ во
главѣ общества станутъ мыслители и поэты. Христіанство даруетъ свободу народ-
нымъ массамъ и создастъ новый соціальный строй, основанный на любви и спра-
ведливости.
144 —
только намѣчена, въ трактатѣ Шатобріана обстоятельно развита, обосно-
вана психологически.
«Духъ христіанств а»—прежде всего манифестъ противъ
философіи Просвѣщенія и революціонныхъ идей. Въ XVIII столѣтіи
Вольтеръ и энциклопедисты, по словамъ Шатобріана, воздвигли такое
же гоненіе противъ христіанъ, какое* воздвигъ нѣкогда Юліанъ Отступ-
никъ. Вольтеръ и его единомышленники съумѣли сдѣлать моднымъ не-
вѣріе. Они высмѣивали традиціонную религію, доказывали, что хри-
стіанство—ученіе варварское, нелѣпое, тормозящее развитіе наукъ и
искусствъ. Философы XVIII столѣтія были софистами, которые своими
парадоксами ввели французское общество въ заблужденіе. Всѣ эти такъ
называемые мудрецы не открыли ни одной новой истины, не высказали
ни одной оригинальной мысли. Тѣ соціальныя реформы, которыхъ
требовали философы-софисты, были уже намѣчены великими мыслите-
лями вѣка Людовика XIV. XVIII вѣкъ былъ эпохой не прогресса, а
регресса. Только въ области точныхъ наукъ вѣкъ Просвѣщенія опе-
редилъ эпоху Людовика XIV. Но точныя знанія, по мнѣнію Шато-
бріана, могутъ только принести вредъ человѣчеству, такъ какъ ведутъ къ
матеріализму, къ скептицизму и безбожію. Ученые математики и есте-
ственники думаютъ, что они одни знаютъ міръ: на самомъ же дѣлѣ
тайны бытія имъ невѣдомы. Точное знаніе, которымъ обладаютъ уче-
ные, ничто въ сравненіи съ невѣдѣніемъ Платона, для котораго при-
рода была полна таинственной поэзіи.
Въ своемъ осужденіи матеріализма Шатобріанъ заходитъ такъ далеко,
что возстаетъ противъ великаго натуралиста Линнея: Шатобріанъ воз-
мущается тѣмъ, что Линней причислилъ человѣка къ млекопитающимъ,
«поставивъ его наряду съ обезьянами, летучими мышами и сурками». Развѣ
не лучше было бы, спрашиваетъ Шатобріанъ, если бы человѣкъ по преж-
нему считался царемъ природы, какимъ онъ является на самомъ дѣлѣ
и какимъ его считали Моисей, Аристотель и Бюффонъ». Шатобріанъ
и пишетъ свой трактатъ для того, чтобы опровергнуть всѣ парадоксы
«лже-философовъ»-матеріалистовъ и безбожниковъ.
Первая часть «Духа х р и с т і а н с т в а», въ которой Шатобріанъ
приводитъ доказательства существованія Бога и безсмертія души, является
въ высшей степени слабой съ философской точки зрѣнія. Многіе изъ сво-
ихъ доводовъ Шатобріанъ заимствовалъ изъ «Этюдовъ природы»
и «Г а р м о н і й природы» Бернардена де-Сенъ Пьеръ. И эти доводы,
и нѣкоторые изъ тѣхъ, которые Шатобріанъ придумалъ самъ, поражаютъ
читателя своей наивностью. Такъ, напр., Шатобріанъ, въ доказатель-
ство того, что міромъ управляетъ Божественный Промыселъ, приводитъ
слѣдующій аргументъ: весной, когда вѣтеръ дуетъ съ океана, огромное
количество рыбъ стремится къ устью американскихъ рѣкъ: эти рыбы
несомнѣнно погибли бы во время мелководья и трупы ихъ отравили бы
воздухъ міазмами, если бы Провидѣніе не посылало противъ рыбъ—кай-
мановъ, которые истребляютъ часть ихъ, а остальныхъ прогоняютъ въ.
море. Большой историко-культурный и художественный интересъ пред-
145 —
ставляетъ ІІ-ая, Ш-ья и ІѴ-ая части «Духа христіанства».
Желая доказать, что христіанство является такой религіей, которая
болѣе, чѣмъ всѣ прочія, благопріятствуетъ развитію литературы и
искусства, Шатобріанъ разбираетъ сочиненія главнѣйшихъ христіанскихъ
писателей параллельно съ твореніями поэтовъ классической древности.
Вторая часть «Духа христіанства» представляетъ собой поэтику,
которой слѣдовали и самъ Шатобріанъ и другіе представители ранняго
французскаго романтизма.
Въ своей поэтикѣ авторъ «Духа христіанства» не поры-
ваетъ ср классической традиціей. Многіе взгляды на искусство и его
задачи заимствованы Шатобріаномъ у Буало, Мармонтеля и въ особен-
ности у Ла-Гарпа.
Другъ и послѣдователь Вольтера, Жанъ-Франсуа Ла-Гарпъ
(1739—1803) считался въ свое время «законодателемъ Парнаса», преем-
никомъ Аристотеля, Горація и Буало. Хотя въ послѣдніе годы своей
жизни Ла-Гарпъ разочаровался въ философіи Просвѣщенія, но по своимъ
эстетическимъ взглядамъ остался послѣдователемъ Вольтера. Свой курсъ
«О литературѣ» Ла-Гарпъ читалъ въ лицеѣ, основанномъ въ
1786 году. Впослѣдствіи лекціи Ла-Гарпа были напечатаны подъ за-
главіемъ «Лице й».
Подобно всѣмъ французскимъ классикамъ, Ла-Гарпъ полагаетъ,
что существуютъ неизмѣнные вѣчные законы прекраснаго. «Прекрасное
одинаково во всѣ времена», говоритъ Ла-Гарпъ. Писатели греческіе
и римскіе, а послѣ нихъ французскіе классики открыли тѣ правила,
которымъ необходимо слѣдовать для того, чтобы достичь художествен-
наго совершенства. Искусство—забава, изящная игра, цѣль которой—
доставлять эстетическое наслажденіе. Слѣдуя внушеніямъ «здраваго
смысла» и «изящнаго вкуса», художникъ долженъ правдиво изображать
жизнь, выбирая среди ея явленій то, что возбуждаетъ въ насъ восторгъ,
умиленіе и состраданіе. Ла-Гарпъ считаетъ Расина и Вольтера великими
писателями именно потому, что они изображали жизнь прикрашенной,
опоэтизированной. Признавая за Данте, Шекспиромъ и Мильтономъ
крупное поэтическое дарованіе, Ла-Гарпъ тѣмъ не менѣе считаетъ этихъ
писателей «варварами», такъ какъ они не соблюдали «п р а в и л ъ». Ла-
Гарпъ страстный поклонникъ французской классической трагедіи: къ
такъ называемой «мѣщанской драмѣ» онъ относится отрицательно: искус-
ство вообще и театръ въ особенности должны изображать великія
страсти и міровыя событія, а не жизнь обыкновенныхъ среднихъ
людей.
Шатобріанъ считаетъ Ла-Гарпа «высшимъ авторитетомъ въ вопро-
сахъ художественной критики» и въ своемъ трактатѣ высказываетъ
многіе изъ взглядовъ автора «Лице=я». Шатобріанъ вполнѣ раздѣ-
ляетъ мнѣніе Ла-Гарпа, что задача художника не въ томъ, чтобы воз-
можно точнѣе и реальнѣе изображать жизнь, а въ томъ, чтобы «возвы-
ситься» надъ дѣйствительностью. «Музамъ ненавистно все среднее,
заурядное, умѣренное, говоритъ Шатобріанъ. Только тотъ сможетъ
146 —
изобразить «идеально-прекрасное» (1е Ьеаи ібёаі), кто умѣетъ выбирать
среди явленій окружающей дѣйствительности.
Все низменное, вульгарное, пошлое не должно служить предметомъ
художественнаго изображенія: Данте въ «Божественной Ко-
медіи» мастерски изобразилъ «ужасное и патетическое», но у него много
погрѣшностей противъ требованій «изящнаго вкуса»: поэтому Шато-
бріанъ считаетъ его поэму варварской. Шатобріанъ такой же горячій
защитникъ «п р а в и л ъ», какъ Ла-Гарпъ. Для каждаго литературнаго
жанра—эпопеи, драмы, комедіи, романа—существуетъ особый стиль—воз-
вышенный, средній и низкій. Сюжетами «возвышенной» поэзіи должны
служить міровыя событія, а ея героями должны быть вожди, короли и т. п.
Въ эпопеѣ непремѣнно должно быть сверхъестественное, чудесное (1е
тегѵеіііеих); Шатобріанъ очень подробно разсматриваетъ вопросъ, какое
«чудесное» предпочтительнѣе: христіанское или языческое, миѳологи-
ческое, и рѣшаетъ вопросъ въ пользу перваго. Христіанскій Богъ, ангелы,
демоны гораздо болѣе пригодны для того, чтобы стать поэтиче-
скими машинами (сіез тасЫпез рсёііциез), чѣмъ боги грече-
ской и римской миѳологіи. Но, придерживаясь многихъ традиціон-
ныхъ классическихъ взглядовъ на искусство, Шатобріанъ вноситъ въ
свою поэтику и новые, чуждые классикамъ элементы.
Шатобріанъ—крайній индивидуалистъ, вѣритъ въ то, что истина
познается не разумомъ, а чувствомъ и фантазіей. Только тотъ пишетъ
хорошо, говоритъ Шатобріанъ, кто изображаетъ свое сердце (оп пе реіпі
Ьіеп дие зоп ргоргз соеиг), свои собственныя чувства. «Мы убѣждены,
говоритъ Шатобріанъ, что великіе писатели изобразили свою біографію
въ своихъ сочиненіяхъ... лучшая часть генія это—воспоминанія».
Прекрасное не внѣ насъ, оно въ насъ самихъ, въ душѣ нашей. Изобра-
женія природы художественны лишь въ томъ случаѣ, если они окра-
шены нашимъ чувствомъ. У человѣка есть особый инстинктъ, благодаря
которому онъ чувствуетъ, что между явленіями природы и его душой
существуетъ тѣсная связь. Эту связь мы сильнѣе всего ощущаемъ, когда
одиноки и .несчастны. Грустное раздумье, меланхолія присущи всѣмъ
высшимъ натурамъ: грусть—источникъ поэзіи.
Христіанство потому болѣе, чѣмъ всякая другая религія, благопріят-
ствуетъ развитію искусства, что оно развиваетъ въ насъ склонность
къ меланхоліи. Оно учитъ насъ, что человѣкъ только случайный
странникъ на землѣ, что онъ изгнанникъ небесъ, помнящій объ утра-
ченномъ блаженствѣ и вѣчно тоскующій по своей небесной отчизнѣ. Ан-
тичная миѳологія населяла лѣса и воды второстепенными божествами:
нимфами, дріадами, фавнами; христіанство вернуло природѣ ея мрач-
ное величіе. Природа стала для насъ загадкой, и человѣкъ сталъ самъ
для себя тайной.
Благодаря христіанству, новѣйшее искусство изображаетъ внутрен-
нюю жизнь человѣка, придавая внѣшнимъ формамъ лишь второстепен-
ное значеніе. Параллельный разборъ типовъ, созданныхъ греко-рим-
скими и христіанскими писателями, приводитъ Шатобріана къ тому
— 147 —
заключенію, что типы вторыхъ гораздо болѣе совершенны, чѣмъ типы
первыхъ, такъ какъ христіанскіе писатели глубже изучили душевную
жизнь человѣка, чѣмъ писатели классической древности. Христіанская
мораль стоитъ неизмѣримо выше античной морали, а потому въ душѣ
христіанина борьба между долгомъ и страстями гораздо интенсивнѣе,
чѣмъ у грековъ и римлянъ. Христіанство дало возможность писателю
изображать такія душевныя бури, которыя были невѣдомы древнимъ
классикамъ. Вообще у христіанскихъ писателей замѣчается гораздо
болѣе вдумчивое отношеніе къ жизни, чѣмъ у писателей Греціи и Рима.
Христіанство даетъ богатую пищу воображенію поэта. Христіанскіе
обряды поддерживаютъ въ насъ мечту о высокомъ недосягаемомъ идеа-
лѣ. Шатобріанъ разсматриваетъ съ поэтической точки зрѣнія хри-
стіанскіе нравы и приходитъ къ тому заключенію, что ни у древнихъ,
ни у современныхъ народовъ нельзя найти такіе поэтическіе обычаи,
какъ тѣ, которые существовали въ средніе вѣка.
«Духъ христіанства» былъ встрѣченъ съ восторгомъ какъ
большой публикой, такъ и духовенствомъ. Первое изданіе въ 4000
экземпляровъ разошлось въ 10 мѣсяцевъ. Появилось одновременно двѣ
контрафакціи книги Шатобріана—въ Авиньонѣ и въ сѣверной Герма-
ніи. Но мнѣнія критиковъ насчетъ «Духа христіанства» раз-
дѣлились. Единомышленники Шатобріана, представители католической
реакціи—Бональдъ (въ «Публицист ѣ»), Фонтанъ (въ «Мерк у-
о і и»), Гено де-Мюсси, Луи Бертэнъ, Шенедолле (тамъ же), де-Пласъ
чвъ «Ліонскомъ бюллетенѣ») (1807—1809)—дали о «Духѣ хри-
стіанства» самые лестные отзывы. Но даже среди горячихъ
приверженцевъ католицизма нашлись лица, которыя были недовольны
трактатомъ Шатобріана. Такъ, напр., аббатъ де-Прадъ въ сочиненіи «О
четырехъ конкордатахъ», (1819—20) считаетъ «Духъ
христіанства» такой книгой, которая можетъ только принести
вредъ католической религіи, такъ какъ Шатобріанъ говоритъ о хри-
стіанскихъ таинствахъ, какъ о литературныхъ сюжетахъ.
Сенанкуръ въ своихъ «Критическихъ замѣткахъ»
о «Духѣ христіанства» (1816) указывалъ на то, что въ трак-
татѣ Шатобріана много высоко-художественныхъ описаній природы,
но что догматическая часть книги не выдерживаетъ критики.
Очень сурово отнеслись къ «Духу христіанства» свобо-
домыслящіе и «классики». Бенжамэнъ Констанъ въ письмѣ къ Форіэлю
называлъ эту книгу «двойной галиматьей» и неудачнымъ сколкомъ съ
книги г-жи Сталь «О литературѣ». Женгенэ въ журналѣ «Д е-
к а д а» высказывалъ сомнѣніе насчетъ искренности обращенія Шато-
бріана и высмѣялъ многіе изъ тезисовъ его трактата. Христіанство
Шатобріана, говоритъ Женгенэ, это салонная религія. Женгенэ отмѣ-
чаетъ тѣ мѣста «Духа христіанства», въ которыхъ сказы-
вается погоня за эффектами, обвиняетъ Шатобріана въ томъ, что онъ
трактуетъ о такихъ вопросахъ, въ которыхъ мало свѣдущъ и т. д.
Всѣ эти нападки на книгу Шатобріана нисколько не помѣшали ея
148 —
успѣху. Поэтика, изложенная во ІІ-ой части «Духа хр исті а н-
с т в а», завершая собой долгую литературную эволюцію, вмѣстѣ съ
тѣмъ открывала писателямъ новые горизонты. Шатобріанъ кодифици-
ровалъ, свелъ въ систему исканія и стремленія поэтовъ сентиментальной
школы—культъ гробницъ, развалинъ, сѣдой старины, средневѣковья
и т. п. Онъ значительно расширилъ кругозоръ критики, указавъ на то,
что литература тѣсно связана съ общественностью, что въ возникновеніи
того или другого художественнаго типа играютъ важную роль рели-
гіозные, общественные, моральные идеалы данной эпохи и даннаго на-
рода. Не порывая открыто съ французскимъ классицизмомъ, Шатобріанъ
косвенно нанесъ ему ударъ тѣмъ, что указалъ на значеніе англійскихъ
и нѣмецкихъ писателей, къ которымъ большинство французскихъ кри-
тиковъ относилось съ полнымъ пренебреженіемъ. Наконецъ, въ главѣ
«О смутномъ томленіи, порожденномъ страстя-
м и» и въ этюдѣ «Р е н е», служившемъ ему иллюстраціей, онъ попы-
тался поставить діагнозъ «болѣзни вѣка», изучить то чувство «мораль-
наго одиночества», которое ощущалъ онъ самъ во время своего пребыва-
нія въ Лондонѣ и которое ощущали нѣкоторые изъ его современниковъ.
Въ рамки настоящей статьи не входитъ разсмотрѣніе вопроса о вліяніи
«Духа христіанства» на европейскую литературу вообще
и на французскую въ частности. Укажемъ лишь на то, что тотчасъ же
послѣ появленія этого сочиненія у Шатобріана явились многочисленные
«адепты». Къ ихъ числу принадлежали Шенедолле *), графъ Молэ **),
Гено де-Мюсси ***).
*) Шенедолле (родился въ 1769 году) былъ совершеннымъ типомъ литератора
переходной эпохи. Получивъ блестящее образованіе, онъ былъ лично знакомъ съ
многими изъ самыхъ выдающихся писателей своего времени—съ Клопштокомъ,
Риваролемъ, г-жей Сталь, Шлегелемъ, Бенжамэномъ Констаномъ.
Съ Шатобріаномъ онъ познакомился вскорѣ послѣ возвращенія этого послѣд-
няго изъ Лондона. «Мы были однихъ лѣтъ, говоритъ Шенедолле, у насъ были одни
и тѣ же вкусы, мы одинаково любили ученыя занятія, оба жаждали славы... Въ те-
ченіе двухъ лѣтъ мы видѣлись каждый день». Шенедолле—знатокъ французской,
нѣмецкой и англійской литературы, былъ назначенъ профессоромъ въ Руанъ. По
настроенію и по характеру своего таланта онъ типичный представитель школы «чув-
ствительности». Шенедолле восхищается «Идилліями» Гесснера, сочиненіями
Руссо, Гейне, Шатобріаномъ и Байрономъ.
Первая его большая поэма «Природа» написана въ духѣ той «описательной
школы», во главѣ которой стоялъ въ концѣ XVIII столѣтія аббатъ Деллиль. Влі-
яніе Шатобріана сказалось въ поэмѣ Шенедолле «Геній человѣка» (1807)
и въ его одахъ, сборникъ коихъ вышелъ въ свѣтъ въ 1820 году. Среди элегиковъ конца
XVIII и начала XIX вѣка Шенедолле одинъ изъ тѣхъ, чья поэзія проникнута
наиболѣе искренней грустью. Шенедолле испыталъ сильное горе: онъ былъ безна-
дежно влюбленъ въ сестру Шатобріана Люсиль, которая умерла еще въ молодыхъ
лѣтахъ отъ психическаго разстройства.
♦*) Графъ Молэ (1781—1855) былъ однимъ изъ видныхъ представителей реакціи
противъ идей Просвѣтительной философіи. Въ пору Террора, когда ему было всего
11 лѣтъ, графу Молэ удалось спасти своего отца отъ смерти (во время сентябрьскихъ
избіеній). Впослѣдствіи отецъ Молэ былъ снова арестованъ и казненъ, а его иму-
щество конфисковано. Молэ сошелся съ Наполеономъ, а послѣ его паденія перешелъ
149 —
V.
Вскорѣ послѣ появленія «Духа христіанства», Напо-
леонъ сталъ искать сближенія съ Шатобріаномъ и назначилъ его секре-
таремъ при французскомъ посольствѣ въ Римѣ. Здѣсь Шатобріану былъ
оказанъ радушный пріемъ папой. Однако Шатобріанъ не долго оставался
въ Римѣ: онъ не ужился съ французскимъ посланникомъ, дядей Наполео-
на, кардиналомъ Фесшемъ. Вернувшись въ Парижъ, Шатобріанъ былъ
назначенъ посломъ въ Швейцарію, но, узнавъ объ убійствѣ герцога
Энгіенскаго, разстрѣленнаго по приказанію Наполеона, подалъ въ
отставку, «не желая быть слугою убійцы». Рискуя навлечь на себя
гнѣвъ Бонапарта, Шатобріанъ напечаталъ въ «М е р к у р і и» (1807)
статью, полную намековъ на деспотическій режимъ имперіи*).
Задумавъ еще въ 1802 году большую эпопею изъ эпохи гоненій про-
тивъ христіанъ, Шатобріанъ предпринялъ путешествіе на Востокъ (1806—
1807), чтобы собрать матеріалы для этой поэмы. Шатобріанъ закончилъ
свое новое произведеніе только черезъ два года по возвращеніи во Фран-
ка службу къ Бурбонамъ. При Людовикѣ-Филиппѣ онъ былъ назначенъ министромъ.
Изъ сочиненій Молэ заслуживаетъ вниманія его «Опытъ морали» (1806),
въ которомъ сказывается вліяніе Бональда и Шатобріана.
*♦♦) Сынъ знаменитаго врача, Филибертъ-Гено де-Мюсси (1776—1834) былъ убѣ-
жденнымъ роялистомъ и католикомъ. Въ пору революціи, будучи студентомъ По-
литехнической школы въ Парижѣ, онъ отказался присягнуть республикѣ.
Въ 1801—1802 гг. Гено де-Мюсси близко соііелся съ Фонтаномъ и въ особен-
ности съ Шатобріаномъ, котораго онъ былъ восторженнымъ поклонникомъ. Бла-
годаря Фонтану, Гено де-Мюсси былъ назначенъ Членомъ Совѣта Парижскаго уни-
верситета.
Гено де-Мюсси писалъ мало и обыкновенно статей своихъ не подписывалъ.
Изъ его трудовъ заслуживаетъ вниманія, кромѣ статей о Шатобріанѣ, «Ж и з н ь
Р о л л э н а». Въ этомъ сочиненіи Гено де-Мюсси, сравнивая молодежь своего вре-
мени съ молодежью эпохи Просвѣщенія, даетъ блестящій анализъ той «болѣзни вѣка»,
той скуки и тоски, которыми страдалъ и онъ самъ и нѣкоторые изъ его сверстниковъ.
Этой моральной болѣзнью французская молодежь страдаетъ отъ того, что вы-
росла въ пору революціонныхъ смутъ; она не получила никакого воспитанія. Ей
не внушили никакихъ моральныхъ принциповъ, не указали на ея обязанности. Мо-
лодежь привыкла думать только о личномъ благѣ и считаться только со своими лич-
ными желаніями. Сердце представителей молодого поколѣнія изсушено эгоизмомъ.
Предоставленная самой себѣ, личность предается самоанализу, либо слѣдуетъ вну-
шеніямъ фантазіи, уходитъ отъ дѣйствительности въ міръ видѣній и грезъ. Это мѣсто
книги Гено де-Мюсси является какъ бы дополненіемъ къ тому, что писалъ Шато-
бріанъ «о смутномъ вожделѣніи, порожденномъ страстями» въ своемъ трактатѣ
«Духъ христіанства».
*) Сильное впечатлѣніе на тогдашнее французское общество произвело слѣ-
дующее мѣсто этой статьи: ' когда среди позорнаго молчанія слышны только лязгъ
цѣпей да голосъ доносчика, когда всѣ падаютъ ницъ предъ тираномъ и тотъ, кто поль-
зуется его благосклонностью, подвергается такой же опасности, какъ тотъ, кто на-
влекъ на себя его гнѣвъ, тогда мстителемъ за народъ является только историкъ.
Пусть благоденствуетъ Неронъ, въ имперіи уже народился Тацитъ: онъ растетъ,
пока еще безвѣстный, близъ праха Германика, и уже безпристрастное Провидѣніе
отдало судьбу повелителя вселенной въ руки ребенка».
150 —
цію: романъ—эпопея въ прозѣ «Муч ен ик и», вышелъ въ свѣтъ въ
1809 году. Въ предисловіи къ этому произведенію Шатобріанъ гово-
ритъ, что написалъ онъ его какъ бы въ подтвержденіе тѣхъ взгля-
довъ, которые онъ высказалъ въ «Духѣ христіанства».
«Мученики» задуманы еще болѣе широко, чѣмъ «Н а ч е з ы».
Въ своемъ новомъ романѣ-эпопеѣ Шатобріанъ хотѣлъ изобразить
борьбу двухъ міровъ: греко-римскаго и германскаго, и также борьбу
На развалинахъ Карѳагена.
двухъ культуръ: античной—языческой и христіанской. Но съ «М уче-
никами» произошло то же самое, что съ «Н а ч е з а м и». По мѣрѣ
того, какъ Шатобріанъ писалъ свою поэму, онъ все болѣе и болѣе укло-
нялся отъ своей темы.
Въ предисловіи къ изданію 1826 года Шатобріанъ признаетъ, что
въ его романѣ - эпопеѣ много намековъ на современныя событія. Дѣй-
ствительно, въ лицѣ Галерія выведенъ Наполеонъ, въ лицѣ софиста
Гіероклеса—Талейранъ и философы XVIII столѣтія: дворъ Діоклетіана
это — французскій дворъ временъ Имперіи: судьба христіанъ—судьба
роялистовъ въ пору Революціи.
151 —
«Мученики» написаны по тѣмъ рецептамъ - правиламъ, кото-
рымъ слѣдовали французскіе классики второй половины XVIII сто-
лѣтія. Шатобріанъ вста-
вляетъ въ свою поэму
отрывки изъ «И л і а д ы»,
«О д и с с е и», «Э н е-
и д ы». Въ поэмѣ фигу-
рируютъ ангелы, демо-
ны, античные боги и
богини, превратившіеся
въ духовъ зла, аллего-
рическія существа—Сла-
дострастіе, Атеизмъ,
Смерть, и т. п. Дѣйствіе
происходитъ на землѣ,
на небесахъ и въ аду.
Какъ всѣ авторы эпо-
пей, «въ античномъ ду-
хѣ», Шатобріанъ «поетъ»,
старается выдержать
«высокій стиль» ♦). Въ
«Духѣ христіан-
ства» Шатобріанъ
утверждалъ, что новѣй-
шіе поэты должны вдох-
новляться Гомеромъ и
Библіей. Въ «М уче-
никахъ» онъ изо-
бражаетъ язычниковъ по
Гомеру и христіанъ по
Библіи. Въ результатѣ
получился рядъ [вопію-
щихъ анахронизмовъ.
Жрецъ Демодокъ и хри-
стіанинъ Ластенэсъ жи-
вутъ въ III вѣкѣ, при-
надлежатъ къ высоко-
образованному грече- Памятникъ г-жѣ де-Бомонъ воздвигну-
у тый Шатобріаномъ.
скому обществу, а между
тѣмъ Демодокъ разсуждаетъ, какъ грекъ Ерзменъ Троянской войны,
а Ластенэсъ напоминаетъ собой ветхозавѣтныхъ патріарховъ. Но самый
*) Когда ему приходится говорить о явленіяхъ обыденныхъ, о предметахъ «низ-
менныхъ», Шатобріанъ, по примѣру Деллиля, прибѣгаетъ къ перифразамъ: такъ,
напр., пѣтуха онъ называетъ сэта воинственная сельская птица, пѣніе которой про-
буждаетъ по утру поселянъ».
— 152 —
курьезный анахронизмъ въ «Мученикахъ» это—образъ главнаго
героя поэмы Евдора. Онъ—грекъ по происхожденію, римскій воена-
чальникъ и страдаетъ такимъ же сплиномъ, какъ Рене. Евдоръ тоже
«человѣкъ рока», «исключительная личность», отъ Рене онъ отличается
только тѣмъ, что съ нимъ произошло «духовное обращеніе». Евдоръ
былъ воспитанъ въ духѣ христіанской религіи, потомъ «впалъ въ
заблужденіе» и, наконецъ, вернулся въ лоно церкви. Гораздо болѣе жиз-
ненны, чѣмъ Евдоръ, женскіе типы—Велледа и Цимодоцея. Велледа—
самый поэтичный изъ женскихъ образовъ, созданныхъ Шатобріаномъ.
Образъ Велледы сложился у него изъ чертъ его сестры Люсиль и Дель-
фины де-Кюстинъ, съ которой Шатобріанъ имѣлъ романъ еще въ 1803 году.
Велледа—гальская весталка (друидесса). Это—натура своенравная,
гордая, властная. Полюбивъ Евдора съ первой встрѣчи, она требу-
етъ отъ него взаимности, сознавая свою красоту и моральную силу.
Велледа не считается ни съ чѣмъ, кромѣ своего желанія, готова «купить
мигъ блаженства цѣною цѣлой вѣчности страданія». Молодая гречанка
Цимодоцея, «жрица музъ»—прямая противоположность Велледѣ.
Образъ Цимодоцеи несомнѣнно навѣянъ Шатобріану Полиной де-Бо-
монъ. Цимодоцея—такое же граціозное, робкое и любящее существо,
какимъ была «Ласточка». Она полюбила Евдора за его страданья и не поки-
даетъ его даже тогда, когда онъ брошенъ на растерзаніе дикимъ звѣрямъ.
Въ «М у ч е н и к а х ъ» Шатобріанъ является такимъ же великимъ
поэтомъ-живописцемъ, какъ въ «А т а л а». Предъ читателемъ, точно
въ калейдоскопѣ, проходятъ картины суровой угрюмой природы сѣвер-
ной Германіи съ ея низкимъ, плоскимъ, какъ бы давящимъ горизонтомъ,
и мрачныя священныя рощи древнихъ друидовъ, и лучезарные пейзажи
Греціи съ мягкими очертаніями горъ, окутанныхъ прозрачнымъ туманомъ
или озаренныхъ искрометными лучами южнаго солнца. Предъ нами
встаетъ изъ сумрака прошлаго бытъ цѣлой эпохи.
Если, какъ мы видѣли, Шатобріанъ плохо воспроизводитъ психо-
логію лицъ, жившихъ во времена стародавнія, зато онъ мастерски опи-
сываетъ образъ жизни, вооруженіе, обычаи, празднества древнихъ наро-
довъ. ѴІ-ая книга «Мучениковъ», въ которой описанъ походъ
Констанція противъ франковъ,—истинный шедевръ.
Въ ту пору, когда Шатобріанъ ѣздилъ на Востокъ, у него былъ
романъ съ герцогиней де-Муши. Шатобріанъ условился встрѣтиться
съ нею въ Альгамбрѣ. Исторію своей любви къ г-жѣ де-Муши Шатобріанъ
описалъ въ повѣсти «Приключенія послѣдняго изъ Абен-
сераговъ». Герой повѣсти—мавританскій царевичъ Абенъ Гамедъ
ѣдетъ въ Испанію, чтобы посѣтить тѣ мѣста, гдѣ нѣкогда жили
его предки. Онъ встрѣчаетъ молодую испанку Бланку. Молодые люди
сходятся, въ нихъ зарождается роковая страсть, но ихъ раздѣляетъ рели-
гіозная и національная вражда. Абенъ Гамедъ послѣ долгой внутренней
борьбы готовъ отказаться отъ вѣры своихъ отцовъ, забыть родину, лишь
бы Бланка стала его женой. Но когда Абенъ Гамедъ узнаетъ, что его
возлюбленная принадлежитъ къ роду того самаго Сида де-Бивара, кото-
Ос ГІтргіисгіс в’Джтн®. ВОПСИЕВ, $иссеиеиг 4о Е* Сг. МкЬгиЗ.
гие Вопх Еа&о(> ,№ 34-
Заглавный листъ французскаго Журнала
первой четверти XIX в.
„ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ**.
Изд. т-за „МІРЪ**.
— 153 —
рый причинилъ столько зла маврамъ, въ немъ пробуждается чувство
родовой чести и онъ бѣжитъ отъ Бланки, такъ какъ любитъ ее «больше
чѣмъ славу, но меньше чѣмъ честь». Когда Шатобріанъ писалъ эту повѣсть,
онъ давно излѣчился отъ скорби, отъ сплина, которымъ страдалъ когда-то
въ Лондонѣ. Но Шатобріанъ такъ излюбилъ созданный имъ типъ ску-
чающаго скорбника, что всѣхъ своихъ героевъ надѣлялъ чертами Рене.
И его мавританскій царевичъ не избѣгъ этой общей участи героевъ
Шатобріановскихъ романовъ. Онъ одержимъ тайнымъ душевнымъ неду-
гомъ, скорбитъ о прошломъ, проливаетъ слезы умиленія на развалинахъ
мавританскихъ зданій и т. п.
Но къ тѣмъ чертамъ, которыми Шатобріанъ обыкновенно надѣлялъ
своихъ героевъ, онъ теперь прибавилъ новую: Абенъ Гамедъ «совершен-
ный рыцарь». «Честь, благородство и рыцарство воплотились въ немъ»,
говоритъ о мавританскомъ царевичѣ донна Бланка. Въ этой повѣсти
такъ же, какъ въ «Мученикахъ» Шатобріанъ использовалъ
только часть того обширнаго матеріала, который онъ собралъ во время
своего путешествія. Весь остальной матеріалъ онъ выдѣлилъ въ особую
книгу—«П утешествіе изъ Парижа въ Іерусалимъ»
(1811). Это сочиненіе знаменуетъ собою рѣзкую перемѣну въ шатобріа-
новской «манерѣ писать».
Шатобріанъ окончательно порываетъ съ классицизмомъ и сенти-
ментализмомъ.
Въ «Путешествіи въ Іерусалимъ» онъ не скорбитъ
и не «поетъ», а описываетъ то, что видѣлъ, что пережилъ. «П у т е ш е-
с т в і е»—рядъ впечатлѣній и настроеній художника, наблюдательнаго,
любящаго жизнь, умѣющаго схватывать въ явленіяхъ окружающей
дѣйствительности все характерное, колоритное. Шатобріанъ можетъ,
когда онъ этого хочетъ, превращаться изъ художника-мечтателя въ
художника-реалиста. Это свойство его таланта ярче всего сказалось
въ «Замогильныхъ записках ъ».
Свои записки Шатобріанъ началъ писать въ 1811 году, но въ печати
они появились только въ годъ его смерти (1848). «Замогильныя
записки» — не только автобіографическое сочиненіе, — но и бле-
стящая картина французскаго общества временъ Имперіи и Реставра-
ціи. Многія изъ бытовыхъ сценъ, изображенныхъ въ «Запискахъ»
поражаютъ обиліемъ реальныхъ деталей. Шатобріанъ пишетъ рядъ
портретовъ во весь ростъ. «Замогильныя записи и»—это цѣлая
галлерея типовъ.
VII.
Послѣ 1811 года литературная карьера Шатобріана закончена: онъ
лишь изрѣдка возвращается къ трудамъ, начатымъ въ предшествующую
эпоху *).
♦) Изданный въ 1836 году «Опытъ исторіи англійской лите-
ратуры» состоитъ изъ этюдовъ, часть коихъ была напечатана въ <М е р к у р і и»,
•еще до выхода въ свѣтъ «Духа христіанства». Появившійся въ томъ же
Исторія западной литературы. 10
— 154 —
Все вниманіе его поглощено борьбой политическихъ партій: онъ
ждетъ лишь благопріятнаго момента, чтобы принять въ ней дѣятельное
участье.
Предвидя паденіе Наполеона, Шатобріанъ въ 1814 году напечаталъ
брошюру «О Бонапартѣ и Бурбонахъ», въ которой подвергъ
безпощадной критикѣ императорскій режимъ, основанный лишь на воен-
ной славѣ и опирающійся на армію. Во время «ста дней» Шатобріанъ
послѣдовалъ за Людовикомъ XVIII въ Гентъ. Послѣ вторичнаго паденія
Наполеона, Шатобріанъ былъ назначенъ министромъ внутреннихъ дѣлъ
и пэромъ Франціи. Не ужившись со своимъ коллегой, либеральнымъ
министромъ Деказомъ, онъ напечаталъ пространный трактатъ «О
монархическомъ правленіи согласно Хартіи»
(1816). Въ первыхъ главахъ этой книги Шатобріанъ признавалъ, что-
возвращеніе къ до-революціоннымъ порядкамъ невозможно, что необ-
ходимо произвести коренныя реформы, требовалъ свободы прессы
и конституціонныхъ гарантій: но вмѣстѣ съ тѣмъ Шатобріанъ упрекалъ
правительство въ томъ, что оно поручило произвести эти реформы край-
нимъ лѣвымъ, революціонерамъ, стремящимся снова провозгласить во
Франціи республику.
За эту книгу Шатобріанъ былъ лишенъ званія пэра и министерскаго
портфеля. Тогда онъ примкнулъ къ крайнимъ правымъ, вошелъ въ согла-
шеніе съ герцогомъ Монморанси, Фицъ-Джемсомъ, Виллелемъ и де-Витро-
лемъ.
Въ 1818 году—Шатобріанъ основалъ монархическій органъ «К о н-
с е р в а т о р ъ», сталъ вести кампанію противъ министерства Деказа.
Къ этому времени относится начало дружбы Шатобріана съ г-жей Ре-
камье, у которой былъ свой политическій салонъ. Послѣ паденія Деказа,
котораТо смѣнилъ Виллель, Шатобріанъ былъ назначенъ посланникомъ
сперва въ Берлинъ, затѣмъ въ Лондонъ и, наконецъ, на Веронскій кон-
грессъ. По возвращеніи съ конгресса, онъ былъ назначенъ министромъ
иностранныхъ дѣлъ и уговорилъ короля подавить революцію въ Испаніи
(1823). Въ слѣдующемъ году Шатобріанъ поссорился съ Виллелемъ и
лишился своего поста. Тогда Шатобріанъ перешелъ въ лагерь либераловъ,
сталъ сотрудничать въ «Д е б а т а х ъ» (1824—1828) и объявилъ безпо-
щадную войну Виллелю и его коллегамъ.
Когда герцогиня Беррійская сдѣлала попытку произвести дина-
стическій переворотъ, Шатобріанъ принялъ ея сторону, былъ арестованъ
и посаженъ въ тюрьму. Вскорѣ затѣмъ его освободили и онъ уѣхалъ въ
Швейцарію, гдѣ сошелся съ Лафайетомъ и Беранже.
Послѣ революціи 1830 года, Шатобріанъ понялъ, что дѣло Бурбоновъ
1836 году переводъ «Потеряннаго Рая» Мильтона былъ начатъ Шатобріаномъ
еще во время его перваго пребыванія въ Лондонѣ. «Историческіе этюды»
(1831) въ большинствѣ своемъ—сводъ матеріаловъ, собранныхъ Шатобріаномъ либо-
для своихъ беллетристическихъ произведеній, либо для политическихъ брошюръ.
Особнякомъ стоитъ «Жизнь Р а н с э» (1844).
— 155 —
проиграно и отстранился отъ политики, не желая быть «ненужной Кассан-
дрой», которая предрекаетъ бѣдствія, но которую никто не слушаетъ.
Онъ предвидѣлъ паденіе монархіи и торжество демократіи.
«Теперь мы перешли отъ наслѣдственной монархіи къ избиратель-
ной, пишетъ Шатобріанъ: отъ этой послѣдней мы незамѣтно перейдемъ
къ республиканской формѣ правленія. Іюльская революція была смерт-
нымъ приговоромъ для всѣхъ монархій».
Умеръ Шатобріанъ 4-го іюля 1848 года. За нѣсколько дней до его
смерти вспыхнула соціальная революція, которую онъ предсказалъ.
Могила Шатобріана въ 5 4. М а Го.
10*
156 -
БИБЛІОГРАФІЯ.
О міровой скорби см. Стороженко: «Поэзія міровой скорби». Одесса, 1895. Кот-
ляревскій: «Міровая скорбь». Петербургъ. 1898. И. Тэнъ (Таіпе): «Философія
искусства», ч. I, гл. VIII (русск. перев). Себастьенъ Форъ: «Міровая скорбь. Опытъ
независимой философіи». (Русск. пер. напеч. въ Вильнѣ, 1905 г.). Гр.Ф. де-Ла-Барть:
«Шатобріанъ и поэтика міровой скорби». Кіевъ, 1905. 8аііі(с Веиѵе: «СЬаіеаиЬгі-
апд еі зоп ^гоире Ііиігаіге зоиз ГЕтріге», 2 ѵ. ѵ., 1860.—Вліяніе Гёте на
французскую литературу, изслѣдовано ВаШепзрегдог’омъ: «СоеіЪе еп Ггапсе»,
Рагіз, 1904.—О «высшей натурѣ» и «чувствѣ моральнаго одиночества» см. книгу
Сапа!: «Ои зепіітепі сіе Іа зоіііиде тогаіе сѣех іез Ротапііциез еі Іез Рагпаззіепз»,
Рагіз, 1904.—О ЛЮСИЛЬ см. Апаіоіе Ггапсе: «Бисііе бе СГіаІеаиЪгіапд, зез
сопіез, зез роётез, зез ІеНгез, ргёсёдёз д’ипе ёіиде зиг за ѵіе», Рагіз, 1894. Рг.
Заиіпіег: «Бисііе бе СИаіеаиЪгіапд еі. М. де Саид», Ѵаппез, 1885; см. также 8аіпІе-
Веиѵе: «СѣаіеаиЬгіапд е^ зоп ^гоире Ііиёгаіге зоиз ГЕтріге», Рагіз, 1861 (раззіт).—
Переводы и подражанія ПАРНИ можно найти у русскихъ поэтовъ начала XIX ст.—
Батюшкова, Пушкина и друг. См. также «Французскіе поэты» подъ ред. Нови-
ч а. С.-Пб., 1905: вообще о творчествѣ Парни и его отношеніи къ элегической
поэзіи конца XVIII и начала XIX ст. см. Роіеі: «Б’ЕІё&іе еп Ггапсе аѵапі 1е
Ротапіізте» (Бе Рагпу аБатагііпе), Рагіз, 1898.—О ФОНТАНЪ см. 8аіи(е-Веиѵе
вышепривед. соч.; «СЬаІеаиЪгіапд» еіс, его же «Рогігаііз Ііііёгаігез»; его же преди-
словіе къ собранію сочин. Фонтана (1839); также Роіеі, въ вышепривед. книгѣ
«Б’ЕІё^іе» и Водог: «Віо^гарЬіе ипіѵегзеііе». (1837).—Источники, которыми поль-
зовался ШАТОБРІАНЪ для описанія Америки, подробно указаны Вёйіег въ
«Еіидез сгііідиез»: «СИаіеаиЬгіапд еп Атёгідие, ѵёгііё еі йсііоп». Рагіз, 1903. На
русскій языкъ «Опытъ» переведенъ Д. Вороновымъ: «Опытъ историческій, полити-
ческій и нравственный о древнихъ и новѣйшихъ переворотахъ». С.-Пб. 1817. Рус-
скій переводъ «Рене» и «Эвдоръ и Велледа» съ предисл. Чуйко С.-Пб. 1894.—Объ
эволюціи типа Донъ Жуана см. С. Сепйагте йе Веѵоііе «Ба Іё&епде сіе доп }иап»,
Рагіз, 1906. Вторая часть этой книги вышла въ 1911 году. См. также Алексѣй
Веселовскій. «Этюды и характеристики», т. I. Москва, 1912 и Гр. де-Ла-Барть:
«Критическіе очерки по исторіи романтизма, новыя книги по романтизму», оттискъ
изъ Кіевскихъ Университ. Извѣстій за 1908 г.—О БЕНЖАМЕНЪ КОНСТАНЪ
см. Ьайу В1еппег1іа88еН: «Ггаи ѵоп Зіаёі». 8аіпІе-Веиѵе: «ІЧоиѵеаих Бипдіз»,
і. I; его же; «БІп дегпіег тоі зиг Веп)атіп Сопзіапі», Ееѵие дез Беих Мопдез, 1833;
Оаиііеиг: «Ба ]‘еипеззе де Веп)атіп Сопзіапі». ВіЫіоіИёцие ипіѵегзеііе де Сепёѵе;
1847, VI; «Веп]’атіп Сопзіапі репдапі Іа ЕёѵоІиНоп» іЪід., 1848, VIII; БеНгез де
М-те де СЬаггіёге. ВіЫіоіѣёцие ипіѵегзеііе де Сепёѵе; 1844—49. 8есгеіап: Саіегіе
Биіззе, II; «Веп]’атіп СопзіапБ }оигпа! іпііте риЪІіё раг Адгіеп Сопзіапі де
РёЬесцие». Реѵие іпіетаііопаіе (]’апѵіег—тагз 1887); Веп)атіп СопзіапБ Беіігез
а М-те Еёсатіег, риЫіеёз раг ГАиіеиг дез Зоиѵепігз де М-те Еёсатіег. «Адольфъ»
переведенъ Л ь в о в и ч ъ-К острицей, изд. Ледерле.—О ПОЛИНЪ ДЕ-БО-
МОНЪ см. А. Вагйонх: «Ба сопіеззе Раиііпе де Веаитопі», Рагіз, 1889.—
О ЖУБЕРЪ см. 8аіп(е Веиѵе: «Рогітаііз 1іНёгаігез», і. II и «Саизегіез ди Бипді», і. I.
См. такжеРаііііёз: «Би поиѵеаи зиг }оиЬегЬ>, Рагіз, 1900.—На русскій языкъ повѣсть
«Атала» переведена Садиковымъ, изданіе «Семейной Библіотеки». Въ насто-
ящее время готовится къ печати новый переводъ «А т а л а» и «Р е н е» М. А. Хей-
феца, подъ редакц. и съ предисловіемъ гр. Ф. д е-Л а-Б а р т ъ. О БАЛ-
ЛАНПІЪ см. 8аіп(е-Веиѵе: «Рогігаііз сопіетрогаіпз», II, также статьи Ьегпііпіег
въ «Бе СІоЪе» 1830 и Вагсіюи йе Реніюёп въ «Ееѵие дез Беих Мопдез», 1831;
также Еаѵег^пе: «ВаІІапсЪе»; ЬошёпІе: «Саіёгіе дез сопіетрогаіпз Шизігез»,
і. III.—Русскій переводъ «Мучениковъ» см. въ изданіи «Семейной Би-
бліотеки», С.-Пб., 1891. Русскій переводъ «Приключеній послѣдняго
изъ Абенсераговъ» вмѣстѣ съ перев. «Мучениковъ» и «Атала» сдѣланъ
— 157 —
В. Садиковымъ «Семейная Библіотека», С.-Пб., 1891. «Путешествіе
въ Іерусалимъ», переведено Граціанскимъ, С.-Пб., 1815—17.
Русскій переводъ «Замогильныхъ записок ъ», С.-Пб., 1851. О по-
литической дѣятельности ШАТОБРІАНА см. АІЬегі Саззадое: «Ба ѵіе роіііідие бе
Ггап$оіз бе СЪаіеаиЬгіапб». Вообще о Шатобріанѣ и его творчествѣ см. Шаховъ:
«Очерки литературнаго движенія въ первую половину XIX вѣка*, 3 изд. 1903 г.
Ж. Пелисье: «Литературное движеніе въ XIX в.», перев. Доппельмейеръ.
Брандесъ: «Литература XIX" в. въ ея главнѣйшихъ теченіяхъ»—Литература
эмигрантовъ. Пти де-Жюлышль: «Иллюстрированная исторія новой франц. лит.
съ 1800 г.», перев. подъ ред. Ю. Веселовскаго. Москва, 1908 г. Г р. <!>. де-
Ла-Бартъ: «О стилѣ Шатобріана и его отношеніи къ классической традиціи» въ
Журналѣ Мин. Нар. Просв., октябрь 1902 г.; его же «Шатобріанъ и поэтика
міровой скорби во Франціи», Кіевъ, 1905. Изъ многочисл. работъ о Шатобріанѣ
французскихъ ученыхъ, укажемъ на слѣд.: 8аіпіе-Веиѵе, в. ук.; Ве-Ьезсііге:
«СИаіеаиЬгіапб» (Соііесііоп без ^гапбз ёсгіѵаіпз (гап5аіз), 1892; СЪёбІеи (Іе Ко-
Ьеііюп: «СЬаіеаиЪгіапб еі М-те бе СизНпе», 1893; І/аЬЬб РаіШёз: < СИаІеаиЬгіапб,
за (етте еі зез атіз», 1896; А. Вагбоих: «СИаіеаиЬгіапб» (Сіаззідиез рориіаігез),
Рагіз 1897; Аікігё Маигеі: «Еззаі зиг СЪаіеаиЬгіапб», 1898; С. ВегігІп: «Ба Зіпсёгііё
геіі^іеизе бе СЬаіеаиЪгіапб», 1900; Місііаікі: «СЬаІеаиЬгіапб еі Заіпіе-Веиѵе», Ргі-
Ьоиг^, 1900; (Игаиб: «СИаіеаиЬгіапб», ёіибез ІШёгаігез, 1904; его же: «Аіаіа»,
гергобисііоп бе Гёбіііоп огі&іпаіе, Рагіз, 1906; ЕаігеШе: «СЪаіеаиЬгіапб», ёіибез
Ьіо^гарѣідиез еі ІШёгаігез, 1905; Апаіоіе Іе Вгах: «Аи Рауз б’ехіі бе СЪаіеаи-
Ьгіапб», 1909.
Шатобріанъ.
Прогулка послѣ обѣда (съ картины Е. Лами).
РОМАНТИЗМЪ ВО ФРАНЦІИ.
ГЛАВА VI.
АЛЬФОНСЪ ЛАМАРТИНЪ.
(1790—1859)
Графа Ф. де-лд-Барта.
Вскорѣ послѣ паденія наполеоновской имперіи, въ дождливый
день, по улицѣ ]асоЬ шелъ, осторожно обходя лужи, высокій, скромно
одѣтый молодой человѣкъ, съ черными глазами и орлинымъ носомъ.
Сюртукъ его былъ застегнутъ на всѣ пуговицы, напоминая собой оде-
жду средневѣковыхъ школяровъ, черезъ лѣвое плечо былъ перекинутъ
плащъ военнаго покроя. Подойдя къ дому, въ которомъ помѣщалась
редакція одного крупнаго парижскаго книгоиздательства, молодой
человѣкъ долго въ нерѣшительности стоялъ у подъѣзда. Наконецъ
онъ стремительно, точно идя на штурмъ, поднялся по лѣстницѣ и по-
звонилъ у двери въ кабинетъ редактора. Его встрѣтилъ пожилой че-
ловѣкъ съ внѣшностью дѣльца, съ обрывистой рѣчью. На вопросъ,
что ему нужно? молодой человѣкъ сильно смутился, пробормоталъ
нѣсколько безсвязныхъ фразъ, затѣмъ вынулъ изъ боковаго кармана
сюртука тощую рукопись въ синей папкѣ и протянулъ ее редактору.
159 —
«Это мои стихотворенія», сказалъ онъ: «Я хочу, чтобы они были на-
печатаны, не потому, что мечтаю о славѣ, на это мнѣ смѣшно было бы
претендовать, а для того, чтобы обратить на себя вниманіе литератур-
ныхъ знаменитостей. Мои скромныя средства не позволяютъ мнѣ са-
мому издать мои стихи. Поэтому я рѣшаюсь просить васъ просмотрѣть
ихъ и напечатать, если они стоютъ того».
Редакторъ-издатель принялъ рукопись съ иронической, но добро-
душной усмѣшкой и попросилъ своего посѣтителя зайти за отвѣтомъ
черезъ недѣлю. Когда молодой поэтъ явился въ назначенный срокъ,
редакторъ-издатель сказалъ ему:—«я прочелъ ваши стихотворенія.
Они написаны не безъ таланта, но въ нихъ чувствуется недостатокъ
литературнаго образованія. Ваши стихи непохожи на все то, что при-
нято у нашихъ поэтовъ и что цѣнится въ ихъ произведеніяхъ. Откуда
вы взяли языкъ, идеи, образы своей поэзіи? Ее нельзя отнести ни къ
одному изъ извѣстныхъ литературныхъ жанровъ. Это жаль, такъ какъ
ваши стихи не лишены гармоніи. Откажитесь отъ этихъ новшествъ,
которыя чужды французскому генію. Читайте нашихъ великихъ писа-
телей—Делилля, Парни, Мишо, Ренуара, Люсъ де Лансиваля, Фон-
тана,—это поэты, которыми восхищается публика. Вамъ необходимо
походить на кого-нибудь изъ нихъ: иначе вы не добьетесь литературнаго
признанія, и никто не станетъ васъ читать. Я далъ бы вамъ плохой со-
вѣтъ, одобривъ ваше намѣреніе напечатать ваши стихи, и оказалъ бы
вамъ плохую услугу, издавъ ихъ на свой счетъ».
Таковы были литературные дебюты героя романа «Рафаэль», въ
которомъ Ламартинъ описалъ свои собственныя юношескія похожде-
нія. Рукопись въ синей папкѣ содержала въ себѣ первыя «Думы» пѣвца
Эльвиры.
И современники Ламартина и нѣкоторые изъ позднѣйшихъ кри-
тиковъ примкнули къ столь характерному для эпохи отзыву издателя.
Только все то, что послѣдній считалъ дефектами въ стихотвореніяхъ
молодого поэта, первые поставили ему въ особую заслугу. На автора,
«Думъ», многіе критики привыкли смотрѣть какъ на одного изъ обно-
вителей европейской лирики, какъ на поэта, открывшаго француз-
скому искусству новые пути.
Такой взглядъ нуждается въ нѣкоторыхъ поправкахъ. Спору нѣтъ:
уже раннія произведенія Ламартина проникнуты необычайнымъ до
того восторженнымъ лиризмомъ: въ нихъ много непосредственности,
свѣжести, истинной поэзіи. Но вмѣстѣ съ тѣмъ, среди стихотвореній
Ламартина не мало такихъ, которыя имѣютъ много общаго и съ произ-
веденіями классиковъ, и со стихотвореніями—«чувствительныхъ» поэ-
товъ конца ХѴІІІ-го столѣтія.
Сочетаніе въ поэзіи Ламартина разнородныхъ, подчасъ противо-
положныхъ элементовъ, вполнѣ понятно. Авторъ «Думъ»--типичный
представитель переходной эпохи, когда обостряется конфликтъ между
традиціей и новшествомъ, между прошлымъ и настоящимъ. Для вы-
раженія своихъ чувствъ и настроеній, Ламартинъ нерѣдко пользуется
— 160 —
тѣми формами, образами, оборотами, которые были созданы его пред-
шественниками: эти формы были усвоены имъ съ дѣтства, въ школѣ,
либо были ему подсказаны его чтеніями.
I.
Альфонсъ де-Ламартинъ родился въ Маконѣ въ 1790 году. Онъ
принадлежалъ къ обѣднѣвшей дворянской фамиліи, состоявшей въ
родствѣ съ Шатобріанами, Мальзербами, Токвиллями и Гримо де-ла-
Реньерами.
Отецъ поэта, послѣ революціи, поселился въ своемъ небольшомъ
помѣстьѣ Мильи. Здѣсь протекло дѣтство будущаго пѣвпа Эльвиры.
Мать Ламартина, усвоившая педагогическія теоріи Руссо и Бер-
пардена де-Сенъ Пьеръ, воспитывала своихъ дѣтей по «Эмилю» и «Павлу
и Виргиніи». Ламартину была предоставлена полная свобода: онъ во-
дилъ дружбу съ крестьянскими мальчиками и по цѣлымъ днямъ бро-
дилъ съ ними по горамъ и лѣсамъ.
Въ родительскомъ домѣ Ламартинъ не получилъ систематическаго
образованія, главное вниманіе его родителей было обращено на рели-
гіозно-нравственное воспитаніе.
Книги, которыя Ламартинъ прочелъ въ дѣтствѣ, были сокращенная
Библія, басни Лафонтена, произведенія г-жи Жанлисъ и Беркэна,
отрывки изъ сочиненій Руссо, Фенелона и Бернардена де-Сенъ Пьеръ.
Очень сильное впечатлѣніе на юнаго Ламартина произвело чтеніе «Осво-
божденнаго Іерусалима» въ переводѣ Лебрена.
Когда ему исполнилось 10 лѣтъ, Ламартина отвезли въ Ліонъ и
отдали въ пансіонъ: отсюда родители перевели его въ іезуитскую кол-
легію Беллэ, гдѣ будущій поэтъ и прошелъ курсъ гуманитарныхъ
наукъ.
По окончаніи коллегіи, Ламартинъ жилъ то въ Мильи, то въ Ма-
конѣ, то въ Ліонѣ. Онъ изучаетъ англійскій и итальянскій языки, чи-
таетъ сочиненія г-жи Сталь, Котэнъ, де-Флао, романы Ричардсона,
аббата Прево, Августа Лафонтена, сочиненія Тассо, Данте, Петрарки,
Шекспира, Мильтона, Руссо, Шатобріана и другихъ.
Но болѣе всего увлекся молодой поэтъ лже-оссіановскими поэмами.
Въ ту пору увлеченіе Оссіаномъ охватило все французское общество.
Для Ламартина пѣсни «шотландскаго барда» были не только любимой
книгой, они «были его Галеотто»: посредствомъ ихъ молодой поэтъ объяс-
нился въ любви предмету своей первой страсти, Люси, дочери одного
сосѣда-помѣщика.
Въ 1805 году Ламартинъ пишетъ для Люси поэму въ оссіановскомъ
духѣ, которая начинается такъ: "Арфа Морвены—эмблема моей души:
она слышитъ, какъ изъ Кромлы приближаются мертвые. Ея струны
сами собой звучатъ у моего изголовья, когда ихъ коснется призракъ
будущаго. Призраки будущаго, встаньте для моей души! Разсѣйте
туманъ, который скрываетъ васъ отъ очей моихъ...» и т. д.
А. Ламартинъ. (А. сіе Ьатагііп.)
1790—1869.
161 —
Ламартинъ одно время испыталъ ту смутную тоску, ту меланхо-
лію, которую воспѣвали поэты и романисты конца ХѴШ-го и начала
ХІХ-го столѣтія.
Онъ увлекается «Вертеромъ» и его французскими и итальянскими
подражаніями. Отправляясь путешествовать по Италіи въ 1811 году,
Ламартинъ беретъ съ собой ро-
манъ Уго Фосколо ^Письма
Якопо Ортиса»; этотъ романъ
былъ его настольной книгой.
Вернувшись во Францію,
Ламартинъ поступилъ въ кон-
ную гвардію Людовика ХѴШ-го
и прослужилъ въ ней около
года. На водахъ въ Э (Аіх).
Ламартинъ познакомился съ
г-жей Шарль, которую онъ вос-
пѣлъ подъ именемъ Эльвиры.
Юлія Шарль была замужемъ
за старымъ ученымъ; больная
чахоткой, она пріѣхала на воды
лечиться. Молодой поэтъ
страстно полюбилъ ее; она от-
вѣчала ему взаимностью.
Ламартину было тогда 26
лѣтъ. Выросшій въ деревнѣ,
красивый и сильный, онъ, не-
смотря на свои многочислен- Госпожа К. Ангеберъ.
ныя любовныя похожденія, со-
хранилъ свѣжесть чувства и
почти дѣтское чистосердечіе. Жюль Леметръ сравниваетъ молодого
Ламартина съ тѣми легендарными паладинами, у которыхъ внѣшность
красной дѣвицы и мускулатура богатырей. Воспитаніе, которое дала
Ламартину его мать, наложило на его характеръ особый отпечатокъ:
поэтъ съ дѣтства привыкъ питать къ женщинѣ рыцарское поклоненіе,
смотрѣть на нее, какъ на существо высша о порядка. Ламартинъ со-
хранилъ на всю жизнь цѣломудріе воображенія, женственную чуткость
и впечатлительность.
Сойдясь съ г-жей Шарль, нашъ поэтъ отдался своему чувству, со
всѣмъ пыломъ молодости. Средства не позволяли ему жить въ Парижѣ
и влюбленнымъ пришлось разстаться. Въ 1818 году г-жа Шарль умерла.
Ея смерть страшно потрясла Ламартина: онъ далъ исходъ своему скорб-
ному чувству въ тѣхъ стихотвореніяхъ, которыя вошли въ первый сбор-
никъ «Думъ»...*).
*) Такъ переводитъ заглавіе перваго сборника Ламартина «Мёсіііаііопз роёіі-
диез» Пушкинъ въ черновомъ письмѣ изъ Одессы отъ 4 ноября 1823 г.
— 162 —
II.
Въ указанную пору Ламартинъ уже не былъ писателемъ-новичкомъ.
«Думамъ» предшествовали долгіе годы литературной выучки. Съ 1812 по
1818 годъ Ламартинъ написалъ 6 трагедій *) въ духѣ Вольтера и Аль-
фіери. Затѣмъ онъ принялся за «христіанскую» эпопею «Хлодвигъ».
Съ 1816 года Ламартинъ пишетъ элегіи, въ которыхъ подражаетъ
Тибуллу, а также Парни, Дора и другимъ поэтамъ анакреонтикамъ
конца XVIII-го столѣтія.
Выходъ къ свободному творчеству Ламартинъ нашелъ въ 1818—
1820 гг., когда смерть Эльвиры пробудила дремавшій въ его душѣ ли-
ризмъ, когда поэтъ «взглянулъ на вселенную въ тѣни смерти и вѣчно-
сти, въ экстазѣ красоты и любви».
Въ 20-хъ годахъ прошлаго столѣтія въ европейскомъ обществѣ
происходить реакція противъ матеріализма. «Эпоха имперіи,—гово-
ритъ Ламартинъ въ своей рѣчи „О судьбахъ поэзіи“,—была воплоще-
ніемъ матеріалистической философіи ХѴШ-го столѣтія. Геометры,
которые одни имѣли право голоса, давили насъ, молодежь, всею тя-
жестью своей наглой тираніи... Они боялись, какъ бы поэзія не вос-
кресла вмѣстѣ со свободой и съ корнемъ уничтожали ея ростки въ
своихъ школахъ, лицеяхъ и въ особенности, въ своихъ корпусахъ и
политехни кумахъ...
Это былъ какъ бы всемірный заговоръ математическихъ наукъ,
противъ мысли и поэзіи. Только однѣ пифры были въ почетѣ, только
цифры оплачивались, только цифрамъ оказывалось покровительство...
только цифры признавалъ военный диктаторъ того времени. Онѣ были
его рабами и вѣрно служили своему повелителю: не было мысли въ
Европѣ, которую деспотъ не задушилъ подъ своей пятой, не было рта,
котораго онъ не зажалъ своей тяжелой десницей».
Но вотъ наполеоновская имперія пала. Долго скованное раціона-
лизмомъ чувство рвалось наружу. Общество жаждало вѣры, жаждало
сильныхъ душевныхъ эмоцій. Въ 20-хъ годахъ ХіХ-го столѣтія и искус-
ство, и философія проникнуты спиритуализмомъ и мистицизмомъ.
Жозефъ де-Местръ, Мэнъ де-Биранъ и другіе властители думъ об-
щества того времени были рыцарями духа. Основная мысль «Петер-
бургскихъ вечеровъ» де-Местра та, что всякое матеріальное движеніе
проистекаетъ изъ нашихъ первоначальныхъ импульсовъ, которые ис-
ходятъ только отъ духовнаго существа. Въ этомъ мірѣ, гдѣ все полно
страшныхъ тайнъ, человѣчествомъ должна руководить не наука, а
вѣра *♦).
*) «Саулъ», «Медея», «Зораида», «Брунгильда», «Меровей», «Цезарь» или «Ка-
нунъ битвы при Фарсалѣ».
♦♦) «Петербургскіе вечера» де-Местра были напечатаны въ 1821 году, но напи-
саны гораздо раньше. Въ своихъ «Признаніяхъ» Ламартинъ говоритъ, что де-Местръ
читалъ ему свою книгу въ 1809 году.
— 163 —
Одновременно съ де-Местромъ, Мэнъ де-Биранъ училъ, что только
путемъ глубокаго изслѣдованія душевной жизни, можно отыскать усло-
вія моральныхъ и религіозныхъ отношеній. Мэнъ де-Биранъ проти-
вополагаетъ активной волевой жизни «мистическую жизнь энтузіазма».
Вся наша духовная дѣятельность направлена къ тому, чтобы подготовить
насъ къ этой болѣе высокой жизни.
Таковы были тѣ идеи, которыя такъ сказать «носились въ воздухѣ»,
когда Ламартинъ писалъ свои «Д у м ы». Заслуга нашего поэта въ томъ,
что онъ облекъ эти идеи въ художественную форму, выразилъ ихъ въ
звучныхъ строфахъ, согрѣтыхъ искреннимъ чувствомъ. «Думы»—не
только сборникъ стихотвореній на религіозно-философскія темы, но и
лѣтопись души Ламартина, исторія его любви, его сомнѣній, его
религіознаго прозрѣнія.
І-ая, ѴІ-ая и ѴІІІ-ая думы составляютъ особую группу *); онѣ
написаны, вѣроятно, вскорѣ послѣ смерти Эльвиры.
Первая дума озаглавлена «Одиночество». Жизнь потеряла для
поэта всякій смыслъ. «Рѣки, скалы, лѣса,—говоритъ Ламартинъ,—вы
нѣкогда столь дорогіе моему сердцу. Нѣтъ съ вами только одного су-
щества, и цѣлый міръ превратился для меня въ пустыню... Я похожъ
на увядшій листъ, пусть же дыханіе бури умчитъ меня».
Въ ѴІІ-ой думѣ поэтъ обобщаетъ свою скорбь. Страдаетъ не одинъ
онъ, страдаетъ все во вселенной. Голосъ природы—долгое рыданіе.
Поэтъ возмущается несправедливостью и жестокостью бога гнѣва и
кары.
Порой приступы отчаянія смѣняются у Ламартина полной душев-
ной простраціей. Онъ бѣжитъ къ зеленой матери-пустынѣ, какъ вы-
ражаются наши духовные стихи, ищетъ забвенія и покоя (VI). «Мое
сердце утомлено всѣмъ, всѣмъ, даже надеждой... Какъ ребенокъ, убаю-
киваемый монотонной пѣснью, моя душа дремлетъ подъ шопотъ волнъ...
Я слишкомъ много видѣлъ, чувствовалъ и любилъ: теперь мое счастье—
въ забвеніи».
ІІ-я дума знаменуетъ переломъ въ душевной жизни поэта. Это стихо-
твореніе посвящено Байрону. Въ годы своей юности Ламартинъ увле-
кался поэзіей автора «Манфреда». «Я испилъ подобно тебѣ отравлен-
ную чашу: подобно тебѣ я тщетно пытался разрѣшить загадку жизни...
Ограниченный въ своей природѣ, но стремясь къ безконечному
въ мечтахъ своихъ, человѣкъ—падшій богъ, который помнитъ о небе-
сахъ. Да, человѣкъ—великая тайна. Прикованный своими чувствами
къ землѣ, онъ ощущаетъ въ себѣ сердце, рожденное для свободы. Горе
тому, кто, во время своего земного изгнанія, услышалъ мелодію иного
міра... дѣйствительность тѣсна для насъ... Я всюду видѣлъ Бога и не
могъ постичь Его... но теперь горній свѣтъ озарилъ мою душу...»
Этимъ свѣтомъ была любовь Эльвиры (XVII): «Ты явилась мнѣ
*) Мы слѣдуемъ нумераціи изданія 1834 г. «Оеиѵгез сотріёіез», I. I. «Рге-
тіёгез Мёсіііаііопз роёііциез». Рагіз, Соззеііп.
— 164 —
въ пустынѣ міра,—говоритъ поэть,-т—изгнанница небесъ, странница на
землѣ, ты озарила мракъ моей жизни лучомъ любви».
Эльвира умерла, но смерть не разлучила поэта съ нею (IX): «Ты не
покинула меня: пусть мой взоръ не видитъ тебя на землѣ, онъ созер-
цаетъ тебя на небесахъ... тамъ ты не утратила своей чистой и трогатель-
ной красоты: твой взоръ, въ которомъ угасла жизнь, горитъ огнемъ
вѣчности. Каждый день угасаетъ небесное пламя, но моя любовь не
знаетъ ночи... Тебя я вижу, тебя я слышу... ручей отражаетъ твой об-
разъ... въ шелестѣ вѣтра звучитъ твой голосъ. Когда дремлетъ земля
и вздыхаетъ вѣтеръ, мнѣ кажется, что ты нашептываешь мнѣ священ-
ныя слова».
Поэтъ посѣтилъ тѣ мѣста, гдѣ онъ впервые увидѣлъ Эльвиру (XIII).
Онъ сидѣлъ на томъ самомъ камнѣ, на которомъ сидѣла она, и ему вспо-
минается ея послѣдній завѣтъ: «Будемъ любить, будемъ любить! Вос-
пользуемся быстротечнымъ часомъ: у человѣка нѣтъ пристани, у вре-
мени нѣтъ предѣловъ: оно мчится и мы исчезаемъ».—«Озеро, нѣмыя
скалы, темный лѣсъ,—восклицаетъ поэтъ,—храните воспоминаніе объ
этой ночи. Пусть стонъ вѣтра, пусть шопотъ тростника, пусть легкій
ароматъ, которымъ пропитанъ воздухъ, пусть все, что дышитъ, пусть
все, что слышитъ, твердитъ одно: они любили».
Любовь къ Эльвирѣ, одухотворенная смертью, вернула поэту наив-
ную вѣру его дѣтскихъ лѣтъ. Смерть разрѣшила для него загадку
жизни (V). Кто позналъ любовь, тому нужно вѣрить.—«Ты помнишь
ли,—говоритъ Эльвирѣ поэтъ,—въ томъ, краю, гдѣ съ перваго взгляда
зародилась наша безсмертная любовь... ты часто говорила мнѣ: „при-
рода—это храмъ, въ которомъ скрытъ Богъ... міръ—Его отраженіе,
день—Его взоръ, красота—Его улыбка..такъ говорила ты, и нашъ
духъ возносился къ этому невѣдомому Богу, и наши восхищенные взоры
созерцали землю, мѣсто нашего изгнанія, и небеса, Его царство».
Но Ламартинъ еще не вполнѣ отрѣшился отъ своихъ прежнихъ
сомнѣній: что, если вѣра обманула его и Эльвиру? Быть можетъ, душа
такъ же, какъ тѣло, погружается въ вѣчный мракъ и все, что насъ лю-
било, должно исчезнуть безслѣдно?
Къ этому вопросу Ламартинъ возвращается въ ХѴІІ-ой думѣ. «Душа,
что ты такое? Пламень, пожирающій меня, умрешь ли ты вмѣстѣ со
мной? Таинственная гостья, что станется съ тобой? Сольешься ли ты
съ великимъ пламенемъ дневного свѣтила? Быть можетъ, ты только
искра, только блудящій лучъ и угасаешь, когда жизнь покидаетъ
насъ?»
Разрѣшить этотъ вопросъ можетъ не разумъ, а сердце (XXVI): «Пусть
разумъ молчитъ, пусть сердце обожаетъ... Распятіе осѣнило меня но-
вымъ свѣтомъ: у ногъ умирающаго Бога могу ли я сомнѣваться?»
И въ ХѴІ-ой думѣ Ламартинъ поетъ восторженный гимнъ Творцу
и его творенію: вселенная—храмъ, земля—алтарь: небо—куполъ, а
безчисленныя свѣтила, мерцающія во мракѣ,—священные свѣточи, оза-
ряющіе храмъ... Богъ—душа всего живущаго, міръ отражаетъ Его
— 165 —
образъ, а въ нашей душѣ отражается вселенная... Нашъ духъ—лучъ
свѣта и любви, который исшелъ изъ божественнаго пламени и вѣчно
стремится къ своему огненному первоисточнику.
Стиль «Думъ» очень неровенъ: въ немъ чувствуется борьба тради-
ціи съ новыми художественными вѣяніями. По тѣмъ пріемамъ мастер-
ства, которые Ламартинъ примѣнилъ въ нихъ, «Думы» распадаются
на три группы. Къ первой относятся стихотворенія, стиль которыхъ
архаиченъ и напоминаетъ стиль французскихъ классиковъ ХѴІІ-го и
ХѴШ-го столѣтій. Таковы, напр., Хі-ая, ХХѴІ-ая, ХІѴ-ая и въ осо-
бенности ХѴ-ая думы. Въ нихъ встрѣчаются въ изобиліи излюбленные
послѣдователями Ла-Гарпа абстрактные термины и такъ наз. «пери-
фразы»: пушки—«ревущая мѣдь», поэты—«благородныя дѣти дщерей
Славы» и т. п.
Въ упомянутыхъ думахъ общія мѣста греко-римской миѳологіи
и исторіи встрѣчаются почти въ каждой строкѣ: Ганимедъ, Пиндаръ
и Гомеръ, вершины Эрикса и воды Стикса, мрачная обитель тѣней и
гробница Мемнона и т. п. ХІ-ая и ХѴ-ая думы напоминаютъ лжепин-
дарическія оды Лебрена. Поэтъ охваченъ «священнымъ ужасомъ»: его
посѣтилъ Аполлонъ. Его душа мечется, по жиламъ его течетъ пламень
и т. п.
Во вторую группу входятъ стихотворенія, въ которыхъ Ламар-
тинъ слѣдуетъ поэтикѣ элегиковъ конца ХѴІІІ-го столѣтія: таковы,
напр., ХѴП-ая, ХІХ-ая и XXIІ-ая думы. Въ нихъ встрѣчаются тѣ «скорб-
ныя» размышленія надъ гробницами и урнами, описанія паломничествъ
на кладбища, «къ убогимъ могиламъ бѣдняковъ», которыя стали общими
мѣстами, клишэ, въ поэзіи конца ХѴІІІ-го и начала ХІХ-го столѣтія.
У сентименталистовъ Ламартинъ заимствовалъ также образъ поэта-
страдальца, гонимаго людьми и судьбой, обреченнаго жить и умереть
въ одиночествѣ.
Наконецъ, третью группу (самую пространную) составляютъ тѣ
стихотворенія, въ которыхъ Ламартинъ является предтечей новѣйшихъ
символистовъ. Въ этихъ произведеніяхъ каждый образъ, каждый эпи-
тетъ, даже самое чередованіе риѳмъ даютъ впечатлѣніе легкости, эфир-
ности, прозрачности. Поэзія Ламартина такъ полна настроенія, что
конкретная реальность почти отсутствуетъ въ ней. Тихій плескъ волнъ,
баюкающихъ поэта, какъ монотонная пѣснь, легкія прозрачныя облака,
мягкими складками которыхъ играетъ вѣтеръ, мигающія звѣзды, по-
дернутыя дымкой, утренній туманъ вмѣстѣ съ запахомъ цвѣтовъ, ме-
дленно поднимающійся къ небесамъ, подобно дыму кадильницъ—всѣ
пейзажи Ламартина производятъ впечатлѣніе точно вдругъ въ памяти
нашей встаютъ воспоминанія о чемъ-то давно видѣнномъ и пережитомъ,
точно встаютъ образы прошлаго, въ которомъ быль сливается со сказкой
и дѣйствительность съ мечтой.
Первый сборникъ стихотвореній Ламартина вышелъ въ мартѣ 1820 го-
да. Вскорѣ затѣмъ Ламартинъ уѣхалъ во Флоренцію, куда его назна-
чили секретаремъ при посольствѣ. Во время своего пребыванія въ Ита-
166 —
ліи, онъ женился на англичанкѣ Маріи Биршъ (1822). Въ слѣдующемъ
году вышелъ второй сборникъ «Думъ» (1823).
Сборникъ открывается стихотвореніемъ «Прошлое». Поэтъ вспоми-
наетъ о всемъ пережитомъ за послѣдніе годы. Время мчится, проходитъ
жизнь. Давно ли, среди
Госпожа А. де-Ламартинъ.
аромата умирающихъ
розъ, подъ звонъ лѣня-
щихся чашъ, божествен-
ная мечта уносила его
на своихъ радужныхъ
крыльяхъ въ лабиринтъ
любви. Увы, время ум-
чало съ собой грезы.
Но поэтъ не даетъ судь-
бѣ побѣды надъ собой.
Новая любовь прими-
рила его съ жизнью.
ХІѴ-ую думу Ламар-
тинъ посвящаетъ своей
женѣ:—«Пусть забвеніе
уничтожитъ воспомина-
ніе о прошломъ,—гово-
ритъ поэтъ,—всѣ дни
мои принадлежатъ тебѣ,
тебѣ одной».
Вся житейская му-
дрость въ томъ, чтобы
жить и любить (IV),
все прочее — ложь и
суета. Вожделѣніе—подобно мотыльку, который родится вмѣстѣ съ
весной и умираетъ вмѣстѣ съ розами (IX). Поспѣшимъ же осушить до
дна чашу наслажденія пока она въ нашихъ рукахъ (XI).
Порой къ поэту возвращается грустное раздумье (X): «Когда я увле-
каю тебя въ чащу лѣса и клянусь тебѣ, что буду любить только тебя,
когда, прильнувъ ко мнѣ, ты мнѣ шепчешь слова любви... вдругъ тайный
голосъ говоритъ мнѣ: это сонъ»...
Новое чувство не убило любви поэта къ Эльвирѣ. ХІІ-ая, ХХІІ-ая
и ХХШ-ая думы посвящены ей. «Только тогда въ мою душу закрады-
вается слабый лучъ свѣта, когда воспоминаніе о тебѣ просыпается въ
моемъ сердцѣ». (XII).
Но жизнь беретъ свое. Воспоминаніе объ Эльвирѣ слабѣетъ, исче-
заетъ въ сумракѣ прошлаго. И поэту жаль своего чувства. Онъ сжился
со своею скорбью, полюбилъ ее. Порой воспоминаніе объ Эльвирѣ на
мигъ оживаетъ въ его душѣ, какъ ярко вспыхиваетъ пламень ночника
передъ тѣмъ какъ погаснуть. Поэтъ хранитъ у себя распятіе (XXII).
Онъ взялъ его изъ рукъ умирающей Эльвиры еще теплымъ отъ ея по-
— 167 —
слѣдняго вздоха. «Да, ты останешься со мной, послѣдній повѣренный
отлетающей души. Скажи мнѣ, что она шептала тебѣ въ тотъ невѣрный
часъ, когда душа сосредоточивается и прячется за густую пелену, за-
волакивающую наши взоры, когда душа постепенно покидаетъ холо-
дѣющее тѣло и не слышитъ послѣдняго «прости».
Все кратче и кратче становятся свиданія съ Эльвирой. «Ты ли это
склонилась надъ тѣмъ, кто былъ твоимъ возлюбленнымъ? (XXIII).
Твоя душа переступила черезъ ту черту, которая раздѣляетъ два міра.
Увы, ты исчезнешь вмѣстѣ съ луннымъ лучомъ».
Печаль поэта улеглась, перестала вдохновлять его. Въ ХХѴІ-ой
думѣ Ламартинъ прощается съ поэзіей: «лира была дана намъ только
для того, чтобы заглушить наши страданія. Все, что поетъ, выражаетъ
только скорбь или вожделѣніе: струна счастья нѣма».
III.
Въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ Ламартинъ почти пересталъ писать
стихи. Третій сборникъ его стихотвореній, озаглавленный «Созву-
чія» («Без Нагшопіез») вышелъ въ свѣтъ въ 1830 году.
За тотъ промежутокъ времени, который отдѣляетъ второй сбор-
никъ «Думъ» отъ «Созвучій», у поэта выработалось цѣльное философско-
религіозное міросозерцаніе. «Созвучія» представляютъ собой синтезъ
идей нео-платониковъ и христіанства. Предтечами и вдохновителями
автора «Созвучій» принято считать Руссо и Бернардена де-Сенъ Пьеръ.
Дѣйствительно, эти писатели задолго до Ламартина проводили
ту идею, что божество познается изъ совершенства мірозданія.
Самое заглавіе, которое Ламартинъ далъ своему сборнику, было
подсказано ему книгой Бернардена де-Сенъ Пьеръ: «Созвучія природы»
(«Нагшопіез бе Іа Маіиге»).
Но зависимость Ламартина отъ этихъ писателей болѣе внѣшняя, чѣмъ
идейная. Въ то время какъ его предшественники мыслятъ божество
какъ нѣчто раздѣльное отъ творенія, въ «Созвучіяхъ» Ламартина, все-
ленная и Богъ такъ же нераздѣльно слиты, какъ художникъ и его «я».
Вселенная—символъ божественной любви. «О, таинственный и свя-
той законъ,—говоритъ поэтъ,—мелодичная душа живетъ во всей все-
ленной: у каждаго существа своя гармонія, у каждой звѣзды свой геній,
у каждой стихіи своя музыка» («Желаніе»).
Автору «Созвучій» чуждо ученіе о грѣхопаденіи. Вселенная совер-
шенна, зло само по себѣ не существуетъ: оно — ступень къ добру.
Смерть—переходъ къ иной, лучшей жизни; страданіе—временное
испытаніе: кто не прошелъ чрезъ него, тотъ не знаетъ жизни («Гимнъ
страданію»).
Человѣкъ не одинокъ въ огромной вселенной: все, даже предметы
неорганическаго міра, живетъ, мыслитъ, сочувствуетъ намъ. Ламартинъ
отчасти предвосхищаетъ мысль, выраженную Бодлеромъ въ «Соотвѣт-
ствіяхъ». У тѣхъ предметовъ, которые мы называемъ неодушевленными,
163 —
есть душа, которая питаетъ привязанность къ нашей душѣ и заставляетъ
себя любить («Мильи»).
Вскорѣ послѣ появленія «Созвучій», Ламартинъ былъ принятъ въ
члены французской академіи. Въ 1832 году онъ отправился путеше-
ствовать, побывалъ въ Греціи, Сиріи, Палестинѣ и Ливанѣ; свои впечатлѣ-
нія онъ описалъ въ «Путешествіи на Востокъ» (1836).
До своего возвращенія во Францію, Ламартинъ былъ избранъ де-
путатомъ. Въ палатѣ онъ обратилъ на себя вниманіе своимъ огненнымъ
краснорѣчіемъ. Въ ту пору Ламартинъ находился подъ сильнымъ влія-
ніемъ г-жи Ангеберъ, которая немало способствовала выбору его въ
депутаты.
Занимаясь политикой, Ламартинъ не оставилъ своихъ литератур-
ныхъ трудовъ. Въ 1836 году вышла его большая поэма «Жоселенъ»,
а вслѣдъ за ней «Паденіе Ангела» (1838) и 4-ый сборникъ стихотворе-
ній («Кесиеіііетепіз роёііциез» 1839).
Съ поэмой «Ж о с е л е н ъ» въ творчество Ламартина вторгается новая
струя—интересъ къ соціальнымъ проблемамъ.
Представители ранняго французскаго романтизма служили идеѣ
«искусство для искусства». Между тѣмъ, послѣ революціи 1830 года,
вниманіе французскаго общества всецѣло поглощено соціальными,
экономическими и политическими вопросами. Въ ту пору все чаще и
чаще раздаются голоса, требующіе, чтобы литература не оставалась
безучастной свидѣтельницей идейной борьбы. Въ 1831 году Пьеръ Леру
въ своемъ «Воззваніи къ артистамъ» протестуетъ противъ того крайняго
индивидуализма, которымъ проникнута романтическая литература. Въ
1833 году Ипполитъ Фортулъ обвиняетъ романтиковъ въ томъ, что они
не слѣдуютъ за общественнымъ движеніемъ.
Эти новыя вѣянія коснулись и Ламартина. Въ февралѣ 1831 года
онъ пишетъ стихотвореніе противъ смертной казни. Въ маѣ, слѣдующаго
года на насмѣшки журнала «Немезида» по поводу того, что онъ пересталъ
«бряцать на лирѣ» и занялся политикой, ЛамарѴи ъ отвѣтилъ извѣ-
стными стихами: «Стыдъ тому, кто можетъ пѣть, когда пылаетъ Римъ».
«Жоселенъ»—апоѳеозъ самоотреченія личности*).
♦) Вотъ, вкратцѣ содержаніе поэмы «Жоселенъ». Поэтъ нашелъ дневникъ бѣднаго
деревенскаго священника Жоселена, умершаго во время эпидеміи: содержаніе этого
дневника онъ и хочетъ пересказать въ своей поэмѣ. Въ юности своей Жоселенъ для
счастья сестры отказался отъ своей доли отцовскаго наслѣдства и рѣшилъ посвятить
себя служенію Богу. Жоселенъ поступаетъ въ семинарію. Но вотъ вспыхиваетъ ре-
волюція. Во время террора семинарія разграблена чернью. Жоселенъ находитъ себѣ
пріютъ въ горахъ у одного стараго пастуха и поселяется въ пещерѣ. Онъ спасаетъ
отъ смерти молодую дѣвушку Лауренцію: между Лауренціей и Жоселеномъ за-
вязывается тѣсная дружба, которая потомъ переходитъ въ страстную любовь. Но
Жоселену не суждено стать мужемъ Лауренціи. Его призываетъ къ себѣ старый
епископъ, его благодѣтель. За свои убѣжденія епископъ заключенъ въ тюрьму и
долженъ умереть на эшафотѣ. Онъ призвалъ Жоселена, чтобы тотъ причастилъ его:
но для этого необходимо, чтобы Жоселенъ принялъ посвященіе.
Послѣ мучительной борьбы, Жоселенъ жертвуетъ своимъ личнымъ счастьемъ,
чтобы доставить послѣднее утѣшеніе своему благодѣтелю. Проходитъ нѣсколько лѣтъ.
Факсимиле письма Ламартина къ Нодье отъ 2 апрѣля 1829 г.
«ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ».
Иад. т-ва «МІРЪ».
— 169 —
Въ этой поэмѣ Ламартинъ создалъ такой же высоко-поэтическій
образъ католическаго священника, какимъ является епископъ Миріэль
въ «Отверженныхъ» Виктора Гюго. Жоселенъ—не аскетъ, не подвиж-
никъ, ушедшій отъ міра, чтобы всецѣло предаться заботамъ о спасеніи
души. Онъ полонъ силъ, любитъ жизнь, мечтаетъ о личномъ счастьѣ.
Но когда этого требуетъ долгъ или благополучіе другихъ людей, Жо-
селенъ жертвуетъ собой. Его религія соткана изъ любви и всепрощенія.
Для него не существуетъ ни «правовѣрныхъ», ни «еретиковъ». Когда
въ его приходѣ умираетъ бѣдный еврей, и прихожане отказываются
хоронить его, Жоселенъ уговариваетъ ихъ предать его тѣло погребенію
и позаботиться о его семьѣ. «Всякій божественный лучъ—лучъ истины»,
говоритъ имъ Жоселенъ: «если вы вѣрите въ то, что озарившій васъ
свѣтъ чище и живительнѣе прочихъ лучей, шествуйте въ его сіяніи,
но не заслоняйте солнца другихъ своихъ братьевъ мракомъ своего гнѣва
и своей гордыни... Радуга, созданная Творцомъ, отливаетъ всѣми цвѣ-
тами и тотъ лучъ ярче, который сильнѣе грѣетъ».
Въ началѣ своей литературной дѣятельности Ламартинъ былъ сто-
ронникомъ легитимизма. Въ посланіи къ Казиміру Делавиню (9-го фе-
враля 1824 года) Ламартинъ говоритъ, что съ революціей у него свя-
зано представленіе объ ужасахъ Террора. «Я впервые услышалъ, слово
«свобода» въ тюрьмѣ, куда былъ брошенъ мой отецъ, ласкавшій меня
черезъ желѣзныя прутья рѣшетчатаго окна». Въ «Жоселенѣ» Ламар-
тинъ относится къ великой революціи иначе, чѣмъ въ своихъ раннихъ
произведеніяхъ. Въ глазахъ Жоселена неправы и роялисты, отстаиваю-
щіе устарѣлыя учрежденія, и революціонеры, проливающіе потоки
крови: «одинъ ревниво оберегаетъ доставшееся ему наслѣдство и древнее
насиліе отождествляетъ со священнымъ закономъ, другой, озлобленный
вѣковыми обидами, жаждетъ мести и во имя справедливости грабитъ
и убиваетъ» (IV).
Революція—великое бѣдствіе, постигающее человѣчество въ силу
рокового закона. И все же она необходима, такъ какъ она разрушаетъ
старое и на обломкахъ прошлаго, создаетъ новую жизнь.
Поэма «Жоселенъ» была однимъ изъ эпизодовъ обширной эпопеи,
которую задумалъ Ламартинъ. Въ посланіи къ своему другу Гилль-
мардэ (15 сент. 1837 г.) онъ сознается, что въ пору написанія своихъ
первыхъ сборниковъ стихотвореній, невѣрно понималъ сущность и
задачу поэзіи: «Мое «я» заполняло собой природу, словно раньше меня
ни одна тварь не жила, не страдала, не любила, словно это «я» было
разгадкой великой тайны, и все милосердіе неба и земли должно было
озарять лишь его». Теперь Ламартинъ хочетъ искупить свою вину.
Онъ понялъ, что поэзія должна выражать чувства всего человѣчества.
Жоселенъ въ Парижѣ. Во время богослуженія, онъ видитъ Лауренцію. Чтобы уйти
отъ искушенія, онъ уѣзжаетъ въ Савойю. Впослѣдствіи ему приходится принять
послѣдній вздохъ Лауренціи, отъ которой онъ узнаетъ, что она любила только его
и думала только о немъ.
Исторія западной литературы.
11
— 170 —
Высказывая такой взглядъ на поэзію и ея задачи, Ламартинъ от-
давалъ дань духу времени. Въ концѣ 30-хъ годовъ стремленіе къ худо-
жественному универсализму сказалось у всѣхъ главарей французской
романтической школы. Ламартинъ такъ же, какъ Гюго, задумалъ «уни-
версальную» эпопею, которая объяла бы всю исторію человѣчества:
Ламартинъ въ возрастѣ 23 лѣтъ.
жизнью въ цивилизованномъ обществѣ.
она должна была со-
стоять изъ десяти ви-
дѣній, въ которыхъ
разсказывалось о раз-
личныхъ перевоплоще-
ніяхъ падшаго ангела
Элоима.
«Жоселенъ» — одно
изъ послѣднихъ пере-
воплощеній Элоима, а
поэма «Паденіе Ан-
гела», какъ показы-
ваетъ самое заглавіе,
исторія его паденія.
По сюжету поэма
Ламартина нѣсколько
напоминаетъ мистерію
Байрона «Небо и земля»
и поэму Мура «Любовь
Ангеловъ»*).
Ламартинъ коснул-
ся мотива, излюблен-
наго Ж. Ж. Руссо, а
именно контраста между
жизнью «въ природѣ» и
Призывъ къ опрощенію есть уже въ «Жоселенѣ». Герой этой поэмы
ненавидитъ городъ (VIII), чувствуя себя хорошо вдали отъ людей, пред-
почитаетъ развращеннымъ и порочнымъ жителямъ городовъ грубыхъ,
но чистыхъ сердцемъ, наивныхъ горцевъ.
*) Приводимъ содержаніе поэмы Ламартина: Небесный духъ Элоимъ полю-
билъ смертную, прекрасную дѣвушку Даиду: испытавъ земную страсть, онъ прини-
маетъ человѣческій образъ, превращается въ юношу Седара. Искупить свое паде-
ніе Седаръ можетъ только въ томъ случаѣ, если онъ стоически перенесетъ тѣ испы-
танія, которыя пошлетъ ему судьба. Соплеменники Даиды, дикари, сперва хотятъ
умертвить пришельца, но затѣмъ, пораженные его сверхчеловѣческой силой, заста-
вляютъ его прислуживать себѣ въ качествѣ раба.
Дай да и Седаръ тайно любятъ другъ друга: у нихъ рождаются два сына-близ-
неца. Спасаясь отъ преслѣдованія родичей Даиды, Седаръ съ семьей бѣжитъ въ пу-
стыню и тамъ находитъ себѣ пріютъ у отшельника, пророка Адонаи. Но Даида и Се-
даръ не долго наслаждаются покоемъ. На нихъ внезапно нападаютъ титаны-полу-
— 171 —
Враждебное отношеніе къ городской цивилизаціи было отчасти
навѣяно Ламартину сочиненіями Руссо, отчасти проистекало изъ
воспитанія, которое нашъ поэтъ получилъ въ родительскомъ домѣ. Въ
новой своей поэмѣ Ламартинъ рѣзче нападаетъ на цивилизацію, чѣмъ
въ «Жоселенѣ».
Описывая жизнь исполинскаго города Бальбека, поэтъ хочетъ по-
казать, куда приведетъ человѣчество современная матеріалистическая
культура. Въ Бальбекѣ все подчинено силѣ, цифрѣ, эгоистическому
расчету. Власть захватили титаны-полубоги: они обладаютъ всѣми
знаніями, подчинили себѣ стихіи, но этимъ всемогуществомъ и всезна-
ніемъ они воспользовались только для того, чтобы поработить чело-
вѣчество.
Титаны, полубоги Бальбека—жестокіе деспоты, погрязшіе въ чудо-
вищномъ развратѣ.
Цивилизаціи Бальбека Ламартинъ противополагаетъ культуру того
полу-дикаго племени, среди котораго живутъ Седаръ и Дай да.
Въ противоположность писателямъ ХѴІІІ-го вѣка, Ламартинъ
нисколько не идеализируетъ «примитивнаго» человѣка. Соплеменники
Даиды кровожадны, корыстолюбивы, суевѣрны.
Въ своемъ протестѣ противъ права собственности, сословныхъ
дѣленій, существующихъ формъ судопроизводства, Ламартинъ идетъ
гораздо дальше Руссо. Авторъ поэмы «Паденіе Ангела», по совре-
менной терминологіи,—«мистическій анархистъ»: онъ не признаетъ
никакой земной власти, ни власти «помазанника», ни власти народа;
въ «Фрагментахъ примитивной книги» (8-ое видѣніе) Ламартинъ вы-
сказываетъ многія изъ тѣхъ идей, которыя послѣ него станетъ раз-
вивать Левъ Толстой.
«Соціальный кодексъ» заключенъ въ самой нашей природѣ: это ин-
стинктъ высшей справедливости... Не проливайте ничьей крови, не
убивайте ни людей, ни животныхъ... Пусть не будетъ у васъ дѣленій
на расы, на племена и народы... Когда среди васъ родится новый чело-
вѣкъ, отведите ему часть общаго поля. Пусть у всѣхъ будетъ одинъ
общій трудъ... Да не будетъ у васъ ни судей, ни правителей, чтобы ка-
рать преступниковъ или созидать законы: если вы поставите одного
человѣка надъ другимъ, то у васъ будутъ тираны тамъ, гдѣ, по волѣ
боги изъ города Бальбека: умертвивъ Адонаи, они увозятъ въ Бальбекъ на своемъ
воздушномъ кораблѣ Седара, его жену и дѣтей.
Седаръ вызвалъ возстаніе среди жителей Бальбека, свергаетъ тирановъ-полу-
боговъ и освобождаетъ жену и дѣтей. Онъ не хочетъ жить долѣе въ ненавистномъ
городѣ и отправляется искать обѣтованную землю, о которой слышалъ отъ Адонаи.
Одинъ изъ сверженныхъ титановъ берется проводить Седара и его семью: заведя ихъ
въ пустыню, онъ ночью скрывается. Даида и ея сыновья умираютъ отъ жажды, а
Седаръ, разложивъ огромный костеръ сгораетъ на немъ, держа въ своихъ рукахъ
трупъ Даиды и своихъ дѣтей. Седаръ не понялъ очистительной силы страданія: онъ
долженъ возродиться для новыхъ испытаній. Седаръ вернется на небо лишь послѣ
того, какъ пройдя всѣ сто ступеней лѣстницы бытія, перевоплотится еще девять разъ.
11 ♦
— 172 —
Всевышняго, должны быть одни братья... Если человѣкъ совершитъ
преступленіе, не судите его... не карайте смертью за смерть, да не будетъ
убійство санкціонировано закономъ. Когда въ сердцѣ каждаго изъ насъ
живетъ сознаніе добра и зла, то судьей и палачомъ является наша со-
вѣсть...».
Въ религіозно-философскомъ міровоззрѣніи автора «Паденіе Ан-
гела» сказывается сильное тяготѣніе къ пантеизму. Вселенная эманація
божества: вѣчное движеніе природы есть лишь порывъ къ тому, чтобы
подчиниться божественной волѣ Творца и слиться воедино съ нимъ.
Богъ заключаетъ въ себѣ вселенную. Все, что существуетъ, боже-
ственно.
Пантеизмомъ проникнуты и многія изъ стихотвореній 4-го сбор-
ника Ламартина («Кесиеіііешепіз рсёііциез»). Во всѣхъ явленіяхъ ви-
димаго міра Ламартинъ видитъ проявленіе универсальной жизни и
той единой силы, которая движетъ вселенной.
Наша душа растворяется въ великомъ Все, какъ сливается капля
съ волнами океана.
4-мъ сборникомъ стихотвореній завершается собственно поэтическій
періодъ дѣятельности Ламартина. Послѣ 1840 года онъ все больше и
больше отдается политикѣ и публицистикѣ. Когда онъ вступилъ въ
палату, Ламартинъ не примкнулъ ни къ одной партіи. Впослѣдствіи
онъ сталъ все больше и больше склоняться въ сторону оппозиціи.
Это новое направленіе сказалось въ его «Исторіи жиронди-
стовъ», которая вышла въ 1847 году.
Великая революція представлена въ этой книгѣ какъ титаниче-
ская борьба между двумя «религіями»—между вѣрой въ святое дѣло
свободы и вѣрой въ священныя права короля. Въ глазахъ Ламартина
Людовикъ XVI-й, Марія Антуанетта и ихъ приверженцы—мученики,
а революціонеры, жирондисты и монтаньяры,—герои.
Ламартинъ призываетъ потомковъ тѣхъ и другихъ примириться
надъ могилами погибшихъ отцовъ своихъ.
Съ научной точки зрѣнія, «Исторія жирондистовъ»—произведеніе
довольно слабое. Многіе изъ приводимыхъ Ламартиномъ фактовъ имъ
не провѣрены; дѣятели революціи и ихъ противники сильно идеали-
зированы; событія представлены въ субъективномъ освѣщеніи.
Но зато въ литературномъ отношеніи «Исторія жирондистовъ»—
произведеніе высоко-художественное. Ламартинъ даетъ рядъ блестя-
щихъ характеристикъ, мастерски описываетъ сцены, полныя жизни и
движенія. Кромѣ того «Исторія Жирондистовъ» имѣетъ большое общест-
венное и политическое значеніе. Это попытка «реабилитировать» ре-
волюцію, на которую въ пору Реставраціи общество привыкло смотрѣть
лишь какъ на эпоху насилія и крови.
Послѣ появленія «Исторіи Жирондистовъ», имя Ламартина пріоб-
рѣло огромную популярность. Во время революціи 1848 года, онъ былъ
избранъ главой временнаго правительства. Возстаніе рабочихъ и дикта-
тура Кавеньяка лишили Ламартина популярности. Онъ отказался отъ
,П5<?
гапмім
1
Пт геАііеі Нгр. .............
Іагп а©ѵі ргх^еаісз сс&іо (кгаііыаг ііЮ»
Ѵіами.
Фдипе ргетшг.
АМВКОІ8Е ТАКШЕО, ЁШТЕѴН,
кбг ЪѴ ВАТТ01К-5А1МТ-ЛН0А^, № 1Э.
ѴѴѴѴѴЪѴМААМАЛАѴѴѴМ»
1823.
Заглавный листъ француасиаго Журнала
первой четверти XIX в.
— 173 —
политики и вернулся къ литературнымъ занятіямъ. Нуждаясь въ день-
гахъ, Ламартинъ писалъ много и на-скоро, не отдѣлывая своихъ про-
изведеній.
Онъ пишетъ обширныя историческія компиляціи, часто небрежно
составленныя. Таковы его «Исторія революціи» (1848), «Исто-
рія реставраціи» (1851—1853) и друг. Порой въ Ламартинѣ про-
сыпался прежній художникъ: автобіографическіе романы «Рафаэль»
(1849) и въ особенности «Граціэла» по стилю напоминаютъ лучшія
мѣста «Исторіи жирондистовъ».
Мечтатель, идеалистъ, пѣвецъ интимныхъ чувствъ, Ламартинъ
безспорно самый непосредственный, самый «примитивный», по выра-
женію Леметра, изъ французскихъ писателей ХІХ-го столѣтія.
Какъ въ своихъ сочиненіяхъ, такъ и въ жизни, онъ былъ истиннымъ
поэтомъ и при томъ поэтомъ «божьею милостью»,—изъ числа тѣхъ,
которые «рождены для вдохновенья, для звуковъ сладкихъ и молитвъ».
Виньетка титульнаго листа «Моиѵеі-
1 ез Мёсіііаііопз роеіічіиезрагА.сіе Іа
Еатагііпе» 1830 года.
— 174 —
БИБЛІОГРАФІЯ.
— Біографію Ламартина и исторію его семьи см. у Р. де Еасгеіеііе’я «Ьез
еі Іа іеипеззе сіе Ьатагііпе (1790—1812)»» Рагіз 1911; см. также Веуззіё «Ьа
ипеззе де Еатагііпе», Рагіз 1891; Ротеігоіз «Ьатагііпе», Рагіз 1889. Ье Ьагоп
СЬатЬогапд де Регізяаі «ЬатагНпе іпсоппи», 1891; по-русски см. біографическій
очеркъ Полонскаго, «Вѣстникъ Европы», 1869.—Ламартинъ самъ описалъ годы сво-
его дѣтства въ «Признаніяхъ» (2. т. т.—1849—1851). Русскій переводъ «Признаній»
помѣщенъ въ «Современникѣ» 1849 г., № 3—5; 1850, №№ 9, 12; также въ «Отече-
ственныхъ Запискахъ» 1849 г., тт. 63 и 64. Новѣйшіе критики указали на многія
неточности въ этихъ «Признаніяхъ»: къ нимъ нужно относиться съ большой осто-
рожностью.—Цѣнныя данныя для біографіи Ламартина содержатъ: «Дневникъ» его
матери, а также его переписка «Соггезропдапсе риЪІіёе раг М-еІІе Ѵаіепііпе де Ьа-
тагііпе», 1872—1875.—Объ Эльвирѣ см. А. Ггапсе «Ь’ЕІѵіге де Ьатагііпе», 1893.—
О связи поэзіи Ламартина съ лирикой поэтовъ—анакреонтиковъ конца XVIIІ-го
столѣтія см. Н. Роіеі «Ь’еіё&іе еп Ргапсе аѵапі Іе РотапНзте», 1898.—О вліяніи
Байрона на Ламартина см. Езіёѵе «Вугоп еі Іе готапіізте Ггап^аіз», Рагіз, 1907.—
На русскій языкъ переведены первые два тома «Исторіи жирондистовъ» Кутей-
никовымъ, С.-Пб. 1871. О Ламартинѣ и его поэзіи см. Брандесъ «Литера-
тура эмигрантовъ», также вышеуказанныя сочиненія Пе.іиесье, Шахова и Пти
де-Жю.н»ви.т.ія. См. также Гр. Ф. Де-Л а-Бартъ «Разысканія въ области роман-
тической поэтики и стиля», т. 1-й «Романтическая поэтика во Франціи». Кіевъ,
1908.—Изъ французскихъ сочиненій о Ламартинѣ укажемъ, кромѣ вышеупомяну-
тыхъ сочиненій Лакретеля, Рейссье и Помейроля, слѣд: €11. Аіе-
хапдге «Зоиѵепігз зиг Ьатаіііпе», 1884; Е. Еа^иеі «ХІХ-е зіёсіе»; Г. Вгипеііёге «Ьа
Роёзіе де Ьатагііпе», въ Реѵие дез Оеих Мопдез, 15 аойі, 1886; его же: «Еѵоіиііоп
де Іа роёзіе Іугіцие еп Ргапсе», 1892; Вод, «Ьатагііпе» (Сіаззіциез рориіаігез);
Е. ВезсЬапеІ «Ьатагііпе», 1893; I. Еетаііге «Ьез Сопіетрогаіпз», 6-е зёгіе, 1896;
Е. Хуготвку «Ьатагііпе роёіе Іугіцие», 1898.—Русскіе переводы, кр. ук.,—«Анто-
ніэла», СПБ. 1868 г., «Рафаэль», Москва, 1849 г., «Жанна д’Аркъ», въ «Де-
шевой Библіотекѣ» Суворина.
Е’епіапі сіе Ъоппе таізоп. Карикатура на Филиппа Орлеанскаго
ГЛАВА VII
ПЬЕРЪ-ЖАНЪ БЕРАНЖЕ.
(1780—1857)
77. О. Морозова.
Среди французскихъ поэтовъ первой половины XIX столѣтія Бе-
ранже занимаетъ совершенно особое мѣсто. Самоучка, не прошедшій
никакой подготовительной литературной школы и не примкнувшій ни къ
одной изъ тогдашнихъ поэтическихъ школъ, но «поэтъ Божіей милостью»,
онъ всегда шелъ своимъ самостоятельнымъ путемъ. Будучи сыномъ на-
рода, онъ сдѣлался однимъ изъ самыхъ полныхъ выразителей своеобраз-
наго народнаго характера и въ теченіе полувѣка былъ наиболѣе націо-
нальнымъ и наиболѣе популярнымъ поэтомъ Франціи. Онъ вывелъ поэ-
зію изъ исключительнаго круга богатыхъ, знатныхъ или ученыхъ лю-
дей и перенесъ ее въ среду народа и мелкой городской буржуазіи, ко-
торымъ всю жизнь оставался вѣренъ, предпочитая всѣмъ соблазнамъ
славы и матеріальныхъ выгодъ положеніе независимаго защитника и
утѣшителя «маленькихъ людей». «Мои пѣсни, говоритъ онъ,—это я самъ.
Народъ—моя муза. Я совершенно неповиненъ въ чрезмѣрныхъ похва-
лахъ, которыми меня осыпали. Я никогда не заявлялъ притязаній на
— 176 —
какое-нибудь другое, болѣе почетное, званіе, нежели званіе простого
«пѣсенника», и потому стоялъ въ сторонѣ отъ знаменитыхъ людей моего*
вѣка и уступалъ имъ первое мѣсто». Въ дѣйствительности, однако, пер-
вое мѣсто въ 20-хъ и 30-хъ годахъ минувшаго столѣтія, безспорно, при-’
надлежало Беранже. Ну одинъ изъ современныхъ ему поэтовъ, не исклю-
чая Ламартина, Альфреда Мюссэ и Гюго, не пользовался такою широ-
кою извѣстностью не только во Франціи, но и повсюду въ Европѣ; никто-
не могъ похвалиться такимъ обширнымъ кругомъ читателей. Гейне даже
и въ отношеніи поэтическаго дарованія ставилъ Беранже выше другихъ
французскихъ поэтовъ той эпохи... Въ настоящее время, спустя болѣе
полувѣка послѣ смерти Беранже, французская критика стала въ своихъ
сужденіяхъ о немъ гораздо сдержаннѣе; но и самые строгіе судьи, все-
таки, не отрицаютъ огромнаго значенія его пѣсенъ и вліянія ихъ на совре-
менниковъ.
Развитіе поэтическаго таланта Беранже и принятое имъ въ поэзіи
направленіе въ значительной степени обусловливаются обстоятельствами
его личной жизни.’
Пьеръ-Жанъ Беранже родился 19 августа 1780 г. въ Парижѣ. Его
отецъ, причислявшій себя къ старому дворянству и очень гордившійся
прибавкой Ле къ своему имени, занималъ скромную должность писца у
нотаріуса, а впослѣдствіи былъ конторщикомъ въ бакалейной лавкѣ,
нотаріусомъ въ маленькомъ провинціальномъ мѣстечкѣ, содержателемъ
мѣняльной конторы и кабинета для чтенія. Онъ женился по любви на
дочери небогатаго портного Шампи, но черезъ нѣсколько лѣтъ разо-
шелся съ женою, оставивъ у себя сына и дочь. Сынъ—будущій поэтъ—
былъ отданъ на воспитаніе въ деревню, затѣмъ его взялъ къ себѣ дѣдъ
и помѣстилъ въ скромномѣ пансіонѣ предмѣстья, гдѣ маленькій Беранже
получилъ самое элементарное образованіе. Революція 1789 г. застала
его уличнымъ мальчишкой, и вмѣстѣ съ другими своими сверстниками,
онъ былъ, между прочимъ, свидѣтелемъ взятія Бастиліи. Эта побѣда
парижскаго народа навсегда осталась въ памяти поэта,—и онъ воспѣлъ
ее, болѣе чѣмъ полвѣка спустя, сидя въ тюрьмѣ:
Тюрьма живитъ мои воспоминанья:
Я былъ дитя; призывъ раздался: «Въ бой!»
«Къ Бастиліи! Къ оружью!»—и возстанье
Всѣхъ увлекло восторженной толпой.
И помню я, какъ женщины блѣднѣли,
Гремѣли пушки, злился барабанъ,
Народъ побѣдно шелъ къ желанной цѣли,—
Великій день былъ солнцемъ осіянъ!
Уже въ эту пору въ душу мальчика глубоко запало патріотическое
чувство. Дѣдъ, воспитывавшій его въ духѣ революціи, не хотѣлъ съ нимъ
разставаться; но уличныя смуты становились все опаснѣе, такъ что ста-
рикъ Шампи, желая уберечь внука отъ разныхъ случайностей, отпра-
вилъ его, въ 1790 г., въ провинцію, въ маленькій городокъ Пероннъ,
на бельгійской границѣ, гдѣ старуха-тетка Беранже содержала трак-
Беранже (Ріѳггѳ Дѳап Вёгап^ег).
(1780-1857.)
— 177 —
тиръ. Строгая и очень набожная женщина посадила племянника за ка-
тихизисъ, отъ котораго онъ отдыхалъ за чтеніемъ случайно найденныхъ
гдѣ-то на чердакѣ томовъ Расина и Вольтера. Въ домѣ тетки Беранже
провелъ нѣсколько лѣтъ, исполняя, между прочимъ, обязанности трак-
тирнаго слуги. Въ это же время онъ поступилъ въ «Патріотическій инсти-
тутъ», основанный въ Пероннѣ членомъ законодательнаго собранія Балю-
де-Беланглизомъ, который задался цѣлью распространять путемъ школы
революціонныя идеи. «Институтъ», по своей учебной программѣ, былъ
чѣмъ-то въ родѣ политическаго клуба: учениковъ заставляли писать и
произносить политическія рѣчи, сочинять письма къ Робеспьеру и дру-
гимъ членамъ Конвента, вести между собою споры на политическія темы
и т. п. Теткѣ было очень не по душѣ такое направленіе воспитанія юнаго
племянника, но она не смѣла взять его изъ института, опасаясь попасть
въ число подозрительныхъ, съ которыми тогдашнее революціонное пра-
вительство не церемонилось... Одинъ мѣстный типографщикъ предло-
жилъ отдать мальчика къ нему въ ученье, и маленькій клубистъ, къ ра-
дости тетки, разстался съ своей шумной патріотической школой. Типо-
графщикъ полюбилъ даровитаго мальчика, помогалъ ему въ пріобрѣ-
теніи знаній, руководилъ его чтеніемъ и вообще заботился объ его ум-
ственномъ развитіи. Набирая изданіе стихотвореній Шенье, Беранже
почувствовалъ охоту сочинять стихи. Типографщикъ, увидѣвъ его пер-
вые опыты, познакомилъ его съ правилами стихосложенія. Беранже
быстро освоился съ ними, и съ этихъ поръ уже понялъ свое при-
званіе.
Въ это время (1796) его отецъ, вѣчно и большею частью неудачно
гонявшійся за фортуной, какъ-то неожиданно для самого себя разбо-
гатѣлъ, открылъ въ Парижѣ мѣняльную лавку и взялъ сына къ себѣ. На
вопросъ отца, чѣмъ бы онъ хотѣлъ сдѣлаться, юноша смѣло отвѣчалъ:
«поэтомъ»! И въ самомъ дѣлѣ, въ его головѣ уже роились поэтическіе
образы, риѳмы и куплеты. Онъ сдѣлался страстнымъ театраломъ, не про-
пускалъ ни одного дня безъ того, чтобы не побывать въ театрѣ, сочинилъ
даже комедію въ стихахъ на злободневную тему: «Гермафродиты», но,
не добившись возможности ея постановки, уничтожилъ эту пьесу. Затѣмъ
онъ сталъ сочинять баллады, идилліи, диѳирамбы, оды, эпическую поэму—
и, наконецъ, остановился на пѣснѣ. Впослѣдствіи, когда и направленіе
его таланта, и успѣхъ его въ литературѣ уже утвердились, ему иногда
приходило въ голову, что онъ добровольно стѣснилъ себя, отдавъ пред-
почтеніе пѣснѣ передъ другими родами поэзіи,—но онъ утѣшался тѣмъ,
что сдѣлалъ это ради народа, на образъ мыслей котораго онъ всего вѣр-
нѣе могъ оказать вліяніе этимъ путемъ; и что надежды на блестящую
славу онъ принесъ въ жертву свободѣ и патріотизму. Этотъ взглядъ раз-
дѣляли и многіе изъ его друзей, которые находили, что ограниченныя
рамки пѣсни слишкомъ тѣсны для его идей и образовъ. Но безпристра-
стное изученіе произведеній Беранже приводитъ къ тому заключенію,
что къ пѣснѣ его влекло природное побужденіе и что именно въ этой
формѣ его талантъ раскрылся всего лучше и полнѣе.
— 178 —
Французская пѣсня отличается отъ другихъ народныхъ пѣсенъ
преобладаніемъ припѣва, въ которомъ заключается не только ея общій
тонъ, но и основная мелодія:
Въ припѣвахъ—пѣсни своеволье,
Ихъ повторяетъ старъ и младъ,
Въ нихъ—нашей жизни все раздолье,
Они исторіей звучатъ!
Другая отличительная черта французской пѣсни заключается въ
ея общественномъ характерѣ и музыкальномъ оттѣнкѣ самыхъ словъ,
которыя такъ и просятся на незатѣйливую мелодію. Большинство на-
родныхъ пѣсенъ нѣмецкихъ, англійскихъ, отчасти и русскихъ, создано
для одиночнаго пѣнія; французская пѣсня, наоборотъ, имѣетъ въ виду
веселое, пожалуй—разгульное, довольное собою общество, которое во
время непринужденной пирушки громкимъ хоромъ подхватываетъ лю-
бимый припѣвъ. Простыя мысли, забавные намеки, легко смѣняющія
одна другую картины, связанныя въ одно цѣлое только припѣвомъ,—
вотъ характерныя черты этой пѣсни. Веселая компанія не прочь и отъ
проказъ,—отсюда постоянно шутливый или сатирическій тонъ пѣсни.
Французы не умѣютъ веселиться отвлеченно, они ищутъ для этого жи-
вого матеріала. Вотъ почему пѣсня во всѣ времена была у нихъ орудіемъ
политической борьбы, и ея припѣвы нерѣдко служили девизами на зна-
менахъ враждовавшихъ между собою партій. Недаромъ Шамфоръ го-
ворилъ, что образъ правленія во Франціи—неограниченная монархія,
умѣряемая пѣснями, а Бомарше заключилъ «Женитьбу Фигаро» напоми-
наніемъ о томъ, что во Франціи «все кончается пѣсней».
Но французская пѣсня, въ общемъ и цѣломъ, въ теченіе ряда вѣ-
ковъ была лишена сколько-нибудь серьезнаго содержанія. Въ огромномъ
большинствѣ случаевъ она представляла только рядъ куплетовъ, воспѣ-
вавшихъ вино и любовь, или касавшихся только мелочей повседневной
жизни; пѣсни смѣняли другъ друга, какъ мошки, въ теплый лѣтній вечеръ
кружащіяся въ воздухѣ, и жили не дольше этихъ мошекъ: едва пропѣтая
пѣсня уже забывалась и рѣдко находила охотниковъ повторять ее. Из-
битые, шаблонные обороты, приторно-сантиментальныя сравненія въ
«жеманномъ» или классическомъ стилѣ, однообразныя восхваленія пре-
лестей какой-нибудь Дорины или Аглаи, сердечное пламя, не потухаю-
щее даже въ лодкѣ Харона, беззаботная радость жизни и наслажденіе
сегодняшнимъ днемъ безъ мысли о томъ, что будетъ завтра,—вотъ почти
и всѣ мотивы многихъ тысячъ этихъ эфемерныхъ куплетовъ, отвѣчавшихъ
элементарной потребности души такъ или иначе обнаружить свое настрое-
ніе. Когда же старинная французская пѣсня принимала политическій
оттѣнокъ,—какъ это было, напримѣръ, во времена фронды,—то она
ограничивалась въ большинствѣ случаевъ легкими уколами, направлен-
ными въ тѣхъ или иныхъ лицъ. Вообще же она всегда оставалась вѣрна
своему основному характеру забавнаго, веселаго и легкомысленнаго
куплета. Этой «галльской» веселости она не измѣняла и въ самыя тяже-
179 —
лыя эпохи французской исторіи, продолжая воспѣвать «вино и любовь»
даже на краю пропасти, даже у подножія эшафота, посреди самыхъ бур-
ныхъ событій войны и революціи... Но времена перемѣнились,—Напо-
леонъ зажегъ войну во всей Европѣ, каждый день приносилъ вѣсти о
новыхъ побѣдахъ или пораженіяхъ,—Франція переживала героичес-
кій періодъ боевыхъ подвиговъ и славы, и старая пѣсня потеряла
смыслъ.
Беранже, вскормленный идеями Вольтера и революціи, понялъ но-
выя требованія времени и сразу сталъ на другой путь. Онъ всецѣло за-
владѣлъ областью пѣсни и, заимствуя изъ старыхъ куплетовъ размѣръ
и мелодію, существенно расширилъ и обновилъ ихъ внутреннее содержа-
ніе. «Вѣдь пѣсня—то же, что языкъ народа, говоритъ онъ: она не мо-
жетъ стоять на одномъ мѣстѣ, она должна развиваться и обогащаться,
воспринимая въ себя самые разнообразные оттѣнки мысли и чувства.
Начиная съ 1789 года, народъ сталъ принимать непосредственное участіе
въ судьбахъ Франціи; его чувство и патріотическое настроеніе получили
сильный толчокъ. Съ этихъ поръ пѣсня, которую недаромъ называютъ
выраженіемъ народной души,, должна была подниматься на высоту тѣхъ
впечатлѣній, радостныхъ или печальныхъ, какія вызывались въ душѣ
наиболѣе многочисленнаго класса населенія нашими побѣдами или пора-
женіями».«Пусть же наши поэты начнутъ серьезно работать для этой толпы,
готовой воспринять то образованіе, въ которомъ она такъ нуждается.
Сочувствуя толпѣ, они приведутъ ее къ нравственному совершенствова-
нію, и чѣмъ больше потрудятся для ея умственнаго развитія, тѣмъ бо-
лѣе расширятъ область генія и славы».
Обратившись къ пѣснѣ, Беранже долженъ былъ прежде всего поза-
ботиться объ изяществѣ ея стиля и формы, о художественномъ располо-
женіи матеріала, а затѣмъ—и о болѣе глубокомъ и разностороннемъ
содержаніи.
Стиль его пѣсенъ не вездѣ одинаковъ. Иногда онъ отзывается лите-
ратурными вкусами временъ Имперіи, не пренебрегаетъ намеками на
миѳологію, нарушающими ровность тона, ищетъ замысловатыхъ оборотовъ
и сравненій; но вообще языкъ пѣсенъ чистъ и правиленъ, живъ и простъ,
такъ что Шатобріанъ имѣлъ полное право назвать поэзію Беранже вѣр-
нымъ выраженіемъ французскаго народнаго духа.
Національное направленіе поэта обусловливалось и его образова-
ніемъ. Лирики нѣмецкіе и англійскіе, входившіе тогда въ моду, оста-
лись ему неизвѣстными; не обратилъ онъ вниманія также и на Горація,
съ изученія котораго начинали всѣ другіе «анакреонтическіе» поэты.
Но за то онъ былъ очень хорошо и близко знакомъ съ французскою ли-
тературою трехъ послѣднихъ столѣтій и прекрасно умѣлъ выбирать об-
разцы, подходившіе къ его сферѣ. Въ легкости и разнообразіи его обо-
ротовъ, въ непринужденномъ весельѣ и подчасъ слишкомъ смѣлой для
новаго вѣка грубости узнается Раблэ, въ энергичномъ и отчетливомъ
языкѣ—Мольеръ, называющій всѣ вещи настоящими ихъ именами, не
прибѣгая къ академическимъ описательнымъ пріемамъ; въ его очаро-
— 180 —
вательной и вмѣстѣ игривой наивности слышится отголосокъ Лафонтена,
а въ ясномъ и здравомъ складѣ мысли, остроумныхъ намекахъ и мѣткой
ироніи нельзя не узнать Вольтера.
Все это, конечно, пришло не вдругъ. Талантъ Беранже развивался
постепенно, по мѣрѣ того, какъ самъ поэтъ все больше и больше сживался
съ своимъ призваніемъ. Сначала онъ видѣлъ въ своихъ пѣсенкахъ только
забаву. Пользуясь достаткомъ отца, молодой человѣкъ весело и безпечно
предавался радостямъ парижской жизни въ кругу такихъ же молодыхъ
и жизнерадостныхъ друзей и подругъ, для которыхъ слагалъ застоль-
ные куплеты еще въ старомъ стилѣ, въ честь вина и любви. Но вскорѣ
счастье опять измѣнило его отцу, и прежнее довольство смѣнилось бѣд-
ностью. Поэтъ, однако, этимъ не смущался и не унывалъ. Онъ поселился
на чердакѣ, обстановка котораго описана въ одной изъ его пѣсенъ:
Два стула, столъ трехногій,
Стаканъ, постель въ углу,
Тюфякъ на ней убогій,
Гитара на полу,
Швеи изображенье,
Шкатулка безъ замка,—
Ой-ли! Вотъ все имѣнье
Бѣдняги-чудака!
Этотъ чердакъ,—настоящій, а не воображаемый, какимъ иногда
кокетничали старинные поэты, живя чуть ли не въ палатахъ,—по преж-
нему навѣщали друзья Беранже, принадлежавшіе, какъ и онъ самъ, къ
литературной «богемѣ». Здѣсь раздавались его веселые напѣвы, пере-
ходившіе изъ устъ въ уста и уже успѣвшіе доставить ему нѣкоторую из-
вѣстность. Но одною славою питаться было нельзя, и Беранже былъ
уже близокъ къ голодной смерти. Тогда онъ рѣшился обратиться къ брату
перваго консула, Люсьену Бонапарту, о которомъ всѣ говорили, какъ
о просвѣщенномъ покровителѣ литературы,—и послалъ ему всѣ свои
стихотворенія вмѣстѣ съ полнымъ самолюбиваго достоинства письмомъ,
въ которомъ бывшій питомецъ патріотическаго института горько жало-
вался на судьбу, вынуждающую его искать покровительства сильнаго
человѣка. Люсьенъ пригласилъ его къ себѣ и оказалъ ему матеріальную
помощь; но вскорѣ затѣмъ, навлекши на себя немилость всемогущаго
брата, долженъ былъ покинуть Францію. Уѣзжая, онъ предоставилъ
въ распоряженіе Беранже свое жалованье по званію члена академіи,
которое поэтъ и получалъ до 1812 года; но выразить благодарность своему
покровителю онъ могъ только 30 лѣтъ спустя, потому что наполеонов-
ская цензура запрещала упоминать въ печати имя изгнанника, а впослѣд-
ствіи, при реставраціи, въ печати можно было только бранить Бона-
партовъ.
Продолжая сочинять пѣсни только для тѣснаго кружка друзей и
не думая о напечатаніи этихъ легкихъ куплетовъ, которымъ онъ въ ту
пору не придавалъ серьезнаго значенія, Беранже все еще носился съ
планомъ большой эпопеи о Хлодвигѣ и собиралъ для нея матеріалы;
181
но поэма почти не подвигалась впередъ и черезъ нѣсколько лѣтъ была
окончательно брошена.
Вскорѣ Беранже удалось получить небольшое мѣсто на государ-
ственной службѣ, такъ что онъ могъ уже существовать сравнительно
безбѣдно. Въ это время онъ уже отказался отъ прежнихъ своихъ литера-
турныхъ замысловъ и рѣшилъ сдѣлаться исключительно «пѣсенникомъ»,
углубляя и расширяя содержаніе старой пѣсни. Онъ былъ принятъ въ
число членовъ знаменитаго въ свое время «Погребка» (Іе Саѵеаи), тѣснаго
поэтическаго кружка, въ которомъ сходились люди, не задававшіеся
грандіозными цѣлями, но объединенные чувствомъ живого участія къ
Моя послѣдняя пѣсенка (къ войнѣ 1813 года). Изъ собранія «СЪапзопз
бе Р.-}. бе Еёгап^ег». 1866.
радостямъ и горю своей родины. Предсѣдателемъ этого кружка былъ «ана-
креонтическій» пѣвецъ Дезожье, пѣсня котораго являлась кликомъ ра-
дости, риѳмованнымъ призывомъ къ наслажденію жизнью, но въ поли-
тическомъ отношеніи всегда шла только за побѣдной колесницей, безъ
вниманія и уваженія къ побѣжденнымъ. Эта сторона поэзіи Дезожье не
могла встрѣтить сочувствія въ его молодомъ товарищѣ. Беранже пред-
ставлялъ, по своей натурѣ, совершенную противоположность тѣмъ без-
характернымъ перебѣжчикамъ, которыхъ онъ такъ мѣтко заклеймилъ
въ своемъ «Паяцѣ»:
Для всѣхъ, паяцъ, скачи!
Разузнавать не хлопочи,
Предъ кѣмъ пришлось ломаться!
Въ дни всемогущей Имперіи онъ прославлялъ не Наполеона, а ска-
зочнаго короля Ивето (въ русскомъ переводѣ—«Царь Додонъ»), который
— 182
не помышлялъ о славѣ, жилъ въ избѣ и объѣзжалъ все свое царство вер-
хомъ на ослѣ, въ сопровожденіи одной только собаки, любилъ выпить,
былъ спокойнымъ сосѣдомъ и для своей страны молился не о побѣдахъ,
а о правосудіи.
За то, какъ умеръ царь родной,
Такъ слезы, братъ, лились рѣкой
Впервой.
Такъ вотъ, братъ, встарь
Какой былъ царь,
Какой чудесный царь!
Но послѣ паденія Имперіи Беранже сталъ воспѣвать ея минувшую
славу, оплакивать «орла, сраженнаго молніей на недосягаемой высотѣ»,
и утѣшать родину, опечаленную пораженіями и униженную непріятель-
скимъ нашествіемъ. Изъ окна своего чердака онъ видѣлъ, 30 марта 1814 г.,
взятіе Парижа союзными войсками, былъ свидѣтелемъ безсильнаго не-
годованія толпы, напрасно требовавшей оружія, котораго ей не давали,
и самъ хотѣлъ добыть себѣ ружье, чтобы выйти на защиту родного города.
«Мнѣ всегда казалось, говорилъ онъ впослѣдствіи, что въ этотъ день
я могъ быть храбрымъ».
Возвращеніе Бурбоновъ, опиравшихся на дворянство и духовенство
и сразу слишкомъ круто повернувшихъ въ сторону возстановленія до-
революціонныхъ порядковъ, дало пищу патріотическому негодованію
Беранже и обострило его сатиру. «Мое восторженное и постоянное пре-
клоненіе передъ геніемъ великаго императора, боготворимаго народомъ,
говоритъ поэтъ,—это преклоненіе, которое сдѣлало Наполеона самымъ
благороднымъ предметомъ моихъ пѣсенъ, никогда не ослѣпляло меня
въ оцѣнкѣ постоянно возраставшаго деспотизма Имперіи. Но въ 1814 году
я увидѣлъ въ паденіи гиганта одно только бѣдствіе для родины, которую
республика научила меня обожать. При возвращеніи Бурбоновъ, къ
которымъ я въ началѣ относился равнодушно, ихъ слабость вселяла во
мнѣ надежду на возстановленіе народной свободы. Они увѣряли въ
своемъ уваженіи къ ней; несмотря на конституцію, я плохо вѣрилъ этимъ
обнадеживаньямъ; но Бурбоновъ можно было и заставить уважать народъ.
Что касается самого народа, отъ котораго я никогда не отдѣлялъ себя,
то, послѣ роковой развязки продолжительныхъ войнъ, я не видѣлъ въ немъ
рѣшительнаго враждебнаго отношенія къ тѣмъ властителямъ, которыхъ
для него откопали. Тогда я сталъ воспѣвать славу Франціи. Я пѣлъ ее
передъ лицомъ иноземцевъ, осмѣивая иногда воскресавшіе архаическіе
типы, но вообще не чувствуя еще вражды къ возстановленному коро-
левству»...
Къ этому времени относятся, между прочимъ, пѣсни: «Стараго платья
продать!», «Прошеніе знатныхъ собачекъ о допущеніи ихъ въ Тюльери»,
«Цензура» и другія въ томъ же родѣ, и, наряду съ ними, «Старое знамя»,
«Дѣти Франціи», «Народная память», «Старый сержантъ», «Два грена-
дера» и пр., посвященныя трогательнымъ воспоминаніямъ о Наполеонѣ и
его славѣ и принадлежащія къ числу лучшихъ созданій поэта.
183 —
«Иллюзіи длились недолго, продолжаетъ Беранже: нѣсколькихъ
мѣсяцевъ было довольно, чтобы раскрыть глаза у самыхъ недальновидныхъ
людей... Возвращеніе императора раздѣлило Францію на два лагеря и
создало ту оппозицію, которая потомъ, въ 1830 году, одержала, наконецъ,
побѣду. Онъ снова поднялъ наше національное знамя и обезпечилъ для
него будущее, не взирая на Ватерлоо и послѣдовавшія за нимъ бѣдствія.
Въ теченіе ста дней народное одушевленіе не увлекало меня: я хорошо
понималъ, что Наполеонъ не можетъ стать конституціоннымъ государемъ;
не для того онъ былъ рожденъ. Я высказалъ свои опасенія въ пѣсенкѣ:
«Политика Лизы», шутливая форма которой мало отвѣчала ея содер-
жанію. Въ то время я еще не осмѣливался летать слишкомъ высоко: у
моей пѣсни только еще отростали крылья. Легче было выставить на позоръ
тѣхъ французовъ, которые, не краснѣя, призывали во Францію иноземныя
войска».
Въ 1815 г. Беранже издалъ первое собраніе своихъ пѣсенъ, подъ
заглавіемъ: «Пѣсни нравоучительныя и другія». Въ этой маленькой
книжкѣ не было ни одного стиха, котораго всѣ не знали бы наизусть,
но, тѣмъ не менѣе, она обратила на автора весьма неблагосклонное вни-
маніе начальства, пригрозившаго поэту увольненіемъ отъ службы. Не
обращая вниманія на эту угрозу, Беранже повелъ новую, рѣшительную
атаку риѳмованными строчками противъ бурбонскаго правительства.
«Паяцъ», «Маркизъ де-Караба», «Маркиза де-Претэнтайль», «Новый
фракъ», «Бѣлая кокарда» и другія подобныя пѣсни заключаютъ въ себѣ
самое безпощадное издѣвательство надъ дворянскими основами новаго
режима; онѣ проникнуты презрѣніемъ къ возвратившейся съ Бурбонами
аристократіи съ ея кастовыми предразсудками и мнимыми правами на
возмездіе. Эти пѣсни печатались на летучихъ листкахъ, безъ имени ав-
тора, продавались «изъ-подъ полы» во множествѣ экземпляровъ и широко
распространялись не только во Франціи, но и за границей.
Въ 1821 г. вышелъ въ свѣтъ второй сборникъ пѣсенъ, причемъ въ
самый день выхода книжки Беранже подалъ въ отставку, чтобы не дать
начальству права сказать, что оно его уволило за неблагонадежность.
Эта вторая книжка имѣла огромный успѣхъ. «Крылья» Беранже уже
совсѣмъ выросли, и поэтъ могъ подняться на такую высоту, какой раньше
не достигалъ. Издѣваясь надъ Священнымъ Союзомъ, который онъ изоб-
ражаетъ въ видѣ алжиро-марокко-тунисскаго союза султановъ, Беранже
противопоставляетъ ему поэтическую мечту, которой въ то же время, по
свидѣтельству Пушкина, увлекался и Мицкевичъ, мечтавшій о тѣхъ
временахъ, «когда народы, распри позабывъ, въ единую семью соеди-
нятся»; осмѣивая ханжей и гасильниковъ просвѣщенія, которые желали
бы раздуть огонь костровъ религіозной нетерпимости, онъ клеймилъ позо-
ромъ іезуитовъ, монаховъ и всякихъ «достопочтенныхъ» черныхъ людей,
которые спѣшили вознаградить себя, за счетъ французскаго народа, за
недавній постъ—широкой масленицей. Здѣсь мы встрѣчаемъ и сатану,
умирающаго отъ яда, поднесеннаго ему Лойолой, который торопится
занять его мѣсто, чтобы выжимать соки изъ народа; и 1е Ьоп Феи, который,
— 184 —
возставъ отъ сна, выглядываетъ изъ окна въ ночномъ колпакѣ, удивляется
тѣмъ баснямъ, какія разсказываютъ о немъ люди, и боится, какъ бы ему
не навязали на шею полицейскихъ шпіоновъ; и привратника рая, у кото-
раго проказница Марго украла ключи и напустила въ царство небесное
всякихъ неподобающихъ жильцовъ, не исключая и самого сатаны. Бо-
жеству, выдуманному іезуитами, поэтъ противопоставляетъ «божество
добрыхъ людей», чистыхъ сердцемъ и не знающихъ злобы... Далѣе, передъ
нами проходятъ ничтожные людишки, «мирмидоны», пляшущіе на трупѣ
Ахилла; палата пэровъ, напрасно молящаяся о сошествіи на нее Свя-
того Духа; царь Навуходоносоръ, превращенный въ быка, и его придвор-
ные; избранники народа, члены законодательной палаты, которые судятъ
о благосостояніи государства по министерскимъ обѣдамъ; коронація
короля Карла Простого, и т. д. Противоположностью эпохѣ самодоволь-
ныхъ ничтожествъ является эпоха славы и побѣдъ, живущихъ въ памяти
народа, не взирая на всѣ декламаціи противъ «нечестиваго корсикан-
скаго злодѣя и узурпатора». Настоящее мрачно, какъ ночь; но въ прош-
ломъ ярко свѣтило солнце,—и поэтъ вѣритъ, что оно опять взойдетъ въ
недалекомъ будущемъ. А до тѣхъ поръ онъ заботится только о томъ, чтобы
поддерживать въ себѣ и другихъ неугасающій огонекъ любви къ родинѣ:
Я—червячокъ, въ ночи блестящій,
Но эта ночь при мнѣ свѣтлѣй.
«Все мое счастье, говоритъ онъ,—въ томъ, чтобы утѣшать народъ,
о которомъ наши поэты слишкомъ часто забывали»:
... славы и надеждъ святыя грезы
Я пѣлъ, чтобъ утѣшать родной нашъ край.
Въ пѣсняхъ, посвященныхъ памяти Наполеона, Беранже явился
выразителемъ чувствъ народа, слагавшаго легенды о павшемъ императорѣ.
Непосредственнымъ чутьемъ онъ раньше другихъ угадалъ высокое поэти-
ческое значеніе этого титаническаго образа, вознесеннаго въ народной
памяти на недосягаемую высоту.
Изданіе пѣсенъ 1821 г. имѣло послѣдствіемъ для ихъ автора 500 фран-
ковъ штрафа и три мѣсяца тюремнаго заключенія. Но тюрьма не усмири-
ла пѣвца-сатирика, остававшагося вѣрнымъ своему принципу, что «пѣсня,
по самому своему существу, есть составная часть оппозиціи», и не лишила
его того веселаго добродушія, какимъ проникнуты всѣ его не политиче-
скіе куплеты. Въ 1825 г. вышло третье изданіе пѣсенъ, на этотъ разъ
«очищенное» самимъ издателемъ, который не рѣшился включить въ сбор-
никъ наиболѣе рѣзкія стихотворенія, а напечаталъ ихъ отдѣльно и секрет-
но. Благодаря этой предосторожности, изданіе прошло безъ судебной
кары; но зато она ббрушилась на изданіе 1828 г., въ которомъ были помѣ-
щены, между прочимъ, пѣсни, высмѣивавшія іезуитовъ, миссіонеровъ,
конкордатъ и т. п.,—пѣсни, въ которыхъ, по выраженію одного фран-
цузскаго критика, каждый куплетъ вьется и жалитъ, какъ оса, подъ
жужжаніе назойливаго припѣва. Стараніями «черныхъ людей» Беранже
Факсимиле письма Беранйсе къ Ногіепве АІІагі <1о Мёгііепа.
«ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ литературы».
Иэд. Т-ва «МІРЪ».
— 185 —
Пьеръ Жанъ Беранже.
былъ преданъ суду и приговоренъ къ тюремному заключенію на 9 мѣсяцевъ
и штрафу въ 10.000 франковъ. Штрафъ этотъ былъ тотчасъ же внесенъ
по подпискѣ, открытой банкиромъ Лафитомъ, и все общество различными
способами спѣшило выразить смѣлому пѣвцу свое сочувствіе. Въ тюрьмѣ
Беранже, попрежнему, продолжалъ
писать веселые куплеты и политиче-
скія пѣсни, въ числѣ которыхъ осо-
бенно замѣчательны: «14 іюля»—тро-
гательное воспоминаніе о взятіи Ба-
стиліи, и «Десять тысячъ франковъ»,
гдѣ поэтъ распредѣляетъ взысканную
съ него сумму между полицейскими
доносчиками, придворными льстеца-
ми, лакеями и іезуитами.
Революція 1830 г. сокрушила бур-
бонское правительство, противъ ко-
тораго Беранже неустанно боролся въ
теченіе 15 лѣтъ. Издавая, въ 1833 г.
новое собраніе своихъ пѣсенъ, посвя-
щенное Люсьену Бонапарту, поэтъ вы-
сказалъ, въ предисловіи къ нимъ,
нѣсколько общихъ сужденій о харак-
терѣ своего творчества, но во время
самой революціи 1830 г. онъ дер-
жался въ сторонѣ и ни однимъ сти-
хомъ не отозвался на событія; но обще-
ство не забыло его: его бюстъ, увѣн-
чанный лаврами, былъ предметомъ
восторженныхъ привѣтствій во всѣхъ
парижскихъ театрахъ, а затѣмъ—и въ провинціи; вся Франція руко-
плескала ему, какъ «отцу революціи». Многіе изъ его друзей получили
доступъ къ власти, нѣкоторые сдѣлались даже министрами, но Бе-
ранже отклонялъ всѣ предложенія, говоря, что самъ Богъ, создавшій
его въ бѣдности, повелѣлъ ему «не быть ничѣмъ»:
Пѣвецъ дѣлилъ восторги ликованья.
Дѣлить добычу—было не по немъ.
Онъ даже уѣхалъ изъ Парижа въ провинцію, чтобы укрыться отъ
слишкомъ безпокойнаго вниманія со стороны знакомыхъ и незнакомыхъ
людей, а затѣмъ, вернувшись въ Парижъ, рѣшилъ ничего уже не писать:
«старость настаетъ,—зимою птица не поетъ». Однако, политическія со-
бытія вскорѣ заставили его прервать это молчаніе. Польское возстаніе
1831 г., къ которому Беранже отнесся съ горячимъ сочувствіемъ, вы-
звало съ его стороны двѣ замѣчательныя пѣсни: «Поспѣшимъ!» и «Поня-
товскій», въ которыхъ онъ призывалъ французовъ на помощь гибнущей
Польшѣ. Но вообще съ этихъ поръ Беранже становится гораздо менѣе
Исторія западной литературы. 12
— 186 —
плодовитымъ, чѣмъ прежде, и все рѣже и рѣже отзывается на злобу дня.
Его пѣсни принимаютъ оттѣнокъ тихой грусти, сентиментальныхъ воспо-
минаній о минувшемъ; онъ все больше замыкается въ кругъ личныхъ пере-
живаній. «Моя веселость улетѣла», говоритъ онъ. Послѣднія его произ-
веденія—«Апостолъ», «Контрабандисты», «Рыжая Жанна», «Старый бро-
дяга», «Безумцы» и др.—проникнуты уже новымъ духомъ,—въ нихъ
слышатся отголоски начавшагося въ 30-хъ годахъ соціалистическаго дви-
женія. За эти глубоко прочувствованныя пѣсни въ защиту угнетенныхъ
и обездоленныхъ людей Ламеннэ назвалъ Беранже «великимъ льстецомъ
несчастныхъ».
Послѣ революціи 1848 г. Беранже, несмотря на свой рѣшительный
отказъ отъ кандидатуры, былъ выбранъ въ члены палаты депутатовъ отъ
департамента Сены, но упорно добивался увольненія, и вскорѣ получилъ
возможность опять удалиться въ частную жизнь. Точно также упорно
отказывался онъ и отъ предложенія баллотироваться въ академію. Онъ
доживалъ свой вѣкъ, все больше и больше удаляясь отъ свѣта въ уеди-
ненный темный уголокъ, гдѣ жилъ уже не настоящимъ, а только памятью
прошлаго. Онъ совсѣмъ пересталъ писать, но молодежь все еще продол-
жала смотрѣть на него, какъ на представителя старыхъ надеждъ, а ста-
рики—какъ на живое воспоминаніе веселыхъ дней юности. Вся Франція
любила Беранже и знала наизусть его пѣсни. Государственный перево-
ротъ 2 декабря 1852 г. принесъ большое огорченіе старому пѣвцу На-
полеона, который такъ много содѣйствовалъ укрѣпленію въ массахъ
идей бонапартизма и, конечно, не могъ предвидѣть, къ чему приведутъ
эти идеи на практикѣ. Впрочемъ, широкая популярность Беранже отъ это-
го не пострадала, и когда онъ скончался, 16 іюля 1857 г., его торжествен-
ныя похороны были днемъ національнаго траура для всей Франціи.
Уже послѣ смерти поэта вышла въ свѣтъ его автобіографія,—простой,
безхитростный разсказъ о томъ, что онъ пережилъ и перечувствовалъ
за свою долгую жизнь,—можетъ быть, одна изъ самыхъ искреннихъ книгъ,
какія существуютъ во французской литературѣ.
БИБЛІОГРАФІЯ.
Въ русскихъ п е р е в о д а х ъ появились: 1) «Моя біографія», М. 1861, 8°.—
Біографическій очеркъ, М. 1901, 16°. 2) «Пѣсни», пер. В. С. Курочкина, С.-Пб. 1858,
два изд.; 3-е изд. 1859, 16°. 3) «Пѣсни 1810—1816, за исключеніемъ переведенныхъ
В. Курочкинымъ», пер. Н. Лебедева, Кіевъ 1874, 8°. 4) «Полное собраніе пѣсенъ
въ переводѣ русскихъ писателей», подъ ред. И Ф. Тхоржевскаго, Тифлисъ 1893,
4°; 2-е изд. Тифл. 1894, 4°. 4) «Пѣсни, въ переводѣ русскихъ поэтовъ», подъ ред.
П. В. Быкова, изд. Герм. Гоппе, С.-Пб. 1894, 8°. 5) «Полное собраніе пѣсенъ въ
переводѣ русск. поэтовъ», подъ ред. С. С. Трубачева, изд. П. Ф. Пантелѣева,
С.-Пб. 1904—1905, 4 тома 8°. 6) «Пѣсни», въ переводѣ Л. А. Мея, изд. Н. Г. Марты-
нова, С.-Пб. 1887, 8° . 7) «Нови Писни», пер. А. Т. Грабина. Киів, 1905, 8°.
Кромѣ того, цѣлый рядъ лубочныхъ изданій пѣсенъ, перепечатанныхъ москов-
скими и петербургскими книгопродавцами, начиная съ 1863 по 1905 г. включительно.
Вбгап^ег, Ма Віо^гарЪіе, Р. 1857; Соггезропсіапсе, гесиеііііе раг М. Раиі
Воііеаи, Р. 1860. 8аіпіс-Веиѵе, Рогігаііз сопіетрогаіпз, і. I, 1832; Саизегіез
— 187 —
ди Іипді, і. И, 1850;—Ыоиѵеаих Іипсііз, і. I, 1861. Сивіаѵе Ріапсііе, въ Неѵие
дез деих Мопдез, ]’иіп 1850. Етііе Ыоз тогіз сопіетрогаіпз, 1857.
Раиі ^оііеаи, Ѵіе де Вёгап&ег, 1861. АгШиг АгпоиІЛ, Вёгап^ег, зез атіз еі зез
еппетіз, 1864. Лиіез .Тапіп. Вёгап&ег еі зоп іетрз, 1866. Іоз. Всгпагй, Вёгап^ег
еі зез сЪапзопз, 1858. Еи^. Ле Мігесоигі, Вёгап^ег, 1856. СЪ. Саизегеі, Вёгап^ег,
1894. Е. Ьедоиѵё Ыоіісе въ изд. «Вёгап^ег дез ёсоіез», 1894.
12*
Продавщица газетъ.
ГЛАВА VIII.
ПОЛЬ-ЛУИ КУРЬЕ.
(1772—1825.)
Е. Тарле.
Поль-Луи Курье принадлежитъ къ числу людей, которымъ въ
смыслѣ литературной славы необыкновенно повезло и при жизни и
послѣ смерти. Человѣкъ, безспорно, весьма одаренный, замѣчательный
стилистъ, литераторъ, прекрасно симулировавшій грубоватый народ-
ный юморъ и владѣвшій всѣми тайнами какъ народнаго говора, такъ
и утонченнѣйшаго литературнаго языка,—Курье, вѣроятно, не зате-
рялся бы въ писательскихъ рядахъ и въ другія времена; но, напр.,
въ эпоху до-революціоннаго расцвѣта общественной мысли во Франціи,
или уже въ періодъ боевой революціонной журналистики (1789—94 гг.),
или, впослѣдствіи, въ памятные 30—40-ые годы, предшествовавшіе фев-
ральской революціи, едва ли возможно было бы выдвинуться на пер-
вое мѣсто публицисту съ такимъ скромнымъ теоретическимъ багажемъ,
съ такимъ отсутствіемъ сколько-нибудь оригинальной поли-
тической мысли, какъ П.-Л. Курье. Но въ тотъ краткій моментъ, кото-
— 189 —
рый далъ этому человѣку безсмертіе, въ первое десятилѣтіе Реставра-
ціи, его голосъ звучалъ необыкновенно сильно, и вся его дѣятельность
сыграла крупную историческую роль. Его голосъ звучалъ сильно по-
тому, что не путемъ теоретическихъ размышленій, но инстинктивно
(и тѣмъ рѣшительнѣе) Курье сталъ на ту почву, которая казалась уже
давно и безвозвратно забытой къ началу Реставра-
ціи: на почву прежняго, какъ въ 1789 году, возсо-
единенія всего народа, «реиріе», противъ приви-
легированныхъ или ихъ эпигоновъ, на почву воз-
созданія прежней роли буржуазіи, какъ гегемона
всего народа, борющагося противъ пережитковъ
феодальнаго режима. То, что не выходило вовсе
въ рѣчахъ Ройе-Коллара и часто выходило фаль-
шиво и неясно въ статьяхъ Бенжамэна Констана,
само собою укладывалось въ простое и гармониче-
ское міросозерцаніе П.-Л. Курье, — не потому,
чтобы онъ былъ глубже или разностороннѣе ихъ,
напротивъ, именно потому, что и Ройе-Колларъ, и
Бенжамэнъ Констанъ весьма отчетливо помнили и
понимали, что послѣ 1789 года былъ 1791 годъ, съ
кровавою расправою на Марсовомъ полѣ, была
Директорія съ ликвидаціей «якобинизма», было
многое другое, послѣ чего тому классу, вырази-
телями чаяній котораго они являлись, нужно еще
весьма
союзовъ внизу для борьбы противъ соціально-по-
литическихъ верховъ. А Курье ни о чемъ этомъ
не размышлялъ, ни тѣмъ, что было, ни тѣмъ, что
будетъ, не интересовался, а писалъ о томъ, что
видѣлъ въ' настоящемъ: въ настоящемъ же онъ
усматривалъ такое упорное стре-
мленіе нѣкоторыхъ властныхъ кру-
говъ вернуть Францію къ старому
режиму, наблюдалъ такія безо-
бразныя насилія надъ крестьянами
и такое демонстративное (особенно
въ провинціи) пренебреженіе къ т еп и реиріе, къ гоіи-
г і е г а. словомъ, къ не-дворянамъ, такія яростныя усилія церкви
вернуть себѣ утраченное положеніе, что когда онъ писалъ свои памфле-
ты,—а его читатели ихъ читали,—то всѣ глубокомысленныя историко-
философскія соображенія и оговорки сами собою оказывались совсѣмъ
не ко двору, и необходимость общей борьбы всѣхъ не-дворянъ и не-
духовныхъ лицъ противъ реакціонныхъ крайностей являлась подразу-
мѣваемымъ, но вполнѣ логическимъ выводомъ изъ каждаго памфлета,
чуть ли не изъ каждой страницы каждаго памфлета. Въ этомъ смыслѣ
онъ какъ бы стремился уничтожить дѣленія, сдѣлать единодуш-
Бенжамэнъ Констанъ.
подумать раньше, нежели искать
много
190 —
ною ту массу враговъ Реставраціи, изъ которой выходили его читатели;
и если мы вспомнимъ, что, спустя пять лѣтъ послѣ убіенія Курье, на па-
рижскихъ улицахъ дралась противъ Бурбоновъ (и низвергла ихъ) тоже
совершенно аморфная масса, гдѣ рядомъ дѣйствовали бывшіе (и буду-
щіе) враги, то должны будемъ признать, что историческую стихію своей
эпохи Курье разгадалъ правильно, потребности ея оцѣнилъ по достоин-
ству. Въ вѣкъ, создавшій (тоже, по своему, славную) страницу исторіи
французскаго политическаго сознанія, въ вѣкъ либеральнаго доктри-
нерства Курье повелъ свою линію, которая была въ подмогу этому же
либеральному доктринерству, но въ то же время была отъ этой школы
вполнѣ независима.
Б. Констанъ и Гизо очень радовались въ 1830 году побѣдѣ того
политическаго принципа, которому они служили такъ долго и съ та-
кимъ талантомъ и блескомъ; но, повторяемъ, тѣ люди, которые одер-
жали эту побѣду, не принадлежали къ ихъ школѣ и не принадле-
жали, вообще, ни къ какой опредѣленной партіи: они были, какъ самъ
Курье былъ всю свою жизнь, дѣятелями, желавшими прочно и окон-
чательно обезпечить отъ дальнѣйшихъ посягательствъ минимумъ гра-
жданскихъ и политическихъ завоеваній, уцѣлѣвшихъ отъ революціи.
Что дѣло шло, именно, о минимумѣ, краснорѣчиво доказалъ послѣдую-
щій упорный, длительный неуспѣхъ всѣхъ враговъ Людовика-Филиппа,
тщетно стремившихся (особенно это нужно сказать о республиканцахъ)
возсоздать въ 1832, 1834, 1839 гг. то единство, которое въ три дня въ
1830 году низвергло династію Бурбоновъ.
О невозможности обойтись безъ этого минимума и проповѣдывалъ
въ послѣдніе (единственно для исторіи важные) годы своей жизни
Курье,—и проповѣдь эта была тѣмъ вліятельнѣе и дѣйствительнѣе,
чѣмъ естественнѣе вытекала все одна и та же мораль изъ разнообраз-
ныхъ конкретныхъ данныхъ, давшихъ пищу остроумію памфлетиста.
Когда онъ выступилъ въ 1816 г., въ моментъ разгула реакціонныхъ
страстей, онъ сразу заставилъ прислушаться къ своей рѣчи. Въ эпоху
общей растерянности и, главное, страшной усталости, которая была
такъ естественна послѣ грандіозныхъ событій революціи и Наполео-
новскаго царствованія, всѣ, кто принималъ то или иное участіе въ
этихъ событіяхъ, кто игралъ въ нихъ хоть какую-либо активную или
страдательную роль, были уже неспособны немедленно же приняться
за дѣятельную, даже чисто литературную борьбу. Свѣжія, неутомлен-
ныя силы, горячность темперамента, азартъ ненависти,—все это въ
1815—1816 гг. и ближайшіе годы оказалось преимущественно у той
единственной во всей націи кучки людей, которые цѣлыхъ двад-
цать пять лѣтъ какъ бы были вычеркнуты изъ жизни. Эмигранты, вер-
нувшіеся съ Бурбонами, чувствовали себя хозяевами въ покоренной
землѣ, побѣдителями на разоренномъ и брошенномъ пепелищѣ. И въ
эти-то годы, когда въ либеральномъ лагерѣ подавленность и утомленіе
овладѣли даже тѣми, которые вскорѣ, уже спустя нѣсколько лѣтъ,
оправились, въ эти годы, когда Бенжамэнъ Констанъ либо удрученно
191 —
молчалъ, либо издавалъ оправдательныя разъясненія о своей роли въ
эпоху Ста дней, когда даже Ройе-Колларъ, напр., злобно радовался, что
предъ неблагонамѣреннымъ Шамполліономъ (геніальнымъ египтологомъ,
начинавшимъ тогда свою дѣятельность) закрыта возможность универ-
ситетской карьеры,—въ эти годы въ лагерѣ враговъ реакціи одинъ
только Курье заговорилъ, какъ человѣкъ неутомленный, какъ чело-
вѣкъ, обладающій свѣжими, нетронутыми силами, неизрасходованною
горячностью.
Почему же онъ былъ ничуть не утомленъ въ это тяжкое для дру-
гихъ время? Факты его біографіи даютъ намъ вполнѣ убѣдительный
отвѣтъ.
♦ * ♦
Несложная біографія Курье была неоднократно уже разсказана,
и факты ея общеизвѣстны. Онъ родился въ Парижѣ въ 1772 году въ семьѣ
зажиточнаго (хоть и некрупнаго) буржуа-землевладѣльца, эконом-
наго и сварливаго собственника, который успѣшно управлялъ своимъ
имѣніемъ, расположеннымъ въ Турэни, и успѣлъ дать сыну довольно
основательное классическое образованіе. Его учителемъ былъ, между
прочимъ, ученый Вовилье, членъ академіи надписей и первоклассный
знатокъ греческаго языка. Девятнадцати лѣтъ, въ 1791 г., онъ поступилъ
въ Шалонское артиллерійское училище, гдѣ пробылъ недолго: нужда
въ офицерахъ была громадная (такъ какъ эмиграція лишила армію
очень многихъ офицеровъ), время обученія искусственно укорачивали,—
и уже въ 1792 году Курье выдержалъ экзаменъ и вошелъ въ составъ
арміи. Тутъ потянулись долгіе годы военной службы, которую Курье
не любилъ, которой онъ тяготился страшно и для которой не имѣлъ
ни малѣйшихъ способностей. Былъ онъ и лейтенантомъ, и пріемщикомъ
казенныхъ заказовъ, и начальникомъ кавалерійскаго эскадрона—и
хотя долго (до 1809 г.) продолжалась его военная служба, но все время
она была для него только необходимымъ источникомъ для нѣкотораго
увеличенія бюджета—и только. Отецъ его умеръ (въ 1796 г.), но по
тогдашнимъ временамъ трудно было всецѣло связать свою участь съ
доходами отъ небольшой земли, доставшейся ему въ наслѣдство; жа-
лованьемъ нельзя было пренебрегать ни въ какомъ случаѣ. «Какъ воен-
ный, онъ совсѣмъ никуда не годился», такъ отзывался о немъ впослѣд-
ствіи его начальникъ генералъ Гріуа, а почему онъ оставался на службѣ
это поясняетъ самъ Курье въ письмѣ къ своему другу (въ 1805 г.): «Мое
настоящее положеніе не непріятно, мнѣ хорошо платятъ, я мало занятъ.
Мнѣ ничего лучшаго не надо». Служилъ онъ плохо, не являлся въ срокъ
изъ отпусковъ, попадалъ иной разъ въ такое положеніе, что его разыски-
вала полиція, какъ дезертира, въ началѣ 1809 г. долженъ былъ по-
дать въ отставку, вскорѣ въ томъ же году опять попросился на службу,
но, побывавши въ сраженіи подъ Ваграмомъ, сказался раненымъ и, въ
концѣ концовъ, покинулъ армію безъ отпуска. Лишь впослѣдствіи
ему удалось легализовать свое положеніе,—послѣ долгихъ передрягъ
и непріятностей (напр., въ 1810 году былъ уже отданъ формальный
— 192 —
приказъ арестовать его, но Курье успѣлъ бѣжать въ Грецію, а от-
туда на Востокъ—въ Египетъ и Сирію). Съ 1812 г., когда все улади-
лось, онъ, окончательно исключенный изъ списковъ, мирно поселяется
во Франціи.
Къ большому своему счастью, онъ провелъ почти все это время
военной службы въ Италіи. Это было для него великимъ счастьемъ,
во-первыхъ, потому, что при сравнительно мягкомъ режимѣ Евгенія
Богарнэ ему легко сходило съ рукъ многое, за что онъ жестоко попла-
тился бы, будь онъ поближе къ суровому императору и къ такимъ на-
чальникамъ, какъ Даву, а, во-вторыхъ, долголѣтнее пребываніе въ
Италіи дало ему полную возможность посвящать всѣ свои законные
и незаконные досуги усердной работѣ надъ древними авторами и изу-
ченію классическаго искусства и литературы. Его письма къ разнымъ
лицамъ, писанныя изъ Италіи, живо свидѣтельствуютъ о томъ, что на-
стоящимъ душевнымъ интересомъ его были не служба, не политика,
не грандіозныя потрясенія и перевороты, которые въ это время совер-
шалъ Наполеонъ во всей политической системѣ Европы, а именно
классическая древность. Онъ въ восторгѣ, что его занесло въ Барлетту
(въ 1805 г.): «Мнѣхорошо здѣсь, гдѣ у меня есть все, чего хочешь: восхи-
тительная страна, античность, природа, могилы, руины, Великая Гре-
ція»; попавши въ Римъ, онъ спѣшитъ сообщить своему ученому другу
(поляку Хлеваскому) о надписи, которую открылъ на виллѣ Боргезе;
изъ Калабріи (въ апрѣлѣ 1806 г.) онъ жаждетъ попасть въ Сицилію,
въ древнія Сиракузы: «Между нами будь сказано»,—пишетъ онъ неиз-
вѣстной пріятельницѣ,—«меня мало заботитъ, платитъ ли Сицилія налоги
Іосифу или Фердинанду», т.-е. его не интересуетъ, завоюетъ ли братъ
Наполеона, неаполитанскій король Іосифъ, этотъ непокорный островъ;
но увы! пока островъ въ рукахъ Фердинанда, Полю-Луи Курье не ви-
дать «родины Прозерпины». Во Флоренціи онъ работаетъ надъ «Дафни-
сомъ и Хлоею», въ Неаполѣ переводитъ Ксенофонта, и хотя пишетъ
о происшествіяхъ, въ которыхъ приходится принимать участіе, о пере-
ходахъ и солдатскихъ грабежахъ, которые совершаются предъ его гла-
зами, но все это никогда не приводится имъ въ связь съ общими вели-
кими событіями, которыя переживала и Франція, и Италія, и Европа
при Наполеонѣ. Какъ онъ самъ относился къ Наполеону? Извѣстно и
много разъ цитировалось то знаменитое описаніе «плебисцита» касательно
учрежденія Имперіи, которое находится въ письмѣ къ неизвѣстному
(помѣчено маемъ 1804 г.). Это письмо заподозрѣно критикою; лично мнѣ
кажется, что оно цѣликомъ сочинено впослѣдствіи. Не только броса-
ются въ глаза (отмѣченныя еще Оларомъ) неточности и анахронизмы, но,
прежде всего, совершенно нельзя себѣ представить, чтобы П.-Л. Курье
вдругъ такъ расхрабрился, и написалъ подобныя строки, будучи офице-
ромъ въ маленькомъ гарнизонѣ въ Пьяченцѣ и, конечно, зная, что на-
полеоновская полиція съ корреспонденціей не стѣсняется. Вѣдь мы
тщетно будемъ искать въ достовѣрно-написанныхъ изъ Италіи письмахъ
его, что бы то ни было, хоть отдаленно напоминающее эти саркастиче-
П.-Л. Курье (Раиі-Ьоиіз Соигіег Йѳ Мёгё).
— 193 —
скія выходки по адресу всемогущаго властелина. Но такъ какъ насъ
тутъ интересуетъ не вопросъ о точной датѣ составленія письма, а только
его содержаніе, которое характеризуетъ отношеніе къ Наполеону,—при-
надлежность же письма самому Курье ни малѣйшему сомнѣнію не под-
лежитъ,—то напомню нѣкоторыя строки этого знаменитаго впослѣдствіи
посланія: «Мы только что сдѣлали императора, и, что касается меня, то
я этому не повредилъ. Вотъ какая исторія: сегодня утромъ д’Антуаръ
(полковникъ. Е. Т.) собираетъ насъ и говоритъ намъ, о чемъ идетъ дѣло,
но просто, безъ предисловій и увѣщаній. Императоръ или республика?
Что больше по вашему вкусу? Подобно тому, какъ говорятъ: жаркое или
вареное мясо, бульонъ или супъ, чего желаете? Когда онъ окончилъ свою
рѣчь, вотъ мы всѣ смотримъ другъ на друга, усѣвшись въ кружокъ.—
«Господа, ваше мнѣніе?» Ни слова: никто не раскрываетъ рта. Это про-
должалось съ четверть часа или больше, и начало становиться затруд-
нительнымъ для д’Антуара и для всѣхъ, когда Мэръ, молодой человѣкъ,
лейтенантъ, котораго ты, можетъ быть, видѣлъ, встаетъ и говоритъ:—
«если онъ хочетъ быть императоромъ, пусть будетъ; но если вы спраши-
ваете мнѣніе, то я не нахожу это хорошимъ, нисколько».—«Объяснитесь,
говоритъ полковникъ: хотите вы или не хотите?—«Не хочу», отвѣчаетъ
Мэръ. Опять молчаніе. Снова мы начинаемъ глядѣть другъ на друга,
какъ люди, которые вийятся въ первый разъ. Мы бы еще до сихъ поръ
были на томъ же мѣстѣ, если бы я не взялъ слово: «Господа», сказалъ я:
«мнѣ кажется, съ вашего позволенія, что это насъ не касается. Нація
хочетъ императора, намъ ли объ этомъ разсуждать?» Это размышленіе
показалось столь сильнымъ, столь яркимъ, столь а б г е іи... Что бы ты
думалъ, я увлекъ собраніе. Никогда ораторъ не имѣлъ столь полнаго
успѣха. Люди встаютъ, подписываютъ и идутъ играть на бильярдѣ. Мэръ
мнѣ сказалъ: «сотшапбапі, вы говорите, какъ Цицеронъ, но почему вамъ
такъ хочется, чтобы онъ былъ императоромъ, скажите пожалуйста?»
«Чтобы покончить съ этимъ и сыграть партію на бильярдѣ. Не оставаться
же было здѣсь на цѣлый день? А вы-то почему не хотите этого?» «Я не
знаю», отвѣтилъ онъ мнѣ: «но я думалъ, что онъ (Наполеонъ) созданъ
для чего-то лучшаго». Вотъ слова лейтенанта,—продолжаетъ Курье,—
которыя я нахожу не такъ ужъ глупыми. Въ самомъ дѣлѣ, что это
значитъ, скажи мнѣ... такой человѣкъ, какъ онъ, Бонапартъ, солдатъ,
вождь арміи, первый полководецъ въ мірѣ,—хочетъ, чтобы его на-
зывали Величествомъ! Быть Бонапартомъ и сдѣлаться государемъ!
Онъ мечтаетъ о пониженіи; но нѣтъ, онъ думаетъ, что возвысится,
если сравняется съ королями! Ему больше нравится титулъ, нежели
имя. Бѣдный человѣкъ! его идеи ниже его судьбы. Я заподозрилъ
это, видя, что онъ выдаетъ свою сестру за Боргезе и думаетъ, что
Боргезе оказываетъ ему слишкомъ много чести». Дальше онъ спра-
шиваетъ у своего неизвѣстнаго корреспондента, «какъ фарсъ разы-
грался у нихъ?»
Письмо, повторяю, сочинено, вѣроятно, значительно позже (даже
не передѣлано, какъ предполагаетъ Сентъ-Бевъ, а именно сочинено),—
194 —
и, вѣроятно, уже въ эпоху Реставраціи 1). Но что чувства Курье къ
Наполеону были далеко не восторженными и въ эпоху полнаго рас-
цвѣта могущества императора, показываетъ другое многозначительное
письмо, ужъ, несомнѣнно, писанное именно въ эпоху имперіи къ де-
Сентъ-Круа 27 ноября 1807., Рѣчь идетъ объ Александрѣ Македонскомъ,
но едва ли императорская цензура пропустила бы такія, напр., строки,
если бы Курье вздумалось ихъ напечатать: «не хвалите мнѣ вашего
героя; онъ обязанъ своею славою вѣку, когда онъ появился. Безъ этого
что же у него было кромѣ того, что имѣли Чингисъ-ханы, Тамерланы?
Хорошій солдатъ, хорошій полководецъ,—но вѣдь эти качества обычны.
Всегда въ арміи есть сотня офицеровъ, способныхъ хорошо ею коман-
довать; даже иному государю это удается, а то, что хорошо дѣлаетъ
государь, всѣ могутъ сдѣлать. Что касается до него (Александра),
то онъ не сдѣлалъ ничего такого, что не было бы сдѣлано и безъ него.
Задолго до его рожденія, было рѣшено, что Греція заберетъ Азію. Осо-
бенно, прошу васъ, остерегайтесь сравнивать его съ Цезаремъ, кото-
рый былъ не только «давателемъ битвъ» (ип боппеиг сіе Ьаіаіііеэ). Вашъ—
ничего не основалъ. Онъ всегда опустошалъ, и если бы не умеръ, то
все еще продолжалъ бы опустошать. Судьба ему отдала міръ, что же
онъ сумѣлъ съ нимъ сдѣлать? Не говорите мнѣ: «если бъ онъ жилъ!»,
ибо онъ съ каждымъ днемъ становился все болѣе жестокимъ и ббльшимъ
пьяницею».
Но вотъ обстоятельства, и личныя и общія, круто измѣняются.
Курье окончательно бросаетъ службу, съ 1812 годаживетъ то въ Парижѣ,
то у себя въ имѣніи, присутствуя постороннимъ и безучастнымъ зри-
телемъ при общеевропейскомъ кровопролитіи, которымъ сопровожда-
лось паденіе имперіи,
И вотъ почему, когда наступили времена Реставраціи, и когда Поль-
Луи Курье засѣлъ провинціальнымъ землевладѣльцемъ у себя въ Ту-
рэни и сталъ приглядываться къ новымъ, вплотную окружившимъ его
условіямъ, когда старинная ненависть къ дворянскимъ претензіямъ
и къ феодальнымъ пережиткамъ, внушенная ему еще отцомъ, заставила
его съ раздраженіемъ и вниманіемъ отнестись къ пришельцамъ, двад-
цать пять лѣтъ жаждавшимъ мести и, наконецъ, дождавшимся ея,—вотъ
почему въ это время онъ не только взялся за боевую публицистику,
но и нашелъ въ себѣ непочатый запасъ силъ, неистощенную энергію,
способность такъ свѣжо и молодо чувствовать: до сихъ поръ, какъ
мы видѣли, политическая жизнь шла мимо него; революція сначала,
Наполеонъ впослѣдствіи, были для него явленіями, которымъ онъ
могъ не симпатизировать, о которыхъ могъ при случаѣ колко отзываться
въ болѣе или менѣе замаскированныхъ выраженіяхъ, но съ которыми
х) Неестественно и совсѣмъ непохоже на «настоящія» письма Курье еще и то,
что въ этомъ письмѣ ни о чемъ больше не говорится, нѣтъ рѣшительно ника-
кихъ обычныхъ въ его письмахъ мелкихъ сообщеній о себѣ, объ обстановкѣ, окру-
жавшей его, и т. д.
— 195 —
онъ считался, какъ съ неизбѣжностью; да этимъ внѣшнимъ условіямъ
и не удалось помѣшать ему упиваться чтеніемъ латинскихъ и грече-
скихъ классиковъ и совершать длительныя научныя экскурсіи по Ита-
ліи подъ предлогомъ военной службы въ итальянскихъ войскахъ фран-
цузскаго императора. Теперь, при Реставраціи, онъ впервые за-
жилъ осѣдлою, обывательскою жизнью и впервые же могъ въ еже-
часныхъ впечатлѣніяхъ переживать всѣ тѣ неудобства и непріятности,
которыми полна была провинціальная дѣйствительность въ первые
годы по возвращеніи Бурбоновъ и эмигрантовъ.
Мало'того, Курье нисколько не стремился къ мученическому вѣнцу
(и ничуть этого никогда не скрывалъ). Если бы даже ему и очень мѣ-
шалъ, напр., режимъ Робеспьера или режимъ Наполеона, онъ, конечно,
все равно и не подумалъ бы выступить противъ этихъ режимовъ. Его
оружіемъ было перо, а казнь Камилла Демулэна или, напр., опала
и изгнаніе г-жи Сталь показывали ясно, что ни революціонный тер-
роръ, ни военный деспотизмъ ни въ какомъ случаѣ даже съ минималь-
ною свободою прессы не примирятся. Впрочемъ, окончательное уста-
новленіе безпощадно-строгой и необыкновенно придирчивой цензуры
при имперіи, вообще, сдѣлало невозможнымъ даже самое скромное
поползновеніе высказать сколько-нибудь самостоятельную мысль
въ печати. Разумѣется ничто, даже отдаленно похожее на памфлеты
Курье, не было бы мыслимо въ печати наполеоновскихъ временъ.
При Реставраціи и это условіе измѣнилось. Та очень умѣренная
доля свободы прессы, которая была признана конституціоннымъ пра-
вительствомъ, оказалась достаточною, чтобы во Франціи возникла
несуществовавшая при Наполеонѣ оппозиціонная печать, сдержанно,
иногда обиняками, но выражавшая свои мысли, а не внушенныя
ей правительствомъ. Такимъ образомъ, оказалась и возможность
бороться перомъ, не жертвуя своею жизнью, а платясь только въ
крайнемъ случаѣ нѣкоторыми непріятностями, нѣсколькими мѣсяцами
тюрьмы и передрягами съ королевскою прокуратурою и судомъ. На
этотъ скромный рискъ Курье пошелъ.
* * *
Что знало читающее общество* о Курье предъ выходомъ въ свѣтъ
его перваго политическаго памфлета? Очень немногое. Онъ перевелъ
трактатъ Ксенофонта (объ управленіи конницею и верховой ѣздѣ) и
издалъ этотъ переводъ въ 1813 году. Еще раньше, въ 1810 году, онъ
издалъ,—-но всего въ нѣсколькихъ десяткахъ экземпляровъ (64),—пере-
водъ пасторалей приписываемыхъ Лонгусу «Дафнисъ и Хлоя», но это
изданіе мало кому было извѣстно, да и переводъ этотъ, собственно, не
принадлежалъ цѣликомъ П.-Л. Курье: онъ только дополнилъ и сильно
исправилъ старинный французскій переводъ этой пасторали, сдѣланный
Атуоі еще въ 1558 году. Правда, онъ много поработалъ надъ текстомъ
АтуоІ, исправилъ очень много ошибокъ и неточностей; самый стиль послѣ
— 196 —
его редакторской работы получился иной; впослѣдствіи, какъ извѣстно,
Гёте восторгался этимъ произведеніемъ въ переработанномъ Полемъ-
Луи Курье переводѣ. Но до поры, до времени, впредь до слѣдующихъ
изданій, почти никто и не зналъ бы о нѣсколькихъ экземплярахъ 1810 г.,
если бы не одно особое обстоятельство. Дѣло въ томъ, что работая
въ 1809 году надъ найденнымъ имъ неизданнымъ отрывкомъ изъ пасто-
ралей Лонгуса въ Меди-
цейской (Лоренцо Ме-
дичи) библіотекѣ во
Франціи, Курье неча-
янно пролилъ чернила
на эту рукопись. Биб-
л і оте ка р ь, пре фессо ръ
Фуріа, обвинилъ Курье
въ томъ, что онъ сдѣ-
лалъ это нарочно, и
издалъ даже спеціаль-
ный памфлетъ, обви-
няющій Курье. «Бро-
шюры были рѣдки при
великомъ Наполеонѣ»,
писалъ впослѣдствіи
Курье: «и эта брошюра
(проф. Фуріа) была
прочтена за Альпами
и даже дошла до Па-
рижа... Кричали, что
Курье хотѣлъ уни-
чтожить оригинальный
текстъ, съ цѣлью сдѣ-
латься единственнымъ
обладателемъ Лонгуса».
Курье сначала хо-
тѣлъ прибѣгнуть къ
третейскому суду из-
Факсимиле чернильнаго пятна, сдѣлай- дателя Ренуара, а ко-
н а г о Курье въ рукописи «Дафнисъ и
Хлоя». Изъ «Оеиѵге сотріеіез сіе Р.-Ь. Соигіег», 1839 г. гда Ренуаръ высказалъ
неудовлетворившее его
сужденіе по этому дѣлу, то Курье не только не далъ Ренуару обѣщан-
наго уже ранѣе текста пасторалей и перевода (для изданія), но обра-
тился къ другому издателю, а противъ Ренуара и, уже разомъ, противъ
профессора Фуріа опубликовалъ особую брошюру (въ концѣ 1810 г.),
которую назвалъ «Беііге а М. Репоиагсі, 1 і Ь г а і г е». Этотъ
памфлетъ, мѣстами остроумный, но чаще грубо-бранный, гораздо больше
даже направленъ противъ Фуріа, нежели противъ адресата (котораго
онъ обвиняетъ, однако, въ недобросовѣстномъ желаніи неосновательно
— 197 —
присвоить себѣ честь соучастія въ открытіи рукописи) х). Эта полемика,
собственно, и произвела нѣкоторый шумъ и привлекла вниманіе къ со-
вершенно до тѣхъ поръ неизвѣстному офицеру-эллинисту. Но, конечно,
она не могла особенно заинтересовать сколько-нибудь широкіе круги
общества (чисто-сутяжный, личный характеръ ея этому воспрепятство-
валъ бы); да и не такія стояли времена, чтобы общество очень было
занято новооткрытою рукописью. (Самый переводъ «Дафниса и Хлои»
сталъ общедоступенъ лишь съ 1821 года, когда Курье перепечаталъ его).
Итакъ, Курье былъ, можно сказать, совсѣмъ неизвѣстенъ, когда
вдругъ въ декабрѣ 1816 года о немъ заговорили и въ палатѣ депутатовъ
и въ обществѣ: причиною былъ первый его политическій памфлетъ,
названный «Реііііоп а и х сіеих СЬашЬгез» и появившійся
10 декабря 1816 года. Памфлетъ начинается очень характерно:«Господа,
я—турэнецъ; я живу въ Люинѣ, на правомъ берегу Луары, мѣстечкѣ,
нѣкогда значительномъ, которое сведено было къ одной тысячѣ жите-
лей отмѣною Нантскаго эдикта и которое будетъ совсѣмъ уничтожено
новыми преслѣдованіями, если ваше благоразуміе не прекратитъ ихъ».
Онъ говоритъ дальше о нѣсколькихъ вопіющихъ фактахъ изъ мѣстной
жизни: кюре во главѣ похоронной процессіи встрѣчается съ крестья-
ниномъ, который не снимаетъ шапки и не уступаетъ дороги,—и кре-
стьянина заковываютъ и бросаютъ безъ суда въ тюрьму, гдѣ онъ и про-
водитъ два мѣсяца, а семья пока нищенствуетъ. Другой обыватель,
Жоржъ Моклэръ, «дурно говорилъ о правительствѣ», и его исключи-
тельно за это сажаютъ въ тюрьму и держатъ тамъ шесть недѣль. Все
зависитъ въ странѣ отъ людей, которые могутъ вліять на жандармовъ
(«диі Ьэпі тагсИег Іез депсіагшез»). Свобода человѣка зависитъ всецѣло
отъ вліятельныхъ въ округѣ лицъ. «Вели вы процессъ противъ такого-
то, забыли ему поклониться, поссорились съ его служанкой, бросили
камень въ его собаку?»—и вы—бунтовщикъ. Иногда происходятъ въ
деревнѣ цѣлыя облавы: такъ, ночью явились въ Люинѣ жандармы,
и на разсвѣтѣ ворвались въ указанные имъ дома, арестовали десять
человѣкъ, среди шума и смятенія испуганнаго населенія,—и увели въ
тюрьму. «Власть, господа, вотъ великое слово во Франціи. Въ дру-
гихъ мѣстахъ говорятъ законъ, а здѣсь—в л а с т ь». Нѣкоторые
изъ арестованныхъ по полгода оставались въ тюрьмѣ, были семейныя
драмы,—дочь одного изъ арестованныхъ умерла и т. п. Причина ареста—
подозрѣніе въ бонапартизмѣ. Но вѣдь эти же судьи, восклицаетъ Курье,
сажали незадолго до того въ тюрьму людей, уклонявшихся отъ военной
службы,—и сажали ихъ во имя того же Бонапарта! Изъ десяти аресто-
*) Ееііге а М. Кепоиагі, ІіЬгаіге (Тіѵоіі, 1е 20 МоѵетЪге 1810), въ розі-
зсгіріит’ѣ: ѵоиз аѵоие аиззі. дие ѵоіге атЪіНоп т’аІагтаН. 5і, роиг т’аѵоіг ас-
сотра&пё ёапз ипе ЪіЫіоіЪёцие ѵоиз іізіех еі ѵоиз ітргітіег а Мііап: п о и з а ѵ о п з
ігоиѵё еі поиз аііопз д о п п е г ип Іоіциз сотріе і, п’ёіаіі-іі
раз сіаіг ци’ипе Гоіз таііге еі ёдііеиг сіе се іехіе, ѵоиз аигіех сііі сотте АгсЪітёіе:
} е Гаі ігоиѵё. Ѵоиз еі М. Еигіа ѵоиз аіііег ѵоиз рагег де тез ріиз Ьеііез
ріитез—еі ]’е гезіаіз аѵес та іасИе д’епсге дие регзоппе пе те сопіезіаіі.
— 198 —
ванныхъ двое еще сидятъ въ тюрьмѣ (съ марта до декабря), двое уже
осуждены на ссылку («такъ какъ нельзя было допустить, чтобы власть
была не права»),—и шестеро, въ концѣ концовъ, разоренные, измучен-
ные до потери работоспособности, отпущены домой. И все это—въ Ту-
рэни, самой мирной изъ всѣхъ провинцій Франціи, такъ какъ она больше
по наслышкѣ знала о буряхъ революціи, о войнахъ имперіи. Курье про-
ситъ о защитѣ отъ нелѣпыхъ, ничѣмъ не мотивированныхъ притѣсне-
ній, обращаясь къ законодательнымъ палатамъ и къ королю: «нужно,
чтобы ваша мудрость и доброта короля вернули этой несчастной странѣ
спокойствіе, которое она утратила».
Этотъ первый памфлетъ, написанный очень живо, остроумно, въ
томъ выдержанномъ мнимо-простодушномъ стилѣ, который такъ уда-
вался Курье,—сдѣлалъ его имя извѣстнымъ. По тогдашнему времени,
очень хорошо помнившему еще бѣлый терроръ, памфлетъ казался
очень смѣлымъ и привлекъ сочувственное вниманіе многихъ. Но обстоя-
тельства сложились такъ, что Курье не скоро принялся за новую работу
въ томъ же родѣ. Дѣло въ томъ, что невесело сложилась его личная жизнь.
Онъ женился, не имѣя, по собственнымъ словамъ, нужныхъ качествъ
для счастливой семейной жизни; и дѣйствительно, семейная жизнь
его была далеко не счастливой и поведеніе его жены- дѣлало его часто
смѣшнымъ въ глазахъ ненавидѣвшихъ его сосѣдей. А сосѣди-крестьяне
ненавидѣли его за сутяжничество, безпощадно-крутое отстаиваніе сво-
ихъ собственническихъ правъ, за упорное преслѣдованіе малѣйшихъ,
столь частыхъ въ деревенскомъ быту правонарушеній со стороны кре-
стьянъ. Въ Ѵегеіг, недалеко отъ Тура, онъ купилъ новую усадьбу и
тамъ поселился,—и сейчасъ же у него пошли процессы за процессами.
Стычки съ сосѣдями не прекращались. Онъ раздражался, болѣлъ, уже
съ 1817 года у него время отъ времени шла кровь горломъ, а тутъ еще
прибавился негласный, но фактически общеизвѣстный надзоръ за нимъ
со стороны полиціи, которая съ появленія перваго памфлета обратила
на него свое вниманіе. На почвѣ непрерывной войны съ мѣстными вла-
стями у Курье снова явился позывъ къ перу. Его сторожъ, нѣкій
Блондб подвергся преслѣдованію со стороны мэра (де-Бона) и былъ
приговоренъ къ тюремному заключенію. Курье написалъ и напеча-
талъ памфлетъ противъ мэра (въ формѣ защитительной рѣчи, яко бы об-
ращенной этимъ Блондб къ судьямъ): «Ріегге Сіаѵіег ёіі Віопсіеаи а тез-
зіеигз Іез ]и§ез бе роіісе соггесііоппеііе а Віоіз». Вышелъ въ свѣтъ этотъ
памфлетъ въ 1819 году. Вниманія особаго онъ все же привлечь не могъ,
по неясности и ничтожеству сюжета (хотя написанъ такъ живо и остро-
умно, что трудно и теперь оторваться, разъ начавши читать).
Не имѣлъ, повидимому, большого успѣха (по крайней мѣрѣ, въ
прессѣ временъ Реставраціи мнѣ ни разу не пришлось встрѣтить ни одного
упоминанія, ни одной цитаты) и вышедшій въ свѣтъ весною 1820 года
небольшой сборникъ отдѣльныхъ корреспонденцій, которыя почти
всѣ (десять изъ двѣнадцати) уже печатались раньше, но не въ полномъ
видѣ, въ оппозиціонной газетѣ «1е Сепзеиг». Назывался этотъ сборникъ
— 199 —
«ЬеШез аи гебасіеиг сіи Сепзеиг». Курье говоритъ здѣсь о самыхъ разно-
образныхъ вещахъ, но нельзя сказать, чтобы эти «Письма» представляли
особый интересъ для исторіи развитія оппозиціонной журналистики
при Реставраціи. Время, когда писались эти письма (отъ средины 1819
до весны 1820 г.), было эпохою умѣренной, примирительной политики
правительства, предшествовавшей новому взрыву реакціонныхъ страстей
послѣ убійства герцога Беррійскаго. И Курье говоритъ здѣсь злобно
не о Бурбонахъ, а о Наполеонѣ. «Между причинами увеличенія на-
селенія не въ малой степени нужно принимать во вниманіе покой, въ
которомъ находится Наполеонъ». Не будь Наполеонъ на о. св. Елены,
«три милліона молодыхъ людей умерли бы для его славы, а они имѣютъ
теперь женъ и дѣтей; милліонъ находился бы подъ оружіемъ, безъ женъ,
развращая женъ другихъ». Онъ, впрочемъ, подчеркиваетъ, что наполео-
новскій духъ остался и послѣ Ватерлоо въ странѣ: «человѣкъ предста-
вляетъ собою нѣчто въ той мѣрѣ, въ какой онъ можетъ дѣлать зло. Зе-
мледѣлецъ—ничто; человѣкъ, который обрабатываетъ землю, строитъ, ра-
ботаетъ съ пользою—ничто. Жандармъ—кое-что. Префектъ—это много;
Бонапартъ былъ всѣмъ. Вотъ ступени въ общественномъ уваженіи,
лѣстница почета, гдѣ каждый хочетъ быть Бонапартомъ, а не то пре-
фектомъ или жандармомъ». А въ другомъ «письмѣ» авторъ ядовито
поясняетъ эту мысль о желаніи всякаго получить частицу власти: «Что
народъ платитъ это аксіома для всѣхъ странъ, всѣхъ временъ,
всѣхъ правительствъ. Но французскій народъ въ этомъ отношеніи
отличается между всѣми, непремѣнно хочетъ платить щедро, велико-
лѣпно содержать тѣхъ, которые берутъ на себя заботу о его дѣлахъ,
какой бы націи, какого бы сословія, какихъ бы достоинствъ и качествъ
они ни были; а поэтому и недостатка въ нихъ онъ никогда не испыты-
ваетъ». И дальше идутъ ироническіе намеки на обстоятельства, при
которыхъ вернулись Бурбоны. Когда ушли прежніе господа, упра-
влявшіе французскимъ народомъ, пришли новые, которыхъ никто не
просилъ, и водворились; «затѣмъ вернулись первые,—когда объ этомъ
меньше всего думали,—съ нѣсколькими сосѣдями,—большой споръ,
большое столкновеніе, которое уладилъ народъ, заплативши всѣмъ,
и также всѣмъ тѣмъ, которые вмѣшались въ дѣло; такъ онъ добръ
по природѣ: восхитительный народъ, легкій, легкомысленный, подвиж-
ный, измѣнчивый,—но всегда платящій. Кто это сказалъ—я не знаю,
Бонапартъ или кто другой: народъ созданъ, чтобы пла-
ти т ь». И вообще, «духъ Бонапарта—не на св. Еленѣ, онъ здѣсь,
въ высшихъ классахъ». Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ отмѣчаетъ, какъ великое
благо (уцѣлѣвшее отъ революціи), широчайшее развитіе крестьянской
собственности и съ раздраженіемъ говоритъ о поползновеніяхъ къ
искусственному возсозданію крупной собственности 1): можно сказать,
х) СИадие раузап ргезцие роззесіе се дие поиз арреііопз ^оиіёе сіе Ъепасе, ип
ои сіеих агрепіз сіе іегге... циі ІаЬоигёз, геіоигпёз, ігаѵаіііёз запз геІасЪе Гопі ѵіѵге
Іа Гатіііе. С’езі ип ^гапсі таі дие сеіа.
— 200 —
что въ мелкой собственности Курье усматриваетъ главное счастье
Франціи, залогъ ея будущаго, а въ упорной борьбѣ за сохраненіе
этой собственности, и главное за свободу земли, въ борьбѣ противъ
всякихъ поползновеній къ феодализаціи, къ закрѣпощенію земли онъ
видитъ общенародное дѣло1). Тутъ между нимъ и досаждающими ему
деревенскими сосѣдями, между буржуазіей и крестьянами нѣтъ и не
можетъ быть никакихъ споровъ, тутъ они — всегда должны быть и
будутъ—единодушны.
Тамъ и сямъ въ его письмахъ и корреспонденціяхъ, писанныхъ
въ эту эпоху, разбросаны характерныя замѣчанія, запоминающіяся
картинки. Вотъ онъ бесѣдуетъ съ солдатомъ, «землякомъ» своимъ.
Солдатъ ему сообщаетъ полковыя новости: есть у нихъ сержантъ, хра-
брецъ, побывавшій и въ египетскомъ и въ русскомъ походахъ,—и вотъ
теперь его ведутъ «къ первому причастію». Почему? «Потому что се-
годня пятый номеръ, а завтра шестой». «Какъ? что ты хочешь сказать?»
«Мы причащаемся по-ротно, по номерамъ, справа налѣво». «А офицеры?.»
«Есть у нихъ полковникъ». «Скажи мнѣ, онъ служилъ?» «Да, въ Англіи
онъ служилъ обѣдню», и онъ «до сихъ поръ любитъ Англію и любитъ
обѣдню»,—такъ какъ выросъ въ эмиграціи. Такъ иронизируетъ Курье
надъ стремленіемъ Бурбоновъ (особенно послѣ Ста дней) заполнить
офицерскія мѣста эмигрантами, и такъ выражаетъ онъ свою симпатію
къ солдатамъ и унтеръ-офицерству, заподозрѣннымъ разъ навсегда
въ бонапартизмѣ, подвергающимся выслѣживанію и доносамъ со сто-
роны полкового духовенства.
Но гораздо большій успѣхъ, нежели все до сихъ поръ имъ напи-
санное, встрѣтилъ новый памфлетъ Курье, изданный имъ въ апрѣлѣ
1821 года подъ названіемъ: «Зітріе (іізсоигз сіе Раиі Ьоиіз, ѵі^пегоп сіе Іа
СЬаѵоппіёге аих тетЬгез сіи сопзеіі сіе Іа соттипе сіе Ѵегеіг а Госсазіоп
сГипе зоизсгірііоп ргорозёе раг 5оп Ехсеііепсе 1е тіпізіге сіе ГІпіёгіеиг
роиг Гасдиізіііоп сіе СЬатЬогсі». Этотъ памфлетъ былъ направленъ
противъ правительственныхъ сферъ, открывшихъ всенародную под-
писку на покупку у вдовы маршала Бертье знаменитаго стариннаго
замка Шамборъ, пожалованнаго маршалу Наполеономъ. Вдова мар-
шала все равно рѣшила продать этотъ грандіозный замокъ и, если бы за-
мокъ попалъ въ руки скупщиковъ, то едва ли онъ уцѣлѣлъ бы въ пол-
ной сохранности. Но всенародная подписка должна была его выкупить
не въ пользу государства, а въ качествѣ подарка только что родив-
шемуся внучатному племяннику короля Людовика XVIII, маленькому
герцогу Бордосскому (сыну герцога Беррійскаго, убитаго незадоло до
его рожденія). Вотъ противъ этой подписки и ополчился «винодѣлъ
Поль-Луи» въ своемъ памфлетѣ. При замкѣ есть двѣнадцать тысячъ
*) Ср. дальше ироническія слова: Маіз оп ѵа у гетёдіег. Оп ѵа гесотрозег
Іез ^гапсіез ргоргіёіёз роиг Іез &епз диі пе ѵеиіепі гіеп Гаіге. Ьа іегге аіогз зе герозега.
СЬадие ^епііІЪотте ои сИапоіпе аига роиг за рагі тіііе агрепіз, а сЪаг^е де догтіг;
еі з’іі гопПе—1е доиЫе.
Завтракъ политика пли пожиратель газетъ.
Анонимная Французская каррикатура 1815 г.
— 201 —
Снимокъ съ подписного билетана
покупку замка Шамборъ.
арпановъ земли, говоритъ Курье своимъ землякамъ: «вы и я—мы знаемъ
людей, которые знали бы, что съ этою землею дѣлать, и которымъ это
очень пригодилось бы». Но герцогъ Бордосскій? «Что вы хотите, чтобъ
онъ съ нею дѣлалъ? Его ремесло—царствовать когда-либо... и лишній
замокъ ему ни въ чемъ не поможетъ». Ему нужны не замки и народная
любовь. Правда, придворные скажутъ ему, что «чѣмъ больше мы пла-
тимъ, тѣмъ болѣе мы становимся любящими и вѣрными подданными;
что наша преданность возрастаетъ вмѣстѣ съ бюджетомъ». Но на самомъ
дѣлѣ это не такъ: «наши чувства весьма отличны отъ чувствъ придвор-
ныхъ: они любятъ государя
постольку, поскольку имъ
даютъ; а мы—постольку,
поскольку намъ о с т а в л я-
ю т ъ». И онъ напоминаетъ о
«добромъ королѣ Генрихѣ IV,
королѣ народа, единствен-
номъ королѣ, о которомъ на-
родъ сохранилъ память»: ко-
гда городъ Ларошель поднесъ
его новорожденному сыну сто
тысячъ экю золотомъ, ко-
роль сказалъ: «Это слишкомъ
много, мои друзья... употре-
бите это на новую постройку
того, что у васъ разрушила
война, и никогда не слу-
шайте тѣхъ, которые будутъ
совѣтовать вамъ дѣлать мнѣ
подарки, ибо такіе люди не
друзья ни вамъ, ни мнѣ».
«Такъ думалъ этотъ король,
завѣдомый покровитель мел-
кой собственности», приба-
вляетъ Курье.
Авторъ, далѣе, хотѣлъ бы,
чтобы маленькій принцъ воспитывался со своими сверстниками въ
учебномъ заведеніи. «Чему онъ выучится въ Шамборѣ? Тому, чему
могутъ выучить Шамборъ и дворъ. Тамъ все полно его предками. И
именно поэтому я нахожу, что ему тамъ не слѣдуетъ быть, и мнѣ бы
больше хотѣлось, чтобы онъ жилъ съ нами, нежели со своими пред-
ками». Въ старомъ замкѣ онъ увидитъ всюду гербы и знаки былыхъ
королевскихъ любовницъ, услышитъ о развратѣ минувшихъ временъ.
Вѣдь ^аіапіегіе, замѣчаетъ Курье, есть придворное слово, «ко-
торое нельзя честно перевесть». Будетъ онъ окруженъ придворными.
А что такое придворный? Человѣкъ, вѣчно выпрашивающій подачки.
«Дѣятельный, неутомимый, онъ никогда не спитъ; онъ бодрствуетъ
Исторія западной литературы. 13
— 202 —
днемъ и ночью, такъ караулитъ время, когда бы попросить, какъ вы
выжидаете время сѣять». «Если бы мы вкладывали въ нашъ трудъ
половину такого постоянства, наши амбары каждый годъ ломились
бы». «Нѣтъ оскорбленія, презрѣнія, пренебреженія, обиды, которыя
могли бы его оттолкнуть. Его выводятъ—онъ настаиваетъ; его отталки-
ваютъ—онъ держится; его выгоняютъ—онъ возвращается; его бьютъ—
онъ ложится на землю. Бей, но выслушай—и дай». Еще не выдумано
такой гнусности, которую придворный «не то, чтобы отказался сдѣ-
лать,—это вещь неслыханная, невозможная», но исполненіе которой
онъ не поставилъ бы себѣ въ заслугу и въ доказательство своей пре-
данности.
Наконецъ, изъ жителей деревень, окружающихъ Шамборъ и его
колоссальную землю, «нѣтъ ни одного, который съ ббльшимъ удоволь-
ствіемъ не купилъ бы кусокъ Шамбора для себя, нежели весь Шам-
боръ—для придворныхъ». И это опять заставляетъ его обратиться мыслью
къ коренному соціальному антагонизму той эпохи: къ борьбѣ мелкой
собственности за свое существованіе, противъ разрушенной при рево-
люціи феодальной собственности, желающей воскреснуть къ новой
жизни. «Есть люди, которые понимаютъ дѣло иначе. Земля, по ихъ
мнѣнію, не для всѣхъг и особенно не для земледѣльцевъ, а принадле-
житъ она по божественному праву тѣмъ, которые ее никогда не видятъ
и живутъ при дворѣ. Не заблуждайтесь: міръ былъ созданъ для дво-
рянъ. Часть его, которую намъ даютъ, есть чистѣйшая уступка, исхо-
дящая изъ высокаго мѣста, и, слѣдовательно, могущая быть взятою
обратно. Мелкая собственность, лишь пожалованная, можетъ быть,
какъ таковая, уничтожена, и будетъ уничтожена, ибо мы ею злоупо-
требляемъ, такъ же, какъ хартіею». И Курье иронически повторяетъ
жалобы знати: «самое худшее—это то, что раздробленная земля, разъ
попавшая въ руки податного сословія (ипе к>із бапз Іез таіпз бе Іа §еп1
согѵёаЫе), уже изъ нихъ не выходитъ». «Крупная собственность, разъ
подвергшаяся раздѣленію, уже не возстановляется». И—увы!—кто помо-
жетъ въ этой бѣдѣ? «О вы, законодатели, назначенные префектами»,—
вотъ къ кому взываетъ въ концѣ памфлета ироническій авторъ, стано-
вящійся якобы на сторону «людей благомыслящихъ, самыхъ смертель-
ныхъ (Іез р 1 и з тогіеіз) враговъ мелкой собственности». И торже-
ствующимъ признаніемъ полной безнадежности борьбы за феодальныя
права, признаніемъ, скрытымъ подъ этою ироническою фигурою отчая-
нія, кончается замѣчательный памфлетъ.
Прокуратура возбудила процессъ противъ Курье за это произве-
деніе, и этимъ еще болѣе увеличила и безъ того громадный успѣхъ пам-
флета. Курье прибылъ въ Парижъ, и тутъ его носили на рукахъ, осы-
пали похвалами и чествовали въ оппозиціонныхъ кругахъ. Судъ при-
говорилъ его (28 августа 1821 г.) къ двухмѣсячному заключенію въ
тюрьмѣ и 200 франкамъ штрафа за усмотрѣнное прокуроромъ «напа-
деніе на монархическій принципъ». Наказаніе онъ отбылъ въ тюрьмѣ
Сенъ-Пелажи.
— 203 —
Успѣхъ окрылилъ его. Очень скоро по выходѣ изъ тюрьмы, онъ
издаетъ новый памфлетъ, подъ названіемъ «Реііііоп а Іа СИашЬге дез
дёриіёз роиг дез ѵі11а§еоіз дие 1’опетрёсИе де дапзег». Это маленькое
произведеніе направлено противъ клерикальной реакціи, и вызвано
оно было (давнишнимъ,
правда) распоряжені-
емъ мэра,—распоряже-
ніемъ, согласно кото-
рому воспрещено было
устраивать танцы въ
деревнѣ неподалеку
отъ церкви. Это рас-
поряженіе было за-
тѣмъ подтверждено
префектомъ. Курье жа-
луется на это притѣ-
сненіе. По праздни-
камъ, послѣ обѣда, го-
воритъ онъ, являются
къ намъ скрипки и
жандармы. «Жандармы
очень размножились во
Франціи, еще больше,
нежели скрипки, хотя
они и менѣе необхо-
димы при танцахъ. Мы
обошлись бы безъ нихъ
во время деревенскихъ
праздниковъ, — и, по
правдѣ говоря, не мы
ихъ и требуемъ; но
правительство нынче—
повсюду, и эта вездѣ-
сущность (сеііе иЬі-
Я и і і ё) распростра-
няется и на наши
танцы, гдѣ не дѣлается
ни одного шага, о ко-
Герцогъ Орлеанскій.
торомъ префектъ не хотѣлъ бы быть увѣдомленнымъ, дабы дать от-
четъ министру». Тутъ онъ дѣлаетъ отступленіе: крестьяне такъ много
работаютъ, что имъ некогда думать о злонамѣренныхъ вещахъ. Они
работаютъ шесть дней въ недѣлю, и даже часть седьмого. Лучше бы,
впрочемъ, они по воскресеньямъ учились «стрѣлять и владѣть ору-
жіемъ и думали бы объ иностранныхъ державахъ, которыя каждо-
дневно думаютъ о насъ». Мало ухаживать за виноградниками, выдѣ-
лывать вино. «Ты приготовишь, съ Божьею помощью, хорошее вино.
13*
— 204 —
Но кто его будетъ пить? Ростопчинъ, если ты не будешь готовъ от-
стоять свое вино отъ него».
Возвращаясь къ главной темѣ, Курье жалуется на типичнаго для
этой эпохи «молодого кюре, кипящаго усердіемъ, едва вышедшаго изъ
семинаріи, рекрута воинствующей церкви, нетерпѣливо ждущаго воз-
можности отличиться», который, дѣйствуя чрезъ префекта, запре-
щаетъ крестьянамъ танцевать, а «скоро запретитъ намъ пѣть и смѣяться»
и даже уже повадился выговаривать крестьянамъ за пѣсни и смѣхъ.
Курье согласенъ, что «народъ болѣе уменъ и также болѣе счастливъ,
нежели до революціи, но, нужно признать, онъ гораздо менѣе набо-
женъ». Причина же, по мнѣнію Курье, все въ томъ же, въ чемъ онъ
видитъ главное благо послѣреволюціонной Франціи: «народъ—со вче-
рашняго дня собственникъ; онъ еще пьянъ своею собственностью, влю-
бленъ въ нее, она завладѣла имъ; онъ только это видитъ, ни о чемъ дру-
гомъ не мечтаетъ... весь отдается работѣ, забываетъ остальное—и ре-
лигію. Прежде онъ былъ рабомъ... онъ могъ... думать о небѣ, на ко-
торое возлагалъ надежды, гдѣ искалъ утѣшенія. Теперь онъ думаетъ
о землѣ, которая принадлежитъ ему и которая даетъ ему возможность
жить». Онъ думаетъ только о своемъ полѣ, о своемъ домѣ, «и желать
отвлечь его отъ этихъ мыслей, говорить ему о другомъ,—значитъ те-
рять только время». И помочь этому, вернуть крестьянина къ религіи,
возможно во всякомъ случаѣ мягкими, привлекающими средствами,
ибо иныя средства произведутъ лишь обратное дѣйствіе.
Памфлетъ былъ конфискованъ, и прокуратура опять возбудила
процессъ противъ Курье; но на этотъ разъ онъ былъ оправданъ. Имя
его пользовалось въ эти годы (1822—1823) широчайшей извѣстностью.
Отдѣльныя статейки въ газетахъ, «Кёропзе а и х апопутез»,
замѣтки подъ названіемъ «С а 2 е 11 е бе ѵ і 1 1 а § е», —все это не
имѣетъ большого литературнаго значенія, но было въ свое время очень
замѣчено. Въ его «Отвѣтѣ» (на нѣкоторыя анонимныя письма, имъ по-
лученныя) заслуживаетъ быть отмѣченною въ высшей степени смѣлая
и ядовитая выходка противъ династіи. Не забудемъ, что либеральная
буржуазія (особенно съ послѣднихъ лѣтъ царствованія Людовика XVIII)
не переставала съ демонстративнымъ почтеніемъ относиться къ герцогу
Орлеанскому (впослѣдствіи королю Луи-Филиппу); онъ какъ бы намѣ-
чался уже желаннымъ «королемъ буржуазіи»; объ его конституціона-
лизмѣ и либеральномъ умонастроеніи ходили самые опредѣленные слухи.
Все это нужно вспомнить, чтобы оцѣнить слѣдующія строки Курье объ
опальномъ (при дворѣ) принцѣ: «я не знаю и не угадываю, что васъ
заставило думать, что я не люблю ни герцога Орлеанскаго, ни другихъ
принцевъ. Напротивъ, я люблю всѣхъ принцевъ, и всѣхъ вообще; и
особенно герцога Орлеанскаго (видите, какъ вы ошибались!), такъ
какъ, родившись принцемъ, онъ удостаиваетъ быть честнымъ человѣ-
комъ. По крайней мѣрѣ, я не слышу, чтобъ онъ обманывалъ людей.
Правда, у насъ съ нимъ нѣтъ никакихъ общихъ дѣлъ, ни договора ни
контракта. Онъ ничего мнѣ не обѣщалъ, не клялся ни въ чемъ предъ
— 205 —
Богомъ; но, если случится, я ему довѣрюсь, хотя отъ довѣрія къ дру-
гимъ мнѣ приходилось плохо. Но вѣдь нужно же кому-нибудь до-
вѣриться. Мнѣ съ нимъ, я увѣренъ, нетрудно будетъ вмѣстѣ поладить,
а когда соглашеніе состоится, я думаю, что онъ его будетъ исполнять
безъ обмана, безъ кляузъ, безъ ссоръ, не разсуждая объ этомъ со ста-
рыми сосѣдями, съ дворянами и другими, которые не желаютъ мнѣ
добра, и не совѣтуясь съ іезуитами... Онъ—нашего времени, этого
вѣка, а не другого, такъ какъ, я полагаю, онъ мало видѣлъ то, что на-
зываютъ старымъ режимомъ. Онъ сражался вмѣстѣ съ нами, почему,
какъ говорятъ, онъ и не боится унтеръ-сфицеровъ г); а затѣмъ будучи
эмигрантомъ, помимо своей воли, онъ никогда не сражался противъ
насъ, слишкомъ хорошо зная, чѣмъ онъ обязанъ родной землѣ, и что
нельзя быть правымъ, будучи противъ своего отечества. Онъ это знаетъ
и еще другія вещи, которымъ вовсе не выучиваются, будучи въ его
санѣ». Яснѣе нельзя говорить, но Курье еще поясняетъ, что онъ бы
съ удовольствіемъ видѣлъ герцога Орлеанскаго мэромъ своей деревни,
да и считаетъ его способнымъ «ко всѣмъ прочимъ должностямъ».
Это маленькое произведеніе («Кёропзе аих апопутез») Курье напе-
чаталъ безъ подписи, и прокуратура предпочла промолчать; не трогала
она его и за другія (правда, мелкія и довольно незначительныя) за-
мѣтки, которыя онъ писалъ въ газетахъ въ эту пору. Прошли благо-
получно, напр., и двѣ замѣтки (изъ серіи «Сагеііе сіе ѵіііа^е»): одна о
провокаторахъ, другая —о непопулярной войнѣ 1823 года противъ
испанскихъ кортесовъ (въ пользу Фердинанда VII). Между прочимъ,
онъ отмѣтилъ фактъ наплыва провокаторовъ въ деревнѣ: «въ нашихъ
деревняхъ видятъ людей, которые ничего не зарабатываютъ, много тра-
тятъ, людей неизвѣстныхъ, чужихъ. Одинъ торгуетъ спичками, другой
пришелъ продавать лошадь, которая стоитъ двадцать франковъ; они
устраиваются въ гостиницѣ, проѣдаютъ по десяти франковъ въ день. Они
заводятъ знакомства, играютъ и угощаютъ выпивкою по воскресеньямъ,
въ дни праздниковъ и собраній. Они говорятъ о Бурбонахъ, объ испан-
ской войнѣ, разговариваютъ и вызываютъ на разговоръ. Это—ихъ за-
нятіе. Для этого они ходятъ по деревнямъ, а не для другого какого-
либо дѣла. Этихъ людей называютъ въ городахъ шпіонами, въ арміи—*
«с о р а і п з», при дворѣ—тайными агентами; въ деревняхъ у нихъ
еще нѣтъ названія, такъ какъ извѣстны тамъ лишь съ недавняго вре-
мени. Они распространяются, расширяются, по мѣрѣ того какъ орга-
низуется общественная нравственность». То же явленіе, вспомнимъ,
воспѣлъ и Беранже, въ эти же годы («Мопзіеиг ]ибаз»).
Еще удивительнѣе, что Курье оставили въ покоѣ послѣ выхода въ
свѣтъ (въ мартѣ 1823) его маленькаго «Ьіѵгеі бе Раиі-Ьоиіз ѵі^пегоп»,
гдѣ онъ, между прочимъ, обращался къ солдатамъ, которыхъ посылали
на усмиреніе Испаніи. «Солдаты», писалъ онъ между прочимъ: «вы
идете возстановлять въ Испаніи старый режимъ... а когда вы возста-
>) Намекъ на подозрительность Бурбоновъ къ нижнимъ чинамъ арміи.
— 206 —
новите старый режимъ въ той странѣ,васъ возвратятъ сюда, чтобы сдѣлать
то же самое и здѣсь. А знаете ли, мои друзья, что такое старый режимъ?
Для народа это—налоги; для солдатъ—черный хлѣбъ и палочные удары...
При старомъ режимѣ солдаты никогда не могутъ быть офицерами...
Отправляйтесь же, калѣчьте себя, чтобы не быть офицерами и полу-
чать палочные удары. Васъ заставляютъ итти туда иностранцы; ибо
король этого не хотѣлъ бы. Но его союзники заставляютъ его посы-
лать васъ туда. Его союзники, король прусскій, императоръ Россіи,
императоръ австрійскій, слѣдуютъ старому режиму... Солдаты, летите
къ побѣдѣ, а когда сраженіе будетъ выиграно, вы знаете, что васъ ждетъ:
дворяне получатъ повышеніе, а вы получите удары палкою... По воз-
вращеніи изъ экспедиціи, вы получите всю недоимку палочныхъ уда-
ровъ, какая вамъ приходится съ 1789 года». Могло быть, что правитель-
ство (члены котораго далеко не съ одинаковымъ энтузіазмомъ отно-
сились къ испанской экспедиціи) не хотѣло возбуждать политическія
страсти еще болѣе, мстя Курье снова тюремнымъ заключеніемъ, мо-
жетъ быть, и популярность его къ 1823 году настолько возросла, что
Виллель (всегда съ этимъ считавшійся) вообще рѣшилъ стать снисхо-
дительнѣе къ памфлетисту,—но Курье не обезпокоили на этотъ разъ.
Онъ приступилъ тогда къ работѣ надъ новымъ произведеніемъ, кото-
рому суждено было стать послѣднимъ. Въ 1824 году (въ мартѣ), появился
«Ее ратрЬІеі (іез ратрѣіеіз». Курье разбираетъ здѣсь
вопросъ о томъ, что такое памфлетъ, каково можетъ быть его значеніе.
Онъ вспоминаетъ, какъ его бранилъ во время процесса прокуроръ, на-
зывая «гнуснымъ памфлетистомъ», и какъ послѣ процесса, случайно встрѣ-
тившись съ однимъ изъ обвинившихъ его присяжныхъ, Артуромъ Бер-
траномъ, онъ спросилъ Бертрана, что, именно, показалось ему заслужи-
вающимъ осужденія въ этомъ памфлетѣ (это былъ, какъ выше указано,
(«5 і т р 1 е б і а с о и г а»), «Я его не читалъ», отвѣтилъ онъ мнѣ: «но
это—памфлетъ, этого мнѣ достаточно». Тогда я спросилъ его, что такое
памфлетъ, и каково значеніе этого слова, которое, не будучи для меня
новымъ, нуждалось въ нѣкоторомъ поясненіи. «Это», отвѣтилъ онъ: «со-
чиненіе, имѣющее немного страницъ, какъ ваше, въ одинъ или въ два
листа только».—«А въ три листа», опять началъ я: «будетъ ли это все еще
памфлетъ?»—«Можетъ быть», сказалъ онъ мнѣ: «въ обычномъ пониманіи;
но собственно говоря (ргоргетепі рагіапі), памфлетъ имѣетъ лишь одинъ
листъ; два или болѣе составляютъ брошюру».—«А десять листовъ? пят-
надцать? двадцать?»—«Составляютъ томъ, сочиненіе», сказалъ онъ мнѣ.
Къ этимъ не совсѣмъ убѣдительнымъ поясненіямъ присяжный прибавилъ,
что въ памфлетѣ заключается всегда ядъ, ибо такъ сказалъ прокуроръ.
«Пресса—свободна; печатайте, публикуйте все, что хотите, но не ядови-
тое». Съ большою энергіей и обычнымъ остроуміемъ Курье отстаиваетъ
принципъ свободы печати отъ этихъ примитивныхъ воззрѣній робкаго
обывателя, запуганнаго прокурорскимъ авторитетомъ. Паскаль, ав-
торъ «Ьеіігез ргоѵіпсіаіез», Цицеронъ, авторъ рѣчей, «ко-
торыя были настоящими памфлетами», Франклинъ въ Америкѣ, Демос-
— 207 —
ѳенъ, апостолъ Павелъ, св. Василій—вотъ люди, которые не гнушались
коротенькими рѣчами и произведеніями вліять на людей. Приводя
эти славныя имена, Курье подчеркиваетъ, что самая форма памфлета
требуетъ отъ автора много ума и много труда. «Самоемаленькое „письмо"
Паскаля было труднѣе написать, чѣмъ цѣлую энциклопедію». Цитируя
(все время) якобы полученное имъ письмо одного англійскаго пріятеля,
Курье объясняетъ отрицательное отношеніе къ памфлетистамъ во Фран-
ціи всеобщимъ «духомъ лакейства» (Гезргіі бе ѵаіеіаіііе) и по этому
поводу даетъ такую краткую характеристику занятій отдѣльныхъ на-
Ье /оигчпі <іе Гілсіге боппе Іез (Ісіаііз зпіѵапз ,
8ог ип іеггіЫе аззаззіпаі :
а М. РаиІ Соиггіег, апсіеп сЬбГ д’езсадгоп д’аг-
йііегіе еі ргоргіеіаігѳ а Ѵёгеіг , а ёіё Сиё дітапсЬе
дегшег дапз іа Гогёс сіе Ьаг^ау. II ёіііі зогіі зеиі
до за тиізоп сіе гатри^пе , ѵегз Іез сіпа Ьеигез ди
зоіг , еі аѵаіі дігі&ё за рготепаде дапз іез Ьоіз сіе
Ьаг^ау диі !»•• аррагіепаіепі. 8оп аЬзепсе іуапі
доппё де ѵіѵез іпдиіёіодез , М. Іе таіге де Ѵёіеіг
бі Гак» » Іе Іепдеспаіп , дез регдиізіііопз дапз Іез
епѵігоаз , еі ѵегз Іез діх Ьёигез сіи таію ’ оп Іе
Ігайѵа тогі дапз Іез Ь »І$ сіе Ьаг^ау , а Ігоіз диагіз
де Ііеие де зоп доаіісііе.
о Аиззііді дие ссі ёѵёпетепі а ёіё соппп а
Тоигз , Іа іиьіісе еі Іа ^епдагтегіе зе зопі Ігапз-
рогіёез зчг Іез Ііеих. 11 гёзиііе де І'аиібрэіе диі а
ёіс Гаііе ріг деих сЬігиг&іепз , діГіІ а ёіё Гиё сГип
соар де ГизіІ оа де різіоіеі іігё дапз Іе Ьаз дез
геіпз а дгоііе ; дсих рейіез ЬаІІез зопі зогііез ѵегз
Іез гё^іопз зирёгіеигез , еі ипе ЬаІІс ёіаіі гезіёе
дапз Іе согрз, аііізі дис Іа Ьоигге де Гагте а Геи;
ипецлгііе дез ѵёіетепз ЬпМёе , Гаіі сгон'е дпе Іе
соир а еіе Імгё а Ьоиі рогіапі. Оп п’а ігоаѵё аи-
ргёз ди согрз аисипе агте а Геи.
» Бп апсіеп дотазіідис де М. Соиггіег , зиг диі
зе зопі ёісѵёз диеідиез зоир^опз, а ёіё аггёіё, Іа
]Ъзіісе сопііпие зез гесЬегсЬоз. »
Факсимиле замѣтки объ убійствѣ
Курье въ номерѣ отъ 18 апрѣля 1825 г. газеты
«Ее Мопііеиг ипіѵегзаі».
цій: «англичанинъ пла-
ваетъ по морю, арабъ—
грабитъ, грекъ — сра-
жается за свободу, фран-
цузъ — дѣлаетъ реве-
рансъ и служитъ или
хочетъ служить онъ
умретъ, если не будетъ
служить. Вы—не самый
рабскій, но самый ла-
кейскій изъ всѣхъ на-
родовъ». Тамъ, гдѣ вся-
кій жаждетъ попасть въ
услуженіе, естественно,
что къ печати должны
относиться съ неодобре-
ніемъ. За правду, вы-
сказанную въ печати,
человѣка «во Франціи
отлучаютъ, проклина-
ютъ въ видѣ милости,
сажаютъ въ Сенъ-Пела-
жи; лучше бы ему было
не родиться». Что же
дѣлать памфлетисту?
Уѣхать «за Океанъ»? Нѣтъ, «быть можетъ,
съ Божьею помощью,
мы
будемъ здѣсь имѣть столько же свободы, какъ въ другомъ мѣстѣ»,—
и даже не придется жертвовать собою для проповѣди истины. Міръ
движется впередъ, и «если его движеніе намъ кажется медленнымъ,
такъ это потому, что мы живемъ лишь одно мгновеніе. Но какой путь
онъ совершилъ за пять или шесть вѣковъ!» Теперь его уже ничто не
можетъ остановить.
Когда Курье писалъ, что человѣкъ живетъ лишь одно мгновеніе,
онъ не зналъ, какъ мало мгновеній осталось еще жить ему самому.
Крестьяне, служившіе у него на фермѣ, составили противъ него заговоръ,
и 10 апрѣля 1825 года онъ былъ убитъ ружейнымъ выстрѣломъ. Об-
стоятельства дѣла выяснились не въ 1825 году, когда судили и оправдали
— 208 —
за недостаткомъ уликъ сторожа Луи Фремона, а спустя пять лѣтъ,
когда Фремонъ сознался и разсказалъ все. (Нѣкоторое время у суда
было даже подозрѣніе противъ жены Курье, но, въ концѣ концовъ,
ее оставили въ покоѣ.)
Погибъ онъ, конечно, на почвѣ непрекращавшихся сосѣдскихъ
дрязгъ и ссоръ, которыя отравляли ему жизнь уже давно, и въ кото-
рыхъ немало были виноваты его тяжелый, раздражительный нравъ
и хозяйская подозрительность.
Характерно, что въ послѣднія нѣсколько лѣтъ его жизни, его само-
чувствіе было, повидимому, гораздо лучше, нежели прежде, въ первые
годы по выходѣ въ отставку. Успѣхъ памфлетовъ, широкая извѣстность,—
все это сильно скрашивало его невеселую личную жизнь.
Впечатлѣніе, произведенное его смертью, было очень велико. Дѣло
было въ первые мѣсяцы царствованія Карла X,—и, конечно, не обо-
шлось безъ подозрѣній относительно участія іезуитовъ и властей въ
убійствѣ Курье. Когда въ 1829 году Арманъ Каррель, одинъ изъ са-
мыхъ выдающихся журналистовъ оппозиціонной прессы, писалъ за-
мѣтку о Курье для перваго собранія его сочиненій, онъ съ горькимъ
чувствомъ отмѣтилъ, что много разъ приходится по поводу тѣхъ или
иныхъ дѣйствій властей вспоминать о безвременно погибшемъ памфле-
тистѣ.
Объ историческомъ смыслѣ дѣятельности Курье я уже высказался
въ началѣ этой статьи. Ему не пришлось дожить до полнѣйшаго тор-
жества—до іюльской революціи и воцаренія того самаго герцога Орлеан-
скаго, котораго, какъ мы видѣли, онъ такъ горячо рекомендовалъ сво-
имъ согражданамъ, какъ человѣка, «которому можно довѣриться».
Люди умонастроенія Курье только съ іюльской революціи оконча-
тельно успокоились насчетъ участи мелкой собственности и консти-
туціонной хартіи, —двухъ благъ, которымъ, по мнѣнію Курье, грозила
вѣчная опасность: опасность, правда, не въ смыслѣ уничтоже-
н і я,—въ эту возможность Курье не вѣрилъ,—а опасность отъ поку-
шеній, хотя бы и съ негодными средствами, но все же мѣшавшихъ
спокойно жить и работать.
Что касается значенія Курье въ исторіи французской прозы, то
даже строгій Сентъ-Бевъ, напр., не находилъ словъ, чтобы выразить свое
восхищеніе предъ стилемъ Курье, его фразою, полною неожиданностей,
блеска и красоты. Это—одинъ изъ тѣхъ исключительныхъ авторовъ,
которыхъ можно прекрасно знать, которыхъ открываешь только, чтобы
навести справку, вспомнить то или иное мѣсто, и, разъ раскрывши
книгу непремѣнно дочитываешь до конца весь памфлетъ, всю статью.
Его памфлеты свободны, въ общемъ, и отъ того (единственнаго) недо-
статка, который такъ портитъ его произведенія, внушенныя личною
злобою или личными интересами (въ родѣ письма къ Ренуару или письма
къ членамъ академіи надписей, написаннаго послѣ того, какъ его забал-
лотировали въ 1820 году),—именно отъ излишней грубости, слишкомъ
явнаго, торопливаго желанія оскорбить. Памфлеты Курье — класси-
— 209 —
ческій образчикъ боевой публицистики; они же — историческій источ-
никъ, безъ котораго никогда не долженъ обходиться ни одинъ добро-
совѣстный изслѣдователь эпохи Реставраціи.
Факсимиле афтографа П.-Л. Курье.
БИБЛІОГРАФІЯ.
Русскій переводъ политическихъ памфлетовъ Курье изданъ Л. Ф. Пантелѣевымъ,
СПб., 1897 г. (сочиненія, ч. 1). —О П.-Л. Курье писали: АппаінІ Саггеі и его
«Еззаі зиг Іа ѵіе еі Іез ёсгііз сіе Р.-Е. Соигіег» много разъ прилагался къ собра-
ніямъ сочиненій памфлетиста; Баіпіе Веиѵо (въ серіи «Ыоиѵеаих Іипсііз»); Сігаіпі (въ
нижеуказанномъ новѣйшемъ изданіи «Оеиѵгез сЪоізіез»). Ср. также объ обстоятель-
ствахъ кончины Курье Аікігё. Е’аззаззіпаІ сіе Р.-Е. Соигіег. Рагіз, 1913.—Памфлеты
Курье издавались отдѣльн о при его жизни и въ первые годы послѣ смерти.
Изъ собраній сочиненій Курье должно отмѣтить: СоІІесНоп сотріёіе
сіез ратрЪІеіз роІШциез еі оризсиіез ІШёгаігез сіе Р.-Е. Соигіег, апсіеп сапопіег а
сѣеѵаі. Вгихеііез, 1826.—Мётоігез, соггезропсіапсе еі оризсиіез іпёсіііз. Рагіз, 1828.—
Оеиѵгез сотріёіез. Вгихеііез, 1828 (въ 4-хъ томахъ).—Оеиѵгез сотріёіез. Вгихеі-
іез, 1829—1830 (въ 4-хъ томахъ).—РатрЪІеіз роііііциез еі ІШёгаігез. Рагіз, 1831
(въ 2-хъ томахъ).—То же. Рагіз, 1839.—Оеиѵгез сотріёіез. Рагіз, 1834 (4 тома).
То же. 1861 и 1878 гг.—Оеиѵгез сіе Р.-Е. Соигіег (изд. Оісіоі, Рагіз, 1845).—
То же. 1857.—СЬеіз-сі'оеиѵгез сіе Р.-Е. Соигіег (изд. Оаѵісі, 1864). (Въ каталогѣ Нац.
Библ. показано семь повторныхъ изданій: 1864, 1865, 1866, 1868, 1896, 1897—98 и
послѣднее 1882 г.).—-Оеиѵгез сіе Р.-Е. Соигіег, ргёсесіёз сГипе ргёіасе, раг Г. Загсеу.
Рагіз, 1876—1877 (3 тома).—Оеиѵгез сіе Р.-Е. Соигіег... аѵес поіісе еі поіе, раг Гг.
сіе Саиззасіѳ (Рагіз, 1880, въ 2-хъ томахъ). Изъ послѣднихъ сокращенныхъ изданій
превосходно проредактировано изданіе Оігаи сі (Оеиѵгез сИоізіез сіе Р.-Е.. Соигіег;
вышло въ 1911 г.).
Видъ Гейдельберга.
ГЛАВА IX.
НѢМЕЦКІЙ РОМАНТИЗМЪ *).
Гейдельбергскій кружокъ. Берлинскій кружокъ*
Проф. Ѳ. А, Брауна.
Ученіе и работы іенскихъ романтиковъ намѣчали новое пониманіе
міра въ связи съ идеализмомъ Фихте и натурфилософіей Шеллинга.
Но отвлеченность этого міропониманія, не считавшагося съ дѣйстви-
тельностью и потому не выдерживавшаго столкновенія съ нею, обре-
кала его на раннюю гибель. Достигнувъ высшаго напряженія уже въ пер-
выхъ своихъ представителяхъ—въ частности, въ Новалисѣ,—оно ока-
залось неспособнымъ къ дальнѣйшему развитію и быстро исчезло,
оставивъ по себѣ лишь память о великомъ дерзновеніи мысли и несбы-
точной мечтѣ.
Но въ своеобразной метафизикѣ заключался лишь философскій
базисъ и исходный пунктъ романтическаго построенія; заключалась
идея, окрылявшая мысль юныхъ романтиковъ, а не сущность ихъ эсте-
тической и литературной системы. Послѣдняя очень рано—уже въ ра-
ботахъ Фридриха и Вильгельма Шлегеля, Тика, Ваккенродера и Нова-
♦) См. т. I, стр. 206.
— 211
лиса—пріобрѣтаетъ самодовлѣющее значеніе, освободившись изъ-подъ
опеки чисто философской мысли и проявляя свою генетическую связь
съ нею лишь въ нѣкоторыхъ основныхъ эстетическихъ тезисахъ. Всѣ
эти вопросы подробно разобраны нами въ пятой главѣ перваго тома
(стр. 207—332). Читатель найдетъ тамъ отчетъ о томъ, какъ на этой
почвѣ выросло новое—романтическое—опредѣленіе красоты и искус-
ства, въ противоположность къ классическимъ идеаламъ; какъ созда-
лось новое пониманіе литературы—міровой и національной, новое пони-
маніе задачъ ея исторіи и литературно-эстетической критики; ка-
кимъ образомъ значительное расширеніе литературнаго матеріала, при-
влеченнаго къ изученію, привело къ обогащенію литературы новыми
формами; и какъ, наконецъ, въ той же ранней романтической средѣ
зародилось націоналистическое теченіе, взрывающее родную почву и
извлекающее изъ нея богатства народной поэзіи.
Когда первое поколѣніе романтиковъ сошло со сцены—одни умерли,
другіе разсѣялись по лицу земли, отчасти измѣнивъ своимъ прежнимъ
идеаламъ—то связь ихъ ученія съ философскимъ идеализмомъ была окон-
чательно порвана и забыта; остались въ силѣ лишь литературно-эстети-
ческіе выводы и тенденціи. Они одни и получаютъ дальнѣйшее развитіе,
причемъ на первый планъ все сильнѣе выдвигается родная старина,
изученіе и художественное воплощеніе которой становится теперь цен-
тральнымъ пунктомъ романтической поэзіи и едва ли не характернѣй-
шимъ ея признакомъ.
Второе поколѣніе романтиковъ не образовало замкнутаго кружка,
какъ первое. Движеніе описываетъ болѣе широкіе круги и осѣдаетъ
въ разныхъ пунктахъ одновременно. Какъ центры, въ которыхъ вре-
менно сосредоточивается работа этого второго поколѣнія, обозначаются
Гейдельбергъ и Берлинъ. Въ сторонѣ стоитъ самая крупная поэтическая
фигура второго поколѣнія, Клейстъ, не примкнувшій ни къ одному
изъ этихъ кружковъ, одиноко ищущій, борющійся и умирающій.
Въ общей эволюціи романтизма въ Германіи наибольшее значеніе
пріобрѣлъ, несомнѣнно, Гейдельбергскій кружокъ, въ
составъ котораго входятъ три крупныхъ литературныхъ дѣятеля: Ахимъ
фонъ-Арнимъ (Ьибхѵі^-ГгіесІгісИ-АсИіт ѵоп Агпіт), Клеменсъ Брентано
(Кіетепз-Магіа Вгепіапо) и Іосифъ Гёрресъ (]озер1і Соггез).
Они не были новичками въ литературѣ, когда они въ 1805—6 гг.
сошлись въ Гейдельбергѣ.
Брентано1) задолго до этого сознательно примкнулъ къ іенскому
і) Клеменсъ Брентано родился 8 сентября 1778 въ семьѣ богатаго франкфуртскаго
купца итальянскаго происхожденія. Его матерью (дочерью писательницы Зоркіе
ѵоп Ба Косѣе) до замужества страстно увлекся Гёте, вернувшись изъ Вецлара. Отно-
шенія къ Гёте оставались дружескими и впослѣдствіи. Дѣтство поэта было очень
тяжелое, вслѣдствіе раздоровъ, царившихъ въ семьѣ, и вслѣдствіе того, что отецъ
хотѣлъ заставить его сдѣлаться купцомъ,—призваніе, къ которому будущій поэтъ
чувствовалъ отвращеніе. Лишь смерть отца (1797) сдѣлала его независимымъ.
— 212 —
' романтизму, еще будучи студентомъ въ Іенѣ (съ 1797 г.). Съ нѣкото-
рыми перерывами онъ шесть лѣтъ вращался въ кругу романтиковъ и Гёте.
Но сблизился онъ, повидимому, съ однимъ только Риттеромъ; главные же
вожаки держали его на почтительномъ разстояніи отъ себя и зло смѣялись
надъ нимъ въ письмахъ и статьяхъ, несмотря на то, что первое печатное про-
Клеменсъ Б р ен тан о.
изведеніе его (ОизіаГ Ѵ/аза,
1800) было прямымъ подра-
жаніемъ сатирическимъ
сказкамъ-комедіямъ Тика
и было направлено на за-
щиту романтиковъ про-
тивъ общаго врага Коце-
бу; несмотря также на
то, что Брентано всячески
подчеркивалъ свою при-
верженность къ романтиз-
му, превозносилъ «Фраг-
менты» Фр. Шлегеля, ко-
торые онъ едва ли пони-
малъ, и увѣрялъ, по по-
воду Луцинды, что—«Іих
іпсіе!» («оттуда свѣтъ!»),
«Вильяму Ловелю» Тика
и «Луциндѣ» Фр. Шлеге-
ля подражаетъ онъ и въ
своемъ первомъ романѣ
«Годви» х).
Причины такого отри-
цательнаго къ нему отношенія со стороны членовъ кружка кро-
ются, прежде всего, въ томъ, что Брентано оставался совершенно
въ сторонѣ отъ философствующихъ тенденцій романтизма. Онъ ихъ
не понималъ: «всѣ ворота философствующей абстракціи передо мною
совершенно закрыты», писалъ онъ другу. Философія казалась ему
пустой забавой. Не понималъ онъ и эстетико-критическихъ построеній:
«художественныя произведенія, которыя я видѣлъ, всегда мнѣ либо
нравились, либо не нравились, и я никогда не задумывался, по-
чему». Между тѣмъ, именно теперь въ кругу романтиковъ шла на-
пряженная философская и критическая работа, выяснявшая основы
новаго ученія. Молодой поэтъ долженъ былъ казаться не желаннымъ
союзникомъ, а скорѣе врагомъ, тѣмъ болѣе, что онъ не упускалъ случая
посмѣяться надъ философствующими поэтами и часто задѣвалъ ихъ
лично своими шутками и экстравагантными выходками. Попытки сбли-
женія представлялись навязчивостью, и, въ частности, Фр. Шлегель
х) Сосіѵл, осіег даз зіеіпегпе Віісі сіег Миііег. Еіп ѵепѵіШеіег К.отап ѵоп Магіа.
2 В-сіе. Вгетеп 1801—2.
— 213 —
не скрывалъ своей непріязни по отношеніи къ нему. И тѣмъ не менѣе,
Брентано неуклонно двигался по линіи, намѣченной романтиками, не
только въ своихъ произведеніяхъ, упомянутыхъ выше, но и вообще
въ своихъ литературныхъ интересахъ: онъ работаетъ надъ Шекспиромъ
и Кальдерономъ подъ руководствомъ Вильг. Шлегеля, изучаетъ ста-
ро-нѣмецкую литературу по указаніямъ Тика и уже тогда собираетъ
нѣмецкія народныя пѣсни.
Тѣмъ временемъ судьба готовила ему друга, имя котораго въ исторіи
литературы навсегда останется связаннымъ съ именемъ Брентано. То былъ
Ахимъ фонъ-Арнимъ1). Родовитый и богатый нѣмецкій баринъ,
серьезный и вдумчивый, спокойный и уравновѣшенный, онъ во мно-
гихъ отношеніяхъ представлялъ прямую противоположность къ подвиж-
ному, экстравагантному Брентано. Иначе, чѣмъ у послѣдняго, сло-
жились и его отношенія къ іенскому кружку, философскія мечты ко-
тораго не были ему чужды; и въ частности съ Риттеромъ его связывали
общіе натурфилософскіе интересы. Съ Брентано онъ познакомился лѣ-
томъ 1800 года въ Іенѣ, а къ лѣту 1801 года относится ихъ совмѣстная по-
ѣздка по Рейну, отзвуки которой слышатся во всей дальнѣйшей ли-
тературной дѣятельности обоихъ друзей. Красота рейнскихъ береговъ
отъ Майнца до Кобленца плѣнила ихъ; развалины рыцарскихъ замковъ,
въ изобиліи украшающихъ оба берега, питали ихъ воображеніе, при-
влекая его къ родному прошлому. Здѣсь зародилась «романтика Рейна»,
здѣсь, между прочимъ, впервые была спѣта пѣсня о Лорелеѣ—импровиза-
ція Брентано, когда друзья на своемъ челнѣ проѣзжали мимо живо-
писной скалы Ьигіеі, круто спадающей въ рѣку между Бахарахомъ
и Кобленцомъ 2).
Согласно обычаю того времени, молодой аристократъ отправился
осенью 1801 въ образовательное путешествіе, въ которомъ пробылъ
три года. Лишь осенью 1804 онъ возвращается. Тѣмъ временемъ появились
его первые два романа: «Любовная жизнь НоПіп’а» и «Откровенія Арі-
эля»3), характерные для ранняго періода его творчества.
Осенью 1804 года Брентано поселяется въ Гейдельбергѣ со своей же-
ной4), весной 1805 года за нимъ слѣдуетъ Арнимъ,а осенью 1806года туда же
г) Онъ родился 26 янв. 1781 и происходилъ изъ богатой и знатной прусской
аристократической семьи. О дѣтствѣ его мы почти ничего не знаемъ. Съ весны 1798 г.
онъ былъ студентомъ въ Галле, потомъ въ Геттингенѣ. Числя, ь на юридическомъ фа-
культетѣ, онъ занимался, однако, главнымъ образомъ естествознаніемъ и физикой. Уже
въ 1799 г. онъ напечаталъ «ѴегзисИ еіпег ТЪеогіе сіег еіекігізсѣеп ЕгзсЪеіпип^еп»,
и остался вѣренъ этимъ интересамъ еще много лѣтъ.
2) Какъ извѣстно, Лорелея—не народное преданіе. Она цѣликомъ принадле-
житъ фантазіи Брентано. Гейне впослѣдствіи подхватилъ мотивъ и далъ ему ту класси-
ческую форму, въ которой онъ сталъ общенароднымъ достояніемъ.
3) Ноіііпз ЬіеЪеІеЪеп. Сбіііп^еп, 1802; новое изданіе Міпог’а ГгеіЬиг^,І883,
и Агіеіз ОИепЪагип^еп. СоШп^еп 1804.
4) Онъ женился осенью 1803 г. на Софіи Меро (Мегеаи), не безызвѣстной въ то
время писательницѣ, принадлежавшей къ кругу Шиллера. Она ради Брентано раз-
велась со своимъ мужемъ, іенскимъ профессоромъ. Счастье ихъ продолжалось не-
долго: она умерла уже въ октябрѣ 1806 года.
— 214 —
переселяется, въ качествѣ приватъ-доцента университета, Іосифъ Гёр-
ресъ1), старый школьный товарищъ Брентано: такъ создался кружокъ,
дружная работа котораго продолжалась до 1808 года. Наиболѣе зрѣлымъ
изъ друзей былъ, несомнѣнно. Гёрресъ, геніальный по своимъ задаткамъ,
смѣлая и властная натура, которой невольно подчинялись всѣ подходившіе
къ нему. Рядомъ съ нимъ поэты Арнимъ и Брентано, относившіеся
къ нему, какъ ученики къ учителю и составлявшіе, по словамъ Эйхен-
дорфа, знавшаго ихъ въ Гейдельбергѣ, «какъ бы своеобразную супру-
жескую чету, въ которой спокойный и уравновѣшенный Арнимъ пред-
ставлялъ какъ бы мужа, а вѣчно подвижной Брентано—жену. Арнимъ
принадлежалъ къ тѣмъ рѣдкимъ поэтическимъ натурамъ, которыя, какъ
Гёте, всегда умѣютъ отдѣлить свою поэтическую концепцію міра отъ дѣй-
ствительности, и потому разумно стоятъ надъ жизнью и трактуютъ ее сво-
бодно, какъ произведеніе искусства. Болѣе живого Брентано слишкомъ
сильная фантазія постоянно увлекала къ желанію примѣшивать къ
жизни поэзію, что часто приводило къ осложненіямъ, изъ которыхъ
Арниму приходилось выводить друга совѣтомъ и дѣломъ. Рѣзко отли-
чались они другъ отъ друга и по внѣшности. Арнимъ былъ высокаго
роста и выдающейся мужественной красоты; все его существо содержало
въ себѣ нѣчто благотворно-успокоительное. Брентано, наоборотъ, всегда
возбуждалъ. Арнимъ представлялся въ полномъ смыслѣ слова поэтомъ,
Брентано скорѣе стихотвореніемъ, которое, наподобіе народныхъ пѣ-
сенъ, часто бывало невыразимо трогательно, и внезапно, безъ видимаго
перехода, перескакивало въ противоположную крайность и постоянно
двигалось неожиданными скачками. Основнымъ тономъ было глубокое,
почти мягкое чувство, надъ которымъ онъ, однако, самъ издѣвался; вро-
жденная геніальность, которую онъ самъ нисколько не уважалъ и не
хотѣлъ, чтобъ ее уважали другіе. И эта непримиримая борьба съ соб-
ственнымъ «демономъ» составляла основу его жизни и поэзіи, и вызы-
вала то неудержимое остроуміе, которое какъ бы инстинктивно выслѣ-
живало всякое скрытое дурачество и этимъ создавало себѣ всюду злыхъ
враговъ. Маленькаго роста, ловкій, съ южнымъ типомъ и чудно-пре-
красными глазами, онъ прямо-таки казался волшебникомъ, когда онъ,
аккомпанируя себѣ на гитарѣ, пѣлъ свои собственныя пѣсни, часто
экспромптомъ...»
Такъ характеризуетъ Гейдельбергскихъ друзей молодой поэтъ,
имѣвшій возможность подолгу наблюдать за ихъ жизнью и нравомъ.
*) ]озерѣ Соггез родился 25 янв. 1776 г. въ Кобленцѣ. Очень разносторонній
въ своихъ научныхъ и литературныхъ интересахъ, онъ рано увлекся идеями француз-
ской революціи и былъ въ концѣ XVIII вѣка однимъ изъ наиболѣе видныхъ и страст-
ныхъ поборниковъ ея на Рейнѣ, увлекая слушателей своимъ пламеннымъ красно-
рѣчіемъ на митингахъ и въ клубахъ. Но рано онъ и разочаровался въ ней, предвидя
въ Наполеонѣ «тирана, какого не бывало со временъ римлянъ». Временно онъ сходитъ
съ политической арены, отдавшись, съ одной стороны, естественно-историческимъ
и натурфилософскимъ штудіямъ, съ другой—изученію родной старины. Онъ былъ наи-
болѣе краснорѣчивымъ и страстнымъ выразителемъ патріотическихъ и націонали-
стическихъ тенденцій гейдельбергскаго кружка.
— 215 —
Набросанная имъ картина, несомнѣнно, вѣрна: она подтверждается
литературнымъ наслѣдіемъ нашихъ поэтовъ.Въ лицѣ Брентано мы имѣемъ
дѣло съ первокласснымъ лирикомъ,—быть можетъ, наиболѣе яркимъ
талантомъ въ этой области новой нѣмецкой литературы на ряду съ Гёте и
Гейне,—но талантомъ неуравновѣшеннымъ, которому не дано было до-
зрѣть до совершенства, вслѣдствіе неспособности его носителя къ спо-
койной планомѣрной работѣ. Брентано не могъ сказать про себя:
<<я обладаю фантазіей», а долженъ бы сказать «фантазія обладаетъ мной»,
какъ говорила про него одна изъ его подругъ. Наоборотъ, у Арнима
гораздо менѣе гибкій творческій талантъ; онъ вдумчивѣе своего друга,
но и блѣднѣе его. Что касается, наконецъ, Гёрреса, то онъ не поэтъ,
но глубоко чувствуетъ поэзію. Блестящій діалектикъ и ораторъ, онъ
вдохновеннымъ словомъ увлекаетъ за собой массы, и если прусскій
министръ фонъ-Штейнъ могъ впослѣдствіи сказать, что именно въ Гей-
дельбергѣ, въ романтическомъ кружкѣ, зажглась значительная часть
Огня, уничтожившаго французовъ, то Гёрресъ сыгралъ въ этомъ не по-
слѣднею роль.
Не въ литературѣ одной, но и въ политической жизни Германіи
гейдельбергскіе романтики оставили ярко-замѣтный слѣдъ. Въ этомъ
смыслѣ на первый планъ выдвигается одинъ литературный фактъ,—я
сказалъ бы подвигъ, совершенный Арнимомъ и Брентано. Это—изда-
ніе сборника старыхъ народныхъ пѣсенъ Германіи подъ страннымъ
заглавіемъ «Без КпаЬеп ХѴипсіегЬогп», первый томъ котораго вышелъ
въ 1805, второй и третій—въ 1808 году т).
Издатели нашли почву до извѣстной степени подготовленную. Зна-
менитый сборникъ «остатковъ старой англійской поэзіи» (Кеіідиез оГ
апсіепі еп^ІізЬ роеігу), изданный Пёрси (Регсу) въ 1765 году, возбу-
дилъ интересъ къ этимъ остаткамъ народной старины и въ Германіи, гдѣ
Бюргеръ сталъ подражать имъ въ своихъ балладахъ, а Гердеръ принялся
за собираніе народныхъ пѣсенъ и вдохновилъ на то же молодого Гёте.
Но все это было отрывочно и неувѣренно; нѣмецкая народная поэзія,
казалось, не могла соперничать съ англійской по богатству и художе-
ственности. Никто не подозрѣвалъ, какія неисчерпаемыя богатства
кроются въ нѣдрахъ нѣмецкаго народнаго творчества. Арнимъ и Брен-
тано вскрыли эти богатства, и ихъ книга имѣла значеніе неожидан-
наго откровенія. Въ теченіе многихъ лѣтъ шло собираніе,—изъ живыхъ
устъ народа, изъ старинныхъ народныхъ книгъ и церковныхъ пѣсен-
никовъ. Особенно страстнымъ коллекціонеромъ былъ Брентано, ни-
когда не терявшій своей цѣли изъ виду. Не отставалъ отъ него,
впрочемъ, и Арнимъ, которому въ окончательной редакціи принадле-
житъ, кажется, главная роль.
Заглавіе книги нѣсколько вычурно и не поддается переводу. На за-
главномъ листѣ перваго тома красовался скачущій конь и на немъ маль-
2) Оез КпаЬеп Ѵ/ипсіегЬогп, аііе сіеиізсЪе Ьіесіег. НеісіеІЬег^, 1805—1808. Ср. НоН-
тапп ѵоп ГаІІегзІеЬеп, 2иг СезсЬісЬіе (іез Ѵ/ипсіегЬогп, въ Ѵ/еітагізсЬез ]аЬгЬисЬ
ійг сіеиізсЪе ЗргасЬе, Шіегаіиг ипсі Кипзі, 1855.
— 216 —
чикъ въ фантастическомъ, якобы средневѣковомъ костюмѣ, держащій
въ высоко поднятой правой рукѣ старинный рогъ. Во второмъ томѣ по-
добный же рогъ съ рѣзными фигурами и надписями, въ нижнемъ концѣ,
«дгіпк аиз» (выпей), на верхнемъ—«о гпаіег деі» (о матерь Божія!).
Съ точки зрѣнія научной, сборникъ критики не выдерживаетъ: онъ
далекъ отъ той филологической акрибіи, какую мы требуемъ теперь отъ
такого рода изданій. Но неправы были и тѣ критики, которые называли
его поддѣлкой. Вообще, совсѣмъ не въ этомъ было дѣло. Издатели под-
бирали лишь то, что имъ казалось достойнымъ сохраненія, руковод-
ствуясь при этомъ своимъ личнымъ вкусомъ. Они слегка передѣлывали,
пропускали, дополняли, гдѣ это имъ казалось нужнымъ,—и въ резуль-
татѣ все же получилось нѣчто цѣльное и по существу подлинное. -От-
сюда исходятъ лучи, согрѣвающіе нѣмецкую лирику вплоть до нашихъ
дней; а главное—сборникъ былъ знаменательнымъ этапомъ въ эволю-
ціи романтизма, новымъ крупнымъ звеномъ въ цѣпи, соединявшей на-
стоящее съ прошлымъ нѣмецкаго народа, крупнымъ вкладомъ и въ нѣ-
мецкую науку въ моментъ зарожденія германистики. Примѣру гейдель-
бергскихъ друзей послѣдовали другіе въ смежныхъ областяхъ,—назо-
вемъ хотя бы братьевъ Гриммъ и ихъ знаменитыя сказки. Остальныя
произведенія Арнима и Брентано теперь почти забыты; „Без КпаЬеп \Ѵип-
сіегЬогп14 покрыло ихъ имена неувядаемой славой: оно было настоящимъ
національнымъ подвигомъ.
Одновременно въ томъ же направленіи работаетъ неутомимый Гёр-
ресъ. Въ 1807 г. онъ издаетъ свой извѣстный трактатъ «о нѣмецкихъ на-
родныхъ книгахъ» 3), въ которомъ лучше и краснорѣчивѣе, чѣмъ гдѣ бы
то ни было, дана оцѣнка этого рода литературы. Центромъ дальнѣйшихъ
работъ друзей въ этой области долженъ былъ сдѣлаться «Журналъ для
отшельниковъ», основанный кружкомъ въ 1808 году* 2). Но онъ просу-
ществовалъ недолго, всего 5 мѣсяцевъ. Его погубило отсутствіе доста-
точнаго количества подписчиковъ и распаденіе кружка.
Друзья не могли удержаться въ Гейдельбергѣ. Смерть жены (1806)
лишила жизнь Брентано устойчиваго центра, онъ снова становится
бездомнымъ непосѣдой, нигдѣ не уживающимся. Въ 1807 г. онъ пытался
было создать себѣ новую семью, женившись на дѣвушкѣ, еще менѣе
уравновѣшенной, чѣмъ онъ. Но уже по дорогѣ въ церковь на вѣнчаніе
онъ хотѣлъ выскочить изъ кареты, чтобы спастись бѣгствомъ. Немудрено,
что дѣло кончилось скорымъ разводомъ. Но жизнь поэта была разбита
навсегда. Въ 1808 году покинули Гейдельбергъ и Арнимъ и Гёрресъ.
Такъ распался кружокъ, сплотившійся на берегахъ Некара. Дру-
жественная связь, соединявшая его членовъ, пока не прерывалась, и въ
*) Біе іеиізсЪеп ѴоІкзЪіісЪег. МаЪеге Ѵ/йгсіі^ип& сіег зсЪбпеп Нізіогіеп-Ѵ/еііег-
ипсі АггпеуЬйсЫеіп, 5ѵе1сЪе Іеііз іппегег Ѵ/егі, Іеііз ИиГаІІ }аЪіГіипс1егІе ЪіпсіигсЬ Ьіз
аиГ ипзеге 2еіі егѣаііеп Ъаі. НеібеІЪег^, 1807.
2) 2еИип& Гйг Еіпзіесііег, новыя изданія Г. РГаЯ, ЕгеіЬиг^ і. Вг., 1883 и 1890
съ хорошимъ введеніемъ. Въ томъ же 1808 году Арнимъ издалъ всѣ появившіеся но-
мера въ видѣ книги подъ заглавіемъ «Тгбзі Еіпзаткеіі».
А. Арнимъ. (А. ѵоп Агпіт.)
1781 —1831.
— 217 —
частности Брентано и Арнимъ оставались друзьями, до конца связан-
ные и узами родства 2); но съ этого момента каждый изъ нихъ идетъ
своей дорогой, постепенно расходясь съ прежними товарищами.
Основныя тенденціи гейдельбергскаго времени продолжаютъ пока
опредѣлять общее направленіе работы, но, въ зависимости отъ личныхъ
судебъ и темперамента, онѣ проявляются различно, увлекая своихъ
носителей подчасъ къ крайностямъ, чуждымъ имъ въ началѣ.
Въ эпоху сильнаго общественнаго возбужденія, какую переживала
въ то время Германія, идеи романтиковъ находили въ окружающей
средѣ благопріятную почву и горячій откликъ. Интересъ къ родной ста-
ринѣ и родному искусству, возникшій на почвѣ эстетическихъ цредилекцій
и философскихъ построеній, далекій отъ дѣйствительности и терявшійся
въ неясныхъ контурахъ романтическихъ настроеній, неожиданно пре-
вратился въ могучаго двигателя общественной мысли и національныхъ
надеждъ. Питая и поднимая народное самосознаніе въ годину небыва-
лыхъ бѣдствій и униженій, романтическая идея оказалась вдохновитель-
ницей борцовъ за свободу и національное возрожденіе и сама стала на
борьбу, откинувъ присущую ей до того аристократическую исключитель-
ность. Но, спустив-
шись на землю, она
потеряла свободу гор-
даго полета ввысь:
исчезли безконечныя
дали міровыхъ вопро-
совъ, волновавшихъ
іенскихъ романти-
ковъ, горизонтъ су-
зился: въ романтизмѣ
все рѣзче выступаютъ
узко - націоналистиче-
скія и религіозныя
тенденціи.
Мы отмѣтили эту
эволюцію уже въ стар-
шихъ романтикахъ,
пережившихъ распа-
деніе іенскаго круж-
ка, и, въ частности,
въ Фридрихѣ Шлеге-
лѣ; еще сильнѣе она 1 р піат’я
’ Іосифъ фонъ Герресъ. I іортретъ раооты г. ілез а.
сказалась во второмъ
поколѣніи, которое съ самаго начала сторонится философіи и рѣши-
тельно вступаетъ на новый путь.
Всѣхъ дальше ушелъ въ этомъ направленіи Гёрресъ, у котораго во-
обще общественные интересы преобладаютъ надъ литературными. Съ
*) Въ 1811 г. Арнимъ женился на сестрѣ Брентано, Бегтинѣ, о которой см. ниже.
14
Исторія западной литературы.
— 218 —
1813 г. онъ весь отдается политикѣ, ставъ во главѣ одного изъ вліятельнѣй-
шихъ органовъ прессы, основаннаго имъ «Рейнскаго Меркурія» г). На
первыхъ порахъ его юношеское увлеченіе средневѣковьемъ, приводящее
его, напр., къ защитѣ идеи имперіи стараго типа, не мѣшаетъ ему быть
поборникомъ прогрессивно-либеральныхъ идей на фонѣ горячаго па-
тріотизма: онъ ратуетъ за конституцію, за свободу печати. Его протестъ
противъ присоединенія его родного города къ Пруссіи и рѣзкая оппози-
ція противъ политики послѣдней навлекаетъ на него преслѣдованіе,
отъ котораго ему приходится спасаться бѣгствомъ.
Но на ряду съ этимъ рано проявляется въ немъ и другая тенденція,
питаемая тѣми же идеалами молодости: тенденція въ сторону католи-
чества, усиливаемая все возрастающимъ уклономъ къ мистицизму. Рѣзко
сказался послѣдній въ его трудѣ о Сведенборгѣ * 2). Какъ Фр. Шлегель,
такъ и Гёрресъ видятъ теперь спасеніе лишь въ усиленіи католической
церкви, которой онъ отнынѣ посвящаетъ всѣ свои силы. Сдѣлавшись
въ 1826 г. профессоромъ исторіи въ Мюнхенскомъ университетѣ, онъ
сталъ во главѣ католической реакціонной партіи, и съ его именемъ свя-
заны наиболѣе рѣзкія выступленія ея. Онъ умеръ въ Мюнхенѣ же въ
1848 году. Столѣтіе со дня его рожденія (1876) было ознаменовано осно-
ваніемъ общества его имени (Сдггез-СезеІІзсНаИ), въ которомъ сгруп-
пировались всѣ интеллегентные католическіе элементы Германіи.
Иначе сложилась жизнь второго изъ гейдельбергскихъ друзей, Ахима
фонъ-Арнимъ, хотя и на нее также импульсы юности оказываютъ за-
мѣтное вліяніе. Въ немъ, богатомъ и вліятельномъ помѣщикѣ централь-
ной Пруссіи, патріотическое и національное движеніе нашло горячаго
поборника. Но все же чисто поэтическіе интересы продолжаютъ оста-
ваться на первомъ планѣ, по крайней мѣрѣ, до 1817 г.. Послѣ этого его
художественное творчество ослабѣваетъ. Публицистическіе и обществен-
ные интересы, въ связи съ чисто хозяйственными заботами по управле-
нію его пошатнувшимся состояніемъ, занимаютъ теперь первое мѣсто
въ его работѣ. Онъ умеръ 21 янв. 1831 года.
Что касается третьяго изъ гейдельбергскихъ товарищей, то онъ
такъ и не нашелъ себѣ яснаго пути въ жизни. Послѣ несчастной же-
нитьбы, упомянутой выше, мы его находимъ то въ Берлинѣ, то въ Вѣнѣ,
то въ Богеміи, то снова въ Берлинѣ. Нигдѣ не находя покоя, онъ въ
своихъ настроеніяхъ и планахъ такъ же неустойчивъ, какъ въ устроеніи
своей жизни. Но въ противорѣчіяхъ и скачкахъ мысли и чувства одна
линія все же намѣчается, какъ постоянная, всегда замѣтная и со вре-
менемъ все углубляющаяся, это—его возрастающая религіозность.
Обоснованная въ традиціяхъ его строго-католической семьи и въ со-
отвѣтственномъ воспитаніи, она нашла обильную пищу въ средневѣко-
выхъ тенденціяхъ гейдельбергскаго времени. Но въ ту эпоху она еще
*) ИЪеіпізсЪег Мегкиг, 1814—1816.
2) Еттапиеі ЗѵгесіепЪэг^, зеіпе Ѵізіопеп ипсі зеіп ѴегЪаІІпіз гиг КігсЪе. Зреуе.
1827. Ср. также его капитальный трудъ «Эіе сЪгізШсИе Музіік»>. 4т. 1836—1842; новг
изд. 1879.
— 219 —
заглушалась, хотя и не вполнѣ, яркой работой его поэтической фанта-
зіи, веселыми увлеченіями молодости и семейнымъ счастьемъ, улыбнув-
шимся ему въ союзѣ съ Софіей Меро. Неудачи послѣдовавшихъ за этимъ
годовъ привели къ повороту: жизнерадостный, живой, неисчерпаемо-
остроумный поэтъ превращается въ усталаго «паломника», ищущаго
и находящаго упокоеніе въ общеніи съ больной стигматизованной мона-
хиней Анной-Катариной Эммерихъ1), къ которой вся католическая Гер-
манія относилась съ глубокимъ благоговѣніемъ, какъ къ святой, явив-
шей на своемъ тѣлѣ раны Спасителя. Пять лѣтъ, съ мая 1819 до самой
смерти ея въ февралѣ 1824, Брентано неотлучно находился при ней
въ вестфальскомъ городкѣ Дюльменѣ (Ойітеп), записывая съ ея словъ ея
видѣнія, въ которыхъ онъ усматривалъ высшія откровенія. Изъ этихъ за-
писей часть появилась въ печати еще при жизни поэта; другая, большая,
лишь послѣ его смерти 2). Все прошлое казалось грѣховнымъ, суетнымъ,
и лишь въ нѣкоторыхъ стихотвореніяхъ этого періода, отчасти посвя-
щенныхъ той-же монахинѣ («Ап еіпе Кгапке») сказалась прежняя яркая
сила поэта, да еще въ рядѣ сказокъ, возникшихъ въ 30-хъ годахъ 3).
Онъ умеръ въ семьѣ своего брата въ Ашаффенбургѣ 8 іюля 1842
года.
Послѣдующія поколѣнія отнеслись несправедливо къ поэтамъ гей-
дельбергскаго кружка: Германія 50-хъ и 60-хъ годовъ не могла ихъ
понять, не могла не отнестись отрицательно къ крайностямъ ихъ увле-
ченій. Возрожденная Германія нашего времени съ ея углубленнымъ на-
ціональнымъ самосознаніемъ, правда, оцѣнила ихъ заслуги передъ ро-
диной въ эпоху Наполеона, но поэтическое наслѣдіе ихъ долго остава-
лось забытымъ, и наука до настоящаго времени не дала отчетливаго
исчерпывающаго отвѣта на вопросъ, что они внесли новаго въ оборотъ
отечественной литературы, кромѣ сборника народныхъ пѣсенъ.
Ясно, однако, то, что все ихъ творчество носитъ характеръ не но-
ваго начинанія, а лишь продолженія, и притомъ нѣсколько односторон-
няго, работы, начатой раньше. Въ началѣ этой статьи я указалъ, къ чему,
именно, на мой взглядъ, сводится это продолженіе. Новой творческой
идеи тутъ нѣтъ, и лишь въ виртуозной трактовкѣ поэтическаго стиля
въ лирикѣ Брентано, въ красочно-привлекательномъ тонѣ его прозы
да въ разсказахъ Арнима, сумѣвшаго сочетать классическую ясность
’) Аппа-КаіЬагіпа ЕттегісЬ, 1774—1824.
2) Оаз Ьіііеге Ьеібеп ипзегез Неггп ]ези СЬгізіі. №сЬ беп ВеігасЫип^еп бег
^оіізеіі&еп Аппа-КаіЬагіпа ЕттегісЬ. ЗиІгЬасЬ 1833. Къ изданію была приложена
краткая біографія монахини. Послѣ смерти Брентано по его рукописямъ были изданы:
Оаз ЬеЬеп бег Ьеііі&еп }ип&Ггаи пасѣ беп ВеігасЬіип&еп еіс.. МипсЪеп, 1852, и Оаз
ЬеЬеп ипзегез Неггп ипб Неііапбез }ези СЬгізіі пасѣ сіеп СезісМеп сіег ^оНзеІі^еп
Аппа-КаіЬагіпа ЕттегісЬ. Ке^епзЬиг^, 1856.
3) Одна изъ нихъ: «Соскеі, Ніпкеі ипб Саскеіаіа» напечатана поэтомъ въ 1838 г.
Остальныя изданы по его желанію, выраженному въ духовномъ завѣщаніи, въ пользу
бѣдныхъ послѣ его смерти, сыномъ Гёрреса: Оіе МагсЬеп без Кіетепз Вгепіапо. 2ит
Везіеп сіег Агтеп пасЬ бет ІеШеп ХѴіІІеп без ѴегГаззегз Ьегаиз&е&еЪеп ѵоп Сиібо
Соггез. Зіиіі&агі и. ТйЪіп&еп, 1846.
14*
— 220 —
гётевскаго языка съ мягкими переливами романтическихъ настроеній,
они пошли дальше своихъ іенскихъ предшественниковъ.
Подробный разборъ хотя бы важнѣйшихъ твореній Арнима и Брен-
тано не можетъ входить въ нашу задачу. Изъ значительной массы напи-
саннаго ими * 2) выдѣляется нѣсколько крупныхъ и наиболѣе для нихъ
характерныхъ. Указаніемъ ихъ я и ограничусь.
Наиболѣе цѣльными въ художественномъ смыслѣ произведеніями
Арнима должны, безъ сомнѣнія, считаться его новеллы и въ особен-
ности его романъ «Хранители короны» 2), не безъ основанія считаемый
нѣкоторыми критиками лучшимъ историческимъ романомъ нѣмецкой
литературы. Въ немъ за реально и правдиво обрисованными картинами
жизни XVI вѣка, свидѣтельствующими теперь уже о большемъ факти-
ческомъ знаніи старины, появляется фантастическій образъ загадочнаго
замка, въ которомъ охраняется корона древней имперіи. Романъ о гра-
финѣ Долоресъ 3) даетъ психологическій этюдъ въ нѣсколько фанта-
стической, но, въ концѣ концовъ, все же правдивой формѣ. Наконецъ,
драма «Галле и Іерусалимъ» 4), которую авторъ въ посвященіи
называетъ «трагедіей въ двухъ комедіяхъ», имѣетъ въ основѣ преданіе
о вѣчномъ жидѣ и движется въ колеѣ чисто романтическаго произвола
по отношенію къ формѣ и фантастической смѣнѣ сценъ и настроеній.
Ни въ одномъ изъ произведеній Арнима не подчеркивается религіоз-
ная тенденція такъ сильно, какъ въ этой драмѣ.
Что касается Брентано, то о его лирикѣ я говорилъ уже выше, стр.
215. Къ ней непосредственно примыкаетъ незаконченный эпосъ о происхо-
жденіи четокъ, въ видѣ сборника романцовъ 5). Брентано въ свое время
усматривалъ въ этомъ эпосѣ главнѣйшую задачу жизни, своего рода
«божественную комедію», въ которой должна была отразиться жизнь
всего человѣчества, «апокрифически религіозное стихотвореніе, рядъ
романтическихъ фабулъ, въ которомъ безконечная наслѣдственная вина,
проходящая черезъ нѣсколько поколѣній и возникающая еще при жизни
Христа, уничтожается черезъ изобрѣтеніе католическихъ четокъ»,—
таковы слова самого поэта въ письмѣ къ другу. Впослѣдствіи, послѣ
происшедшаго въ немъ душевнаго переворота, Брентано и къ этому
своему произведенію отнесся отрицательно, какъ почти ко всѣмъ дру-
гимъ, хотя уже здѣсь какъ въ темѣ, такъ и въ трактовкѣ ея выразилась
*) Первое полное изданіе сочиненій Арнима обнимаетъ 19 томовъ (2-ое—22),
изданіе произведеній Брентано 9 томовъ.
2) Эіе Кгопепѵ/асМег. Вегііп 1817, также подъ заглавіемъ: «ВегіЪоІсіз егзіе ипсі
гѵ/еііез ЁеЪеп. Появился лишь первый томъ. Второй изданъ по оставленнымъ набро-
скамъ послѣ смерти поэта.
3) Агтиі, НеісЪіит, Зсѣиісі ипсі Виззе сіег СгаНп Боіогез. Еіпе ѵ/аЪге Се-
зсѣісЬіе, хиг ІеЬггеісѣеп ІІпіегЪаІіип^ агтег Ггаиіеіп аиГ^езсѣгіеЪеп. Міі Меіосііеп.
Вегііп, 1810, 2 тома.
4) Наііе ипсі ]егиза1ет. Зіисіепіепзріеі ипсі РіІ^егаЬепіеиег, Наііе, 1811.
Б) Эіе Егііпсіип^ сіез Козепкгапгез, появилось въ печати лишь послѣ смерти
поэта, въ первомъ собраніи его сочиненій (томъ III, 1852). Возникновеніе его отно-
сится къ 1807—1809 годамъ.
— 221 —
глубокая религіозность его. Самъ Брентано считалъ своимъ «лучшимъ,
наиболѣе совершеннымъ произведеніемъ» драму «Основаніе Праги»^1),
которую можно сопоставить, въ извѣстномъ смыслѣ, съ «Св. Женевьева»
Тика.
Наибольшимъ успѣхомъ пользовались, однако, не эти важнѣйшія
произведенія поэта, а его сказки и, въ особенности, прелестный по своей
простотѣ и наивно-правдивому тону «Разсказъ о честномъ Касперѣ и
красивой Аннушкѣ» 2), незабытый еще и понынѣ.
Екатерина-Елизавета фонъ Арнимъ (Беттина).
Съ гравюры Ь. Е. Сгітт.
На нашихъ глазахъ интересъ къ Брентано и Арниму возрождается
вмѣстѣ съ интересомъ къ романтикамъ вообще. Но это интересъ болѣе
’) Оіе Сгйпсіип^ Рга&з. Еіп ЬізІогізсЪ - готапіізсЪез Бгата. Написана она
въ 1811—1812 году, впервые напечатана въ Будапештѣ въ 1814. Въ полномъ собраніи
сочиненій она занимаетъ ѴІ-й томъ.
2) СезсЪісЪіе ѵот Ьгаѵеп Казрегі ипсі бет зсЪопеп Аппегі, Вегііп 1817, вто-
рично 1838. Полное собраніе сочиненій томъ IV (1852).
— 222 —
теоретическій; едва ли имъ суждено ожить въ любви ихъ народа, какъ
ожилъ Новалисъ.
Мы не можемъ закончить наше повѣствованіе о Гейдельбергскомъ
кружкѣ, не всмотрѣвшись еще въ одно лицо, имя котораго всегда ста-
вится въ связь съ нимъ. Это—Беттина (Елизавета), сестра Клеменса
Брентано, жена Арнима х). «Сивиллой романтизма» называли ее въ
свое время, считая ея книгу, посвященную Гёте, чуть ли не лучшей
и остроумнѣйшей книгой всего романтизма.
Оцѣнка эта преувеличена; но въ лицѣ Беттины передъ нами, несо-
мнѣнно, одна изъ наиболѣе яркихъ фигуръ второго поколѣнія роман-
тиковъ.
Она была родной сестрой Клеменса не только по плоти, но и по
духу и по темпераменту: она горитъ тѣмъ же быстро разгорающимся
огнемъ вдохновенія, въ ней та же яркая впечатлительность, тотъ же
страстный отвѣтъ на воспріятія извнѣ, та же способность къ безудерж-
ному увлеченію и та же неспособность къ работѣ надъ собой, къ
настойчивой и планомѣрной работѣ вообще. Геніально-остроумная,
она владѣетъ словомъ, какъ никто изъ ея сверстниковъ: таково мнѣніе
лучшаго мастера нѣмецкой рѣчи—Якова Гримма. Но выступила она
въ литературѣ лишь очень поздно, послѣ смерти мужа, издавъ въ
1835 году свою лучшую книгу: «Переписка Гёте съ однимъ ребенкомъ»* 2).
Когда-то она, 19-лѣтняя дѣвушка, горячо привязалась къ Гёте,
въ то время уже почти 60-лѣтнему старику. Между ними возникла пе-
реписка, которая и легла въ основу позднѣйшей книги, сплетающей
правду съ вымысломъ. Но изданныя впослѣдствіи 3) подлинныя письма
показали, что вымысла въ узкомъ смыслѣ тутъ было меньше, чѣмъ по-
лагали ея критики, и что ея обработка, во всякомъ случаѣ, не заслу-
живала упрека въ поддѣлкѣ, какой высказывался въ свое время. Это
скорѣе всего романъ въ письмахъ, ярко и правдиво передающій то,
что было пережито въ дѣйствительности, и величавый образъ Гёте въ
обоготворяющемъ освѣщеніи юной, страстно увлеченной души, вы-
ступаетъ въ немъ ярче, чѣмъ гдѣ бы то ни было. Дѣло, начатое Кароли-
ной, закончено Беттиной: онѣ были посредницами между нѣмецкимъ
народомъ и величайшимъ его поэтомъ, истолковательницами его худо-
жественнаго генія.
Но не въ этомъ только значеніе книги: передъ нами—произведеніе,
дѣйствительно въ высшей степени характерное для романтизма вто-
рого поколѣнія въ пестротѣ и яркости воспріятія природы, въ безко-
нечно разнообразныхъ переливахъ настроеній, въ страстномъ лиризмѣ
мысли.
На матеріалѣ писемъ построены еще три книги Беттины: одна изъ
д) Она родилась 4 апр. 1788 года, вышла въ 1811 г. замужъ за Ахима фонъ
Арнимъ, котораго пережила на 28 лѣтъ: она умерла въ Берлинѣ 20 янв. 1859 г.
2) ОоеіЪез ВгіеІѵгесЪзеІ тіі еіпет Кіпсіе, 3 Вапсіе, Вегііп, 1835.
3) Вгіе(е СоеіЪез ап Зоркіе ѵоп Ба Косѣе ипсі Веіііпа Вгепіапо, пеЬзі сіісЫегі-
зскеп Веііа&еп Негаиз^е&еЪеп ѵоп О. ѵ. Ьорег, Вегііп, 1879.
— 223 —
нихъ посвящена ея подругѣ Гюндероде х), другая—брату Клеменсу * 2);
наконецъ, третья, менѣе значительная, вышла изъ переписки съ моло-
дымъ человѣкомъ, котораго Беттина старается ввести въ пониманіе
природы и красоты 3).
Соціально-политическіе вопросы затрагиваетъ она—все въ той же
формѣ непринужденной
бесѣды - импровизаціи
съ сильнымъ лириче-
скимъ подъемомъ — въ
двухтомномъ произве-
деніи подъ оригиналь-
нымъ заглавіемъ «Эта
книга принадлежитъ
королю» 4): имѣется въ
виду Фридрихъ Виль-
гельмъ IV, на котора-
го она, въ бытность
его наслѣдникомъ пре-
стола, имѣла значи-
тельное вліяніе. Ея
домъ былъ центромъ,
гдѣ собирались лучшіе
представители науки и
искусства тогдашней
Германіи, и стоитъ
прочесть восторженные
отзывы о ней такихъ
людей, какъ Шлейерма-
херъ, братья Гриммъ,
Александръ Гум-
Баронъ Фридрихъ де ля М оттъ-Фу кэ
въ 1818 г. Рис. \М. НепзеІ, грав. Гг. ЕІеізсИтапп.
больдтъ, Ранке, Гей-
бель, чтобы понять,
какая сила, вдохно-
влявшая и направлявшая, заключалась въ этой женщинѣ, до старости
не потерявшей своего обаянія.
Въ лицѣ Арнима въ кругъ романтическихъ поэтовъ впервые всту-
паетъ представитель сѣверной Германіи, но онъ примкнулъ къ тен-
денціямъ южно-нѣмецкаго романтизма. Одновременно съ этимъ, однако,
г) Кагоііпе ѵоп Сйпсіегосіе (род. 11 февр. 1780) видный членъ романтиче-
скаго кружка и другъ дома Брентано, выступала и печатно подъ псевдонимомъ Тіап.
Она кончила жизнь самоубійствомъ 26 іюля 1806, вслѣдствіе несчастной любви къ
гейдельбергскому профессору Крейцеру. Ея сочиненія изданы Соіх’омъ въ 1857 г.
Книга Беттины носитъ названіе «Біе Сйпсіегосіе» и вышла въ Грюнбергѣ въ 1840 г.
Новое изданіе появилось въ Берлинѣ въ 1890 году.
2) Сіетепз Вгепіапоз ЕгйЪІіп&зкгапг СИагІоііепЬиг^. 1844.
3) Піиз РатрЪШиз ипгі сііе АтЬгозіа. 1848.
4) Біез Висѣ &еЪогі сіет Копі&. Вегііп, 1843.
— 224 —
въ Берлинѣ образуется самостоятельный кружокъ, въ центрѣ кото-
раго стоятъ поэтъ Адальбертъ фонъ Шамиссо, его другъ Фарнгагенъ
фонъ Энзе и супруга послѣдняго, Рахиль (Какеі). Къ нимъ примыкаетъ
одинъ изъ популярнѣй-
шихъ писателей того вре-
мени, баронъ де ля Моттъ-
Фукэ 1).
Французъ по проис-
хожденію, до конца жиз-
ни сохранившій акцентъ
родной рѣчи, Шамиссо
настолько сроднился съ
нѣмецкимъ духомъ, что
сталъ однимъ изъ люби-
мѣйшихъ поэтовъ Герма-
ніи, пѣсни котораго до
настоящаго времени поль-
зуются широкой попу-
лярностью. И все же
противорѣчіе между тра-
диціями семьи и мечтами
дѣтства, съ одной сторо-
ны, и чуждой средой—съ
другой, противорѣчіе, ко-
торое должно было обо-
А д а л ь б е р тъ Ш а м и сс о. Рисунокъ Р. Рейнинъ. • СТРИТЬСЯ въ эпоху борьбы
съ Франціей, легло тѣнью
на его свѣтлую жизнерадостную душу; оно отразилось всего ярче на
*) АбаІЬегі ѵоп СИатіззо, точнѣе графъ Ьоиіз СЬагІез Асіеіаісіе сіе
СЪатпіззо, происходилъ изъ древняго французскаго дворянскаго рода и родился
30 января 1781 въ родовомъ замкѣ своей семьи Вопсойгі въ Шампаньѣ, воспѣтомъ имъ
впослѣдствіи въ одномъ изъ лучшихъ его лирическихъ стихотвореній. Революціонная
буря заставила семью бѣжать въ Германію, гдѣ младшій сынъ-поэтъ остался и
тогда, когда родители и братья его вернулись на родину. Онъ былъ пажемъ ко-
ролевы, затѣмъ офицеромъ, но неудовлетворенный этимъ, отдался естественнымъ
наукамъ, принимая съ 1815 г. участіе въ кругосвѣтномъ плаваніи на русскомъ суднѣ
«Рюрикъ') подъ командой фонъ-Коцебу, и, вернувшись въ Берлинъ, занялъ мѣсто
завѣдующаго королевскими гербаріями. Съ 1835 г. онъ былъ членомъ прусской ака-
деміи наукъ и умеръ въ Берлинѣ же 21 августа 1838 года.
Кагі Аи^изі ѴагпИа^еп ѵоп Епзе (1785—1858), дипломатъ и
общественный дѣятель, выдвинулся въ литературѣ не столько своими разсказами и
стихотвореніями, которыя большого значенія не имѣютъ, сколько критическими и
историко-литературными статьями, какъ стилистъ-прозаикъ и тонкій, не всегда, впро-
чемъ, безпристрастный наблюдатель. Его «Бепкѵшгсіі&кеііеп ипб ѵегтізсЪіе ЗсЪгіііеп»
вышли въ 9 томахъ (Беірхі^, 1843—1859). Большее значеніе, чѣмъ онъ, пріобрѣла въ
берлинскихъ литературныхъ кругахъ его геніальная подруга (съ 1814 г. жена) КаЪеІ
Ееѵіп, дочь купца-еврея, не выступавшая, впрочемъ, въ литературѣ самостоятель-
ными трудами. Работы о ней см. ниже въ библіографическомъ указателѣ. Наконецъ,
ГгіесігісЪ НеіпгісЪ Кагі, РгеіЪегг сіе Іа М о і іе - Ро и ц и ё, про-
— 225 —
его знаменитой сказкѣ о Петрѣ Шлемилѣ, человѣкѣ, продавшемъ свою
тѣнь 1).
Литературнымъ центромъ кружка, преслѣдовавшаго, впрочемъ, не
однѣ литературныя цѣли и назвавшаго себя «союзомъ полярной звѣ-
зды», — Роіагзіегп - (Ыогсіз-
Іегп) Ьипсі, былъ временно
альманахъ (Мизепаіта-
пасЬ, такъ наз. §гйпег А1-
шапасЬ), издававшійся въ
1804—1806 годахъ Шамис-
со и Фарнгагеномъ и яс-
но проявляющій зависи-
мость отъ іенскихъ роман-
тиковъ.
Что касается, нако-
нецъ, Фукэ, то онъ прі-
обрѣлъ широкую и устой-
чивую популярность своей
прелестной
сказкой «Ун-
дина», хоро-
шо извѣст-
ной и рус-
Автопортретъ ба р. Фридриха де ля Моттъ-Фукэ.
скимъ чита-
телямъ по
стихотворно-
му переводу-пересказу Жуковскаго 2). Другія произведенія его—ро-
маны и драмы—рисуютъ преимущественно средневѣковое рыцарство
или берутъ сюжеты изъ скандинавскихъ преданій. Между ними самое
извѣстное—драма «Оег Неід сіез Ьіогсіепз» (1808), трактующая тему
Нибелунговъ. Пѣвецъ рыцарскаго средневѣковья въ идеализирую-
щемъ духѣ поздняго романтизма, Фукэ теперь забытъ, и только его
«Ундина» осталась яркимъ памятникомъ романтизма второго поколѣнія.
исходилъ, какъ Шамиссо, изъ французской семьи, выселившейся вслѣдствіе религіоз-
ныхъ гоненій въ Нидерланды, затѣмъ въ Пруссію, гдѣ поэтъ родился 12 февр.
1777 года. По призванію офицеръ, онъ уже въ 1815 году окончательно покинулъ
военную службу, жилъ въ своемъ имѣніи, затѣмъ въ Галле и Берлинѣ, гдѣ умеръ
23 января 1843 г.
*) Реіег ЗсЪІетіЪІз ѵліпсіегзате СезсЬіісЫе, тіі^еіеііі ѵоп АдаІЬегі ѵоп СЪа-
тіззо ипсі Ъегаиз&е^еЪеп ѵоп ГгіебгісН Вагоп сіе Іа МоНе-Еоичиё. ЫигпЪег^ 1814.
2) ІІпсііпе, еіпе ЕггаЪІип^, появилась впервые въ«Біе }аЪгез2еі1еп». Еіпе Ѵіегіеі-
ІаЬгззсЪгіЙ Гйг готапіізсЪе ПісЫип^еп. Вегііп, 1811.
— 226 —
Б И Б Л I О Г Р А Ф I Я.
Общіе труды, кромѣ указанныхъ въ т. I, стр. 331, еще:
В. Жирмунскій. Нѣмецкій романтизмъ и современная мистика. СПБ. 1913.—
.1. т. ЕісіірпйогП. Эіе Котапіізске Роезіе (Сезскіскіе дег роеіізскеп Ьіііегаіиг
Беиізскіапдз, II, 1857). В. Гезіег. Роиззеаи ипд діе деиізске Сезскіскізркііозоркіе.
Зіиі^агі, 1890.
Отдѣльные романтики. АСИІМ ѴОХ АВКІМ. Заттіііске Ѵ/егке,
кегаиз&е&екеп ѵоп V/. О г і т т. 19 Вде, Вегііп 1839—46; 2 АиН. 22 Всіе 1853—56.—
ІІпЪекаппіе Аиізаіхе ипсі Седіскіе, тИ еіпет АпЬап^ ѵоп Сіетепз В г е п-
1 а п о, кегаиз^е^. ѵ. Ь. Сеі^ег, Вегііп, 1892.—Ноіііпз ЬіеЪеІеЬеп, Иеидгиск
ѵоп ]. М і п о г, РгеіЬиг^, 1883.—Агіеіз ОИепЬагип&еп, Ротап, Иеидгиск ѵоп
}. Мі по г, Ѵ/еітаг 1912 (СезеІІзскаЙ дег ВіЫіоркіІеп).—В. 8іеі$. Аскіт ѵ. Агпіт
ипсі Сіетепз Вгепіапо. ЗіиН^агі, 1894.—Его же. А. ѵоп Агпіт ипсі ]. ипд V/. Сгітт,
Зіиіі^., 1904. Гг. 8с1і6пршапп, Агпітз ^еізіі^е Епіхѵіскіип^ ап зеіпет Огата «Наііе
ипсі }егиза1ет» егіаиіегі, Ъеірхі^, 1912.—Ег. ВсЬиІхе. Оіе СгаНп Боіогез. Еіп
Веііга^ хиг СезскісМе дез деиізскеп СеізіезІеЬепз іт 2еііа11ег сіег Ротапіік,
Ьеірхі^, 1904.—М. Нагітапп. Агпіт аіз Огатаіікег. Вгезіаи, 1911.—И. Вескег,
Агпіт іп сіег ѵ/іззепзскаШіскеп ипсі роіііізскеп Зігдтип^еп зеіпег 2еіі. Вегііп.
1912.—ДѴ. 8с1ісгег, Кіеіпеге ЗскгіИеп I (1893) р. 102. зз. Біографическій очеркъ
М. Косіі’а въ Беиізске НаііопаІІШегаіиг, изд. ѵ. }озерк Кіігзскпег. Вд. 146,
Ьеірхі^.
СЕЕМЕК8 ВВЕКТАКО. Сезаттеііе ЗсЪгіВеп, 9 Всіе, Ргапкіигі ат Маіп.
1852—55.—Аиз&е\ѵак1іе ЗскгіЙеп, кз&. ѵоп О і е 1, 2 Всіе, РгеіЬиг^, 1873.—Аиз&е-
ѵгаЫіе Зскгіііеп, кз&. ѵоп I. БоЬтке, Ьеірхі^, 1892.—Заттіііске Ѵ/егке, іп
18 Вдеп, ипіег МіѴѵігкип^ ѵоп Неіпг Атеіип^, Ѵісіог Міскеіз еіс, кз&. ѵоп Саг 1
ЗскйддекорГ, Мйпскеп, 1908 зз. (еще не окончено).—ВгіекмескзеІ хѵпзскеп
С1. Вгепіапо ипсі Зоркіе Мёгеаи, кз&. ѵоп Неіпх Атеіип^, 2 Всіе, Ьеірхі^, 1908.—
Вгепіапоз Сизіаѵ Ѵ/аза, кз^. ѵоп Мі по г, Ьеірхі^, 1883.—А. К е г г. Содѵл.
Еіп Карііеі деиізскег Еотапіік, Вегііп, 1898.—Содѵ/і, Иеидгиск ѵоп К и е з і,
Вегііп 1906.—С. Вгепіапоз Магскеп. кз&. ѵоп Сиісіо Соггез, 2 АиІІ. Зіиіі^. 1872.—
Санкпиз, Біе Магскеп ѵоп С1. Вгепіапо. Коіп 1895.—ВоеІІіе, Вгепіапоз Ропсе
де Ьеоп. Вегііп, 1901.—Кигі 8с1ніЬегі, Вгепіапоз 5ѵеШіске Ьугік. Вгезіаи, 1910.—
Егісіі Егапк, Вгепіапоз Наскіѵгаскеп дез Вопаѵепіига. НеідеІЬег^, 1912.—>Ѵ. 8е!іѵ11-
Ъ?г^, кіпіегзискип^ дез Магскепз Соскеі, Ніпкеі ипд Саскеіеіа, ипд дез Та&еЬискз
дег Акпігаи. Мйпскеп, 1903.—])іе1 ипд Кгеііеп. С1. Вгепіапо, еіп ЬеЪепзЫІд.
РгеіЬиг^ і. В. 1877.—Р. І)сіЪе1, Вгепіапо ипд діе Ъіідепде Кипзі, 2еіІзскгіЛ Іііг
ВйскегГгеипде Вд. X р. 29 зз.— Очеркъ Косіі’п въ Оеиізске НаііопаІІШегаІиг,
Вд. 146.
БЕ8 КЯАВЕК АѴѴМ)ЕВНОВХ. 3 Вде. НеідеІЬег^, 1806—08. И. Ьоііге,
Ѵоп Регсу хит Ѵ/ипдегЬогп, Вегііп, 1902.
ВЕТТІХА. Заттіііске Ѵ/егке, 11 Вде. Вегііп, 1853.—Соеікез ВгіеГе ап Зоркіе
Ьагоске ипд Веіііпа Вгепіапо, кз^. ѵоп Ьорег, Вегііп, 1879.—Ь.Сеі^ег, Каго-
ііпе ѵоп Сйпдегоде ипд ікге Ггеипде, Зіиіі^. 1895.—\Ѵ. ОеЫке, ВеШпа ѵоп
Агпітз ВгіеГготап, 1905 (Раіаезіга 41).—М. Саггіеге, ВеШпа ѵ. Агпіт 1886.—
('. АІЬргіі. ВеШпа ѵ. Агпіт. Еіп Егіпегипп&зЪІаМ хи ікгет кипдегізіеп СеЬигзізіа^,
Беірхі^, 1885.—А. 8аиег, ГгаиепЬіІдег аиз дег Війіехеіі ипзегег Ьіііегаіиг. Ьеірхі^.
1885.
СОВВЕ8. ЗаттШске Ѵ/егке 9 Вде, Мйпскеп, 1854—59, 1874. — (Іаііаікі,
]озерк ѵоп Соггез іп зеіпет Бекеп ипд Ѵ/ігкеп. ГгеіЬиг^ і. В. 1876.—8ерр, Сдг-
гез ипд зеіпе 2еі1^епоззеп, Ндгдііп&еп, 1876.—Біографическій очеркъ М. Коск'а,
въ Оеиізске НаііопаІІШегаІиг Вд., 146 (см. выше).
СНАМІ88О. Ѵ/егке, кз^. ѵ. I. Е. Н і і х і 6 Вде, Ьеірхі^, 1836, 5 АиЛ.
1864;—Ѵ/егке кз&. ѵоп О. Р. V/ а 1 х е 1. ЗіиЩ*> 1882 (Оеиізске ІЧаііопаІІШегаіиг
Вд. 148), съ біографическихъ очеркомъ.— Н. Гіііда. Скатіззо ипд зеіпе 2еіі.
— 227 —
Ьеіргі^, 1881.—А. Вгші, СИаіпіззо 8е Вопсоигі. Ьуоп, 1896.— И. Тагдеі, риеііеп
хи СЪатіззо’з СедісЫеп. Сгаисіепг, 1896.— Его же. Ѵег^ІеісИепсіе Біисііеп ги
СЪатіззо’з СедісМеп, 2еі1зсЪгіЙ (иг ѵ^І. ЬіиегаІиг^езскісМе XIII, 115.—
ГК. БЕ ЬА МОТТЕ ГОБСЦІЕ. Аиз^аЫіе Ѵ/егке, 12 В8е, 1841.—Біографи-
ческій очеркъ М. Косіі’а, въ БеиізсЪе №1іопа11іПегаиіг (см. выше).
ѴАКХНАСЕХ ѴОЛ’ ЕЬ’8Е. Аиз&еѵгёЫіе ЗсЪгіПеп, 19 Вде, ѣеірзі^, 1871—77.—
К. Пауш, ѴагпЪа^еп ѵоп Епзе, въ РгеиззізсИе ]аИгЬйсЪег XI (1863).—!. 8реп1е,
ЕаЪеІ, Масіате ѴагпЪа&еп ѵоп Епзе. Нізіоігесі’ип заіоп готапНцие еп АИета&пе.
Рагіз, 1910.
Берлинъ въ ноябрѣ 1823 г. Украшеніе дворцоваго моста при торжествен-
номъ въѣздѣ наслѣдной четы (по проекту Шинкеме).
Гулянье въ Коп^епз Наѵе 1800.
ГЛАВА X.
ЭЛЕНШЛЕГЕРЪ и ДАТСКІЙ РОМАНТИЗМЪ.
К. Ѳ. Тіандера.
Среди молодыхъ людей, которые въ послѣднихъ годахъ XVIII сто-
лѣтія стекались въ Іену слушать откровеніе Шеллинга, находился и
норвежецъ по происхожденію, естествоиспытатель Генрикъ С т е ф-
ф е н с ъ (1773—1843), командированный датскимъ правительствомъ
во Фрейбургъ для изученія горнозаводства. Вмѣсто этого онъ увлекся
философіей и, возвратившись на родину, съ 1802—1804 г. читалъ въ Ко-
пенгагенскомъ университетѣ курсъ введенія въ философію.. Эти лекціи
открыли для датскаго общества новые умственные горизонты.
Переступая порогъ новаго столѣтія, Данія брала съ собой тяже-
лое наслѣдство—грѣхи и заблужденія правителей предыдущаго вѣка.
Сперва Фредерикъ V (1746—1766), мать котораго была нѣмецкой
принцессой, потворствовалъ нѣмцамъ и всему нѣмецкому. Предаваясь
пьянымъ оргіямъ и повальному разгулу, онъ бразды правленія вру-
чилъ графу Бернсторфу, сумѣвшему поднять датскую торговлю до не-
бывалыхъ размѣровъ. Но сохраненіе послѣдней не было по силамъ ма-
ленькой Даніи и ея правителямъ. Въ царствованіе Кристіана VII
(1766—18С8), страдающаго наслѣдственной нервностью, перешедшей съ
1769 г. въ полную апатію, уже началось постепенное паденіе страны.
Двухлѣтнее правленіе лейбъ-медика Кристіана VII—Струэнзе въ духѣ
— 229 —
просвѣтительныхъ идей смѣнилось двѣнадцатилѣтней реакціей, во главѣ
которой стоялъ учитель наслѣдника, Гульдбергъ. Съ 1784 года власть
переходитъ въ руки 16-лѣтняго наслѣдника, впослѣдствіи короля
Фредерика VI (1808—1839). Судьба Фредерика VI была поисти-
нѣ трагичной, во многомъ напоминающей жизнь Николая I. Отличаясь
высокими нравственными достоинствами, какъ-то честностью, трудолю-
біемъ, добросовѣстностью, любя простой, даже суровый образъ жизни,
Фредерикъ не обладалъ никакими необходимыми для монарха позна-
ніями и способностями. Убѣдившись въ гибельности камарильи, онъ
отстранилъ отъ себя всѣхъ совѣтниковъ и рѣшилъ править самолично,
входя въ малѣйшія детали администраціи. Между тѣмъ, эпоха наполео-
новскихъ войнъ требовала ловкихъ дипломатическихъ шаговъ, а Фре-
дерикъ VI былъ менѣе всего дипломатомъ. Присоединеніе къ Воору-
женному нейтралитету вызвало сраженіе на Рейдѣ Копенгагена въ
1801 г. Съ тѣхъ поръ Фредерикъ VI питалъ непримиримую ненависть
къ англичанамъ, что повело къ трехдневной бомбардировкѣ и капиту-
ляціи Копенгагена въ 1807 г. Уничтоженіе датскаго флота, разгромъ
цвѣтущей торговли и потеря Норвегіи были послѣдствіями этой не-
умѣлой политики Фредерика VI. И тѣмъ не менѣе, датскій народъ
обязанъ ему великой реформой, положившей начало новой, болѣе сча-
стливой Даніи. Послѣ упорной борьбы съ предразсудками господство-
вавшихъ классовъ Фредерикъ VI въ 1788 г. издалъ постановленіе о
постепенномъ уничтоженіи крѣпостничества. Съ 1800 г. въ Даніи не
было людей несвободныхъ.
Нѣмецкія симпатіи датскаго двора побудили Клопштока въ 1751 г.
переселиться въ Копенгагенъ, гдѣ онъ, лишенный матеріальныхъ за-
ботъ, благодаря щедрости короля, окончилъ 10 первыхъ пѣсенъ своей
Мессіады, изданныхъ также за счетъ датскаго короля. Здѣсь же онъ
нашелъ переводчика и подражателя въ лицѣ Іоганнеса Эвальда
(Еѵѵаісі, 1743—1781), оставшагося его вѣрнымъ послѣдователемъ
и тогда, когда Клопштокъ ударился въ поиски за національно-герман-
скими формами и сюжетами поэзіи. Въ подражаніе «бардиту» «О і е
НегшаппззсЫасНЬ Эвальдъ сочинилъ аналогичныя произведе-
нія на сюжеты изъ древне-скандинавскихъ преданій: «Ко И Кга^е»,
«Неі^е еііег сіеп пог(іізкеОесіір»(Гельге, или Сѣ-
верный Эдипъ) и «Ваісіегз О о сі» (Смерть Баль-
д е р а), изъ которыхъ послѣднее было поставлено на сцену
и вызвало всеобщій восторгъ. Стали подумывать о командировкѣ
Эвальда въ Шотландію—для собиранія пѣсенъ бардовъ. Самъ Эвальдъ
былъ возведенъ какъ бы въ высшую степень поэта, получивъ кличку
«барда Даніи» (Б а п е Ь а г сі е п). Шекспира стали называть «кельт-
скимъ бардомъ». «Считалось признакомъ изящнаго стиля,—писалъ со-
временникъ,—называть датчанъ кимврами, шведовъ—готами, а нѣм-
цевъ—тевтами (Теи і)». Но Эвальдъ самъ не могъ поддерживать
въ датской литературѣ движенія, иниціаторомъ котораго онъ явился:
злоупотребленіе спиртными напитками подточило его силы и жизнь.
— 230 —
Когда Стеффенсъ перенесъ въ Данію романтическую доктрину,
когда его проповѣдь индивидуализма раздалась передъ молодой ауди-
торіей, когда слова «геній» и «народъ», казалось, пріобрѣли новое зна-
ченіе въ его рѣчахъ, то эти призывы невольно сливались съ аккордами,
взятыми Эвальдомъ на арфѣ бардовъ. Моментъ былъ какъ нельзя болѣе
Домъ семьи Рабековъ.
удачный. Побѣда надъ англійскимъ флотомъ въ 1801 г.—на самомъ дѣлѣ
сраженіе было прервано до окончательнаго рѣшенія, но самолюбіе дат-
чанъ считало этотъ исходъ равносильнымъ побѣдѣ,—звучала еще у всѣхъ
въ ушахъ. Этотъ національный подъемъ въ Даніи могъ еще скорѣе, чѣмъ
въ Германіи, опереться на древнее наслѣдіе самобытной духовной жизни,
такъ какъ занятія стариной здѣсь никогда не прерывались. Если Арндъ
пѣлъ про сіеиізсііе ЕіеЪе, беиізсНе Тгеие, то это было
- 231 —
лишь идеальной фикціей, въ то время какъ датчанинъ могъ обратиться
за своими образцами къ Эддамъ и сагамъ.
Среди своихъ молодыхъ друзей Стеффенсъ особенно близко сошелся съ
молодымъ Эленшлегеромъ, который уже отличился патріотическими сце-
нами: «Второе апрѣля 1801 г.». Боже мой, какіе унего были наив-
ные взгляды! «М епзсИепЬазз и п б Ееие» Коцебу было для него
верхомъ искусства. Онъ и самъ сочинилъ въ этомъ же духѣ драму «Л ю-
б о в ь и Дружба». Несмотря на свою молодость, онъ написалъ
уже много, ибо сочинялъ съ дѣтства... Изъ дошедшихъ до насъ произ-
веденій, игра съ пѣніемъ въ двухъ дѣйствіяхъ—«П о с ѣ щ е н і е»—на-
писана въ два дня пятнадцатилѣтнимъ юношей. Стихотворное же поздра-
вленіе матери относится даже къ десятому году его жизни. Одно
время онъ мечталъ объ успѣхахъ на театральныхъ подмосткахъ. Теперь
онъ слушалъ лекціи въ университетѣ и былъ ежедневнымъ гостемъ у
редактора журналовъ «Минерва» и «Датскій Зритель»
Рабека (КаЬЬек), жена котораго Каренъ (отъ Екатерины), из-
вѣстная подъ кличкою Камма, собирала вокругъ себя всю литератур-
ную братію Копенгагена. Въ 1802 г. молодой поэтъ въ письмѣ къ Каммѣ
писалъ: «Я познакомился со Стеффенсомъ. и нашелъ въ немъ великаго
генія и симпатичнаго мнѣ человѣка, должно быть потому, что онъ су-
масшедшій и эксцентриченъ».
Поэтъ и философъ стали неразлучными друзьями. Когда они вдвоемъ,
занятые оживленной бесѣдой, жестикулируя и споря, проходили по
улицамъ, добрые жители Копенгагена показывали на нихъ пальцами:
«геніи»! Еще бы. Они жили, не заглядывая въ будущее, по счетамъ не
платили, рьяно служили Амуру и Вакху, Вакху и Амуру; путь ихъ,
казалось, былъ устланъ розами и виноградными лозами. Но за этой
внѣшностью скрывалась интенсивная умственная работа. «Нѣмецкій
докторъ», какъ называли Стеффенса, или РИіІозорЬих, какъ
онъ титуловалъ самъ себя въ шутку, вѣдь жилъ когда-то стѣна объ
стѣну съ Августомъ Шлегелемъ, обмѣнивался парадоксами съ его бра-
томъ Фридрихомъ, прислушивался къ бесѣдамъ Тика о древне-нѣмец-
комъ искусствѣ и поэзіи, вмѣстѣ съ Гарденбергомъ сливалъ вѣру своего
дѣтства съ философіей возмужалости, наконецъ, лицезрѣлъ самого
Гёте—«того, которому природа даровала способность чувствовать свою
гармонію, который поэтому, тая въ своей груди особый безконечный
міръ, и есть наивысшее индивидуалистическое*твореніе и благословен-
ный жрецъ природы!»
Поэтъ только слушалъ. Оставшись наединѣ, онъ писалъ стихи и
на другой день не безъ трепета выслушивалъ приговоръ своего друга.
Однажды Эленшлегеръ и Стеффенсъ бесѣдовали вдвоемъ, начавъ съ
11 часовъ утра до глубокой ночи. Возвратившись домой на разсвѣтѣ,
Эленшлегеръ написалъ поэму «Золотые рога» (С и 1 <1 Ь о г-
п е п е), которая можетъ считаться увертюрой датскаго романтизма.
Поэма посвящена цѣннымъ археологическимъ древностямъ—золотымъ
рогамъ, найденнымъ въ Шлезвигѣ и исчезнувшимъ изъ музея какъ разъ
— 232 —
къ тому времени. Во-первыхъ, Эленшлегеръ проводитъ любимую анти-
тезу романтизма: систематическаго труда и ума—счастливой находкѣ и
наивности. Эту мысль Шиллеръ выразилъ стихами:
Мпсі ѵгаз кеіп Ѵегзіапсі дез Ѵегзіапсіі^еп зіеЫ:,
Оаз йЬеІ іп Еіпіаіі еіп кіпЛісУі Сгіпиі.
Ученые много трудились, чтобъ узнать и разгадать скандинавскую
древность. Результаты ихъ скудны. Но вотъ идетъ дѣвица по полю, ни
о чемъ не думая, напѣвая пѣсенку и мечтая о любви. Она спотыкается
обо что-то—у ногъ ея золотой рогъ. Другой разъ такую же находку
дѣлаетъ сынъ земли, когда онъ пашетъ. Но ученые люди не понимаютъ
цѣнности дара боговъ и превращаютъ рога въ музейные экспонаты.
Тогда боги разгнѣвались и отняли рога.
Символизмъ даннаго стихотворенія ясенъ. Національная идея,
основанная на традиціяхъ языческой древности, впервые бьетъ здѣсь
въ глаза. И потому «Золотые рога»—увертюра.
Еще другое, характерное произведеніе возникло въ томъ же 1803 г.
«Игра наканунѣ Ивана Купала» (5 1. НапзаТ
іепз-5рі1) — одна изъ тѣхъ драматическихъ затѣй романтиковъ,
гдѣ фантазія и дѣйствительность, шутка, сатира и мечтательность сотканы
въ пестрый узоръ. «Сонъ въ лѣтнюю ночь» Шекспира и «Ярмарка въ
Плундерсвейленѣ» Гёте могли служить образцомъ такихъ затѣй. Въ
средніе вѣка такой опытъ сдѣланъ Адамомъ де-ля-Галль въ его «Игрѣ
подъ кущей». Рядъ сценъ безъ взаимной связи. Копенгагенская мѣщан-
ская семья собирается въ любимое лѣтнее мѣстопребываніе—буковый
лѣсъ ОугеЬаѵеп. Они ѣдутъ. Толпа гуляющихъ въ лѣсу. Пред-
ставленія: акробатъ ходитъ по канату, театръ маріонетокъ, арлекинъ,
декламація Поппе (пародія на англійскаго поэта Попа, вождя раз-
судочно-классической школы). Толпа постепенно расходится. Юноша
Людвигъ ухаживаетъ за Маріей, дочерью названной семьи. Пѣніе раз-
гулявшихся компаній. Сумерки. Людвигъ и Марія сѣли подъ дубомъ.
Пѣснь дуба, змѣи у корней дуба и смерти. Ночь. Эльфы. Геній любви.
Влюбленные слѣдуютъ за нимъ въ лѣсъ. Разсвѣтаетъ. Охотникъ съ со-
бакой. Хоръ птицъ.
Въ цѣломъ рядѣ мелкихъ произведеній Эленшлегеръ перебиралъ
всѣ мотивы романтической школы—миѳологическіе, мистическіе, при-
родо-описательные и пр., но вскорѣ увлекся сюжетомъ изъ «Тысячи и
одной ночи» и въ 1805 г. выпустилъ знаменитую свою драматическую
поэму «А л а д д и н ъ». Содержаніе «Аладдина» основано на кон-
трастѣ непосредственнаго отношенія къ жизни и лукаваго мудрствова-
нія. Этотъ контрастъ чувства и мысли, дѣтской души и ума разумнѣй-
шаго мудреца, какъ уже было указано, характеренъ для всего роман-
тизма. Такъ колдунъ Нуреддинъ, какъ бы пародія на Фауста, вычитываетъ
въ древней рукописи загадки счастья и узнаетъ, что «ближе всего къ
счастью стоитъ веселый сынъ природы. Послѣдній безъ труда, чудеснымъ
образомъ находитъ то, что ночной мыслитель прилежно разыскиваетъ,
— 233 —
когда уже солнце давно скрылось на западѣ...>>Такой счастливчикъ ну-
женъ ему для добыванія чудесной лампы. Нуреддинъ застаетъ Аладдина,
играющаго со своими сверстниками. Онъ красивъ и рослъ. Онъ играетъ
и смѣется въ день похоронъ своего отца. Это онъ—веселый сынъ при-
роды! Вдвоемъ они отправляются въ поиски за лампой. Аладдинъ про-
никаетъ въ подземную пещеру и достаетъ драгоцѣнности и лампу. При
дѣлежѣ добычи происходитъ ссора, и лампа остается у Аладдина. Пер-
вымъ дѣломъ Аладдинъ заказываетъ себѣ у духа лампы столъ, накры-
тый вкуснѣйшими яствами и винами. Потомъ духъ лампы строитъ ему
дворецъ и помогаетъ добиться руки Гюльнары, дочери султана. Но Ну-
реддинъ, переодѣтый старьевщикомъ, выманиваетъ у Гюльнары заржа-
вѣвшую лампу, значенія которой она не знаетъ. Овладѣвъ лампой, Ну-
реддинъ велитъ ея духу перевести дворецъ и Гюльнару въ Африку. Алад-
динъ приговоренъ за обманъ къ смертной казни, но спасаетъ свою жизнь
обѣщаніемъ, что розыщетъ Гюльнару. Теперь начинается испытаніе
Аладдина. Могила матери, находка фальшивой лампы, борьба съ Ну-
реддиномъ, единоборство съ его братомъ—всѣ эти стажи должны дока-
зать, что Аладдинъ дѣйствительно достоинъ того счастья, которое су-
лила ему природа. Мы показали только руководящую нить драмы, со-
стоящей изъ множества сценъ—фантастическихъ и реалистическихъ,
серьезныхъ и юмористическихъ, патетическихъ и сентиментальныхъ.
Такъ образовалась драматическая поэма почти въ 300 страницъ въ вось-
мую долю листа. Теперь уже въ Даніи не было двухъ мнѣній о томъ, что
Эленшлегеръ былъ крупнымъ національнымъ поэтомъ.
Въ 1804 году Стеффенсъ получилъ каѳедру въ Галле и съ тѣхъ поръ
до своей смерти оставался въ Германіи. Въ Даніи его роль была сыграна:
онъ зажегъ факелъ, освѣщающій путь по новому столѣтію. Эленшле-
геръ же вскорѣ послѣ выхода въ свѣтъ «Аладдина» получилъ стипен-
дію для того, чтобы самолично провѣрить разсказы своего друга. Пер-
вые мѣсяцы своего заграничнаго путешествія онъ проводитъ въ Галле
у Стеффенса и здѣсь пишетъ трагедіи—«Г аконъ Ярлъ» (Накоп
} а г 1) и «Б а л ь д у р ъ Добрый» (Ваісіиг Ь і п Сосіе).
«Гаконъ Ярлъ», переведенный на русскій языкъ П. Ганзе-
номъ, самая сконцентрированная трагедія Эленшлегера, а герой—-самый
мощный образъ, имъ созданный. Король Норвегіи Гаконъ Ярлъ, рьяный
защитникъ язычества, во что бы то ни стало хочетъ задержать вторже-
ніе христіанства въ свою страну. Но народъ уже переросъ обычаи язы-
чества и все, что Гаконъ Ярлъ затѣваетъ, отталкиваетъ его привержен-
цевъ. Наконецъ, онъ приноситъ въ жертву богамъ своего родного сына,
вслѣдствіе чего теряетъ послѣдняго друга. Побѣжденный Олафомъ, Га-
конъ Ярлъ бѣжитъ и прячется въ пещерѣ вмѣстѣ съ рабомъ. Оба устали,
но не могутъ заснуть, боясь другъ друга! Гаконъ засыпаетъ и въ сомнам-
булическомъ состояніи требуетъ смерти отъ рукъ раба. Рабъ исполняетъ
его приказаніе. Красивъ прощальный монологъ возлюбленной Гакона
въ склепѣ. Уходя, она забываетъ лампу. Та вспыхиваетъ и поту-
хаетъ.
Исторія западной литературы.
15
— 234 -
Другая трагедія, «Б а л ь д у р ъ Добрый», любопытна какъ
попытка возобновить форму древне-греческой трагедіи—хоръ, вѣстника,
шестистопный ямбъ. Такъ какъ дѣйствующія лица всѣ боги и само дѣй-
ствіе вращается вокругъ жертвеннаго акта, то такая необычная, тор-
жественная форма является вполнѣ умѣстной.
Закончивъ эти трагедіи, Эленшлегеръ направляется въ Веймаръ.
Гёте восхищался его «Аладдиномъ» и вообще встрѣтилъ его очень
дружелюбно, хотя привычка Эленшлегера щелкать пальцами его
раздражала. О впечатлѣніи Эленшлегера можно судить по тогдашнему
его признанію, что Гете единственный человѣкъ, передъ которымъ онъ
готовъ упасть на колѣни со словами: «Люби меня, учи меня!»
Пока Эленшлегеръ находился въ Веймарѣ, произошло сраженіе
подъ Іеной. Пушечныя ядра долетали до Веймара. Гёте поспѣшилъ об-
вѣнчаться законнымъ бракомъ съ Вульпіусъ. Эленшлегеръ спрятался
въ погребѣ. Вечеромъ, при лунномъ свѣтѣ, французскіе драгуны въѣхали
въ Веймаръ, а съ пріѣздомъ императора прекратились грабежъ и под-
жоги. Театръ, на подмосткахъ котораго впервые увидѣли свѣтъ ше-
девры Шиллера и Гёте, былъ превращенъ въ лазаретъ.
Эленшлегеръ поспѣшилъ оставить Веймаръ и направился въ Па-
рижъ, гдѣ онъ сошелся съ Клингеромъ и Баггезеномъ (1764—
1826). Послѣдній, въ свое время, надѣлалъ много шуму въ Даніи пере-
дѣлкой «Оберона» въ оперу, въ которой особенно польстила датчанамъ
замѣна Шеразмина, слуги главнаго героя, національнымъ персонажемъ
I. Баггезенъ (Іепз Ва^езеп).
Н о 1 § е г О а п 5 к е. Во время
своего заграничнаго путешествія
въ 1789—1790 гг. Баггезенъ зна-
комится съ Карамзинымъ, кото-
рый въ своихъ «Письмахъ» по-
дробно разсказалъ о томъ, какъ
Баггезенъ обручился съ внучкой
великаго Галлера. Свое путе-
шествіе Баггезенъ описалъ въ
«Л а б и р и н т ѣ», который въ
датской литературѣ занимаетъ
то же положеніе, что въ русской
«Письма» Карамзина. Но Багге-
зенъ не удовольствовался скром-
ной ролью датскаго поэта, меч-
тая стать твердой ногой въ
нѣмецкой или французской ли-
тературѣ. Вотъ почему мы заста-
емъ его внѣ своей родины въ
поискахъ новыхъ литературныхъ
связей. Но его честолюбивымъ мечтамъ не суждено было сбыться.
Считавшій себя въ Парижѣ роеіагиш Э а п і с о г и т ргіп-
с е р з встрѣтился съ младшимъ собратомъ, въ которомъ при-
— 235 —
нужденъ былъ признать — еіп зсИіІІегпсіег, ѵ і е 1 1 е і с Ь I
тпеЬг а 1 з ЗсИіІІегзсЬег Зіегп (Звѣзда больше Шиллеров-
ской). Встрѣча ихъ была омрачена, однако, потрясающимъ извѣстіемъ
о бомбардировкѣ Копенгагена. И это въ тотъ моментъ, когда Элен-
щлегеръ только что закончилъ трагедію «П а л ь н а т о к е», полную
намековъ на великую будущность Даніи!
Пальнатоке—Вильгельмъ Телль сѣвера. Въ первомъ дѣйствіи онъ
и доказываетъ свое искусство въ стрѣльбѣ, подобно Теллю, и за вто-
рую спрятанную стрѣлу, назначенную для короля Гаральда, подвер-
гается опалѣ. Время переходное отъ язычества къ христіанству, но Паль-
натоке настоящій идеалъ викинга. Онъ завоевалъ себѣ владѣнія и въ
Британіи и на южномъ берегу Балтійскаго моря. Гаральдъ, король
Даніи, будучи христіаниномъ, ненавидитъ его и подсылаетъ къ нему
убійцу. Подходя къ спящему Пальнатоке, убійца отшатывается: «какъ
онъ похожъ на Одина!» Пальнатоке застрѣливаетъ Гаральда и спокойно
идетъ навстрѣчу смерти въ сознаніи, что онъ сдѣлалъ свое—теперь
язычество восторжествуетъ. Сопоставленіе язычества и христіанства—
любимая тема Эленшлегера и ярче всего оно выражено въ лицѣ Га-
ральда и Пальнатоке.
Вскорѣ мы опять застаемъ Эленшлегера за новымъ твореніемъ,
внушеннымъ ему чувствомъ счастья: переписка съ сестрой Каммы,
СЬгізііапе Не^ег, привлекавшей его еще раньше, какъ актри-
са, выяснила ихъ обоюдныя симпатіи другъ къ другу. «Какъ только
я возвращусь,—писалъ Эленшлегеръ,—мы обвѣнчаемся... Каждая траге-
дія будетъ для меня истинной комедіей. За первое дѣйствіе мы купимъ
себѣ свѣчи и топливо, за второе—квартиру, за третье—одежду, за че-
твертое—ѣду, а за пятое—гостинцы и собачекъ съ черными мордашками
нашимъ дѣтямъ на развлеченіе». Въ такомъ насгроеніи Эленшлегеръ
написалъ свою трагедію любви—«Аксель и Вальборгъ».
«Аксель и Вальборгъ» въ творчествѣ Эленшлегера зани-
маетъ то же мѣсто, что «Ромео и Джульетта» въ творчествѣ Шекспира.
Дѣйствіе происходитъ въ христіанской церкви, въ тогдашней столицѣ
Норвегіи, въ XII вѣкѣ. Свиданіе влюбленныхъ происходитъ у склепа,
гдѣ покоится ихъ общій предокъ. Самъ король влюбленъ въ Вальборгъ.
Услужливый монахъ берется доказать, что Аксель и Вальборгъ столь
близкіе родственники, что церковь не можетъ благословить ихъ бракъ.
Свадебное шествіе является въ церковь, но король заставляетъ епи-
скопа совершить обрядъ развода обрученныхъ. Тогда Аксель хочетъ
увезти Вальборгъ. Уже все готово и остается только дойти до корабля.
Но въ этотъ моментъ раздаются трубные звуки, извѣщающіе, что враги
напали на городъ. Бѣжать теперь—не позволяетъ честь! Аксель бро-
сается въ бой и продѣлываетъ чудеса храбрости. Онъ умираетъ отъ
ранъ; Вальборгъ тоже умираетъ, не будучи въ силахъ пережить смерть
возлюбленнаго.
Поѣздка въ Италію Эленшлегера и его дружба съ Торвальдсеномъ,
съ которымъ онъ встрѣтился въ Римѣ, вдохновили его къ новому про-
15*
— 236 —
изведенію — трагедіи «Корред жь о». Это—трагедія художника,
творящаго въ тишинѣ и не вѣдающаго ни славы ни награды. Но его
заѣдаетъ нужда. Въ деревню, гдѣ проживалъ Корреджьо, пріѣзжаютъ
великіе знаменитые мастера—Джуліо Романо и Микель-Анджело. Кор-
реджьо, по ихъ протекціи, получаетъ заказы. Но завистливый кастел-
лянъ выплачиваетъ ему награду мѣдными монетами. Влача тяжелый
мѣшокъ денегъ, Корреджьо возвращается въ свою деревню, но по до-
рогѣ отъ изнуренія умираетъ. Матеріальныя средства Эленшлегера также
близились къ концу. Волей-неволей приходилось возвращаться. Опять
онъ дѣлаетъ остановку въ Веймарѣ. Гёте—холодно-вѣжливъ. Слушать
«Корреджьо» онъ не пожелалъ, но просилъ оставить рукопись. Воз-
вращая рукопись, Гёте замѣтилъ, что будетъ радъ прочесть ее въ печат-
номъ видѣ. И только? Эленшлегеръ неистовствовалъ. Потомъ плакалъ.
Наконецъ, сталъ на клочкѣ бумаги чертить «Тайный совѣтникъ Гёте»
и потомъ, какъ влюбленный выводитъ имя возлюбленной,—Гёте, Гёте!..
Въ Копенгагенѣ Эленшлегера ждали съ большимъ энтузіазмомъ.
Одна газета писала: «Въ настоящее время изящная литература достигла
такого совершенства на сѣверѣ, что мы, когда Гёте сдѣлаетъ послѣдній
шагъ по тому пути, который ведетъ по ту сторону земной жизни, смѣло
можемъ спросить себя, не наше ли отечество обладаетъ величайшимъ
поэтомъ Европы?» Сынъ дворцоваго слуги былъ принятъ ко двору, бе-
нефисы въ королевскомъ театрѣ дали ему первыя средства къ жизни,
1810 г. принесъ ему назначеніе профессоромъ эстетики, Кристіана стала
его женой, и онъ вновь почувствовалъ себя и на сѣверѣ столь же отрадно,
какъ на югѣ. Первый его сынъ былъ названъ, по имени Гёте, Іогань-
Вольфгангъ, второй въ память Шекспира—Вилльямъ.
Бросимъ общій взглядъ на произведенія поэта. Аладдинъ, Баль-
дуръ, Пальнатоке, Корреджьо, Аксель—эта пестрая смѣна сюжетовъ,
эти прыжки съ востока на сѣверъ, съ сѣвера на югъ, это колебаніе
между сказкой, миѳомъ, преданіемъ, исторіей и пѣснью, все это указы-
ваетъ на то, что не среда этихъ героевъ привлекала его, а герои сами
по себѣ, при чемъ исключительно только мужскіе характеры. Эленшле-
геръ не былъ изобразителемъ женскихъ типовъ. Чаще всего онъ до-
вольствовался подчеркиваніемъ въ нихъ пола. Женщины въ поэзіи
Гёте—любятъ, у Эленшлегера—ихъ любятъ. Рельефнѣе изображаются
ихъ материнскія чувства—заботливость, суетливость; печаль матери у
него порой выражается трогательно. Преданность и вѣрность супруги
переданы имъ въ образѣ жены Корреджьо. Но въ общемъ женщина
не занимаетъ выдающагося мѣста въ поэзіи Эленшлегера.
Его мужскіе образы, однако, за немногими исключеніями, всѣ теря-
ются въ туманѣ сказочной дали. Напрасно среди нихъ мы стали бы искать
реальныхъ лицъ. Это не мужчины, а—мужчина! Мужчина, проявляю-
щій разныя стороны своего «я». Шире, общѣе всего мужчина выводится
въ Аладдинѣ; Бальдуръ—мужъ сердечной доброты, Пальнатоке—мужъ,
воплотившій идеалы общества, Корреджьо—творящій, Аксель—мужъ
любящій. Но во всѣхъ этихъ образахъ, какъ бы намѣренно,стерты ин-
— 237 —
дивидуальныя черты. Какъ Торвальдсенъ, работая надъ мраморной
глыбой, отсѣкалъ кусокъ за кускомъ, пока не выдѣлялись богоподоб-
ныя формы человѣческаго тѣла, такъ и Эленшлегеръ вычеркивалъ въ
своихъ твореніяхъ все обыденное, случайное, всякое уродство, всякую
примѣту, пока не получался идеально-чистый типъ — человѣка-
мужа.
У Эленшлегера, слѣдовательно, нѣтъ моделей; напротивъ, онъ ихъ
избѣгаетъ и, изображая человѣка, онъ передаетъ наиболѣе типичное,
наиболѣе вѣчно-человѣческое, что онъ находитъ въ своей груди. Однако,
подъ перомъ поэта иногда проскальзываютъ и черты, выдающія родство
его героевъ съ нимъ самимъ. «Корреджьо», напримѣръ, отражаетъ
и матеріальную стѣсненность Эленшлегера въ Римѣ, и отношенія къ
Торвальдсену (Микель-Анджело), и обиду, вызванную холоднымъ от-
ношеніемъ къ нему Гёте; даже преходящее недомоганіе Эленшлегера,
во время его пребыванія въ Италіи, приняло подъ лупой поэта размѣры
смертоносной чахотки Корреджьо.
Поэзія Эленшлегера сплошь интуитивная. Разсказывая, однажды,
за завтракомъ о новой, задуманной имъ трагедіи «Эпаминондъ», «онъ
вскочилъ съ пламенѣющимъ взглядомъ, схватилъ ножъ со стола и
вмигъ превратился въ Эпаминонда, вырывающаго копье изъ своей груди».
Эленшлегеръ никогда не понималъ, какъ Гёте могъ диктовать свои стихи.
«Бываютъ моменты,—говаривалъ онъ,—когда человѣкъ долженъ быть
наединѣ съ божествомъ и съ собой, какъ бы молясь, и такой моментъ—
поэтическое творчество!» Поэтому въ поэзіи Эленшлегера нѣтъ и слѣда
размышленія. «Я всегда ковалъ желѣзо, пока оно было накалено», со-
знается онъ.
Въ высшихъ моментахъ поэтическаго экстаза Эленшлегеръ дохо-
дитъ до галлюцинацій. Когда онъ работалъ надъ «Пальнатоке», ему
пришла мысль изобразить явленіе Гаральда Блотанда въ гробовомъ
облаченіи. Эта картина стояла передъ нимъ такъ живо, что ему стало
жутко, и, бросивъ работу, онъ поспѣшилъ къ сосѣду, прося его сыгр ать
на роялѣ что-нибудь веселое. Эта рѣдкая власть воображенія н ъ
чувственными воспріятіями сказывается у Эленшлегера и въ томъ, что
онъ видитъ, и въ томъ, чего онъ не видитъ. Во-первыхъ, странный даръ
либо поглотить, либо оттолкнуть отъ себя то, что не входитъ въ кругъ его
мыслей. Современные поэты часто являются рабами внѣшнихъ впечатлѣ-
ній; они, какъ чувствительныя фотографическія пластинки, должны
закрѣпить, что бы ни попалось на ихъ пути. Эленшлегеръ наоборотъ:
письма, написанныя имъ съ пути, иногда удивительно бѣдны подроб-
ностями тамъ, гдѣ мы ожидаемъ самыхъ захватывающихъ описаній.
Но, съ другой стороны, тамъ, гдѣ Эленшлегеръ хочетъ видѣть,
тамъ, гдѣ настроеніе направляетъ его взглядъ, наблюденіе его изощрено
до микроскопическихъ черточекъ. Тогда возникаютъ проникновенныя
описанія отдѣльныхъ цвѣточковъ. Тогда бабочка пріобрѣтаетъ для
него интересъ индивидуальнаго существа. Тогда онъ схватываетъ жесты,
ускользающіе отъ вниманія обыденныхъ людей.
— 238 —
Работая подъ такимъ высокимъ давленіемъ воображенія, Эленшле-
геръ не могъ, понятно, сообразовать свои драмы съ теоріей. Онъ не
признавалъ постепеннаго усиленія драматическаго конфликта. Онъ, во-
обще, пренебрегалъ дѣйствіемъ. «Слово,—говоритъ онъ въ «Корреджьо»,—
яснѣе дѣйствія, источникъ котораго мутенъ и скрытъ». Отсюда близость
нѣкоторыхъ его трагедій къ балладамъ. «Гаконъ Ярлъ» задуманъ какъ
баллада, сюжетъ «Аксель и Вальборгъ» взятъ изъ баллады. «Романы въ
драматической формѣ» назвала критика трагедіи Эленшлегера. Онѣ
построены по своему особому плану. Какъ всякій геніальный поэтъ,
Эленшлегеръ создалъ себѣ свою оригинальную форму. Въ зависимости
отъ прилива и отлива чувства. Тутъ нѣтъ двойной лѣстницы—двѣ-три
ступени наверхъ къ перипетіи и двѣ-три ступени внизъ къ катастрофѣ.
Трагедія Эленшлегера уподобляется рѣкѣ, которая течетъ то плавно
и тихо, то стремительно и бурливо и, наконецъ, выливается въ море.
Чтобъ дополнить картину, можно еще отмѣтить, что послѣднія дѣй-
ствія всегда больше первыхъ, какъ и рѣка у устья шире, чѣмъ у истока.
У Шекспира и Шиллера какъ разъ наоборотъ: завязка изображается
обстоятельнѣе, развязка—сжато-энергично. Такъ это бываетъ и въ
жизни: молніеносныя катастрофы подготавливаются годами. Но Элен-
шлегеръ думалъ о другомъ. Чѣмъ ближе къ катастрофѣ, тѣмъ интен-
сивнѣе онъ чувствовалъ «составляющее сущность жизни метаніе между
двумя полюсами, днемъ и ночью, свѣтомъ и тѣнью, радостью и печалью».
Отсюда длинноты къ концу его трагедій.
Итакъ, поэзія Эленшлегера—выраженіе его сильнаго самочувствія,
стремящагося насладиться всѣми своими возможностями и вмѣстѣ съ
тѣмъ проявиться во всей своей цѣльности. «Я»—во всѣхъ его видахъ и
во всемъ его объемѣ. Сознаніе своего «я»—что лампа Аладдина. Оно
возвышаетъ человѣка до императорскаго трона, оно заставляетъ его
низвергнуться во прахъ — надъ могилой матери. Безъ него — мракъ.
Безъ него нѣтъ ни поэ'зіи, ни красоты, ни культуры, ни прогресса. Безъ
него—скучное однообразіе, безпросвѣтныя сумерки, стадное прозябаніе.
Такія сумерки висѣли надъ Даніей въ концѣ XVIII вѣка. «Просвѣ-
щеніе» порядкомъ облиняло, пока дошло до далекаго сѣвера. Свѣточъ
разума здѣсь замѣнился ручнымъ фонаремъ, которымъ пользовались,
выходя на улицу. Торжество разсудка понималось какъ подавленіе вся-
кой страсти. Жизненное благоразуміе стало центромъ тогдашняго воспи-
танія и міропониманія. Да и не только въ Даніи. Тогда-то Эленшлегеръ
засвѣтилъ лампу Аладдина!
До Эленшлегера не знали въ датскомъ языкѣ слова Ь е § е ] з 1 г е—
воодушевлять. До Эленшлегера Данія не имѣла ни одного патетиче-
скаго поэта; остроумія, ироніи, сатиры—сколько угодно. Гольбергъ
писалъ прекрасныя комедіи, Бессель и Баггесенъ—граціозно-легкіе,
порой шутливые стихи. Но Эленшлегеръ далъ датчанамъ ихъ паѳосъ.
Отрицательнымъ силамъ ума онъ противопоставилъ свое могучее слово,
утверждающее жизнь, восторгающееся ея красотой, восхваляющее ея
счастье. Благодаря этому онъ сталъ во главѣ умственныхъ вождей
— 239 —
новой Даніи, которая, расквитавшись съ прежнимъ могуществомъ,
усвоила себѣ другіе, гуманные идеалы—общественнаго благоустрой-
ства.
Понятно, націонализмъ Эленшлегера исключалъ всякія завоева-
тельныя тенденціи, мирно умѣщаясь съ дружескими чувствами къ со-
сѣдямъ. Достойно вниманія, съ какой послѣдовательностью Эленшле-
геръ отличаетъ «родину»—( о сі е 1 а п д отъ «отечества»—{ а сі г е 1 а п д.
Баггезенъ въ обществѣ графа и графини Ш и м-
мельманновъ. Съ картины Н. Наттег’а.
«Родина» это для него Данія, но «отечествомъ» (вѣрнѣе, «страной пред-
ковъ») онъ называетъ и Норвегію (послѣ отдѣленія 1814 г.), и Герма-
нію, родину Гёте, и Англію, колонизованную датчанами. Очевидно,
понятіе «отечество» было для него безбрежнымъ и незамѣтно перели-
валось въ понятіе «человѣчество». Каждая доктрина требуетъ своего
конкретнаго содержанія. Ставя рядомъ съ «родиной» болѣе широкое
понятіе «отечество», Эленшлегеръ въ видѣ примѣра называлъ лишь бли-
жайшихъ сосѣдей, но сама идея была куда шире даннаго кон-
кретнаго содержанія. Такимъ образомъ, Эленшлегеръ, даря датчанамъ
— 240 —
ихъ національный паѳосъ, извлекъ изъ него ядъ человѣконенавистни-
чества и обратилъ ихъ взглядъ на обще-гуманный идеалъ.
Вскорѣ этимъ новымъ идеямъ, націонализму и гуманизму, взо-
шедшимъ изъ поэзіи Эленшлегера, пришлось выдержать первый на-
поръ вражескихъ силъ. Это отживающій вѣкъ выслалъ своихъ борцовъ,
но напрасно: новая школа не только отразила ударъ, но и сплотилась
и окрѣпла, сверкнувъ штыками.
Въ томъ же году, когда Эленшлегеръ получилъ каѳедру въ Копен-
гагенѣ, Баггезенъ поселился въ качествѣ профессора въ Килѣ. Мечтав-
шій о лаврахъ съ нѣмецкаго Парнаса, онъ вернулся раскисшимъ, болѣз-
неннымъ и дряхлымъ на родину и нашелъ тронъ датской поэзіи заня-
тымъ младшимъ собратомъ. Въ Килѣ онъ чувствовалъ себя «датскимъ
Назономъ въ нѣмецкомъ Томи». Въ 1811 г. Баггезэнъ посѣтилъ Копен-
гагенъ и здѣсь въ разныхъ кружкахъ читалъ свою нѣмецкую литера-
турную комедію—«Законченный Фаустъ или Романія въ Іауэрѣ». Въ
герцогѣ Романіи и его придворныхъ нетрудно узнать Гёте, Виланда,
Жанъ-Поль Рихтера, Фихте и др. Передъ герцогомъ и его дворомъ
студенты, сошедшіе съ ума, потому что не учились, разыгрываютъ въ
Іауэрѣ (деревнѣ близъ Веймара) комедію, въ которой выводится вся
романтическая школа, между прочимъ и сынъ Фауста и Гретхенъ. Этотъ
молодой Фаустъ .спаиваетъ своихъ собратьевъ-романтиковъ въ Ауэрбах-
скомъ погребѣ, сгоняетъ ихъ хлыстомъ въ адъ, сжигаетъ храмъ
Аполлона и готовъ принять провозглашеніе себя папой,—въ этотъ
моментъ вандалы вторгаются въ Романію и прекращаютъ игру. Для
большей ясности этотъ молодой Фаустъ называется ЗсНІе^еІ-
з с Ь 1 а § е г.
Въ возгорѣвшійся теперь багг.есеновски-эленшлегеровскій споръ самъ
Эленшлегеръ внесъ только «Публичное объясненіе о личныхъ отноше-
ніяхъ профессора Эленшлегера къ юстиціи совѣтнику Баггезену». Но
защитниковъ у него объявилось сколько угодно. Весь Копенгагенъ
былъ возмущенъ. Въ особенности молодежь. Когда поджаристая фи-
гура Баггезена, со щурящимися глазами и насмѣшливыми губами по-
казывалась на улицѣ, всѣ сторонились отъ встрѣчи съ ней. Между про-
чимъ 12 студентовъ послали Баггезену вызовъ—публично защитить свои
эстетическіе взгляды. Среди этихъ двѣнадцати находились Мёллеръ и
норвежецъ Гаукъ, о которыхъ рѣчь впереди. Не имѣя возможности
прослѣдить всѣ перипетіи этого спора, замѣтимъ лишь, что Баггезенъ
все болѣе терялъ почву подъ ногами. Когда его еще уличили въ пла-
гіатѣ, онъ почувствовалъ себя сраженнымъ и отправился въ Карлсбадъ.
Сущность этого спора была, конечно, принципіальной: представи-
тель ложно-классицизма боролся съ романтизмомъ; но ошибка Багге-
зена заключалась въ томъ, что онъ смѣшивалъ принципіальную кри-
тику съ личными выпадами. Кромѣ того, Эленшлегеръ также имѣлъ
свою Ахиллесову пяту. Плодовитость и импровизаторская скорострѣль-
ность его творчества не могли, конечно, гарантировать его отъ слабыхъ,
поспѣшныхъ произведеній. Чувствуя, вѣроятно, что Баггезенъ былъ
А. Эленшлэгеръ. (А. ОеЫепзсЫа§;ег.)
1779—1850.
— 241 —
до извѣстной степени правъ, Эленшлегеръ впослѣдствіи отозвался о
немъ такъ: «Баггезенъ былъ несчастнымъ, не находящимъ себѣ мѣста
человѣкомъ».
Баггезеновско-эленшлегеровскій споръ былъ броженіемъ, содѣй-
ствовавшимъ проясненію умовъ. Послѣ него Эленшлегеръ уже не одинъ,
онъ окруженъ цѣлой школой.
Епископъ Грундтвигъ позади алтаря во время пѣнія при-
хожанами псалмовъ. Съ карт. С. Эаіз^аагсі’а.
Тутъ прежде всего слѣдуетъ назвать Николая Г рундтвига
(1783—1872), ученаго изслѣдователя древне-сѣверной старины, обно-
вителя религіозной жизни Даніи послѣ раціоналистическаго XVIII в.,
и поэта, примѣнившаго свой даръ преимущественно къ сочиненію псал-
мовъ. Лекціи Стеффенса, политическія событія въ началѣ вѣка и поэзія
Эленшлегера опредѣлили его умственныя тенденціи. Уже въ 1808 г.
появился его очеркъ миѳологіи сѣвера («Ы огбепз т у і о 1 о § і>),
который онъ переработалъ въ 1832 г. съ педагогической цѣлью, чтобъ
_ 242 —
онъ служилъ краеугольнымъ камнемъ для датскаго національнаго воспи-
танія. Христіанство, пріуроченное къ культурѣ предковъ,—вотъ ло-
зунгъ его воспитательныхъ теорій. Будучи врагомъ «черной школы»
(церковной школы) и «мертвящей школы» (з к о 1 е п (о г сі о сі е п,
т.-е. классической школы), Грундтвигъ самъ писалъ пособія для про-
пагандируемой имъ національной школы, гдѣ родина и родная ста-
рина должны были занять центральное мѣсто. Послѣдняя, думалъ
Грундтвигъ, какъ нельзя лучше подходила для школы, такъ какъ ге-
роическое время—эпоха наибольшаго расцвѣта фантазіи, средніе вѣка
чувства, новое время—разума и опыта. Грундтвигъ пользовался древне-
сѣверными преданіями также для выраженія своихъ религіозныхъ взгля-
довъ, напримѣръ, въ переработкѣ саги о Вольсунгахъ: «Картины борьбы
норнъ и азовъ». Начавъ свою общественную дѣятельность какъ искрен-
ній ортодоксальный пасторъ, Грундтвигъ впослѣдствіи отказался отъ
своего званія, чтобы совершенно независимо проповѣдывать свои идеи.
Такъ возникло умственное теченіе, называемое «грундтвигіанизмомъ»
и представляющее собой одну изъ вѣтвей неохристіанства.
Свое «женское дополненіе въ области датской поэзіи» Грундтвигъ
видѣлъ въ Ингеманнѣ (1789—1862). Это мнѣніе было вызвано
лирическимъ цикломъ послѣдняго «Поэтическія странствованія Вар-
нера» (V а г п е г з роеіізка V а п сі г і п § е г, 1813), превзо-
шедшія «Вертера» въ сантиментальности. Варнеръ, странствующій съ
арфой на плечахъ скальдъ, вызываетъ своими пѣснями любовь идеально-
чистой дѣвицы, которой теперь ничего не остается какъ умереть, такъ
какъ ихъ любовь слишкомъ нѣжна для земного существованія. Одно
время Ингеманнъ также писалъ для театра и имѣлъ не малый успѣхъ
въ своихъ мистически-символическихъ (напримѣръ, «Черные рыцари»,
Эе 50 г іе Кідсіеге, 1814), фаталистическихъ (напримѣръ, «Льви-
ный рыцарь»- Ьоѵегісісіегеп, 1816) и національныхъ (напри-
мѣръ, «Борьба въ Валгаллѣ» Кашреп і V а 1 И а 1 1, 1821) драмахъ.
Путешествіе въ Италію побудило его написать драму «Освобожденіе
Тассо» (Таззо’з Веігіеізе, 1819). Но главное значеніе Инге-
манна не въ*его лирикѣ, не въ драматическомъ творчествѣ, а въ сказ-
кахъ, повѣстяхъ и историческихъ романахъ. Какъ бы введеніемъ къ
нимъ служитъ поэма—«Вальдемаръ Великій и его сподвижники» (V а 1-
сіетаг сіеп 8іо ге о § Иапз Мае п ф 1824). Его четыре ро-
мана—«Побѣда Вальдемара» (V а 1 сі е ш а г’з 5 е ] г, 1826), «Дѣтство
Эрика Менведа» (Егік М е п ѵ е сГз Вагпдот, 1828), «Король
Эрикъ и мятежники» (Ко п Егік о § сіе Р г е сі 1 о з е, 1833) и
«Принцъ Оттонъ Датскій» (РгіпсізОіІо а і Оапшагк, 1835).
Какъ бы эпилогомъ для этой серіи романовъ служитъ поэма «Королева
Маргарита» (О г о п п і п § Маг^геіЬе, 1836). Эта эпоха въ твор-
чествѣ Ингеманна вызвана вліяніемъ Вальтера Скотта, такъ жекакъсан-
тиментализмъ былъ навѣянъ Оссіаномъ и Юнгомъ, а драматическое твор-
чество нѣмецкими романтиками и Эленшлегеромъ. Романы Ингеманна
сдѣлались любимѣйшимъ чтеніемъ народа, и этой популярности удо-
— 243 —
стоился и балладный циклъ Ингеманна «Н о 1 § е г Оа п $ ке» (1837).
Но историки не преминули напасть на идеализацію картинъ средневѣ-
ковья, нарисованныхъ Ингеманномъ. Въ противоположность Скотту
Ингеманнъ довольствовался самымъ поверхностнымъ знакомствомъ съ
описываемой эпохой. Подъ его перомъ средніе вѣка предстали сказочно-
красивымъ временемъ, когда «жить и мечтать» и «жить и томиться» стали
равносильными понятіями. Онъ украшалъ своихъ рыцарей золотомъ и
Депутація датскихъ женщинъ, подносящихъ Ингеманну въ
день его семидесятилѣтняго юбилея Золотой рогъ. Съ картины
V. Зоппе.
шелкомъ, когда на самомъ дѣлѣ въ странѣ едва хватало и серебра. По-
добные нападки ученыхъ казались несправедливыми Ингеманну, ко-
торый видѣлъ въ нихъ лишь проявленіе зависти. Образовавшаяся от-
сюда мизантропическая горечь отложилась на его лирическомъ сбор-
никѣ—<< Листки изъ записной книжки іерусалимскаго сапожника» (В 1 а б е
а{ іегизаіетпз Зкота^егз коттеЬод, 1833). Уже на
старости лѣтъ Ингеманнъ обнаружилъ новую сторону литературной
дѣятельности, выступивъ съ 4-томнымъ романомъ изъ современной жизни
«Дѣти деревни» (капбзЬуЬбгпепе, 1852). Послѣднимъ его тво-
— 244 —
реніемъ была религіозно-символическая сказка «Золотое яблоко» (Си 1 сі-
се Ые ѣ 1856). Послѣ смерти Эленшлегера датчане чтили въ Ингеманнѣ
своего величайшаго поэта, связывая съ его славой прежде всего автор-
ство историческихъ романовъ.
Лишь изрѣдка и недолговременно поэтическое вдохновеніе нахо-
дило на Мёллера (Ро и 1 Мбііег, 1794—1838). Самымъ пло-
довитымъ періодомъ его творчества было четырехлѣтнее путешествіе
въ Китай, въ качествѣ корабельнаго пастора. Тогда возникла его не-
законченная повѣсть—«Похожденія датскаго студента» (Е п сі а п 5 к
Зіисіепіз Еѵепіуг), написанная подъ вліяніемъ Скотта. Пер-
воначально Мёллеръ хотѣлъ даже перенести дѣйствіе въ эпоху рефор-
маціи, но, очевидно, краски его были слишкомъ свѣжи. Подъ стиль
саги имъ написана—«Правдивая хроника норвежскаго пѣвца Эйвинда,
прозваннаго Скальдаспиллеръ». Но настоящая слава Мёллера зиждется
на его стихотвореніяхъ—«Дикіе охотники», «Св. Лавренцій», «Сцены
въ паркѣ Розенборга», «Хвала Даніи» и другіе. Въ баггесеновски-
эленшлегеровскомъ спорѣ сатиры Мёллера производили сильное впеча-
тлѣніе. Однако, ему недостаетъ качествъ, необходимыхъ для роли вождя
и въ столь сильной степени отличающихъ Эленшлегера и Грундтвига.
Эленшлегеръ, Грундтвигъ и Ингеманнъ могутъ считаться корифеями
датскаго романтизма и къ нимъ примыкаетъ еще Мёллеръ. Рядомъ же
съ ними, начиная съ ЗС-хъ годовъ, стало дѣйствовать второе поколѣ-
ніе романтиковъ, которое только половиной своей души отдавалось
завѣтамъ новой школы. И подобно тому, какъ старшіе видѣли своего
противника въ лицѣ Баггесена, такъ и младшіе боялись остраго пера
Людвига Гейберга. Вообще домъ Гейберговъ въ теченіе
20 лѣтъ (около 1830—1850) становится центромъ литературной жизни
Копенгагена, какъ въ концѣ XVIII вѣка и началѣ XIX вѣка домъ Ра-
бека. Педеръ Гейбергъ былъ хлесткимъ сатирикомъ, авто-
ромъ памфлетовъ и политическихъ пѣсенъ и въ 1800 г. долженъ былъ
оставить Копенгагенъ. Съ тѣхъ поръ онъ жилъ въ Парижѣ. Жена его
Т о м а с и м а-К ристина Гюллембургъ, послѣ смерти сво-
его второго супруга—барона Эренсверда, поселилась вмѣстѣ съ сыномъ
и его супругой, и они-то втроемъ и образовали то, что принято назы-
вать въ датской литературѣ «домомъ Гейберговъ».
Г юллембургъ (1773—1856) прославилась своими разсказами
изъ обыденной жизни, которые съ 1827—1845 г. почти ежегодно по-
являлись все новыми и новыми томами. Фантастическія исторіи чередо-
вались съ реалистическими повѣстями, но въ центрѣ стоялъ брачный
вопросъ. Когда она вступила на литературное поприще, ей было за
50 лѣтъ; она такъ и представляется намъ—сѣдовласой старушкой,
любительницей разсказывать, правда, не сказки для дѣтей, но зани-
мательныя повѣсти для взрослыхъ.
Вторая женщина въ домѣ Гейберговъ была его жена—I оганна-
Луиза, на которой Людвигъ Гейбергъ женился въ 1831 г. Это была
одна изъ лучшихъ актрисъ датской сцены—первая по времени и по та-
— 245 —
ланту исполнительница салонныхъ ролей. Она учила датчанокъ, го-
ворятъ, вести непринужденную изящную бесѣду.
Самъ I о г а н ъ-Л ю д в и г ъ Гейбергъ (1791 — 1860) об-
разовалъ свой вкусъ на французскихъ образцахъ. Проживъ три года въ
Парижѣ у отца, онъ полюбилъ Мольера и французскій водевиль. Между
прочимъ онъ написалъ трактатъ о водевилѣ, гдѣ особенно хвалилъ его
строгую форму, законченность и концентрацію въ противоположность
П. Гейбергъ, отправляющійся въ изгнаніе, прощается съ Ра-
беками 7 февр. 1801 года. Съ карт. V. Козепзіагкі’а.
романтической безформенности, достигшей своей апогеи въ «Аладдинѣ».
Съ 1827 г. Гейбергъ выпускаетъ первый въ Даніи эстетико-литера-
турный журналъ «Копенгагенская летучая почта» (К і оЬеп Ьа ѵп’з
Иуѵепбе Р о з і) и здѣсь начинаетъ походъ противъ романтиче-
ской школы и Эленшлегера. Вмѣстѣ съ тѣмъ, въ этомъ журналѣ дебю-
тировали молодые писатели, среди которыхъ находимъ Андерсена и
Винтера. Критика Эленшлегера сводилась къ отрицанію за нимъ вся-
кой драматической жилки, такъ какъ Гейбергъ придавалъ слишкомъ
большое значеніе классической формѣ драмы, отъ которой у романти-
— 246 —
ковъ не осталось и слѣда. Отъ 1825—1847 гг. Гейбергъ сочиняетъ остро-
умнѣйшіе водевили, но порой, вопреки своимъ собственнымъ теоріямъ,
возвращается къ романтическимъ увлеченіямъ своей молодости. На на-
родныхъ повѣрьяхъ и напѣвахъ основана его драма «Холмъ Эльфъ»
(Е 1 ѵ е г Ь о і, 1828), одна изъ популярнѣйшихъ пьесъ датскаго театра.
Изъ испанской жизни взятъ сюжетъ для не менѣе романтической драмы
Г-жа Гюлленбургъ читаетъ одну изъ своихъ новеллъ своему
сыну І.Л. Гейбергъ и его женѣ. Съ карт. V/. МагзігапсГа.
«Принцесса Изабелла» (Ргіпсеззап I з а Ь е 1 1 а, 1829). Въ духѣ
сказочныхъ драмъ Тика написана пьеса «Эльфы» (АИегпе, 1834).
Философски-символическій характеръ приданъ драмѣ «Р а і а М о г-
§ а и а», 1838 г. На романтической ироніи построена комедія «День
семи спящихъ юношей» (Зуѵзоѵегсіа^. 1840). Однако, для по-
томства Гейбергъ прежде всего авторъ веселыхъ водевилей.
Домъ Гейберговъ былъ какъ бы академіей изящнаго вкуса, возник-
шей подъ вліяніемъ свѣтлаго ума Гейберга, задушевности его жены и
— 247 —
теплаго сердца г-жи Гюллембургъ. Здѣсь ѣли устрицы и виноградъ изъ
хрустальныхъ вазъ, и шампанское лѣнилось. Въ то время, какъ датскіе
мѣщане пили кофе со сливками, въ этомъ домѣ подавали кофе «черное,
какъ дьяволъ, жгучее, какъ адъ, и сладкое, какъ любовь». И много тол-
ковъ ходило по городу о томъ, что Гейбергъ и его жена никогда не пока-
зывались другъ другу въ одномъ бѣльѣ. Отсюда то изящество, то покло-
неніе передъ формой, которое отличаетъ всѣхъ, кто вращался въ домѣ
Гейберговъ, и вліяло даже за предѣлами Даніи, напримѣръ, на Ибсена.
И еще въ другомъ отношеніи домъ Гейберговъ для насъ интересенъ.
Это первое проявленіе въ датской поэзіи чисто городской культуры.
Эленшлегеръ выросъ въ Фредриксбергѣ, который теперь пригородъ
датской столицы, но тогда былъ еще настоящей деревней. Грундтвигъ
и Ингеманнъ выросли въ провинціи въ домахъ пасторовъ и являются,
слѣдовательно, также представителями деревенской культуры. Члены
Гейбергскаго дома всѣ были чистокровными жителями Копенгагена.
Отсюда космополитическая тонкость ихъ вкуса и свѣтлое ихъ эпику-
рейское отношеніе къ жизни.
Послѣдователемъ и другомъ Гейберга сталъ Генрикъ Г е р т ц ъ
(Негіг 1797—1870), изложившій свое эстетическое сгесіо въ «Письма^
ожившаго, или поэтическихъ посланіяхъ изъ рая» (Оеп ?ап?ег-
Ьгеѵе еііег роеіізке Ерізііег (га Рагасііз, 1830).
Изъ этихъ шести посланій три адресованы Гейбергу, два—Гауку и одно
посланіе датскому народу. «Ожившій» никто иной какъ Баггесенъ. Такъ
какъ Гертцъ прекрасно воспроизвелъ и стиль и языкъ и стихъ Багге-
сена и выпустилъ «Письма» анонимно, то эффектъ получился невѣроят-
ный. Вообще, эти «Письма» возбудили не меньше шуму, чѣмъ въ свое
время сатира Баггесена, только съ той разницей, что теперь уже побѣ-
дителями были не-романтики. Какъ и Гейбергъ, Гертцъ въ теченіе всей
своей литературной дѣятельности культивировалъ водевиль и явился
безподобнымъ изобразителемъ типовъ копенгагенской буржуазіи, но
какая-то иронія судьбы побудила его, остроумнаго воскресителя Баг-
гесена, написать романтическую драму, пережившую многое, создан-
ное фанатически преданными романтиками. «Домъ Свенъ Дюринга»
(5 ѵ е п сі О у г і п 2’5 Н и з, 1837) драма въ стихахъ, сотканная изъ
балладныхъ мотивовъ и народныхъ повѣрій, стала одной изъ наиболѣе
національныхъ пьесъ датскаго репертуара и важна еще своимъ влія-
ніемъ на Ибсена. Въ драмѣ Ѵаісіетаг Аііегсіа^ 1839, Гертцъ
стремится отречься отъ обычной романтической идеализаціи средне-
вѣковья, чѣмъ объясняется холодный пріемъ этой пьесы у публики.
Вообще, Гертцъ своими романтическими экскурсіями только разъ еще
достигъ громкаго признанія, когда онъ въ одноактной драмѣ—«Дочь ко-
роля Ренэ» (Ко и К е п ё’з Б а I і е г, 1845) создалъ отзвукъ поэзіи
трубадуровъ.
Самостоятельную позицію занимаетъ Карстенъ Гаукъ (НаисЬ,
1790—1872), который удалился отъ поэзіи Эленшлегера въ силу самостоя-
тельнаго внутренняго развитія, никогда не выступивъ противъ главаря
— 248 —
школы. Съ другой стороны, онъ также сторонился и школы Гейберга, со-
знавая ея односторонность, и въ 1830 г., когда появились «Письма» Гертца,
метнулъ въ «мастера водевиля» сатирической комедіей «Вавилонское стол-
потвореніе въ миніатюрѣ» (О е п ЬаЬуІопзка Т а а г п Ь у %-
піп§ і М і § п а іи г е). Въ свое время онъ высмѣялъ Баггесена въ
стихотвореніи «Собака обращается къ лунѣ» (Нипсіеп і і 1 Маа-
Домъ, гдѣ жили Л. Гейбергъ и его жена.
п е п). Вообще, Гаукъ въ началѣ своей литературной дѣятельности былъ
ярымъ романтикомъ. Самъ Тикъ восторгался его натуръ-философической
драмой—«Гамадріадъ» (Нашасігуасіеп, 1825). Впослѣдствіи же,
Гаукъ сталъ, если можно такъ выразиться, умѣреннымъ романтикомъ. Вы-
боръ сюжетовъ, за немногими исключеніями, опредѣляется романтиче-
скимъ вкусомъ, но стиль все больше сбрасываетъ романтическую при-
красу и стремится къ трезвости и простотѣ. Это зрѣлое творчество Гаука
раздѣлилось на два жанра: трагедію и историческій романъ. Его тра-
Первое дѣйствіе „Диньв“ Эленшлегера (факсимиле).
«ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ».
Иад. т-ва «МІРЪ»
— 249 —
гедіи—«О г е % о г і и з VII», «Т і Ь е г і и з», «5 ѵ е п сі С г а і Ь е»,
«Смерть Карла V» (Сагі Ѵ’з Ббб), «М а г з к 5 I і §», «Моло-
дость Тико Браге» (Т у с Ь о ВгаИёз Цп^сіот), «Любимецъ
короля» (Ко п е п з У п сі 1 і п §), «Юліанъ Отступникъ» (] и 1 і а п
сіеп Ргаіаісіпе) и др., всѣ обнаруживаютъ большую концентра-
цію и сценичность, чѣмъ мы находимъ въ чисто романтическихъ дра-
махъ. Изъ всѣхъ драмъ Гаука наибольшую популярность пріобрѣла
пьеса—«Сестры на Киннекуллѣ» (Збзігепе раа КіппекиІ-
1 е п) х).
Среди историческихъ романовъ Гаука мы отмѣтивъ разсказъ изъ
датской жизни XVI вѣка—«V і 1 Ь е 1 т 2 а Ь е г п», 1834, бытовую кар-
тину среднихъ вѣковъ—«Алхимикъ» (СиНша^егеп, 1836), опи-
саніе польскаго возстанія—«Польская семья» (Е п р о 1 з к Еа т і 1 і е,
1839), отраженіе современнаго умственнаго движенія—«Замокъ на Рейнѣ»
(3 1 о і I е I ѵесі КЬіпеп, 1845), изображеніе борьбы генія за при-
знаніе своихъ идей—«К о Ь е г і Е и 1 I о п», 1853 г., подражанія стилю
саги—«Сага о Торвальдѣ Путешественникѣ» (5 а а ош Т Ь о г ѵ а 1 б
V і б (б г 1 е, 1849) и «Разсказъ о Гальдорѣ» (Еогіаіііп^еп о т
Н а 1 б о г, 1864), и, наконецъ, поэтическую біографію пѣвца В е 1 1-
т а п п (1869 г.). Изъ лирико-эпическихъ опытовъ Гаука пальма пер-
венства принадлежитъ его циклу романсовъ—Vа I б е ш а г Аі-
і е г б а
Плодовитость Гаука объясняется его трагической судьбой: будучи
естествоиспытателемъ и изучая фауну Средиземнаго моря, Гаукъ былъ
укушенъ скорпіономъ, что повлекло за собой ампутацію ноги. Тогда
поэзія стала его единственнымъ развлеченіемъ. Тогда же романтическіе
эксцессы смѣнились болѣе спокойнымъ, вдумчивымъ творчествомъ. Если
Эленшлегеръ олицетворяетъ весну, вызвавшую расцвѣтъ датской поэзіи,
то Гаукъ приближается къ облику осени, когда жнутъ хлѣбъ и, вообще,
настроены дѣловито.
Въ то время, какъ вокругъ Эленшлегера разгорались страсти лите-
ратурныхъ полемикъ, онъ самъ оставался въ сторонѣ отъ движенія,
отчасти имъ же самимъ вызваннаго. По своей натурѣ Эленшлегеръ не
былъ способенъ къ литературнымъ спорамъ, не обладая ни каплей кри-
тической остроты. Поэтому, сперва, когда Баггесенъ и его приверженцы,
потомъ, когда Гейбергъ и Гаукъ вцѣпились другъ въ друга, Эленшле-
геръ молчитъ. Или вѣрнѣе, онъ съ прежней настойчивостью продолжаетъ
выпускать поэтическія произведенія разнаго достоинства, но всѣ въ
одномъ и томъ же духѣ, большей частью на сюжеты изъ древне-сѣвер-
ной старины, въ драматической формѣ безъ драматической концен-
траціи, въ эпической формѣ безъ эпической широты, и не замѣчаетъ
того, что публика, которая воодушевлялась его первыми твореніями,
была уже не та. Міръ съ каждымъ годомъ становился старше, но Элен-
шлегеръ какъ бы застылъ въ своей позѣ юности. Датчане рукоплеска-
х) КіппекиІІе—гора въ западной Швеціи, недалеко отъ Эресунда.
Исторія вападной литературы.
16
— 250 —
ли водевилямъ Гейберга и Гертца и зачитывались романами Инге-
манна и Гаука, а Эленшлегеръ все ходилъ еще съ лампой Аладдина
и удивлялся, что чары ея не дѣйствительны. Въ этомъ заключался
глубокій трагизмъ Эленшлегера.
Поэзія молодого Эленшлегера совпала съ тяжелыми для Даніи
политическими событіями, равносильными полному разгрому. Въ эти
часы народнаго унынія она напѣвала свою пѣснь о неисчерпаемыхъ си-
лахъ человѣка, объ умственномъ и волевомъ его героизмѣ во всѣхъ ви-
дахъ, и сокрушенныя души сородичей, внимая этимъ напѣвамъ, напол-
нялись новой жизнеспособностью. Но чѣмъ больше они углублялись
въ жизненныя задачи, чѣмъ выше вздымались надъ ними волны обще-
ственной борьбы, тѣмъ безразличнѣе они относились къ поэзіи своей
молодости. Начиная съ XIX вѣка въ психологіи подданныхъ повсюду
происходитъ коренной переломъ. Наполеоновскія войны доказали, съ
одной стороны, слабость и растерянность монарховъ, а съ другой—успѣхъ
народной самопомощи. Свободно-политическіе идеалы XVIII вѣка были
провѣрены на опытѣ и выдержали экзаменъ блестяще. Едва былъ воз-
становленъ европейскій миръ, и каждое государство предоставлено своему
внутреннему развитію, какъ началось внутреннее броженіе, поведшее,
въ концѣ концовъ, къ торжеству конституціонализма надъ абсолютиз-
момъ. Борьба была болѣе чѣмъ упорная и шла медленными этапами.
Десятками лѣтъ подготавливался политическій взрывъ общественными
организаціями.
Вся эта кипучая дѣятельность общественныхъ группъ совершенно
ускользала отъ вниманія Эленшлегера. Его политическое міросозерцаніе
исчерпывалось двумя понятіями: королемъ, который управляетъ, и на-
родомъ, которымъ управляютъ. Положимъ, Фредерика VI настолько ува-
жали за его личныя добродѣтели, что до открытыхъ требованій полити-
ческой свободы, во время его царствованія, не доходили. Кромѣ того,
онъ цѣлымъ рядомъ удачныхъ реформъ старался залѣчить раны раз-
громленной Даніи. Но царствованіе его преемника Кристіана VIII
(1839—1848), все еще пытавшагося поддержать абсолютистическую
власть, было сплошнымъ наступленіемъ общественныхъ группъ. Вве-
деніе конституціи въ Даніи еще затруднялось стремленіемъ Шлезвига
и Гольштиніи къ самостоятельности. При воцареніи Фредерика VII
общественное недовольство достигло столь внушительныхъ размѣровъ,
что пришлось объявить парламентскіе выборы по всему государству.
Но нѣмецкіе герцогства добивались своего особаго парламента. Въ
1850 г. произошло возстаніе въ Гольштиніи, подавленное подъ санк-
ціей австрійской дипломатіи. Съ Берлиномъ было заключено перемиріе!
Такъ Данія закладывала фундаментъ къ своей новой эрѣ и готови-
лась расквитаться съ послѣдними остатками своего внѣшняго могу-
щества. А Эленшлегеръ писалъ Неі^е, Нгоаг’з за§а, «Побратимы» (Гозі-
Ъгосігепе), «Боги Сѣвера» (Мопіепз Сшіег), Зіагкосі(іег,5окгаіе5, «Варяги въ
Константинополѣ» (Ѵсегіп^егпе і Мікіа^аагсі), «НгоИ Кгаке», «Огѵагосісіз
за^а», «АтІеіЬ», «Ке^паг БосІЬгок»,—списокъ этотъ могъ бы быть и уве-
— 251 —
личеннцмъ, но сущность отъ этого не измѣнилась бы. Когда Гейбергъ
критиковалъ какое-нибудь новое его произведеніе, Эленшлегеръ брез-
гливо ворчалъ нѣсколько словъ о «модномъ вкусѣ». Отношеніе между
Эленшлегеромъ и студенчествомъ было съ обѣихъ сторонъ патріархально-
добродушное. Профессоръ произносилъ тосты за студенчество, сохранив-
шее въ чистотѣ свои идеальные порывы, думая, конечно, о студентахъ
своей молодости, объ энтузіазмѣ слушателей Стеффенса. У студентовъ
же вошло въ моду по временамъ устраивать старику Эленшлегеру сере-
наду или овацію.
Когда Эленшлегеръ совершалъ свою обычную прогулку за городъ,
копенгагенцы невольно оборачивались при видѣ его эластической
походки, изящной внѣшности, той безмятежной откровенности, «душа
на распашку», которая напоминаетъ о добромъ старомъ времени. Вотъ
Эленшлегеръ встрѣчаетъ знакомаго, протягиваетъ ему обѣ руки, лицо
его сіяетъ неподдѣльной радостью, человѣкъ сошелся съ человѣкомъ, все
это было такъ необычно, такъ... забавно. Когда кому-нибудь случа-
лось проходить мимо дома, гдѣ жилъ Эленшлегеръ, невольно взглядъ
поднимался къ окну его кабинета и, если тамъ стояла знакомая фигура,
рука незнакомца инстинктивно хваталась за шляпу. Такими минутами
жилъ Эленшлегеръ!..
Но были и громкія всенародныя торжества. Въ 1829 г. шведское
студенчество привѣтствовало его въ Лундѣ, и Тегнеръ возложилъ на его
чело лавровый вѣнокъ. Въ 1849 г. вся Данія съ громаднымъ энтузіаз-
момъ праздновала 70-лѣтній день его рожденія. Сквозь грустную пелену
старческаго разочарованія у Эленшлегера все больше пробивалось созна-
ніе, что «волна жизни можетъ залить скалу, забрызгивая ее своей пѣ-
ной, но пѣна стечетъ, а скала останется у всѣхъ на виду».
Когда побѣдный шумъ по поводу счастливаго подавленія гольштин-
скаго возстанія носился надъ Даніей, Эленшлегеръ лежалъ на своемъ
смертномъ одрѣ. Отъ причастія онъ отказался. Но онъ просилъ своего
сына прочесть ему изъ его трагедіи то мѣсто послѣдняго дѣйствія, гдѣ
Сократъ высказывается о смерти:
«Съ какой же стати смерти мнѣ бояться?..
Коль вырветъ у меня она всѣ чувства
И уподобится благому сну,
Гдѣ не тревожатъ спящаго видѣнья,
Тогда вѣдь смерть — неоцѣнимый кладъ,
И взвѣшивая этотъ отдыхъ противъ
Ночей безсонныхъ или дней суетныхъ,
' Обильно данныхъ намъ мятежной жизнью,
Я думаю, что всякій предпочтетъ покой,
Блаженный, сладкій, непробудный.
Но если смерть не усыпитъ сознанья,
И вѣчную преобразуетъ душу,
Открывъ ей путь, какъ говорятъ, къ полямъ,
Гдѣ дорогія лица всѣ мы встрѣтимъ.
Представь себѣ, какое счастье, жить
16*
— 252 —
Тамъ заодно съ богами и услышать
Премудрую бесѣду Гезіода,
Орфея и Гомера, словомъ, всѣхъ
Людей великихъ, передъ нами жившихъ».
БИБЛІОГРАФІЯ.
Р. Нанлеи, ІПизігегесі дапзк Іііегаіигкізіогіе III т. 2-ое изд. 1902 г.
Ъ. Віе(гісІі80іі, Іпбіесіпіп^ і Зіидіеі аѵ Эаптагкз Ьііегаіиг і ѵогі АагИипсігесіе.
1860 г. V. Апйегзрп, Асіат ОзЫепзсЪІа&ег, 3 т., 1899—1900 г. V. АпАегвеп^.
ЬіиегаіигЪіІІедег, 2 т., 1903—1907 г.
Лѣтнее утро въ ОзіегЪго. 1828.
Тегнеръ, возлагающій въ Лундскомъ Соборѣ лавровый вѣ-
нокъ на голову Эленшлегера.—короля скандинавскихъ пѣв-
цовъ (1829 г.). Съ карт. С. Напзеп’а.
ГЛАВА XI.
ТЕГНЕРЪ (1782-1846) И ШВЕДСКІЙ РОМАНТИЗМЪ.
К. Ѳ. Тіандера.
Судьба Швеціи съ начала XIX вѣка во многомъ схожа съ судьбой
Даніи. Обоимъ государствамъ приходится разстаться съ мечтой о роли
міровой державы; оба отъ внѣшнихъ пораженій переходятъ къ вну-
треннему строительству. При сходствѣ общей схемы все же между ними
есть и большая разница.
Шведская исторія послѣдней четверти XVIII вѣка
была ознаменована, какъ ни-какъ, блестящимъ царствованіемъ Г у-
— 254 —
става III. Подъ эгидой «царя-чарователя» (і і изагкиіцеп)
шведская литература переживала свой золотой вѣкъ. Будучи шведомъ
съ ногъ до головы, король всячески старался создать національное ис-
кусство: его собственныя драмы «С и з 1 а і V а 5 а», «О и 5 і а (
А сі о И о с Ь ЕЬЬа В г а Ь е», «Королева Кристина»
(Бгоііпіп^ С Ь г і з і і п а) должны были служить фундаментомъ
національнаго репертуара. Попытки короля ввести въ общее употребле-
ніе національные костюмы, личныя его выступленія въ качествѣ ора-
тора въ шведской академіи, вообще, интересъ его къ жизни академіи
способствовали блеску шведской рѣчи и шведской поэзіи. Но преда-
тельскій выстрѣлъ 1792 года напомнилъ ему, что онъ слишкомъ увлекся
литературой и театромъ, въ то время, когда его личные враги и враги
абсолютизма ковали заговоръ.
Его преемникъ, Густавъ IV, совершенно чуждался литера-
туры, даже боялся и преслѣдовалъ ее, закрылъ академію, какъ очагъ
революціонныхъ идей, отмѣнилъ оперу и хотѣлъ снести ея зданіе, такъ
что его царствованіе стало какъ бы желѣзнымъ вѣкомъ шведской поэзіи.
Но правленіе этого короля ознаменовалось полнымъ крахомъ. Внушен-
ная ему французскими эмигрантами ненависть къ Наполеону лишила
Швецію въ 1807 году Помераніи, а въ 1809 году Финляндіи. Одновре-
менно король попытался вознаградить себя завоеваніемъ Норвегіи и
здѣсь тоже потерпѣлъ пораженіе. Всѣ эти войны ложились тяжелымъ
налоговымъ бременемъ на расшатанные и безъ того уже финансы. Тогда
послѣдовало возстаніе и отказъ короля отъ престола.
Кратковременное царствованіе Карла XIII (1809—1818), млад-
шаго брата Густава III, принесло, прежде всего, миръ, затѣмъ унію съ
Норвегіей и, наконецъ, новую династію. Усыновленный королемъ, гене-
ралъ Наполеона, нѣкогда рядовой ] е а п Варіізіе ] и 1 е з
Вегпасіоііе, уроженецъ южной Франціи, вступилъ на шведскій
престолъ подъ именемъ Карла XIV (1818—1844). Будучи чуждъ
всѣмъ историческимъ традиціямъ шведскаго народа, онъ явился глав-
нымъ представителемъ новой Швеціи, лишенной Финляндіи и Помера-
ніи, но зато съ честью стремящейся къ благоустройству культурнаго
государства. Преслѣдуя такую цѣль, Карлъ XIV не вполнѣ оправдалъ
ожиданія избравшаго его народа. Но герой Аустерлица и бывшій на-
мѣстникъ Ганновера зналъ, что онъ дѣлалъ. Упрочивъ внѣшнія дѣла
сближеніемъ съ Россіей и Англіей, онъ пересоздалъ всю внутреннюю
систему управленія, поднялъ торговлю и промышленность и, глав-
ное, покрылъ Швецію сѣтью народныхъ школъ. Онъ вновь завоевалъ
Финляндію, но, согласно выраженію Тегнера, «въ предѣлахъ самой
Швеціи!»
Литература первыхъ десятилѣтій XIX вѣка прежде всего явилась
доживаніемъ старыхъ густавіанскихъ традицій. Изъ сподвижниковъ
Густава III, исполнителя его поэтическихъ замысловъ и додѣлыва-
теля его набросковъ, Чельгрена (Каіі^гепф 1795 г.) уже
не было въ живыхъ, но Леопольдъ (Беороісі, 1756—1829)
— 255 —
продолжалъ поддерживать идеи и вкусы XVIII вѣка остроумными
фельетонами, брошюрами и сатирическими стихотвореніями. Привѣт-
ствуя съ энтузіазмомъ либеральныя реформы Карла XIV, Леопольдъ
заслужилъ особое благоволеніе короля. Лишившись зрѣнія съ 1822 г.,
Леопольдъ все же продолжалъ оставаться главнымъ представителемъ
классической традиціи вплоть до своей смерти. Его оригинальное поэти-
ческое творчество было болѣе, чѣмъ скромно, въ сравненіи съ теоретиче-
ской и публицистической его дѣятельностью.
Изъ крупныхъ поэтическихъ дарованій густавіанскаго времени
до XIX вѣка не дожили ни Бельманъ (Веіітапп | 1795 г.)
ниЛиднеръ (| 1793 г.). Остались г-жа Ленгренъ (Ьепп-
2 г е п, 1755—1817) и финляндскій уроженецъ Францёнъ (Егап-
г е п, 1772—1847). Но первая, по собственному признанію, спрятала
лиру подъ швейный столъ, такъ что очень немногія ея стихотворенія
относятся къ XIX вѣку. Францёнъ въ 1811 году переселился въ Швецію,
промѣнявъ университетскую карьеру на служебное положеніе пастора.
Значеніе Францёна заключается въ его лирикѣ: ни его драмы ни эпиче-
скіе опыты не пользовались когда-либо извѣстностью или признаніемъ.
Неоконченный эпосъ «Густавъ-Адольфъ въ Германіи»
(С и з I а 1 Асіоіі і Тузкіапсі 1817—1833), долженствовавшій
изобразить борьбу лютеранства съ папствомъ, явился какимъ-то ана-
хронизмомъ. Вмѣсто обычныхъ для классическаго эпоса боговъ Фран-
цёнъ вводитъ души умершихъ лицъ, бесѣды которыхъ до невозможности
затягиваютъ дѣйствіе. Наилучшее изъ не-лирическихъ его произведе-
ній стихотворный разсказъ «] и 1 і е сі е 5 1. } и 1 і е п» (1825 г.),
повѣствующій о пребываніи норвежскаго энтузіаста свободы во Франціи
во время революціи и объ его женитьбѣ на дочери эмигранта.
Лирика Францёна отличалась свѣжестью и простотой. Лучше всего
ему удавались пѣсни, застольныя, колыбельныя, любовныя и сочинен-
ныя на разные мотивы обыденной жизни. Но съ тѣхъ поръ, какъ онъ
сдѣлался пасторомъ, Францёнъ сталъ, во-первыхъ, писать псалмы,
во-вторыхъ, воспѣвать сверхчувственную любовь. Предметомъ этихъ
трансцендентальныхъ пѣсенъ была молодая дѣвушка Фанни, съ дѣтства
носящая въ своей груди смертельную болѣзнь. Мистическое предчув-
ствіе скорой смерти и осуществленія ея любовнаго союза съ другомъ
дѣтства лишь въ над звѣздномъ мірѣ проведено въ цѣломъ рядѣ стихо-
твореній, посвященныхъ воспоминаніямъ юности. Звѣзды и цвѣты
изображаются Божьими очами; бумажный змѣй становится символомъ
человѣческой души, стремящейся къ небу; признаніе въ любви выра-
жается готовностью стать:
Супругой, если жизнь продлится,
И ангеломъ, коль смерть придетъ.
Фанни умираетъ, и другъ ея Эдвинъ мечтаетъ объ ангелѣ.
Обнародованныя въ началѣ 20-хъ годовъ XIX вѣка пѣсни о Фанни
встрѣтили, однако, менѣе восторженный пріемъ, чѣмъ любовная лирика
— 256 —
Францёна первой стадіи, воспѣвающая Сельму. Здѣсь онъ, по непосред-
ственному настроенію, по правдивому тону сближается съ г-жей Лен-
гренъ, тамъ слышенъ отзвукъ не то Бернардена де-Сэнъ-Пьера и Шато-
бріана, не то нѣмецкаго мистицизма. Тегнеръ далъ о Францёнѣ остро-
умный отзывъ, что лирика его хрустально-чиста, какъ вода горнаго
ручья, но «этой водѣ не помѣшало бы немного соли».
Если еще назовемъ Валлина (1779 —1839), рано, однако,
занявшагося сочиненіемъ новыхъ псалмовъ и пересмотромъ старыхъ,
такъ что Тегнеръ съ полнымъ правомъ могъ сказать, что его «муза въ
свои лучшіе годы ушла въ монастырь», то мы окончили смотръ старой
литературной гвардіи, которой пришлось защищать классически-акаде-
мическія традиціи отъ напора молодыхъ силъ, готовящихся штурмомъ
взять шведскій Парнасъ. Нападающіе двигались впередъ двумя колон-
нами въ различномъ направленіи и различнымъ темпомъ.
Въ 1807 году въ Упсалѣ нѣсколько студентовъ учредили союзъ «М и-
з і з а ш і с і», но вскорѣ, понявъ, что ихъ интересы направлены къ
открытію новыхъ горизонтовъ, они переименовали свой кружокъ въ
«Союзъ Авроры» (А и г о г а і о г Ь и п сі е і). Самымъ талантли-
вымъ членомъ этого союза былъ, несомнѣнно, АііегЬот (1790—1855).
Въ теченіе двухъ съ половиной лѣтъ (1810—1812), этотъ союзъ издавалъ
журналъ «Р о 1 у { е т», выходящій двумя номерами въ недѣлю и на-
правившій остріе своей сатиры противъ академистовъ и академическаго
вкуса. Немного спустя, уже при самомъ дѣятельномъ участіи Аттер-
бума, сталъ выходить ежемѣсячный журналъ «Р Ь о з р Ь о г о з» (1810—
1814). Не успѣло еще это предпріятіе закончить свое существованіе, какъ
два новыхъ изданія увидѣли свѣтъ, періодичность которыхъ была болѣе
продолжительна: «Р о е I і з к К а 1 е п б е г» (1812—1822), задуманный
по образцу нѣмецкаго «МизепаІтапасЬ», и критическая газета
«Зѵепзк И1егаіиг1ісіпіп2» (1813—1824). Уже это множество
періодическихъ изданій—на ряду съ названными существовали еще
другія, болѣе кратковременныя—свидѣтельствуютъ объ энергіи и живу-
чести того лагеря, изъ котораго они выходили.
Среди первыхъ обнародованій Аттербума слѣдуетъ отмѣтить серію
его стихотвореній «Цвѣты» (В 1 о ш т о г п а), обнаружившихъ
увлеченіе натуръ-философіей Шеллинга, древнескандинавскій мотивъ
«Рѣчь скальда» (5 к а 1 сі а г т а 1), музыкально-мистическое
воспѣваніе бурнаго вихря надежды и вечерняго вѣянія воспоминаній—
«А 1 1 е § г о о с Ь А (і а § і о», но любопытнѣе всего отрывки его
сказочной драмы «Синяя птица» (Р а 8 е 1 Ь 1 а 1814 г.). Вплоть
до послѣднихъ дней своей жизни, Аттербумъ возвращался къ этому
сюжету, но все же эта драма осталась лишь красивымъ торсо. Сюжетъ
взятъ изъ шведской народной книги, въ свою очередь составленной
на основаніи сказки д’Онуа о томъ, какъ злая мачеха превратила воз-
любленнаго своей падчерицы въ синюю птицу, которой кудесникъ Део-
лэтъ возвращаетъ человѣческій обликъ. Въ обработкѣ Аттербума этому
кудеснику отводится центральное мѣсто, при чемъ ему приданъ ха-
— 257 —
рактеръ вѣщаго пѣвца, исповѣдывающаго романтическую доктрину объ
универсальномъ значеніи поэтическаго воображенія:
Не сущность ли природы объявилась
Намъ людямъ какъ поэзія? Она ли
Не жизнь матеріи и мать ея?
Не первородный ли и недѣлимый
Прообразъ всѣхъ земныхъ образованій?
Не вѣрь, что умъ расчетливый, холодный.
Подобный человѣческому, создалъ
Изъ свѣтоблеска дня и ночи мрака
Твердыню, гдѣ Создатель обитаетъ.
И факелы зажегъ, что ярко свѣтятъ
Съ небесной выси ея стѣнъ и башенъ.
Не вѣрь, что солнца лучъ и сердца пылъ,
Томленья вздохъ, цвѣтка благоуханье,
Весны веселье, юности восторгъ
Законамъ блѣдныхъ умозаключеній
Подвержены! О нѣтъ, воображенья
То пламя творческое, то любовь,
Не находившая себѣ подруги,
Чудесную природу создала.
Чтобы имѣть предметъ себѣ достойный
Любить и лицезрѣть!
Когда Аттербумъ сталъ развивать свои философскія убѣжденія
въ теоретическихъ сочиненіяхъ, богословскій факультетъ вооружился
противъ него, и поговаривали даже объ исключеніи его изъ университета
и о привлеченіи его къ отвѣтственности передъ судомъ за богохульство.
Тогда Аттербумъ отправляется въ заграничное путешествіе по Германіи
и Италіи, гдѣ имѣлъ возможность лично повидаться со всѣми корифеями
романтической школы. По возвращеніи, Аттербумъ принялся за раз-
работку своего главнаго произведенія «Островъ Блаженства»
(ЬускзаіійЬеІепз б), вышедшаго въ двухъ частяхъ (1824—
1827). Сюжетъ опять заимствованъ изъ сказки мадамъ д'Онуа «Н і-
зіоіге сГН у р р о 1 у і е» и примыкаетъ къ мотиву о юношѣ, который
проводитъ 300 лѣтъ въ царствѣ фей. Первая часть—«В оздушное
путешестві е»—описываетъ, какъ царь Астольфъ, истинный роман-
тическій герой-мечтатель, заблудившись на охотѣ, попадаетъ въ пещеру
вѣтровъ и, восхищенный разсказомъ Зефира о Фелиціи, проситъ послѣд-
няго отнести его въ ея царство на Островъ Блаженства. Вторая часть—
«Л ю б о в ь»—начинается бесѣдой нимфъ—олицетвореній семи ис-
кусствъ—у источника юности и кончается пѣніемъ соловья въ первую
брачную ночь Астольфа и Фелиціи. Третья часть изображаетъ «Р а з-
л у к у». Тоска по родинѣ и чувство отвѣтственности царя проснулись.
Съ другой стороны, мать Фелиціи, Ночь, уговариваетъ дочь отвѣдать
напитокъ мудрости, первый кубокъ котораго — отреченіе. Четвертая
часть—«В озвращеніе на родину». Здѣсь уже введена
республика, изображенная Аттербумомъ въ карикатурномъ видѣ. Народъ
поетъ баллады о таинственно погибшемъ Астольфѣ. Пятая часть—
— 258 —
«Обратный пут ь»—посвящена смерти Астольфа при встрѣчѣ
съ дряхлымъ старикомъ Временемъ и жалобамъ Фелиціи и философ-
ствованію Ночи у его трупа.
Ожиданія Аттербума, что «Островъ Блаженства» станетъ національ-
ной гордостью не оправдались. Во-первыхъ, политическая тенденція
шла въ разрѣзъ съ тогдашними чаяніями; во-вторыхъ, несмотря на
драматическую форму, драматизмъ этого произведенія былъ очень
слабъ; въ-третьихъ, мистическая философія, пропитавшая всю пьесу,
не встрѣтила у публики никакого сочувствія. Историкъ литературы
долженъ признать, что ни въ какомъ другомъ произведеніи шведской
поэзіи не слышно столь нѣжное благоуханіе «синяго цвѣтка романтизма»,
какъ въ «Островѣ Блаженства».
Послѣ этого Аттербумъ не подарилъ литературѣ ничего существен-
наго. Въ 1840 гэгу его избрали въ академію. Теперь его главнымъ тру-
домъ стали историко-литературныя характеристики —«Ш в е д с к і е
вѣщатели и скальды» (5 ѵ е п з к а 8 і а г е о с И 8 к а 1-
б е г, 1841—1855 гг.).
Другіе «фосфористы», какъ принято называть эту группу литера-
торовъ по ихъ журналу «Р Н о з р Н о г о з», проявили себя не столько
поэтическими твореніями, сколько сатирами, пародіями, саркастиче-
скими вышучиваніями, направленными противъ академической школы.
Интересъ ихъ произведеній исчерпывается историческимъ моментомъ.
Аттербумъ же не только головой выше ихъ, но онъ единственный чисто-
кровный поэтъ, романтикъ въ полномъ смыслѣ этого слова, онъ на-
столько преданный адептъ романтической школы, что его маска роман-
тика совершенно скрываетъ отъ насъ его національныя черты. Аттер-
бумъ могъ бы быть и нѣмцемъ и датчаниномъ. Ничто не заставляетъ
насъ видѣть въ немъ шведа. Эту національную ноту, которая совсѣмъ
затерялась у «фосфористовъ», особенно сильно подчеркивала другая
фаланга поэтовъ, также ставшая въ оппозицію къ академіи.
Въ 1811 году въ Стокгольмѣ нѣсколько молодыхъ людей, товарищи
по университету и родомъ изъ Вермланда, сплотились въ Готскій союзъ
(2 б I і з к а ІогЬипсіеІ). Цѣлью ихъ было «оживить память
о подвигахъ готовъ и вернуть мощную честность, свойственную пред-
камъ». Что готы были предками шведовъ, считалось тогда научной ак-
сіомой. Изучая древнесѣверныя преданія и саги, они хотѣли воскре-
сить духъ свободы, мужество и честность готовъ, порабощенныя инозем-
ными пороками. Для этого рѣшено было издать свой журналъ «I сі и п а».
Съ 1820 года дѣятельность этого союза стала понемногу затихать, но
слѣдъ его въ шведской литературѣ не исчезъ до сего дня.
Душой Готскаго союза былъ знаменитый впослѣдствіи историкъ
Гейеръ (Сеі]ег, 1783—1847 г.). Его стихотворенія немного-
численны, но замѣчательно сильны и цѣльны по впечатлѣнію. Ихъ
цѣлесознательность выражена программой Готскаго союза. «Родина
мужей» (М а п Ь е т) изображаетъ добродѣтели предковъ, пред-
ставляемыхъ въ назиданіе современному потомству; «В и к и н г ъ»
— 259 —
(V і к і п § е п) и «Свободный земледѣлецъ» (О сі а 1-
Ь о п сі е п) описываютъ идеальные образы воина и мирнаго жителя
въ старину; «Послѣдній воинъ» (О е п з і з 1 е к а гп-
реп) и «Послѣдній скальдъ» (О е п з і з 1 е зкаі-
сі е п) посвящены характеристикѣ типовъ переходнаго времени отъ
язычества къ христіанству, но такъ, что всѣ симпатіи на сторонѣ от-
ходящей эпохи; «Яблоки Идуны» (Ісіипаз арріеп)
гимнъ о всесильной мощи поэзіи; «Арфа Браги» (В г а § е з
Натра) варьируетъ тему о міровой гармоніи во вкусѣ Шеллинга;
«Горнорабочій» (Вег^зтаппеп) обличаетъ родство съ
мотивами Новалиса; «Лѣсная невѣста» (Зко^зЬгисіеп)
и «Сынишка угольщика» (О е п 1 і 1 1 а к о 1 а г § о з-
з е п)—народныя баллады въ лучшемъ смыслѣ этого слова; гимнъ въ
день столѣтія со смерти Карла XII «Ѵікеп іітіепз і 1 у к 1 і § а
гпіппеп»... вылился въ апоѳеозъ этого національнаго героя; «С и-
8І а ( Егікззоп» рисуетъ Густава Вазу, какъ идеалъ патріархаль-
наго монарха. Вотъ, главныя стихотворенія Гейера,'всѣ напечатанныя
въ «Ісіип а». Правда, по собственному признанію Гейера, это—скорѣе
«кусочки скальда, который никогда не могъ отдаться поэзіи цѣликомъ»,
но тутъ нѣтъ ничего незрѣлаго, половинчатаго, дѣланнаго; напротивъ,
рука пишущаго не дрожала, Гейеръ зналъ, чего хотѣлъ, и эта прямота
и твердость покоряли сердца.
Къ этому научно черствому направленію Гейера Л и н гъ (1776—
1839 г.) принесъ расплывчатый энтузіазмъ, воспитанный имъ въ ауди-
торіи Стеффенса и подъ вліяніемъ поэзіи Эленшлегера. Съ 1810—1814 г.
Лингъ работалъ надъ эпическимъ твореніемъ въ 15 пѣсняхъ «Су Н е».
Пользуясь миѳологическими персонажами, Лингъ хотѣлъ представить
судьбы шведскаго народа съ начала вѣка. Такъ въ первой части изоб-
ражается потеря Финляндіи. Гильфе (т.-е. шведскій народъ) изнѣженъ
украшеніемъ, что ковали южные дверги. По наущенію Локе (Наполеона)
на него нападаетъ Іотунъ, чтобы отнять у него красавицу Ауру (т.-е. Фин-
ляндію). Благодаря неумѣлости ярла (Густава - Адольфа), Гильфе не
успѣваетъ на помощь Аурѣ, которая становится добычей Іотуна (т.-е. Рос-
сіи). Во второй части затѣмъ центромъ дѣйствія служитъ выборъ новаго
ярла изъ Валланда (т.-е. Бернадотте) и соединеніе Нора (т.-е. Нор-
вегіи) съ Гильфе.
Несмотря на отдѣльныя красоты, приходится согласиться съ мнѣ-
ніемъ Гейера, что это произведеніе Линга «грандіозное поэтическое
заблужденіе, проведенное съ безпомощной настойчивостью». Но въ свое
время оно явилось мощнымъ выраженіемъ общественнаго настроенія
и національной скорби, чѣмъ-то въ родѣ «Лузіадовъ» Камоэнса.
Не менѣе широко задуманъ его эпосъ «А з ы» (А з а г п е), надъ
которымъ Лингъ работалъ около 20 лѣтъ (1813—1833 г.). Этотъ эпосъ,
состоящій изъ 30 пѣсенъ, обнимаетъ ни болѣе ни менѣе какъ всю древне-
скандинавскую миѳологію и исторію первоначальной колонизаціи Сѣвера.
Все, что даютъ источники: обѣ Эдды, Снорре и Саксонъ переработано
— 260 —
Лингомъ въ запутанный разсказъ, гдѣ читатель положительно теряется
во множествѣ именъ и въ лабиринтѣ таинственныхъ намековъ. Но Лингъ
могъ гордиться тѣмъ, что написалъ наибольшее по объему произведеніе
шведской литературы.
Послѣ появленія «Фричьофъ-саги» Лингъ выпустилъ поэму «Т і г-
[ і 炙 (1835 г.), гдѣ воспѣлъ несчастную судьбу Гьяльмара и Ингеборъ,
довольствуясь на сей разъ десятью пѣснями. Сюжетъ этой послѣдней
поэмы взятъ изъ Гервараръ-саги и Орваръ-Оддъ-саги.
Лингъ хотѣлъ стать не только Гомеромъ шведскаго народа, но и
его Шекспиромъ, и писалъ цѣлый рядъ драмъ на патріотическія темы,
которыя забыты съ еще ббльшимъ правомъ, чѣмъ его эпическія произ-
веденія. Лингъ не имѣлъ понятія объ основномъ эстетическомъ правилѣ:
ограниченіи сюжета. Лингъ творилъ безъ всякаго плана, безъ удержа,
опустивъ поводья своему Пегасу, нисколько не заботясь о томъ, въ какія
дебри онъ занесетъ его. Когда на Линга находилъ экстазъ, онъ диктовалъ
стихи, ударяя кулаками по столамъ и стѣнамъ, или писалъ такъ, что
скрипъ пера былъ’слышенъ у сосѣдей и, когда исчерпывалась бумага,
онъ кидался на полъ и писалъ на некрашенныхъ половицахъ...
Гейеръ и Лингъ—зрѣло-сознательная мысль и неудержное вообра-
женіе—два полюса Готскаго союза. Въ 1812 году къ союзу примкнулъ
и ЭсаіасъТегнёръ (Езаіаз Те^пег). Гейеръ далъ о немъ
слѣдующій отзывъ: «Услѣдить за ходомъ его мыслей было такъ же трудно,
какъ за солнечнымъ лучомъ, пробивающимся чрезъ листву,—все, что
онъ говорилъ, блистало. Онъ показался мнѣ какимъ-то стихійнымъ
существомъ, пестрой птицей что ли, какимъ-то геніемъ съ блестящими
крыльями. Я не зналъ никого, о комъ бы можно было съ ббльшимъ
правомъ сказать, что онъ—человѣкъ минуты». Въ этой характеристикѣ
Гейеръ прекрасно подмѣтилъ безпокойное мерцаніе генія Тегнера.
Въ то время, какъ Эленшлегеръ вызываетъ расцвѣтъ датской литературы
и создаетъ романтическую школу въ Даніи, Тегнеръ при своемъ вы-
ступленіи находитъ образовавшимися три литературныя школы и ему
приходится лишь выбрать, къ какой присоединиться. Если онъ и при-
мкнулъ къ Готскому союзу, то это вовсе не значитъ, что онъ былъ совер-
шенно чуждъ другимъ направленіямъ. Напротивъ, въ его творчествѣ
такъ же отчетливо, какъ національная черта, выдѣляется и отвлеченно
романтическая нота и классическія традиціи. Значеніе Тегнера за-
ключается въ томъ, что онъ сталъ фокусомъ, въ которомъ встрѣтились
лучи отдѣльныхъ школъ. У Эленшлегера мы отмѣтили активное, муж-
ское начало; съ тѣмъ же правомъ у Тегнера можно было бы найти умствен-
ную пассивность.
Уже въ первыхъ поэтическихъ опытахъ Тегнера слышны мотивы
Чельгрена и Леопольда. Это тѣмъ болѣе понятно, что съ юныхъ лѣтъ
его любимымъ чтеніемъ были классическіе писатели. Объ его интересѣ
къ классической литературѣ краснорѣчиво свидѣтельствуетъ и тотъ
фактъ, что только благодаря интенсивнымъ штудіямъ Тегнера, Лунд-
скій университетъ опять пріобрѣлъ самостоятельнаго представителя
— 261 —
греческаго языка. Въ 1812 году Тегнеръ былъ назначенъ профессоромъ
по этой каѳедрѣ, пустовавшей съ 1727 года. Годомъ раньше академія при-
судила Тегнеру свою высшую награду за его оду «5 ѵ е а». Первая часть
этой оды, написанная александрійскимъ стихомъ, прославляетъ добро-
дѣтели, присущія предкамъ и совершенно забытыя современниками:
любовь къ отечеству, простоту нравовъ, скромность и храбрость. Вторая
часть и по темпу и по духу приближается къ диѳирамбу, гдѣ поэтъ мы-
сленно видитъ будущее возрожденіе своей родины и побѣдоносную
защиту домашняго очага. Въ 1818 году Тегнеръ вступаетъ въ ряды ака-
демиковъ съ блестящей рѣчью о густавіанской эпохѣ. Въ слѣдующей
затѣмъ главной эпохѣ его поэтическаго творчества офиціозно-ака-
демическій отдѣлъ занимаетъ почтенное мѣсто и достигаетъ высшей точки
развитія въ одѣ «По случаю 50-л ѣтія со дня основа-
нія академіи» (1836) съ прекрасными характеристиками от-
дѣльныхъ шведскихъ поэтовъ. Въ 1829 году Тегнеръ привѣтствуетъ Элен-
шлегера въ стихотвореніи «V і сі талізіегргошоііопеп
і Ь и п сі». Еще раньше, въ 1820 году, Тегнеръ при торжественномъ вѣн-
чаніи магистровъ въ Лундѣ, въ стихотворномъ «Э п и л о г ѣ», говоря
о поэзіи и ея высокомъ назначеніи, бросилъ рядъ упрековъ «фосфори-
стамъ». Но вмѣсто новой вспышки споровъ Аттербумъ отвѣтилъ «К л и-
ч е м ъ мира» (Г г і 8 з г о р е і), предлагая бросить споръ и при-
няться за дружное соревнованіе. Финаломъ спора фосфористовъ съ ака-
деміей былъ стихотворный «О т в ѣ т ъ» Тегнера на рѣчь Аттербума,
произнесенную при вступленіи въ шведскую академію въ 1840 г. Та-
кимъ образомъ, Тегнеръ явился выразителемъ объединительныхъ на-
строеній, сблизившихъ шведовъ съ датчанами, съ одной, «фосфористовъ»
сь академиками—съ другой стороны. Сбылись его слова:
Время раздоровъ минуло, и мѣста имъ не подобаетъ
Въ области духа нетлѣннаго...
На ряду съ этой классически-академической жилкой Тегнеръ увле-
кался и нѣмецкой поэзіей и черезъ ея посредство вдыхалъ одуряющее
благоуханіе «синяго цвѣтка романтизма». Но классическій вкусъ и
академическая муштровка оберегали его отъ увлеченій новой школой.
Въ одѣ «Е 1 о 1 Т е § п ё г» (1815), посвященной памяти его старшаго
брата, которому онъ былъ обязанъ своимъ воспитаніемъ и поддержкой
во время тернистой своей юности, Тегнеръ даетъ мѣткую ироническую
характеристику романтической поэзіи, говоря, что покойный не былъ
поклонникомъ
Туманной музы настоящихъ дней,
Лишенной силы, безъ костей и жилъ;
Ничтожества пустого вздутый образъ
Ея при лунномъ свѣтѣ щеголяетъ,
Абстракціи игрушечнымъ мечомъ
Размахиваетъ и звенитъ задорно
Бубенчиками южнаго костюма.
— 262 —
Съ этой характеристикой нужно сопоставить другое мѣсто изъ
его стихотворнаго «Эпилога» 1820 года; оно объясняетъ, что разъединило
Тегнера и фосфористовъ. Здѣсь онъ характеризуетъ одно изъ наиболѣе
важныхъ достоинствъ своей поэзіи:
Въ наукѣ и поэзіи все ясно;
То царство Феба: ясно свѣтитъ солнце,
И ясенъ былъ источникъ касталійскій.
Гдѣ словъ недостаетъ, тамъ мыслей нѣтъ;
Одновременно съ мыслью рѣчь родится:
Коль рѣчь темна, неясно и мышленье...
Въ поэзіи законъ одинъ и тотъ же.
Она прозрачна. Стройно смотритъ въ высь
Ея дворецъ изъ хрусталя, и свѣтъ
Умноженный стократно отражаетъ
Блестящихъ тѣнъ зеркальная краса.
Независимо отъ этихъ эстетическихъ разногласій Тегнеръ не могъ
усвоить себѣ и міросозерцаніе романтиковъ. Въ то время, какъ роман-
тики льнули къ католичеству, Тегнеръ былъ восторженнымъ поклонни-
комъ Лютера. Когда на его долю, въ 1817 году, выпала обязанность произ-
нести офиціальную рѣчь по случаю юбилейнаго празднества реформаціи,
онъ значительно расширилъ свою тему, изображая Лютера, какъ борца
за свободу вообще, и закончилъ свою рѣчь обращеніемъ къ «Свободѣ».—
«Меня не страшитъ то,—сказалъ онъ, —что ея руки окроплены кровью,
ибо я знаю—чья это кровь!»—Понимая лютеранство, какъ протестъ
въ такомъ общегражданскомъ смыслѣ, Тегнеръ, разумѣется, не могъ
сочувствовать и церковнымъ догматамъ, унаслѣдованнымъ лютеран-
ской церковью отъ католичества: ученіе о Троицѣ онъ называлъ «квадра-
турою круга богословія»; ученіе о божественномъ искупленіи въ его
глазахъ было богохульствомъ; ученіе Павла онъ считалъ «греческой
софистикой, привитой къ еврейской грубости». Поэтому Тегнеръ не
только былъ чуждъ романтическому міросозерцанію, но очутился въ
крайне затруднительномъ положеніи, когда, согласно обычаю того
времени награждать ученыхъ и поэтовъ, былъ назначенъ епископомъ
въ 1824 году. Правда, Тегнеръ обратилъ главное вниманіе на положеніе
школъ, на поднятіе образовательнаго уровня духовенства, и вообще,
на администрацію, совершенно избѣгая догматическіе вопросы, но
его настроеніе уже рѣдко прояснялось, и время его епископства да-
леко не дало той обильной поэтической жатвы, какъ годы его профес-
сорства въ Лундѣ. Грустно Тегнеръ замѣчаетъ: «Густавъ III давалъ
поэтамъ ложное, быть можетъ, направленіе, но онъ же предоста-
влялъ имъ и независимое существованіе и достойную возможность
жить для искусства. Теперь намъ даютъ ордена и ленты и высшія и
отвѣтственнѣйшія государственныя должности. Честный человѣкъ не
'будетъ относиться небрежно къ возложеннымъ на него обязанностямъ,
а поэзія остается поэзіей и должна довольствоваться лишь остаткомъ
времени и силъ»...
— 263 —
Итакъ, Тегнеръ, хотя и не избѣгъ вліянія академической и фосфори-
стической школъ, не могъ вполнѣ примкнуть ни къ тому ни къ другому
направленію. Остался одинъ Готскій союзъ. Что же влекло Тегнера
въ эту среду? Несомнѣнно, культъ націонализма. Тегнеръ, какъ всѣ ин-
теллигентные молодые люди того времени, съ большимъ вниманіемъ
слѣдилъ за политическими событіями въ началѣ вѣка. Воинственный
духъ эпохи охватилъ и Тегнера. Во-первыхъ, онъ былъ поклонникомъ
Наполеона. Въ 1813 году онъ посвящаетъ ему оду «Н ) а 1 і е п>> (Г е р о й),
въ которой развиваетъ ничшеанскій^взглядъ на право избранныхъ на-
Е. Тегнеръ (Езаіаз Те&пег).
туръ; въ 1815 году привѣтствуетъ его-возвращеніе съ Эльбы въ стихо-
твореніи Ю еп ѵакпапбе О г п еп» (Проснувшійся
орелъ). Но и въ шведской исторіи его глаза устремились на героиче-
скую личность Карла XII, въ которомъ онъ видѣлъ величайшаго сына
шведскаго народа. Если Гейеръ къ столѣтію дня его смерти сочинилъ
знаменитый гимнъ, Тегнеръ по тому же случаю далъ прекрасную его ха-
рактеристику въ стихотвореніи «К а г 1 XII». Въ поэмѣ «Ахе 1» (1822 г.)
Тегнеръ разсказалъ намъ исторію одного славнаго «каролина» А х е 1
К о о з, того самаго, который сопровождалъ своего короля въ Бендеры
и оттуда совершилъ свою смѣлую поѣздку на Сѣверъ въ качествѣ курьера.
Другого каролина изобразилъ Францёнъ въ стихотвореніи Л е п
— 264 —
2 а гп 1 е кпекіеп» (Старый воинъ). Вообще съ этого вре-
мени апоѳеозъ Карла XII проходитъ красной нитью чрезъ шведскую
литературу и достигаетъ высшей точки въ наши дни у Гейденстама.
У Тегнера это почитаніе Наполеона и Карла XII объясняетъ и то
преувеличенное значеніе, которое онъ приписываетъ личности въ исторіи.
Несмотря на свой демократизмъ и пламенную ненависть къ тираніи,
онъ никогда не могъ освоиться съ парламентарнымъ либерализмомъ.
Очутившись въ качествѣ епископа въ риксдагѣ, Тегнеръ никакъ не
могъ мириться съ «гидрой» оппозиціи. Какъ раньше мы отмѣчали свое-
образную констелляцію у Тегнера, совмѣщавшую романтическія вѣя-
нія съ ярымъ протестантизмомъ, такъ теперь приходится удивляться
его реакціонному демократизму. Переходныя эпохи всегда способны
породить уродливыя формы политико-соціальныхъ убѣжденій.
Первое твореніе, которое возбудило всеобщее вниманіе и вызвало
представленіе о Тегнерѣ, какъ о національномъ пѣвцѣ шведскаго народа,
была его «Военная пѣснь народному ополченію
въ Сконе 1809 г.» (Кгі^зэап^еп іо г сі е ѣ зкапзка
ІапсИѵагпеі). Написана она была въ то время, когда южнымъ
провинціямъ Швеціи угрожала опасность отъ Даніи. Финляндія была
только что потеряна, неужели Швеція потеряетъ еще свои плодород-
нѣйшія области? Этотъ вопросъ былъ у всѣхъ на умѣ. Тогда появилась
«Военная пѣснь» Тегнера. Звуки ея казались такими могучими и востор-
женными, что подавленное настроеніе разсѣялось и согбенныя души
выпрямились. Въ 1811 году Тегнеръ вторично заставилъ биться сердца
патріотовъ. Находясь въ имѣніи своего тестя, горнозаводчика Мирмана,
Тегнеръ, будучи тогда уже профессоромъ, вмѣстѣ съ тремя родствен-
никами—двумя офицерами и однимъ канцелярскимъ чиновникомъ—
рѣшили испытать трудъ крестьянина, перевозящаго чугунъ отъ завода
въ городъ. Въ два часа утра пришлось встать, запрячь лошадь и отпра-
виться въ путь-дорогу чрезъ лѣса Смоланда. Чтобы не отягчать и безъ
того тяжелую клажу, приходилось итти пѣшкомъ рядомъ съ повозкой.
А до города было 40 верстъ. Вечеромъ они достигли своей цѣли, соб-
ственноручно выгрузили чугунъ и нагрузили повозки хлѣбомъ. На
обратномъ пути пошелъ дождь, провіантъ изсякъ и усталость достигала
послѣднихъ предѣловъ. Но «баре» во что бы то ни стало хотѣли доказать,
что они годятся въ крестьяне, и довели свой опытъ до конца.—Что же
думалъ Тегнеръ, когда онъ двое сутокъ подъ рядъ, облеченный въ грубую
куртку, не спавши, промокшій до костей, мѣрно шагалъ въ ногу съ ло-
шадью? Не о тяжести ли крестьянской доли? о невзгодахъ и подвигахъ
трудовой жизни? но также о святости труда и важности мира, обезпечи-
вающаго его плоды? Да, Тегнеръ на этой своеобразной экскурсіи про-
никся великими мыслями о народѣ и землѣ, выраженными имъ въ
патріотической одѣ «Свеа». Но онъ не только, какъ Кёрнеръ въ
нѣмецкомъ народѣ, разжигалъ воинственный духъ; Тегнеръ постоянно
указывалъ на значеніе войны, какъ средства къ цѣли—къ мирному
культурному развитію. Финляндію можно и нужно завоевать, но въ
Е. Тегнеръ (Езаіаз Те^пёг).
1НІ
— 265 —
предѣлахъ Швеціи!—вотъ гуманный выводъ Тегнера изъ идеи ре-
ванша. И «Военная пѣснь»..., равно какъ «Свеа» кончаются прори-
цаніемъ мира и счастливаго труда.
Еще другой разъ Тегнеръ имѣлъ возможность выступить толковаге-
лемъ лучшихъ чаяній своего народа, когда Норвегія по Нильскому дого-
вору была присоединена къ Швеціи. Опять Тегнеръ воздержался отъ вся-
каго опрометчиваго шовинизма. «Не слѣдуетъ напоминать благородному
народу,—говорилъ онъ,—что онъ былъ завоеванъ или проданъ». Поэтому
его стихотвореніе «Ы о г е» (Норвегія, 1814 г.) носитъ вполнѣ
примирительный характеръ и немало содѣйствовало успокоенію стра-
стей, поднятыхъ насильственнымъ разрѣшеніемъ этого вопроса. Чтобы
оцѣнить сдержанность и тактичность Тегнера, нужно помнить, сколь
глубоко уязвлено было національное самолюбіе шведовъ предыдущими
пораженіями.
Гдѣ же было мѣсто національному пѣвцу Швеціи въ то время? Вѣдь
не среди академиковъ, отошедшихъ отъ жизни и ставшихъ какъ бы
анахронизмомъ? И также не среди фосфористовъ, этихъ безпочвенныхъ
идеалистовъ? Разумѣется, только въ Готскомъ союзѣ, гдѣ Гейеръ ко-
валъ свой желѣзный стихъ и Лингъ декламировалъ потоки своихъ поэти-
ческихъ тирадъ. Но, присоединяясь къ «готамъ», Тегнеръ принесъ съ
собой кристаллическую ясность классика и воздушную грацію фосфо-
риста. Съ такими задатками приступилъ онъ къ древнескандинавскому
сюжету, почерпнутому изъ скандинавской саги XIV вѣка. Съ 1819—
1825 гг. возникаютъ отдѣльныя пѣсни «Ф р и ч ь о ф ъ-с а г и» (Р г і-
іЬіоіз з а § а), главнаго творенія Тегнера и, вообще, данной эпохи.
«Фричьофъ-сага» *) (см. Библіографію) состоитъ изъ ряда пѣсенъ,
весьма различныхъ по формѣ: тутъ представленъ и гекзаметръ и краткій
аллитерирующій стихъ эддической поэзіи, бѣлые и риѳмованные стихи,
безыскусственныя строфы, какъ, напримѣръ, четырехстрочная строфа пер-
вой пѣсни, и сложныя, какъ, напримѣръ, строфа, состоящая изъ трехъ
разнородныхъ частей, въ пѣснѣ «Фричьофъ на морѣ». Наконецъ, достойно
вниманія, какъ чисто эпическія партіи чередуются съ лирическими (на-
примѣръ, «Плачъ Ингеборгъ») и съ драматическими (напримѣръ, «Проща-
ніе»).—Эта многогранная форма была навѣяна поэзіей Эленшлегера,
которая, кромѣ того, способна была внушить Тегнеру вообще интересъ
къ древнескандинавскому сюжету. Раньше, чѣмъ Тегнеръ остановился
на Фричьофъ-сагѣ, Гейеръ спорилъ съ Леопольдомъ о пригодности
древнесѣверныхъ преданій для современнаго искусства. Вмѣстѣ* съ тѣмъ
неуклюжіе образцы Пинга какъ бы доказывали противоположное. Та-
кимъ образомъ, созданію Фричьофъ-саги предшествовали блестящій
примѣръ Эленшлегера, теоретическое одобреніе Гейера и отрицатель-
ный, компрометирующій національное дѣло результатъ Линга.
Но было бы ошибочно слишкомъ преувеличивать эти внѣшнія об-
♦) У насъ принято написаніе Ф р и т і о ф ъ, но фонетически правильнѣе
писать, именно. Фричьофъ, согласно произношенію на шведскомъ языкѣ.
Исторія западной литературы. 17
— 266 —
стоятельства, которыя объясняютъ, почему Тегнеръ выбралъ именно
древнескандинавскій сюжетъ, а не другой, напримѣръ, сказочный,
но отнюдь не отвѣчаютъ на вопросъ, почему Тегнеръ вообще чувство-
валъ влеченіе создать крупное поэтическое твореніе. Это—тайна поэта,
для котораго жить и творить одно и то же. Если бы Тегнеръ руковод-
ствовался исключительно примѣромъ Эленшлегера и теоріей Гейера,
онъ довольствовался бы вѣрной стихотворной парафразой исландской
саги, сглаживая и смягчая лишь отдѣльныя шероховатости. Теперь же
импульсъ исходилъ изъ нѣдръ души самого поэта. Поэтому онъ и не
ограничился парафразой. Древнесѣверное преданіе для него даже не
главное. «Всякая поэзія,—писалъ Тегнеръ,—должна быть современной
въ томъ смыслѣ, какъ цвѣты современны веснѣ; она должна переда-
вать красоту вообще, моделлируя ее по современнымъ образцамъ; она
должна быть свѣжерастущимъ плодомъ, а не маринованнымъ».
Главное отступленіе поэмы Тегнера отъ саги заключается не въ анти-
кварныхъ подробностяхъ, которыя разработаны достаточно тщательно
(ср., напримѣръ, «опись имущества», какъ Тегнеръ называлъ въ шутку
третью пѣснь), и не въ измѣненіи дѣйствія—такія вольности дозволяютъ
себѣ лучшіе поэты даже по отношенію къ исторической правдѣ,—но ко-
ренное различіе поэмы и саги кроется въ образѣ Фричьофа, здѣсь и
тамъ. Фричьофъ саги традиціонный типъ викинга, сложившійся въ про-
заическомъ эпосѣ сѣвера XIII—XIV вв., Фричьофъ поэмы—шведскій
юноша первой четверти XIX вѣка, говоря проще, самъ Тегнеръ.
Фричьофъ и Ингеборгъ воспитывались вмѣстѣ и полюбили другъ
друга съ дѣтства. Она—дочь конунга, онъ—сынъ простого бонда, свобод-
наго земледѣльца. Идиллія нарушается со смерти отцовъ. Фричьофъ про-
ситъ руки Ингеборгъ, но ея братья, Гальфданъ и Гельге, высокомѣрно
отказываютъ ему. Но влюбленные встрѣчаются въ священной рощѣ Баль-
дера. Тщетно Фричьофъ умоляетъ Ингеборгъ бѣжать. Въ виду ея отказа,
Фричьофъ одинъ уѣзжаетъ, чтобы затребовать дань отъ заморскаго князя.
Возвратившись, онъ узнаетъ, что Ингеборгъ замужемъ за старымъ ко-
нунгомъ Рингомъ, и въ первомъ гнѣвѣ поджигаетъ храмъ Бальдера.
Потомъ онъ становится свирѣпымъ, бездомнымъ викингомъ. Въ одинъ
прекрасный день онъ приходитъ ко двору Ринга. Одна Ингеборгъ
узнаетъ его. Но вскорѣ и Рингъ догадывается, кто его гость. Убѣдив-
шись въ благородствѣ Фричьофа, Рингъ, по древнескандинавскому
обычаю, умираетъ отъ собственной руки. Фричьофъ же вновь отстраи-
ваетъ храмъ Бальдера и, примирившись съ братьями, протягиваетъ
надъ алтаремъ бога руку—«подругѣ дѣтства и души возлюбленной».
Характеръ Фричьофа у Тегнера построенъ на чередованіи жажды
жизни и подвиговъ съ меланхоліей, доходящей до мрачнаго самоотрече-
нія. Въ первыхъ пѣсняхъ мы знакомимся съ молодецкой отвагой героя,
потомъ всплываютъ черныя силы его души и борятся съ жизнерадостнымъ
настроеніемъ; наконецъ, достигается какое-то условное примиреніе:
надъ лѣтнимъ ландшафтомъ нависаютъ осеннія тѣни. Любопытно, что
послѣднія пѣсни («Фричьофъ на отцовскомъ холмѣ» и «Примиреніе»)
— 267 —
придуманы Тегнеромъ съ начала до конца: сага такого исхода не знала.
Эта двойственность въ настроеніи Фричьофа столь же глубоко инди-
видуальна, сколь характерна для тогдашняго поколѣнія. Распадъ швед-
скаго величія, угасаніе старой династіи, отказъ отъ вѣковыхъ традицій
бросали тѣнь на тотъ пылъ, съ которымъ принялись за внутреннее пере-
устройство. Фричьофъ какъ бы олицетвореніе шведскаго народа, воз-
мечтавшагося и увидѣвшаго свои мечты разбитыми, униженнаго, лишен-
наго отцовскаго наслѣдства, готовящагося оставить родную землю
и примирившагося съ судьбой, находящаго въ этой судьбѣ все же от-
звукъ своихъ юныхъ грезъ, успокоившагося на мысли, что «мстящіе
боги меня покарали». И въ то же время Тегнеръ боролся съ недугомъ,
преслѣдовавшимъ его съ дѣтства. Между тѣмъ, какъ всѣ его ближніе
отмѣчаютъ неизмѣнную его веселость, доходящую до игривости, Тегнеръ
уже въ 1826 году пишетъ: «Гармонія моей души разбита; если трещина
не срастется сама собой, то я тщетно буду заклеивать ее, смотря по
обстоятельствамъ, то мизантропіей, то дружбой, то поэзіей».
«Фричьофъ-сага», кромѣ настроенія времени и личнаго разстройства,
отражаетъ и политическій идеалъ Тегнера: герой его, будучи неродови-
таго происхожденія, добивается руки королевской дочери и требуетъ
полнаго признанія своихъ заслугъ. Ахиллесъ, Зигфридъ, Фингалъ
и Сидъ всѣ выдвигаются уже своимъ рожденіемъ, какъ и подобаетъ
героямъ дружиннаго эпоса, у Фричьофа единственный слабый пунктъ—
его отецъ былъ рядовымъ викингомъ. Опять эта демократичность со-
отвѣтствовала и духу времени и настроенію самого поэта, сына сель-
скаго священника, съ 11 лѣтъ служившаго писцомъ у мѣстнаго фохта,
учившагося подъ руководствомъ старшаго брата, который самъ былъ
только гувернеромъ у заводчика Мирмана, и, въ концѣ концовъ, сдѣлав-
шагося профессоромъ университета и женившагося на дочери назван-
наго заводовладѣльца. Во внѣшней судьбѣ Тегнеръ былъ счастливѣе
своего Фричьофа.
Стиль Тегнера прежде всего поражаетъ насъ своей ясностью. Полу-
тѣни у него отсутствуютъ. День и солнечный блескъ озаряетъ его ланд-
шафты. Описывая внутренніе покои, Тегнеръ особенно отмѣчаетъ то,
что блеститъ. «Костеръ Бальдера»—одно изъ наиболѣе эффектныхъ описа-
ній всей поэмы. При этомъ предпочтеніи яркихъ красокъ насъ не можетъ
удивлять постоянно наблюдаемая у Тегнера игра цвѣтовъ. Къ блеску
серебра и золота то и дѣло присоединяется комбинація синяго съ бѣлымъ,
или краснаго съ синимъ, или трехъ какихъ-нибудь цвѣтовъ, но всегда
чистыхъ, а не смѣшанныхъ, всегда сочныхъ, а не тусклыхъ или разжи-
женныхъ. Но едва читатель успѣлъ разобраться въ этомъ фейерверкѣ,
какъ ему приходится продѣлать не менѣе трудную работу съ орнамен-
тикой поэмы. Дѣло въ томъ, что Тегнеръ на рѣдкость пластичный поэтъ;
всякая мысль, всякое настроеніе у него моментально облекается въ реаль-
ный образъ. Но онъ не даетъ себѣ покоя насладиться этимъ образомъ,
использовавъ его до конца. Для той же мысли у него быстро зарождается
другое выраженіе, заимствованное совершенно изъ другой области.
17*
— 268 —
Такъ одна картинная метафора смѣняется другой, часто мѣшая и уни-
чтожая другъ друга. Глазу не на чемъ отдохнуть. Каждое сравненіе
само по себѣ красиво, пластично, но вмѣстѣ получается иногда безсвязное
попури разныхъ мелодій, калейдоскопъ, вертящійся съ головокружи-
тельной быстротой. Зато тамъ, гдѣ онъ описываетъ быстро двигающееся
дѣйствіе, Тегнеръ неподражаемъ: пѣсни «Фричьофъ на морѣ» и «Заповѣдь
викинга» положительно физически передаютъ качаніе корабля, ревъ
вѣтра и плескъ воды; другая пѣснь «Поѣздка по льду» удивительно
отчетливо вычеканиваетъ каждое слово, каждый трескъ льда, стукъ
лошадиныхъ копытъ и звонъ отъ коньковъ, рѣжущихъ ледъ.
Такъ «Фричьофъ-сага» предстала передъ читателемъ блестящей,
играющей всѣми цвѣтами радуги, пластично-красивой. Фричьофъ ка-
зался прототипомъ шведскаго народа и сдѣлался идеаломъ шведскихъ
юношей, Ингеборгъ—прообразомъ шведской дѣвицы. Вмѣстѣ съ тѣмъ
Тегнеръ открылъ шведской музѣ доступъ въ великосвѣтскій салонъ
европейскихъ литературъ.
Когда еще не былъ законченъ разсмотрѣнный шедевръТегнера, автсръ
уже задумалъ и другія болѣе мелкія поэмы: «Аксель», о которомъ была
рѣчь, «С е г сі а», оставшаяся фрагментомъ, и «Н а іі ѵ а г сі а Ь а г п е п»
(Первое причастіе, 1820 г.), идиллію въ гекзаметрахъ, описы-
вающую обрядъ конфирмаціи въ деревенской церкви. Любопытно здѣсь
изображеніе Тегнеромъ гастора въ его собственномъ свободомыслящемъ
духѣ. Сюжетъ же для «Аксель» и «Герды» схожій съ главнымъ мотивомъ
въ «Фричьофъ-сагѣ»: отреченіе отъ любви юности. Поскольку это упор-
ное возвращеніе къ такому мотиву свидѣтельствуетъ о какомъ-нибудь
личномъ переживаніи, до сихъ поръ установить не удалось. 1825 годъ—
назначеніе его епископомъ—прерываетъ поэтическое творчество Тегнера
въ томъ смыслѣ, что отнынѣ у него нѣтъ досуга для широкихъ поэти-
ческихъ замысловъ. Весь его талантъ расходится по мелочамъ и по
офиціознымъ поэтическимъ выступленіямъ, среди которыхъ нахо-
димъ блестящіе перлы Тегнеровской поэзіи въ родѣ привѣтствія «По
случаю 50-лѣтія со дня основанія академіи». Въ 1840 году сказались пер-
выя вспышки наступившаго умопомѣшательства, отъ котораго Тегнеру
не суждено было излѣчиться.
Къ появленію «Фричьофъ-саги» литературные споры замолкли и всѣ
объединились въ восторженномъ поклоненіи генію Тегнера. Въ сущности
тогда уже не было ни фосфористовъ, ни академистовъ, ни готовъ, но былъ
единый шведскій Парнасъ, на вершинѣ котораго возсѣдалъ Тегнеръ. Во-
кругъ него группировались старшее и младшее поколѣнія шведскихъ по-
этовъ. Изъ старшихъ выпавалась сѣдая голова слѣпого Тирезія—Лео-
польда. Изъ сверстниковъ ближе всего къ Тегнеру стоялъ Аттербумъ. Но
и среди младшихъ собратьевъ многіе достойны болѣе близкаго знакомства.
Вотъ, Стагнеліусъ (1793—1823) — нелюдимый канцелярскій
чиновникъ, то витающій въ ураническихъ высотахъ натуръ-филосо-
фіи Шеллинга, то ищущій забвенія жизненной прозы въ чувственныхъ
излишествахъ, и кончившій свои томленія въ умопомраченіи. Свое
— 269 —
пессимистически-пантеистическое міросозерцаніе Стагнеліусъ выразилъ въ
лирическихъ стихотвореніяхъ, собранныхъ подъ заглавіемъ «С а р о н-
с к і я лиліи» (Ь і 1 ] о г і 5 а г о п). Изъ эпическихъ его творе-
ній для насъ интересенъ его эпосъ «Владиміръ Великій»*)
1817 года, гдѣ, по романтическому рецепту, воспѣвается любовь Владиміра
къ принцессѣ Аннѣ и принятіе имъ въ этой связи христіанства. Явле-
нія святыхъ и намеки на 1812 годъ дополняютъ романтическій характеръ
этого эпоса. Въ другой разъ Стагнеліусъ выбралъ сюжетъ изъ русской
жизни, когда онъ вздумалъ описать судьбу дѣвицы, которую отецъ
убѣдилъ постричься въ монахини. «М а р і я» осталась, однако, фраг-
ментомъ. Кромѣ того, Стагнеліусъ также писалъ драмы, начавъ въ по-
дражаніе Эленшлегеру. съ древнескандинавскихъ миѳологическихъ и
героическихъ сюжетовъ («5 і § и г б Еіп 2», «V і з Ь и г», «3 ѵ е
(і е г») и перешедши впослѣдствіи къ болѣе характернымъ для него
темамъ въ «М а г I у г е г п а» (М у ч е н и к и) и «В а с с Ь а п 1 е г п а»
(Вакханки), гдѣ опять одухотворенное самозабвеніе сплетается
съ оргіастической разнузданностью. Музыкальный его стихъ, шекспи-
ровская картинность, красота его мыслей увлекали не только современ-
никовъ.
Далѣе, Никандеръ (Ыісапсіег, 1799—1839) высту-
пилъ на поэтическое поприще съ интересной и по замыслу и по вы-
полненію трагедіей «Н и п е з ѵ а г сі е Ь> (Мечъ съ рунами),
гдѣ герой, взявшійся защитить язычество, самъ же измѣняетъ вѣрѣ
отцовъ, и гдѣ монахъ Реге^гіпиз играетъ ту же роль, какъ епи-
скопъ Ы і с 1 а з у Ибсена въ «Претендентахъ на корону». Среди болѣе
мелкихъ поэмъ Никанд ра «К и п о г» (Руны) въ тонъ народной бал-
лады попадаетъ «Егік V а з а з типа», посвященная несчастному
«королю безъ короны» Эрику XIV; изъ болѣе крупныхъ «Смерть
Тассо» (Т а з з о з сі 6 сі) отличается своимъ выдержаннымъ поэти-
ческимъ настроеніемъ. «Король Э н ц і о» (К о п и п § Е п 2 і о)
не всегда удачное подражаніе Фричьофъ-сагѣ, «Левъ въ пу-
стынѣ» (Ь е ] о п е 1 і бкпе п)—обычная дань романтика памяти
Наполеона. Путешествіе въ Италію было наиболѣе счастливымъ време-
немъ его жизни, и вплоть до своей смерти Никанд ръ продолжалъ пере-
рабатывать собранные тогда впечатлѣнія и мотивы. Такъ возникъ сбор-
никъ «Н е з р е г і сі е г» и его путевыя замѣтки «Міппеп і г а п
Зосіегп» (Воспоминанія съ юга). Никандеръ создалъ
и прекрасныя лирическія стихотворенія, напримѣръ, «Лунная ночь
въ Альбано», «Моя жизнь, какъ волна»...
Товарищъ и другъ Никандера Шёбергъ (5 ] б Ь е г 1794—
1828), обнародовавшій свои стихотворенія подъ псевдонимомъ V і-
ѣ а 1 і з, явился съ одной стороны какъ бы олицетвореніемъ роман-
тической ироніи, пародируя «Руны» Никандера, высмѣивая Линга
въ юмористическомъ описаніи «Сѣверныхъ боговъ» (И о г-
♦) Русскій переводъ В л. Головина 1888 г.
— 270 —
(1 еп 5 8 и (і а г), обращаясь въ своихъ «Пѣсняхъ къ лунѣ»
(3 а п § е г п а I і 1 1 т а п е п), предаваясь «Комическимъ
фантазіямъ» (К о т і з к а іапіазіег), но съ другой сто-
роны тяжелыя обстоятельства его жизни—семейныя неурядицы роди-
телей, нищета и безысходное увлеченіе—выработали въ немъ душу-
недотрогу, выливавшуюся порой въ мрачно элегическихъ ритмахъ.
Эта черная меланхолія заставляетъ его желать смерти, чтобы слиться
съ міровымъ духомъ и извѣдать то высшее бытіе, въ которое погружа-
лись мечты романтиковъ-мистиковъ.
Такимъ образомъ кипѣла литературная жизнь, и огонь поэтиче-
скаго восторга переходилъ изъ рукъ въ руки. Но въ больницѣ, въ Шлез-
вигѣ. пребывалъ Тегнеръ и высчитывалъ, какой процентъ содержимости
золота приходится на шведскихъ поэтовъ: у Францёна онъ нашелъ
90%, у себя самого не болѣе 75. Въ 1841 году у него наступило временное
просвѣтленіе, и тогда онъ написалъ вторую идиллію «К г о п Ь г и б е п»
(Невѣста въ вѣнцѣ), по духу родственную съ «Первымъ
причастіемъ». Опять въ лицѣ епископа изображенъ представитель церкви
въ симпатичномъ ему духѣ. Но послѣ этого послѣдняго проблеска ве-
чернее солнце окончательно погрузилось въ густыя облака. Умеръ Тег-
неръ въ 1846 году.
БИБЛІОГРАФІЯ.
Русскій переводъ поэмы Тегнера исполненъ Я. Гротомъ, «Фричьофъ, сканди-
навскій богатырь». Поэма 1841. (3-е изданіе 1898 г. съ приложеніемъ перевода
первоначальной саги). Ср. А. Чудинова. Произведенія народнаго творчества
древнихъ скандинавовъ; Шведскіе поэгы (въ Сборникѣ классическихъ иностран-
ныхъ произведеній, въ переводѣ русскихъ писателей). Георгъ Брандесъ. Собраніе
сочиненій, переводъ съ датскаго; изданіе «Просвѣщенія», 1908 —1910 гг., т. II.—
ѴѴагЬип;, Піизігегасі Зѵепзк ЬіКегаІигѣізіогіа II Т. 1897 г. Ѵейеі, Зѵепзк
КотапГік. 1894 г. Вгапдез, Езаіаз Те^пег. 1878 г. Еічіпіаіі, Егік СизіаГ
СеЦег. 1897 г. Егйшап, Езаіаз Те&пег. 1896 г.
П сі <1еЪ о 1 т, мѣстопребываніе Гейера въ 1804 г.
Вилла Ееггі&пі, близъ Неаполя, въ которой Леопарди напи-
салъ свои «Сіпезіга».
ГЛАВА XII.
ИТАЛЬЯНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА. ДЖАКОМО ЛЕОПАРДИ.
(1798—1837).
И. И. Гливенко.
Во главѣ умственной и литературной жизни западной Европы
съ половины XVIII вѣка и въ особенности на рубежѣ XIX столѣтія
стояли, какъ уже было указано, три страны—Англія, Франція и Герма-
нія, которымъ принадлежитъ починъ и руководящее вліяніе на литератур-
ное развитіе другихъ странъ. Италія и Испанія оставались въ сторонѣ,
переживъ эпоху умственной гегемоніи, которая поочередно выпадала
на ихъ долю въ XVI и XVII вѣкахъ; французское вліяніе преобладало
въ Италіи въ XVIII вѣкѣ, и ему подчинился даже самый крупный поэтъ
второй половины этого вѣка, Витторіо Альфьери (1749—1803), и
въ своихъ теоретическихъ разсужденіяхъ о литературѣ, и въ трагедіяхъ,
по типу французской классической трагедіи (см. о немъ И. И. Гливенко,
Витторіо Альфьери, жизнь и произведенія. Т. I. 1912 г.). Неблагопріят-
ныя политическія обстоятельства въ эпоху Наполеоновскихъ войнъ,
какъ извѣстно, привели Италію къ полному раздробленію и униженію;
поочередно добыча то Франціи, то Австріи, Италія въ первыя два десяти-
— 272 —
лѣтія XIX вѣка представляла изъ себя, по презрительному выраже-
нію Меттерниха, лишь «географическое обозначеніе». Литературная
жизнь въ ней не окончательно замерла, но неизбѣжно подчинилась пла-
чевному состоянію тяжелаго политическаго момента. Изъ писателей
XVIII вѣка, захватившихъ начало XIX столѣтія, выдѣляются только два
имени: Винченцо Монти (1754—1826) и Уго Фосколо (1778—
1827), даровитые псэты, которые скорѣе принадлежатъ, по усвоеннымъ ими
пріемамъ классическаго творчества, къ отходящей литературной эпохѣ,
чѣмъ могутъ быть поставлены во главѣ новой эволюціи литературы.
Трагедіи Монти («Аристодемъ», «Галеотто Манфреди», «Кай Гракхъ»)
и Фосколо («Тіесте», «Аяксъ») еще цѣликомъ зиждятся на классической
псэтикѣ. и только романъ Уго Фосколо «Послѣднія письма Якопо Ор-
тиса» (1799 г.; русскій перев. Чуйко въ «Библіот. европ. писателей»,
СПБ. 1883 г.) отражаетъ настроеніе той «міровой скорби», которая, по
почину гётевскаго «Вертера», представляется столь характерной чер-
той международной литературы въ Европѣ на зарѣ XIX столѣтія.
Скорбное настроеніе героя романа Фосколо, пламеннаго патріота, пи-
талось не только мотивами обще-пессимистическаго міросозерцанія,
но непосредственно было вдохновлено тяжелыми условіями политиче-
ской жизни въ Италіи (авторъ, подвергшись неоднократнымъ преслѣ-
дованіямъ на родинѣ, гдѣ запрещены были къ постановкѣ и его драмы,
послѣдніе годы жизни провелъ въ Англіи, гдѣ и скончался.)Пессимизмъ,
такъ сказать, органически охватилъ въ данную пору всю умственную
жизнь Италіи, и каковы бы ни были въ частности причины или непосред-
ственный поводъ пессимистическаго міросозерцанія у того или другого
итальянскаго писателя первой четверти XIX столѣтія, оно естественно
вязалось съ настроеніемъ подавленности итальянскихъ патріотовъ.
Тогда-то выдвинулся поэтъ, одинъ изъ величайшихъ поэтовъ-лириковъ
не только Италіи, но и въ міровой литературѣ, пѣвецъ любви и скорби,
Джакомо Леопарди, классикъ по формѣ, романтикъ по настроені ю,
наиболѣе яркій представитель итальянской литературы эпохи разгрома
итальянской народности. Онъ родствененъ по духу многимъ выдаю-
щимся писателямъ и мыслителямъ Западной Европы, такъ что не пред-
ставляется исключительно выразителемъ мѣстныхъ, ограниченныхъ
пространствомъ и временемъ интересовъ (параллель съ Гейнесм. у Маса-
рини—Зіисіі бі Ііііегаіига е сі’агѣе, съ другими поэтами-скорбниками
см. у Стороженко, «Поэзія міровой скорби» (Изъ области литературы,
1902 г.); сравненіе съ философіей Шопенгауэра у Де-Санктиса въ «Ні-
ѵізіа Сопіетрогап'а», годъ IX, т. XV. Ср. Юрія Веселовскаго, литера-
турные очерки, статья о Леопарди, гдѣ приводится и цитата изъ письма
Леопарди къ Луи-де Синнеру отъ 1832 года, письма, въ которомъ авторъ
возмущается тѣми, кто въ его философскихъ взглядахъ усматривалъ
лишь слѣдствіе личныхъ страданій поэта и его стѣсненныхъ обстоя-
тельствъ, а не плодъ размышленій въ связи съ его общимъ міросозер-
цаніемъ). И ближайшая причина пессимизма Леопарди дѣйствительно
стояла въ связи съ общимъ угнетеннымъ состояніемъ Италіи въ на-
В. Альфьери (ѴіКогіо АІПѳгі).
— 273 —
чалѣ XIX вѣка. Вспоминая ея былую славу, ея былыхъ героевъ,
мыслителей, художниковъ, поэтовъ, Леопарди, въ стихотвореніи, по-
священномъ Анджело Маи, открывшему рукопись Цицерона — «О ре-
спубликѣ», съ грустью восклицалъ:
...Что жъ осталось намъ
Теперь, когда всѣ листья облетѣли?
Намъ стала ясной міра нищета;
Все, кромѣ горя, въ мірѣ—суета ♦).
29 іюня 1798 года, въ мѣстечкѣ Реканати, въ папской области,
между Анконой и Мачератой, у графа Мональдо и графини Аделаиды
Леопарди родился перве-
нецъ Джакомо. Условія,
въ которыхъ протекало
дѣтство Джакомо, каза-
лось, нарочно сложились
такъ, чтобы способствовать
раннему умственному раз-
витію необычайно одарен-
наго ребенка за счетъ
физическаго здоровья и
жизнерадостности. Отецъ,
графъ Мональдо, человѣкъ
образованный, увлекавшій-
ся исторіей и археологіей,
упрямый католикъ и убѣж-
денный врагъ всякихъ нов-
шествъ, особенно если они
грозили монархическому
принципу, и въ семейной
жизни придерживался на-
чалъ абсолютизма, требуя
отъ дѣтей неуклоннаго по-
виновенія родительской
власти, которая заранѣе
опредѣляла ихъ будущ-
ность: Джакомо предназ-
началась духовная карьера,
и потому занятія наука-
ми особенно поощрялись.
Домъ, въ которомъ жила семья Лео-
У наслѣдовавъ ОТЪ отца парди (въ Реканати).
стремленіе къ научной ра-
ботѣ, мальчикъ скоро впиталъ въ себя всѣ знанія, которыя могли со-
*) Переводъ Тхоржевскаго, стр. 27.
— 274 —
сбшить ему приставленные къ нему,-по обычаю времени, два священ-
ника, и уже съ двѣнадцати лѣтъ сталъ продолжать самостоятельно свое
образованіе. Богатая библіотека, составленная отцомъ, была къ его услу-
гамъ, и онъ безпрепятственно могъ удовлетворять своей жаждѣ знаній,
поглощая французскія, латинскія и греческія книги и выучившись даже
еврейскому языку. Вмѣстѣ съ чтеніемъ Леопарди переводилъ съ латин-
скаго и греческаго, дѣлалъ филологическіе и критическіе комментаріи,
писалъ собственныя произведенія: въ 1812 г. онъ представилъ своему
отцу трагедію «Помпей въ Египтѣ», въ 1814—статью «О народныхъ за-
блужденіяхъ древнихъ», вещь, поразительная для его возраста, въ кото-
рой, противопоставляя истинной религіи суевѣрія древнихъ, онъ пре-
возноситъ католицизмъ. Въ пятнадцать лѣтъ онъ пишетъ «И с т о р і ю
астрономіи», а шестнадцати приготовляетъ греко-латинское из-
даніе «Ж изнеописанія Плотина» Порфирія. Въ сверхче-
ловѣческой научной работѣ проходитъ семь лѣтъ, дающихъ въ резуль-
татѣ цѣлый рядъ произведеній, поражающихъ изумительно ранней
умственной зрѣлостью, колоссальной эрудиціей и классическими увле-
ченіями. Онъ работаетъ надъ изученіемъ твореній отцовъ церкви, ри-
торовъ II вѣка, переводитъ «Б а т р а х о м і о м а х і ю», идилліи Мос-
х а, «О д и с с е ю», и т. д. Въ 1817 въ журналѣ «Зреііаііоге ііаііапо е
зігапіегс» появляется «Гимнъ Нептуну», будто бы переведенный
съ найденной греческой рукописи, при чемъ приводятся и греческія ци-
таты изъ мнимаго подлинника, двѣ греческія оды: «Къ Лунѣ» и
«Къ Амуру», будто бы также найденныя и, по мнѣнію Леопарди,
принадлежащія Анакреону. Поддѣлка была столь безупречна, что даже
ученые филологи того времени не усумнились въ подлинности приводи-
мыхъ текстовъ.
Рядомъ съ филологическими изысканіями идетъ и самостоятельное
поэтическое творчество. Какъ было сказано выше, уже тринадцати лѣтъ
Леопарди написалъ трагедію «Помпей въ Е г и п т ѣ», за которой
шли нѣсколько произведеній, не внесенныхъ поэтомъ въ собраніе его
сочиненій, затѣмъ написанная въ 1816 году терцинами пѣснь «П р и-
ближеніе Смерти» (Арргеззатепіэ беііа тогіе), двѣ элегіи,
навѣянныхъ любовью, знаменитыя патріотическія канцоны «Къ Ита-
ліи» и на «П а м я т н и к ъ Данте во Ф л о р е н ц і и», въ 1818 г.
Въ послѣдующіе годы былъ написанъ цѣлый рядъ стихотвореній, среди
которыхъ нѣсколько Идиллій, принадлежащихъ къ лучшимъ
твореніямъ Леопарди.
Такая чрезмѣрно напряженная умственная дѣятельность губи-
тельно отозвалась на физическомъ развитіи молодого поэта. Онъ самъ
сознавалъ, что эти семь лѣтъ безумной работы «въ томъ возрастѣ, когда
нужно было дать тѣлу крѣпнуть и развиваться», въ конецъ надорвали
его. А между тѣмъ, окружающія условія были таковы, что эти занятія
были единственнымъ средствомъ, съ помощью котораго можно было
хоть нѣсколько забыться и уйти отъ окружающей пошлости и не такъ
чувствовать весь гнетъ одиночества. Письма Леопарди, относящіяся
— 275 —
къ этому времени, переполнены жалобами на тоску и одиночество, на
отсутствіе кого бы то ни было, съ кѣмъ можно было бы промолвить слово.
Отецъ, по-своему любившій Джакомо, весьма одобрительно относился
къ его занятіямъ, не желая замѣчать, что они губятъ его; мать была
слишкомъ занята заботами о поправленіи пошатнувшагося состоянія
и была лишена той материнской нѣжности, которая скрашиваетъ жизнь
дѣтей. Такимъ образомъ, въ семьѣ Джакомо былъ одинокъ, такъ какъ
и родившіеся послѣ него братъ и сестра, съ которыми онъ былъ очень
друженъ, не могли дать ему того, что онъ искалъ. Реканати было глу-
хое мѣстечко, въ которомъ «самое слово литература было совершенно
неизвѣстно. Имена Парини, Альфьери, Монти, Тассо, Аріосто, не го-
воря уже о другихъ, являются пустыми звуками, значеніе которыхъ
нужно разъяснять», пишетъ Леопарди. Удушливая атмосфера заста-
вляетъ уходить въ книги, неудовлетворенныя стремленія поселяютъ въ
душѣ мучительное неудовольство, пошатнувшееся здоровье кончается
психическимъ угнетеніемъ, тоска приводитъ къ мысли о самоубійствѣ.
Чувствуя въ себѣ силы генія, Леопарди рвется изъ этой тѣсной клѣтки,
надѣясь, что общеніе съ людьми, которые могутъ понять его, оживитъ
его; онъ мечтаетъ бросить проклятое Реканати, но отецъ и мать не даютъ
ему средствъ даже для того, чтобы совершить поѣздку въ Римъ, кото-
рый сквозь призму его классическихъ увлеченій кажется ему столь
прекраснымъ.
Вмѣстѣ съ жаждой свободы, Леопарди жаждетъ любви и славы.
Вѣчное одиночество, повышенная чувствительность, впечатлительная
мечтательность обостряли чувство пустоты сердца, искавшаго привя-
занности. Но лишь мелькнулъ передъ нимъ образъ двоюродной сестры,
Гертруды Касси, прогостившей нѣсколько дней въ его семьѣ, онъ зажегъ
его сердце безотвѣтной любовью, вылившейся въ двухъ элегіяхъ, и ис-
чезъ, какъ видѣніе, сдѣлавъ окружающую пустоту еще чувствительнѣе.
Рано стали волновать Леопарди и мечты о славѣ. Уже въ упомянутомъ
выше стихотвореніи «А р р г е з за т е п і о сі е 1 1 а т о г і е» любовь
къ славѣ борется въ немъ съ религіей, а въ 1817 г. онъ совершенно
опредѣленно высказывается въ письмѣ къ Джордани: «Принадлежать
толпѣ я не хочу; посредственность приводить меня въ ужасъ. Я хотѣлъ
бы подняться высоко и геніальными трудами достичь безсмертнаго ве-
личія»... Но всѣ мечты, какъ о камень, разбиваются о невозможность
вырваться изъ Реканати, о полное непониманіе окружающихъ.
Нетрудно угадать, къ чему должны были привести юношу физи-
ческія и нравственныя мученія. Его письма полны отчаянія, его поэзія
постепенно становится все болѣе яркимъ выраженіемъ безнадежнаго
пессимизма. Въ 20 лѣтъ онъ чувствуетъ себя безконечно несчастнымъ,
его отчаяніе доходитъ до крайнихъ предѣловъ, когда онъ даже «не ви-
дитъ различія между смертью и той жизнью, которую ведетъ», и когда
у него не хватаетъ силъ чего-либо желать. Къ довершенію несчастья,
надорванное здоровье лишаетъ его даже возможности работать, и, та-
кимъ образомъ, онъ теряетъ единственное средство, отвлекавшее его
— 276 —
отъ мучительныхъ мыслей. А насколько эти мысли были мучительны,
мы читаемъ въ одномъ изъ его писемъ, гдѣ онъ говоритъ, что отсутствіе
здоровья и мысли дѣлаютъ его несчастнымъ. «Думы причиняютъ мнѣ
настоящія мученія,» пишетъ онъ, признаваясь, что это губитъ его, и
боясь, что терзаніе мысли убьетъ его.
Усиленная работа мысли неизбѣжно должна была привести его
къ выработкѣ опредѣленнаго міросозерцанія, вылившагося въ безра-
достное и отрицательное отношеніе къ дѣйствительности. Литератур-
ныя и личныя вліянія способствовали еще болѣе укрѣпленію этого от-
рицательнаго отношенія. Постоянное общеніе черезъ классическихъ
•писателей съ древнимъ міромъ, казавшимся столь идеальнымъ на раз-
стояніи вѣковъ, чтеніе французскихъ философовъ XVIII в., среди ко-
торыхъ Вольтеръ занималъ одно изъ видныхъ мѣстъ, дружба и вліяніе
писателя Джордани, этого типичнаго ІіЬге репзеиг’а,—все это, вмѣстѣ
взятсе, привело къ полному крушенію идеаловъ, царившихъ въ семьѣ
Леопарди и составлявшихъ символы вѣры его отца и, при другихъ усло-
віяхъ, могшихъ стать идеалами сына, который въ своемъ «Опытѣ
о народныхъ заблужденіяхъ древнихъ» въ мисти-
ческомъ восторгѣ преклоняется передъ католицизмомъ, а въ напи-
санной въ 16 лѣтъ «О га 2 і о п е рег Іа ІіЬегагіопе б е 1
Р і с е п о» предлагаетъ отказаться отъ утопій свободы и объединенія
Италіи и покориться законному правительству. Но тяжелыя личныя
страданія, разбившія надежды на возможность счастья, выразились
въ потерѣ вѣры и глубоко пессимистическомъ признаніи собственной
слабости и ничтожества, а объективирующая работа мысли, анали-
зирующая современную родную дѣйствительность, расширила этотъ
пессимизмъ за предѣлы субъективной личности и окрасила мрачнымъ
цвѣтомъ и положеніе современной Италіи, казавшейся ему столь же
слабой и ничтожной, какъ и онъ самъ. Сознаніе сиротливаго одиночества,
тоскливой грусти, несбывшихся мечтаній,—вотъ тѣ грустные мотивы,
которыми звучитъ лирика Леопарди этого времени. Особенно вырази-
тельны въ этомъ отношеніи Идилліи. При совершенствѣ формы,
богатствѣ и рельефности образовъ, онѣ трогаютъ непосредственностью
искренняго чувства и глубиной захватывающаго настроенія. «Печально
я живу, печально и умру, увы, я скоро», уныло говоритъ поэтъ, чужой
странникъ на жизненномъ пиру, сердце котораго «холодною рукой
несчастье сжало и обратило въ ледъ въ расцвѣтѣ лѣтъ». Измученная
душа сторонится веселья и ищетъ покоя, онъ уходитъ въ уединеніе,
на берегъ озера, осѣненный молчаливыми растеніями: ни листъ не шелох-
нетъ, ни травка; не зарябитъ волна, не проскрипитъ кузнечикъ... ни
звука, ни движенья... покоемъ глубочайшимъ берега объяты... И ему
кажется, что тѣло его лежитъ освобожденное отъ жизни, не волнуемое
никакимъ чувствомъ, и его покой сливается съ окружающей мертвой
тишиной (стих. «Одинокая жизн ь»). Покинутый всѣми, даже
въ природѣ онъ не можетъ найти утѣшенія, потому что и она отвращаетъ
свой взоръ отъ несчастнаго: «О природа, восклицаетъ онъ, и ты прези-
Д. Леопарди (Сіасото Ьеорагсіі).
— 277 —
раешь горе и страданье и служишь царицѣ-счастью!» И только смерть
даетъ успокоеніе страдальцу, такъ какъ «нѣтъ у несчастныхъ ни на землѣ,
ни въ небѣ другого друга, кромѣ желѣза». Человѣкъ осужденъ заранѣе
на страданіе и смерть. «Все—тайна, кромѣ страданія. Презрѣнный
родъ, мы родились для слезъ... Быстро промчится радостный день, а
за нимъ приходятъ болѣзни и старость, и надвигается тѣнь леденящей
смерти» (Послѣдняя пѣснь Саф о).—Въ этой поэзіи нѣтъ
даже протеста, нѣтъ и намека на возможность борьбы, слышны
только унылые стоны придавленнаго тяжестью и жалкаго въ своей без-
помощности слабаго существа. И таковъ не онъ одинъ, таковы и другіе,
такова вся Италія: обезоруженная, съ обнаженнымъ челомъ и съ обна-
женной грудью, покрытая ранами и залитая кровью, скованная цѣпями
по рукамъ и ногамъ, съ распущенными волосами—сидитъ покинутая,
безутѣшная, когда-то прекраснѣйшая женщина, и плачетъ, скрывши
лицо въ колѣни. Вотъ образъ современной Италіи! Никто не на-
помнитъ ей о былой ея мощи и славѣ, никто не станетъ на ея
защиту, потому что сыны ея въ чужихъ краяхъ борются и умираютъ
не за свою родину. Ей остаются только слезы: «Плачь, моя Италія,
тебѣ есть о чемъ плакать!» безпомощно восклицаетъ поэтъ, готовый
пожертвовать собой для своей родины, потерявъ надежду на то, что
пѣснь его зажжетъ сердца его соотечественниковъ. Напрасно онъ на-
поминаетъ имъ побѣдоносныхъ героевъ Греціи! Это напоминаніе зву-
читъ безсильной риторикой, и въ немъ чувствуется безнадежность
отчаявшагося человѣка, который самъ не вѣритъ въ то, что гово-
ритъ. Въ этихъ обращеніяхъ къ героямъ прошлаго, въ совѣтахъ
черпать мужество въ примѣрахъ великихъ людей, въ наивныхъ при-
глашеніяхъ ученаго культивировать науки и искусства слышенъ не
ободряющій призывъ къ борьбѣ, а укоръ настоящему, слабость и
безсиліе котораго еще болѣе оттѣняется сравненіемъ съ прошед-
шимъ. Но въ этихъ стихотвореніяхъ (Къ Италіи, На памят-
никъ Данте, Анджело Маи) есть хоть слабая надежда на
возможность борьбы и побѣды. Скоро и эта надежда угаснетъ, и поэтъ
придетъ къ печальному выводу о ненужности и безполезности борьбы.
Устами умирающаго Брута (стих. «Брутъ младшій») онъ при-
знаетъ всю безцѣльность самоотверженія, добродѣтели, стремленія къ
славѣ, которыя должны пасть передъ грубой силой. Кратковременный
порывъ патріотизма и вѣры въ силы Италіи быстро проходитъ, и Лео-
парди и здѣсь приходитъ къ полному отрицанію и къ убѣжденію въ люд-
скомъ ничтожествѣ.
Таковы мотивы поэзіи Леопарди въ первый періодъ его дѣятель-
ности, «когда въ его умѣ опредѣлилась философская концепція міра,
обреченнаго на неизбѣжное страданіе: счастье можетъ быть лишь ми-
нутнымъ эффектомъ иллюзій, впрочемъ, благодѣтельныхъ, которыя
скрываютъ отъ людей ужасную истину; по мѣрѣ исчезновенія иллюзій,
открывается та міровая истина, что все есть ничто» (Н а и ѵ е 11 е).
— 278 —
2.
Въ ноябрѣ 1822 года Леопарди, наконецъ, удалось вырваться изъ
Реканати и отправиться въ Римъ, куда отпустилъ его отецъ въ надеждѣ,
что Джакомо съ помощью родственниковъ и друзей устроитъ свою
карьеру, вступивъ для этого въ ряды духовенства. Но мечты сына рас-
ходились съ надеждами отца. Леопарди прежде всего влекло въ Римъ
желаніе видѣть людей, которыхъ онъ не находилъ въ Реканати, и. мо-
жетъ быть, добиться собственными знаніями и дарованіями независи-
маго положенія, которое дало бы ему возможность отдаться наукѣ и
поэзіи. Но скоро его постигло разочарованіе. Римляне, которыхъ онъ
нашелъ пустыми, поверхностными, пошлыми, совсѣмъ не соотвѣтство-
вали представленію о нихъ, которое создало его воображеніе. Не на-
шелъ среди нихъ онъ и серьезныхъ ученыхъ, такъ какъ вся римская
ученссть сводилась къ увлеченію археологіей: философія, поэзія, фи-
лологія не пользовались симпатіями, а въ литературѣ, по рѣзкому от-
зыву Леопарди, царила гнусность и мерзость. Не оправдались и расчеты
на полученіе какого-нибудь мѣста, и Леопарди снова пришлось возвра-
титься въ Реканати, гдѣ онъ провелъ два томительныхъ года, «утративъ
всѣ надежды» и «стараясь постичь искусство жить безъ страданія».
Въ 1825 г. жизнь его временно измѣнилась къ лучшему: онъ получилъ
предложеніе отъ миланскаго издателя Стелла редактировать изданіе
сочиненій Цицерона. Это предложеніе дало ему возможность поселиться
въ Миланѣ, откуда онъ вскорѣ переѣхалъ въ Болонью, гдѣ прожилъ
около полутора, сравнительно, счастливыхъ, лѣтъ. Жизнь въ Болоньѣ,
среди близкихъ по духу людей и ученыхъ занятій, получила особую при-
влекательность еще и потому, что тамъ онъ сблизился съ графинею
Карньяни-Мальвецци, дружба съ которой, по словамъ самого Леопарди,
составила замѣчательную эпоху въ его жизни, такъ какъ «вывела его
изъ того заблужденія, что жизнь совсѣмъ не даетъ радостей». Но, къ
несчастью, этотъ краткій романъ закончился горькимъ разочарованіемъ,
такъ какъ, повидимому, ученая графиня скоро охладѣла къ поэту.
Въ половинѣ 1827 года Леопарди пріѣхалъ во Флоренцію, гдѣ свелъ
знакомство съ Мандзони, Джино Каппони, Джусти, Никколини и др.
Эти «тосканскіе друзья», радушно принявшіе поэта въ свой кружокъ,
облегчали до нѣкоторой степени жизнь Леопарди, здоровье котораго
становилось все хуже, а болѣзнь глазъ лишала его возможности рабо-
тать и вынуждала проводить время въ темной комнатѣ. Это угнетающе
дѣйствовало на его настроеніе, и только пребываніе въ Пизѣ съ ея мяг-
кимъ климатомъ, гдѣ онъ провелъ нѣсколько мѣсяцевъ, улучшило его
здоровье и вызвало кратковременный подъемъ духа, который вновь
смѣнился мрачнымъ отчаяніемъ, когда Леопарди, въ силу матеріаль-
ныхъ условій, пришлось вновь возвратиться въ ненавистное Реканати
и провести тамъ около трехъ мучительныхъ лѣтъ.
Каковы были душевныя настроенія поэта за этотъ періодъ, ясно
видно изъ его переписки. «Я усталъ отъ жизни», «у меня нѣтъ иной цѣли
— 279 —
и иныхъ надеждъ, кромѣ смерти», пишетъ онъ изъ Флоренціи въ 1827 г.
«Я не могу ни читать, ни думать...». «Для радостей и надеждъ я умеръ,
живу лишь для страданій и съ нетерпѣніемъ жду успокоенія въ могилѣ»,
читаемъ въ другомъ письмѣ, изъ Реканати. «У меня нѣтъ силъ жало-
ваться: размѣры моего страданія не позволяютъ мнѣ жаловаться; я
потерялъ все, превратился въ какой-то обрубокъ, который, однако, чув-
ствуетъ и страдаетъ», пишетъ онъ въ 1830 г. «Духомъ я спокоенъ, и не
благодаря филсссфіи, а потому, что мнѣ и нечего терять и не на что на-
дѣяться». Приведенныя выдержки показываютъ, до какой степени пол-
нѣйшаго индифферентизма довели несчастнаго поэта физическія стра-
данія. Сквозь призму этихъ страданій онъ смотритъ на окружающую
дѣйствительность, которая кажется ему отвратительной, человѣческая
дѣятельность—безцѣльной, человѣкъ—ничтожествомъ. Такъ, не го-
воря уже о Реканати, которое онъ называетъ не иначе, какъ тюрьмой,
ссылкой, тартаромъ, ему не нравится и Флоренція: «Эти переулки,
именуемые улицами, меня давятъ; грязь повсюду меня убиваетъ; а здѣш-
нія глупыя, невѣжественныя и чопорныя дамы приводятъ меня въ бѣ-
шенство», отзывается онъ о Флоренціи. И онъ понимаетъ, что и всякое
другее мѣсто будетъ ему также противно, такъ какъ его освѣщеніе за-
виситъ отъ его здоровья. Потому, напримѣръ, ему и Пиза кажется во
всѣхъ отношеніяхъ лучше Флоренціи, что тамъ онъ чувствуетъ себя
физически лучше. Личныя страданія настолько невыносимы, что ими
вполнѣ оправдывается эгоистическая проповѣдь личнаго счастья, безъ
котораго, по его мнѣнію, невозможно и счастье общественное; отсюда
и болѣе или менѣе равнодушное и скептическое отношеніе къ либерально-
патріотической дѣятельности его тосканскихъ друзей; отсюда же и
пессимистическая увѣренность въ томъ, что каждый индивидуумъ, а,
слѣдовательно, и всѣ люди,самой природой обречены на страданіе въ
силу своего несовершенства; отсюда и убѣжденіе въ томъ, что достиже-
ніе счастья невозможно, ибо «въ какомъ бы ни былъ человѣкъ положе-
ніи, оно всегда будетъ болѣе или менѣе сквернымъ, и никогда никакое
положеніе не можетъ быть хорошимъ». Для человѣка, извѣрившагося
во всякую возможность счастья въ настоящемъ и будущемъ, остается
искать успокоенія въ иллюзіяхъ, въ грезахъ фантазіи, въ поэзіи: «такъ
какъ отдѣльные люди обречены на несчастія самой природой, а совсѣмъ
не людьми или случайностями, то изученіе прекраснаго, аффекты, фан-
тазія и иллюзіи мнѣ представляются единственнымъ противовѣсомъ
неизбѣжной бѣдственности». И вполнѣ понятнымъ становится то раз-
драженіе, которое вызывали въ Леопарди его флорентійскіе друзья,
для которыхъ вопросы политическіе и общественные были важнѣе ли-
тературныхъ: «Гордое презрѣніе, съ которымъ они относятся къ лите-
ратурѣ и къ изящному», пишетъ онъ Джордани, «меня раздражаетъ:
въ моей головѣ не укладывается, чтобы высшее человѣческое знаніе
сводилось къ политикѣ и статистикѣ. Если философски взвѣсить, сколь
ничтожную пользу принесли для усовершенствованія государствъ и
поднятія уровня общественнаго блага всѣ попытки въ этомъ направле-
— 280 —
ніи со временъ Соломона и понынѣ, то пристрастіе къ цифрамъ и всѣ
политическія и законодательныя мечтанія могутъ показаться только
смѣшными». Не въ политикѣ и наукѣ, а только въ поэзіи можно найти
хоть какое-нибудь утѣшеніе: «То, что утѣшаетъ, смѣю думать, полезнѣе
всѣхъ полезностей; а потому и литература оказывается поистинѣ пло-
дотворнѣе всей этой суши, всѣхъ наукъ, которыя, если бы и достигли
намѣченной цѣли, во всякомъ случаѣ, не много прибавили бы для истин-
наго счастія человѣчества», читаемъ мы въ томъ же письмѣ.
Литературное творчество этого періода является вѣрнымъ отраже-
ніемъ настроеній и душевныхъ мукъ поэта. Къ этому времени прежде
всего относится группа небольшихъ прозаическихъ произведеній, со-
бранныхъ подъ общимъ заглавіемъ «О р е г е і I е т о г а 1 і», написан-
ныхъ большею частію въ діалогической формѣ. По отзыву Мандзони,
въ итальянской прозѣ ничего не написано лучше этихъ «О р е г е I і е»
въ отношеніи стиля. Необыкновенная пластичность, рельефность, плав-
ность и гармонія языка дѣлаютъ нѣкоторыя изъ этихъ произведеній
настоящими стихотвореніями въ прозѣ, а иронія, сарказмъ и юморъ,
чередующіеся съ поэтическими картинками, чеканной діалектикой и
и изящнымъ краснорѣчіемъ придаютъ имъ неутомляющее разнообразіе.
Что касается идейнаго содержанія «О р е г е 11 е», то и здѣсь передъ
нами, прежде всего, разочарованный и скорбно-озлобленный человѣкъ,
для котораго все служитъ лишнимъ поводомъ къ выраженію своихъ без-
надежно отрицательныхъ взглядовъ. Для выраженія своихъ мыслей
онъ пользуется формой діалога, выводя на сцену и заставляя говорить
миѳологическія и историческія личности, отвлеченныя идеи, наконецъ,
олицетворенные предметы. «Страшно то спокойствіе и та холодная иро- .
нія», говоритъ одинъ итальянскій критикъ, «съ которыми авторъ ощу-
пываетъ и бередитъ одну за другой раны рода человѣческаго, болѣзни
физическія и моральныя, иллюзіи, легкомысліе, глупость,—душа вся-
кую надежду, разрушая всякую дѣйствительность, и постоянно под-
стрекая къ самоубійству, хотя и никогда не совѣтуя его». Къ этому же
времени относятся и «М ы с л и» Леопарди, также произаическіе от-
рывки, содержащіе тонкія и глубокія наблюденія надъ человѣческой
природой.
Мрачнымъ тономъ проникнуты и стихотворенія этого періода, за
исключеніемъ одного—«] 1 Н і з о г § і т е п Іо» (Возрожденіе)—на-
писаннаго въ Пизѣ, когда онъ почувствовалъ временное облегченіе отъ
постоянныхъ страданій. Это стихотвореніе поражаетъ читателя столь
несвойственнымъ нашему поэту жизнерадостнымъ настроеніемъ, кото-
рое прекрасно передается даже самимъ размѣромъ стиха, какимъ-то
торопливымъ и какъ бы задыхающимся отъ охватившаго поэта радост-
наго изумленія отъ того, что душа его, казавшаяся мертвой, возроди-
лась къ новой жизни. Но радость эта была быстротечна и скоро смѣни-
лась прежней тоской и разочарованіемъ. Въ слѣдующихъ стихотво-
реніяхъ «Къ Сильвіи» и «Воспоминанія» опять раздаются
тоскливыя ноты разбитыхъ надеждъ. Въ первомъ изъ нихъ поэтъ вспо-
С^у>'м' ОС Ос. <Ь
с сгто, ѵіГ» ел*''С/Ріл . иі
по. 1ЛИ ^К^НІЛИ>С4 ЯѵЪ.И^гІ'ПО ,
Л Ѵ0>
іа(і- «' 9- п^1 ^а СоИ1^П/а.
'9С« с^міпі, ^о я^іл
лі&і сЖг. с^и иѵ> ак(іа
С' ./еп
МС.
пи.
^а$а а іЛпаіи^
&А(і- ^Уаіѵі пАН о
ѴиІІАИ» и** сАл. ^14ЛГ)^
Л- АП іи О ^ЛІгі/а (4л, АѴУі4^9. ^)»К.
Іі. с&і. $е4бом аи^<о*'й-
тл и
то гіл
(Дф Іа
ДО//Н0ЛС. (Жіг /а
/ /
Д ОТМЛЫ' #244'^*’- С0/6.
аѵаио
пеп
д ^ИА 'Р^ГПи'А П9П
тМота ^санг, А ^зелли /ид, т
Ж. со; а
Начало письма Леопарди иъ Д>к. Мельхіорри
(факсимиле).
„ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ".
Изд. т-ва ,,МІРЪ“.
— 281
минаетъ сбою трогательную любовь къ граціозной Сильвіи. Радостная
идиллія весенней любви, во время душистаго мая, когда онъ съ непо-
нятнымъ чувствомъ, «невыразимымъ на смертномъ языкѣ», упивался
звуками ея пѣсни, когда сладкія мысли и чудныя надежды волновали
ихъ сердца,—была безпощадно оборвана смертью любимаго существа.
«О, природа!» восклицаетъ онъ съ горечью: «зачѣмъ не даешь ты того,
что обѣщаешь? Зачѣмъ ты такъ обманываешь своихъ дѣтей?» Но таковъ
удѣлъ рода человѣческаго, надежды котораго всегда разбиваются въ
прахъ безпощаднымъ рокомъ. Стихотвореніе «Воспоминані я»—
это печальная элегія, похоронная пѣснь надъ несбывшимися надеждами.
По силѣ захватывающаго чувства, глубинѣ настроенія, поразительной
даже для Леопарди художественности формы это стихотвореніе пред-
ставляетъ собой изумительный лирическій сЬеГ сГоеиѵге, производящій
впечатлѣніе музыкальной пьесы. Грустная мелодія воспоминаній о
мечтахъ дѣтства чередуется съ рѣзкими аккордами негодованія на на-
стоящее, жалобными стонами надъ безполезно уходящей юностью, глу-
химъ отчаяніемъ отъ сознанія, что все въ жизни есть только призракъ:
и слава, и честь, и наслажденія, и что отъ всѣхъ надеждъ остается только
смерть. Конецъ стихотворенія посвященъ обращенію къ Нэринѣ, когда-то,
въ дни юности, бывшей предметомъ его любви. Но, увы! какъ сновидѣнье,
была кратка ея жизнь, и оставила въ сердцѣ поэта лишь горькое воспо-
минанье) *).
Но если жизнь человѣческая есть одно страданье, то зачѣмъ же
сна дана человѣку? И что такое жизнь? На эти вопросы отвѣчаетъ слѣ-
дующее стихотвореніе, «Сапіо п о і і и г по б і и п разіоге
сі е 1 ГА з і а», въ которомъ поэтъ старается разрѣшить мучительный
вопросъ о цѣлесообразности человѣческой жизни. «Сѣдой, больной
старикъ, полуодѣтый и босой, съ тяжелымъ грузомъ на плечахъ, стре-
мительно бѣжитъ черезъ горы и долины, по острымъ камнямъ и глубо-
кимъ пескамъ, и въ вѣтеръ, и въ бурю, и въ жаръ, и въ морозъ, бѣжитъ,
задыхаясь, переходя черезъ потоки и болота; падаетъ, встаетъ, и все
ускоряетъ свой бѣгъ, безъ отдыха и покоя, изорванный, окровавленный:
для того, чтобы прійти къ страшной, бездонной пропасти и, свергнув-
шись въ нее, забыть все». Такова жизнь человѣка! И поэтъ съ мучитель-
ной тоской обращается къ лунѣ, чтобы сна объяснила ему, что такое
земная жизнь, наши страданія и смерть; можетъ быть, она понимаетъ
причину вещей, и утра, и вечера, и безконечнаго молчаливаго теченія
времени; можетъ быть, она знаетъ, кому улыбается весна, кому прино-
ситъ пользу лѣтній зной и зимній холодъ съ его льдами? Но луна не
даетъ отвѣта, а онъ знаетъ только одно, что для него жизнь есть зло.
И стихотвореніе оканчивается безнадежнымъ стономъ: «Злосчастенъ
день рожденья тому, кто въ міръ родится». И если рожденье есть не-
счастье, то смерть есть блаженство. Этой мыслью оканчивается пре-
лестное стихотвореніе «Ь а р и і е і е бороіа іетрезіа» («По-
*) Очевидно, Сильвія и Нэрина—одно лицо.
Исторія западной литературы.
18
— 282 —
кой послѣ бури»), гдѣ поэтъ, нарисовавъ изумительную по яркости
картину того радостнаго оживленія, которое охватываетъ людей послѣ
только что пронесшейся грозы, обращается къ природѣ со словами
упрека въ томъ, что она слишкомъ щедрой рукой разсыпаетъ людямъ
страданья, а радости являются лишь, какъ необыкновенное чудо, и за-
канчиваетъ слѣдующими словами: «О родъ человѣческій, блаженъ ты,
если смерть исцѣлитъ тебя отъ всякаго страданія».
Только изрѣдка отчаяніе покидаетъ поэта и смѣняется тихой грустью,
которсй дышитъ послѣднее стихотвореніе этого періода «II 5а Ьа Іо
<3 е 1 V і 1 1 а ё ё і 0>> («Суббота въ деревнѣ»), съ удивительнымъ реа-
лизмомъ и въ то же время съ какой-то трогательною грустной задушев-
ностью рисующее субботній вечеръ въ деревнѣ, гдѣ всѣ торопятся за-
кончить свои работы въ предвкушеніи радостнаго воскреснаго отдыха,
за которымъ опять потянутся тяжелые трудовые дни.
Такова лирика этого второго періода поэтической жизни Леопарди,
въ которсй его пессимизмъ принялъ еще болѣе законченное и опредѣ-
ленное направленіе.
3.
Положеніе Леопарди въ Реканати съ каждымъ днемъ ухудшалось.
Онъ вынужденъ былъ отказаться, вслѣдствіе слабости зрѣнія, отъ вся-
кой работы, и благодаря этому лишился своего, хотя и скуднаго, за-
работка у издателя Стелла. Его душевное состояніе дошло до полнаго
отчаянія. Въ письмѣ своемъ, которое потомъ составило посвященіе въ
его книгѣ стиховъ, онъ пишетъ своимъ тосканскимъ друзьямъ: «Да бу-
детъ посвящена вамъ, дорогіе друзья, эта книга, въ которой я пытался,
какъ то часто дѣлается, воплотить личныя страданія въ поэтическіе
образы, и которая—пишу это со слезами—будетъ послѣднимъ моимъ
вкладомъ въ литературу. Когда-то я надѣялся, что милыя моему сердцу
занятія будутъ и въ старости поддерживать во мнѣ бодрость, и что, утра-
чивая даже всѣ иныя радости и блага юности, я все же въ почерпнутомъ
знаніи имѣю сокровище, которое не сможетъ у меня отнять никакая
власть, никакая неудача. Но и это единственное пріобрѣтенное мною
сокровище умалилось на половину, когда, 20 лѣтъ отъ роду, я ослабѣлъ
зрѣніемъ и разстроилъ свой организмъ; правда, недуги не лишили меня
жизни, но и не оставили мнѣ надежды скоро умереть, а теперь, когда
мнѣ всего 28 лѣтъ, я совсѣмъ утрачиваю возможность заниматься и,
боюсь,—навсегда. Вы знаете, что я не могъ перечитать даже этихъ стра-
ницъ и для просмотра ихъ принужденъ былъ искать помощи чужихъ
глазъ и рукъ. Я не имѣю даже силъ оплакивать свое положеніе, да и
самое сознаніе великости моего несчастія не допускаетъ жалобъ. Я по-
терялъ все и превратился въ какой-то обрубокъ, который, однако, чув-
ствуетъ и страдаетъ».
Флорентійскіе друзья почувствовали весь ужасъ положенія поэта
и нашли возможность помочь ему прежде всего выбраться изъ Реканати.
Они устроили ему небольшую пенсію, которая была предложена ему
— 283 —
«отъ неизвѣстнаго почитателя», и благодаря этому онъ могъ поселиться
во Флоренціи. Первое время Леопарди чувствовалъ себя довольно хо-
рошо, вращаясь среди своихъ литературныхъ друзей и посѣщая, бла-
годаря своему происхожденію и славѣ поэта, аристократическія семьи.
Но, на его несчастье, онъ встрѣтился съ одной дамой, имя которой до
сихъ поръ остается точно невыясненнымъ, и безумно влюбился въ нее.
Повидимому, эта страсть не нашла отвѣта, и, разбитый въ своихъ на-
деждахъ, поэтъ внезапно бросилъ Флоренцію и уѣхалъ въ Римъ. Но
черезъ нѣсколько мѣся-
цевъ, когда душевная
буря утихла, онъ снова
возвратился во Флорен-
цію. Но жить тамъ по-
стоянно онъ не могъ, такъ
какъ литературные его
заработки были ничтожны,
пенсія друзей прекрати-
лась, а отецъ и мать
упорно отказывали ему
въ матеріальной под-
держкѣ. Только послѣ
усиленныхъ просьбъ ему
удалось добиться отъ нихъ
небольшой субсидіи въ 12
скуди въ мѣсяцъ, но су-
ществовать на нихъ боль-
ному Леопарди было не-
возможно. Изъ этого уни-
зительнаго и мучитель-
наго положенія нищаго
аристократа вывелъ Лео-
парди нѣкій Антоніо
Раньери, богатый и обра-
зованный неаполитанецъ,
подружившійся съ на-
шимъ поэтомъ и угово-
рившій его принять его
дружескую помощь и, не
Домъ, въ которымъ умеръ Леопарди
(въ Неаполѣ).
заботясь о средствахъ, отправиться на югъ, такъ какъ пребываніе на
сѣверѣ было вредно для все болѣе чахнувшаго Леопарди. Онъ при-
нялъ предложеніе Раньери и осенью 1833 года пріѣхалъ вмѣстѣ
съ нимъ въ Неаполь, въ окрестностяхъ котораго и прошли послѣдніе
годы его жизни. Раньери и его сестра проявили самую трогательную
заботливость по отношенію къ Леопарди, перевозя его постоянно съ
мѣста на мѣсто, исполняя съ самой нѣжной предупредительностью
всѣ его желанія, ухаживая за нимъ, какъ за больнымъ ребенкомъ. Бла-
18*
— 284 —
годаря заботливому уходу, Леопарди прожилъ, такимъ образомъ, еще
около 4 лѣтъ. 14 іюня 1837 года, собираясь покинуть Портики изъ опа-
сенія холеры, Леопарди внезапно почувствовалъ себя дурно и скончался
отъ водянки сердца. Такъ прервалась эта многострадальная жизнь.
Въ лирикѣ этого періода, прежде всего, отразился тремя стихотво-
реніями трагическій эпизодъ флорентійской любви. Въ первомъ изъ
нихъ, «II Репзіего сіотіпапіе» («Господствующая мысль»}
псэтъ говоритъ о томъ, какъ вся его жизнь заполнилась съ того момента,
какъ имъ овладѣла одна «могучая и сладкая мысль; страшный, но ми-
лый даръ небесъ»; мысль, вытѣснившая изъ его ума всѣ другіе помыслы;
мысль, наполняющая его величайшей радостью, передъ которой все
земное кажется столь ничтожнымъ, мысль, благодаря которой онъ чув-
ствуетъ, что становится выше и лучше; мысль, которая умретъ въ немъ
лишь съ его смертью; это—мысль о той, ангельская красота которой
овладѣла всѣмъ его существомъ. Скоро, однако, жизнь поэта снова
опустѣла, и въ слѣдующемъ стихотвореніи, «А т о г е е М о г іе» (Л ю-
бовь и Смерть), измученный поэтъ призываетъ смерть, которая
представляется ему «прекраснѣйшей дѣвушкой, милой на видъ», сестрой
Любви, порожденной судьбой вмѣстѣ съ нею. Ничего нѣтъ въ мірѣ
прекраснѣе Любви и Смерти: первая является источникомъ высшаго
наслажденія, вторая уничтожаетъ всякое зло и страданіе. Смерть ему
кажется прекрасной и милосердой, и онъ съ мольбой взываетъ къ ней,
чтобы она навсегда закрыла его печальныя очи. Есть что-то невыразимо
трогательное въ этомъ соединеніи Любви и Смерти, и какое глубокое
страданіе долженъ былъ испытать человѣкъ, чтобы смерть казалась ему
столь прекрасной!—Это страданіе убило послѣднія силы, измучило
въ -конецъ; послѣднее очарованіе исчезло, жизнь опостылѣла, сердце
устало жить и жаждать покоя. «Теперь ты успокоишься на вѣкъ, мое
усталое сердце. Исчезъ послѣдній обманъ, который казался мнѣ вѣч-
нымъ. Погибъ. И я чувствую, что во мнѣ угасла не только надежда, но
и самое желаніе дорогихъ иллюзій. Покойся на вѣкъ; довольно ты би-
лось. Ничто не стоитъ твоего біенья, а земля не достойна вздоховъ.
Жизнь—одна горечь и тоска; а міръ — лишь грязь» (стихотвореніе
«А з ё зіе 55 о»).—Такъ безпощадная жизнь еще разъ заставила поэта
прійти къ тому же безотрадному выводу, что «единственный даръ, по-
лученный людьми отъ судьбы, есть смерть».
Это стихотвореніе можно считать послѣднимъ, гдѣ такъ сильно
звучатъ субъективныя ноты. Послѣдняя сердечная гроза совсѣмъ при-
гнула поэта, убила въ немъ окончательную надежду на возможность
личнаго счастья, но не смирила его, а, скорѣе, вызвала раздраженіе и
озлобленіе противъ міра. Разочарованіе, лишь изрѣдка переходящее
въ меланхолію (стих. «Тгашопіо беііа 1 и п а»), выливается
теперь въ формѣ ироніи и презрѣнія, и въ его стихотвореніяхъ начи-
наютъ звучать ноты раздраженія человѣка, который какъ будто хочетъ
отвести душу и отмстить за свои личныя неудачи, высмѣивая благород-
ные и гуманные порывы своихъ прежнихъ друзей, направленные ко
Д. Леопарди (Оіасото Ьеорагсіі).
(Г
Исторія западной литературы".
Изд. Т-ва .МІРЪ
— 285 —
благу угнетенной родины, и почти издѣваясь надъ ихъ неудачами. Поэ-
зія его принимаетъ сатирическій характеръ и дышитъ сарказмомъ.
Большое стихотвореніе «Ьа Сіпезіга о і 1 Гіоге <і е 1
а е зе г іо» («Дрокъ, или цвѣтокъ пустыни»), входящее въ эту группу
произведеній, составляетъ какъ бы переходъ отъ субъективной лирики
къ общественной сатирѣ. Сущность этого произведенія, богатаго фило-
софскими вставками, сводится къ слѣдующему. Разсматривая дрокъ,
этотъ единственный цвѣтокъ, оживляющій изсохшіе склоны Везувія,
псэтъ вспоминаетъ гибель столькихъ славныхъ городовъ и приходитъ
къ выводу о жалкихъ судьбахъ человѣчества, которое такъ превозно-
ситъ новая католическая философія. Человѣкъ вовсе не созданъ для
радостей и онъ вовсе не господинъ вселенной, какъ говорятъ философы,
льстящіе своему времени; а онъ рожденъ для того, чтобы страдать отъ
жестокой Природы, мачехи для людей, противъ которой они должны
были бы соединиться въ новомъ братствѣ; и это братство могло бы стать
основаніемъ новой истинной культуры, далеко отличной отъ той, ко-
торая основана на богословскихъ вѣрованіяхъ. Благодаря этому люди
могли бы бороться съ тѣми опасностями и бѣдствіями, которыя пріу-
готовляетъ имъ Природа, безразличная и равнодушная къ людскому
благу, всегда готовая, какъ Везувій, уничтожить и людей, и государства,
и даже развалины уже погибшей Помпеи. «Въ этой удивительной и
въ то же время страшной картинѣ, рисующей намъ развалившіяся гро-
мады на фонѣ свѣтлой и радостной обстановки, сказались въ могучемъ
синтезѣ лучшія стороны таланта поэта: возвышенность мысли, подни-
мающейся свободно отъ созерцанія своихъ собственныхъ несчастій
къ вопросамъ общаго порядка, холодный сарказмъ и тонкая поэзія;
послѣднее особенно бросается въ глаза въ пейзажѣ, когда поэтъ описы-
ваетъ или небольшой уголокт рироды, или же безконечныя пространства
моря и неба,—нѣжный дроі.п, неожиданный, очаровательный и поэти-
ческій символъ самого поэта: «онъ склонитъ покорно свою невинную
голову подъ грозными ударами судьбы, но не падетъ ницъ передъ сво-
имъ угнетателемъ, не станетъ умолять его трусливо о пощадѣ и не
подниметъ безумно къ звѣздамъ своего гордаго чела» (Овэттъ.)
Къ этому же времени относятся и два сатирическія произведенія
Леопарди, въ которыхъ вылилось его раздраженное и даже озлоблен-
ное отношеніе къ современнымъ политическимъ настроеніямъ предста-
вителей итальянскаго либеральнаго движенія. Къ числу ихъ принадле-
жали и бывшіе «тосканскіе друзья» поэта. Первое стихотвореніе «П а-
л и н о д і я» представляетъ собой злую карикатуру на этихъ дѣятелей,
которыхъ поэтъ рисуетъ намъ трусливыми, самоувѣренными и глупыми,
а надежды ихъ на соціальныя и политическія реформы ему кажутся
смѣшными. Другое стихотвореніе, озаглавленное «Рагаіірошепі
а 11а ВаігасЬотіошасЬіа» («Дополненія къ Войнѣ мышей
и лягушекъ») и составляющее какъ бы продолженіе къ его переводу
античной поэмы этого имени, есть небольшая поэма въ восьми пѣсняхъ.
Мыши, разбитыя раками, въ союзѣ съ лягушками, отступаютъ подъ на-
— 286 —
чальствомъ нѣкоего Рубатокки. Вынужденныя подчиниться законному
королю, избранному подъ давленіемъ лягушекъ, и, кромѣ того, уничто-
жить конституцію, они возмущаются, возобновляютъ войну, но опять
терпятъ пораженіе. Городъ ихъ занятъ лягушками и обращенъ въ пол-
ное рабство. Тогда мышь Блюдолизъ отправляется въ поиски за помощью,
сходитъ въ мышиный адъ, чтобы спросить умершихъ, можно ли на-
дѣяться на помощь иностранцевъ, и слышитъ въ отвѣтъ лишь громкій
смѣхъ. Наконецъ, она возвращается, перерядившись ракомъ, на родину,
чтобы услышать мнѣніе генерала по имени «Отвѣдчикъ», но отвѣтъ
послѣдняго до насъ не дошелъ. На этомъ разсказъ прекращается.
Это стихотвореніе представляетъ собой болѣе или менѣе рѣзкую
политическую сатиру на неаполитанскія событія 1815—21 годовъ. Раки—
это нѣмцы, Рубатокки—Мюратъ, мыши—неаполитанскіе либералы,
которыхъ неспособность и несбыточныя мечты осмѣиваетъ поэтъ. Такъ
и въ политикѣ Леопарди пришелъ къ отрицательнымъ выводамъ, оди-
наково глумясь какъ надъ ретроградами, тайъ и надъ либералами.
Сатира эта дышитъ какимъ-то непріятнымъ раздраженіемъ и злорад-
ствомъ, будто бы псэтъ хотѣлъ этой насмѣшкой отмстить за свои личныя
несчастія.
Разсмотрѣнныя нами произведенія Леопарди даютъ возможность
сдѣлать нѣкоторые выводы.
Муза Леопарди—муза глубокой скорби и горькаго разочарованія,
муза отрицанія и негодующаго пессимизма. Его поэзія,—прежде всего,
поэзія личныхъ страданій, надрывающая мелодія истерзавшейся души,
стонъ наболѣвшаго сердца, трагедія измученнаго Я. Именно это боль-
ное Я и опредѣлило, главнымъ образомъ, характеръ всей поэзіи Лео-
парди, придавъ ей столь субъективную окраску. Личныя страданія
были настолько велики, такъ жестоко напоминали о себѣ, что не только
заставляли несчастнаго псэта непрестанно думать о нихъ, но и были
причиной того, что вся окружающая дѣйствительность воспринима-
лась имъ сквозь мрачную призму этихъ страданій. Физическія и нрав-
ственныя* мученія невольно заставляли поэта сосредоточить всѣ по-
мыслы на собственномъ Я, передъ интересами котораго блѣднѣли и ка-
зались мелкими и ничтожными всякіе другіе интересы. Этимъ, прежде
всего, сбъясняется равнодушіе Леопарди къ современнымъ обществен-
нымъ вопросамъ, такъ жгуче захватившимъ тогда лучшихъ его совре-
менниковъ, и этимъ индивидуализмомъ оправдывается, какъ уже было
замѣчено выше, проповѣдь личнаго счастья и отрицаніе возможности
счастья общественнаго до тѣхъ поръ, пока не будетъ счастливъ каждый
индивидуумъ.
Но если личныя несчастья были непосредственной причиной, окра-
сившей въ глазахъ Леопарди современную дѣйствительность въ мрач-
ный цвѣтъ и приведшей его къ ея отрицанію, то были и другія обстоя-
тельства, которыя неизбѣжно способствовали тѣмъ же выводамъ. Впе-
чатлѣнія дѣтства, проведеннаго въ семьѣ со строго выдержанными и
— 287 —
неуклонно исповѣдуемыми легитимистскими взглядами отца, по на-
шему мнѣнію, гораздо глубже воздѣйствовали на выработку полити-
ческихъ взглядовъ Джакомо, чѣмъ это обыкновенно полагаютъ. Взгляды,
которые онъ высказалъ въ ранней юности въ своей. «Огагіопе рег
Іа ІіЬегагіопе сі е 1 Рісепо», повторились въ его полити-
ческихъ сатирахъ, когда онъ былъ зрѣлымъ человѣкомъ. Это доказы-
ваетъ ихъ устойчивость, и въ то же время невольно приводитъ къ за-
ключенію, что въ свободолюбивыхъ произведеніяхъ нашего поэта ска-
залась эгоистическая жажда личной свободы, а не мечты объ освобо-
жденіи угнетенной родины. «Онъ для себя хотѣлъ лишь воли», такъ
можно парафризировать слова Пушкина въ отношеніи къ Леопарди.
Увлеченіе классиками, удаленіе въ прошлое, стремленіе къ наукѣ,
искусству,—все это черты, характерныя для угнетенной аристократиче-
ской психики, давшей цѣлый рядъ писателей романтической складки,
подобно Альфьери, Шатобріану и отчасти Байрону. Съ другой стороны,
эти увлеченія, въ свою очередь, усиливали отвращеніе къ современной
дѣйствительности, которая казалась мелкой и ничтожной въ сравненіи
съ идеальнымъ прошлымъ, приводили къ отрицанію и безрадостному
міровоззрѣнію. Таковы ближайшіе поводы, давшіе опредѣленную окраску
произведеніямъ одного изъ величайшихъ поэтовъ молодой Италіи, въ
которомъ такъ удивительно сочетались вкусы классика съ настрое-
ніями романтика чистой воды.
Картинки изъ жизни
сотр'іеіе
Милана въ началѣ XIX вѣка. Изъ «Ореге
п Е і а 1 о 11 о тіІепезе^К. Порта.
— 288 —
БИБЛІОГРАФІЯ.
Русск. перев.: Леопарди, «Пѣсни и Отрывки», Полное собраніе стихо-
твореній, перев. Ив. Тхоржевскаго, Спб. 1908. Прежніе переводы: «Діалоги
и мысли», Н. Соколова, 1908; «Разговоры», СПБ. 1888 г.; «Стихотворенія»,
В. П о м я н а, Москва, 1893 г. Отдѣльные переводы Курочкина, Пле-
щеева, Вейнберга, Минаева и др. въ журналахъ «Отеч. Зап.», «Дѣло»,
«Бесѣда», «Вѣсти. Европы» 60-хъ и 70-хъ годовъ.—Первоначальное изд. Ка п іегі,
Рігепге, 1845, 2 ѵѵ.; «Ореге»; отдѣльно изд. «Ерізіоіагіо», Ргозрего V і а п і е О. Рі-
е г і 1 і, 8 ѵѵ. 1892; (Иизерре Си ?по и і—Ореге іпесіііе сіі О. ѣеорагді, 2 ѵѵ.:
Наііе, 1878—80. Ср. М а г с М о и п і е г, Ь’ИаІіе езі-еііе Іа Іегге дез тогіз? 1860.
Сиві. В г а п (1 е §. Сіас. ЬеорагсіГз ЬеЪеп ипсі Ѵ/егке, 1869. К І (1 е 1 1 а, Ипа зѵеп-
іига розіита <іі Сіас. Ьеорагсіі. Біибіо сіі сгіііса Ъіо^гаНса, Тогіпо, 1897. Юрій В е-
се.іов ск І іі, въ «Литерат. Очеркахъ», Москва, 1900 г. А р с с и ь евъ, въ
Журн. Минист. Народи. Просвѣщ., 1913 г. О в э тт ъ. Исторія итальянской ли-
тературы. Перев. Усовой. СПБ. 1908.
Эпоха романтизма.
(Окончаніе.)
Сэнъ-симонисты Анфантэнъ, Шевалье и Баро.
Набросокъ съ натуры М. Ейшталя.
ГЛАВА XIII.
УТОПИЧЕСКІЙ СОЦІАЛИЗМЪ XIX ВѢКА.
Г. В. Плеханова.
Западно-европейская художественная литература первой половины
XIX вѣка была, — какъ она бываетъ всегда и вездѣ, — выраженіемъ
общественной жизни. А такъ какъ въ общественной жизни того вре-
мени стали играть значительную роль явленія, совокупность которыхъ
вызвала въ общественной теоріи такъ называемый соціальный вопросъ,
то представляется умѣстнымъ предпослать обозрѣнію указанной лите-
ратуры краткую характеристику ученій соціалистовъ - утопистовъ.
Выходя за предѣлы исторіи литературы въ тѣсномъ смыслѣ этого
слова, такая характеристика поможетъ пониманію собственно литера-
турныхъ направленій. Но, по недостатку мѣста, я вынужденъ огра-
ничиться указаніемъ важнѣйшихъ оттѣнковъ утопическаго соціализма
XIX столѣтія и выясненіемъ главнѣйшихъ вліяній, опредѣлившихъ
собою ихъ развитіе.
Какъ это отмѣтилъ еще Энгельсъ въ своей полемикѣ съ Дюрин-
гомъ, соціализмъ XIX вѣка кажется на первый взглядъ лишь дальнѣй-
шимъ развитіемъ тѣхъ выводовъ, къ которымъ пришла просвѣтительная
философія XVIII вѣка. Для примѣра укажу на то, что соціалисти-
ческіе теоретики разсматриваемой эпохи очень охотно апеллируютъ
къ естественному праву, игравшему такую важную роль
въ разсужденіяхъ французскихъ просвѣтителей. Кромѣ того, не подле-
житъ ни малѣйшему сомнѣнію, что соціалисты цѣликомъ усвоили себѣ
- 292 —
то ученіе о человѣкѣ, котораго держались эти просвѣтители вообще,
а матеріалисты—Ламеттри, Гольбахъ, Дидро и Гельвецій во Франціи;
Гартлей и Пристлей въ Англіи—въ особенности. Такъ, еще Уилльямъ
Годвинъ (1756—1836) Исходилъ изъ того, выработаннаго матеріали-
стами, положенія, что добродѣтели и пороки каждаго человѣка опре-
дѣляются обстоятельствами, въ своей совокупности составляющими
исторію его жизни *). Отсюда Годвинъ умозаключалъ, что если при-
дать этой совокупности обстоятельствъ надлежащій характеръ, то по-
рокъ будетъ совершенно изгнанъ изъ міра. Послѣ этого ему оставалось
только рѣшить, какія же именно мѣры способны придать желательный
характеръ указанной совокупности обстоятельствъ. Онъ и разсматри-
ваетъ этотъ вопросъ въ своемъ главномъ сочиненіи: «Іпдиігу сопсег-
піп§ роШіса! ]из1ісеапсі ііз іпЛиепсе оп §епега1 ѵігіие апсі Ьаррепезз»
(Изслѣдованіе о политической справедливости и объ ея вліяніи на добро-
дѣтель и счастье общества), вышедшемъ въ 1793 году. Результаты,
полученные Годвиномъ, очень близки къ тому, что называется теперь
анархическимъ коммунизмомъ. Въ этомъ отношеніи съ нимъ сильно
расходятся многіе соціалисты XIX вѣка. Но всѣ они сходятся съ нимъ
въ томъ, что берутъ за точку исхода усвоенное имъ ученіе матеріалистовъ
объ образованіи человѣческаго характера.
Таково было самое главное изъ тѣхъ теоретическихъ вліяній,
подъ которыми складывалось соціалистическое ученіе XIX вѣка. Межд
практическими вліяніями самымъ рѣшительнымъ было вліяніе
той промышленной, революціи, которую пережила Англія въ концѣ
XVIII столѣтія, и того политическаго переворота, который называется
великой французской революціей, — особенно террористиче-
ской эпохи этого переворота. Какъ это вполнѣ понятно, вліяніе про-
мышленнаго переворота съ наибольшей силой сказалось въ Англіи,
а вліяніе великой революціи—во Франціи.
А. Англійскій утопическій соціализмъ.
I.
Я отвожу первое мѣсто Англіи именно потому, что она раньше
всѣхъ другихъ странъ пережила промышленный переворотъ, на долгое
время опредѣлившій собою послѣдующую внутреннюю исторію цивили-
зованныхъ обществъ. Этотъ переворотъ характеризуется быстрымъ
развитіемъ машиннаго производства, измѣнившаго производственныя
отношенія въ томъ смыслѣ, что независимые производители уступили
♦) Лесли Стифенъ находитъ, что, по своему умственному темпераменту, Год-
винъ болѣе, нежели какой-либо другой англійскій мыслитель, похожъ на француз-
скихъ теоретиковъ предреволюціонной эпохи 'Нізіогу о( Еп^ІізИ ТЪои^Ні іп іЬе
еі^МеепіН Сепіигу Ъу Ьезііе ЗіерЪеп. Зесопсі есіИіоп. Ьопсіоп 1881, Ѵоі II, р. 264). До-
пустимъ, что это такъ. Но теоретическая точка исхода у Годвина совершенно та же,
что, напримѣръ, у Роберта Оуэна, Фурье и другихъ выдающихся соціалистовъ
европейскаго материка.
— 293 —
мѣсто наемникамъ, трудящимся въ болѣе или менѣе крупныхъ пред-
пріятіяхъ подъ командой и въ пользу капиталистовъ. Такая перемѣна
производственныхъ отношеній принесла съ собою трудящемуся населе-
нію Англіи очень много тяжелыхъ и продолжительныхъ страданій.
Ея вредныя для него послѣдствія дополнены были такъ называемымъ
огораживаніемъ полей, сопровождавшимся замѣной мел-
кихъ фермъ—крупными. Читатель понимаетъ, что «огораживаніе по-
лей», т.-е. захватъ крупными собственниками земель, прежде при-
надлежавшихъ сельскимъ общинамъ, и «консолидація» мелкихъ фермъ
въ крупныя должны были вести за собой уходъ значительной части
сельскаго населенія въ промышленные центры. Легко понять и то, что
выгнанные изъ своихъ старыхъ гнѣздъ деревенскіе жители увеличи-
вали предложеніе «рукъ» на рабочемъ рынкѣ и тѣмъ понижали заработ-
ную плату. Никогда еще пауперизмъ не принималъ въ Англіи такихъ
грозныхъ размѣровъ, какіе пріобрѣлъ онъ въ періодъ, непосред-
ственно слѣдовавшій за «промышленной революціей». Въ 1784 году
налогъ въ пользу бѣдныхъ доходилъ до 5 шиллинговъ на каждаго
жителя; въ 1818 году онъ поднялся до 13 шилл. 3 пенсовъ. Изму-
ченное нуждой, трудящееся населеніе Англіи находилось въ состояніи
постояннаго раздраженія: сельскохозяйственные рабочіе поджигали
фермы; промышленные—разбивали машины. Это были первые, еще
неосмысленные, шаги на пути протеста угнетенныхъ противъ угнета-
телей. Лишь очень тонкій слой рабочаго класса достигалъ въ началѣ
этого періода той степени умственнаго развитія, которая дѣлала воз-
можной для него сознательную борьбу за лучшее будущее. Этотъ слой
увлекался радикальными политическими теоріями и сочувствовалъ
французскимъ революціонерамъ. Уже въ 1792 году возникло «Ьоп-
сіоп Соггезропсііп^ Зосіеіу», въ которомъ было немало рабочихъ, ре-
месленниковъ и мелкихъ торговцевъ. Члены этого общества называли
другъ друга,—слѣдуя французскому революціонному обычаю,—г р а-
жданами и обнаруживали весьма революціонное настроеніе, осо-
бенно послѣ казни Людовика XVI.—Какъ ни тонокъ былъ демократиче-
скій слой, способный увлекаться передовыми идеями того времени, его
угрожающее настроеніе вызвало большую тревогу въ правящихъ сфе-
рахъ, со страхомъ слѣдившихъ за тѣмъ, что происходило тогда во Фран-
ціи. Англійское правительство приняло противъ своихъ домашнихъ
«якобинцевъ» рядъ репрессивныхъ мѣръ, сводившихся къ ограниченію
свободы слова, союзовъ и собраній. Въ то же время идеологи высшихъ
классовъ сочли себя обязанными подкрѣпить охранительныя усилія
полиціи и направить противъ революціонеровъ «духовное оружіе».
Однимъ изъ литературныхъ памятниковъ этой умственной реакціи яви-
лось такъ много нашумѣвшее изслѣдованіе Мальтуса о законѣ народо-
населенія: оно было вызвано упомянутымъ выше сочиненіемъ Годвина
о «политической справедливости». Годвинъ относилъ всѣ человѣче-
скія бѣдствія насчетъ правительствъ и общественныхъ учрежденій,
а Мальтусъ старался показать, что сни порождаются не учрежденіями
— 294 —
и не правительствами, а неумолимымъ закономъ природы, благодаря
которому населеніе всегда перерастаетъ средства къ существованію.
Пережитая Англіей промышленная революція, такъ тяжело от-
разившаяся на положеніи рабочаго класса, означала вмѣстѣ съ тѣмъ
огромный ростъ производительныхъ силъ страны. Онъ бросался въ
глаза всѣмъ изслѣдователямъ. Многимъ изъ нихъ онъ давалъ поводъ
утверждать, что страданія рабочаго класса имѣютъ лишь временный
характеръ, а въ общемъ все обстоитъ прекрасно. Но не всѣ раздѣляли
это оптимистическое воззрѣніе. Нашлись люди, неспособные относиться
съ такимъ олимпійскимъ спокойствіемъ къ чужимъ страданіямъ. Наибо-
лѣе смѣлые и вдумчивые изъ этихъ людей и создали англійскую соціа-
листическую литературу первой половины прошлаго вѣка *).
Въ 1805 году докторъ Чарльсъ Голль (1745—1825) обнаро-
довалъ изслѣдованіе о томъ, какъ дѣйствуетъ «цивилизація»,—онъ имѣлъ
въ виду собственно ростъ производительныхъ силъ въ цивилизованныхъ
странахъ,—на положеніе трудящейся массы. Голль доказывалъ въ немъ,
что масса бѣднѣетъ, благодаря «цивилизаціи»: «ростъ богатства и силы
однихъ,—писалъ онъ,—вызываетъ увеличеніе бѣдности и подчинен-
ности другихъ» **).
Для исторіи теоріи это положеніе весьма важно тѣмъ, что показы-
ваетъ, какъ ясно созналъ англійскій соціализмъ уже въ лицѣ Чарльса
Гслля противоположность интересовъ «богатаго» и «бѣднаго» классовъ.
И замѣтьте, что подъ «бѣднымъ» классомъ Голль понималъ классъ людей,
живущихъ продажей своего «труда», т.-е. пролетаріевъ, а «бо-
гатыми» называлъ капиталистовъ и землевладѣльцевъ, благосостояніе
которыхъ основывается на экономической эксплуатаціи «бѣдныхъ».
Такъ какъ «богатые» живутъ экономической эксплуатаціей «бѣд-
ныхъ», то интересы этихъ двухъ классовъ прямо противоположны.
Въ книгѣ Голля есть отдѣлъ (IV), который такъ и озаглавленъ: «О раз-
личіи интересовъ богатыхъ и бѣдныхъ». Сущность аргументаціи нашего
автора заключается тамъ вотъ въ чемъ.
Каждаго богатаго надо разсматривать какъ покупателя,
а каждаго бѣдняка, какъ продавца труда. Богатый стремится
*) «Огораживаніе полей» вызвало цѣлую литературу, посвященную аграрной
реформѣ. Литература эта, — напр., сочиненія Т. Спенса, Уилльяма Оджильви и
Т. Пэна,—въ своемъ родѣ очень замѣчательны и довольно значительно способство-
вали развитію соціалистической теоріи въ Англіи. Но я не могу заниматься здѣсь
ею уже по одному тому, что, относясь къ XVIII столѣтію, она даже хронологически
выходитъ за предѣлы моей темы.
*♦) Англійскія соціалистическія сочиненія первой половины XIX вѣка теперь
крайне рѣдки. Поэтому, говоря о нѣкоторыхъ изъ нихъ, я вынужденъ буду ссы-
латься на ихъ недавно вышедшіе нѣмецкіе переводы. Сдѣланный Б. Ольденбергомъ
нѣмецкій переводъ книги Голля («Біе Ѵ/ігкип&еп бег 2іѵі1ізаііоп аиГ біе Маззеп»)
составляетъ четвертый выпускъ (Лейпцигъ, 1905 г.) издававшейся покойнымъ про-
фессоромъ Г. Адлеромъ серіи сочиненій, которая носитъ общее названіе: «Наирі-
ѵ/егке без Зогіаіізтпиз ипб бег Зохіаіроіііік». Только что цитированное мною поло-
женіе Голля находится на 29 стр. указаннаго выпуска.
— 295 —
извлечь какъ можно больше выгоды изъ покупаемаго имъ труда, за-
плативъ за него какъ можно меньше. Другими словами, онъ хочетъ
получить возможно большую часть продукта, создаваемаго трудомъ
рабочаго; рабочій, наоборотъ, усиливается получить какъ можно боль-
шую часть этого продукта. Отсюда—ихъ взаимная борьба. Но это—борьба
неравная. Лишенные средствъ къ существованію, рабочіе обыкновенно
бываютъ вынуждены сдаться, какъ сдается непріятелю гарнизонъ крѣ-
пости, недостаточно снабженной съѣстными припасами. При томъ же
стачки рабочихъ часто усмиряются военной силой, тогда какъ лишь
въ немногихъ государствахъ законъ запрещаетъ работодателямъ соеди-
няться между собою съ цѣлью пониженія заработной платы.
Голль сравниваетъ положеніе сельскохозяйственнаго рабочаго
съ положеніемъ рабочаго скота. Если тутъ и есть какая-нибудь раз-
ница, то не въ пользу рабочаго, потому что смерть вола или лошади
причиняетъ хозяину убытокъ, а отъ смерти рабочаго онъ ничего не
теряетъ *). Хозяева очень рѣшительно отстаиваютъ свои экономическіе
интересы въ борьбѣ съ рабочими. Наоборотъ, рабочіе не обнаружи-
ваютъ большой рѣшительности въ борьбѣ съ хозяевами: бѣдность ли-
шаетъ ихъ экономической и нравственной силы сопротивленія **).
Кромѣ того, на сторонѣ хозяевъ стоитъ законъ, жестоко карающій
всякое нарушеніе правъ собственности* ***). Въ виду этого, является
вопросъ: какъ же велика та часть ежегоднаго дохода націи, которая
достается рабочему классу, взятому въ его цѣломъ? По расчету Голля
выходитъ, что классъ этотъ получаетъ только восьмую часть стоимости,
создаваемой его трудомъ, остальныя же семь восьмыхъ этой стоимости
достаются «хозяевамъ» ****).
Этотъ выводъ, конечно, нельзя считать правильнымъ: Голль пре-
уменьшилъ достающуюся рабочему долю національнаго дохода. Но
читатель понимаетъ, что теперь нѣтъ никакой надобности разоблачать
ошибку нашего автора. И наоборотъ, необходимо было отмѣтить что.
несмотря на эту количественную ошибку, онъ хорошо понялъ экономи-
ческую природу эксплуатаціи наемнаго труда капиталомъ.
За бѣдностью идетъ преступленіе. По словамъ Голля, «все или
почти все то, что называется наслѣдственнымъ грѣхомъ или располо-
женіемъ ко злу, надо считать слѣдствіемъ цивилизаціи, а главнымъ
образомъ наиболѣе выдающейся черты ея,—великаго неравенства иму-
ществъ»*****). Цивилизація развращаетъ бѣдняковъ матеріальными ли-
шеніями, а у ихъ «хозяевъ» вызываетъ пороки, свойственные богатымъ
людямъ, и прежде всего—самый худшій изъ всѣхъ пороковъ: наклон-
ность къ угнетенію своихъ ближнихъ. Вотъ почему общественная нрав-
♦) Тамъ же, стр. 38.
♦♦) Тамъ же, стр. 38, 39.
***) Тамъ же, стр. 47. Надо замѣтить, что въ то время англійскій законъ
каралъ стачки рабочихъ, какъ уголовное преступленіе.
♦♦♦*) Тамъ же, стр. 40.
♦*♦♦♦) Тамъ же, стр. 76.
— 296 —
ственность очень много выиграла бы отъ устраненія имущественнаго
неравенства. Но можно ли устранить его? Голль думаетъ, что можно.
Онъ ссылается на три историческихъ примѣра установленія равенства
имуществъ: во-первыхъ, у евреевъ; во-вторыхъ, у спартанцевъ; въ-
третьихъ, въ Парагваѣ во время владычества тамъ іезуитовъ. «На-
сколько мы знаемъ, во всѣхъ этихъ случаяхъ оно увѣнчалось пол-
нѣйшимъ успѣхомъ»*).
Коснувшись вопроса о томъ, какими мѣрами можно было бы устра-
нить имущественное неравенство, Голль настоятельно рекомендуетъ
крайнюю осторожность. И не только осторожность. Надо, чтобы ре-
форма была дѣломъ людей, лично въ ней не заинтересованныхъ и не
увлекаемыхъ страстями. Такихъ людей нельзя найти между угнетен-
ными: угнетенные слишкомъ скоро пошли бы впередъ. Лучше обра-
титься къ угнетателямъ: тамъ, гдѣ дѣло коснется не насъ самихъ, а по-
стороннихъ намъ лицъ, мы не станемъ слишкомъ торопиться съ осуще-
ствленіемъ требованій справедливости, какъ бы высоко ни ставили
мы ихъ. «Поэтому было бы лучше, если бъ помощь бѣднякамъ исходила
отъ богатыхъ»**). Другими словами, интересы общественнаго спокойствія
требуютъ, чтобы имущественное неравенство устранено было тѣми,
которымъ достаются всѣ выгоды, изъ него проистекающія. Это очень
характерно не для одного Голля: въ сущности, огромное большинство
соціалистовъ разсматриваемой мною эпохи,—не только въ Англіи, но
и на материкѣ Европы,—стояло въ этомъ вопросѣ на его точкѣ зрѣнія.
Въ этомъ отношеніи къ нему былъ близокъ величайшій изъ англій-
скихъ соціалистовъ-утопистовъ, Робертъ Оуэнъ***).
II.
Уже съ самаго начала 1800 года Оуэнъ стоялъ во главѣ большой
бумаго-прядильной фабрики въ Нью-Ленаркѣ, въ Шотландіи. Занятые
на этой фабрикѣ «бѣдные», много работая и мало зарабатывая, пре-
давались пьянству, нерѣдко попадались въ воровствѣ и вообще на-
ходились на весьма низкой ступени умственнаго и нравственнаго
развитія. Сдѣлавшись управляющимъ Нью-Ленаркской бумаго-пря-
дильни, Оуэнъ поспѣшилъ поставить рабочихъ въ лучшія матеріаль-
ныя условія. Такъ, онъ сократилъ рабочій день до 10% часовъ,
а когда фабрика остановилась на нѣсколько мѣсяцевъ вслѣдствіе
недостатка сырого матеріала, онъ не выкинулъ своихъ «бѣдныхъ»
на улицу, какъ это обыкновенно дѣлалось и дѣлается при «заминкахъ» и
кризисахъ, а продолжалъ выдавать имъ полную плату. Вмѣстѣ съ тѣмъ
онъ много заботился о воспитаніи и обученіи дѣтей. Имъ впервые
были введены въ Англіи дѣтскіе сады. Результаты всѣхъ этихъ
*) Тамъ же, стр. 82.
**) Тамъ же, стр. 49.
***) Род. 14 марта 1771 г. въ Ньютоунѣ, въ сѣверномъ Уэльсѣ; умеръ 17 ноября
1858 г.
Р. Оуэнъ (ВоЬегі Оѵгеп).
— 297 —
усилій оказались блестящими во всѣхъ отношеніяхъ. Нравственный
уровень рабочихъ замѣтно повысился; въ нихъ проснулось созна-
ніе своего человѣческаго достоинства. А въ то же время значительно
увеличилась доходность предпріятія. Все это, вмѣстѣ взятое, сдѣлало
изъ Нью-Ленарка нѣчто до послѣдней степени привлекательное для
всѣхъ тѣхъ, которые, по свойственной имъ добротѣ души, не прочь были
пощадить овецъ съ тѣмъ, однако, чтобы и волки не голодали. Оуэнъ
пріобрѣлъ широкую славу филантропа. Даже наиболѣе высокопоста-
вленныя лица охотно посѣщали Нью-Ленаркъ и умилялись, видя благо-
состояніе тамошнихъ «бѣдныхъ». Однако, самъ Оуэнъ совсѣмъ не былъ
удовлетворенъ тѣмъ, что ему удалось сдѣлать въ Нью-Ленаркѣ. Онъ
справедливо говорилъ, что хотя его рабочіе и пользовались сравни-
тельнымъ благосостояніемъ, но все-таки оставались его рабами. И
вотъ филантропъ, умилявшій своимъ благосклоннымъ отношеніемъ къ
рабочимъ даже закоснѣлыхъ реакціонеровъ, мало-по-малу превратился
въ общественнаго реформатора, испугавшаго своими «крайностями»
всѣхъ «почтенныхъ» людей Соединеннаго Королевства.
Подобно Голлю, Оуэнъ былъ пораженъ тѣмъ парадоксальнымъ
явленіемъ, что ростъ производительныхъ силъ Англіи привелъ къ обѣд-
нѣнію тѣхъ самыхъ людей, которые употребляли ихъ въ дѣло. Онъ го-
ворилъ: «Міръ переполненъ теперь богатствомъ (Заіигаіеб ѵ/ііЬ ѵгеаІіЬ);
онъ обладаетъ неисчерпаемыми средствами его постояннаго увеличенія,
и все-таки изобилуетъ нищетою! Таково нынѣшнее положеніе чело-
вѣческаго общества». Оно можетъ быть богатымъ, просвѣщен-
нымъ и счастливымъ, а между тѣмъ коснѣетъ въ невѣжествѣ, и большая
часть его членовъ живетъ въ страшной бѣдности, не имѣя даже доста-
точнаго количества пищи. Оно не должно оставаться въ такомъ положе-
ніи. Необходима перемѣна къ лучшему. И эта перемѣна можетъ про-
изойти съ величайшей легкостью (ТЬе сЬап^е ѵпіі Ье тозі еазу). «Міръ
знаетъ и чувствуетъ существующее зло; ознакомившись съ предлагае-
мымъ ему новымъ порядкомъ, онъ одобритъ его, захочетъ перемѣны,
и дѣло будетъ сдѣлано» (апб іі із бопе) *).
Но для того, чтобы міръ одобрилъ предлагаемую реформу, надо
предварительно выяснить ему, что такое представляетъ собою чело-
вѣкъ по своей природѣ; чѣмъ сдѣлали его окружающія условія, и
чѣмъ можетъ онъ стать при новыхъ условіяхъ, соотвѣтствующихъ
требованіямъ разума. По замѣчанію Оуэна, мысль человѣка должна
заново родиться для того, чтобы онъ пришелъ къ счастью и муд-
рости **). И для того, чтобы способствовать возрожденію человѣческой
*) См. его письмо, напечатанное въ лондонскихъ газетахъ 9 августа 1817 г.
и перепечатанное въ томѣ, составляющемъ дополненіе къ его автобіографіи: ТЬе
ІіГе оГ КоЬегІ Оѵ/еп ѵгіНеп Ьу НітзеИ. Ьошіоп, 1857. Указанный томъ обозна-
чается римской цифрой I и прописнымъ А (I А). Ниже я буду часто на него
ссылаться.
♦*) См. ТЬе ІМе, I А, стр. 84, 86.
Исторія западной литературы.
19
— 298 —
мысли, Оуэнъ написалъ свои знаменитые «Опыты» объ образованіи
человѣческаго характера *).
Подобно Годвину, Оуэнъ твердо убѣжденъ, что характеръ человѣка
опредѣляется независящими отъ его воли свойствами окружающей
его общественной среды. Отъ нея человѣкъ получаетъ свои взгляды
и свои привычки, побуждающія его къ тѣмъ или другимъ поступкамъ.
Поэтому населенію любой страны и даже всего земного шара можно
сообщить,—принимая подходящія мѣры,—какой угодно характеръ,
отъ самаго худшаго до самаго лучшаго. Нужныя для этого сред-
ства находятся въ рукахъ правительства. Правительство можетъ сдѣ-
лать такъ, чтобы люди жили, не зная бѣдности, преступленій и наказа-
ній, потому что бѣдность, преступленія и наказанія представляютъ
собою не что иное, какъ слѣдствія неправильнаго воспитанія и упра-
вленія. Такъ какъ цѣль управленія состоитъ въ томъ, чтобы доставить
счастье управляемымъ, равно какъ и правителямъ, то люди, держащіе
въ своихъ рукахъ политическую власть, должны немедленно присту-
пить къ реформѣ общественнаго строя**).
Первымъ шагомъ на пути къ этой реформѣ должно быть доведе-
ніе до всеобщаго свѣдѣнія, что никто изъ людей, входящихъ въ со-
ставъ настоящаго поколѣнія, не будетъ лишенъ своего имущества.
Затѣмъ должны слѣдовать: провозглашеніе свободы совѣсти; упразд-
неніе тѣхъ учрежденій, которыя дурно вліяютъ на народную нравствен-
ность; пересмотръ закона о бѣдныхъ, и наконецъ,—самое главное,—
принятіе ряда мѣръ для просвѣщенія народа и его воспитанія.
«Всякое государство, чтобы быть хорошо управляемымъ, должно
направить свое главное вниманіе на образованіе характера. Управляе-
мымъ лучше всѣхъ другихъ будетъ то государство, которое вырабо-
таетъ наилучшую систему воспитанія народа»***). Система воспитанія
должна быть однообразной для всего государства.
Почти вся послѣдующая литературная и агитаціонная дѣятель-
ность Оуэна свелась къ дальнѣйшему развитію только что изложен-
ныхъ мною взглядовъ и къ ихъ горячей защитѣ передъ общественнымъ
мнѣніемъ. Такъ, держась того положенія, что характеръ человѣка
опредѣляется вліяніемъ окружающихъ его условій, Оуэнъ выдвинулъ
вопросъ, насколько благопріятны были тѣ условія, въ которыя съ
дѣтства попадалъ современный ему англійскій рабочій. Хорошо зная
бытъ рабочаго класса,—хотя бы по наблюденіямъ, сдѣланнымъ въ
*) Полное заглавіе этого сочиненія таково: «А пеѵ/ ѵіеѵ оі зосіеіу; ог еззауз оп
іЪе ргіпсіріе оі іЬе іогтаііоп о( іЪе Ьитаіп сЬагасіег, апв арріісаііоп о( іЬе ргіпсіріе
іо іЪе ргасіісе» (Новый взглядъ на общество, или опыты о началѣ, опредѣляющемъ
собою образованіе человѣческаго характера, и о примѣненіи этого начала на прак-
тикѣ). Всѣхъ «опытовъ» четыре; первые два вышли въ концѣ 1812 г., а два послѣдніе—
въ началѣ 1813 г.
♦♦) См. стр. 19, 90 и 91 второго изданія «Опытовъ», вышедшаго въ 1816 г. Я
буду ссылаться на это изданіе.
♦♦♦) Тамъ же, стр. 149.
— 299 —
Нью-Ленаркѣ,—Оуэнъ могъ отвѣтить на этотъ вопросъ только въ
томъ смыслѣ, что названныя условія были совсѣмъ неблагопріятны.
По его словамъ, фабрики, постепенно распространяясь по всей странѣ,
портятъ характеръ ея жителей, а испорченный характеръ дѣлаетъ ихъ
несчастными. Это нравственное зло заслуживаетъ величайшаго сожа-
лѣнія. Однако, оно останется неизбѣжнымъ до тѣхъ поръ, пока съ
нимъ не вступитъ въ борьбу законодательство *). И нельзя отклады-
вать эту борьбу въ долгій ящикъ. Если уже теперь положеніе рабо-
чихъ гораздо хуже, нежели оно было прежде, то съ теченіемъ вре-
мени оно будетъ все болѣе и болѣе ухудшаться. Вывозъ продуктовъ,
производимыхъ на фабрикахъ, вѣроятно, достигъ уже наивысшей
точки. Конкуренція другихъ странъ поведетъ къ уменьшенію вывоза
изъ Англіи, что, въ свою очередь, тяжело отразится на положеніи
рабочаго класса **).
Оуэнъ требовалъ изданія парламентомъ закона, который ограни-
чилъ бы рабочій день въ предпріятіяхъ, употреблявшихъ машины, до
10% часовъ. Тотъ же законъ долженъ былъ запретить употребленіе
въ работу дѣтей, не достигшихъ десятилѣтняго возраста, а также
дѣтей, не умѣющихъ читать и писать, даже въ тѣхъ случаяхъ, когда
они старше десяти лѣтъ. Это — совершенно опредѣленное требованіе
фабричнаго законодательства. Требованіе это, выставленное
Оуэномъ «во имя милліоновъ бѣдняковъ, предоставленныхъ собственной
участи» (іп іке паше оі ІИе тіПіопз о! іке пе^іесіесі роог), исполнено
было, въ сильно урѣзанномъ видѣ, парламентскимъ актомъ 1819 года.
Къ сожалѣнію, и этотъ актъ, сильно урѣзавшій требованія Оуэна,
остался мертвой буквой, такъ какъ парламентъ не принялъ никакихъ
мѣръ для его исполненія на практикѣ. Впослѣдствіи англійская фаб-
ричная инспекція свидѣтельствовала, что вплоть «до закона 1833 года
дѣти и подростки изнурялись работой цѣлую ночь, цѣлый день или то
и другое асі ІіЬіішп» ***).
Не довольствуясь требованіемъ фабричнаго законодательства, Оуэнъ
добивался, какъ мы уже знаемъ, пересмотра закона о бѣдныхъ. Онъ
хотѣлъ, чтобы для безработныхъ заведены были особыя деревни, жи-
тели которыхъ занимались бы какъ земледѣліемъ, такъ и промышлен-
нымъ трудомъ. На эти деревни,—«деревни единенія и взаимнаго со-
трудничества» (ѵіііа^ез оі ипііу апй шиіиаі соорегаііоп),—Оуэнъ воз-
♦) См. «ОЬзегѵаііопз оп іЪе еИесіз оГ іЪе тапиГасіигіп^ зузіет: ѵпіЪ Ыпіз іог
іЬе ітргоѵетепі оі іѣозе рагіз оі іі ѵгііісЪ аге тозі іпргіоиз іо Ъеаііѣ апб. тогаіз.
Ьесіісаіесі тозі гезресііѵеіу іо іЪе ЬгііізЪ Іе&ізіаіиге (1815). Перепечатаны въ
ТИе ІИе оі КоЬегі Оѵ/еп, I А. Изложенное мѣсто находится на стр. 38, ср.
также стр. 39.
*♦) Тамъ же, стр. 39. Слишкомъ легко было бы доказать, что Оуэнъ ошибался,
считая, въ 1815 г., англійскій вывозъ достигшимъ своей «наивысшей точки». Но
полезно отмѣтить, что уже въ соображеніяхъ Оуэна теорія рынковъ играла
роль, отчасти похожую на ту, которая отведена была ей въ ученіи нашихъ народниковъ
восьмидесятыхъ годовъ.
**♦) Карлъ Марксъ. Капиталъ. Изд. О. Н. Поповой, т. I, стр. 215.
19*
— 300 —
лагалъ большія надежды. Онъ думалъ, что въ нихъ могутъ быть приняты
серьезныя мѣры для правильнаго воспитанія трудящихся и для сооб-
щенія имъ разумнаго взгляда на жизнь. И такъ какъ онъ вѣрилъ, что
эти «деревни» легко могутъ быть приведены въ цвѣтущій видъ, то онъ
разсчитывалъ, что онѣ явятся первымъ шагомъ на пути къ такой об-
щественной организаціи, которая уже не будетъ знать ни «бѣдныхъ»,
ни «богатыхъ», ни «рабовъ», ни хозяевъ. Недаромъ онъ предлагалъ н а-
ціонализовать бѣдняковъ (паііопаііхе іЬе роог)*). Это
нужно было ему потому, что, согласно его первоначальному плану,
система воспитанія должна была, — какъ я уже отмѣтилъ это выше,
излагая содержаніе «Опытовъ» объ образованіи человѣческаго ха-
рактера,—стать однообразной во всемъ государствѣ.
Еще въ 1817 году Оуэнъ составилъ подробную смѣту всѣхъ тѣхъ
расходовъ, которые вызваны были бы устройствомъ «деревень един-
ства и взаимнаго сотрудничества»**). Излишне говорить теперь, что
правители и не подумали осуществлять его расчеты на практикѣ.
Впослѣдствіи,—въ 1834 году,—они, правда, измѣнили законъ о бѣд-
ныхъ, но совсѣмъ не въ томъ направленіи, какое указывалъ имъ
нашъ реформаторъ. Вмѣсто «деревень единства и взаимнаго сотруд-
ничества», бѣдняки, нуждавшіеся въ общественной помощи, должны
были отправляться въ рабочіе дома, какъ двѣ капли воды похожіе на
каторжныя тюрьмы.
Терпя неудачи въ своихъ усиліяхъ подвинуть «правителей» на обще-
ственную реформу, Оуэнъ, хотя и не утратилъ вѣры въ ихъ добрую волю,
все-таки увидѣлъ себя вынужденнымъ попытаться осуществить до-
рогія ему идеи своими собственными средствами, съ помощью своихъ
единомышленниковъ. Онъ сталъ основывать коммунистическія коло-
ніи въ Соединенномъ Королевствѣ и въ Сѣверной Америкѣ. Эти по-
пытки осуществить коммунистическій идеалъ въ узкихъ предѣлахъ
одного поселенія окончились неудачно и почти разорили Оуэна. При-
чинъ неудачи было много. Одну изъ важнѣйшихъ обнаружилъ онъ
самъ, сказавъ, что успѣхъ подобныхъ предпріятій предполагаетъ
у ихъ участниковъ извѣстныя нравственныя свойства, далеко не всегда
имѣющіяся у нихъ въ настоящее время, когда общественная среда такъ
сильно портитъ человѣческій характеръ. Выходило, такимъ образомъ,
что коммунистическія общины нужны были для того, чтобы дать лю-
дямъ надлежащее воспитаніе, а съ другой стороны, такое воспитаніе
являлось необходимымъ предварительнымъ условіемъ успѣха ком-
мунистическихъ общинъ. Противорѣчіе это, о которое разбилось такъ
много самыхъ благородныхъ намѣреній въ теченіе прошлаго вѣка,
можетъ быть разрѣшено только историческимъ процессомъ развитія
общества въ его цѣлом ъ,—процессомъ, постепенно приспосо-
бляющимъ характеръ людей къ постепенно возникающимъ новымъ
*) Тамъ же, стр. 78.
**) См. «ТЬе Ше», I А, р. 60 и слѣд.
— 301
условіямъ ихъ существованія. Но утопическій соціализмъ мало считался
съ ходомъ историческаго развитія. Оуэнъ охотно повторялъ, что новый
общественный порядокъ можетъ прійти внезапно, «яко тать въ нощи».
III.
На одномъ народномъ собраніи въ 1817 году Оуэнъ обратился къ
присутствовавшимъ, между прочимъ, съ такими словами: «Я скажу
вамъ, друзья мои, что именно препятствовало вамъ до сихъ поръ по-
нять, въ чемъ заключается дѣйствительное счастье. Этому препятство-
вали только заблужденія, великія заблужденія, лежащія въ основѣ
всѣхъ когда-либо существовавшихъ религій. Религіи сдѣлали человѣка
въ высшей степени несостоятельнымъ, жалкимъ существомъ. Благодаря
заблужденіямъ религіозныхъ системъ, онъ превратился въ слабое, глу-
пое животное, сталъ ханжей и свирѣпымъ фанатикомъ или презрѣн-
нымъ лицемѣромъ» *). Такихъ словъ еще никто не произносилъ въ
Англіи, и они одни могли возмутить противъ Оуэна всѣхъ ея «почтен-
ныхъ» людей. Онъ и самъ видѣлъ, что «почтенные люди» стали чу-
ждаться его, какъ богохульника. Но это нисколько не уменьшило ни
его откровенности, ни его вѣры въ добрую волю власть имущихъ.
Въ октябрѣ 1830 года онъ прочелъ двѣ лекціи «объ истинной рели-
гіи». Лекціи эти даютъ лишь смутное представленіе объ отличитель-
ныхъ признакахъ «истиннаго» религіознаго ученія **). Но зато онѣ
ярко свидѣтельствуютъ о томъ, какъ глубоко презиралъ лекторъ всѣ
«существовавшія до сихъ поръ религіи». Въ первой лекціи онъ объ-
явилъ ихъ единственнымъ источникомъ разъединенія, взаимной нена-
висти и преступленій, омрачающихъ человѣческую жизнь. Во вто-
рой— онъ сказалъ, что онѣ превратили міръ въ одинъ огромный
сумасшедшій домъ. И онъ доказывалъ, что настоятельно необходимо
принять мѣры для борьбы съ ними. Всего этого опять было болѣе,
чѣмъ достаточно для того, чтобы привести въ ярость всѣхъ «почтен-
ныхъ» джентельменовъ Соединеннаго Королевства. Казалось бы, Оуэнъ
самъ долженъ былъ понимать, что ни одинъ изъ нихъ не можетъ одоб-
рить мѣры, направляемыя противъ религій. Но этого-то онъ и не
хотѣлъ понять.
Во второй лекціи онъ заявилъ, что люди, познавшіе истину, нрав-
ственно обязаны помочь правительству воплотить ее въ жизнь. По-
этому онъ приглашалъ своихъ слушателей обратиться къ королю и къ
обѣимъ палатамъ Парламента съ петиціями насчетъ борьбы съ рели-
гіями. Въ проектѣ петиціи къ королю говорилось, что онъ, конечно,
желаетъ счастья своимъ подданнымъ, но ихъ счастье можетъ быть до-
стигнуто не иначе, какъ посредствомъ замѣны той неестественной ре-
*) ЬИе, I А, р. 115.
♦♦) Оно должно было, повидимому, заключаться въ матеріалистическомъ взглядѣ
на природу, слегка смягченномъ обычной фразеологіей деизма и дополненномъ со-
ціалистической моралью.
— 302 —
лигіи, въ которой они, къ несчастью, до сихъ поръ воспитываютсяг
религіей истины и природы. Религія истины и природы можетъ, на-
конецъ, восторжествовать, не подвергая общество опасности, а въ край-
немъ случаѣ причиняя ему лишь нѣкоторыя временныя неудобства.
Въ виду этого, королю слѣдуетъ воспользоваться своимъ высокимъ
положеніемъ и побудить своихъ министровъ къ разсмотрѣнію роли
религіи въ дѣлѣ образованія человѣческаго характера. Въ такомъ же
духѣ была написана и петиція къ обѣимъ палатамъ*). Слушатели одоб-
рили предложенные лекторомъ проекты петицій. Но само собою ра-
зумѣется, что петиціи эти не принесли ровно никакой пользы дѣлу
Оуэна.
Религіозные взгляды, складываясь на данной соціальной основѣ,
санкціонируютъ ее собою. Кто нападаетъ на религію, тотъ колеблетъ
ея соціальную основу. Поэтому охранители никогда не бываютъ рас-
положены къ терпимости тамъ, гдѣ рѣчь заходитъ о религіозныхъ убѣ-
жденіяхъ. Еще менѣе расположены они къ борьбѣ съ религіей.
Оуэнъ упускалъ это изъ виду. А это значило, что онъ не сумѣлъ сдѣ-
лать всѣ тѣ практическіе выводы, которые вытекали изъ его же соб-
ственнаго ученія объ образованіи человѣческаго характера.
Если характеръ всякаго даннаго человѣка опредѣляется усло-
віями его воспитанія, то очевидно, что характеръ всякаго даннаго об-
щественнаго класса опредѣляется его положеніемъ. Классъ, живущій
эксплуатаціей другихъ классовъ, всегда будетъ расположенъ защи-
щать общественную несправедливость, а не возставать противъ нея.
Поскольку Оуэнъ надѣялся подвинуть аристократію и буржуазію
на такія реформы, которыя положили бы конецъ раздѣленію общества
на классы, постольку онъ, не замѣчая этого, попадалъ въ то самое про-
тиворѣчіе, надъ которымъ напрасно билась матеріалистическая фило-
софія XVIII вѣка. Она учила, что человѣкъ, со всѣми своими мнѣніями
и привычками, создается общественной средой. И она же не переставала
повторять, что общественная среда со всѣми своими свойствами опре-
дѣляется мнѣніемъ людей. «С’езі Горіпіоп циі §оиѵегпе 1е топсіе» (мнѣ-
ніе правитъ міромъ), говорили матеріалисты, а съ ними и всѣ просвѣ-
тители XVIII вѣка. Потому-то они и обращались къ болѣе или менѣе
просвѣщеннымъ деспотамъ, что непоколебимо вѣрили въ силу «мнѣнія».
Такъ же непоколебимо вѣрилъ въ него и Р. Оуэнъ. Послѣдователь ма-
теріалистовъ XVIII вѣка, онъ буквально повторяетъ за ними: «мнѣ-
ніе правитъ міромъ» (оріпіопз §оѵегп іЬе ѵ/огіб) **). И, слѣдуя ихъ же
примѣру, онъ старается просвѣтить «правителей». Въ отношеніи къ
рабочему классу онъ, повидимому, долго руководился впечатлѣніями,
полученными имъ въ Нью-Ленаркѣ. Онъ всѣми силами души стремился
помочь «трудящимся бѣднымъ», но совсѣмъ не вѣрилъ въ ихъ само-
*) Обѣ лекціи Оуэнана печатаны въ приложеніи къ его же «Лекціямъ о совер-
шенно новомъ состояніи общества» (Ьесіигез оп ап епііге пеѵ Зіаіе о( Зосіеіу).
**) «Ьесіигез оп ап епііге пеѵг зіаіе» еіс., р. 151 (Ьесіиге 11).
— 303 —
дѣятельность. А не имѣя вѣры въ ихъ самодѣятельность, онъ могъ
рекомендовать имъ одно: не вступая въ борьбу съ богатыми, вести себя
такъ, чтобы эти послѣдніе не боялись взять на себя починъ общественной
реформы. Въ апрѣлѣ 1819 года онъ напечаталъ въ газетахъ «Обращеніе
къ рабочимъ классамъ» (Ап асігезз іо іѣе ѵуогкіп§ сіаззез) *). Съ сожалѣ-
ніемъ констатируя тамъ, что въ рабочей средѣ замѣчается сильное не-
довольство своимъ положеніемъ, онъ повторялъ, что характеръ чело-
вѣка опредѣляется окружающей его общественной средой. Помня эту
истину, рабочіе не должны, по его мнѣнію, винить «богатыхъ» за ихъ
отношеніе къ «бѣднымъ». Богатые желаютъ одного: сохранить свое
привилегированное общественное положеніе. Это ихъ желаніе должно
быть уважено рабочими. Больше того: если бы привилегированные
захотѣли пріобрѣсти еще больше богатствъ, то рабочіе не должны про-
тивиться и этому. Надо заниматься не прошлымъ, а будущимъ, т.-е.
сосредоточить все вниманіе на общественной реформѣ. Читатель мо-
жетъ спросить: что же новаго принесетъ съ собою та реформа, которая
не только сохранитъ привилегіи, но даже еще болѣе обогатитъ при-
вилегированныхъ? Но дѣло въ томъ, что, по мнѣнію Оуэна, колоссаль-
ныя производительныя силы, находящіяся теперь въ распоряженіи
человѣчества, вознаградятъ рабочихъ за всѣ ихъ уступки, если только
будутъ планомѣрно использованы. Оуэнъ,—какъ впослѣдствіи Родбер-
тусъ,—настаивалъ не на томъ, чтобы рабочему классу доставался весь
продуктъ его труда, а лишь на томъ, чтобы не была слишкомъ мала
достающаяся ему часть этого продукта. Его коммунизмъ мирился,
какъ видимъ, съ извѣстнымъ общественнымъ неравенствомъ. Но это
неравенство должно было находиться подъ общественнымъ контролемъ
и не переходить установленныхъ обществомъ предѣловъ. Оуэнъ былъ
убѣжденъ, что богатые и бѣдные, правители и управляемые, имѣютъ
одинъ и тотъ же интересъ **). До самаго конца своей жизни онъ оста-
вался убѣжденнымъ сторонникомъ соціальнаго мира.
Всякая классовая борьба есть борьба политическая. Кто осуждаетъ
борьбу классовъ, тотъ естественно не будетъ придавать значенія и ихъ
политическимъ выступленіямъ. Неудивительно, что Оуэнъ былъ про-
тивъ парламентской реформы. Онъ находилъ, что вообще избирательное
право будетъ нежелательно («поі сіезігаЫе») до тѣхъ поръ, пока народъ
не получитъ надлежащаго воспитанія, и отрицательно относился къ
современнымъ ему демократическимъ и республиканскимъ стремле-
ніямъ. Онъ думалъ, что если бы республиканцы и демократы перестали
нападать на правительство, то оно, по всей вѣроятности, измѣнилось бы
къ лучшему* ***).
Оуэнъ никогда не былъ членомъ партіи чартистовъ, боровшейся за
политическое полноправіе рабочихъ. Но такъ какъ высшіе
♦) Въ Англіи до сихъ поръ нерѣдко говорятъ: «рабочіе классы» вмѣсто
«рабочій классъ».
♦♦) ТЬе ЬИе, I А, рр. 229—230.
***) ТЬе ІИе I А, ^пЬ-об^огу, III.
— 304 —
классы не выражали ни малѣйшаго желанія поддержать его соціаль-
но- реформаторскіе планы, то ему, въ концѣ концовъ, поневолѣ при-
шлось связать свои упованія съ рабочимъ движеніемъ. Въ началѣ 30-хъ
годовъ, когда движеніе это становилось все болѣе и болѣе широкимъ
и даже грознымъ, Оуэнъ попытался воспользоваться растущей силой
пролетаріата для осуществленія своихъ любимыхъ идей. Въ сентябрѣ
1832 года онъ устроилъ въ Лондонѣ «базаръ для справедливаго трудового
обмѣна» (едиіІаЫе ІаЬоиг ехсЬапде Ьагааг); почти одновременно съ
этимъ онъ вошелъ въ близкія отношенія къ профессіональнымъ рабо-
чимъ союзамъ. Однако, и тутъ практическій результатъ не соотвѣт-
ствовалъ его ожиданіямъ.
Справедливый обмѣнъ означалъ обмѣнъ продуктовъ по количеству
труда, затраченнаго на ихъ производство. Но если данный продуктъ
не соотвѣтствуетъ общественной потребности, то его не возьметъ никто,
и трудъ его производителя пропадетъ даромъ. Чтобы продукты всегда
обмѣнивались единъ на другой сообразно количеству труда, вопло-
щеннаго въ каждомъ изъ нихъ,—другими словами, чтобы законъ стои-
мости не осуществлялся путемъ постояннаго колебанія ц ѣ н ъ,—не-
обходима планомѣрная организація производства. Оно должно быть
такъ организовано, чтобы работа каждаго производителя созна-
тельно направлялась на удовлетвореніе опредѣленной общественной
потребности. Пока этого нѣтъ, колебаніе цѣнъ неизбѣжно; это значитъ,
что невозможенъ и «справедливый обмѣнъ». А когда это будетъ, въ «спра-
ведливомъ обмѣнѣ» не окажется надобности, потому что продукты не
станутъ тогда обмѣниваться одинъ на другой: они будутъ
распредѣляться по принятымъ обществомъ нормамъ между
его членами. Базары для «справедливаго обмѣна» *) свидѣтельствовали
о томъ, что Оуэнъ и его послѣдователи, при всемъ своемъ интересѣ
къ экономическимъ вопросамъ, еще не выяснили себѣ разницы между
товарнымъ (неорганизованнымъ) производствомъ, съ одной сто-
роны, и коммунистическимъ (организованнымъ) — съ другой.
Сходясь съ профессіональными союзами (трэдъ-юніонами),’ Оуэнъ
надѣялся, что они помогутъ ему въ самомъ скоромъ времени покрыть
Англію цѣлой сѣтью кооперативовъ, которая и послужитъ фундамен-
томъ новаго общественнаго строя. Согласно его всегдашнему убѣжденію,
общественный переворотъ долженъ былъ совершиться безо всякой
борьбы. Стремясь къ этому, Оуэнъ хотѣлъ превратить орудіе клас-
совой борьбы, какимъ всегда, въ большей или меньшей степени,
служатъ профессіональные союзы, въ орудіе мирной общественной
реформы. Но это былъ совершенно утопическій планъ. Оуэнъ скоро
убѣдился, что ему не по дорогѣ съ трэдъ-юніонами: тѣ самые союзы,
которые больше другихъ сочувствовали кооперативной идеѣ, съ осо-
бенной энергіей готовились тогда ко всеобщей стачкѣ,
*) Кромѣ базара въ Лондонѣ былъ открытъ еще базаръ въ Бирмингамѣ.
— 305 —
никогда и нигдѣ невозможной безъ нарушенія соціальнаго
мира*).
Гораздо большій практическій успѣхъ выпалъ на долю Оуэна и его
послѣдователей въ области потребительныхъ товариществъ.
Но къ товариществамъ этого рода онъ относился довольно холодно,
считая ихъ близкими къ простымъ «торговымъ обществамъ».
Я потому такъ подробно очертилъ дѣятельность Оуэна, что въ ней
особенно замѣтны какъ сильныя, такъ и слабыя стороны утопическаго
соціализма. Отмѣтивъ ихъ здѣсь, я буду въ состояніи ограничи-
ваться лишь краткими указаніями на нихъ въ своемъ дальнѣйшемъ
изложеніи.
Нѣкоторые изслѣдователи находятъ, что вліяніе Оуэна не принесло
никакой пользы рабочему движенію въ Англіи. Это—огромная, странная и
непростительная ошибка. Оуэнъ, бывшій неутомимымъ пропагандистомъ
своихъ идей, будилъ мысль рабочаго класса, ставя передъ нимъ самые важ-
ные,—о с н о в н ы е.—вопросы общественнаго устройства, и сообщая ему
много данныхъ для правильнаго рѣшенія этихъ вопросовъ, по крайней
мѣрѣ, въ теоріи. Если его практическая дѣятельность имѣла,
въ общемъ, утопическій характеръ, то надо признать, что и здѣсь
онъ давалъ подчасъ своимъ современникамъ въ высшей степени полез-
ные уроки. Онъ былъ истиннымъ родоначальникомъ кооперативнаго
движенія въ Англіи. Его требованіе фабричнаго законодательства не
заключало въ себѣ ровно ничего утопическаго. Ровно ничего утопи-
ческаго не было и въ его указаніи на необходимость давать хотя бы
первоначальное школьное образованіе работающимъ на фабрикахъ
дѣтямъ и подросткамъ. Поворачиваясь спиной къ политикѣ и осуждая
классовую борьбу, онъ, конечно, очень заблуждался. Но,—замѣча-
тельное дѣло!—рабочіе, увлекавшіеся его проповѣдью, умѣли попра-
влять его ошибки. Усваивая кооперативныя, а отчасти и коммунисти-
ческія идеи Оуэна, они въ то же время принимали дѣятельное участіе
въ тогдашнемъ политическомъ движеніи англійскаго про-
летаріата. Такъ поступали, по крайней мѣрѣ, наиболѣе даровитые
изъ нихъ: Ловеттъ, Гесеринтонъ, Уотсонъ и др.**).
Ко всему этому слѣдуетъ прибавить, что, выступая безстрашнымъ
проповѣдникомъ «истинной религіи» и разумныхъ отношеній между
*) Въ этомъ очеркѣ я занимаюсь только исторіей извѣстныхъ идей, а не
исторіей общественнаго движенія, но мимоходомъ я все-таки замѣчу, что эпоха
сближенія Оуэна съ трэдъ-юніонами была эпохой довольно широкаго распространенія
между англійскими рабочими склонности къ практическимъ пріемамъ классовой
борьбы, очень сильно напоминающимъ тѣ пріемы, которыми такъ дорожатъ ны-
нѣшніе «революціонные» синдикалисты.
♦♦) О нихъ смотри въ недавно вышедшей книгѣ М. Бе ера «СезсЪісЪіе без
Зогіаіізтиз іп Еп&іапсі», стр. 280 и слѣд. Особеннаго вниманія заслуживаетъ
завѣщаніе Гесеринтона (стр. 282 и 283). Ловеттъ и Гесеринтонъ были дѣятель-
ными участниками партіи чартистовъ. Есть автобіографія Ловетта: «ТЪе ЬИе
ап<і зіги^іез о( Ѵ/Шіат Ьоѵеіі, іп Ъіз ригзиіі оГ Вгеасі, Кпоѵ/Іед^е» апсі Егеесіот».
І-опсіоп, 1876.
— 306 —
полами, Оуэнъ содѣйствовалъ развитію сознанія рабочаго класса не
только въ соціальной области*).
Непосредственное вліяніе Оуэна сказывалось не только въ Велико-
британіи и Ирландіи, но также и въ Соединенныхъ Штатахъ Сѣвер-
ной Америки**).
IV.
Большой противникъ "соціализма, кембриджскій профессоръ Фок-
суэль, утверждаетъ, что не Оуэнъ, а Рикардо далъ англійскимъ соціали-
стамъ наиболѣе дѣйствительное духовное оружіе * ***). Это не такъ.
Правда, еще Энгельсъ справедливо замѣтилъ, что, поскольку теоріи
современнаго соціализма выходятъ изъ буржуазной политической эко-
номіи, постольку всѣ онѣ, почти безъ исключеній, примыкаютъ къ теоріи
стоимости Рикардо. Для этого была вполнѣ достаточная причина. Но
совершенно неоспоримо, что, по крайней мѣрѣ, многіе изъ тѣхъ англій-
скихъ соціалистовъ, ученія которыхъ опирались на теорію стоимости
Рикардо, были учениками Оуэна и обратились къ буржуазной поли-
тической экономіи именно потому, что имъ хотѣлось, опираясь на ея
выводы, итти дальше въ томъ самомъ направленіи, въ какомъ уже ра-
ботала мысль ихъ учителя. Тѣ же изъ нихъ, которыхъ нельзя назвать
учениками Оуэна, какъ видно, находились въ тѣсной духовной связи
съ коммунистическимъ анархистомъ Годвиномъ. Къ Рикардо они обра-
щались только за тѣмъ, чтобы въ его лицѣ уличить политическую
экономію въ противорѣчіи съ ея собственными—и притомъ основными—
теоретическими положеніями. Изъ учениковъ Оуэна я прежде всего
укажу на Уильяма Томпсона****).
Во введеніи къ своему только что названному мною (въ примѣ-
чаніи) сочиненію Томпсонъ выдвигаетъ вопросъ о томъ, какимъ обра-
зомъ народъ, который превосходитъ всѣ другіе народы количествомъ на-
ходящихся въ его распоряженіи сырыхъ матеріаловъ,—машинъ, жилищъ
и пищи,—а также числомъ принадлежащихъ къ нему трудолюбивыхъ
работниковъ, несмотря на это, испытываетъ большія лишенія*****). Это,
какъ видимъ, все тотъ же вопросъ, который едва ли не съ самаго начала
♦) Какъ понимали наиболѣе даровитые рабочіе его истинную религію, пока-
зываетъ «завѣщаніе» Гесеринтона. Тамъ говорится, между прочимъ: «Единственная
достойная человѣчества религія состоитъ въ нравственномъ образѣ жизни, въ благо-
желательномъ отношеніи другъ къ другу и во взаимной поддержкѣ».
♦♦) См. главу II (ТЬе О5ѵепИе регіоб), въ книгѣ Гилквита (Нііідиіі) «Нізіогу
оГЗосіаІізш іп іНе Цпііесі Зіаіез», №\ѵ }огк. 1903. (Есть нѣмецкій и русскій переводы.)
***) См. стр. ЬХХІ и слѣд. его очерка «СезсѣісЪіе бег зогіаіізіізсѣеп Иееп іп
Еп^іапб», составляющаго введеніе къ нѣмецкому переводу довольно извѣстнаго те-
перь сочиненія Уильяма Томпсона: «Іпциігу іпіо іЪе Ргіпсіріез о( іЪе БізігіЪиііоп
оГ ѴТеаІіЪ тозі сопбисіѵе іо Ъитап Ъарріпезз». Говоря объ этомъ сочиненіи, я буду
ссылаться на его нѣмецкій переводъ, сдѣланный Освальдомъ Кольманомъ и вы-
шедшій въ Берлинѣ въ 1903 г.
*♦♦*) Род. въ 1785 г., ум. въ 1833 г.
♦♦♦♦♦) См. стр. 16-ю нѣмецкаго перевода.
— 307 —
XIX вѣка привлекалъ къ себѣ вниманіе Оуэна и былъ вполнѣ опредѣ-
ленно формулированъ имъ въ нѣкоторыхъ печатныхъ сочиненіяхъ.
Далѣе Томпсонъ удивляется, почему плоды труда работниковъ
таинственнымъ образомъ отнимаются у нихъ безъ всякой вины съ
ихъ стороны. Съ этимъ вопросомъ мы опять встрѣчаемся чуть ли не
во всѣхъ сочиненіяхъ Оуэна. Но самъ Томпсонъ признаетъ, что
именно такого рода вопросы побуждаютъ «насъ» интересоваться
распредѣленіемъ богатства. Такимъ образомъ, если Томпсонъ обра-
тился къ Рикардо,—а онъ дѣйствительно къ нему обратился и много
заимствовалъ у него,—то это произошло вслѣдствіе предварительно
испытаннаго имъ вліянія Оуэна. Конечно, въ политической экономіи
Рикардо былъ несравненно сильнѣе, нежели Оуэнъ. Но Томпсонъ
подошелъ къ вопросамъ политической экономіи совсѣмъ не съ той
стороны, съ какой подходилъ къ нимъ Рикардо. Этотъ послѣдній
утверждалъ и доказывалъ, что трудъ есть единственный источникъ
стоимости продуктовъ. Но онъ вполнѣ мирился съ тѣмъ, что буржуазное
общество осуждаетъ трудящихся на подчиненное и бѣдственное поло-
женіе. Вотъ съ этимъ-то и не могъ помириться Томпсонъ. Онъ хотѣлъ,
чтобы порядокъ распредѣленія продуктовъ пересталъ противорѣчить
основному закону ихъ производства. Другими словами, онъ требо-
валъ, чтобы создаваемая трудомъ стоимость доставалась трудя-
щимся. А выставляя это требованіе, онъ шелъ по слѣдамъ Оуэна.
Совершенно такое же требованіе выставляли, въ своей критикѣ бур-
жуазнаго общества, и всѣ другіе англійскіе соціалисты, опиравшіеся
на экономическое ученіе Рикардо. Главное сочиненіе этого послѣдняго
вышло въ 1817 г. *) А уже въ 1821 году появилась, въ видѣ открытаго
письма къ лорду Джону Росселю, небольшая анонимная брошюра, ули-
чающая буржуазное общество въ томъ, что оно основывается на эксплуата-
ціи трудящихся**). За нею послѣдовалъ цѣлый рядъ другихъ сочиненій,
въ своемъ родѣ весьма замѣчательныхъ. Не всѣ они обязаны своимъ
происхожденіемъ ученикамъ Оуэна; нѣкоторыя изъ нихъ вышли изъ-
подъ пера людей, болѣе или менѣе сильно тяготѣвшихъ къ анархизму.
Изъ учениковъ Оуэна я, кромѣ уже упомянутаго Томпсона, назову
Джона Грэя и Джона Брэя, а изъ писателей, болѣе или менѣе
склонявшихся къ анархизму — Перси Ревенстона и Томаса
Годскина ***).
*) Оно называется: «Ргіпсіріез о{ Роіііісаі Есопоту ап8 Тахаііоп».
*♦) Она озаглавлена: «ТЬе зоигсе ап<1 Яетеду оі іНе Иаііопаі ОіИісиІііез»...
А Іеііег Іо ЬогсІ )оЪп Еиззеі. О ней смотри у Маркса: «ТЬеогіеп йЬег 8еп МеЪгѵегі».
Огіііег Вап4. Зіиі^агі 1910, 33. 281—306.
***) Изслѣдованіе Томпсона о распредѣленіи вышло въ 1824 г.; въ слѣдую-
щемъ году онъ выпустилъ сочиненіе «ЬаЬоиг Яеѵ/аг8еа» (Вознагражденный трудъ).
Въ томъ же году Грэй (1798—1850) выпустилъ въ свѣтъ: «Чтеніе о человѣческомъ
счастьѣ» (А Іесіиге оп Ъитап Иарріпезз), а въ 1831 г.—«Зосіаі Зузіет» (Соціальная
система). Важная для исторіи экономической теоріи книга Джона Брэя: «ЬаЬоиг’з
ѵгоп^з ап8 ІаЪоиг’з Яетеау; ог, Іѣе А§е оі Мі^Ъі ап8 іЪе А§е оі Яі^Ы» вышла
— 308 —
Всѣ эти писатели долго оставались совершенно забытыми. Когда
о нихъ вспомнили,—отчасти благодаря Марксу, напомнившему о нихъ
еще въ своей полемикѣ съ Прудономъ,—на ихъ сочиненія стали ука-
зывать, какъ на источникъ, изъ котораго Марксъ будто бы заимство-
валъ свое ученіе о прибавочномъ продуктѣ и о прибавочной стоимости.
Дѣло дошло до того, что супруги Уэббы назвали Маркса «знаменитымъ
ученикомъ Годскина» *). Это рѣшительно ни съ чѣмъ несообразно. Правда,
въ экономическихъ сочиненіяхъ англійскихъ соціалистовъ мы встрѣ-
чаемъ не только теоріи эксплуатаціи труда капиталомъ, но даже и та-
кія выраженія, какъ «прибавочный продуктъ» (зигріиэ ргобисе) и «при-
бавочная стоимость» (зигріиз ѵаіие, аббіііопоі ѵаіие). Но дѣло не въ
словахъ, а въ научныхъ понятіяхъ. Что же касается этихъ послѣднихъ,
то всякій свѣдущій и безпристрастный человѣкъ вынужденъ
будетъ признать, что, напр., Годскинъ, по меньшей мѣрѣ, такъ же да-
леко отстоитъ отъ Маркса, какъ Родбертусъ. Теперь уже перестали
называть Маркса ученикомъ Родбертуса; слѣдуетъ думать, что скоро
перестанутъ называть его и ученикомъ англійскихъ соціалистовъ 20-хъ
годовъ прошлаго вѣка**).
въ 1839 г. въ Лидсѣ; она замѣчательна, между прочимъ, тѣмъ, что Брэй какъ будто
выказываетъ наклонность покинуть идеалистическій взглядъ на исторію,—свойствен-
ный всѣмъ утопистамъ,—и перейти на точку зрѣнія матеріалистическаго объясненія
исторіи (см. на стр. 26 разсужденіе о томъ, что общество не можетъ по своему желанію
измѣнить направленіе своихъ мнѣній (оріпіопз). Правда, наклонность эта не побуж-
даетъ Брэя къ серьезному анализу основныхъ причинъ общественнаго развитія.
Упомяну здѣсь еще о книгѣ Т. Р. Эдмондса: «Ргасіісаі, тогаі апсі роіііісаі
есопоту», Еопсіоп 1828. По мнѣнію Эдмондса, рабочій классъ получаетъ только треть
стоимости создаваемаго его трудомъ, а остальныя двѣ трети достаются предпринимате-
лямъ (см. стр. 107, 116 и 288). Для Англіи это до сихъ поръ очень близко къ истинѣ.
Заслуживаетъ вниманія также его взглядъ на соціальную причину паупе-
ризма (стр. 109—110). Ревенстонъ издалъ въ 1821 г. брошюру: «А іеѵ/ боиЬіз аз
іо іЪе соггесіпезз оі зоте оріпіопз ^епегаііу епіегіаіпесі оп іИе зиЪіесіз оі Рориіаііоп
апсі Роіііісаі Есопоту» (Кое-какія сомнѣнія на счетъ правильности нѣкоторыхъ об-
щераспространенныхъ взглядовъ, относящихся къ населенію и политической эконо-
міи); изъ сочиненій Годскина (Носі^зкіп) для насъ здѣсь имѣютъ наиболь-
шее значеніе: 1. «ЬаЪоиг беіепсіесі а^аіпзі іЪе сіаітз оі сарііаі» (Защита труда противъ
требованій капитала). Ьопбоп, 1825. 2. «Рориіаг роіііісаі есопоту» (Популярная
политическая экономія). 3. «ТЬе паіигаі апсі агіііісіаі гі&Ъі оі ргорегіу сопігазіесі»
(Естественное право собственности въ его противоположности—искусственному).
Ьопсіоп. 1832. О Ревенстонѣ и Годскинѣ см. у Маркса (назв. соч. стр. 306—380).
Кромѣ того, о Годскинѣ есть работа Эли Алэви (ТЬотаз Носі&зкіп (1787—1869).
Раг Е 1 і е Н а 1 ё ѵ у. Раги, 1903.)
♦)ТЪе Ъізіогу оі ігасіе ипіопізт. Ьопсіоп, 1894, р. 147.
**) Какъ относится, на самомъ дѣлѣ, Годскинъ къ Марксу,видно изъ той,—замѣтьте,
весьма сочувственной,—критики, которой подвергаются взгляды Годскина въ уже
указанномъ мною 3 томѣ: «ТЪеогіеп йЬег сіеп МеЪпѵегі». Въ политической экономіи
Марксъ такъ же относится къ англійскимъ соціалистамъ, какъ въ научномъ объясне-
ніи исторіи—къ Огюстэну Тьерри, Гизо или Минье. И тутъ, и тамъ—не учителя,
а только предшественники, подготовившіе нѣкоторый,—правда, весьма цѣнный,—
матеріалъ для теоретическаго зданія, построеннаго впослѣдствіи Марксомъ.
Что же касается предшественниковъ Маркса, то въ исторіи научнаго рѣшенія
— 309 —
Однако, довольно объ этомъ. Хотя Марксъ и не былъ «ученикомъ»
Годскина, Томпсона или Грэя, но все-таки въ высшей степени важно
для исторіи соціалистической теоріи то обстоятельство, что эти англій-
скіе соціалисты достигли рѣдкой для своего времени ясности политико-
экономическихъ понятій и даже,—какъ замѣчаетъ тотъ же Марксъ,—
сдѣлали немаловажный шагъ впередъ по сравненію съ Рикардо. Въ этомъ
отношеніи они далеко опередили утопическихъ соціалистовъ Франціи
и Германіи. Если бы нашъ Н. Г. Чернышевскій былъ знакомъ съ ними,
то онъ, вѣроятно, перевелъ бы не Милля, а кого-нибудь изъ нихъ.
В. Французскій утопическій соціализмъ.
I.
Между тѣмъ, какъ въ Англіи второй половины XVIII вѣка совер-
шалась «промышленная революція», во Франціи происходила ожесто-
ченная борьба третьяго сословія со старымъ порядкомъ. Третье сословіе
охватывало тогда, по извѣстному выраженію, весь французскій народъ,
за исключеніемъ «привилегированныхъ». Борьба съ «привилегирован-
ными» являлась политической борьбой. Когда политическая
власть была вырвана изъ рукъ «привилегированныхъ» третьимъ
сословіемъ, оно, естественно, воспользовалось ею для устраненія всѣхъ
тѣхъ экономическихъ и соціальныхъ учрежденій, совокупность кото-
рыхъ составляла основу стараго политическаго порядка. Въ борьбѣ
съ этими учрежденіями существенно заинтересованы были всѣ весьма
разнообразные элементы населенія, входившіе въ составъ третьяго
сословія. Поэтому всѣ передовые французскіе писатели XVIII вѣка
сходились между собой въ осужденіи стараго соціально-полити-
ческаго порядка. Но это не все. Сходясь между собой въ его осужденіи,
они мало различались одинъ отъ другого и во взглядѣ на желательный
для нихъ новый общественный строй. Само собой разумѣется, что
въ передовомъ лагерѣ не могло не быть извѣстныхъ оттѣнковъ мнѣній.
Однако, несмотря на эти оттѣнки, передовой лагерь единодушно стре-
мился къ водворенію того общественнаго порядка, который мы назы-
ваемъ теперь буржуазнымъ. Сила этого единодушнаго стремленія была
вопроса объ эксплуатаціи наемнаго труда капиталомъ не слѣдуетъ ограничиваться
англійскими соціалистами первой половины XIX вѣка. Уже нѣкоторые англійскіе
писатели XVII столѣтія обнаруживаютъ довольно ясное пониманіе природы и про-
исхожденія этой эксплуатаціи (смотри, напримѣръ, «ТЬе ЬаѵоГ Егеесіот іп а Ріаі-
Гогт: Ог, Тгие Ма^ізігасу Резіогед. НитпЫу ргезепіесі іо Оііѵег Сготѵ/еі. Ву ]ег-
гагсі Ѵ/іпзіапІеу. Ьопсіоп, 1651», р. 12; смотри также «Ргорозаіз іог Каізіп^ А Соі-
Іе^е оі Іпбизігу оі аіі ІІзеІиі Тгасіез апсі НизЬапсігу ѵгііЬ Ргоііі (ог іЬе РісЬ, а Ріеп-
іііиі Ьіѵіп^ Гог іЬе Роог, апсі а ^оосі Есіисаііоп Гог ]оиіЬ». Ьопсіоп, 1695, р. 21; нако-
нецъ, «Еззауз АЬоиі іЬе Роог, Мапиіасіигез, Тгасіе Ріапіаііопз апсі Іттогаіііу, еіс.
Ву ]оЬп Веііегз». Ьопсіоп, 1699, р. 5—6). Странно, какъ никто еще не удосужился
сдѣлать то открытіе, что Марксъ заимствовалъ свою экономическую теорію у авто-
ровъ только что названныхъ мною сочиненій.
— 310 —
такъ велика, что передъ ней склонялись въ то время даже люди, не
сочувствовавшіе буржуазному идеалу. Вотъ, примѣръ.
Очень извѣстный тогда аббатъ де-Мабли, въ своей полемикѣ съ фи-
зіократами, высказался противъ частной собственности и противъ тѣсно
связаннаго съ нею общественнаго неравенства. Онъ, по его собственнымъ
словамъ, «не могъ разстаться съ пріятной идеей общности имуществъ».
Иначе сказать, онъ защищалъ коммунизмъ. Но этотъ убѣжденный
коммунистъ счелъ своей обязанностью заявить, что идея общности
имуществъ казалась ему неосуществимой. «Никакая человѣческая сила,—
писалъ онъ,—не могла бы попытаться теперь возстановить равенство,
не причинивъ безпорядковъ, гораздо болѣе значительныхъ, нежели тѣ,
которые она захотѣла бы устранить»*). Такова была сила вещей:
даже признавая въ теоріи преимущество коммунизма, приходилось
довольствоваться мыслью о замѣнѣ стараго порядка не коммунисти-
ческимъ, а—буржуазнымъ.
Когда революція доставила торжество буржуазному порядку,
немедленно началась взаимная борьба разнородныхъ элементовъ, вхо-
дившихъ въ составъ третьяго сословія. Тотъ общественный слой, кото-
рый представлялъ собою тогда зародышъ нынѣшняго пролетаріата,
вступилъ въ войну съ «богатыми», поставленными имъ за одну скобку
съ аристократіей. Хотя наиболѣе выдающіеся политическіе предста-
вители этого слоя,—напримѣръ, Робеспьеръ и Сэнъ-Жюстъ—были совер-
шенно чужды коммунистическихъ идей, но въ лицѣ «Гракха» Бабёфа
коммунизмъ все-таки выступилъ на историческую сцену въ послѣднемъ
актѣ великой революціонной драмы. Составленный Бабёфомъ и его
единомышленниками «Заговоръ Равныхъ» являлся какъ бы прологомъ
той, до сихъ поръ неоконченной, борьбы между пролетаріатомъ и бур-
жуазіей, которая составляетъ одну изъ самыхъ характерныхъ чертъ
внутренней исторіи Франціи XIX столѣтія. Впрочемъ, нѣтъ. «Заговоръ
Равныхъ» точнѣе будетъ назвать прологомъ пролога этой
борьбы. Въ разсужденіяхъ Бабёфа и его единомышленниковъ мы встрѣ-
чаемъ только слабые, смутные намеки на пониманіе исторической сущ-
ности осужденнаго ими на гибель новаго общественнаго порядка. Они
знаютъ и на разные лады повторяютъ одно: «въ истинномъ обществѣ
не должно быть ни бѣдныхъ, ни богатыхъ» (сіапз ипе ѵёгіІаЫе зосіёіё
іі пе боіі у аѵоіг пі гісЬез, пі раиѵгез). А такъ какъ въ обществѣ, создан-
номъ революціей, есть и бѣдные и богатые, то революція не можетъ
считаться оконченной до тѣхъ поръ, пока это общество не уступитъ мѣста
истинному обществу **). Какъ далеки идеи «бабувистовъ» отъ
*) Ьоиіез ргорозёз аих рѣіІозорЪез ёсопотізіез зиг Гогсіге паіигеі еі еззепііеі
<іез зосіёіёз роііііциез. Раг Мопзіеиг 1’АЪЪё 4е МаЫу. А Іа Науе. М. Б. С. С.
ЬХѴІІІ, р. 15.
**) См. «Апаіузе сіе Іа сіосігіпе сіе ВаЬеиГ, ігіЬип сіи реиріе, ргозсгіі раг 1е сіігес-
Іоіге ехёсиШ, роиг аѵоіг сііі Іа ѵёгііё», напечатанный въ приложеніи къ извѣстной
книгѣ Ф. Буонарроти: «СгассЪиз ВаЬеиГ еі Іа соп]игаііоп сіез ё&аих». У меня въ
рукахъ ея парижское, нѣсколько сокращенное изданіе 1869 г.
— 311
тѣхъ идей, съ которыми мы познакомились, изучая англійскій утопи-
ческій соціализмъ, очень хорошо видно изъ слѣдующаго.
Англійскіе соціалисты приписываютъ огромное историческое зна-
ченіе тому факту, что въ распоряженіи новѣйшаго общества находятся
могучія производительныя силы. Наличность такихъ силъ впервые
даетъ, по ихъ мнѣнію, практическую возможность такъ преобразовать
общество, чтобы въ немъ не было ни бѣдныхъ, ни богатыхъ. Въ про-
тивоположность этому, нѣкоторые бабувисты охотно мирились съ
тѣмъ предположеніемъ, что осуществленіе ихъ коммунистическаго
идеала поведетъ за собою «гибель всѣхъ искусствъ», т.-е., стало быть,
между прочимъ, и техническихъ. Манифестъ «Равныхъ» прямо гово-
ритъ: «пусть погибнутъ, если это нужно, всѣ искусства, лишь бы
только у насъ осталось дѣйствительное равенство» *). Правда, этотъ
манифестъ, написанный С. Ма-
рэшалемъ, не нравился мно-
гимъ бабувистамъ и даже не
распространялся ими. Но самъ
Буонарроти сообщаетъ, что, за-
щищая планъ коммунистическаго
переворота, онъ, вмѣстѣ съ Дэбо-
номъ, Дартэ и Лепеллэтье раз-
суждалъ такъ: «Говорятъ, что
неравенство ускорило прогрессъ
полезныхъ искусствъ; но если бы
это и было вѣрно, то все-таки
оно теперь должно прекратиться,
потому что новые успѣхи этихъ
искусствъ отнынѣ уже ничего не
прибавятъ къ дѣйствительному
счастью людей»**). Это значитъ,
что отнынѣ человѣчество уже не
имѣетъ значительной нужды въ
развитіи техники. Вѣроятно,
Марксъ и Энгельсъ имѣли въ ви-
ду, между прочимъ, подобныя Анфантэнъ (ѣе Р ё ге Е п (ап 1 і п).
разсужденія бабувистовъ, когда
говорили въ своемъ «Манифестѣ коммунистической партіи», что рево-
люціонная литература, сопутствовавшая первымъ движеніямъ проле-
таріата, являлась реакціонной, проповѣдуя всеобщій аскетизмъ и
установленіе первобытнаго равенства.
Эта аскетическая черта отсутствуетъ въ сочиненіяхъ французскихъ
соціалистовъ XIX столѣтія. Напротивъ, мы встрѣчаемъ у нихъ весьма
сочувственное отношеніе къ техническому прогрессу.
*) СгассЪиз ВаЬеиГ еіс., р. 70.
♦♦) Тамъ же, стр. 49 и 50.
— 312 —
Можно, пожалуй, сказать, что даже странныя и,—нечего грѣха
таить!—смѣшныя мечты Фурье объ анти-львахъ, анти-акулахъ, анти-
бегемотахъ и другихъ подобныхъ имъ добрыхъ животныхъ, которыя
явятся со временемъ къ услугамъ человѣчества и тѣмъ увеличатъ
удобства его жизни, были не болѣе, какъ одѣтымъ въ крайне-фанта-
стическій костюмъ признаніемъ важности и безпредѣльной обширности
будущаго техническаго прогресса. Но при всемъ томъ,—и это имѣетъ
огромную важность для исторіи теоріи,—французскіе соціалисты
утописты въ огромномъ большинствѣ случаевъ далеко уступаютъ англій-
скимъ въ пониманіи истинной природы непосредственныхъ общественно-
экономическимъ результатовъ современнаго имъ прогресса техники.
II.
Англійскіе соціалисты держались, какъ мы знаемъ, того взгляда,
что ростъ производительныхъ силъ все болѣе и болѣе углубляетъ раз-
дѣленіе общества на два класса: классъ «богатыхъ», съ одной стороны,
и «бѣдныхъ»—съ другой. При этомъ классовая противоположность
«богатыхъ» «бѣднымъ» представлялась имъ, какъ противоположность
класса предпринимателей классу наемныхъ рабочихъ. Предпринима-
тели присваиваютъ себѣ большую часть стоимости, создаваемой трудомъ
рабочихъ. Это было ясно уже Чарльсу Голлю, но лишь постепенно
выяснялось французскимъ соціалистическимъ писателямъ. Да и тѣ
французскіе соціалисты, которые поняли, что важнѣйшее противорѣчіе
современнаго общества есть противорѣчіе интересовъ капитала съ
интересами наемнаго труда, никогда не представляли себѣ этого про-
тиворѣчія съ той ясностью, о какой свидѣтельствуютъ сочиненія
Томпсона, Грэя или Годскина.
Сэнъ-Симонъ*) явился прямымъ продолжателемъ того дѣла,
которое дѣлалось идеологами третьяго сословія XVIII вѣка. Онъ гово-
рилъ не о томъ, что предприниматели эксплуатируютъ рабочихъ, а только
о томъ, что предприниматели и рабочіе, вмѣстѣ взятые, под-
вергаются эксплуатаціи со стороны «празднаго» класса, въ составъ
котораго входили, главнымъ образомъ, аристократія и бюрократія.
Предприниматели были въ глазахъ Сэнъ-Симона естественными пред-
ставителями и защитниками интересовъ рабочихъ. Его ученики пошли
дальше его. Анализируя понятіе «праздный классъ», они отнесли къ
его составу не только землевладѣльцевъ, эксплуатирующихъ
«трудящійся классъ» путемъ полученія отъ него поземельной ренты,
но также и капиталистовъ. Однако,—замѣтьте это,—подъ
капиталистами они понимаютъ только тѣхъ лицъ, доходъ которыхъ
составляется изъ процентовъ на капиталъ. Прибыль предпринимателя
совпадала, по ихъ ученію, съ заработной платой**). Совершенно
♦) Род. 17 окт. 1760 г., ум. 19 мая 1825 г.
**) См. «І_е Ргобисіеиг», т. 1, стр. 245.
К.-А. Сенъ-Симонъ (Сіаисіе-Непгі 8аіпІ-5ітоп).
— 313 —
является въ видъ противопо-
Но, говоря о буржуазіи, онъ
гражданъ, которые, обладая
такую же неясность взгляда мы'встрѣчаемъ,—и при томъ спустя чет-
верть вѣка!—у Прудона*). Въ мартѣ 1850 года онъ писалъ: «Объ-
единеніе буржуазіи съ пролетаріатомъ означаетъ теперь, какъ и прежде,
освобожденіе крѣпостного, оборонительный и наступательный союзъ
промышленниковъ съ трудящимися противъ капиталиста и дворянина».
Яснѣе смотритъ на дѣло Луи Бланъ**). У него интересующая
насъ общественная противоположность
ложности буржуазіи народу,
имѣетъ въ виду «совокупность такихъ
орудіями труда или капиталомъ, рабо-
таютъ съ помощью принадлежащихъ
имъ средствъ и зависятъ отъ другихъ
только въ извѣстной мѣрѣ». Что зна-
читъ это «только»? И какъ понимать
ту мысль Луи Блана, что граждане,
совокупность которыхъ составляетъ бур-
жуазію, работаютъ съ помощью
принадлежащихъ имъ средствъ? Зна-
читъ ли это, что у него рѣчь идетъ
только о мелкой—р емесленно й—
буржуазіи? Или это надо понимать въ
томъ смыслѣ, что Луи Бланъ, подобно
сэнъ-симонистамъ, смотрѣлъ на при-
быль предпринимателя, какъ на плату
за его трудъ? На это нѣтъ отвѣта.
Народъ опредѣляется у Луи Блана,
какъ «совокупность гражданъ, которые,
не обладая капиталомъ, вполнѣ зави-
сятъ отъ другихъ въ томъ, что ка-
сается первыхъ потребностей жизни» * ***). Это не вызываетъ возра-
женій само по себѣ. Но «зависѣть отъ другихъ» можно весьма раз-
лично, поэтому выдвигаемое Луи Бланомъ понятіе народа не совпа-
даетъ съ тѣмъ гораздо болѣе точнымъ понятіемъ наемнаго рабочаго,
съ которымъ оперировали въ своихъ изслѣдованіяхъ англійскіе со-
ціалисты. Впрочемъ, Луи Бланъ вообще мало интересовался эконо-
мическими понятіями. Несравненно внимательнѣе относились къ нимъ
Жанъ Рейно ****) и Пьеръ Леру *♦***), оба принадле-
жавшіе прежде къ школѣ сэнъ-симонистовъ, но рано переставшіе
довольствоваться ея ученіемъ. Рейно утверждалъ, что народъ
состоитъ изъ двухъ классовъ, противоположныхъ другъ другу
по своимъ интересамъ: пролетаріата и буржуазіи. Пролетаріями онъ
♦) Род. въ 1809 г., ум. въ 1865 г.
♦♦) Род. въ 1811 г., ум. въ 1882 г.
***) «Нізіоіге сіе сііх апзі>. 1830—1840. 4-е изд., і. II, р. 4. Примѣчаніе.
♦♦*♦) Род. въ 1806 г., ум. въ 1863 г.
**♦*♦) Род. въ 1797 г., ум. въ 1871 г.
ИсторіяЗэападной литературы. 2С
Л. Бланъ (Ьоиіз Віапс).
— 314 —
называлъ «людей, которые производятъ все богатство націи, не имѣя
никакого другого дохода, кромѣ платы за свой трудъ». Подъ буржуа
онъ понималъ «людей, которые обладаютъ капиталами и живутъ на
доходъ съ нихъ». Признавая правильность этихъ опредѣленій, Пьеръ
Леру попытался даже опредѣлить число пролетаріевъ. По его расчету
вышло, что ихъ было во Франціи до 30 милліоновъ*). Это, разумѣется,
слишкомъ много. Такого числа пролетаріевъ далеко нѣтъ и въ нынѣш-
ней Франціи. Преувеличенность расчета
объясняется тѣмъ, что къ пролетаріату Леру
отнесъ не только крестьянъ, но и нищихъ,
которыхъ было, по его словамъ, до четы-
рехъ милліоновъ. Подобную же ошибку
сдѣлалъ и Рейно, причисливши къ про-
летаріату «деревенскихъ крестьянъ», во-
преки своему собственному опредѣленію
понятія «пролетарій». Въ этомъ вопросѣ
взгляды Рейно и Леру очень близки ко
взглядамъ нашихъ трудовиковъ.
Читатель самъ понимаетъ, почему эко-
номическіе взгляды французскихъ соціали-
стовъ утопическаго періода не отличались
ясностью, свойственной понятіямъ соціали-
стовъ Англіи: отличительныя черты капи-
талистическихъ отношеній производства бы-
ли выражены въ Англіи гораздо рѣзче,
нежели во Франціи.
Ясность экономическихъ взглядовъ,
свойственная тогдашнимъ англійскимъ со-
ціалистамъ, не мѣшала имъ питать ту
увѣренность, что пролетаріатъ и буржуа-
зія—классы прямо противоположные одинъ другому по своимъ эко-
номическихъ интересамъ, — могутъ въ полномъ взаимномъ согласіи
взяться за дѣло общественной реформы. Англійскіе соціалисты ви-
дѣли наличность классовой борьбы въ нынѣшнемъ обществѣ. Но они
рѣшительно осуждали ее и ни въ какомъ случаѣ не хотѣли пріуро-
чивать къ ней осуществленіе своихъ реформаторскихъ плановъ. Въ
этомъ отношеніи не было никакой разницы между ними и большин-
ствомъ французскихъ соціалистовъ. Сэнъ-Симонъ и сэнъ-симонисты,
Фурье и фурьеристы, Кабэ, Прудонъ и Луи Бланъ, всѣ они, сильно
расходясь между собой по многимъ вопросамъ, были безусловно
согласны въ томъ, что общественная реформа предполагаетъ не борьбу
между классами, а ихъ полное примиреніе.
Ниже мы увидимъ, что не всѣ французскіе соціалисты-утописты
П. Леру (Ріегге
Іеі’оих).
*) См. «Ие Іа ріоиіосгаііе». Воиззас, 1848, р. 25.—Первое изданіе этой книги
вышло въ 1843 г.
315 —
теперь намъ необходимо запомнить,
къ ней отрицательно, и что это ихъ
объясняетъ, почему они и слышать
отвергали классовую борьбу. Но
что большинство ихъ относилось
отрицательное отношеніе къ ней
не хотѣли о политикѣ.
Наиболѣе выдающійся ученикъ Фурье, Викторъ Конси-
дэранъ*) съ радостью констатировалъ въ половинѣ тридцатыхъ
годовъ упадокъ во французскомъ населеніи интереса къ политикѣ,
объясняя его «теоретическими» ошибками политиковъ: эти послѣдніе,
вмѣсто того, чтобы искать средства для примиренія интересовъ, под-
держивали ихъ взаимную борь-
бу, «выгодную, по словамъ Кон-
сидэрана,—лишь для тѣхъ, ко-
торые торгуютъ ею» **).
Мирное настроеніе боль-
шинства соціалистовъ - утопи-
стовъ представляется, на пер-
вый взглядъ, страннымъ во
Франціи, гдѣ еще такъ недавно
ревѣла буря великой революціи,
и гдѣ передовые люди, казалось
бы, должны были особенно до-
рожить революціонной тради-
ціей. Но при ближайшемъ раз-
смотрѣніи становится несомнѣн-
нымъ, что именно воспоминаніе
о недавней революціи и пред-
располагало передовыхъ идеоло-
говъ, подобныхъ Консидэрану,
къ исканію такихъ средствъ,
которыя могли бы положить
конецъ классовой борьбѣ. Мир-
ное настроеніе этихъ идеоло-
говъ являлось психологической
реакціей противъ революціон-
ныхъ увлеченій 1793 года. Въ
цузскіе соціалисты-утописты приходили въ ужасъ при мысли о такомъ
обостреніи взаимной борьбы интересовъ, какимъ ознаменовался этотъ,
всѣмъ тогда хорошо памятный, годъ. Уже въ первомъ своемъ сочиненіи:
«ТЬёогіе сіез циаіге тоиѵешепіз еі дез сіезііпёез зосіаіез», вышедшемъ
въ 1808 г., Фурье съ негодованіемъ говорилъ о «катастрофѣ 1793 года»,
приблизившей, по его выраженію, цивилизованное общество къ состоя-
нію варварства. Съ своей стороны, Сэнъ-Симонъ еще раньше Фурье
называлъ французскую революцію ужасающимъ взрывомъ и величай-
В. Консидэранъ (Ѵісіог
С о п з і сі ё г а п і).
своемъ огромномъ большинствѣ фран-
*) Род. въ 1808 г., ум. въ 1893 г.
*♦) «ОёЪасІе сіе Іа роііііцие еп Ггапсе». Рагіз, 1836, р. 16.
20*
— 316 —
шимъ изо всѣхъ бичей*). Такое отношеніе къ «катастрофѣ 1793 года»
даже вызвало у Фурье отрицательный взглядъ на просвѣтительную
философію XVIII вѣка, которой онъ былъ обязанъ, однако, всѣми
основными положеніями своей собственной теоріи. Сэнъ-Симонъ тоже не
одобрялъ названной философіи, по крайней мѣрѣ, постольку, поскольку
она представлялась ему разрушительной, и поскольку онъ дѣлалъ ее
отвѣтственной за событія 1793 года. Важнѣйшей задачей общественной
мысли XIX вѣка являлось, по мнѣнію Сэнъ-Симона, изслѣдованіе
о томъ, какія мѣры надо принять «чтобы положить конецъ
р е в о л ю ц і и»**). Въ 30-хъ и 40-хъ годахъ его послѣдователи
старались рѣшить ту же задачу. Разница была лишь въ томъ, что у нихъ
рѣчь шла уже не о революціи конца XVIII столѣтія, но о революціи
1830 года. Однимъ изъ главныхъ доводовъ ихъ въ пользу соціальной
реформы было то соображеніе, что она («аззосіаііоп», «ог^апізаііоп»)
остановитъ революцію. Призракомъ революціи пугаютъ они своихъ
противниковъ. Въ 1840 году Анфантэнъ ставилъ сэнъ-симонистамъ въ за-
слугу то, что въ тридцатыхъ годахъ они, при видѣ пролетаріата, только
что испробовавшаго свои силы въ успѣшномъ возстаніи противъ трона,
кричали: Ѵоісі Іез ЬагЬагез! (Варвары идутъ!) И онъ съ гордостью при-
бавляетъ, что и теперь, десять лѣтъ спустя, онъ не перестаетъ повторять
тотъ же крикъ: «Варвары идутъ!»***)
III.
Появленіе на исторической сценѣ пролетаріата равносильно по-
явленію на ней «варваровъ». Такъ думалъ Анфантэнъ. Такъ думало
большинство французскихъ соціалистовъ-утопистовъ****). И это очень
характерно для ихъ образа мыслей вообще и для ихъ отношенія къ по-
литической борьбѣ въ частности. Соціалисты-утописты горячо отстаивали
интересы рабочаго класса. Они безпощадно разоблачали многія проти-
ворѣчія буржуазнаго общества. Подъ конецъ своей жизни Сэнъ-Си-
монъ училъ, что «всѣ общественныя учрежденія должны имѣть цѣлью
нравственное, умственное и физическое улучшеніе класса наиболѣе
многочисленнаго и наиболѣе бѣднаго». Фурье съ благороднымъ негодо-
ваніемъ твердилъ, что положеніе рабочихъ въ цивилизованномъ об-
ществѣ хуже, нежели положеніе дикихъ звѣрей*****). Но, оплакивая
печальное положеніе рабочаго класса и всѣми силами души стремясь
помочь ему, соціалисты-утописты не вѣрили въ его самодѣя-
тельность, а когда вѣрили въ нее, то она пугала ихъ.
Какъ мы только что видѣли, для Анфантэна появленіе пролетаріевъ
*) Оеиѵгез сЪоізіез сіе С. Н. бе 8 а і п 1-8 1 т о п, 1.1. Вгихеііез, 1859, рр. 20—21.
*♦) Курсивъ нашъ.
♦**) «Соггезропдапсе роіііідие». 1835—1840. Рагіз, 1849; р. 6.
*♦♦♦) Отголосокъ такого взгляда на пролетаріевъ слышится также въ нѣкото-
рыхъ разсужденіяхъ А. И. Герцена.
*♦♦**) Оеиѵгез сотріёіез де СЪ. Роигіег.’ Рагіз, 1841, 1. IV. рр. 191—192.
— 317 —
было равносильно нашествію варваровъ. Сэнъ-Симонъ еще въ 1802 году
писалъ, обращаясь къ «классу не имѣющему собственности»: «Посмо-
трите, что произошло во Франціи въ то время, когда тамъ господство-
вали ваши товарищи: они породили голодъ»*).
Интересный контрастъ: вплоть до февральской революціи 1848 года
идеологи буржуазіи отнюдь не были противниками политической борьбы
классовъ. Въ 1820 году Гизо писалъ, что средній классъ долженъ овла-
дѣть политической властью, если желаетъ обезпечить свои интересы
въ борьбѣ съ реакціонерами, которые, съ своей стороны, стремятся за-
хватить власть и воспользоваться ею сообразно своимъ интересамъ**)-
А когда реакціонеры упрекнули его въ томъ, что, проповѣдуя борьбу
классовъ, онъ будто бы возбуждаетъ дурныя страсти, они услышали
отъ него, что вся исторія Франціи «сдѣлана» войною классовъ, и что
имъ стыдно забывать эту исторію только потому,’что «ея выводы» ока-
зались неблагопріятными для нихъ***).
Гизо вѣрилъ въ самодѣятельность «средняго класса», т.-е. буржуа-
зіи, и нисколько не боялся этой самодѣятельности. Поэтому онъ дока-
зывалъ необходимость политической борьбы классовъ. Конечно, и онъ
отнюдь не одобрялъ «катастрофы 1793 года»; далеко нѣтъ! Но до поры
до времени онъ считалъ ея повтореніе
невозможнымъ. Въ 1848 году онъ иначе
сталъ смотрѣть на этотъ вопросъ, и
тогда онъ, въ свою очередь, сдѣлался
сторонникомъ соціальнаго міра. Такъ
совершался и видоизмѣнялся ходъ раз-
витія общественной мысли въ связи съ
ходомъ развитія общественной жизни.
Теперь пора напомнить читателю,
что соціалистическое меньшин-
ство тогдашней Франціи вовсе не
было ни противъ политики, ни про-
тивъ классовой борьбы. Меньшинство
это значительно отличалось по образу
мыслей отъ большинства, о которомъ я
до сихъ поръ говорилъ. Оно происхо-
дило по прямой линіи отъ Бабёфа и
его единомышленниковъ. Одинъ изъ
дѣятельныхъ участниковъ «Заговора
Равныхъ», потомокъ Микель-Анджело,
т и ****), тосканецъ, сдѣлавшійся французскимъ гражданиномъ по
постановленію Конвента, явился въ утопическомъ соціализмѣ XIX вѣка
Ф. Буонарроти (РЪіІІрре-
МісЪеІ Виопаггоіі).
Филиппо Буонарро-
♦) Оеиѵгез сѣоізіез, і. I, р. 27.
♦♦) «Би Соиѵегпетепі сіе Іа Ргапсе еі сіи тіпізіёге асіиеі». Рагіз, 1820; р. 237.
***) См. Аѵапі-ргороз третьяго изданія только что цитированнаго сочиненія
ч<Ии ^оиѵегпетепі сіе Іа Ггапсе».
♦♦♦♦) Род. въ 76! г. въ Пизѣ, ум. въ 1837 г. въ Парижѣ.
— 318 —
0. Бланки (Аи^изіе Віапдиі).
носителемъ революціонной традиціи бабувистовъ. Изданное имъ въ
1828 году въ Брюсселѣ и уже упомянутое мною выше сочиненіе: «Ні-
зіоіге сіе Іа сопзрігаііоп роиг І’ё^аіііё, сіііе бе ВаЬеиТ, зиіѵіе би ргосёа
аидиеі еііе а боппё Ііеи» имѣло огромное вліяніе на образъ мыслей
революціоннаго меньшинства французскихъ соціалистовъ *). Уже тотъ
фактъ, что меньшинство это подчинилось вліянію одного изъ бывшихъ
участниковъ «Заговора Равныхъ»,
показываетъ, что, въ отличіе отъ
большинства, оно не смущалось
воспоминаніями о «катастрофѣ
1793 года». Самый знаменитый
представитель этого меньшинства^
Огюстъ Бланк и**), до конца
своей долгой жизни остался не-
укротимымъ революціонеромъ.
Если Сэнъ-Симонъ настаивалъ
на необходимости такихъ мѣро-
пріятій, которыя положили
бы конецъ революціи, и если
въ этомъ отношеніи съ нимъ
было вполнѣ согласно большин-
ство французскихъ соціалистовъ,
то меньшинство ихъ, испытавшее
на себѣ вліяніе бабувизма, вполнѣ
раздѣляло мнѣніе «Равныхъ», что
революція еще не кончена, такъ
какъ богатые захватили всѣ жиз-
ненныя блага. Тутъ и коренится
главное различіе между двумя направленіями французскаго утопиче-
скаго соціализма: однимъ хотѣлось положить конецъ революціи; дру-
гіе стремились продолжить ее.
Тѣ, которые хотѣли положить конецъ революціи, естественно,
стремились къ тому, чтобы согласить всѣ борющіеся между собой
общественные интересы. Консидэранъ писалъ: «Для каждаго
класса лучшее средство обезпеченія его част-
ныхъ интересовъ заключается въ томъ, чтобы
связать ихъ съ интересами другихъ классовъ»***).
Такъ думали всѣ мирные соціалисты-утописты. Они расходились между
собой лишь по вопросу о томъ, какія же мѣры слѣдуетъ принять, чтобы
согласить интересы всѣхъ классовъ общества. Почти каждый изъ мир-
ныхъ основателей соціалистическихъ системъ придумывалъ свой осо-
♦) Объ этомъ см. въ книгѣ И. Чернова: «Бе рагіі гёриЫісаіп еп Егапсе».
Рагіз, 1901, рр. 80—89, 281—292. Надо замѣтить, впрочемъ, что у г. Чернова
неправильно характеризовано отношеніе Бланки къ бабувизму и къ сэнъ-симонизму.
♦♦) Род. въ 1805 г., ум. 1 янв. 1881 г.
***) «БёЬасІе де Іа роІШдие еп Егапсе».—Курсивъ Консидэрана; р. 63.
— 319 —
бый планъ для обезпеченія интересовъ имущаго класса. Напр.,
Фурье рекомендовалъ такъ распредѣлять продуктъ труда въ будущемъ
обществѣ, чтобы на долю трудящихся приходилось пять двѣнадцатыхъ,
на долю капиталистовъ—четыре двѣнадцатыхъ, и, наконецъ, на долю
представителей таланта—три двѣнадцатыхъ всей совокупности назван-
наго продукта. И всѣ остальные мирные утопическіе планы распредѣленія
неизмѣнно дѣлали тѣ или другія уступки капиталистамъ: иначе интересъ
имущаго класса остался бы необезпеченнымъ, вслѣдствіе чего утратила
бы всякое основаніе надежда на мирное рѣшеніе соціаль-
наго вопроса. Не принимать во вниманіе интересовъ капита-
листовъ,—и вообще «богатыхъ»,—могли только тѣ соціалисты, кото-
рые не боялись потерять эту надежду, т.-е. тѣ, которые предпочи-
тали революціонный способъ дѣйствія. Такой спо-
собъ предпочитали «бабувисты» въ концѣ XVIII вѣка, и къ нему же
склонялись въ XIX столѣтіи французскіе соціалисты, испытавшіе на
себѣ вліяніе бабувистовъ. Не находя нужнымъ щадить интересъ «бога-
тыхъ», люди этого образа мыслей прямо объявляли себя не только рево-
люціонерами, но также и коммунистами. Вообще, въ теченіе разсматри-
ваемой эпохи понятіе «соціализмъ» расходилось во Франціи съ поня-
тіемъ «коммунизмъ» именно въ томъ, что въ своихъ проектахъ будущаго
общественнаго устройства соціалисты допускали извѣстное,—иногда очень
большое,—имущественное неравенство, а коммунисты отвергали его.
Какъ мы только что видѣли, склонность къ революціонному образу
мыслей должна была облегчить французскимъ реформаторамъ усвоеніе
коммунистической программы. И въ самомъ дѣлѣ, революціонеры въ
родѣ Теодора Дэзам и*) и Огюста Бланки держались комму-
низма. Однако, не всѣ коммунисты были революціонерами. Наиболѣе
виднымъ представителемъ мирнаго коммунизма былъ Этьенъ Ка-
б э**). Онъ самымъ выпуклымъ образомъ выразилъ мирную тенденцію
большинства французскихъ соціалистовъ, сказавъ: «Если бы революція
была у меня въ рукѣ, то я не разжалъ бы руки даже въ томъ случаѣ,
если бы мнѣ пришлось умереть въ изгнаніи»***). Подобно просвѣтите-
♦) О немъ мало говорятъ историки французскаго соціализма, хотя взгляды
его заслуживаютъ въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ большого вниманія. Къ сожалѣнію,
недостатокъ мѣста не позволяетъ и мнѣ изложить здѣсь его ученіе. Скажу лишь вотъ
что: оно яснѣе всякаго другого показываетъ, какъ тѣсна была идейная связь фран-
цузскихъ соціалистовъ-утопист^въ и особенно ихъ лѣваго крыла,—коммунистовъ,—
съ французскими матеріалистами XVIII вѣка. Дэзами опирается, преимущественно,
на Гельвеція, котораго онъ называетъ мужественнымъ новаторомъ и безсмертнымъ
мыслителемъ. Главное сочиненіе Дэзами: «Собе бе Іа соттипаиіё» вышло въ Па-
рижѣ въ 1843 году. Въ 1841 г. онъ издавалъ газету «Е’НитапіІаіге». Интересно, что
Марксъ, въ своей полемикѣ съ братьями Бауэрами, называетъ направленіе Дэзами
научнымъ.
*♦) Род. въ 1788 г., ум. въ 1856 г.
***) «Ѵоуа^ез еп Ісагіе». Рагіз, 1845, р. 565. Курсивъ въ подлинники». Первое из-
даніе этой книги (Путешествіе въ Икарію), вышло въ мартѣ 1842 г. Это—самое из-
вѣстное изо всѣхъ сочиненій Кабэ; въ немъ описывается жизнь воображаемаго ком-
мунистическаго общества.
— 320 —
лямъ XVIII вѣка, Кабэ вѣрилъ во всемогущество разума. Онъ раз-
считывалъ, что выгоды коммунизма могутъ быть поняты и оцѣнены
даже имущимъ классомъ. Коммунисты-революціонеры не надѣялись на
это, и потому прсповѣдывали классовую борьбу.
Впрочемъ, не надо ду-
мать, что ихъ тактика была
похожа на тактику нынѣш-
ней международной ссціаль-
демократіи, тоже, какъ из-
вѣстно, не отвергающей ни
классовсй борьбы, ни поли-
тики. Они были заго-
ворщиками по пре-
имуществу. Въ исторіи меж-
дународнаго соціализма едва
ли можно найти другого
такого типичнаго заго-
ворщика, какимъ былъ
Огюстъ Бланки. Тактика
заговоровъ отводитъ мало
мѣста для самодѣятельности
массы. Хотя француз-
скіе коммунисты-революціо-
неры больше разсчитывали
на массу, нежели современ-
Э. Кабэ (Еііеппе СаЪеІ).
ные имъ мирные соціалисты,
но, согласно ихъ представле-
нію о будущемъ преобразованіи общества, масса должна была только
поддер жать заговорщиковъ, главное же дѣйствіе должно было
цѣликомъ исходить отъ этихъ послѣднихъ*). Заговорщицкая тактика
всегда служитъ безошибочнымъ показателемъ неразвитости рабочаго
класса. Она отходитъ въ область прошлаго, когда снъ достигаетъ
извѣстной степени зрѣлости.
IV.
Соціалисты-утописты всѣхъ оттѣнковъ твердо вѣрили въ прогрессъ
человѣчества. Мы знаемъ, какимъ ободряющемъ образомъ дѣйствовала
на молодого М. Е. Салтыкова та мысль Сэнъ-Симона, что золотой вѣкъ
находится не позади, а впереди насъ. Но твердая вѣра въ прогрессъ
свойственна была также и просвѣтителямъ XVIII в.: достаточно на-
помнить благороднаго Кондорсэ. Отличительной чертей соціализма
служитъ, собственно, не вѣра въ прогрессъ, а убѣжденіе въ томъ, что
*) Объ отноігеніи Ф. Буонарроти къ народной самодѣятельности см. инте-
ресное замѣчаніе у Раиі И о Ь і ц и е 1: Виопаггоіі еі Іа зёсіе сіез Ё&аих б’аргёз без
боситепіз іпёсіііз. Рагіз, 1910; р. 282.
— 321
прогрессъ ведетъ къ устраненію «эксплуатаціи человѣка
человѣкомъ». Оно настойчиво повторяется въ рѣчахъ и сочине-
ніяхъ сэнъ-симонистовъ*). «Въ прошломъ,—говорили они,—обществен-
ный строй всегда, въ большей или меньшей степени, основывался, на
эксплуатаціи человѣка человѣкомъ; отнынѣ самый важный прогрессъ
будетъ состоять въ прекращеніи этой эксплуатаціи, въ какомъ бы видѣ
она ни представлялась» **). Къ этому же стремились и соціалисты
всѣхъ другихъ школъ. Въ своихъ планахъ общественнаго устрой-
ства они далеко не всегда подходили вплотную къ этой цѣли. Какъ
мы уже знаемъ, планы эти часто мирились съ извѣстнымъ обще-
ственнымъ неравенствомъ, которое могло, въ послѣднемъ счетѣ, осно-
вываться лишь на «эксплуатаціи человѣка человѣкомъ». Только ком-
мунисты избѣжали этой непослѣдовательности, объясняющейся съ
одной стороны, стремленіемъ примирить интересы всѣхъ классовъ,
чтобы избѣжать классовой борьбы, а съ другой — неяснымъ понима-
ніемъ того, въ чемъ собственно заключается экономическая
сущность названной эксплуатаціи. Коммунистъ Дэзами, не безъ
основанія, ставилъ на видъ сэнъ-симонистамъ, что ихъ «аристократія
способностей» (Гагізіосгаііе сіез сарасііёз) и «политическая теократія»
на практикѣ привели бы почти къ тому же, что мы видимъ въ ны-
нѣшнемъ обществѣ***). Но дѣло было не въ -планахъ будущаго
общественнаго устройства, которые вѣдь все равно не осуществились.
Важно было то, что въ общественное обращеніе соціалисты - уто-
писты пустили великую мысль, ставшую со временемъ, — когда она
проникла въ головы рабочихъ,—самой могучей культурной силсй
XIX столѣтія. Проповѣдь этой мысли составляетъ едва ли не самую
большую заслугу утопическаго соціализма.
На разные лады доказывая необходимость устраненія эксплуата-
ціи человѣка человѣкомъ, утопическій соціализмъ не могъ не коснуться
и вопроса о вліяніи этой эксплуатаціи на общественную нравственность.
Уже англійскіе соціалисты,—особенно Оуэнъ и Томпсонъ, — немало
распространялись о томъ, что она развращаетъ какъ эксплуатируемыхъ,
такъ и эксплуататоровъ. Та же самая тема занимаетъ большое мѣсто
въ сочиненіяхъ французскихъ соціалистовъ. Оно и понятно. Если ха-
рактеръ человѣка опредѣляется условіями его развитія,—а это повто-
ряли всѣ безъ исключенія соціалисты-утописты, — то ясно, что онъ
будетъ хорошъ только въ томъ случаѣ, если станетъ развиваться при
хорошихъ условіяхъ. Чтобы эти условія были хороши, надо устранить
недостатки нынѣшняго общественнаго устройства. Соціалисты-утопи-
сты XIX в. отвергали аскетизмъ, въ тѣхъ или другихъ выраженіяхъ
♦) У самого Сэнъ-Симона можно найти только намеки на него; какъ уже ска-
зано, сэнъ-симонисты въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ пошли значительно дальше сво-
его учителя.
*♦) См. Босігіпе 5аіпі-5ітопіеппе.—Ехрозіііоп.—Рагіз. 1854, р. 207.
***) Сосіе де Іа соттипаиіё, р. 49.
— 322 —
провозглашая «реабилитацію плоти»*). Имъ приписывали на этомъ
основаніи стремленіе «разнуздать дурныя страсти», обезпечить торже-
ство низшихъ потребностей человѣка надъ высшими. Это—не-
умная клевета. Соціалисты-утописты никогда не пренебрегали духов-
нымъ развитіемъ людей. Нѣкоторые изъ нихъ прямо говорили, что
именно въ интересахъ духовнаго развитія нужна, какъ его предвари-
тельное условіе, соціальная реформа. Уже у сэнъ-симонистовъ мы на-
ходимъ поразительно мѣткія указанія на то, какъ низко стоятъ шансы
нравственности въ нынѣшнемъ обществѣ. По ихъ словамъ, оно не умѣетъ
пре.д упреждать преступленія, а умѣетъ только наказы-
вать ихъ; поэтому, «палачъ является единственнымъ патентованнымъ
профессоромъ нравственности»**). Интересно, что, отвергая «палача»,
сэнъ-симонисты вообще отвергали насиліе, какъ средство улучшенія
человѣческой нравственности. И въ этомъ съ ними опять были согласны
соціалисты всѣхъ другихъ школъ. Даже коммунисты-революціонеры
признавали насиліе лишь въ смыслѣ средства для устраненія препят-
ствій, стоящихъ на пути къ общественному преобразованію. Они такъ же
энергично, какъ и сэнъ-симонисты, отрицали способность «палача» быть
«профессоромъ» общественной нравственности. Они такъ же хорошо
понимали, что преступленія предупреждаются не наказаніями, а только
устраненіемъ тѣхъ общественныхъ причинъ, которыя располагаютъ ко
злу волю человѣка. Въ этомъ смыслѣ самые крайніе рево-
люціонеры, самые неутомимые заговорщики были убѣжденными про-
повѣдниками «непротивленія злу насиліемъ».
V.
Чрезвычайно важны также взгляды соціалистовъ-утопистовъ на
воспитаніе. Мы уже знаемъ, какъ тѣсно связаны были у Р. Оуэна
заботы о воспитаніи молодого поколѣнія съ его ученіемъ объ образова-
ніи человѣческаго характера. Но это ученіе раздѣлялось соціалистами
всѣхъ странъ. Неудивительно, что всѣ они приписывали воспитанію,
огромную важность. Изъ французскихъ соціалистовъ-утопистовъ самые
глубокіе взгляды на воспитаніе вызсказалъ Фурье.
Человѣкъ не родится испорченнымъ, его портятъ обстоятельства.
Ребенокъ имѣетъ въ зародышѣ всѣ страсти, свойственныя взрослому
человѣку. Надо не подавлять ихъ, а умѣть дать имъ надлежащее на-
правленіе. При надлежащемъ направленіи страсти станутъ,—говорилъ
Фурье,—источникомъ всего добраго, великаго, полезнаго и велико-
душнаго. Но нельзя, какъ слѣдуетъ, направить ихъ при нынѣшнемъ
*) Иногда эта «реабилитація» сама представлялась въ утопическомъ видѣ.
Примѣръ: нѣкоторыя фантазіи Анфантэна на тему о взаимныхъ отношеніяхъ по-
ловъ. Но по своему существу она означала намѣреніе «здѣсь, на землѣ, основать
царство небесное», какъ выразился впослѣдствіи Гейне. (См., между прочимъ, «Ое
1 Нитапііё» Пьера Леру, т. I, стр, 176 и слѣд.; изданіе 1845 г.)
**) Посігіпе Заіпі-Зітопіеппе, р. 235.
Ф. Фурье (Ггап9оіз-Магіе-СЬаг1б8 Гоигіег).
— 323 —
общественномъ порядкѣ. Его противорѣчія ставятъ педагога въ без-
выходное положеніе, вслѣдствіе чего воспитаніе есть теперь лишь пустое
слово. Дѣти бѣдняковъ не могутъ быть воспитываемы такъ же, какъ
воспитываются дѣти богатыхъ и привилегированныхъ людей. Сынъ
бѣдняка выбираетъ свою карьеру по указаніямъ нужды; ему нельзя
подчиняться своимъ естественнымъ склонностямъ. Сынъ богатаго чело-
вѣка имѣетъ, правда, матеріальную возможность слѣдовать своему
призванію; но его характеръ портится подъ развращающимъ вліяніемъ
того исключительнаго положенія, которое занимаетъ въ обществѣ при-
вилегированный классъ. Воспитаніе перестанетъ быть пустымъ словомъ
только тогда, когда «цивилизація»,—какъ называлъ Фурье буржуазный
строй,—уступитъ мѣсто разумному общественному порядку. Теперь
работа составляетъ тяжелое бремя, проклятіе для трудящихся. Въ об-
щинѣ, устроенной согласно требованіямъ разума, — въ фаланстэрѣ,—
онъ станетъ привлекательнымъ (аіігауапі) занятіемъ. Зрѣлище труда,
съ увлеченіемъ исполняемаго группами взрослыхъ, въ высшей степени
благотворно подѣйствуетъ на подрастающее поколѣніе. Оно отъ младыхъ
ногтей привыкнетъ любить работу. И это будетъ тѣмъ легче для него,
что дѣти вообще любятъ трудиться: они всегда охотно подражаютъ'
работамъ взрослыхъ. Эта ихъ склонность найдетъ правильное примѣ-
неніе только въ фаланстэрѣ. Тамъ всѣ дѣтскія игрушки станутъ въ то же
время орудіями труда, а всякая забава—производительнымъ занятіемъ.
Такъ, безъ принужденія, забавляясь и подражая, ребенокъ научится
всѣмъ тѣмъ работамъ, къ какимъ онъ чувствуетъ призваніе. Но этого
мало. Трудъ долженъ быть осмысленъ знаніемъ, а знаніе
должно пріобрѣтаться молодымъ поколѣніемъ въ процессѣ полезнаго
для общества труда. Это значитъ, между прочимъ, что, по мнѣнію
Фурье, обученіе должно принять тотъ характеръ, который нынѣшніе
педагоги обозначаютъ терминомъ: лабораторная система. И это
обученіе, по возможности происходящее подъ открытымъ небомъ, не
будетъ имѣть въ себѣ ничего принудительнаго. Дѣти и юноши
сами, по совершенно свободному выбору, будутъ опредѣлять, чему
и у кого имъ надо учиться.
Только такая система обученія способна, по мнѣнію Фурье, дать
наибольшее развитіе природнымъ способностямъ ребенка. Ея благотвор-
ное дѣйствіе будетъ дополнено тѣмъ, что устраненіе нынѣшнихъ обще-
ственныхъ противорѣчій дастъ широкій просторъ развитію обществен-
наго инстинкта людей. Производительность труда достигнетъ наиболь-
шей высоты только тамъ, гдѣ человѣкъ будетъ предаваться любимымъ
занятіямъ въ обществѣ симпатичныхъ ему това-
рищей.
Читатель согласится, что всѣ эти педагогическія соображенія
имѣютъ большую цѣнность. Прибавлю еще одну очень интересную
черту. Фурье находилъ, что уже начиная съ трехъ-четырехъ лѣтъ,
дѣтей надо пріучать, посредствомъ разнаго рода совмѣстныхъ упраж-
неній, къ размѣреннымъ движеніямъ: нѣчто въ родѣ
— 324 —
ритмической гимнастики Жака Далькроза, вездѣ встрѣчаемой теперь
съ такимъ одобреніемъ. «Размѣренная или матеріаль-
ная гармонія» (ГЬагшопіе тезигёе ои таіегіеііе) была, въ си-
стемѣ геніальнаго французскаго утописта, однимъ изъ условій гар-
моніи страстей (1’Ьагшопіе раззіоппеііе*).
VI.
Утопическій французскій соціализмъ высказывался также по во-
просамъ искусства. О нихъ немало писали сэнъ-симонисты, стремив-
шіеся сдѣлать поэта пророкомъ, глашатаемъ новыхъ соціальныхъ
истинъ. Но едва ли не вдумчивѣе всѣхъ другихъ соціалистовъ-утопи-
стовъ отнесся къ этимъ вопросамъ Пьеръ Леру.
Леру писалъ, что въ отличіе отъ промышленности, имѣющей цѣлью
воздѣйствіе на внѣшній міръ, искусство служитъ выраженіемъ нашей
собственной внутренней жизни. Другими словами, оно есть «сама наша
внутренняя жизнь, которая сообщаетъ о себѣ другимъ людямъ, реали-
зуется, старается себя увѣковѣчить» **). Исходя изъ этой своей
мысли, Леру утверждаетъ, что искусство не есть ни воспроизведеніе
природы, ни подражаніе ей. Точно такъ же оно не можсіъ подра-
жать искусству, т.-е. искусство даннаго времени не можетъ слу-
жить воспроизведеніемъ искусства другой эпохи. Истинное искусство
всякаго даннаго историческаго періода выражаетъ стремленія именно
этого періода, а не какого-нибудь другого. «Искусство растетъ отъ поко-
лѣнія къ поколѣнію, подобно большому дереву, которсе съ каждымъ
годомъ поднимается все выше и выше къ небу, въ то же время все глубже
и глубже погружая свои корни въ землю»***). Принципомъ искусства
называютъ прекрасное. Но это неправильно, такъ какъ художники
сплошь и рядомъ изображаютъ предметы некрасивые, отталкивающіе
или даже прямо ужасные. Область искусства гораздо шире области пре-
краснаго, потому что искусство есть художественное выраженіе жизни, а
въ жизни далеко не все прекрасно****). Но что же значитъ въ такомъ слу-
чаѣ художественно выражать жизнь? По мнѣнію Леру, это значитъ вы-
ражать ее посредствомъ символовъ. Онъ вполнѣ категориченъ на этотъ
счетъ. «Единственный принципъ искусства есть символъ»,—утверждаетъ
онъ (Ье ргіпсіре ипіцие сіеГагі езі 1е зутЬоІе)*****). Однако, подъ симво-
лическимъ выраженіемъ онъ понимаетъ вообще образное выраженіе
жизни. Когда В. Г. Бѣлинскій говорилъ, что мыслитель выражаетъ свои
*) См. Оеиѵгез сотріёіез де Гоигіег, і. V, рр. 1—84. О ритмѣ—стр. 75—80.
♦♦) См. его: Оізсоигз аих агНзІез, появившуюся впервые въ ноябрьской и де-
кабрьской книжкахъ Реѵие Епсусіорёбіцие за 1831-й годъ и перепечатанную въ
его Оеиѵгез, Рагіз. 1850, і. I. Цитированныя строки находятся на стр. 66.
**♦) Тамъ же, стр. 67.
*♦*♦) Эта мысль высказывалась потомъ Н. Г. Чернышевскимъ и гр. Л. Тол-
стымъ.
****♦) Тамъ же, стр. 65—67.
— 325 —
идеи посредствомъ силлогизмовъ, а художникъ посредствомъ образовъ,
онъ вполнѣ сходился съ Леру *). Развивая дальше свои взгляды, «Петръ
Рыжій» приходилъ къ тому заключенію, что художникъ свободенъ, но
не такъ независимъ, какъ это воображаютъ иные. «Искусство есть жизнь,
которая обращается къ жизни». Художникъ совершаетъ ошибку, если
онъ игнорируетъ окружающую его жизнь. Искусство для ис-
кусства представляется Леру «особымъ родомъ эгоизма» **). Но
онъ чувствуетъ, что «искусство для искусства» все-таки есть плодъ неудо-
влетворенности художниковъ окружающей ихъ общественной средой.
Поэтому онъ готовъ предпочесть его тому пошлому искусству, которое
выражаетъ низкія,—Леру говоритъ: «низко матеріалистическія»,—на-
клонности буржуазнаго общества. По крайней мѣрѣ, онъ гораздо выше
этого послѣдняго искусства ставитъ «болѣзненную» поэзію, породившую
«Вертера» и «Фауста» Гёте. «Поэты,—восклицаетъ онъ,—изобразите
намъ сердца такія же гордыя, такія же независимыя, какъ тѣ, которыя
изображалъ Гёте; но только поставьте этой независимости извѣстную
цѣль, чтобы она превратилась, благодаря этому, въ героизмъ... Однимъ
словомъ, обнаружьте передъ нами во всѣхъ вашихъ сочиненіяхъ связь
личнаго благополучія съ судьбой общества... Сдѣлайте изъ титановъ
Гёте и Байрона людей, но не отнимайте у нихъ при этомъ ихъ благород-
наго характера» ***). Въ свое время взгляды эти сыграли значительную
роль въ исторіи литературнаго развитія Франціи. Такъ, всѣмъ извѣстно,
что они имѣли большое вліяніе на литературную дѣятельность Жоржъ-
Сандъ. Вообще, если среди французскихъ романтиковъ были люди, отвер-
гавшіе принципъ искусства для искусства,—напр., кромѣ Жоржъ-Сандъ,
Викторъ Гюго,—то вполнѣ позволительно думать, что ихъ литературные
взгляды сложились не безъ вліянія тогдашней соціалистической
литературы.
С. Нѣмецкій утопическій соціализмъ.
I.
Во Франціи и въ Англіи утопическій соціализмъ былъ, въ теоре-
тическомъ отношеніи, тѣснѣйшимъ образомъ связанъ съ французской
просвѣтительной философіей XVIII вѣка. О нѣмецкомъ утопическомъ
соціализмѣ это можно сказать только отчасти. Между нѣмецкими со-
ціалистами были люди, взгляды которыхъ сложились подъ непо-
средственнымъ вліяніемъ французскаго утопическаго
♦) Извѣстно, что передовые русскіе западники сороковыхъ годовъ съ огром-
ной симпатіей относились къ Пьеру Леру, котораго они, для осторожности, окре-
стили «Петромъ Рыжимъ». Конечно, они сочувствовали ему не только за
его литературные взгляды. Но не мѣшаетъ отмѣтить также ихъ согласіе
съ нимъ и въ томъ, что касается основныхъ вопросовъ эстетики.
♦♦) Изъ статьи: СопзісІёгаНопз зиг Ѵ/егіИег еі еп ^ёпёгаі зиг Іа роёзіе де поіге
ёроцие (Соображенія о Вертерѣ и вообще о поэзіи нашей эпохи), появившейся въ
1839 г. и перепечатанной въ первомъ томѣ сочиненій Леру, стр. 431—451. Замѣча-
ніе объ эгоизмѣ искусства для искусства находится въ немъ на стр. 447.
♦**) Тамъ же, стр. 450.
— 326 —
соціализма, и слѣдовательно—подъ косвеннымъ воздѣй-
ствіемъ французскихъ просвѣтителей. Но между ними были
также люди, общественные взгляды которыхъ опирались на выводы
не французской, а нѣмецкой философіи. Больше всѣхъ другихъ нѣ-
мецкихъ философовъ повліялъ на ходъ развитія нѣмецкой соціали-
стической теоріи Людвигъ Фейербахъ. Въ нѣмецкомъ соціализмѣ была
цѣлая школа, теоретическія построенія которой совершенно не понятны
безъ предварительнаго знакомства съ философіей автора «Сущности
христіанства» (такъ называемый истинный или философскій соціализмъ).
Вотъ почему я коснусь этой школы лишь въ статьѣ о движеніи фило-
софской нѣмецкой мысли отъ Гегеля до Фейербаха. Здѣсь же рѣчь пой-
детъ у меня только о томъ теченіи германскаго соціализма, которое
чуждалось нѣмецкой философіи и вызвано было воздѣйствіемъ на
германскіе умы французской соціалистической литературы.
Если тогдашняя Франція далеко отставала на пути экономическаго
развитія отъ Англіи, то Германія тащилась далеко позади Франціи.
Въ Пруссіи болѣе трехъ четвертей населенія жило въ деревняхъ, а во
всѣхъ германскихъ городахъ преобладало ремесленное производство.
Новѣйшій промышленный капитализмъ сдѣлалъ значительные успѣхи
только въ очень немногихъ провинціяхъ, напр., въ Рейнской Пруссіи.
Правовое положеніе нѣмецкаго подмастерья можетъ быть характери-
зовано словами: полная беззащитность отъ полицейскаго произвола
«Кто хоть разъ побывалъ утромъ въ Вѣнскомъ полицейскомъ управле-
ніи,—пишетъ Фіоландъ,—помнитъ, какъ цѣлыя сотни подмастерьевъ
стояли по цѣлымъ часамъ въ узкомъ коридорѣ, дожидаясь окончанія
пересмотра ихъ «путевыхъ книгъ», между тѣмъ какъ полицейскій, съ
саблею или съ палкою въ рукѣ, присматривалъ за ними, подобно над-
смотрщику за рабами. Полиція и юстиція будто сговорились довести
этихъ бѣдняковъ до отчаянія» *). Вотъ эти-то доведенные до отчаянія
бѣдняки, съ которыми власть обращалась, по выраженію того же Фіо-
ланда, какъ со скотомъ, и явились въ Германіи тридцатыхъ и сороко-
выхъ годовъ главными распространителями идей французскаго соці-
ализма. Изъ ихъ же среды вышелъ выдающійся коммунистическій пи-
сатель Вильгельмъ Вейтлингъ**) (по ремеслу портной). Взгля-
дамъ Вейтлинга будетъ отведено здѣсь главное мѣсто. Но прежде чѣмъ
перейти къ нимъ, я хочу сказать нѣсколько словъ объ одномъ произве-
деніи даровитаго, но рано умершаго Георга Бюхнера***).
Произведеніе это представляетъ собою «подпольное» изданіе и на-
зывается: «Бег НеззізсЬе ЬапсІЬоІе» (Гессенскій Сельскій Вѣстникъ).
Оно было напечатано въ іюлѣ 1834 г. въ тайной типографіи въ Оффен-
бахѣ и обращалось, главнымъ образомъ, къ крестьянству. Это
*) См. ВегпѣагсГа Вескег’а. Біе К.еакііоп іп БеиізсЫапсі &е&еп біе Ке-
ѵоіиііоп ѵоп 1848, Вгаипзскѵ/еі^ 1873, з. 68.
*♦) Род. въ 1808 г., въ 1849 году переселился въ Америку, ум. въ 1871 г.
***) Род. въ 1813 г., ум. въ 1837 г. Это былъ братъ извѣстнаго впослѣдствіи
Людвига Бюхнера.
— 327 —
замѣчательный фактъ. Прямыхъ обращеній къ крестьянству мы не на-
ходимъ ни въ англійской, ни во французской соціалистической литера-
турѣ. Да и въ Германіи «Гессенскій Сельскій Вѣстникъ» остался оди- #
нокимъ явленіемъ. Вейтлингъ и его единомышыенники писали свои
сочиненія для рабочаго класса, т.-е., собственно, для ремесленниковъ.
Только русскіе соціалисты 70-хъ годовъ прошлаго вѣка стали обра-
щаться въ своихъ воззваніяхъ главнымъ образомъ къ крестьянству.
Содержаніе «Гессенскаго Сельскаго Вѣстника» тоже, можно ска-
зать, народническое. Рѣчь идетъ въ немъ «о непосредственныхъ народ-
ныхъ нуждахъ» (чтобы употребить здѣсь выраженіе, къ которому часто
прибѣгали наши народники). Бюхнеръ противопоставляетъ въ немъ
привольную жизнь богатаго, похожую на одинъ сплошной праздникъ,
горькой жизни бѣдняка, напоминающей безконечные трудовые будни.
Затѣмъ онъ указываетъ на давящее народъ бремя налоговъ и подвер-
гаетъ рѣзкой критикѣ существующую систему управленія. Наконецъ,
онъ совѣтуетъ народу подняться противъ своихъ притѣснителей и ссы-
лается на историческіе примѣры,—въ особенности на французскія ре-
волюціи 1789 и 1830 годовъ,—доказывающіе возможность побѣдонос-
наго народнаго возстанія.
Революціонное обращеніе къ крестьянамъ не имѣло въ то время
никакихъ шансовъ успѣха. Крестьяне передали властямъ экземпляры
«Гессенскаго Сельскаго Вѣстника», разбросанные ночью у ихъ жилищъ.
Оставшаяся нераспространенной часть изданія была захвачена поли-
ціей, а самому Бюхнеру пришлось спасаться бѣгствомъ. Но то обстоя-
тельство, что онъ говорилъ съ крестьянами языкомъ революціонера,
характерно для нѣмецкой соціалистической мысли тридцатыхъ годовъ.
«Ггіесіе сіеп Ниііеп. Кгіе§ сіеп Раіазіеп!» (Миръ хижинамъ. Война двор-
цамъ!) восклицалъ Бюхнеръ въ своемъ «Вѣстникѣ». Это былъ призывъ къ
классовой борьбѣ. Съ такимъ же призывомъ обращался къ своимъ читате-
лямъ и Вейтлингъ. Мирное настроеніе обнаружилось и на время стало
господствовать только въ сочиненіяхъ тѣхъ нѣмецкихъ соціалисти-
ческихъ писателей, которые вышли изъ философской школы Фейербаха.
Проповѣдуя борьбу классовъ, Бюхнеръ не уяснилъ себѣ, однако,
значенія политики въ классовой борьбѣ. Онъ не дорожилъ преимуще-
ствами конституціоннаго режима. Подобно нашимъ народникамъ, онъ
боялся, что конституція, принеся съ собою господство буржуазіи, еще
болѣе ухудшитъ положеніе народа. «Если бы нашимъ конституціона-
листамъ удалось свергнуть нѣмецкія правительства и основать единую
монархію или республику*), то это создало бы у насъ денежную аристо-
кратію, какъ во Франціи. Ужъ пусть лучше дѣло остается такъ, какъ
оно есть». Такой взглядъ на конституцію тоже роднитъ Бюхнера съ на-
шими народниками. Въ качествѣ революціонера, онъ не былъ, конечно,
сторонникомъ существовавшаго тогда безобразнаго политическаго по-
♦) Конституціоналисты стремились къ политическому объединенію Германіи.
Г. П.
— 328 —
рядка. Онъ тоже стоялъ за республику, но не за такую, которая привела
бы съ собой господство денежной аристократіи. Онъ хотѣлъ, чтобы рево-
люція прежде всего обезпечила матеріальные интересы народа. Съ дру-
гой стороны, онъ считалъ безсильнымъ нѣмецкій либерализмъ именно
потому, что тотъ не хотѣлъ и не умѣлъ положить интересы трудящейся
массы въ основу своихъ политическихъ стремленій.
Для Бюхнера вопросъ свободы былъ вопросомъ силы. Это—та самая
мысль, которую много лѣтъ спустя такъ хорошо развивалъ Лассаль въ
своей рѣчи о сущности конституціи.
Бюхнеръ написалъ также драму: «Бапіоп’з Тоб» (Смерть Дантона).
Не входя въ ея литературную оцѣнку, я замѣчу только, что «паѳосомъ»
этой драмы является тщетное и потому мучительное исканіе законо-
сообразности въ великихъ историческихъ движеніяхъ. Въ одномъ изъ
писемъ къ своей невѣстѣ, относящихся, повидимому, къ той эпохѣ, когда
Бюхнеръ работалъ надъ своей драмой, онъ говорилъ: «Уже въ теченіе
нѣсколькихъ дней я каждую минуту берусь за перо, но не могу напи-
сать ни слова. Я изучалъ исторію революціи. Я чувствовалъ себя какъ бы
раздавленнымъ ужаснымъ фатализмомъ исторіи. Я вижу въ человѣче-
ской природѣ отвратительную заурядность, въ человѣческихъ же отно-
шеніяхъ непреодолимую силу, принадлежащую всѣмъ вообще и никому
въ частности. Отдѣльная личность есть лишь пѣна на поверхности
волны; величіе—лишь случай; власть генія—лишь кукольная комедія,
смѣшное стремленіе бороться противъ желѣзнаго закона, который, въ
лучшемъ случаѣ, можно лишь узнать, но который невозможно подчи-
нить своей волѣ». Утопическій соціализмъ XIX столѣтія не справился
съ вопросомъ о законообразности историческаго развитія человѣчества,
какъ не справились съ нимъ и французскіе просвѣтители ХѴШ вѣка.
Скажу больше. Соціализмъ разсматриваемой эпохи потому и былъ уто-
пическимъ, что не умѣлъ рѣшить указанный вопросъ. Однако, настой-
чивое стремленіе рѣшить его показываетъ, что Бюхнеръ уже не доволь-
ствовался точкой зрѣнія утопическаго соціализма. Когда А. И. Герценъ
писалъ свою книгу: «Съ того берега», онъ бился надъ тѣмъ же самымъ
вопросомъ, который, гораздо раньше его, мучилъ Г. Бюхнера.
II.
Я сказалъ, что ремесленные подмастерья явились въ Германіи
носителями французскихъ соціалистическихъ идей. Это произошло
вотъ какъ. Извѣстно, что, окончивъ свое ученіе, подмастерья посвя-
щали нѣсколько лѣтъ путешествіямъ. Во время такихъ путешествій
они нерѣдко уходили за предѣлы Германіи и, попадая въ болѣе
развитыя страны, примыкали къ тамошнимъ передовымъ обществен-
нымъ движеніямъ. Во Франціи они знакомились съ соціализмомъ,
при чемъ больше всего сочувствовали его крайнему оттѣнку: ком-
мунизму. Самый выдающійся теоретикъ тогдашняго нѣмецкаго
соціализма, уже упомянутый мною портной Вейтлингъ, тоже испы-
— 329 —
талъ на себѣ вліяніе французскихъ соціалистовъ-утопистовъ и тоже
сдѣлался коммунистомъ.
Утопическій соціализмъ апеллировалъ не къ объективному ходу
историческаго развитія, а къ хорошимъ чувствамъ людей. Онъ былъ,
какъ выражаются теперь нѣмецкіе писатели, соціализмомъ
чувства. Вейтлингъ не составлялъ исключенія изъ общаго пра-
вила. Онъ тоже взывалъ къ чувствамъ, подкрѣпляя свои воззванія
выписками изъ Библіи. Его первое сочиненіе: Оіе МепзсЬЬеіі ѵ/іе зіе
ізі ипсі ѵ/іе зіе зеіп зоШе (Человѣчество, какъ оно есть и какимъ ему
слѣдовало бы быть), вышедшее въ 1838 г., начинается словами изъ Еван-
гелія: «И когда увидѣлъ Христосъ народъ, то опечалился и сказалъ
ученикамъ своимъ: жатвы много, а дѣлателей мало; и такъ молите го-
сподина жатвы, чтобы выслалъ дѣлателей на жатву свою». Эти слова
Евангелія Вейтлингъ объясняетъ въ томъ смыслѣ, что жатва есть созрѣ-
вающее для совершенства человѣчество, а общность имуществъ на землѣ—
его плодъ. «Заповѣдь любви приглашаетъ васъ къ жатвѣ,—говоритъ
онъ, обращаясь къ своимъ читателямъ,—а жатва къ наслажденію. И
если вы хотите жать и наслаждаться, то исполняете этимъ заповѣдь
любви»*).
Оуэнъ исходилъ изъ ученія объ образованіи человѣческаго харак-
тера, т.-е. изъ извѣстнаго понятія о человѣческой природѣ. На такое же
понятіе опирались,—болѣе или менѣе видоизмѣняя его каждый по
своему,—французскіе соціалисты-утописты. На него же опирается и
Вейтлингъ. Онъ исходитъ, слѣдуя за Фурье, изъ анализа страстей и
потребностей человѣка. На основаніи результатовъ этого анализа, онъ
строитъ планъ будущаго общества**). Однако, онъ не придаетъ своему
плану безусловнаго значенія. По его словамъ, такого рода планы хо-
роши, собственно, тѣмъ, что доказываютъ возможность и необходимость
общественной реформы. «Чѣмъ больше будетъ такихъ работъ, тѣмъ
больше будетъ у народа доказательствъ въ ея пользу. Но лучшій планъ
мы все-таки должны будемъ написать своей кровью»***). Тутъ уже
слышится болѣе или менѣе смутное сознаніе того, что характеръ буду-
щаго общества опредѣлится объективнымъ ходомъ общественнаго раз-
витія, выражающагося, между прочимъ, въ революціонной борьбѣ
классовъ. Вейтлингъ обращается уже не къ «богатымъ» и даже не ко всему
человѣчеству безъ различія званій и состояній, а только «къ людямъ
труда и заботы». Онъ рѣзко осуждаетъ Фурье за сдѣланную имъ въ
*) См. стр. 7 нью-іоркскаго изданія этого сочиненія, 1854 г.
♦*) Десять крестьянъ образуютъ «2и$> и выбираютъ «2и&ГйИгег'а>>; десять 2и§-
ійЪгег’овъ выбираютъ «Аскегтапп’а»; сто Аскеппапп’овъ выбираютъ ЬапбѵѵігіЬ-
зсЪаіізгаіЪ'а, а онъ выбираетъ и пр. и пр. (Оіе МепзсЬЬеіі, з. 32-я). Такъ органи-
зуются въ будущемъ обществѣ земледѣльческія работы. Въ такія же подробности
входитъ Вейтлингъ, описывая другія стороны его жизни. Приводить ихъ здѣсь я не
вижу никакой надобности.
♦*♦) Тамъ же, стр. 30.
Исторія западной литературы.
21
— 330 —
своемъ планѣ распредѣленія продуктовъ уступку капиталу. Дѣлать
подобныя уступки значитъ, по мнѣнію Вейтлинга, класть старыя за-
платы на новую одежду человѣчества и насмѣхаться надъ нынѣшними
и всѣми будущими поколѣніями*). Онъ говорилъ, что всякая замѣна
стараго новымъ есть революція. Поэтому, коммунисты не могутъ не быть
революціонерами. Однако, революціи не всегда будутъ кровавыми**).
Мирный переворотъ для коммунистовъ болѣе желателенъ, нежели кро-
вавый. Но ходъ преобразованія зависитъ не отъ нихъ, а отъ поведенія
высшихъ классовъ и правительствъ. «Въ мирныя времена,—писалъ
Вейтлингъ, — будемъ учить; въ бурныя—дѣйствовать»***). Къ этой
формулѣ онъ дѣлалъ, однако, такія оговорки, которыя показываютъ, что
онъ^имѣлъ не вполнѣ ясное представленіе о характерѣ пролетарскаго
дѣйствія, равно какъ и о томъ, чему именно надо «у ч и т ь»
рабочихъ. По его словамъ, чело-
В. Вейтлингъ (V/ і 1 И е 1 т
V/ е і і 1 і п 5).
вѣчество уже теперь вполнѣ со-
зрѣло для пониманія всего того,
что можетъ помочь ему удалить
ножъ, приставленный къ его горлу.
Вейтлингъ осуждаетъ то мнѣніе
Маркса, что Германія, въ своемъ
историческомъ движеніи къ ком-
мунизму, не можетъ миновать
промежуточный фазисъ господ-
ства буржуазіи. Ему хотѣлось,
чтобы Германія перескочила че-
резъ него, совершенно такъ же,
какъ впослѣдствіи нашимъ на-
родникамъ хотѣлось, чтобы че-
резъ него перескочила Россія. Въ
1848 году онъ никакъ не хотѣлъ
согласиться съ тѣмъ, что про-
летаріатъ долженъ поддерживать
буржуазію въ ея борьбѣ съ пе-
режитками феодализма и съ абсо-
лютной монархіей. Убѣжденный
въ томъ, что всякій достаточно уменъ, чтобы желать удалить ножъ,
приставленный къ его горлу, Вейтлингъ держался теоріи, обыкновенно
выражаемой словами: «чѣмъ хуже, тѣмъ лучше». Онъ думалъ, что чѣмъ
*) См. его главное сочиненіе, вытекшее въ концѣ 1842 г.: «Сагапііеп бег Наг-
топіе ипб Ргеіѣеіі». Оно переиздано въ Берлинѣ въ 1908 г.,—по случаю столѣтія
со времени рожденія Вейтлинга,—съ біографическимъ введеніемъ и примѣчаніями
Меринга. Отзывъ о предложенномъ Фурье планѣ распредѣленія продуктовъ нахо-
дится на стр. 224 и 225 этого изданія.
♦*) Тамъ же, стр. 226 и 227.
***) Тамъ же, стр. 235.
— 331 —
хуже будетъ положеніе трудящейся массы, тѣмъ болѣе станетъ она скло-
няться къ протесту противъ существующаго порядка вещей. Послѣ-
дующій ходъ развитія европейскаго пролетаріата показалъ, что на
самомъ дѣлѣ это совсѣмъ не такъ. Тѣмъ не менѣе, теорія эта цѣ-
ликомъ повторяется въ разсужденіяхъ М. А. Бакунина. Въ числѣ
тѣхъ средствъ, которыя, по мнѣнію Вейтлинга, могутъ при извѣстныхъ
обстоятельствахъ оказаться необходимыми въ борьбѣ за общественное
переустройство, находится одно, представляющееся теперь совсѣмъ
страннымъ. Именно, Вейтлингъ считаетъ возможнымъ,—правда, только
условно—при извѣстныхъ обстоятельствахъ — рекомендовать комму-
нистамъ обращеніе къ босяцкимъ элементамъ городского населенія
и примѣненіе «новой тактики», соотвѣтствующей низкому нрав-
ственному уровню этихъ элементовъ. Въ своемъ главномъ сочиненіи
онъ выражалъ эту мысль лишь намеками, правда, довольно прозрач-
ными *). Но затѣмъ онъ сталъ выражаться яснѣе, построивъ теорію
«ворующаго пролетаріата» (без «зіеЫепбеп Ргоіеіагіаіз»). Единомышлен-
ники Вейтлинга отвергли эту теорію **). Но М. А. Бакунинъ создалъ
впослѣдствіи близкое къ ней ученіе о «разбойникѣ», какъ оплотѣ
революціоннаго движенія. Тому, кого слишкомъ непріятно поразятъ
подобныя теоріи, я напомню, что типу великодушнаго и героически-
смѣлаго разбойника отводилось почетное мѣсто въ романтической лите-
ратурѣ***). Да и не только въ—романтической: Карлъ Мооръ Шил-
лера тоже былъ разбойникомъ. Утопическій соціализмъ вообще запла-
тилъ довольно крупную дань фантастикѣ.
III.
Въ главномъ сочиненіи Вейтлинга, вызвавшемъ горячія похвалы
Фейербаха и Маркса, разсыпано немало замѣчаній, свидѣтельствую-
щихъ о томъ, что онъ яснѣе многихъ французскихъ утопистовъ понималъ
объективную логику взаимныхъ отношеній классовъ въ капиталистиче-
скомъ обществѣ. Немало интересныхъ замѣчаній встрѣчается и въ тѣхъ,—
первыхъ,—главахъ его «Гарантій», гдѣ рѣчь идетъ о возникно-
веніи классовъ и классового господства. Въ своемъ взглядѣ на движу-
щія пружины общественнаго развитія Вейтлингъ остается несомнѣннымъ
идеалистомъ. Однако, чувствуется, что его уже не удовлетворяетъ истори-
*) См. «Сагапііеп сіег Нагтопіе ипсі ГгеіЬеіЬ, зз. 235—236.
*♦) О ней, а также объ отношеніи къ ней другихъ коммунистовъ см. у Г. А д л е р а:
«Віе СезсИісЪіе сіег егзіеп ЗогіаІроІКізсЪеп АгЬеііегЬеѵ/е^ип^ іп ВеиізсЫапсі тіі
Ьезошіегег КискзісЫ аиі сііе еіпѵігкепбеп Ткеогіеп». Вгезіаи 1885, зз. 43 и 44. Спѣшу
прибавить, что самъ Вейтлингъ скоро пересталъ защищать свою «новую тактику».
***) Ср. интересныя замѣчанія на этотъ счетъ въ предисловіи Ив. Иванова
къ русскому переводу «Корсара» Байрона (полное собраніе соч. Байрона, иэд.
Эфрона-Брокгауза), т. II, Спб. 1904, стр. 274—276.
21*
— 332 —
ческій идеализмъ, и что онъ съ удовольствіемъ останавливается на тѣхъ,
временами приходящихъ ему въ голову догадкахъ, которыя намекаютъ
на возможность болѣе глубокаго объясненія хотя бы лишь нѣкоторыхъ
отдѣльныхъ сторонъ общественной жизни. Я увѣренъ, что эта осо-
бенность главнаго труда Вейтлинга была одной изъ тѣхъ причинъ,
которыя обезпечили ему сочувственное отношеніе со стороны Маркса.
Но при всемъ томъ «Сагапііеп» Вейтлинга отнюдь не свидѣтель-
ствуетъ о томъ, что ихъ авторъ много интересовался собственно эко-
номической теоріей. Онъ былъ сыномъ своего времени. А въ его
время нѣмецкіе соціалисты экономіей еще не занимались. «Я не
думаю,—говоритъ Энгельсъ въ своихъ воспоминаніяхъ о нѣмецкомъ
«Коммунистическомъ союзѣ» до-марксовой эпохи,—чтобы кто-нибудь изъ
тогдашнихъ членовъ Союза прочиталъ хоть одну книгу по экономіи.
Да въ этомъ не видѣли и надобности, такъ какъ равенство,
братство, справедливость помогали перевалить черезъ
какую угодно теоретическую гору». Какъ видимъ, нѣмецкіе коммунисты
съ этой стороны совсѣмъ не походили на соціалистовъ Англіи. Не надо
забывать, однако, что уже въ тридцатыхъ годахъ прошлаго столѣтія въ
Германіи былъ соціалистъ, глубоко интересовавшійся экономическими
вопросами и очень хорошо знакомый съ политико-экономической литера-
турой. Правда, онъ стоялъ совсѣмъ особнякомъ. Его звали Карлъ-
Родбертусъ Ягецовъ*).
Онъ самъ говорилъ о себѣ, что его теорія «есть лишь послѣдователь-
ный выводъ изъ того, введеннаго въ науку Смитомъ и еще глубже обосно-
ваннаго школой Рикардо, положенія, согласно которому всѣ предме-
ты потребленія, съ экономической точки зрѣ-
нія, должны разсматриваться лишь какъ про-
дукты труда, которые ничего, кромѣ труда, не
сто ютъ»**). Этотъ свой взглядъ на трудъ, какъ на единственный источ-
никъ стоимости предметовъ потребленія, онъ изложилъ уже въ первой
своей книгѣ, вышедшей въ 1842 году и озаглавленной: «2иг Егкеппіпізз
ипзегег зІааізѵігіЬзскаШісѣеп Еизіапбе». Въ буквальномъ переводѣ это
значитъ: «Къ познанію нашего государственно-хозяйственнаго состоянія».
Но на самомъ дѣлѣ Родбертусъ занимался вовсе не государственнымъ
хозяйствомъ въ настоящемъ смыслѣ этихъ словъ. Онъ изучалъ положеніе
рабочаго въ капиталистическомъ обществѣ и старался придумать такія
мѣры, которыя дали бы возможность измѣнить это положеніе къ лучшему.
«Главною цѣлью моихъ изслѣдованій,—пишетъ онъ,—будетъ увеличеніе
доли рабочаго класса въ національномъ продуктѣ, избавленное отъ измѣн-
чивыхъ вліяній рынка и построенное на прочномъ основаніи. Я хочу
доставить этому классу возможность извлекать пользу изъ возрастанія
производительности труда. Я хочу устранить господство того закона,.
*) Род. въ 1805 г., ум. въ 1875 г.
**) Курсивъ у Родбертуса.
— 333 —
который, иначе, можетъ оказаться гибельнымъ для нашихъ обществен-
ныхъ отношеній, и согласно которому заработная плата самыми усло-
віями рынка всегда понижается до уровня насущнѣйшихъ потребностей
рабочаго, какъ бы ни возвышалась при этомъ производительность труда.
Этотъ уровень платы лишаетъ рабочихъ возможности получить надле-
жащее образованіе и составляетъ самое вопіющее противорѣчіе съ ихъ
современнымъ правовымъ положеніемъ, съ тѣмъ формальнымъ равен-
ствомъ ихъ съ прочими сословіями, которое провозглашено нашими
важнѣйшими учрежденіями» *).
Такъ какъ заработная плата при современныхъ условіяхъ всегда
понижается до насущнѣйшихъ потребностей рабочаго, и такъ какъ произ-
водительность труда постоянно увеличивается, то рабочій классъ полу-
чаетъ все меньшую и меньшую долю продукта .который онъ создаетъ своимъ
трудомъ. «Я убѣжденъ,—говоритъ Родбертусъ,—что плата за трудъ, раз-
сматриваемая какъ часть продукта, падаетъ, по меньшей мѣрѣ, въ той же,
если еще не въ большей, пропорціи, въ какой увеличивается производи-
тельность труда»**). А если можетъ быть доказано постоянное уменьшеніе
платы рабочихъ,—какъ доли создаваемаго ихъ трудомъ національнаго
продукта,—то становятся вполнѣ понятными такія грозныя экономическія
явленія, какъ промышленныекризисы. Вслѣдствіе относительнаго
пониженія заработной платы покупательная сила рабочаго класса переста-
етъ соотвѣтствовать развитію общественныхъ производительныхъ силъ.
Она не увеличивается или даже уменьшается, между тѣмъ какъ производ-
ство растетъ, рынки переполняются товарами. Отсюда возникаютъ затруд-
ненія въ сбытѣ, застой въ дѣлахъ и, наконецъ, промышленные кризисы.
Родбертуса не смущаетъ то возраженіе, что покупательная сила остается въ
рукахъ высшихъ классовъ и потому продолжаетъ дѣйствовать на рынки.
«Продукты теряютъ всякую стоимость тамъ, гдѣ не существуетъ въ нихъ
надобности,—говоритъ онъ.—Продуктъ, который могъ бы имѣть стои-
мость въ глазахъ рабочихъ, оказывается совершенно излишнимъ для
другихъ классовъ общества и остается не проданнымъ. Въ національ-
номъ производствѣ должна произойти временная остановка, пока ско-
пившіяся на рынкѣ массы товаровъ не разойдутся мало-по-малу, и
пока направленіе производительной дѣятельности не приспособится
къ потребностямъ тѣхъ, въ чьи руки перешла отнятая у рабочихъ
покупательная сила» ***).
Уменьшеніе доли рабочаго класса въ національномъ продуктѣ озна-
*) Назѳ. сочиненіе, стр. 28—29, примѣчаніе.
**) 2иг ВеІеисЬіипз <іег Зосіаіеп Рга§е. Вегііп. 1875, з. 25. Эта книга предста-
вляетъ собою перепечатку вышедшихъ въ 1850—1851 гг. «Соціальныхъ писемъ
къ фонъ-Кирхману». Въ нее вошли второе и третье письмо. Всѣхъ писемъ перво-
начально было напечатано три. Четвертое письмо вышло уже по смерти Родбертуса,
подъ названіемъ «Оаз Карііаі» (Вегііп. 1884 г.).
***) «2еіізсЪгіЦ іііг Ніе ^езаттіе Зіаа'ізѵ/іззепзсИаі'і» 1878 года, егзіез и. хѵ/еііез
НвН, з. 345. Тамъ перепечатана брошюра Родбертуса: «Оег Когтаі АгЬеіІзіа^».
— 334 —
чаетъ его обѣднѣніе. Родбертусъ не соглашается съ Адамомъ Смитомъ,
утверждавшимъ, что человѣкъ богатъ или бѣденъ въ той мѣрѣ, въ какой
онъ можетъ обезпечить себѣ удовлетвореніе своихъ потребностей. Если
бы это было справедливо, то вышло бы, что зажиточный нѣмецъ нашего
времени богаче древнихъ королей. «Подъ богатствомъ (лица или класса),
нужно понимать относительную долю (этого лица или класса)
въ общей массѣ продуктовъ, существующей на извѣстной стадіи культур-
наго развитія народа» *).
Итакъ, ростъ общественнаго богатства сопровождается относи-
тельнымъ обѣднѣніемъ того класса, трудомъ котораго оно создается. Пять
шестыхъ націи не только оказываются лишенными всѣхъ благодѣяній
культуры, но претерпѣваютъ подчасъ самыя страшныя бѣдствія нищеты,
безпрерывно имъ угрожающей. Въ прежнія историческія эпохи бѣдствія
трудящейся массы были,—допустимъ это,—необходимы для успѣховъ ци-
вилизаціи. Но теперь это не такъ. Теперь ростъ производительныхъ силъ
даетъ возможность устранить указанныя бѣдствія. И вотъ Родбертусъ
спрашиваетъ въ своемъ первомъ письмѣ къ Кирхману: «Можетъ ли
существовать болѣе справедливое требованіе, чѣмъ требованіе того,
чтобы творцы стараго и новаго богатства получили хоть какую-нибудь
пользу отъ его увеличенія; чтобы увеличился ихъ доходъ, или сокра-
тилась продолжительность ихъ работы, или, наконецъ, чтобы все боль-
шее число ихъ переходило въ ряды тѣхъ счастливцевъ, которые пожи-
наютъ плоды ихъ труда?» Убѣжденный, что нѣтъ ничего справедливѣе
такого требованія, Родбертусъ, съ своей стороны, предлагаетъ рядъ
мѣръ для улучшенія участи рабочихъ.
Всѣ онѣ сводятся къ законодательному регулированью заработной
платы. Государство должно установить ея уровень въ каждой отрасли
производства и затѣмъ измѣнять его сообразно росту производительности
національнаго труда. Такое опредѣленіе заработной платы логически
привело бы его къ установленію новаго «масштаба стоимости».
Такъ какъ всѣ предметы потребленія, съ точки зрѣнія политической
экономіи, должны разсматриваться лишь какъ продукты труда, ничего,
кромѣ труда, не стоющіе, то истиннымъ «масштабомъ стоимости» можетъ
быть только трудъ. Въ нынѣшнемъ обществѣ продукты, благодаря ко-
лебаніямъ рыночныхъ цѣнъ, не всегда обмѣниваются одинъ на другой со-
образно количеству труда, затраченнаго на ихъ производство. Это зло надо
устранить государственнымъ вмѣшательствомъ. Государство должно вве-
сти въ обращеніе «рабочія деньги», т.-е. свидѣтельства, констатирующія,
сколько именно труда затрачено на производство даннаго предмета. Ко-
роче, здѣсь Родбертусъ приходитъ къ той же самой идеѣ организаціи
обмѣна, которая возникла сначала въ Англіи двадцатыхъ годовъ,,
а затѣмъ перешла оттуда во Францію (Прудонъ). Излишне распростра-
няться о ней.
) 2иг Егкеппіпізз, стр. 38—39.
— 335 —
Слѣдуетъ, однако, прибавить, что всѣ такого рода мѣры имѣли
въ глазахъ Родбертуса только временное значеніе. Онъ говорилъ, что
впослѣдствіи, — лѣтъ черезъ пятьсотъ, — установится коммуническій
строй, и тогда совсѣмъ прекратится эксплуатація человѣка чело-
вѣкомъ.
Предлагая свое рѣшеніе «соціальнаго вопроса», Родбертусъ не уста-
валъ повторять, что такое рѣшеніе должно быть совершенно
мирнымъ. Онъ не вѣрилъ не только въ «баррикады» или въ «керо-
синъ», но и въ политическую самодѣятельность пролетаріата. Онъ всего
ждалъ сверху, отъ королевской власти, которая, по его убѣжденію,
должна была и могла сдѣлаться «соціальной» (Зогіаіез КопідфЬит).
Излагая взгляды Родбертуса, я заимствовалъ ихъ изъ различныхъ
его сочиненій, начиная съ вышедшей въ 1842 году книги: «2иг Егкеппі;-
пізз» и т. д. Не мѣшаетъ, однако, замѣтить, что всѣ его взгляды въ
сжатомъ видѣ изложены были имъ уже въ концѣ тридцатыхъ годовъ
въ статьѣ, которую онъ послалъ въ «Аи§зЬиг§ег АПе^етеіпе Иеііип^»,
но которой не приняла эта газета. Статья Родбертуса перепечатана въ
«Вгіеіе ипб ЗосіаІроІіІізсЬе Аиізаіге» ѵоп бг. КобЬегІиз^а^еігоѵ/, изд.
въ 1882 году въ Берлинѣ Рудольфомъ Мейеромъ. (См. во второмъ томѣ
стр. 575—586: «Рга^гпепіе аиз еіпет аііеп Мапизсгірі».) Она интересна
во многихъ отношеніяхъ. Но болѣе всего заслуживаетъ вниманія въ
ней: во-первыхъ, взглядъ на рабочій классъ, какъ на варваровъ
(«ВагЬагеп ап Сеізі: ипб 5іНе»,—варвары по духу и нравамъ*); во-вто-
рыхъ, то опасеніе, что варвары, живущіе въ нѣдрахъ цивилизованнаго
общества, могутъ стать его господами, подобно тому, какъ древніе
варвары сдѣлались господами Рима. Дѣло шло хорошо, пока госу-
дарство опиралось на нынѣшнихъ варварсвъ въ своей борьбѣ съ бур-
жуазіей. Но на кого обопрется оно въ борьбѣ съ этими варварами?
Долго ли эти послѣдніе будутъ бороться противъ самихъ себя? Въ
интересахъ самосохраненія общество должно совершить соціальную
реформу**).
Родбертусъ боялся рабочаго класса. Если бы онъ меньше боялся его,
то онъ меньше склоненъ былъ бы какъ къ своей главной утопіи,—«соціаль-
ной» монархіи,—такъ и къ тѣсно связаннымъ съ нею второстепеннымъ
утопіямъ, въ родѣ «рабочихъ денегъ».
Теперь буржуазные экономисты охотно повторяютъ, что Марксъ
заимствовалъ свое экономическое ученіе у англійскихъ соціалистовъ.
Лѣтъ двадцать-двадцать пять тому назадъ они, тогда еще плохо знако-
мые съ англійской соціалистической литературой, сдѣлали то «откры-
тіе», что, въ своемъ качествѣ экономиста, Марксъ всѣмъ обязанъ Родбер-
тусу. Одно такъ же неосновательно, какъ и другое. Къ тому же большая
часть сочиненій Родбертуса вышла въ такое время, когда уже вполнѣ сло-
*) Ср. приведенный выше взглядъ Анфантэна.
**) См. стр. 579 во второмъ томѣ только что указаннаго мною изд. Р. Мейера.
— 336 —
жились, въ своихъ главныхъ чертахъ, экономическіе взгляды Маркса.
Но все-таки Родбертусу принадлежитъ весьма почетное мѣсто между
экономистами Германіи ♦♦♦), къ которымъ онъ, мимоходомъ сказать,
относился съ глубочайшимъ пренебреженіемъ.
Вандомскій коллежъ.
***) О Родбертусѣ см. въ предисловіи Энгельса къ нѣмецкому переводу, перво-
начально вышедшей по-французски, книги Маркса: «Мізёге сіе Іа рЫІозорЬіе»
(«Нищета философіи»; есть русскій переводъ, сдѣланный В. И. Засуличъ подъ
моей редакціей); «ТИеогіеп йЬег сіеп Меѣпѵегі» Маркса, т. II, 2-й отдѣлъ первой части
(Оіе Сгипбгепіе). По-русски взгляды Родбертуса излагались въ началѣ восьмидеся-
тыхъ годовъ покойнымъ Н. И. Зиберомъ (въ «Юридическомъ Вѣстникѣ») и
мною (въ «Отечественныхъ Запискахъ»). Мои статьи о немъ перепечатаны въ моемъ
сборникѣ «За двадцать лѣтъ» (подъ псевдонимомъ Бельтова), стр. 503—647.
См., кромѣ того. Т. Козака: КодЬегіиз’зосіаібкопотізсѣе АпзісЪіеп. Іепа 1882;
Сеог^ Асііег «ВобЬегіиз, бег Ве^гйпбег сіез ѵлззепзсЪаЙИсЪеп Зохіаіізтизз».
Ьеіргі^ 1883; Біеігеі, «Кагі КобЪегіиз, БагзіеПип^ зеіпез ЬеЬепз ипб зеіпег
ЬеЪге». Іепа. 1886—87 , 2 ТНеіІе; }епізсѣ, «КобЬегіиз». Зіиіі^агі. 1899; Соп-
пег, Зосіаі рЪіІозорЪу о! РобЪегіиз. Ьопбоп. 1899.
Ь’АЪЪауе-аи-Воіз.
ФРАНЦУЗСКІЙ РОМАНЪ ВЪ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЪ
XIX СТОЛѢТІЯ.
ГЛАВА XIV.
1. СУБЪЕКТИВНЫЙ РОМАНЪ. СЕНАНКУРЪ: < ОБЕРМАНЪ».—ШАРЛЬ
НОДЬЕ: «ЗАЛЬЦБУРГСКІЙ ЖИВОПИСЕЦЪ». БЕНЖАМЭНЪ
КОНСТАНЪ: «АДОЛЬФЪ».
Юрія А. Веселовскаго.
Первая половина минувшаго столѣтія для французской литера-
туры ознаменована была, между прочимъ, небывалымъ раньше расцвѣ-
томъ повѣствовательнаго творчества. Романъ сталъ постепенно однимъ
изъ наиболѣе яркихъ и важныхъ видовъ литературныхъ произведеній,
какіе только разрабатывались писателями того времени. Онъ. дѣйстви-
— 338 —
тельно. обладалъ достаточною широтою и гибкостью, чтобы стать отра-
женіемъ самыхъ разнообразныхъ вопросовъ и проблемъ, отозваться на
эволюцію общественной жизни и настроеній, отвести видное мѣсто эле-
менту бытовому и психологическому, дать, съ другей стороны, проявиться
личности, убѣжденіямъ и переживаніямъ автора. Обращаясь къ широ-
кимъ кругамъ читающей публики, отличаясь по большей части доступ-
ностью изложенія, иногда—безусловною занимательностью, романъ, въ
то же время, былъ свободенъ отъ гнета тѣхъ правилъ и кодексовъ, кото-
рые еще продолжали тяготѣть, напримѣръ, надъ драмою и должны были
вскорѣ вызвать бурный протестъ романтиковъ, дошедшихъ въ пылу поле-
мики до совершеннаго отрицанія всякихъ правилъ и теорій, ратовав-
шихъ за неограниченную свободу творчества. Независимость повѣствова-
тельнаго жанра явилась наслѣдіемъ XVIII вѣка, когда онъ уже былъ
поставленъ въ совершенно особыя условія, дававшія ему возможность
свободно развиваться, такъ какъ на него не распространялась класси-
ческая теорія, тщательно регламентировавшая оду или трагедію. Уже
тогда романъ явился, до извѣстной степени, отраженіемъ окружающей
жизни, обнаружилъ опредѣленное тяготѣніе къ реализму, хотя бы и
подготовленное повѣствовательною литературою предыдущихъ вѣковъ,—
и вмѣстѣ съ тѣмъ далъ отдѣльные образчики психологическаго жанра,
пока—съ сентиментальною окраскою, которые уже предвѣщали от-
части одинъ изъ наиболѣе жизненныхъ отдѣловъ французскаго романа
XIX столѣтія. Нѣсколько крупныхъ произведеній—достаточно вспом-
нить «Жиль-Блаза» Лесажа, «Манонъ Леско» аббата Прево, «Новую
Элоизу» Руссо, лучшія повѣсти Вольтера—дѣлаютъ XVIII вѣкъ из-
вѣстнымъ этапомъ въ исторіи развитія французскаго романа, который
постепенно пріобрѣлъ значеніе, какого, напримѣръ, въ предыдущемъ
столѣтіи, когда на первомъ планѣ находились другіе жанры, никто не
рѣшился бы ему приписать.
Но, когда отъ XVIII вѣка мы переходимъ къ слѣдующему столѣ-
тію, тотчасъ же бросается въ глаза дальнѣйшій шагъ впередъ, сдѣлан-
ный французскимъ романомъ, чувствуется, что ему суждено вскорѣ
сыграть небывалую раньше роль, блеснуть художественнымъ освѣще-
ніемъ тайниковъ человѣческой души, отозваться на тѣ вопросы, которые
волнуютъ окружающее общество, стать въ значительной степени зер-
каломъ современной, отчасти—исторической жизни. Въ XVIII вѣкѣ
были единичные крупные и яркіе романы, но число ихъ было все же не
такъ велико, какъ въ вѣкъ Стендаля, Бальзака, Жоржъ-Сандъ, Фло-
бера, Зола, Додэ. Съ другой стороны, нельзя отрицать того, что иные
романисты той эпохи старались, прежде всего, придумать заниматель-
ную фабулу, щегольнуть дарованіемъ изобрѣтательнаго, искуснаго раз-
сказчика, вводящаго въ свое повѣствованіе различныя осложненія и
необычайные эпизоды, съ цѣлью заинтересовать и заинтриговать чи-
тателя. Нерѣдко къ этому примѣшивался такого рода элементъ, кото-
рый въ наши дни былъ бы названъ ультра-натуралистическимъ, иногда—
— 339 —
прямо порнографическимъ, сообщалъ отдѣльнымъ повѣстямъ и рома-
намъ букетъ пикантности, легкомыслія и прикрывавшейся подчасъ
внѣшнею утонченностью чувственности: до повѣствовательныхъ про-
изведеній этого типа, какъ извѣстно, тогда было немало охотниковъ,
и чисто художественная сторона «галантныхъ исторій» при этомъ отнюдь
не играла первостепенной роли. Что же касается повѣстей или романовъ
съ идейнымъ, философскимъ содержаніемъ, въ родѣ знаменитыхъ созда-
ній Вольтера въ этомъ жанрѣ, когда-то вызывавшихъ и у насъ значи-
тельный интересъ, ставшихъ даже предметомъ подражанія или приспосо-
бленія къ русскимъ нравамъ, то они были, прежде всего, именно философ-
скими, точнѣе—проникнутыми просвѣтительною и освободительною
тенденціей, а не чисто литературными произведеніями; болѣе или менѣе
сложная и занимательная фабула должна была служить только своего
рода канвою для нагляднаго доказательства справедливости той или
другой идеи или теоріи. Такимъ образомъ, какъ велики ни были успѣхи,
сдѣланные французскимъ романомъ въ ХѴШ столѣтіи, онъ еще не
достигъ въ эту пору своего высшаго развитія, не сталъ, за нѣкоторыми
исключеніями, истинно художественнымъ, проникновеннымъ, охваты-
вающимъ все разнообразіе, всю полноту человѣческой жизни жанромъ.
Романистамъ XIX вѣка предстояло еще очень многое сдѣлать, чтобы
романъ могъ сыграть видную, почетную роль въ литературномъ дви-
женіи новѣйшаго времени.
Начало минувшаго столѣтія ознаменовано было въ области повѣство-
вательнаго творчества развитіемъ субъективнаго, «личнаго» романа
(готап регзоппеі), представлявшаго собою переходную ступень къ чисто
психологическому жанру,—который въ теченіе послѣдующихъ деся-
тилѣтій долженъ былъ обогатиться рядомъ крупныхъ произведеній.
Этотъ субъективный романъ, воздѣлывавшійся, между прочимъ, нѣ-
которыми изъ крупныхъ французскихъ писателей начала вѣка, можно
раздѣлить на двѣ большихъ группы: къ одной изъ нихъ принадлежатъ
тѣ романы, въ которыхъ преобладаетъ элементъ чувства и лиризма, къ
другой—тѣ, въ которыхъ всѣ ощущенія и переживанія подвергаются
строгому, безпощадному анализу, при чемъ авторъ занимается, по вы-
раженію одного французскаго критика, «моральною анатоміей», нерѣдко
чередуетъ проблески искренняго, непосредственнаго чувства съ холодною
рефлексіей, разбивающей мечты и иллюзіи. Для первой категоріи ха-
рактерны, напримѣръ, такія произведенія, какъ «Атала» (1801) и «Ренэ»
(1804) Шатобріана, «Дельфина» (1802) и «Коринна» (1807) г-жи де-Сталь*),
«Валерія» г-жи Крюднеръ и нѣк. др.; образчиками «аналитическаго» ро-
мана являются, прежде всего, «Оберманъ» Сенанкура (1804) и «Адольфъ»
Бенжамэна Констана (1816). Если субъективный романъ вообще восхо-
*) О повѣстяхъ и романахъ Шатобріана и г-жи де-Сталь—см. выше, въ спеціаль-
ныхъ этюдахъ, посвященныхъ этимъ авторамъ, равно и о романахъ Виньи, Ме-
римэ и Виктора Гюго.
— 340 —
литъ, между прочимъ, къ «Новой Элоизѣ», одному изъ тѣхъ романовъ
XVIII вѣка, которымъ суждено было оказать особенно сильное и прочное
вліяніе на литературу послѣдующаго періода, если въ нѣкоторыхъ его
образцахъ слишкомъ опредѣленно сказывается воздѣйствіе гётевскаго
«Вертера»,—то, съ другой стороны, онъ долженъ былъ отразить въ себѣ
настроеніе и міросозерцаніе цѣлаго поколѣнія, вынесшаго на себѣ
весь гнетъ разочарованій, связанныхъ съ послѣдними годами XVIII сто-
лѣтія и эпохою Наполеоновскаго режима, томившагося отсутствіемъ
положительныхъ идеаловъ, вѣры въ себя и ясной цѣли впереди. Субъ-
ективный романъ не могъ, конечно, занимать всегда первое мѣсто въ
сферѣ повѣствовательнаго творчества,—черезъ нѣсколько времени на-
чинаетъ усиленно развиваться, подъ вліяніемъ романтизма и свойствен-
наго ему интереса къ старинѣ и народности, романъ историческій или,
вѣрнѣе, циаэі-историческій, такъ какъ представители его нерѣдко
заботились скорѣе о занимательности фабулы, соблюденіи болѣе или
менѣе условнаго «мѣстнаго колорита» или проведеніи извѣстной идеи,
чѣмъ о строго выдержанной вѣрности исторіи въ обрисовкѣ характе-
ровъ и передачѣ тѣхъ или другихъ событій. Такъ появились вызывавшія
въ свое время живой интересъ, частью не утратившія и теперь значенія
вещи—«Сенъ-Марсъ» Альфреда де-Виньи, «Хроника Карла IX» Меримэ,
«Соборъ Парижской Богоматери» Виктора Гюго и нѣк. др., гдѣ старина
разсматривается сквозь призму романтическаго міросозерцанія. Рано или
поздно, должно было, наконецъ, проявиться съ новою силою свойственное
въ извѣстной степени и французской повѣствовательной литературѣ преды-
дущихъ вѣковъ стремленіе возсоздавать современную жизнь, современные
нравы; начиная съ 30-хъ годовъ этотъ отдѣлъ сталъ развиваться
и постепенно получаетъ все больше значенія,—соединяя съ анализомъ
переживаній дѣйствующихъ лицъ обрисовку среды, картины обществен-
ной жизни, отголоски боевыхъ вопросовъ и жгучихъ проблемъ. Имена
Стендаля, Бальзака, Жоржъ-Сандъ и др. тѣсно связаны съ этимъ отдѣ-
ломъ французскаго романа, который, правда, съ извѣстными варіантами,
обусловленными разницею талантовъ и писательскихъ темпераментовъ,
съ неодинаковою полнотою и смѣлостью реализма (достаточно сопоста-
вить дарованія Жоржъ-Сандъ и Бальзака), отразилъ французскую дѣй-
ствительность, бытъ различныхъ классовъ, результаты тѣхъ или другихъ
перемѣнъ въ области политической и общественной жизни. Этому от-
дѣлу суждено было имѣть блестящую будущность, но и субъектив-
ный романъ начала XIX вѣка не остался безъ извѣстныхъ отго-
лосковъ въ повѣствовательной литературѣ позднѣйшаго періода: онъ
не исчезъ безслѣдно въ пору увлеченія историческими романами (до-
статочно вспомнить такія произведенія романтическаго періода, какъ
«Ѵоіир^ё» Сентъ-Бёва, «Сопіеззіоп сі’ип епіапі би зіёсіе» Альфреда
де-Мюссе и нѣк. др.),—а въ новѣйшее время наиболѣе яркіе его
образцы, въ родѣ «Адольфа», привлекли вниманіе не только истори-
ковъ литературы и критиковъ, но и романистовъ-психологовъ, нашед-
— 341 —
шихъ много интереснаго и поучительнаго для себя въ отдѣленномъ отъ
нихъ цѣлымъ столѣтіемъ творчествѣ видныхъ представителей «гогпап
регзоппеі».
Когда заходитъ рѣчь о французскомъ субъективномъ романѣ и его
герояхъ, невольно вспоминается, прежде всего, такой мрачный, замкну-
тый въ себѣ скорбникъ, какъ шатобріановскій Ренэ. Но у Ренэ, какъ
выразился въ свое время Ле Бретонъ, въ своей книгѣ о французскомъ
романѣ XIX столѣтія, появилось въ началѣ минувшаго вѣка немало
«младшихъ братьевъ и кузеновъ»,—подобно тому, какъ въ 30-хъ годахъ
выступили его «племянники», представлявшіе собою новую разновид-
ность того же типа... То, что было въ скорби и разочарованіи Ренэ не
чисто личнаго, субъективнаго, а, наоборотъ, общаго, понятнаго цѣлому
поколѣнію и цѣлой эпохѣ, какъ бы носившагося въ воздухѣ, должно
было еще нѣсколько разъ, съ извѣстными варіаціями и оттѣнками, от-
разиться въ литературныхъ произведеніяхъ. И это вовсе не значило—
по крайней мѣрѣ, что касается первой, болѣе ранней группы— чтобы
въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ могъ возникать вопросъ о подражаніи и
заимствованіи: въ романахъ, о которыхъ идетъ рѣчь, мы имѣемъ дѣло
просто—съ невольнымъ совпаденіемъ душевныхъ состояній и настрое-
ній, съ разнообразными отзвуками того, что перечувствовало и пере-
страдало тогда европейское общество, въ лицѣ отдѣльныхъ, болѣе
чуткихъ, отзывчивыхъ, иногда — болѣзненно воспріимчивыхъ своихъ
представителей, хотя бы и скорбѣвшихъ, каждый—на свой ладъ. Къ
числу «младшихъ братьевъ и кузеновъ» героя Шатобріана принад-
лежитъ и Оберманъ, отъ лица котораго ведется повѣствованіе въ назван-
номъ по его имени романѣ Этьенна де-Сенанкура (1770—1846).
Это оригинальное по замыслу и внѣшней формѣ произведеніе, совер-
шенно не подходящее къ обычному представленію о романѣ, такъ
какъ въ немъ нѣтъ настоящей фабулы, нѣтъ дѣйствія, которое по
волѣ автора развивалось бы на нашихъ глазахъ, появилось послѣ
Не п ё,—въ 1804 году, но Сенанкуръ отрицалъ фактъ вліянія на него
со стороны его славнаго современника, утверждая, что «Оберманъ»
писался имъ въ такую пору, когда онъ еще не держалъ въ рукахъ по-
вѣсти Шатобріана, изъ всего творчества послѣдняго былъ знакомъ только
съ «А іа Іа». Этому утвержденію можно придать вѣру, независимо
отъ того, что авторъ «Обермана», вообще, не особенно ревностно слѣдилъ
за литературными новинками, также и по той причинѣ, что «романъ»
Сенанкура до извѣстной степени былъ подготовленъ болѣе раннею его
книгою «Размышленія о первобытной природѣ человѣка» (Кёѵегіез зиг
Іа паіиге ргітіііѵе бе 1’Ьотте): уже это одно устраняетъ возмож-
ность видѣть въ Сенанкурѣ только подражателя Шатобріану, такъ
какъ «Кёѵегіез» относятся къ 1798 году, когда Шатобріанъ былъ лишь
авторомъ «Опыта о революціяхъ» и еще не выступилъ ни съ однимъ изъ
тѣхъ произведеній, въ которыхъ должны были отразиться его скорб-
ныя думы, неудовлетворенность и разочарованіе.
— 342 —
Ренэ и Оберманъ, во многомъ различающіеся, идущіе неодинако-
выми путями, являются все же типичными представителями опредѣ-
ленной эпохи, жертвами цѣлаго ряда условій и явленій общаго ха-
рактера, съ которыми имъ приходилось имѣть дѣло. Пусть Оберманъ,
это—«Ренэ, лишенный геніальности»: онъ все же является его младшимъ
братомъ. Сенанкуръ дожилъ до такого момента, когда для «ОЬеппап»
наступила пора запоздалой славы, или—по крайней мѣрѣ—усиленнаго
вниманія, когда поколѣніе 30-хъ годовъ заинтересовалось имъ и хо-
тѣло въ немъ найти отзвукъ своимъ мыслямъ, когда Сентъ-Бёвъ, боль-
шой его почитатель, написалъ предисловіе ко второму изданію романа.
Но любопытно, что все это не радовало Сенанкура, который предпо-
челъ бы, чтобы публика интересовалась болѣе поздними его сочине-
ніями, гдѣ отразилась дальнѣйшая эволюція его взглядовъ, и былъ
очень недоволенъ, когда его сближали или отождествляли съ его ге-
роемъ,—что было такъ естественно и понятно... Въ дѣйствительности
только «ОЬегшап» и имѣетъ значеніе въ исторіи французской и обще-
европейской литературы: всѣ другія сочиненія того же писателя не
спасли бы его имя отъ забвенія, какія бы интересныя частности въ нихъ
ни заключались (см. библіографію).
«Оберманъ»—лѣтопись скорбныхъ мыслей и переживаній одино-
каго, замкнувшагося въ себѣ человѣка, облеченная въ форму писемъ
къ другу и очень часто—вполнѣ лишенная беллетристическаго характера.
Брандесъ отнесъ героя романа къ числу тѣхъ несчастныхъ людей, ко-
торые «какъ будто созданы для тѣневыхъ сторонъ жизни, и которымъ
никогда не удается пожить на солнечной ея сторонѣ» (перев. Э. Зауеръ),—
а Ле Бретонъ, назвавъ романъ «страннымъ, ужасающе-печальнымъ
произведеніемъ», вспомнилъ даже по поводу него о тѣхъ безотрадныхъ,
окутанныхъ сумракомъ обителяхъ смерти, которыя описаны были Го-
меромъ и Виргиліемъ, пытавшимися дать понятіе о загробной жизни,
о мѣстопребываніи покинувшихъ тѣлесную оболочку душъ, неясныхъ
призраковъ, ежеминутно готовыхъ раствориться въ воздухѣ, разсѣяться,
какъ дымъ. «Въ такой же сумракъ проникаетъ читатель «Обермана»;
душа самого Обермана подобна этимъ тѣнямъ, этимъ душамъ умершихъ».
Иногда скорбь главнаго героя получаетъ оттѣнокъ мрачнаго, безысход-
наго отчаянія, жизнь начинаетъ ему казаться непосильнымъ бременемъ,
онъ думаетъ о самоубійствѣ, видитъ въ немъ единственный выходъ,
достойный сильнаго, независимаго человѣка. Онъ, правда, не кончаетъ
съ собою, но то, что онъ говоритъ объ этомъ, въ свое время нашло от-
кликъ въ тѣхъ скорбныхъ душахъ, которыя, подобно Сенанкуру и его
герою, томились мрачнымъ отчаяніемъ и готовы были призывать смерть,
какъ избавительницу.
Мрачное, угнетенное состояніе духа Обермана усугубляется тѣмъ,
что онъ недостаточно талантливъ, не надѣленъ творческою фан-
тазіей, чтобы облечь свою скорбь въ форму яркихъ художествен-
ныхъ образовъ или красивыхъ звуковъ, взглянуть на свои ощу-
щенія со стороны, увидѣть въ нихъ, прежде всего, богатые, благодарные
— 343 —
мотивы творчества,—говоря словами Бѣлинскаго, «освободиться отъ
страданій, объективируя ихъ...» Въ исторіи міровой литературы можно
такъ часто встрѣтить характерные примѣры такого суда писателя надъ
самимъ собою, надъ извѣстнымъ періодомъ своей жизни, надъ своими
личными ощущеніями и переживаніями, нарочно приписываемыми те-
перь вымышленному лицу, которое является двойникомъ автора, ка-
кимъ онъ былъ, сравнительно, недавно... Сенанкуръ, правда, тоже за-
ставляетъ своего героя усиленно заниматься самоанализомъ, растравляя
имъ свою душу, но это не помогаетъ Оберману безповоротно покончить
съ прошлымъ, начать жить сызнова, увидѣть въ своихъ терзаніяхъ и
сомнѣніяхъ только необыкновенно сильный и захватывающій источ-
никъ вдохновенія, отнестись къ нимъ, какъ художникъ. И вслѣдствіе
этого ему, конечно, вдвойнѣ тяжело. Бываютъ у него, разумѣется, из-
вѣстные моменты, когда онъ, человѣкъ, совершенно лишенный внутрен-
няго единства и цѣльности, способный переходить отъ одной крайности
къ другой, вдругъ словно чувствуетъ какой-то поворотъ, отклоненіе
въ новую сторону, какъ будто видитъ передъ собою просвѣтъ или вы-
ходъ. Ближе къ концу онъ точно примиряется съ наличностью горя и
страданій въ его жизни, начинаетъ находить это болѣе или менѣе нор-
мальнымъ, неизбѣжнымъ, уже не отдаваясь теперь приступамъ отчаянія,
мыслямъ о самоубійствѣ. Но общій фонъ его размышленій остается на
всемъ протяженіи этого своеобразнаго романа скорбнымъ и лишен-
нымъ яркихъ тоновъ. Онъ любитъ одиночество, сторонится отъ людей,
ищетъ сближенія только съ природою! Если шатобріановскаго Ренэ
привлекала столь далекая отъ европейскаго склада жизни Америка,
если, въ поискахъ новыхъ впечатлѣній, онъ способенъ былъ переплыть
океанъ, Обермана влечетъ къ себѣ болѣе близкій, лишенный экзотиче-
ской окраски швейцарскій пейзажъ; между двумя героями, несмотря
на всѣ ихъ точки соприкосновенія, вообще, есть и немало различія
въ деталяхъ, при чемъ у Ренэ мы находимъ больше силы, гордости,
болѣе широкій и смѣлый размахъ, чѣмъ у его современника и собрата...
Подобно всѣмъ разочарованнымъ и неудовлетвореннымъ жизнью
скорбникамъ, Оберманъ стремится къ полной независимости отъ людей
и общества,—для него слишкомъ ужасна мысль о какихъ-либо' стѣс-
неніяхъ своей личности, уступкахъ, компромиссахъ, подчиненіи гото-
вымъ правиламъ и кодексамъ. Именно этой независимости ищетъ онъ
на лонѣ природы; ему представляется, что только тамъ онъ можетъ
жить и мыслить свободно, хотя бы и терзая свою душу постоянными раз-
мышленіями о своей судьбѣ или о несовершенствѣ мірового порядка.
У него есть, несомнѣнно, нѣкоторыя черты, предвѣщающія психологію
нервнаго, затронутаго вырожденіемъ, болѣзненно реагирующаго на всѣ
внѣшнія впечатлѣнія человѣка нашихъ дней.
Съ другой стороны, въ его стремленіи уйти всецѣло въ свой внутрен-
ній міръ, обособиться отъ всѣхъ людей, оставаясь совершенно равно-
душнымъ къ ихъ судьбѣ, есть что-то анти-общественное, дышащее эгоиз-
момъ и не всегда достаточно обоснованнымъ аристократическимъ пре-
— 344 —
зрѣніемъ къ ничтожной, не заслуживающей вниманія «толпѣ». Обер-
манъ никогда не упускаетъ изъ виду, что онъ не таковъ, какъ обыкно-
венные, дюжинные люди, съ которыми у него нѣтъ ничего общаго! Онъ
стоитъ въ сторонѣ отъ жизни; у него нѣтъ никакого правильнаго заня-
тія, да едва ли онъ и способенъ чѣмъ-нибудь заниматься системати-
чески,—только въ самомъ концѣ мы узнаемъ, что онъ хотѣлъ бы стать ли-
тераторомъ. Какъ бы ни были неблагопріятны тѣ условія, среди кото-
рыхъ ему пришлось жить и дѣйствовать, какой бы характеръ ни носила
его эпоха,—въ любой моментъ можетъ найтись работа для того, кто хо-
четъ приносить пользу другимъ, трудиться для общаго блага! Но у Обер-
мана нѣтъ этого желанія,—да и странно было бы этого ожидать, разъ
даже видъ чужихъ страданій вызываетъ у него только непріятное чув-
ство... Сенанкуръ является любопытною разновидностью типа «стра-
дающаго эгоиста»,—именно страдающаго, обезоруживающаго насъ
своими нравственными муками въ тотъ моментъ, когда мы готовы воз-
мутиться его себялюбіемъ и антисоціальнымъ направленіемъ! Его не да-
ромъ сравнивали съ мечтательнымъ и слабовольнымъ Гамлетомъ, жертвою
самоанализа и преобладанія рефлексіи надъ способностью къ дѣйствію
и борьбѣ. Его письма или дневникъ—высоко любопытный «человѣческій
документъ», иногда не яркій въ художественномъ отношеніи, но наво-
дящій^на много мыслей.
Такой знатокъ творчества и міросозерцанія Сенанкура, какъ Мер-
ланъ, имѣлъ основаніе отмѣтить у него разладъ «между умомъ, придер-
живающимся матеріалистическаго метода, и сердцемъ, полнымъ мисти-
ческихъ порывовъ, — между идеализмомъ, который является потреб-
ностью его души, и матеріализмомъ, который представляетъ собою
форму его мысли».
Но, помимо этого разлада, нѣтъ внутренней цѣльности и въ
самомъ отношеніи Сенанкура-Обермана къ XVIII вѣку, сторон-
никомъ и послѣдователемъ мыслителей котораго онъ хотѣлъ быть.
Въ самомъ дѣлѣ,—онъ думалъ соединить несоединимое, готовъ былъ
одновременно признать своими духовными предками и вдохновите-
лями— и Руссо, и Вольтера, и Гельвеція, далъ въ своемъ міро-
воззрѣніи мѣсто и раціонализму, и элементу чувства, и матеріали-
стическому объясненію всего существующаго. Стремясь оставаться
на почвѣ философіи просвѣтительной эпохи, герой и двойникъ Сенан-
кура недаромъ является представителемъ такого поколѣнія, которое
пережило потрясенія революціоннаго періода и разочаровалось въ воз-
можности осчастливить въ ближайшемъ будущемъ все человѣчество,
водворить на землѣ какой-то золотой вѣкъ: ему уже недостаетъ вѣры
въ спасительную и непобѣдимую силу разума; тѣ сужденія мыслителей
предыдущаго вѣка, которыя онъ усвоилъ и какъ будто отстаиваетъ, не
даютъ ему настоящаго удовлетворенія, не выясняютъ ему многаго въ
окружающемъ...
Скорбное настроеніе Обермана объясняется, конечно, самыми раз-
нообразными причинами. Съ одной стороны, онъ страдаетъ «болѣзнью
— 345 —
вѣка», испытываетъ ту тоску или неудовлетворенность, которая понятна
была всѣмъ «младшимъ братьямъ» Ренэ, да и ему самому,—является
продуктомъ извѣстной эпохи, положившей на него свой отпечатокъ.
Но его душевное состояніе имѣетъ и личный, субъективный источникъ.
Если разсматривать Обермана, какъ выразителя мыслей и душевныхъ
переживаній самого Сенанкура, нетрудно будетъ увидѣть, что могло
содѣйствовать тому, что его міросозерцаніе окрасилось въ темный,
безотрадный цвѣтъ. Въ самомъ романѣ предыдущая судьба разочаро-
ваннаго мыслителя совершенно не отразилась, и кое-что остается поэтому
какъ бы недоговореннымъ или недостаточно мотивированнымъ. Нѣко-
торыя детали біографіи Сенанкура многое объясняютъ въ данномъ слу-
чаѣ, присоединяя мотивъ личныхъ невзгодъ и неудачъ—къ тѣмъ при-
чинамъ скорби и охлажденія къ жизни, которымъ самъ Оберманъ отво-
дить первое мѣсто. Очень характеренъ въ этомъ отношеніи тотъ отры-
вокъ изъ его «Ыоіез іпіітез», напечатанныхъ Сентъ-Бёвомъ послѣ его
смерти, съ разрѣшенія его дочерей,—на который обратилъ особое вниманіе
Ле Бретонъ въ своемъ анализѣ «Обермана». Здѣсь Сенанкуръ откро-
венно говоритъ о своемъ неудачномъ бракѣ, о болѣзненной слабости
своего организма, въ частности—рукъ, слабости, которая его удручала,
тревожила, разбивая всѣ помыслы о будущемъ и смѣлые порывы, о
смерти близкихъ людей и разлукѣ съ друзьями, о бѣдности, не разъ
дававшей себя знать и приносившей ему не одни только физическія
страданія... Всѣ подобные факты, рисующіе жизнь автора «Обермана»
съ неутѣшительной стороны, въ соединеніи съ не особенно благопріят-
ною наслѣдственностью и отголосками точно разлитаго въ воздухѣ
скорбнаго и разочарованнаго настроенія, создали то душевное состоя-
ніе, которое такъ ярко отразилось въ этой своеобразной книгѣ, героя
которой Бальзакъ назвалъ когда-то «однимъ изъ самыхъ необычайныхъ
умовъ этой великой эпохи».
Сенанкуръ писалъ свой романъ, не думая о широкомъ распростра-
неніи своихъ мыслей и взглядовъ, не надѣясь встрѣтить многочислен-
ныхъ единомышленниковъ и подражателей; ближе къ концу жизни онъ,
какъ мы уже отмѣтили выше, былъ даже недоволенъ, когда въ немъ ви-
дѣли, прежде всего, автора «Обермана». Какъ бы то ни было, его лучшее
произведеніе нашло, рано или поздно, извѣстный откликъ въ литератур-
номъ мірѣ; авторъ спеціальной монографіи о Сенанкурѣ могъ посвятить
цѣлую главу, представляющую значительный интересъ, вопросу объ его
вліяніи на отдѣльныхъ писателей, въ родѣ Сентъ-Бёва, немало содѣйство-
вавшаго нѣсколько запоздалому оживленію интереса къ «Оберману» и
его создателю, Жоржъ-Сандъ (имѣется въ виду ея романъ «Лелія»), Аль-
фреда де-Виньи, Мориса де-Герэна, Аміэля. Но въ ту пору, когда поя-
вилось главное произведеніе Сенанкура, оно прошло почти незамѣчен-
нымъ, и только очень немногіе писатели хотя бы отчасти реагировали
на него. Къ числу ихъ принадлежали Балланшъ, впослѣдствіи—авторъ
Исторія западной литературы. 22
— 346 —
«Апіі^опе», «Еззаі сіе раііп^ёпёзіе зосіаіе», «Огркёе», гдѣ онъ отразилъ-
свои историко-философскія идеи, оригинальный,—хотя бы и парадоксаль-
ный подчасъ мыслитель, пытавшійся создать свою индивидуальную си-
стему на основѣ широкаго эклектизма,—и Шарль Нодье (1783—1844),.
сыгравшій въ дальнѣйшемъ видную роль въ исторіи романтическаго
движенія.
Въ данномъ случаѣ Нодье интересенъ для насъ не какъ дѣя-
тель 20-хъ годовъ, директоръ библіотеки Арсенала, въ домѣ котораго
собирались сторонники новаго теченія, частью—болѣе крупные и да-
ровитые, чѣмъ онъ самъ (достаточно вспомнить Виктора Гюго, Сентъ-
Бёва, Мюссе и др.), относившіеся, однако, къ его мнѣнію съ уваженіемъ
и интересомъ; мы не будемъ останавливаться и на его значеніи,
какъ автора «Жана Сбогара» («таинственный Сбогаръ»,—какъ говоритъ
о немъ Пушкинъ въ извѣстномъ стихѣ изъ «Евгенія Онѣгина») или за-
нимательно написанныхъ, дышащихъ неподдѣльной фантазіей повѣстей
и разсказовъ, въ родѣ «Ба іёеаих тіеііез», «Іпезбе ІазЗіеггаз»,«Зтагга»,
«ТгіІЬу», гдѣ ярко проявилось дарованіе Нодье, какъ изобрѣтатель-
наго, искуснаго разсказчика. Въ ту пору, когда Нодье занялъ опредѣ-
ленное мѣсто въ рядахъ дѣятелей романтической школы, программу
которой онъ раздѣлялъ, не одобряя, однако, никакихъ крайностей или
эксцессовъ, онъ относился къ Сенанкуру съ интересомъ и уваженіемъ,
но безъ настоящаго энтузіазма, не проявляя желанія сблизить автора
«Обермана» съ романтиками, ввести въ кругъ литературной молодежи
представителя болѣе ранняго поколѣнія дѣятелей французской словес-
ности, который въ ихъ средѣ могъ уже показаться чуть не ветераномъ.
Было высказано предположеніе, что въ данномъ случаѣ сыграла роль
позиція, занятая Сенанкуромъ по отношенію къ романтизму, его отри-
цательное отношеніе къ нѣкоторымъ писателямъ, которыхъ романтики
считали своими предшественниками и вдохновителями, возвеличеніе
XVIII вѣка, вмѣстѣ съ попытками примирить классицизмъ съ роман-
тизмомъ. Какъ бы то ни было, когда мы говоримъ о Нодье, какъ одномъ
изъ единомышленниковъ Сенанкура, воздѣлывавшемъ, подобно ему,
область субъективнаго романа, рѣчь идетъ о началѣ минувшаго вѣка,
о той порѣ, когда и авторъ «Обермана» былъ еще далекъ отъ того фазиса
своей дѣятельности, который связанъ былъ, между прочимъ, съ жела-
ніемъ какъ бы отречься отъ своего лучшаго произведенія, считая его
недостаточно зрѣлымъ и содержательнымъ.
Въ 1802-03 годахъ, слѣдовательно — до «Обермана», появились
такія характерныя для ранняго періода дѣятельности Нодье вещи, какъ
«Без ргозсгііз», «Бе реіпіге сіе ЗаІгЬоиг^», за которыми въ 1806 году по-
слѣдовало еще одно произведеніе, «Без ігізіез», имѣющее, по волѣ автора,
характеръ извлеченія изъ дневника или записной книжки самоубійцы.
Здѣсь находился, между прочимъ, характерный призывъ или совѣтъ—
читать «Обермана» и «Мечты», и пожалѣть о томъ, что писатель, кото-
рый такъ тонко чувствовалъ природу, не ощутилъ въ ней присутствія
Бога. Нельзя сказать, конечно, чтобы Сенанкуръ былъ единственнымъ
— 347 —
писателемъ, котораго приходится вспомнить, говоря объ этомъ періодѣ
литературной дѣятельности Нодье: сильно повліяли на автора «Зальц-
бургскаго живописца» французскіе философы и нѣмецкіе поэты,
прежде всего—Гёте, какъ создатель «Вертера». И все же найдется не-
мало точекъ соприкосновенія между Нодье и Сенанкуромъ, котораго
онъ недаромъ оцѣнилъ въ такую пору, когда въ этомъ отношеніи у него
почти не было единомышленниковъ. Мы встрѣтимъ у Нодье, какимъ
онъ былъ въ этотъ періодъ, столь характерные для писателей его поко-
лѣнія мотивы разочарованія въ людяхъ, отрицанія общественныхъ услов-
ностей, восходящаго еще къ Руссо прославленія жизни, близкой къ
природѣ, не испорченной вліяніемъ городской культуры; и у него вид-
ное мѣсто отведено мучительному самоанализу, нерѣдко безжалостно
разрушающему тѣ иллюзіи, которыя только что овладѣли было душою.
Весьма характернымъ въ данномъ случаѣ произведеніемъ Нодье является
«Зальцбургскій живописецъ»,—«дневникъ ощущеній страдающаго
сердца», какъ поясняетъ самъ авторъ. Въ этой книгѣ чувствуется опре-
дѣленное вліяніе «Вертера», о героѣ котораго даже упоминается здѣсь,
какъ о другѣ главнаго дѣйствующаго лица,—и вмѣстѣ съ тѣмъ «Живопи-
сецъ» весьма ярко отражаетъ то настроеніе, которое было знакомо и по-
нятно людямъ начала прошлаго столѣтія и было окрашено неудовлетво-
ренностью, разочарованіемъ, отсутствіемъ стройнаго міросозерцанія и
опредѣленныхъ цѣлей или задачъ въ будущемъ. Это настроеніе прояви-
лось, между прочимъ, въ оригинальномъ «размышленіи о монастырѣ», при-
ложенномъ къ этому «дневнику страдающаго сердца». Монастырь изобра-
жается здѣсь мирнымъ, дающимъ успокоеніе и отраду пріютомъ для
усталыхъ, разочарованныхъ и тоскующихъ душъ; монастыри должны
быть возстановлены, потому что есть немало людей, которые только въ
ихъ стѣнахъ могутъ найти убѣжище отъ всего тяжелаго и скорбнаго,
что даетъ жизнь. Подобное заявленіе, которое за нѣсколько лѣтъ пе-
редъ тѣмъ было бы совершенно невозможно, краснорѣчиво характери-
зуетъ тотъ моментъ, когда писался «Зальцбургскій живописецъ». Герой
этого произведенія, нѣмецкій художникъ-мечтатель (Германія, ея куль-
тура и поэтическое творчество вообще увлекали въ ту пору Нодье—да
и не его одного), человѣкъ съ тонко чувствующею, отзывчивою душою,
надѣленный въ романѣ нѣкоторыми чертами, взятыми изъ біографіи
самого автора, принадлежитъ къ числу тѣхъ людей, для которыхъ мо-
настырь какъ разъ могъ бы явиться желаннымъ пристанищемъ, такъ
какъ онъ представляетъ собою типичнаго неудачника, долженъ видѣть
всѣ свои мечты о личномъ счастьѣ разбитыми, не говоря уже о томъ об-
щемъ скорбномъ настроеніи, которое онъ раздѣляетъ съ людьми своего
поколѣнія, «требующаго монастырей»...
Основа романа—изображеніе душевныхъ терзаній «живописца»,
который долженъ былъ пережить тяжелый ударъ, состоявшій въ томъ,
что любимая имъ дѣвушка стала женою другого, при чемъ положеніе
его осложняется еще тѣмъ, что этотъ «другой»—человѣкъ, заслужи-
вающій уваженія и симпатіи, тоже несчастный, тоже страдающій,
22*
— 348 —
прибѣгающій, наконецъ, къ самоубійству, думая въ этомъ найти
выходъ изъ создавшейся коллизіи интересовъ и субъективныхъ пе-
реживаній, желая дать полную свободу своей женѣ. Кончаетъ само-
убійствомъ и самъ герой романа, которому добровольная смерть мужа
любимой женщины не представляется разрѣшеніемъ нависшаго надъ
ними конфликта. Что-то меланхолическое, гнетущее, нерѣдко—сенти-
ментальное,—безъ всякаго соблюденія чувства мѣры,—точно разлито
въ «Зальцбургскомъ живописцѣ». Это—исторія трехъ несчастныхъ лю-
дей, изъ которыхъ, въ частности, самъ художникъ, въ изображеніи
автора, страдаетъ не только—какъ лишившійся надежды на будущее
любовникъ, но и вообще—какъ человѣкъ, одаренный утонченною чув-
ствительностью, которая оказывается не ко двору въ такую пору, когда
общество отвергаетъ все то, что проникнуто чувствомъ и лишено прак-
тическаго значенія. Многое въ романѣ устарѣло, кажется неестествен-
нымъ, приподнятымъ, сбивающимся на декламацію,—но вѣдь и въ са-
момъ «Вертерѣ» многое производитъ теперь совсѣмъ не то впечатлѣніе,
какое производило на современниковъ... Среди субъективныхъ рома-
новъ, тѣсно связанныхъ съ извѣстнымъ историческимъ моментомъ и
характернымъ для него настроеніемъ, съ другой стороны—подготовляв-
шихъ, такъ или иначе, болѣе глубокій и художественный психологи-
ческій романъ новѣйшаго времени, «Ье реіпіге бе ЗаІгЬоиг^» занимаетъ
все же опредѣленное мѣсто,—хотя бы и не въ первыхъ рядахъ.
Если субъективный романъ начала XIX столѣтія, при всѣхъ своихъ
недочетахъ и слабыхъ сторонахъ, которые давно уже отмѣчены были
критикою, все же сыгралъ замѣтную роль въ исторіи эволюціи повѣство-
вательнаго творчества, явился довольно яркимъ моментомъ этой исто-
ріи, предвѣщавшимъ пышный расцвѣтъ французскаго романа въ те-
ченіе послѣдующихъ десятилѣтій, то однимъ изъ наиболѣе выдающихся
произведеній, которыя должны быть въ данномъ случаѣ вспомянуты,
является «Адольфъ» Бенжамэна Констана (1767—1830). Эта, та-
лантливо, мѣстами—художественно написанная книга, полная тонко под-
мѣченныхъ психологическихъ чертъ, заинтересовывающая и захватыва-
ющая, несмотря на простоту сюжета и отсутствіе внѣшнихъ эффектовъ,
уцѣлѣлавъ памяти потомства болѣе многихъ другихъ произведеній, отно-
сящихся къ той же эпохѣ, «прошла завистливую даль» ряда десятилѣ-
тій, находитъ и въ наши дни немало почитателей. Можно даже говорить
о безусловномъ подъемѣ интереса къ роману Констана, который сталъ
замѣчаться ближе къ концу минувшаго вѣка,—подобно тому, какъ
въ ту же пору оживился интересъ и къ дѣятельности недостаточно оцѣ-
неннаго при жизни Стендаля. Именно, въ новѣйшее время напечатаны
были важные матеріалы для біографіи Констана, начиная съ его писемъ
къ разнымъ лицамъ—и вмѣстѣ съ тѣмъ появились спеціальныя из-
слѣдованія или небольшіе этюды, посвященные его дѣятельности и вы-
шедшіе изъ-подъ пера какъ спеціалистовъ по исторіи литературы или
^ДЛіД &? С&-4 Дг&ъ/'еЛ&Ѵід
2№~&й> 6>&сд і/с!Лс/Се^ *п*&&і/ь
/ѵ^Ос&к&^ѣі^ /&&> д.
^4. №4
Факсимиле письма Б. Ксистана иъ Гёте (Веймаръ, 1804 г.).
ж
«ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ^
Изд. Т-ва «МІРЪ».
— 349 —
критиковъ, такъ отчасти—и представителей повѣствовательнаго твор-
чества: достаточно будетъ упомянуть имена Фагэ, Поля Бурже, Ренэ
Думика, Анатоля Франса, Гюстава Рюдле и нѣк. др. Съ нѣкоторымъ
опозданіемъ (по сравненію съ Франціей) интересъ къ автору «Адольфа»
сталъ обнаруживаться и въ Германіи,—съ которою когда-то связанъ
былъ цѣлый періодъ жизни Констана, болѣе многихъ другихъ француз-
скихъ писателей обязаннаго вліянію нѣмецкой науки и литературы,
лично знавшаго и высоко цѣнившаго отдѣльныхъ ея представителей
(Шиллера, Гёте, Виланда; см. библіографію).
Когда идетъ рѣчь о романѣ субъективномъ, построенномъ на лич-
ныхъ переживаніяхъ, естественно, привлекаютъ вниманіе характерныя
особенности натуры писателя, который вкладываетъ въ свое творчество,
по крайней мѣрѣ, извѣстную долю своихъ интимныхъ переживаній,
мыслей, сомнѣній, порывовъ. Что касается, въ частности, Бенжамэна
Констана, то его натуру слѣдуетъ признать, во всякомъ случаѣ, недю-
жинною, талантливою, и вмѣстѣ съ тѣмъ—весьма сложною, нерѣдко—
неясною и съ трудомъ поддающеюся анализу, то производящею впеча-
тлѣніе слишкомъ порывистой, импульсивной, то, наоборотъ, способною
показаться очень холодной и разсудительной. Онъ быстро и легко увле-
кается, можетъ всецѣло отдаться охватившему его чувству, обнаружить
при этомъ неукротимый, бурный и страстный характеръ своихъ сердеч-
ныхъ или идейныхъ увлеченій,—но это не значитъ, чтобы ему не свой-
ственна была склонность къ самоанализу, къ тщательному взвѣшива-
нію и строгой критикѣ своихъ поступковъ, хотя бы уже—розѣ ^асішп...
Чрезвычайно характерна для него въ этомъ отношеніи привычка за-
носить въ записную книжку все то, что приходилось переживать, от-
давая себѣ отчетъ въ своихъ мысляхъ и дѣйствіяхъ, прекрасно разби-
раясь во всѣхъ деталяхъ. Человѣкъ, который, повидимому, способенъ
былъ, подъ гипнозомъ страсти, утрачивать всякое самообладаніе, не-
истовствовать, думать о самоубійствѣ въ періодъ неудачъ, выражать
свое чувство въ бурной и несдержанной формѣ, въ то же время могъ съ
чисто печоринскимъ безпощаднымъ и холоднымъ самоанализомъ кри-
тиковать самого себя, оцѣнивая иногда свои поступки съ такою стро-
гостью, какой могли бы позавидовать самые злые его враги. Именно,
эта двойственность натуры, позволяющая человѣку оцѣнивать свои соб-
ственныя дѣла и мысли, какъ если бы рѣчь шла о постороннемъ
лицѣ, помогла Констану отразить свои переживанія въ «Адольфѣ», съ
другой стороны—занести необыкновенно тщательно и добросовѣстно
всѣ свои впечатлѣнія на страницы своего «]оитаІ іпііте». Результатъ
получился весьма оригинальный: читая его романъ, мы нерѣдко
удивляемся его искусству, какъ психолога,—и въ то же время выно-
симъ отрицательное, безотрадное впечатлѣніе отъ знакомства съ нѣко-
торыми особенностями его натуры, такъ откровенно и безжалостно имъ
обнажаемыми, иногда, быть можетъ, даже съ нѣкоторымъ сгущеніемъ
красокъ и подчеркиваніемъ однѣхъ темныхъ сторонъ...
Но не въ одномъ только соединеніи чувства съ рефлексіей состоитъ
— 350 —
сложность натуры Бенжамэна Констана: его характеръ, вообще, сло-
жился изъ противорѣчивыхъ наклонностей, вкусовъ, стремленій, взгля-
довъ, въ которыхъ постороннему наблюдателю трудно было разобраться,
вслѣдствіе чего объ авторѣ «Адольфа» судили иногда хуже, чѣмъ онъ
того заслуживалъ. «Мы найдемъ у него всѣ противоположныя край-
ности, соединенныя въ реальное и все же парадоксальное цѣлое», гово-
ритъ Ле Бретонъ. «Для него невыносима мысль—причинить другому
огорченіе,—и онъ мучитъ тѣхъ, кто его любитъ! Онъ стремится къ неза-
висимости—и никогда не могъ жить свободнымъ человѣкомъ. Онъ взды-
хаетъ по уединенію—и въ то же время является безподобнымъ собе-
сѣдникомъ. Онъ говоритъ серьезно и достойнымъ тономъ о религіи—и
самъ ни во что не вѣритъ. Онъ—скептикъ, а когда г-жа Крюднеръ,
тронутая тѣми страданіями, которыя ему причиняетъ равнодушіе
г-жи Рекамье, старается утѣшить его при помощи мистицизма, молитва,
которую она даетъ ему списать, вызываетъ у него потоки слезъ... Въ
немъ волнуется и борется десять различныхъ людей! И самое удиви-
тельное, это то, что въ немъ заключенъ еще одинъ человѣкъ, на этотъ
разъ—безстрастный, невозмутимый, одаренный чудесною ясностью ума,
созерцающій это волненіе, эту борьбу—но не вмѣшивающійся въ нее».
То же отсутствіе единства, системы, гармоніи находимъ мы и въ
политической дѣятельности Констана, въ свое время привлекавшей
общее вниманіе, носившей яркій, боевой характеръ, начинающейся въ
пору директоріи и трибуната, и обрывающейся въ самомъ началѣ іюль-
ской монархіи. Неоднократно ему приходилось играть замѣтную роль
въ рядахъ оппозиціи, выпускать политическіе памфлеты (таковы были,
напримѣръ, напечатанныя имъ въ концѣ XVIII столѣтія брошюры
«О силѣ современнаго правительства Франціи и необходимости при-
мкнуть къ нему», «О политическихъ реакціяхъ», «О результатахъ тер-
рора»), произносить горячія рѣчи въ представительныхъ учрежденіяхъ.
Несомнѣнно, что ему были свойственны извѣстные демократическіе и
конституціонные идеалы, хотя бы и далекіе отъ всего крайняго, непри-
миримаго, не шедшіе дальше умѣреннаго либерализма,—что его воз-
мущали всѣ посягательства на конституцію и народныя права, откуда
бы они ни исходили,—все то, что отзывалось деспотизмомъ и пренебреже-
ніемъ къ интересамъ общества. Но, на ряду съ этимъ, его политическая
дѣятельность не свободна отъ шероховатостей, ошибокъ, увлеченій; ей
недостаетъ устойчивости и планомѣрности. Нѣкоторые его поступи и, въ
родѣ, напримѣръ, неожиданнаго сближенія, въ эпоху Ста дней, съ Напо-
леономъ, рѣшительнымъ и смѣлымъ противникомъ котораго онъ былъ
раньше, невольно вызываютъ недоумѣніе. Отсутствіе должной выдержки,
послѣдовательности и постоянства, безспорно, помѣшало ему сыграть
еще болѣе видную роль въ политической жизни страны: онъ иногда
рисковалъ показаться только дилетантомъ политики, быстро увлекаю-
щимся тою или другою идеей или программою, но способнымъ затѣмъ
охладѣть, измѣниться, пойти другою дорогою. Онъ могъ сдѣлать тотъ
или другой шагъ въ области политической дѣятельности только изъ
— 351 —
желанія угодить той, которая въ данный моментъ владѣла его сердцемъ...
Констана спасали его талантъ, способный увлекать и вести за
собою, хотя бы иногда—оставаясь въ глубинѣ души холоднымъ, нако-
нецъ—извѣстный минимумъ либерализма и демократическихъ убѣжде-
ній, которому онъ не измѣнялъ ни при одномъ режимѣ, что ближе къ
Бенжамэнъ Констанъ. Съ медальона Ваѵів
<і'Ап{егз.
концу его жизни должно
было окружить его лич-
ность извѣстнымъ орео-
ломъ въ глазахъ моло-
дежи, видѣвшей въ немъ
теперь одного «изъ стаи
славной» защитниковъ
свободы и законности.
Торжественныя похоро-
ны Констана, совпав-
шія съ первыми шагами
іюльской монархіи и
превратившіяся въ очень
внушительную манифе-
стацію, были нагляд-
нымъ выраженіемъ этой
оцѣнки заслугъ дарови-
таго и блестящаго по-
литическаго дѣятеля, ко-
торому, однако, не хва-
тало нѣкоторыхъ изъ
наиболѣе существенныхъ свойствъ, необходимыхъ для публициста и
руководителя общественнаго мнѣнія.
Въ качествѣ писателя, Бенжамэнъ Констанъ въ наши дни предста-
вляетъ интересъ исключительно—какъ авторъ «Адольфа»,вышедшаго въ
свѣтъ въ 1816 году, но оконченнаго еще за девять лѣтъ передъ тѣмъ.
Потомство продолжаетъ цѣнить этотъ романъ,—тогда какъ другія его
вещи преданы забвенію, хотя и не лишены нѣкоторыхъ Достоинствъ;
здѣсь можно, напримѣръ, упомянуть его громадный трудъ «О религіи, раз-
сматриваемой въ ея источникѣ, формахъ и развитіи» (1824—31), надъ
которымъ онъ очень долго трудился, постоянно не удовлетворяясь до-
стигнутыми результатами, многое передѣлывая и начиная сызнова,—а
также его изслѣдованіе «Римскій политеизмъ, въ его отношеніи къ гре-
ческой философіи и христіанской религіи» (1833). Что касается «Адольфа»,
то въ основѣ его лежатъ личныя переживанія, до извѣстной степени по-
лучившія, однако, типическій характеръ, пропущенныя черезъ призму
доведеннаго до художественности психологическаго анализа, соединен-
ныя съ извѣстною примѣсью вымысла и творческой фантазіи, которая
должна была нѣсколько ослабить чисто автобіографическій характеръ
произведенія. Констанъ отразилъ здѣсь опредѣленный эпизодъ изъ
своей жизни—исторію своихъ отношеній къ г-жѣ Сталь, начавшихся,
— 352 —
съ его стороны, вспышками страсти, желаніемъ; во что бы то ни стало,
добиться ея любви, побѣдить ея сердце, и закончившихся затяжнымъ
разладомъ, взаимнымъ непониманіемъ, томительнымъ, безконечнымъ
эпилогомъ доставлявшей когда-то забвеніе и отраду любви. Союзъ двухъ
выдающихся, даровитыхъ людей, казалось, способныхъ быть товари-
щами на жизненномъ пути, благотворно вліять другъ на друга, вмѣстѣ
дѣйствовать и бороться, закончился самымъ безотраднымъ и главное—
длительнымъ диссонансомъ. Несомнѣнно, въ данномъ случаѣ «еііе еі
Іиі» могли дѣлать извѣстныя ошибки, слишкомъ ясно обнаружи-
вая при этомъ отсутствіе настоящей гармоніи между ихъ характе-
рами,—но, что касается, въ частности, Констана, немаловажную роль
сыграло то обстоятельство, что, добившись осуществленія той
мечты, которая быстро и властно овладѣла его сердцемъ, онъ, сра-
внительно, скоро сталъ томиться создавшимся положеніемъ и мечтать
объ его измѣненіи. Страстная привязанность г-жи Сталь, добиться ко-
торой въ свое время ему казалось чѣмъ-то необыкновенно заманчивымъ,
стала потомъ его тяготить, какъ нѣчто, якобы слишкомъ властно, де-
спотично, почти назойливо проявлявшееся, связанное съ извѣстнымъ
посягательствомъ на его свободу, стремленіемъ чрезмѣрно вторгаться
въ его личную жизнь, распоряжаться его временемъ и т. д. «Наскучивъ
пыломъ страсти», онъ сталъ мечтать о разрывѣ, какъ объ избавленіи,—
и все же долго не могъ сдѣлать рѣшительнаго шага, останавливаемый,
прежде всего, чувствомъ деликатности и жалости... Сказать откро-
венно всю правду и разрубить Гордіевъ узелъ казалось ему слишкомъ
труднымъ, хотя очень рано онъ уже сталъ допускать мысль о бракѣ
съ дѣвушкою, болѣе или менѣе подходящею къ его идеалу, даже
совѣтовался на этотъ счетъ со своею теткою, прося найти ему невѣсту,
надѣясь, что этотъ предполагаемый бракъ, такъ или иначе, дастъ
ему желанную свободу, хотя бы послѣ бурнаго объясненія съ ревнивою
и страстною женщиною... Своеобразное письмо, въ которомъ шла рѣчь
объ этихъ матримоніальныхъ планахъ, и которое осталось безъ резуль-
тата, такъ какъ тетка Констана слишкомъ мало полагалась на измѣн-
чивую, непостоянную натуру его, чтобы взять на себя подобное пору-
ченіе, относится къ 1797 году; нѣсколько времени спустя, г-жа Сталь
своею горячею, страстною любовью снова заставила своего возлюблен-
наго отказаться отъ всѣхъ подобныхъ плановъ, которые, конечно, со-
хранялись имъ въ тайнѣ,—и лишь въ 1809 году послѣдовалъ разрывъ,
когда Констанъ долженъ былъ объявить ей о своемъ вступленіи въ бракъ
съ женщиною, представлявшею во многихъ отношеніяхъ полный кон-
трастъ той, отъ которой онъ хотѣлъ освободиться и которую, за нѣ-
сколько времени передъ тѣмъ, уже называлъ въ своемъ дневникѣ
«фуріей»... Въ промежуткѣ между двумя этими датами лежало много
тяжелаго, томительнаго, что отразилось въ высоко любопытныхъ за-
писяхъ его интимнаго дневника, а затѣмъ—въ его знаменитомъ ро-
манѣ, относительно котораго мы находимъ въ этомъ дневникѣ хара-
— 353 —
Г-жа де-Шаррьеръ.
ктерную помѣтку: «я собираюсь приняться за романъ, который будетъ
моей исторіей...»
«Адольфъ», дѣйствительно, является, прежде всего, «исторіей»,
если не всей жизни Констана, то, по крайней мѣрѣ—одного изъ наибо-
лѣе важныхъ эпизодовъ этой жизни. Независимо отъ своихъ отношеній
къ г-жѣ Сталь, составляющихъ центръ повѣствованія, авторъ касается
вначалѣ и нѣкоторыхъ дру-
гихъ деталей своей біогра-
фіи, которыя отразились
здѣсь довольно точно и
правдиво. Тутъ затронуты
и его отношенія къ отцу,
съ которымъ у него ни-
когда не было настоящей
близости и сердечности, и
дружба его съ умною и не
лишенною дарованія писа-
тельницею, г-жею де-Шар-
рьеръ, которая была старше
его на 27 лѣтъ—и все же
пробудила въ его сердцѣ,
если не прямо любовь, то
все же искреннюю, теплую
привязанность и оказала
на него сильное, длитель-
ное вліяніе,—и пребываніе
его въ Германіи, знаком-
ство съ сонною, оживляв-
шеюся только интригами,
типично-провинціальною жизнью при брауншвейгскомъ дворѣ.
Но, конечно, не это всего интереснѣе для насъ въ романѣ Кон-
стана; послѣдній сразу захватываетъ читателя, когда переходитъ къ
художественному воспроизведенію взаимныхъ отношеній Адольфа и
его возлюбленной, польской аристократки Элленоры, детально анали-
зируя этотъ грустный финалъ когда-то, казалось, одинаково сильной
съ обѣихъ сторонъ любви. Въ критикѣ не разъ уже отмѣчалась
своеобразность и необычность въ ту пору такого освѣщенія любви и
страсти, при которомъ наиболѣе интересною для автора является не
пора надеждъ, иллюзій, пламенныхъ грезъ, а грустная пора угасанія
чувства въ одномъ изъ двухъ объединенныхъ имъ раньше сердецъ,
связанная съ отчаянными и не легко дававшимися попытками носить
извѣстную личину, хотя бы изъ наилучшихъ побужденій, съ мечтами
о свободѣ—и въ то же время съ боязнью рѣшительныхъ дѣйствій и
малодушными стараніями возможно далѣе отодвинуть то, что неиз-
бѣжно должно было произойти, рано или поздно... Бенжамэнъ Кон-
станъ отнюдь не хочетъ выставить себя въ своемъ романѣ безусловно
— 354 —
правымъ или свалить всю вину на противоположную сторону, не
скрываетъ своего эгоизма, тщеславія и непостоянства,—и все же ро-
манъ является во многихъ случаяхъ отраженіемъ тѣхъ нравствен-
ныхъ мукъ, которыя ему пришлось перенести и которыя онъ теперь
старается озарить свѣтомъ объективнаго, безпристрастнаго анализа.
Если вспомнить, что «Адольфъ» написанъ былъ до окончательнаго раз-
рыва съ г-жею Сталь, мы поймемъ, какое значеніе долженъ былъ въ
ту пору имѣть для Констана этотъ романъ, — написанный, по его
собственному показанію, въ двѣ недѣли: онъ могъ дать извѣстный
выходъ тому, что наболѣло у него на душѣ (когда Констанъ читалъ
его вслухъ, до его напечатанія, друзьямъ и знакомымъ, онъ не могъ
иногда удерживаться отъ слезъ), помочь ему хоть нѣсколько вы-
яснить самому себѣ положеніе дѣлъ, взглянуть на свои пережива-
нія глазами объективнаго наблюдателя. Но, какъ бы велико ни было
сходство между Адольфомъ и самимъ Констаномъ, какъ бы далеко ни
простирался, вообще, чисто автобіографическій элементъ романа,—нельзя
видѣть, по извѣстной аналогіи, въ Элленорѣ точнаго портрета г-жи Сталь,
какъ это естественно было бы сдѣлать а р г і о г і, имѣя въ виду
то, что передъ нами—отраженіе опредѣленнаго эпизода изъ біографіи
автора. Характеризируя Элленору, Констанъ нарочно ввелъ такія
черты, которыя не могли быть приписаны г-жѣ Сталь, умышленно
измѣнилъ нѣкоторыя детали, чтобы избѣгнуть чрезмѣрной портрет-
ное™ и предотвратить толки и пересуды, которые могли возникнуть
(да и возникли) въ связи съ этимъ романомъ. Его біографъ Эттингеръ
высказалъ мнѣніе, что Элленора гораздо болѣе подходитъ по своимъ
характернымъ чертамъ къ другой женщинѣ, временно сыгравшей роль
въ его жизни—нѣкоей гп-те Ьіпсізау.
Нечего и говорить, что для поздняго потомства всего любопытнѣе
не автобіографическая сторона романа, не степень ея точности и до-
кументальности: въ «Адольфѣ» есть другія стороны, которымъ онъ
и обязанъ тѣмъ, что продолжаетъ находить читателей даже черезъ
сто лѣтъ послѣ того, какъ онъ былъ написанъ. Донынѣ не утратило
интереса все то, что въ произведеніи Констана, несмотря на чисто
субъективный характеръ переживаній главнаго героя, даетъ понятіе
о цѣломъ поколѣніи людей съ раздвоенною, разочарованною или
озлобленною душою. «Князь Вяземскій,—писалъ въ 1829 году Пуш-
кинъ въ «Литературной Газетѣ» (принадлежность этой замѣтки Пуш-
кину выяснена была Н. Лернеромъ—въ выпускахъ XII и XIII ака-
демическаго изданія Пушкинъ и его современник и),—
перевелъ и скоро напечатаетъ славный романъ Бенж. Констана.
«Адольфъ» принадлежитъ къ числу двухъ или трехъ романовъ,
Въ которыхъ отразился вѣкъ,
И современный человѣкъ
Изображенъ довольно вѣрн о—
Съ его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
— 355 —
Мечтаньямъ преданной безмѣрно,
Съ его озлобленнымъ умомъ,
Кипящимъ въ дѣйствіи пустомъ.
«Бенжамэнъ Констанъ первый вывелъ на сцену сей характеръ,
впослѣдствіи обнародованный геніемъ лорда Байрона».
Что касается чисто психологической стороны «Адольфа», въ кото-
ромъ есть отдѣльныя сцены, написанныя рукою выдающагося мастера
(такова, напримѣръ, сцена объясненія между Адольфомъ и Эллено-
рою, которая узнала, наконецъ, всю горькую, роковую правду), то
въ этомъ отношеніи романъ Констана отнюдь не устарѣлъ и теперь,
послѣ длиннаго ряда произведеній другихъ писателей, возсоздав-
шихъ, иногда—съ еще большимъ талантомъ и художественностью,
сложную и загадочную жизнь человѣческаго сердца.
БИБЛІОГРАФІЯ.
Этьеннъ де-Се нан куръ (1770—1848) выступилъ еще въ 1799 г. съ раз-
мышленіями о первобытной природѣ человѣка, подъ непосредственнымъ впе-
чатлѣніемъ Руссо и Бэрнардэна де-С.-Пьера. Кромѣ «Обермана» (второе изд.
съ предисловіемъ Сентъ-Бёва, въ 1846 г.), написалъ еще романъ «ІзаЬеІІа» (1833),
не имѣвшей успѣха, и рядъ статей нравственно-религіознаго характера.—Политиче-
скія статьи Еенжамэна Констана собраны имъ въ изданіи 1829 г. (Мёіап&ез бе ІіНёга-
іиге еі де роіііідие. Главный трудъ «О религіи, размотрѣнной въ ея источникѣ, ея фор-
махъ и развитіи» не оправдалъ ожиданій. Русскій переводъ романа ^Адольфъ»—
Львовичъ-Кострицы, Спб. 1894. Ср. в. ук. ІІти-де-Яііолышль, Иллюстриров. исторія
новѣйш. франц. литерат., подъ ред. Ю. Веселовскаго, т. 1, 1908 г. Пелисье,
Литерат. движ. въ XIX в., изд. Солдатенкова. Брандесъ, в. ук., Фагэ, в. ук.
II. Боборыкинъ, Романъ на Западѣ (Европейскій романъ въ XIX в.), 1900 г. Заіпіе-
Веиѵе, Рогігаііз Сопіетрогаіпз, Ыоиѵеаих Іипсііз, Рогігаііз ІіНёгаігез. Бе Вгеіоіь
ѣе готап Ргап9аіз аи ХІХ-е зс. I ѵ. 1901. ІоасЫт Мегіапі, Зёпапсоиг. «Гозеріі
БШн^ег, Веп]атіп Сопзіапі, Бег Ротап еіпез ЬеЬепз, 1909.
Домъ, въ которомъ родился Стендаль (ул. Руссо
въ Греноблѣ).
ФРАНЦУЗСКІЙ РОМАНЪ ВЪ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЪ
XIX СТОЛѢТІЯ.
ГЛАВА XV.
2. СТЕНДАЛЬ (АНРИ БЕЙЛЬ).
(1783—1842).
Юрія А. Веселовскаго.
На фонѣ литературнаго движенія первой половины минувшаго вѣка
рельефно выдѣляется своеобразная фигура одиноко стоящаго писателя и
мыслителя, мало оцѣненнаго, даже почти не замѣченнаго современни-
ками, но нашедшаго ближе къ концу столѣтія горячихъ поклонниковъ
и ревностныхъ пропагандистовъ его посмертной славы. Рѣчь идетъ о
писавшемъ подъ псевдонимомъ Стендаля (ЗіепбЬаІ) Анри Бейлѣ, изъ
произведеній котораго, сравнительно, немногое сохранилось въ памяти
потомства, или было какъ бы заново открыто въ новѣйшее время, но это
немногое оставило, дѣйствительно, яркій и прочный слѣдъ въ исторіи
французской литературы, въ частности—французскаго реальнаго ро-
— 357 —
мана. Авторъ «Краснаго и чернаго» и «Пармскаго монастыря» высказы-
валъ предположеніе, что его станутъ изучать и цѣнить около 1880 года,
когда его романы будутъ разысканы какимъ-нибудь ловкимъ дѣльцомъ
литературы,—а въ его «Зоиѵепігз б’ё^оіізше» мы читаемъ: «я смотрю на
свои произведенія, какъ на лотерейные билеты, и думаю только, что ихъ
переиздадутъ въ 1900 году». Эти слова оказались какъ бы пророческими.
Со времени появленія его главныхъ романовъ прошло уже 75—80 лѣтъ,
но интересъ къ нимъ не упалъ, а возросъ за послѣднія десятилѣтія.
Именно къ концу минувшаго вѣка достигла своего апогея посмертная
извѣстность Стендаля, который нашелъ въ эту пору послѣдователей
и почитателей, стремившихся провозгласить его раннимъ, отдален-
нымъ предшественникомъ и родоначальникомъ новой литературной
школы, видѣвшихъ въ «бейлизмѣ» драгоцѣнное наслѣдіе, которое
должно быть усвоено и разработано тѣми, кто хочетъ обновить и дви-
нуть впередъ французскій романъ. Независимо отъ того, что обращено
было серьезное вниманіе на тѣ его вещи, которыя были уже раньше на-
печатаны, но, за немногими исключеніями, не встрѣтили тогда должной
оцѣнки,—въ концѣ 80-хъ и въ началѣ 90-хъ годовъ впервые обнародо-
ваны были нѣкоторыя произведенія Стендаля, частью—очень важныя
для характеристики его личности и творчества, но остававшіяся до
той поры въ рукописи: романъ «Ьатіеі» (1889), автобіографія Стендаля—
«Ѵіе бе Непгі Вгйіагб» (1890), «Зоиѵепігз б’ёдоіізте» (1893), «Ьисіеп
Ьецѵ/еп» (1899); къ этому слѣдуетъ присоединить серіи его неизданныхъ
писемъ (1892—93; окончательное изданіе—1908) и напечатанный въ
1888 году дневникъ его. Собраніе его сочиненій составило цѣлыхъ 19 то-
мовъ. Запоздалый, посмертный ростъ популярности создавшаго свои
лучшія произведенія въ 30-хъ годахъ писателя сказался и въ томъ вни-
маніи, которое стала удѣлять ему критика; достаточно вспомнить оцѣнки
его значенія, вышедшія изъ-подъ пера Эдуарда Рода, Эмиля Фагэ, Кордье,
Бурже, Артюра Шюкэ (спеціальная монографія «ЗіепбЬаІ-ВеуІе»; 1902),
Стріенскаго (издателя Дневника) и др. Можно смѣло утверждать,
что Стендаля теперь лучше знаютъ и понимаютъ, чѣмъ въ его время
или вскорѣ послѣ его смерти. Нѣсколько одностороннее и неумѣрен-
ное преклоненіе, смѣнившее прежнюю холодность, въ свою очередь,
постепенно отходитъ теперь въ область преданія, но объективное и все-
стороннее изученіе его личности и творчества еще не можетъ считаться
законченнымъ въ наши дни.
Жизнь Бейля-Стендаля (род. 23 января 1783 г. въ Греноблѣ; ум.
22 марта 1842 г. въ Парижѣ) можно теперь считать достаточно выяснен-
ною, даже въ деталяхъ. Кромѣ его писемъ и дневника, существеннымъ
пособіемъ могли при этомъ послужить его литературныя произведенія,
въ которыхъ, напримѣръ, въ его большихъ романахъ, встрѣчаются
черты автобіографическія. Одно изъ посмертныхъ его сочиненій, «Ѵіе
бе Непгі Вгйіагб», всецѣло носитъ характеръ автобіографіи, но при
ближайшемъ разсмотрѣніи оказалось не столь точнымъ и достовѣрнымъ,
какъ это могло представляться а р г і о г і. Общій ходъ событій пе-
— 358 —
реданъ авторомъ съ достаточною правдивостью и добросовѣстностью,
попадается немало отголосковъ его подлинныхъ переживаній, но ря-
домъ съ этимъ нерѣдко вступаетъ въ свои права чистая фантазія,—
Б і с И і и п § рѣшительно торжествуетъ надъ V/ а Ь г Ь е і і! Стен-
даль не прочь былъ иногда ввести своего предполагаемаго читателя
въ заблужденіе, отдавая предпочтеніе болѣе эффектной версіи того
или другого эпизода, кое-что прикрашивая, смягчая или же моти-
вируя въ выгодномъ для себя смыслѣ. Многое онъ, наконецъ, просто
могъ забыть или смѣшать на значительномъ отдаленіи отъ описываемыхъ
происшествій. Какъ бы то ни было, его біографамъ, въ родѣ Шюкэ, при-
шлось въ отдѣльныхъ случаяхъ освѣщать совершенно самостоятельно кое-
что изъ того, что авторъ «Жизни Анри Брюлара» передалъ съ извѣстною
подрисовкою или амплификаціей, увѣряя подчасъ, что съ нимъ случи-
лись тѣ или иныя необычайныя происшествія, особенно—въ пору наполе-
оновскихъ войнъ,—описывая, напримѣръ, какъ очевидецъ, переходъ фран-
цузской арміи черезъ Нѣманъ, при которомъ онъ не присутство-
валъ, или какія-то небывалыя столкновенія съ казаками... Эта склон-
ность мистифицировать читателя не разъ отмѣчалась біографами Стен-
даля, какъ одна изъ наиболѣе странныхъ и мало привлекательныхъ
сторонъ его натуры и творчества. Въ своемъ подлинномъ, неприкрашен-
номъ видѣ жизнь его является не одинаково интересною въ отдѣльные
моментѣ! и періоды; иногда она походитъ на занимательный романъ,
рядомъ съ этимъ есть полосы, производящія болѣе тусклое и ординарное
впечатлѣніе. Его служебная карьера, независимо отъ нѣкоторыхъ исклю-
чительныхъ ея моментовъ, не представляетъ ничего особенно любопыт-
наго. Безконечныя любовныя исторіи страстнаго и увлекающагося
Стендаля въ большомъ количествѣ утомляютъ того, кто знакомится
съ его жизнеописаніемъ, кажутся подчасъ нѣсколько однообразными,
и главное—занимающими слишкомъ много мѣста въ общемъ итогѣ его
переживаній.
Но иногда біографія его становится яркою и захватывающею.
Объ этомъ позаботилась, прежде всего, та эпоха, когда онъ жилъ,
та дѣйствительность, которая его окружала. Онъ сдѣлалъ свои первые
болѣе или менѣе самостоятельные шаги на исходѣ революціонныхъ со-
бытій и потрясеній, пережилъ затѣмъ, и не въ качествѣ простого зри-
теля, всю сказочную эпопею возвышенія и гибели Наполеона, иностранное
нашествіе, реставрацію, «Сто Дней», вторичное торжество Бурбоновъ,
и умеръ за 6 лѣтъ до крушенія іюльской монархіи. Случайности тре-
вожнаго, бурнаго времени приводили Стендаля то въ Германію или
Австрію, то въ Италію, то, наконецъ, въ далекую Россію. Этотъ «русскій
эпизодъ» біографіи романиста, даже если откинуть нѣкоторыя неточ-
ныя или вымышленныя детали, производитъ, въ общемъ, сильное, за-
хватывающее впечатлѣніе. Никогда Стендаль не былъ такъ силенъ ду-
хомъ, полонъ энергіи и мужества, какъ въ ту пору, когда, нагнавъ на-
полеоновскую армію подъ Краснымъ, онъ затѣмъ дѣлилъ съ рею всѣ
опасности и невзгоды, начиная съ московскаго пожара и кончая траги-
— 359 —
ческимъ отступленіемъ по занесенной снѣгомъ и скованной морозомъ
странѣ. До конца своихъ дней сохранилъ онъ воспоминаніе объ этомъ
далекомъ краѣ, казавшемся ему варварскимъ, и все же заинтересовав-
шемъ его своею оригинальностью и самобытностью,—и о пребываніи
въ Москвѣ, которая привлекла его, до начала пожаровъ, своимъ необы-
чайнымъ видомъ, причудливымъ соединеніемъ восточной своеобраз-
ности съ налетомъ европейской культуры. Но, на ряду съ отголосками
Наполеоновской эпопеи, другія, болѣе отрадныя впечатлѣнія и воспо-
минанія внесли яркую, никогда не изглаживавшуюся струю въ жизнь
автора «Пармскаго монастыря»: это были отзвуки его неоднократнаго
пребыванія въ Италіи, въ одномъ случаѣ занявшаго цѣлыхъ семь лѣтъ
и положившаго совершенно особый отпечатокъ на его внутренній міръ.
Италія осталась для Стендаля какою-то завѣтною, обѣтованною стра-
ною, которую онъ идеализировалъ, къ которой неслись его думы и мечты.
Иногда ему казалось, что, именно, тамъ его настоящая родина, что съ
Франціей у него нѣтъ внутренней связи, что только въ итальянской об-
становкѣ есть властныя натуры, могучія страсти, просторъ для дѣятель-
ности и борьбы, свободное развитіе индивидуальныхъ способностей...
Эта своеобразная «итальяноманія», выразившаяся, между прочимъ,
въ сочиненной имъ для себя итальянской эпитафіи, въ которой
онъ себя называетъ, безъ всякаго основанія, «Аггідо Веуіе, Мііапезе»,—
одна изъ наиболѣе характерныхъ чертъ міросозерцанія и творчества
Стендаля, и вмѣстѣ съ тѣмъ—одна изъ первостепенныхъ деталей его
біографіи, въ которой такъ часто встрѣчаются порывы въ страну солнца,
южной природы и сильныхъ натуръ. Время, прожитое имъ въ Италіи,
которая способна была доводить его подчасъ до экстаза, кажется, за
немногими исключеніями, особенно яркимъ и колоритнымъ по сравне-
нію съ его дѣтскими годами, съ его службою въ канцеляріи военнаго
министерства, двусмысленнымъ положеніемъ въ моментъ реставраціи,,
различными мелочами и дрязгами парижской жизни. Немудрено, что
онъ съ особымъ интересомъ изобразилъ итальянскую дѣйствительность
въ «Пармскомъ монастырѣ» и посвятилъ Италіи такія не-беллетристи-
ческія произведенія, какъ «Исторія живописи въ Италіи» (1817), «Римъ,.
Неаполь и Флоренція», «Прогулки по Риму» (1829).
Знакомство съ біографіей Стендаля помогаетъ нѣсколько разобраться
въ отличительныхъ особенностяхъ его натуры и міровоззрѣнія, про-
слѣдить зарожденіе или постепенное развитіе тѣхъ или другихъ его
вкусовъ, интересовъ, взглядовъ на окружающую дѣйствительность.
Мы видимъ, напримѣръ, какъ тусклое, безрадостное дѣтство, отсутствіе
материнской ласки (обожаемая имъ мать умерла, когда ему было всего
семь лѣтъ), суровое или сдержанное обращеніе отца, неудовлетворитель-
ные школьные годы, необходимость многое скрывать, обо многомъ умал-
чивать,—какъ все это развило въ Анри Бейлѣ скрытность, замкнутость
въ себѣ, повышенное самолюбіе, критическое отношеніе къ другимъ лю-
дямъ и ихъ сужденіямъ, вспышки раздраженія противъ окружающаго
общества и его предразсудковъ. Но, какъ бы основательно мы ни изу-
— 360 —
чали біографію романиста, въ связи съ его сочиненіями и письмами,
натура его, подобно натурѣ Бенжамэна Констана, остается во мно-
гихъ отношеніяхъ загадочною, въ силу ея внутреннихъ противорѣ-
чій, причудливаго соединенія различныхъ крайностей, которыя, по-
видимому, нельзя помирить между собою. «Иронія Стендаля,—говоритъ
Жоржъ Пеллисье,—не мѣшаетъ ему быть энтузіастомъ; его грубость
отталкиваетъ насъ,—но онъ способенъ и на самую трогательную нѣж-
ность... Онъ одновременно анализируетъ — и вліяетъ на другихъ.
Можно сказать, что его голова и его сердце не имѣютъ ничего общаго
между собою; когда его сердце волнуется, его голова достаточно ясна,
чтобы отмѣчать, одно за другимъ, его біенія». Эти строки затрагиваютъ,
хотя бы въ общихъ чертахъ, одну изъ характерныхъ особенностей лич-
ности и творчества Стендаля: сложность и многогранность, иногда гра-
ничащую, однако, съ явною противорѣчивостью и отсутствіемъ внутрен-
няго единства. Передъ нами—одинъ изъ тѣхъ писателей, внутренній
міръ которыхъ представляетъ громадный интересъ для психолога, от-
части—потому, что онъ является своего рода загадкою, не сразу поддаю-
щеюся разрѣшенію, оставляющею большой просторъ для самыхъ раз-
нородныхъ толкованій. Мало сказать, что онъ не примыкалъ ни къ какой
школѣ, группѣ или партіи, да и не способенъ былъ примкнуть, какъ ти-
пичный индивидуалистъ, одинокій мыслитель и мечтатель, высоко цѣ-
нившій свою самобытность и независимость, никогда не соглашавшійся
даже признать себя профессіональнымъ дѣятелемъ литературы: отдѣль-
ные взгляды и симпатіи сближали его то съ тѣмъ, то съ другимъ оттѣн-
комъ или теченіемъ, подобно тому какъ въ его натурѣ совмѣщались та-
кія свойства, которыя, съ перваго взгляда, могутъ показаться несовмѣ-
стимыми. Стремясь быть трезвымъ, объективнымъ наблюдателемъ и
аналистомъ, изучающимъ и возсоздающимъ реальную дѣйствительность
и внутренній міръ людей, онъ въ то же время способенъ былъ платить
дань фантазіи, отводилъ въ своемъ творчествѣ (да и въ жизни) видное
мѣсто элементу воображенія, иногда очень пылкаго, не знавшаго пре-
дѣловъ и не допускавшаго стѣсненій. Весьма интенсивная, повышенная
жизнь сердца, вылившаяся въ форму цѣлой вереницы увлеченій, ро-
маническихъ исторій, болѣе продолжительныхъ или чисто мимолет-
ныхъ связей, соединялась у него съ напоминающею автора «Адольфа»
способностью—самому же хладнокровно взвѣшивать, оцѣнивать и
критиковать то, что было пережито и испытано подъ гипнозомъ страсти.
Безотчетное чувство и холодный анализъ постоянно шли у него рука
объ руку, подобно тому, какъ онъ умѣлъ, съ другой стороны, соединять
ярко выраженную чувственность—съ чувствительностью, съ пробле-
сками сентиментализма. Его, дѣйствительно, можно было назвать «Донъ-
Жуаномъ, одареннымъ способностью къ рефлексіи и анализу...»
Стендаль съ увлеченіемъ прославлялъ и возвеличивалъ силу, энер-
гію, находя французскую дѣйствительность послѣ революціи и Наполео-
новской эпопеи слишкомъ опошлившеюся, измельчавшею, утратившею
смѣлые, титаническіе порывы, не открывающею нужнаго простора для
— 361
яркихъ, выдающихся натуръ, которыя не могутъ жить безъ свободы и
борьбы. Онъ и самъ былъ, конечно, въ значительной степени надѣленъ
энергіей, выдержкою,
предпріимчивостью,
не разъ обнаружи-
валъ присутствіе духа
и 4 способность пре-
одолѣвать препят-
ствія и. невзгоды,—
но подчасъ мы видимъ
его въ совершенно
другомъ свѣтѣ, и за
культомъ энергіи и
свободно развиваю-
щейся личности опре-
дѣленно различаемъ
черты нервной неу-
равновѣшенности, ко-
торую новѣйшіе из-
слѣдователи его жиз-
ни и творчества сочли
даже возможнымъ
квалифицировать,
какъ неврастенію,
указывая на то, что
это могло въ данномъ
случаѣ отчасти явить-
ся и результатомъ на-
слѣдственности. Вну-
тренняя раздвоен-
ность автора «Крас-
наго и чернаго» (т.-е.
военнаго и духовнаго
сословій) сказалась и
въ томъ, что, относясь,
Молодой Бейль занимается живописью.
Съ его собственнаго рисунка.
повидимому, безусловно отрицательно къ фран-
цузской національной стихіи, онъ по многимъ своимъ взглядамъ, вку-
самъ, пріемамъ, предубѣжденіямъ былъ чистокровнымъ французомъ, не
порвавшимъ съ извѣстными традиціями, способнымъ въ отдѣльныхъ
случаяхъ обнаруживать даже болѣзненно чуткое національное само-
любіе. Та же двойственность вкусовъ и симпатій сказывалась и въ той
позиціи, которую онъ пытался занять по отношенію къ романтизму.
Поклонникъ французскихъ философовъ—сенсуалистовъ, не признавав-
шій многихъ основныхъ пунктовъ романтическаго сг'ебо, расходив-
шійся подчасъ въ самомъ существенномъ съ его крупнѣйшими поборни-
ками, онъ, съ другой стороны, былъ авторомъ этюда «Касіпе еі 8Ьа-
кезреаге» (1822), который явился однимъ изъ боевыхъ выступленій новаго
Исторія западной литературы.
23
— 362 —
поколѣнія писателей противъ традиціоннаго французскаго классицизма
и его господства въ литературѣ, и подъ которымъ могъ смѣло подпи-
саться любой романтикъ!
Въ области общественно-политическихъ взглядовъ Стендаля—та-
кая же путаница, такія же противорѣчія... Извѣстно, что онъ высоко
ставилъ Наполеона, какъ яркую, властную личность, съ неукротимою
энергіей и силой воли; недаромъ онъ написалъ свою «Ѵіе бе ІЧароІёоп»
и говорилъ, что императоръ былъ единственнымъ человѣкомъ, котораго
онъ уважалъ въ своей жизни; но иногда тотъ же дѣятель начиналъ ему
казаться только выскочкою, честолюбцемъ, убійцею, деспотомъ. Отно-
шеніе его къ реставраціи, къ Бурбонамъ принято считать безусловно
отрицательнымъ, даже презрительнымъ,—но Шюкэ, въ приложеніи
къ своей монографіи, опубликовалъ одинъ документъ (письмо, адресо-
ванное военному министру), въ которомъ Бейль-Стендаль говоритъ о
своей несокрушимой преданности законной монархіи, старается снять
съ себя всякое подозрѣніе въ сочувствіи «Бонапарту» (Виопарагіе),
указываетъ на то, что во время Ста Дней онъ не дѣлалъ никакихъ по-
пытокъ вернуться во Францію (онъ былъ тогда въ Миланѣ) и добиваться
отъ «узурпатора» какихъ-либо мѣстъ или отличій! Много противорѣчиваго
и въ его отношеніи къ революціи, къ республикѣ; его нерѣдко считали
чуть не республиканцемъ, его интересъ къ дѣятелямъ революціоннаго
періода не подлежитъ сомнѣнію, какъ и его вражда къ реакціи,—но
широкія демократическія симпатіи были ему чужды, онъ не искалъ
сближенія съ толпою, которая ему подчасъ казалась грубою и вульгар-
ною; въ концѣ концовъ, онъ былъ аристократомъ по многимъ своимъ
взглядамъ и убѣжденіямъ, хотя, быть можетъ, и не склоненъ былъ въ
этомъ сознаться,—и, восторгаясь отдѣльными дѣятелями первой рево-
люціи, способенъ былъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, обнаружить при случаѣ зна-
чительную умѣренность, боязнь новыхъ потрясеній, или слишкомъ
рѣшительнаго выступленія народныхъ классовъ, защищающихъ свои
права.
Приведенные примѣры сами говорятъ за себя. Въ исторіи литера-
туры намъ не такъ часто приходится встрѣчаться съ подобнаго рода
сложною, полною контрастовъ и диссонансовъ писательскою психо-
логіей, невольно ставящею втупикъ человѣка неподготовленнаго. Не-
даромъ его нѣмецкій біографъ и критикъ, Вильгельмъ Вейгандъ, счелъ
возможнымъ назвать его «самою запутанною натурою во всей тогдашней
Франціи, или даже во всей Европѣ», и слѣдующимъ образомъ резюми-
ровалъ то впечатлѣніе, какое производитъ оригинальная фигура Стен-
даля: «Якобинецъ—по склонности и таланту, дилетантъ и эпикуреецъ—
изъ потребности въ красотѣ, поэтъ и любовникъ—въ силу внутренней
необходимости, наблюдатель и мыслитель—какъ человѣкъ XVIII сто-
лѣтія, сторонникъ логики и почитатель красоты, романистъ съ реалисти-
ческою тенденціей; робкій—и смѣлый, циничный—и до крайности чув-
ствительный, насмѣшникъ и энтузіастъ...» Немудрено, что внутренній
міръ его освѣщался на всѣ лады, иногда—совершенно произвольно, и
— 363 —
на первый планъ выдвигались отдѣльныя стороны этого міра, нерѣдко—
въ ущербъ общей оцѣнкѣ.
На какихъ произведеніяхъ основывается посмертная слава Стен-
даля? Если разсматривать его, въ частности, какъ романиста
(а онъ и перешелъ къ потомству, именно, какъ романистъ, а не какъ авторъ
«Прогулокъ по Риму», «О любви» или жизнеописанія Наполеона), то
лишь два крупныхъ
его беллетристическихъ
произведенія, «Красное
и черное» и «Пармскій
монастырь», отчасти—
его повѣсти, могутъ
быть поставлены на
особое, почетное мѣсто,
выдѣлены изъ его твор-
чества, какъ дѣйстви-
тельно выдающіяся и
оригинальныя, какіе бы
дефекты въ нихъ ни
заключались. Его ран-
ній романъ, «Аггпапсе»
(1827 г.), героиней ко-
тораго является уро-
женка Россіи, по фа-
миліи Зои лова (Аггпапсе
бе ЕоЬіІоИ) не можетъ
быть сравниваемъ съ
тѣми двумя вещами.
Если у самой Аггпапсе
есть немало жизнен-
ныхъ, правдиво под-
мѣченныхъ чертъ, если
въ обрисовкѣ охватив-
шей юную душу ея люб-
ви, со всѣми ея пери-
петіями, уже проявляет-
Жизненныё пути. Съ рисунка Бейля.
ся порою мастерство Стендаля, какъ психолога, то нельзя сказать
того же о характерѣ главнаго героя, виконта Октава де-Маливера,
котораго любитъ молодая дѣвушка. Это лицо вышло какимъ-то непо-
нятнымъ, загадочнымъ. Правда, кажущаяся неестественность или не-
мотивированность ощущеній и поступковъ Октава объясняется, по-
видимому, тѣмъ, что Стендаль имѣлъ въ виду вывести человѣка,
непригоднаго къ супружеской жизни вслѣдствіе полового безсилія;
затронуть эту щекотливую тему открыто онъ не рѣшился, пре-
доставляя читателямъ догадываться относительно настоящихъ причинъ
болѣе, чѣмъ страннаго образа дѣйствій Октава,—и получилось нѣчто,
23*
— 364 —
мѣстами—совершенно непонятное и ни съ чѣмъ не сообразное! И этого
впечатлѣнія не могутъ изгладить прекрасныя частности, какія все же
есть въ романѣ, который, по мысли автора, долженъ былъ, до извѣстной
степени, явиться и бытовою картиною, такъ какъ онъ имѣетъ второе
заглавіе, какъ бы предвѣщающее романы Бальзака: «нѣсколько сценъ
изъ жизни одного парижскаго салона 1829 г.», и, дѣйствительно, со-
держитъ въ себѣ списанные съ натуры портреты различныхъ пред-
ставителей парижскаго свѣтскаго общества.
Если первый романъ Стендаля является въ иныхъ отношеніяхъ про-
изведеніемъ, далеко не удавшимся автору,—повидимому, другая вещь,
написанная имъ вчернѣ въ 1834—36 годахъ, но не подвергшаяся на-
стоящей обработкѣ, «Ідісіеп ѣеихѵеп», могла бы стать однимъ изъ луч-
шихъ его произведеній, и по композиціи, и по обрисовкѣ характеровъ
и среды. Но этому роману суждено было увидѣть свѣтъ только въ наши
дни, при чемъ конецъ его, какъ слишкомъ неразборчивый въ рукописи,
не могъ быть воспроизведенъ полностью; какъ сочиненіе посмертное,
въ то_время не обнародованное, романъ этотъ, собственно говоря, не
является какимъ-либо звеномъ въ постепенной эволюціи француз-
скаго романа 30—40-хъ годовъ. Съ другой стороны, едва ли можно
разбирать его по существу, съ точки зрѣнія художественной, разъ
авторъ не придалъ ему окончательной отдѣлки, не приготовилъ его для
печати...
Что касается второго посмертнаго романа Стендаля, «Ьатіеі»,
начатаго имъ въ 1839 году, когда онъ былъ консуломъ въ Италіи, то онъ
представляетъ собою только большой отрывокъ, и нѣкоторыя изъ на-
иболѣе существенныхъ частей фабулы остались неразработанными.
Если бы Стендаль написалъ только «Ье Вои^е еі 1е Ыоіг» и «Ьа СЬаг-
ігеизе бе Рагте», видное мѣсто въ исторіи французской повѣствователь-
ной литературы уже было бы ему обезпечено, несмотря на то, что оба эти
произведенія не могутъ быть все же названы безукоризненными ни по
формѣ, ни по содержанію. Романистъ выступаетъ здѣсь во всеоружіи
своихъ способностей, какъ наблюдателя и психолога, и вмѣстѣ съ тѣмъ
отражаетъ идеалъ силы, энергіи, ярко проявляющейся личности, ко-
торый до конца его дней оставался для него привлекательнымъ, какъ
это видно изъ его посмертныхъ произведеній, о которыхъ только что
шла рѣчь. Въ «Красномъ и черномъ» возсоздается французская дѣй-
ствительность, въ «Пармскомъ монастырѣ»—Италія, какою хотѣлъ ее
видѣть романистъ,—но между обоими романами есть точки сопри-
косновенія, идеалъ автора остается неизмѣннымъ, у главныхъ героевъ
есть много сходнаго. Сближаетъ между собою эти два романа и общій
характеръ изложенія, иногда запутаннаго, безсистемнаго, загроможден-
наго множествомъ деталей и эпизодовъ, но въ отдѣльныхъ случаяхъ
необыкновенно яркаго, сильнаго, потрясающаго... И въ томъ, и въ дру-
гомъ есть опредѣленныя автобіографическія черты или отголоски тѣхъ
мыслей и чувствъ, которыя знакомы были самому романисту. Герой
«Краснаго и чернаго» (1831 г.), Жюльенъ Сорель, является одною изъ
— 365 —
тѣхъ сильныхъ, энергичныхъ натуръ, которыя такъ интересовали всегда
Стендаля. Это—человѣкъ, который хочетъ, во что бы то ни стало, вы-
биться изъ неизвѣстности, сравняться съ тѣми, кто знатнѣе и богаче
его, примѣнить къ дѣлу свои способности, показать, что главною осо-
бенностью обновленнаго французскаго общества является открываю-
щаяся для каждаго гражданина возможность составить себѣ ту или
другую карьеру, независимо отъ своего происхожденія. Но такъ об-
стоитъ дѣло въ теоріи,—на практикѣ приходится сталкиваться съ раз-
личными преградами и затрудненіями, тягостными для сильнаго и на-
стойчиваго человѣка.
Если бы Жюльенъ Сорель родился раньше, онъ дѣйствовалъ
бы на исходѣ революціонныхъ событій или въ пору Наполеонов-
скихъ походовъ, и тогда онъ нашелъ бы подходящее поприще
Бесѣдка Стендаля въ Греноблѣ при домѣ, принадлежавшемъ
семьѣ его матери.
для осуществленія своихъ честолюбивыхъ плановъ и выявленія своей
исключительной энергіи; условія жизни, сложившіяся въ пору Реста-
враціи, отнюдь не благопріятствуютъ такого рода планамъ, не даютъ
простора людямъ съ ярко выраженною индивидуальностью, — и вотъ
почему, въ изображеніи Стендаля, Жюльенъ является человѣкомъ,
какъ бы бросающимъ вызовъ обществу, поневолѣ вступающимъ съ нимъ
въ конфликтъ, рискующимъ пріобрѣсти репутацію гордаго, опаснаго
мятежника. Что бы онъ ни переживалъ въ своей личной, сердечной
жизни, мысль о соціальномъ неравенствѣ, которое все еще держится,
несмотря на всѣ потрясенія и реформы, никогда не покидаетъ его. Когда
— 366 —
онъ становится любовникомъ г-жи де Реналь, дѣтямъ которой давалъ
уроки, или когда впослѣдствіи онъ сходится съ Матильдою де ла Моль,
принадлежащей къ древнему аристократическому роду, онъ невольно
видитъ во всемъ этомъ и своего рода торжество надъ соціальными пере-
городками, извѣстные этапы своего неуклоннаго движенія впередъ—въ
недоступный ему раньше міръ: честолюбіе такъ же сильно въ немъ, какъ
любовь и страсть. Если онъ хочетъ сдѣлаться священникомъ, то прежде
всего потому, что это можетъ дать ему положеніе въ обществѣ, обезпе-
чить вліяніе на умы. При Наполеонѣ онъ избралъ бы военную карьеру,
такъ какъ это былъ тогда самый вѣрный способъ выдвинуться, обна-
ружить свою энергію и талантъ; теперь, по его мнѣнію, духовенство
призвано временно играть такую же почетную роль, черное рѣ-
шительно торжествуетъ надъ к р а с н ы м ъ,—значитъ, именно въ ря-
дахъ духовенства можно составить себѣ карьеру. Стендаля, видимо,
интересуетъ психологія его героя, онъ увлекается его выдержкой, же-
лѣзною энергіей, природными дарованіями,—но, какъ это не разъ уже
случалось въ литературныхъ произведеніяхъ, этотъ сильный герой
вышелъ мало симпатичнымъ, онъ не пренебрегаетъ никакими средствами
для достиженія своей цѣли, способенъ хитрить, лицемѣрить, прибѣ-
гать, если нужно, ко лжи и къ интригамъ. По мысли автора, все это
должно ему прощаться, въ виду того, что это—человѣкъ исключитель-
ный, не подходящій къ обычному уровню, не обязанный считаться съ хо-
дячими нравственными правилами; но, подобно Люсьену—изъ посмерт-
наго романа Стендаля, этотъ молодой честолюбецъ невольно отталкиваетъ
насъ многими чертами характера и поступками, хотя мы не можемъ не
воздать иногда должнаго его мужеству и выдержкѣ. Жюльенъ Сорель
погибаетъ на эшафотѣ, какъ покушавшійся на убійство г-жи Реналь,
которую онъ хотѣлъ покарать за невѣрность и подстроенное духовен-
ствомъ выступленіе противъ его интересовъ; давно уже отмѣчена была
неудовлетворительность этой развязки, неправдоподобность того, что,
дойдя до крайняго предѣла своихъ честолюбивыхъ плановъ, Жюльенъ
своею рукою разрушаетъ построенное съ такимъ трудомъ зданіе: вѣдь
онъ стрѣляетъ въ г-жу Реналь при свидѣтеляхъ, притомъ въ церкви,
заранѣе обрекая себя или на казнь, или на самоубійство (онъ и
пытается застрѣлиться), тогда какъ въ дѣйствительности онъ, быть
можетъ, облекъ бы свою месть въ иную, болѣе гарантирующую его
безопасность форму... Кромѣ этой детали (заимствованной авто-
ромъ изъ одного громкаго процесса 20-хъ годовъ), въ «Ье Коиде еі 1е
Ыоіг» есть и другія неудовлетворительныя частности, въ родѣ, напри-
мѣръ, неестественнаго, мелодраматическаго конца, не говоря уже объ
отсутствіи настоящаго плана, обиліи лишнихъ подробностей,—но ро-
манъ все же является, даже съ современной точки зрѣнія, крупнымъ
вкладомъ во французскую повѣствовательную литературу, психологія
Жюльена и двухъ женщинъ, сыгравшихъ главную роль въ его жизни,
обрисована съ большимъ талантомъ, есть отдѣльныя сцены, сильныя,
правдивыя, потрясающія, которыя надолго остаются въ памяти,—а тѣмъ
— 367 —
фономъ, на которомъ развертывается исторія молодого честолюбца,
служитъ французская дѣйствительность послѣ-наполеоновской эпохи,
возсозданная наблюдательнымъ, черпавшимъ отчасти изъ личныхъ
впечатлѣній и воспоминаній романистомъ.
Въ повѣстяхъ Стендаля (напр., «Ь’аЬЬеззе бе Сазіго», «Ѵіі-
іогіа АссоготЬопі», «Сепсі», «5ап Ггапсезсо а Віра») и въ его второмъ
большомъ романѣ, «Ьа Сѣагігецзе сіе Рагте» (1839; названіе неудачное,
случайное, не заключающее въ себѣ никакого указанія на сущность
произведенія) полновластно царитъ столь близкая сердцу Стендаля
Италія. Конечно, никто изъ французскихъ писателей не способенъ былъ
возсоздать итальянскую дѣйствительность съ такою любовью, какъ
Стендаль, желавшій одно время и въ памяти потомства уцѣлѣть подъ
именемъ Аггідо Веуіе, Мііапезе... Но тщетно стали бы мы ждать отъ
писателя-реалиста, какимъ, такъ или иначе, хотѣлъ быть Стендаль,
вполнѣ точныхъ картинъ итальянской дѣйствительности XIX столѣтія.
Здѣсь невольно вспоминается то, что впослѣдствіи Рене Думикъ писалъ
о «Римѣ» Золя, отмѣчая у послѣдняго чисто романтическіе пріемы,
по мнѣнію критика, не давшіе ему возможности обрисовать Италію,
какою она является въ новѣйшую пору: «Италія временъ короля
Умберто не перестала для него быть Италіей эпохи Борджіа. Заговоры
составляются подъ покровомъ мрака, предатели драпируются въ тем-
ные плащи. Римъ Эмиля Золя, это—та же романтическая Венеція; кон-
грегація Индекса занимаетъ тамъ мѣсто Совѣта Десяти, а іезуиты испол-
няютъ обязанности сыщиковъ».
Нѣчто подобное мы находимъ и у Стендаля. Много своеобраз-
наго, трагическаго, сильнаго и яркаго подмѣчаетъ онъ въ итальян-
ской жизни; образы двухъ женщинъ, вліяющихъ на судьбу главнаго
героя, — очаровательной герцогини Сансеверина и Клеліи Конти,
являются украшеніемъ вообще французскаго романа; мѣстный коло-
ритъ опредѣленно сказывается въ мельчайшихъ чертахъ нравовъ
и быта, въ міросозерцаніи наиболѣе типичныхъ итальянцевъ, кото-
рыхъ выводитъ авторъ, и которые разсуждаютъ совсѣмъ не такъ, какъ
это сдѣлали бы на ихъ мѣстѣ французы или нѣмцы. Но передъ нами
опять—«Италія эпохи Борджіа», а не итальянская дѣйствительность 20-хъ
годовъ минувшаго вѣка. Авторъ хотѣлъ, прежде всего, прославить энер-
гію и отыскать яркіе образцы ея въ столь дорогой для него итальянской
національной стихіи,—но при этомъ онъ незамѣтно слилъ настоящее
съ историческимъ прошлымъ, вывелъ такихъ дѣйствующихъ лицъ, ко-
торымъ гораздо болѣе подобало бы жить въ минувшіе вѣка... Пусть,
напримѣръ, его главный герой Фабрисъ, страстный, честолюбивый,
не признающій никакихъ преградъ на своемъ пути, отличающійся край-
нимъ сладострастіемъ и все же являющійся духовнымъ лицомъ, дости-
гающій сана архіепископа, преклоняется передъ Наполеономъ (въ на-
чалѣ романа находится знаменитое описаніе битвы при Ватерлоо), и,
подобно Жюльену Сорелю, хочетъ сначала избрать военную карьеру;
пусть въ романъ введены все же нѣкоторые факты, характеризующіе
— 368 —
складъ жизни въ мелкихъ итальянскихъ владѣніяхъ временъ самого
Стендаля: голосъ прошлаго звучитъ яснѣе и опредѣленнѣе голоса
новой эпохи, старина оживаетъ по волѣ романиста, и на первый
планъ выступаютъ преступленія, козни, борьба честолюбій, сильныя
страсти, политическая интрига... Но во всемъ этомъ авторъ видитъ,
прежде всего, проявленія силы и энергіи, и, вѣрный своему обычному
взгляду, предпочитаетъ царство сильныхъ страстей, даже доводящихъ
до преступленія,—торжеству посредственности и процвѣтанію дюжин-
ныхъ натуръ.
Тѣ, не особенно многочисленныя художественныя произведенія
Стендаля, которыя сохранились вплоть до нашихъ дней въ памяти по-
томства, продолжаютъ вызывать интересъ, если не въ такъ называемой
большой публикѣ, то, по крайней мѣрѣ, въ болѣе тѣсномъ кругу лю-
бителей и цѣнителей литературы, занимаютъ своеобразное мѣсто въ лѣ-
тописяхъ новой французской словесности, въ исторіи французскаго ро-
мана. Ихъ, во всякомъ случаѣ, нельзя смѣшать съ произведеніями дру-
гихъ авторовъ, даже родственныхъ Стендалю по духу,—имъ свойственъ
особый колоритъ, въ нихъ отражается характерный для беллетриста
взглядъ на жизнь и людей, сказываются интересы и симпатіи, во вся-
комъ случаѣ,—незауряднаго человѣка, который, при всѣхъ его недо-
статкахъ, внутреннихъ противорѣчіяхъ, тщеславіи, склонности къ ми-
стификаціи и разыгрыванію роли, все же невольно привлекаетъ внима-
ніе, заинтересовываетъ, иногда захватываетъ. Какъ бы ни относиться
къ тому культу энергіи, который такъ характеренъ для автора «Парм-
скаго монастыря», этотъ мотивъ нельзя обойти молчаніемъ, съ нимъ
приходится считаться хотя бы потому, что онъ отразился и у нѣкото-
рыхъ писателей, которые находились подъ извѣстнымъ воздѣйствіемъ
Стендаля,—въ родѣ, напримѣръ, Проспера Мериме,—въ новѣйшее время
привлекъ вниманіе Ницше, который увидалъ въ прославленіи силь-
наго человѣка, способнаго «преступить», не считающагося съ обыч-
ными моральными предписаніями, свободно развивающаго свою инди-
видуальность, нѣчто, соприкасающееся съ его собственными мечтами
о сверхъ-человѣкѣ. Какъ психологъ, Стендаль былъ въ свое время вы-
дающеюся, яркою величиною—и, если ему иногда не удавались описа-
нія обстановки или ландшафта, если все это оказывалось у него въ от-
дѣльныхъ случаяхъ недостаточно яркимъ или художественно-закончен-
нымъ, то, какъ изобразитель «внутренняго пейзажа», сложнаго, неисчер-
паемаго міра души, онъ явился, на ряду съ представителями «личнаго»,
субъективнаго романа, отдаленнымъ предшественникомъ тѣхъ романи-
стовъ или драматурговъ, которые, ближе къ концу XIX столѣтія, до-
вели до значительной степени совершенства чисто-психологическій
жанръ, имѣющій, несомнѣнно, громадную будущность. Но, если писа-
тели этого оттѣнка хотѣли видѣть въ Стендалѣ своего вдохновителя
и одного изъ родоначальниковъ, то и представители реальнаго, даже
натуралистическаго направленія могли предъявлять на него извѣстныя
права, какъ на реалиста,—правда, любившаго, вмѣстѣ съ тѣмъ, и фан-
— 369 —
тазировать, — какъ на собирателя человѣческихъ документовъ, пред-
шественника Бальзака въ дѣлѣ изображенія жизни различныхъ обще-
ственныхъ слоевъ, придававшаго большое значеніе мелкимъ деталямъ,
коллекціонировавшаго фактическій матеріалъ для задуманныхъ имъ
романовъ и повѣстей, по его собственному признанію — прочитывав-
шаго отдѣльныя статьи Гражданскаго Кодекса среди литературной
работы, чтобы придать ей солидный и дѣловой характеръ, сдѣлать
слогъ простымъ, яснымъ, свободнымъ отъ всего неестественнаго.
Недостатковъ и недочетовъ въ творчествѣ Стендаля очень много:
слишкомъ очевидны, напримѣръ, слабыя стороны композиціи его рома-
новъ, повторенія, противорѣчія, неясныя, запутанныя мѣста, отсут-
ствіе въ отдѣльныхъ случаяхъ всякой системы или плана, недоста-
точная разработка собранныхъ наблюденій и фактическихъ данныхъ,
неудовлетворительная мотивировка поступковъ дѣйствующихъ лицъ.
Нерѣдко онъ слишкомъ пренебрегалъ отдѣлкою слога,—отступая въ
этомъ случаѣ отъ старой французской традиціи, придававшей столь
важное значеніе качествамъ стиля, совершенству формы,—даже какъ
бы рисовался этимъ пренебреженіемъ, желалъ прослыть писателемъ-
дилетантомъ, творящимъ для своего удовольствія и не удѣляющимъ
творчеству слишкомъ большого вниманія и труда; въ концѣ жизни
онъ предпочиталъ быть отличеннымъ и награжденнымъ, какъ дипло-
матъ, чѣмъ добиться какого-либо отличія, какъ литераторъ... На де-
фекты, какими страдаютъ даже лучшія вещи Стендаля въ чисто худо-
жественномъ отношеніи, теперь странно было бы закрывать глаза,—
какъ нельзя, съ другой стороны, игнорировать и всего, что было спор-
наго и односторонне понятаго въ столь характерномъ для него культѣ
силы, энергіи, независимо отъ объекта ея примѣненія и внѣшнихъ ея
формъ. Связанное съ началомъ посмертной реабилитаціи Стендаля стре-
мленіе причислять его къ великимъ писателямъ, восторгаться его твор-
чествомъ въ его цѣломъ, постоянно искать у него какихъ-то открове-
ній могло быть только временнымъ и должно было, рано или поздно,
уступить мѣсто трезвому и безпристрастному изученію его личности и
творчества. Интересъ къ Стендалю теперь уже не будетъ носить хара-
ктера идеализаціи или возвеличенія, во что бы то ни стало, но въ этомъ
и нѣтъ нужды: тѣ достоинства, которыя, дѣйствительно, присущи его
лучшимъ вещамъ, достаточно краснорѣчиво говорятъ за себя и служатъ
гарантіей того, что его имя не будетъ забыто.
БИБЛІОГРАФІЯ.
Русскіе переводы: «Красное и Черное», перев. А. Н. Плещеева, въ «Отеч. Зап.».
1874 г,—перев. В. Чуйко, Спб. 1893 г. «Пармская Шартреза», съ предисл. В. Чуйко,
Спб. 1883 г.;—переводъ Л. Гуревичъ («Проповѣдникъ»), изд. Суворина, Спб.
— 370 —
1905 г. «Итальянскія хроники» («Библ. европ. писат. и мыслит.», Спб. 1883 г.); «По-
слѣдніе карбонаріи», Спб. 1882 г. Кромѣ в. ук. общихъ трудовъ по ист. франц. ро-
мана ср. Таіпе, Еззаі сіе сгііідие сГИізіоіге, 2оіа, Ьез К.отапсіегз паіигаіізіез, Воиг-
Еззаіз сіе рзусѣоіо^іе сопіетрогаіпе, Ейиапі Кой, Зіепбкаі (въ серіи І_ез ^гапйз
ёсгіѵаіпз (гап$аіз, 1892), Агііі. Сііидиё, ЗіепбЪаІ, ХѴІ111. ѴѴеі^ашІ, Зіепіііаі.
Стендаль (Анри Бейль). Съ медальона Баѵісі сГАп^егз.
Домъ Бальзака въ Вильпаризи.
ФРАНЦУЗСКІЙ РОМАНЪ ВЪ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНѢ
XIX СТОЛѢТІЯ.
ГЛАВА XVI.
3. БАЛЬЗАКЪ.
(1799—1850)
А. Н. Веселовскаго.
Одинъ за другимъ проносились и гасли блуждающіе огни лич-
наго романа, полнаго печали, разочарованія, недовольства лиш-
нихъ людей, жертвъ великаго общественнаго перелома на рубежѣ двухъ
вѣковъ. Послѣдній іеи іоііеі, «Признанія сына своего вѣка» Альфреда
де-Мюссе, сверкнетъ еще на извѣстномъ разстояніи отъ главнаго роя, и съ
нимъ надолго померкнетъ это призрачное, больное направленіе. Показа-
лись въ царствѣ повѣсти и новыя силы, словно на смѣну разбитымъ жизнью
скорбникамъ, Стендалевскіе рыцари энергіи, властно и презрительно
пробивавшіеся черезъ соціальныя преграды къ своему личному благу;
живыми красками загоралась романическая психологія, и правда жизни,
индивидуальной и массовой,—пережитокъ и завѣтъ стараго француз-
скаго реализма,—вторгалась въ романъ. Но ни роковое безсиліе «умныхъ
ненужностей», ни аристократизмъ духа и безграничность запросовъ
натуръ высшаго порядка, ни экзотическая изысканность многихъ изъ
нихъ, которыя грезились Стендалю не въ отечествѣ, но въ старинѣ даль-
няго, итальянскаго юга, не въ состояніи были отразить того сложнаго
процесса, который переживала, которымъ болѣла Франція временъ ре-
ставраціи и іюльской монархіи. Романъ былъ неизмѣримо далекъ отъ
призванія своего быть вѣрнымъ отраженіемъ всей жизни народа съ ея
движеніями, борьбой силъ, фактами нравовъ, исторіей личностей и об-
щества, развитіемъ характеровъ и типовъ. Казалось, жизнь тщетно
звала его, ставила ему требованія, хотѣла отвлечь его отъ служенія
индивидуализму и утонченной психологіи избранниковъ. Но та же,
сверху донизу взрытая общественная среда реставраціи, которая пе-
редъ лицомъ замогильнаго дворянскаго и клерикальнаго консерватизма
— 372 —
вызвала свободные голоса политической пѣсни и ѣдкой сатиры Беранже
или памфлетовъ Курье и повела былыхъ скорбниковъ, типа Бенжамена
Констана, къ дѣятельному служенію жизни и къ парламентской борьбѣ,
хлынула вся въ романъ, раскинулась въ немъ небывало широкою, ни съ
чѣмъ въ его исторіи за послѣдніе вѣка несоизмѣримою по захвату и глу-
бинѣ, картиною нравовъ, необозримой галлереей характеровъ и бытовыхъ
изученій, соединяя художественную силу и научную проницательность,
вѣрность снимка съ современной дѣйствительности и общечеловѣческую
правду, и въ сказочномъ ростѣ своемъ поднимаясь до такой высоты,
на которой старая форма романа превращалась въ «исторію общества».
Великій переворотъ—по силамъ развѣ дружной школѣ писателей-
единомышленниковъ. Но такой группы не было. То, что было бы по си-
ламъ коллективной энергіи, отважился взять на себя и выполнилъ своимъ
богатырскимъ починомъ самородокъ-соціологъ, обществовѣдъ - натура-
листъ и художникъ первой величины, великій мастеръ и въ соціаль-
ной анатоміи, и въ сердцевѣдѣніи, и въ волшебной пластикѣ характе-
ровъ,—одинъ изъ необозримаго множества даровитыхъ плебеевъ, кото-
рыхъ французская провинція то и дѣло выбрасываетъ отъ себя въ чудо-
вищное горнило Парижа, сумѣвшій покорить себѣ и его, и Францію, и
всеобщую культуру,—Бальзакъ.
Казалось, высшая сила,—предопредѣленіе,—рѣшила судьбу его
писательства, овладѣла имъ безповоротно, вела къ цѣли. Съ тѣхъ поръ,
какъ онъ покинулъ захолустье своей Турени, оторвавшись отъ семьи,
мятежно непокорный отцу, бросивъ постылое занятіе законника и но-
таріуса, и очертя голову, обрекая себя на лишенія, ушелъ, чтобъ до-
быть себѣ во что бы то ни стало то, что, казалось ему, выше всего на
свѣтѣ, «славу писателя и истинную, неподдѣльную любовь», до самой
смерти возводилъ онъ, новый титанъ, необъятное зданіе своего творчества,
въ которое по волѣ его должна была войти вся жизнь общества, безъ
остатка, съ обнаженной правдой ея страданій и борьбы, ея порочности,
злобы, пошлости. Ближе къ концу работы внезапно осѣнившая его
мысль,—или, быть можетъ, искусно данный дружескій совѣтъ,—под-
сказали ему связующее имя для безчисленныхъ бытовыхъ изображеній,
и надъ его зданіемъ появилась чрезвычайно тѣшившая его самого
мѣткая надпись «Комедія человѣчества» (Сотедіе Ьитаіпе),—на дѣлѣ,
съ первыхъ же рѣшительныхъ его шаговъ въ сторону нравоописанія,
для котораго онъ отказался и отъ любовной, и отъ исторической фикціи,
еще владѣвшей его первыми писательскими опытами (1822—29), онъ
уже слагалъ свою великую Комедію, еще не придумавъ ей достопамят-
наго имени,—и передъ потомствомъ стоитъ объединяемая стройнымъ
планомъ, печально-потѣшная исторія человѣчества, насмѣшливая пьеса
«въ ста разнообразныхъ актахъ, поставленная на сценѣ вселенной»
(какъ называлъ когда-то Лафонтенъ шумный рой своихъ басенъ).
Сынъ своихъ дѣлъ и самоучка, Бальзакъ подошелъ къ своей труд-
ной задачѣ, не располагая цѣльной и разработанной теоріей. Въ его
образованіи сошлись обрывки науки права съ литературными лекціями
— 373 —
профессоровъ Сорбонны, которыхъ онъ слушалъ, какъ волонтеръ, без-
системное, часто случайное, чтеніе образцовъ старофранцузской или
всеобщей литературы съ обаяніемъ новаго естествознанія временъ Кювье
и Жофруа Сентъ-Илера, которое привлекало точнымъ методомъ распо-
знаванія и изученія животнаго міра и словно возбуждало къ приложе-
нію этого метода для изслѣдованія жизни человѣчества. Отъ этихъ раз-
нообразныхъ возбужденій и постоянно пополнявшагося то въ одной,
то въ другой области чтенія среди неутомимой трудовой жизни, отла-
гались основы того, что послужило ему художественнымъ и обществен-
нымъ символомъ вѣры. Противорѣчія, казалось, непримиримыя отли-
чали его творческіе пріемы и влеченія. Налеты романтизма врывались
порою въ трезвую и страшную реальную правду. Мистика, вѣра въ чу-
десное и потустороннее, суевѣрное отношеніе къ «магнетизму» или бред-
нямъ Сведенборга оттѣсняли иногда соціальную физіологію и естествен-
ную исторію общества. Но надъ измѣнчивымъ съ виду и неровнымъ
составомъ его творчества господствовалъ тотъ даръ глубоко внѣдряю-
щейся въ жизнь наблюдательности и яркой передачи добытаго наблю-
деніемъ, который своимъ феноменальнымъ развитіемъ изумлялъ его,
вызывая жуткое сознаніе завладѣвшей имъ элементарной силы. «Откуда
онъ у меня?» спрашивалъ онъ себя. «Это, поистинѣ, второе зрѣніе,
одна изъ тѣхъ способностей, которыя отъ злоупотребленія ими могутъ
довести до сумасшествія. Я не доискивался никогда причинъ и пользо-
вался ею». Какъ Диккенсъ, какъ Гоголь, онъ съ раннихъ поръ, чуть не
съ дѣтства, отдается наблюденію надъ окружающей средой и встрѣч-
ными людьми и порывается записать и воплотить ихъ. Эта склонность
развивается въ сложный процессъ вбиранія въ себя жизни, въ которомъ
точность внѣшнихъ ея признаковъ, достойная естествоиспытателя, соеди-
няется съ переживаніемъ душевнаго міра изображаемыхъ личностей
романистомъ-психологомъ, который самъ сравнилъ его (въ повѣсти «Ра-
сіпо Сапе») съ искусствомъ дервиша въ одной изъ сказокъ «Тысяча и
одна ночь», умѣвшаго, произнеся заклинаніе надъ любымъ человѣ-
комъ, принимать не только тѣлесную оболочку, но и душу его. Ни
романтическія грезы, ни мистика не могли никогда преодолѣть этой
бальзаковской Тасиііё таіігеззе,—и вслѣдъ за экстазомъ «Серафиты»
появлялось блещущее удивительнымъ реализмомъ повѣствованіе о «ве-
личіи и паденіи Сезара Биротто, фабриканта-парфюмера», одинъ изъ
лучшихъ бальзаковскихъ романовъ.
Огромная, еще невоздѣланная сила, этотъ провинціалъ, искатель
славы и завоеваній ума, среди неудачъ, соблазновъ, борьбы за существо-
ваніе, въ вѣчной погонѣ за матеріальнымъ обезпеченіемъ, не покидавшей
его и во время писательской извѣстности, призывая часто къ работѣ,
какъ къ избавленію отъ гнета кредиторовъ, могъ вначалѣ отклониться
съ дороги, дать себя увлечь ложнымъ направленіямъ вкуса; онъ не да-
валъ еще себѣ отчета въ своихъ силахъ и цѣляхъ. Судьба поставила
на его пути умную, чуткую и участливую женщину, очень немолодую,
мать большой семьи; ей почудились и его призваніе, и значеніе его
— 374 —
великаго дарованія. Если она увлеклась этой могучей натурой съ огнен-
нымъ, всепобѣждающимъ взоромъ и атлетическимъ торсомъ, она взяла
на себя и духовное руководительство писателя неопытнаго, лишеннаго
поддержки и опоры въ какомъ бы то ни было литературномъ приходѣ
или критическомъ вертепѣ, стала для Бальзака и матерью, и другомъ,
и любовницей. Просвѣщенная, либеральная (какъ онъ характеризовалъ
ее впослѣдствіи), она могла, однако, передать ему, быть-можетъ, тѣ или
другія излюбленныя свои идеи, аристократическія или клерикальныя
сочувствія, и слѣды этихъ вліяній и внушеній можно увидать потомъ
въ соціально-политической программѣ Бальзака; но творчество его,
полное одной лишь неподкупной правды, постоянно выходило изъ пре-
дѣловъ этой программы, было безконечно выше ея, и вторженіе въ него
тенденціи или проповѣди отъ своего лица было всегда слабѣйшей его
стороной. Въ развитіи же творческой самостоятельности, знанія совре-
меннаго общества и суда надъ нимъ, опиравшагося на поражавшій и
въ молодые годы своимъ богатствомъ опытъ, этотъ умный товарищъ-
дилеттантъ честно исполнилъ свое дѣло.
Послѣ такихъ праздныхъ замысловъ, какъ трагедія о Кромвелѣ,
послѣ ряда шаблонныхъ, вымученныхъ любовныхъ повѣстей (въ ко-
торыхъ, однако, мелькали иногда
первые контуры будущихъ могу-
чихъ характеристикъ,—напр., типа
скупца), даже послѣ единственнаго
историческаго романа «Шуаны или
Бретань въ 1799 году», въ которомъ
романтика любви и невѣроятныхъ
приключеній боролась уже съ су-
ровымъ бытовымъ фономъ эпохи,
съ реальностью характеровъ изъ
народа и солдатчины, Бальзакъ дѣ-
лаетъ свой соир сГёіаі въ литера-
турѣ романа возбудившею шумные
толки и броженіе «Физіологіей бра-
ка», выпущенной изъ осторожности
(скоро отброшенной) безыменно, и
въ слѣдующемъ же шагѣ впередъ
въ новомъ направленіи, въ повѣсти
«Еи^ёпіе Сгапбеі» уже раскрывает-
ся во всей силѣ своей психологіи и
знанія быта. Среди острой борьбы
съ нуждою и неизвѣстностью, когда въ досадѣ и гнѣвѣ на судьбу онъ
бывало кидался очертя голову и безъ гроша на такія безумныя спеку-
ляціи, какъ выпускъ общедоступныхъ изданій французскихъ класси-
ковъ или на основаніе газетъ и летучую работу журналиста изо дня
въ день, его не покидала фаталистическая вѣра въ счастливую звѣзду
своего писательства, убѣжденіе, что у него есть что сказать человѣ-
Г-жа Г анская. Съ натуры Сі&оих.
— 375 —
честву. Теперь онъ отдаетъ всѣ силы удачно начатому дѣлу бытопи-
сателя. Канунъ 1830 года—знаменательная эра и въ судьбѣ Бальзака,
и въ исторіи новаго французскаго романа.
Никогда не изгладился изъ памяти Бальзака образъ его музы,
спутницы въ трудную пору жизни. Г-жа де-Берни была его добрымъ
геніемъ. Какъ женщинѣ, онъ измѣнялъ ей потомъ, и она это знала.
На ея глазахъ другое, будто бы полное благоговѣнія и любви къ ея ве-
ликому человѣку, женское существо, какая-то экзальтированная ино-
странка, польская фанатичка - бальзакистка, табате Напзка завла-
дѣла Бальзакомъ и долгіе годы, то патетически выдержанной пере-
пиской, то рѣдкими свиданіями поддерживала химеру культа и без-
граничной преданности. Старые друзья съ обоюднаго согласія разо-
шлись, но ничто не могло измѣнить глубокой основы соединившаго ихъ
когда-то чувства. Бальзакъ утверждалъ, что тп-те бе Бету, его «Бі-
іесіа», была первой и единственной любовью его во всю жизнь, и мучи-
тельно перенесъ кончину такого друга.
Вступая съ первыми положительными своими опытами на путь
реальнаго романа нравовъ, онъ, быть можетъ, не сумѣлъ бы для под-
держки и оправданія своего дѣла указать на всю совокупность вели-
кихъ предшественниковъ, которымъ хочетъ слѣдовать. Эрудиція его
была ограничена. Непрерывная во всѣ вѣка, не умиравшая никогда
традиція реализма была для него неясною, неопредѣленною. Но онъ
сознательно шелъ по слѣдамъ такихъ образцовъ, какъ Мольеръ или
Рабле, котораго высоко цѣнилъ, отважившись даже въ «Сопіез дгоіа-
ііциез» подражать ему,—какъ Стернъ. Изъ современниковъ сильно по-
вліяли на него Вальтеръ Скоттъ, не исторической живописью своей,
но тѣмъ яркимъ бытовымъ реализмомъ, который проникалъ ее,—тою
стороной таланта шотландскаго романиста, которая такъ подѣйство-
вала, напр., на Гоголя, возбудивъ его къ продолженію «Мертвыхъ
Душъ»,—и Стендаль, поддержавшій его своимъ «Кои§е еі Ыоіг», этимъ
«первымъ современнымъ романомъ», и потомъ до того плѣнившій его
снова своею «СЬагігеизе сіе Рагтпе», что онъ воздвигъ ему чудесный па-
мятникъ въ восторженной статьѣ о Стендалѣ, въ«Веѵие Рагізіеппе» 1840 г.,
и, считая слогъ его очень далекимъ отъ совершенства, нестройнымъ, не-
ровнымъ, тряскимъ, «какъ ходъ повозки, которая колышется по колеямъ
самыхъ плохихъ французскихъ дорогъ», преклонился передъ «громад-
нѣйшимъ талантомъ» (іаіепі: ітгпепзе).
Недовѣрчиво встрѣченный, слабо поддержанный критикой, раз-
дражившій первыми же своими опытами физіологіи общество, опираясь
поежде всего на собственныя силы, съ неистощимой иниціативой онъ
шелъ по своему -пути, выростая въ значеніи, покоряя себѣ умы. «То,
что завоевалъ Наполеонъ мечомъ, я завоюю перомъ», говорилъ онъ,—
и, по выраженію одного изъ выдающихся послѣдователей его, сталъ
богомъ для цѣлаго ряда поколѣній.
Онъ не признавалъ исключеній, преслѣдуя свою необъятную за-
дачу. Если до него роману были совершенно чужды бытъ и нравы про-
— 376 —
винціи, и чудовищно сложный міръ Парижа заслонялъ собой всю страну,
то Бальзакъ столько же заслужилъ титулъ «парижскаго короля» (гоі
беРагіз), которымъ его величали даже недавно (Эмиль Фагэ), изумляясь
подобной власти его-надъ міровымъ городомъ, сколько значеніе новато-
ра-бытовика, открывшаго французской повѣсти путь, по которому она
пришла со временемъ къ широкому развитію областного романа (гогпап
гё^іопаі), со всѣми оттѣнками общественными, племенными, этногра-
фическими Бретани, Фландріи, французскаго юга, Турени. Его бы-
товая картина должна была охватить всѣ сословія и состоянія, весь
классовый строй, отъ полусгнившей аристократіи до крестьянства и
пролетаріата. Онъ не выполнилъ этихъ ожиданій только по отношенію
къ рабочему классу, котораго не вѣдалъ и не оцѣнилъ въ его грядущемъ
значеніи. Но даже крестьянинъ, этотъ пасынокъ французской куль-
туры, высокомѣрно игнорированный ею дотолѣ, вошелъ въ массовую
бытовую картину, и, появляясь сначала повременно и случайно въ ро-
манахъ иного типа («Мёбесіп бе сатрадпе», «Сигё бе ѵіііаде»), онъ заполо-
нилъ собой оставшійся недоконченнымъ и подвергавшійся послѣ пер-
вой редакціи коренной перестройкѣ (разсчитанной на восемь частей)
романъ «ѣез Раузапз», отмѣченный одностороннимъ, предвзятымъ су-
жденіемъ о нравахъ и влеченіяхъ сельскаго люда, въ которомъ раскры-
вается своеобразная «власть земли» и лютая борьба изъ-за нея съ иму-
щими классами, но вмѣстѣ съ тѣмъ полный жесткой правды и выдержан-
ный въ оживленномъ, страстномъ темпѣ.
Разрозненные въ теченіе первыхъ пятнадцати лѣтъ дѣятельности
романиста опыты изученія и описанія, объединившись подъ знаменемъ
«человѣческой комедіи», стали входить составными частями въ уста-
новившуюся окончательно общественно-историческую картину, и съ
1842 года, когда появился проникнутый энтузіазмомъ начинающагося
великаго дѣла проспектъ Комедіи, опредѣленъ былъ планъ ея, дана
стройная архитектура сооружаемаго зданія. Оставляя далеко позади
чьи-либо опыты сочетанія и группировки романическихъ произведеній,
призванныхъ отразить въ себѣ послѣдовательные періоды обществен-
ной исторіи того или другого народа, этотъ необъятный циклъ, посвя-
щенный изображенію соціальнаго положенія страны въ одно лишь
данное время (Бальзакъ не разъ возвращался, однако, въ планахъ своихъ
къ мысли о большомъ рядѣ романовъ изъ французской жизни, отъ сред-
нихъ вѣковъ до современной поры), долженъ былъ ввести въ оборотъ
идей движеній, образовъ, гигантское число ста сорока трехъ
произведеній. Онѣ дѣлились на «Этюды нравовъ», «Этюды философскіе»,
«Опыты аналитическіе». Нравоописательный—и главнѣйшій—отдѣлъ
распадался на «Сцены изъ частной жизни», изъ городского быта, изъ
военныхъ нравовъ, изъ жизни деревенской. Многія намѣченныя части
этого плана остались невыполненными. Для того нужны были бы сверх-
человѣческія силы. Бальзакъ безстрашно взялъ на себя этотъ трудъ.
«Комедія» выросла въ пятьдесятъ томовъ, — а съ появленія проспекта-
манифеста до смерти писателя оставалось всего восемь лѣтъ...
— 377 —
Легіонъ бальзаковскихъ романовъ сохранилъ навсегда исторію
французскаго общества за два выдающихся въ новѣйшей судьбѣ страны
періода, свидѣтелемъ и современникомъ которыхъ былъ Бальзакъ.
Реставрація и іюльская монархія въ сотняхъ образовъ и массовыхъ
картинъ запечатлѣлись въ нихъ. Ликвидація наполеоновской поры,
искусственное оживленіе старыхъ двигательныхъ началъ, двора, бар-
ства, церковничества, борьба ихъ съ традиціями военной эпопеи и
съ духомъ свободы и самодѣятельности,—заповѣдная глушь и косность,
охватившія снова провинціальный міръ,—царство мѣщанства, всемо-
гущество денегъ, порабо-
тившихъ себѣ послѣ рево-
люціи и при королѣ-бан-
кирѣ всѣ живыя силы
страны, разжигая въ стра-
сти къ наживѣ, къ власти,
вліянію, богатству, хищ-
ные инстинкты,—растлѣн-
ное общество, гдѣ царитъ
безстыдная продажность,
гдѣ проституируются со-
вѣсть, честь, мысль, гдѣ
порвана всякая связь съ
предразсудками нравствен-
ности, и развѣвающееся
надъ всей этой кромѣшной
тьмою знамя мнимой по-
литической свободы и под-
дѣльнаго права, — такова „ ... .
Вечепъу г-жи Ж ир ар де нъ. «А вы, Оноре,
СЫТОВНЯ ТКаНЬ, ИЗЪ КОТО” хотите чашечку^»
рой созданы всѣ романы
Бальзака, и вѣнецъ ихъ—Ко ме д і я. Вымыселъ, даже фантастика,
могутъ порою вторгнуться въ этотъ міръ реальнаго, но рѣдко сли-
ваются они (какъ въ «Реаи сіе сЬа§гіп») въ органическое цѣлое съ раз-
сказомъ о ,горѣ жизни. Подлинная правда ея—тотъ истинный ло-
зунгъ, тотъ завѣтъ, съ которыми Бальзакъ проходилъ тернистымъ
путемъ своимъ. Избытокъ явленій отрицательныхъ наполнялъ его
отвращеніемъ, развивая пессимизмъ, чуть не мизантропію. Но, не
поддаваясь возмущенному чувству, стремясь усвоить обработкѣ своихъ
наблюденій точность и безусловное безстрастіе пріемовъ естество-
знанія,—насколько зналъ онъ ихъ,—онъ шелъ все дальше, и обви-
нительный актъ его разростался необъятно. Онъ не остановился и пе-
редъ изученіемъ міра завѣдомой, открытой преступности; выдающіеся
авторитеты криминализма признаютъ, что онъ широко развилъ едва
намѣченный до него «судебный романъ» (готап ]шіісіаіге), введя въ свои
повѣсти цѣлый рядъ характеровъ преступниковъ (иногда по нѣсколько
разъ возвращаясь къ извѣстному типу,—наприм., Вотрэну въ «Рёге
Исторія западной литературы. 24
— 378 —
богіоі», «Погибшихъ Иллюзіяхъ» въ «Зріепсіеигз еі тізёгез без соигіі-
запез», въ «Ба сіегпіёге іпсатаііоп»), и темъ уголовныхъ. Но огромное
большинство созданныхъ имъ лицъ (составленный въ наше время спе-
ціалистами бальзакизма «Кёрегіоіге бе Іа Сотёбіе Ьитаіпе», разбившій
весь персоналъ романовъ по группамъ, наглядно показалъ, какою не-
смѣтною арміею повелѣвалъ Бальзакъ) составляютъ разнообразныя ка-
тегоріи людей позорныхъ, преступныхъ или больныхъ волей, которыхъ
общественная мораль вовсе такими не считаетъ, предоставляя имъ сво-
бодно отдаваться въ разныхъ видахъ своей борьбѣ за существованіе,
за богатство, власть, за свое личное благополучіе, сбрасывающей съ пути
всѣ помѣхи.
Какъ часто возвращается романистъ къ печальной темѣ о гибели
добра, «иллюзій», идеаловъ подъ растлѣвающимъ давленіемъ среды,
господствующихъ убѣжденій, соблазновъ всякаго рода! Въ постоянномъ
притокѣ силъ изъ страны къ всепоглощающему центру, быть можетъ,
съ честными стремленіями или слабыми еще задатками эгоизма, идетъ
опустошительная работа обезличенія, опошленія, школа цинизма, за-
хвата, сдѣлокъ съ совѣстью. Мечтатель, другъ свободы, превращается
въ торгаша убѣжденіями и честью, въ раба капитала и биржи, въ иска-
теля карьеры, отличій, выгоды и пропадаетъ на гигантскомъ рынкѣ
душъ и совѣстей,—«въ томъ аду, который когда-нибудь найдетъ своего
Данта», какъ назвалъ Парижъ Бальзакъ (въ повѣсти «Ьа Шіе аих уеих
б’ог»), словно не желая признать, что въ его лицѣ уже выступилъ этотъ
новый Дантъ... И долго потомъ эта тема,—исторія бальзаковскихъ Ви-
Ьетргё (въ «ІПизіопз регбиез») или Растиньяковъ (въ «Рёге Согіоі»),—
не разставалась съ романомъ, отражаясь во всей школѣ, хранившей
’ традиціи Бальзака (А. Додэ, Зола, Гончаровъ).
Слабые лучи свѣта, вспыхивающіе среди тьмы, чтобъ быстро по-
гаснуть, могли своей участью лишь усиливать пессимизмъ наблюда-
теля. Но, не покидая вѣры въ добро, онъ все же искалъ среди пороч-
наго общества свѣтлыхъ исключеній, съ любовью останавливался на об-
разахъ положительныхъ, пытался рисовать ихъ, окружая ореоломъ
душевной чистоты и неразлучнаго съ нею страданія. Легіонъ создан-
ныхъ имъ лицъ восходитъ отъ безстыднаго и умнаго хищника и ду-
шегуба Вотрэна, бѣглаго каторжника, завоевывающаго себѣ влія-
тельное положеніе въ обществѣ, настоящаго идеолога хищничества,
до тѣхъ высотъ, гдѣ виднѣется немногочисленная группа праведни-
ковъ, въ особенности праведницъ,—потому что и для Бальзака, какъ
впослѣдствіи для Тургенева, женщинѣ суждено полнѣе и жизненнѣе
осуществить требованія идеальныя. Но положительные характеры и
у Бальзака безмѣрно уступаютъ могучей реальной правдѣ порока, без-
стыдства или пошлости. Эти геніи добра, всегда обреченные на страда-
нія, на мученичество, вызываютъ въ избыткѣ гуманное сочувствіе автора;
анализъ душевнаго міра героини «Ье Іуз сіапз Іа ѵаііёе» необыкновенно,
благонамѣренно обстоятеленъ. Но вокругъ немногихъ избранницъ въ
обширномъ персоналѣ романовъ выдѣляются также группы среднихъ
— 379 —
величинъ, въ которыхъ Бальзаку такъ хотѣлось собрать тѣ силы добра,
которыя все же разсѣяны въ общественной средѣ. Возставая противъ
сыпавшихся на него укоровъ въ умышленной безнравственности изобра-
жаемыхъ имъ постоянно лицъ, романистъ въ первомъ предисловіи къ
О о г і о 1 сдѣлалъ сводъ добродѣтельнымъ и порочнымъ женскимъ ха-
рактерамъ, выведеннымъ имъ до той поры, и ему казалось, что между
обоими странными «кондуитными» списками есть полное равно-
вѣсіе.
Этому вторженію морали соотвѣтствовали и вводимыя порою въ ро-
манъ разсужденія по насущнымъ вопросамъ, являющіяся положитель-
ной проповѣдью автора, который, нарушая обѣтъ безличности и без-
страстія, предоставляющаго самой жизни вызывать работу и выводы
ума, выступаетъ впередъ, какъ мыслитель общественный. Тогда слы-
шатся разсужденія о томъ, что одна религія можетъ излѣчить общество
отъ разъѣдающихъ его золъ и преодолѣть разливъ животныхъ стремле-
ній. Тогда раскрывается политическое сгесіо Бальзака, страдавшее
неопредѣленностью и смутнымъ составомъ. Его не могло не коснуться
обаяніе наполеоновской эпохи, и она отражается, какъ свѣжее преда-
ніе, въ нѣсколькихъ повѣстяхъ, вызывая, напр., такую рѣдкую кра-
соту, какъ солдатскій разсказъ (Ыароіёоп гасопіё дапз ипе дгап^е) въ «Мё-
десіп сіе сатра^пе», обращенный къ кучкѣ деревенскихъ слушателей,
собравшихся въ овинѣ. Всѣ впечатлѣнія молодости, роста таланта, зна-
нія жизни, вынесены были Бальзакомъ въ пору реставраціи, и на изо-
браженіи создавшагося тогда строя лежитъ какъ будто сочувственный,
примиряющій отпечатокъ. Пріѣзды въ Россію поставили Бальзака
въ соприкосновеніе съ николаевской эпохой, и образъ Николая привлекъ
его, хотя онъ не имѣлъ никакой возможности заблуждаться относительно
олицетвореннаго имъ абсолютизма. Послѣдовательная и настойчивая
борьба съ плутократіей привела къ послѣднему сберегшемуся полити-
ческому завѣту Бальзака,—народному представительству, конститу-
ціонному строю, мудро предохраненному отъ чьихъ бы то ни было по-
сягательствъ на самовластіе. Романиста, проявляющаго себя мысли-
телемъ-проповѣдникомъ, можно порою принять за усерднаго клери-
кала; дворянское, барское, аристократическое начала, хотя бы въ ихъ
прошломъ, словно соціальныя вершины, могли обольщать трезвый умъ
великаго плебея-реалиста, котораго выдвинулъ демократическій по-
токъ, снесшій старое начало,—и, рѣдко наблюдавшій вблизи француз-
скій Ьі^Ь-Ше, дѣлая ошибки въ его изображеніи, онъ все же возвра-
щался съ живымъ интересомъ къ этой темѣ. Но безконечно выше вся-
кихъ попытокъ провести что-либо подобное тенденціи, прикладной по-
литической или церковнической проповѣди, стояло у Бальзака непосред-
ственное изображеніе жизни, достигавшее совершенства въ возсозданіи
плебейскаго міра, во всѣхъ его слояхъ, отъ разжившейся буржуазіи,
бюрократизма, парламентскаго и газетнаго міра, кулисъ финансовъ и
успѣха, полусвѣта или игорнаго ада, спускаясь по общественной
лѣстницѣ къ людямъ простѣйшимъ, невиднымъ, и къ паріямъ жизни.
24*
— 380 —
Карикатура на Бальзака и
Альфреда д е-М ю с с ё.
Высоко развитое чувство правды-справедливости брало верхъ. Оно не
позволяло пріукрашать или умалчивать тамъ, гдѣ предстояло изобра-
жать душевный міръ даже въ излюбленныхъ соціальныхъ положеніяхъ.
Уже въ такомъ раннемъ произведеніи, какъ «Шуаны», распредѣлены
въ равной степени между роялистами и республиканцами свойства от-
рицательныя. Произволъ, эксплуатація народнаго достоянія, казно-
крадство, непотизмъ, духъ касты и привиллегіи вызываютъ романиста
даже къ гнѣвному вмѣшательству въ разсказъ и къ протесту (напр.,
въ Со и 5 і п е В е I і е), хотя
среда и люди отмѣчены ореоломъ
родовитости. Вѣрующій—хоть и
разсудочно—католикъ, соединяв-
шій, впрочемъ, съ правовѣріемъ
чуть не оккультизмъ, онъ не вы-
носилъ фанатизма и угнетенія со-
вѣсти; его «Сигё бе Тоигз» пока-
залъ, каково то духовенство, ко-
торое будто бы призвано быть цѣ-
лителемъ общественныхъ неду-
говъ,—съ другой стороны въ «Сигё
бе ѵШаде» данъ свѣтлый образъ
деревенскаго попа, съ его скром-
нымъ дѣломъ среди загрубѣлой и
невѣжественной толпы,—а конецъ
«СоіопеіСЬаЬегі»сближаетъ миссію
духовника съ призваніемъ доктора
и адвоката по роковой безплод-
ности ихъ призванія: «въ нашемъ обществѣ три эти человѣка не мо-
гутъ питать никакого уваженія къ людской жизни; всѣ они облечены
въ черныя одежды,—можетъ быть, потому, что носятъ они трауръ по
всѣмъ добродѣтелямъ, по всѣмъ иллюзіямъ...» И въ томъ, кого по-
пытались бы счесть роялистомъ, клерикаломъ, охранителемъ, про-
являлась властная надъ всѣмъ у него сила истиннаго, неподкупнаго
реализма.
Бытовыя традиціи и задачи романа никогда не поднимались до та-
кой высоты. То была побѣда точнаго знанія. Изслѣдователи не даромъ
сближаютъ два современные факта, — въ томъ же 1842 году появился
проспектъ «Человѣческой Комедіи» и законченъ былъ Курсъ положи-
тельной философіи Огюста Конта.
Но «Комедія» была не только бытовою, французскою. Она призвана
была стать «человѣческой»; ея жизненная и историческая правда сли-
лась съ проявленіемъ великаго психологическаго дара, чьи созданія
вѣчно и всюду будутъ понятны и цѣнны. Надъ романистомъ-историкомъ
общества возвышается Бальзакъ-психологъ, достигшій въ изображеніи
характеровъ наибольшей мощи, до которой была способна дойти его
даровитая натура. Простѣйшія существа, представители обществен-
О. Бальзакъ (Нопогё сіе Ваіхас).
— 381 —
ныхъ низинъ, или лица высшаго порядка, освѣщенныя идеальными
стремленіями и тоской по добру, хищники, поработители, несущіе «смерть
слабымъ!» или ихъ жертвы, олицетворенія пошлости, суетности, тще-
славія, или закоснѣлой преступности, безчисленные женскіе образы,
на всѣхъ ступеняхъ душевнаго развитія,—все воплощается въ харак-
терахъ, полныхъ неотразимой жизненности. Не только не отступая пе-
редъ изображеніемъ психическаго состоянія, отравленнаго господствомъ
сильной страсти, порока, маніи, невроза, но вѣря, что человѣкомъ всегда
движетъ завладѣвшая имъ, типическая для него страсть, склонность,
идея, онъ доходилъ до группировокъ и обобщеній, и изъ сродныхъ ду-
шевныхъ явленій создалъ рядъ типовъ, украсившихъ собой міровую
литературу художественной психологіи. Старикъ Гранде или Гобсекъ
входятъ въ нее на ряду съ такими типами скупца, какъ Гарпагонъ,
пушкинскій Рыцарь йли Плюшкинъ; Рёге Согіоі оживляетъ въ
развращенной средѣ новѣйшаго мѣщанства ветхій образъ Лира; въ
Сезарѣ Биротто словно воплотился духъ буржуазіи, въ Гондре-
виллѣ—безмозглость бюрократіи, въ бретонскихъ барахъ «Вёаігіх»—
старинная знать; Еи§ёпіе Сгапдеѣ съ ея безконечнымъ самоотвер-
женіемъ, позднею любовью и тихимъ страданіемъ, ложь, коварство
и мстительность такой красивой змѣи, какъ тадате МагпеНе, или
кипящей злобой «бѣдной родственницы», кузины Бетты,—необозри-
мый циклъ потрясающихъ своей жизненностью, непреходящихъ х а-
рактеровъ.
Но исторія бальзаковскихъ характеристикъ показала, что вовсе не
было преувеличенія въ частыхъ его заявленіяхъ о способахъ и пріемахъ
его работы,—несмотря на вѣчно лихорадочную дѣятельность свою и
часто бѣшеную быстроту создаванія повѣстей, онъ изображалъ «только
людей, имъ видѣнныхъ или же имъ намѣченныхъ, какъ наиболѣе под-
ходящихъ для выполненія писателемъ извѣстной задачи, съ немногими
лишь, необходимыми измѣненіями». Тѣмъ сильнѣе выдвигается карди-
нальное свойство его, способность угадать и построить весь духовный ихъ
міръ, всю ткань характера изображенныхъ имъ лицъ, переживать ихъ
жизнь, болѣть своими созданіями и додумывать дальнѣйшее развитіе
судьбы наблюдаемыхъ имъ индивидуумовъ. «Необходимыя измѣненія»
часто преображали и углубляли прозаическіе факты дѣйствительности.
Такъ, въ основѣ сюжета повѣсти «Ьа гесЬегсЬе сіе ГАЬзоІи» лежитъ под-
линная, выросшая въ тягостное судебное дѣло исторія почти гипноти-
ческаго вліянія бывшаго соратника Костюшки, потомъ суворовскаго
офицера, выселившагося во Францію, поляка Вронскаго, мистика, мес-
сіаниста, математика-философа, на одного капиталиста, котораго онъ
довелъ до растраты всего состоянія ради поддержки его изысканій,
призванныхъ привести міръ къ абсолютной истинѣ, къ познанію абсо-
лютнаго добра. Сохранивъ образъ творца новой философской вѣры въ его
вліяніи на неофита-поклонника, даже полонизмъ происхожденія, Баль-
закъ перенесъ исторію фантастическаго исканія Абсолюта въ область
•опытной науки (химіи), добывъ тѣмъ для него безграничный просторъ
— 382 —
и интенсивность; вмѣсто страстно увлеченнаго сначала и затѣмъ разу-
вѣрившагося и возставшаго противъ апостола истины ученика увидалъ
передъ собой послѣдователя, навѣки захваченнаго миссіей великаго
открытія, отдающаго ему всѣ силы, жертвуя личнымъ благомъ, счастьемъ
жены и семьи, доходя до разоренія и нищенства, испытывая послѣ при-
ступовъ раздумья и самоосужденія новый притокъ чарующей маніи,
которой онъ не измѣнитъ до самой смерти. Художникъ избралъ для бы-
товой среды глухую, сонную, степенную жизнь буржуазіи въ сѣверной,
фландрской полосѣ, воспроизвелъ ее въ удивительно реальныхъ тонахъ,
вырвалъ изъ нея развившуюся подъ сторонними вліяніями, чуть не
геніально сумасбродную, беззавѣтно увлеченную силой научной мысли
натуру изобрѣтателя-маніака,—и характеръ Бальтазара Клаэса сталъ
однимъ изъ украшеній бальзаковской психологіи. Такъ творческій син-
тезъ соединялся въ созданіяхъ ея съ богатыми матеріалами, внушен-
ными самою жизнью. Онъ не зналъ рабскаго воспроизведенія ея, пор-
третность была совершенно чужда ему (нужно не копировать природу,
а выражать ее, Гехргітег, говоритъ старый художникъ въ «Скеі сГоеиѵге
іпсоппи»). Лично пережитое, автобіографическое, могло входить въ по-
вѣсть; неприглядное дѣтство и отрочество Бальзака оживаютъ въ пер-
выхъ страницахъ «Бе Іуз», злоключенія юности съ ея борьбой за суще-
ствованіе воскресаютъ въ «Шагреневой кожѣ» и въ «Боиіз БатЬегЬ.
Образъ г-жи бе Бету данъ въ «Мабате Рігтіаді». Но во всемъ, имъ
написанномъ, были, по его же признанію, лишь двѣ попытки рисовать
съ натуры (съ согласія самихъ лицъ),—снимки съ Жоржъ Сандъ и кри-
тика Густава Планша. Въ романѣ «Вёаігіх» онъ захотѣлъ было не только
подъ измѣненными именами, но съ перестановкой ихъ житейскихъ от-
ношеній вывести вмѣстѣ съ названными лицами Листа и графиню
Б’А^оиІі (Даніэля Стерна), но искусственность этого псевдо-реалисти-
ческаго пріема осудила повѣсть на неудачу.
Таковъ былъ, во всей полнотѣ и своеобразности своего писатель-
скаго подвига, Бальзакъ. Преклоняясь передъ необыкновенною ширью
созданнаго имъ, Брюнетьеръ утверждалъ, что «Бальзакъ—это самъ ро-
манъ» (с’езі 1е готап тёте), что въ его творчествѣ совмѣщено все, что
въ состояніи дать романъ... Давно притупились и обветшали возраже-
нія и нападки враждебной критики, отрицавшіе, бывало, художествен-
ное и общественное значеніе, даже нравственную пристойность во всемъ,
написанномъ Бальзакомъ, этой невоздѣланной силой, лишенной вся-
кихъ идеаловъ, внесшей въ содержаніе литературы лишь порочное, по-
зорное, низменное, животное, не только не открывъ новаго, живитель-
наго направленія въ романѣ, но, ко вреду для него, въ безразсвѣтномъ
пессимизмѣ принизивъ его, опутавъ житейской тиной. Но восторженно
обобщающій приговоръ авторитетнаго критика, на разстояніи полу-
вѣка отъ событій, съ обширнымъ опытомъ позднѣйшаго реальнаго ро-
мана во всей европейской словесности,—приговоръ, признающій, что
идеалъ романа былъ уже давно достигнутъ, что золотой вѣкъ и здѣсь
позади и врядъ ли вернется, грѣшитъ также преувеличеніемъ,—въ иномъ
— 383 —
направленіи. Объективный судъ не могъ не признать въ колоссальномъ
творчествѣ Бальзака различныхъ недочетовъ и дефектовъ. Строеніе,
архитектоника его романовъ далеко не безупречны. Онъ не владѣлъ
тайной органически цѣльной ткани сюжета, вовлекался въ эпизоды,
въ отступленія, рѣчи
отъ своего имени.
Убѣжденный сторон-
никъ поученія обра-
зами и реальной пра-
вдой, а не пропо-
вѣдью, онъ отклонял-
ся къ морали и тогда
могъ казаться пи-
сателемъ тенденціоз-
нымъ. Неясности и
противорѣчія его со-
ціальныхъ и поли-
тическихъ убѣжденій
искупались и испра-
влялись подавляющей
вѣрностью картинъ
жизни, разбивавшею
его теоріи. Художе-
Французская Академія отказываетъ въ
гостепріимствѣ Бальзаку, Гюго и Дюма.
По Демье. «Вы молоды и сильны, а проситесь въ бога-
дѣльню! Что же, вы хотите красть хлѣбъ бѣдныхъ
старцевъ? Ступайте работать, эдакіе лежебоки!»
ственная сторона твореній отличалась большою неровностью, отъ
вершинъ красоты и силы она могла спускаться въ низовья орди-
нарнаго и условнаго, тогда какъ мистическая дымка порою засло-
няла свободу реализма. Наконецъ, слогъ сталъ наиболѣе уязвимымъ
свойствомъ его таланта; и современники Бальзака и великіе почи-
татели его въ наше время сходятся въ—несомнѣнно преувеличенномъ
и незаслуженно суровомъ — признаніи, что онъ былъ плохой сти
листъ. Упрекъ, который когда-то онъ сдѣлалъ Стендалю за убо-
жество его слога, сполна обратился на него самого. Блюстители
чистоты и вѣрности литературной рѣчи въ діалогѣ или въ опи-
сательной прозѣ не разъ составляли въ видѣ скорбнаго листа
собранія примѣровъ, какъ не слѣдуетъ писать, изъ бальзаковскихъ
п овѣстей
Но пусть даже вѣрно подмѣчены недостатки, способные разстроить
возвышенное представленіе о Бальзакѣ, какъ царѣ романа, какъ с а
м о м ъ р о м а.н ѣ. Все же велико и поразительно дѣло его жизни,
все же этотъ богатырь слова, не на шутку считавшій себя сверстникомъ
Наполеона, завоевалъ міръ, чуть не безраздѣльно владѣлъ умами, оста
вивъ послѣ себя живительное наслѣдіе. Онъ захотѣлъ- и романъ ши
роко раскинулся на всю соціальную жизнь, впиталъ въ себя вс о ея дви
гательныя силы, ея нужды, движенія, тревогу и борьбу, загор лея
страстями и идеями современности, въ циклѣ безсмертныхъ характе
ровъ дошелъ до вершинъ художественной психологіи, проникся духомъ
— 384 —
демократизма, оторвавшись отъ служенія личному началу, существамъ
избраннымъ,—и высоко поднявъ знамя опытнаго, реальнаго метода.
«Дидро—есть Дидро, человѣкъ единственный въ своемъ родѣ», го-
ворилъ Гёте, полный удивленія феноменальной, сложной личности ве-
ликаго просвѣтителя... Реалистъ и фантастъ, мистикъ и натуралистъ,
сынъ толпы, тоскующій порей объ аристократическомъ изяществѣ и
благородствѣ, соціологъ, иниціаторъ физіологіи общества и вѣрный
сынъ церкви, весь въ переходахъ отъ трезвой, анатомирующей правды
къ чувствительности и патетизму, къ гнѣву или презрительному смѣху,
вѣчный ратоборецъ жизни, Бальзакъ—есть Бальзакъ, человѣкъ един-
ственный въ своемъ родѣ. Повторить его, возродить, нельзя; такъ ни-
когда не было, и не будетъ второго Байрона, хотя такъ много было бай-
ронистовъ. Но, зная «слово великое», онъ сказалъ его, и откликнулось
оно всюду, и стало завѣтомъ для послѣдующаго реальнаго романа евро-
пейскаго. Среди похвалъ, достаточно обоюдуострыхъ, Бальзаку Эм. Фагэ
высказалъ убѣжденіе, что теперь никто не подумаетъ подражать ему.
Но развѣ это нужно, развѣ постоянное движеніе впередъ, оставившее
позади многіе изъ бальзаковскихъ пріемовъ, не непреложный и закон-
ный фактъ? Важны были не стереотипно отлитыя формы, обязательныя
для потомства, но духъ и сущность, проявленные во многихъ прекрас-
ныхъ твореніяхъ. Никто не станетъ писать въ наши дни и «подъ Гоголя»;
много пережито, добыто, выстрадано послѣ него,—но великимъ благомъ
было появленіе его,
не теоретика, но ху-
дожника, въ русской
воинствующей лите-
ратурѣ, какъ неизгла-
димо было вліяніе
Бальзака не только
въ видѣ прямыхъ от-
голосковъ у дѣятелей
его школы, его со-
временниковъ, но въ
завѣтахъ, сохранен-
ныхъ и позднимъ по-
томствомъ, будь это
Флоберъ, Зола, дѣя-
тели натурализма, или французскіе бытовики - романисты XX вѣка.
Сжигая его силы, неслась впередъ, не зная отдыха, писательская
работа Бальзака. Жизнь ставила ему новыя, сложныя задачи. Мино-
вали трагическія судороги 1848 года, настала пора лживой, призрачной
второй республики, и близокъ былъ новый (онъ былъ бы пятымъ
въ теченіе жизни писателя) переворотъ въ судьбѣ отечества. Обширное
поле наблюденій открывалось. Но силы были уже надломлены. Вѣчно
возбужденная голова работала, но не могла сосредоточиться на опре-
дѣленномъ, захватывающемъ человѣка замыслѣ. Когда долго отклады-
Видъ Верховый.
— 385 —
вившаяся (сначала по совершенно непонятному запрещенію, исходив-
шему отъ Николая I) свадьба Бальзака съ г-жею Ганской привела его
снова на Волынь (вѣнчались они—въ Бердичевѣ), послѣдній романъ
его, «Ь’іпіііё», писался въ имѣніи его невѣсты, Верховнѣ. Но и счастья
онъ не испыталъ. Та «чужестранка», которая бывало согрѣвала его
волнующуюся жизнь своимъ сочувствіемъ и поклоненіемъ, героиня об-
ширной, многолѣтней переписки (Ьеіігез а ГЕігап^ёге), хранящей
необыкновенно цѣнные слѣды идейной и художнической исповѣди Баль-
зака, во многомъ измѣнилась и среди предстоявшихъ ему тяжкихъ стра-
даній была безучастна. Четыре мѣсяца спустя, въ Парижѣ Бальзакъ,
совсѣмъ почти одинокій, скончался.
Превосходная статуя Фальгьера навѣки запечатлѣла мощную фи-
гуру съ богатырскими раменами, чуднымъ, открытымъ челомъ и про-
ницательнымъ взоромъ, устремленнымъ пристально на несущуюся мимо
вѣчную Человѣческую Комедію.
БИБЛІОГРАФІЯ. Русск. перев.: Собраніе сочиненій, въ 20 тт. Изд. бр. Пан-
телѣевыхъ, Спб. 1896 г. Въ библ. Суворина—«Отецъ Семейства» (Рёге Согіоі) и «Ша-
греневая кожа».—«Евгенія Гранде» переведена Ѳ М. Достоевскимъ (1883 г.).
Н. Таіпе. Ыоиѵеаих еззаіз де сгіііцие еі д’ИізІоіге. (Русск. перев. подъ ред.
Чуйко, Спб. 1869 г). Ср. II. Боборыкинъ, «Европейскій романъ въ XIX стол.»
1900.—Вгннеііёге. Нопогё де Ваігас.—Ешііе Еа^неі. Ваігас (Сгапдз ёсгіѵаіпз
Ггап9аіз).—Ѵ-іе БроеІЬегсІі де Еоѵеп]ои1. Нізіоіге дез оеиѵгез де Ваігас. Онъ
же. ѣа &епёзе д’ип готап де Ваігас. Ьез Раузапз. 1901.—Апйгё Ее Вгеіоіі. Ваігас,
ГЪотте еі Гоеиѵге. 1905. — Оенеѵіёѵе Вихіоп. Ба Оііесіа де Ваігас. 1909.—
Еегпапд Воих. Ваігас іигізсопзиііе еі сгітіпаіізіе. 1906.—Наппа» Ь. де Ваігас.
НеідеІЬег^. 1913.—ѴѴеі^анд. БіепдИаІ ипд Ваігас. Вегііп, 1911.—СегГЪеег еі
(’ІігізіорЬе. Ререгіоіге де Іа Сотёдіе Нитаіпе. 1887.
Домъ на улицѣ Фортюнъ, въ которомъ
скончался Бальзакъ.
Исакъ.
ГЛАВА XVII.
ЖОРЖЪ САНДЪ.
(1804—1876).
А. Н. Веселовскаго.
Когда въ 1832-33 гг., полные горячаго возбужденія и бунта женской
души, потребовавшей свободы и справедливости для всего подневольнаго
міра женщины, явились первенцы Жоржъ Сандъ, «Индіана» и «Вален-
тина», въ область французскаго романа, въ которой уже царилъ Баль-
закъ, вступила двигательная сила первой величины, вскорѣ сравняв-
шаяся съ нимъ по значенію и вліянію, сила художественная, но еще бо-
лѣе идейная, захватившая своею эволюціею почти полъ-вѣка, отражая
въ своихъ созданіяхъ все, чѣмъ живо было современное человѣчество,
идя въ уровень съ важнѣйшими ученіями, соціальными и философскими,—
пока старость не ослабила энергіи,—впередъ, все впередъ. То, что могло
въ протестѣ мятежной юности являться отместкой общественному и нрав-
ственному строю за тяжелыя неудачи личной жизни, превратилось
въ освободительную проповѣдь, которая возвѣщала всѣмъ и всюду
благовѣстіе гуманности. Поколѣніе за поколѣніемъ воспитывалось
на этой проповѣди, говорившей, казалось, только образами; далеко
разносилось ея дѣйствіе. Такъ тридцатые, сороковые, даже шестидеся-
тые годы въ Россіи, и ихъ краса, Бѣлинскій, Герценъ, Тургеневъ,
Достоевскій, наконецъ, Чернышевскій въ своемъ «Что дѣлать», всѣ
русскіе защитники женскаго равноправія, беллетристы-народники,
проводники соціальныхъ идей въ романѣ,—ученики и послѣдователи
— 387 —
той отважной женщины, которую въ былое, далекое время недруги и
обличители выставляли подвижницей «эманципаціи плоти», тогда какъ
Тургеневъ восторженно назвалъ ее въ концѣ вѣка «одною изъ нашихъ
святыхъ».
Горькій опытъ неудачнаго брака, полнаго грубаго самоуправства
и цинизма, не могъ не привести вырвавшуюся на волю молодую жен-
щину къ мысли всенародно заклеймить учрежденіе извратившееся и гу-
бительное, одну изъ основъ общественнаго благополучія. Но былъ ли
этотъ опытъ и порывъ къ борьбѣ единственной школой ея писательства,
которое, начиная съ первыхъ же дней литературной работы, было въ тоже
время средствомъ поддержанія независимости для человѣка без-
помощнаго, очутившагося послѣ деревенскаго затишья въ водоворотѣ
парижской жизни? Въ ранней исторіи умственнаго развитія необыкно-
венно даровитой дѣвочки, въ которомъ связи съ народомъ, съ крестьян-
скою жизнью ея любимой родины, Берри, временное воспитаніе въ мона-
стырѣ, откуда вынесены были мистическія возбужденія, встрѣчались
съ порывистымъ самообразованіемъ, съ увлекавшимъ до самозабвенья
ученіемъ великихъ вольнодумцевъ восемнадцатаго вѣка и особенно силь-
нымъ обаяніемъ Руссо, сохранившимся навсегда, кроются основы раз-
носторонней, чуткой, отзывчивой умственной работы, рано ставившей
вопросы о смыслѣ и правдѣ жизни. Умная, сильно впечатлительная,
съ пылкимъ воображеніемъ, грезами о счастьѣ, но и съ немалымъ идей-
нымъ достояніемъ, деревенская барышня-крестьянка, сумѣвшая отстоять
свою индивидуальную самобытность и отъ внушеній монашекъ, и отъ
вѣчныхъ распрей изъ-за ея воспитанія аристократки-бабушки съ пле-
бейкой-матерью, и отъ общихъ вліяній затхлой дворянской среды, Ав-
рора Дюпенъ стоила, конечно, лучшей участи, чѣмъ постылый бракъ
съ сильно поношеннымъ жизнью, мало культурнымъ, сбросившимъ
съ себя вскорѣ и послѣдніе остатки развитія и приличія, землевладѣль-
цемъ-сосѣдомъ, барономъ БибеѵапІ:. Когда, послѣ тщетныхъ усилій
терпѣливо нести крестъ свой, она сознала неизбѣжность разрыва и,
не дожидаясь легальнаго освобожденія, которое послѣдовало лишь
нѣсколько лѣтъ спустя, послѣ тягостнаго процесса, ушла, очертя го-
лову, въ Парижъ, въ надеждѣ завоевать тамъ независимость,—первымъ
же средствомъ къ тому явился трудъ писательницы.
Сначала, но недолго, ея личность, самобытность ея пера, новизна
и смѣлость поднятыхъ ею и брошенныхъ въ водоворотъ общественнаго
волненія вопросовъ скрыты, заслонены были другимъ, казалось, болѣе
опытнымъ писательскимъ дарованіемъ. Первое же лицо среди литера-
турной богемы Латинскаго квартала, которое остановило на себѣ жгу-
чій взглядъ чарующихъ и «погибельныхъ» черныхъ очей Авроры, когда,
въ мужской одеждѣ и съ внѣшнимъ обличьемъ студента, она высадилась
въ Парижѣ, Жюль Сандо, былъ и первымъ въ необозримой фалангѣ ге-
роевъ ея увлеченій, связей, интимной дружбы,идейнаго братства, и то-
варищемъ по профессіи, который ввелъ ее въ міръ книги и творчества,
готовый не только руководить ея опытами, но и участвовать въ нихъ
— 388 —
активно, коллегіально, въ складчину, придумавъ для этого сборнаго
труда псевдонимъ, въ которомъ его имя опять стояло на первомъ мѣстѣ—•
}и!ез 8апс1. Но коллективизмъ былъ неосуществимъ, безполезенъ;
самостоятельность младшаго и безмѣрно даровитѣйшаго собрата рѣ-
шительно пробивалась впередъ; въ обширной повѣсти, написанной
сообща, «Козе еі ВІапсЬе» или «Актриса и монахиня»,она чувствуется
въ эпизодахъ, воспроизводящихъ многое изъ пережитого молодой жен-
щиной, и въ сопоставленіи энергіи и безвольной дряблости, какъ сим-
воловъ женской психики и душевнаго достоянія владыкъ общества,
мужчинъ; въ написанной Авророй послѣ недолгаго, но оживившаго
ее деревенскаго уединенія первой открыто феминистской ея повѣсти,
«Индіана», творческая самостоятельность и независимость мысли до-
стигли такой силы, что роль Сандо, учителя и совѣтчика въ
писательствѣ, была совершенно отброшена, какъ исчезла она вскорѣ
и изъ исторіи любви и сочувствія. Отъ нея осталась лишь навсегда тѣнь
въ измѣненномъ псевдонимѣ, Сеог^е 8аші, который, произвольно обо-
значивъ такъ автора этой повѣсти, создалъ для него имя, ставшее
міровымъ.
И вызовъ, сдѣланный Жоржъ Сандъ въ «Индіанѣ», начавшей ея про-
Аврора Дюпенъ, 7 лѣтъ.
паганду того, что потом-
ство сознательно назвало
женскимъ вопросомъ, и вся
эта пропаганда, настойчи-
вая, послѣдовательно про-
водившаяся при посредствѣ
романа, не были, конеч-
но, безусловнымъ нова-
торствомъ. Позади, въ
ХѴІІІ-мъ, даже ХѴІІ-мъ
вѣкѣ виднѣются ея дальнія
предтечи. Великія жен-
щины* первой революціи
примѣромъ личной своей
жизни высоко подняли зна-
ченіе и правоспособность
своего пола. Въ художе-
ственной литературѣ и, въ
частности, въ романѣ Ж.
Сандъ имѣла ближайшихъ
предшественницъ въ г-жѣ
Сталь, даже въ тасіате
Кгисіепег съ ея «Валеріей».
Но ея задачи и цѣли несравненно шире. Не однѣ лишь избранныя, фено-
менально даровитыя женскія личности, типа сталевской Коринны, нахо-
дятъ въ ней заступницу противъ нетерпимости и угнетенія. Она—апо-
столъ женской массы, ей кровно близки повседневныя страданія,
— 389 —
попраніе личности, безправіе существъ обыкновенныхъ, которыя гиб-
нутъ въ темнотѣ застарѣлыхъ, брачныхъ, семейныхъ, обществен-
ныхъ отношеній къ женщинѣ. Ея вызовъ и протестъ получаютъ
значеніе демократическое, всеобщее. Окруженная легіономъ своихъ
феминистскихъ героинь, особенно многочисленныхъ въ первые годы
ея дѣятельности, не уставая повторять, съ легкими варіантами, свои
основныя положенія, драпируя выводимые ею образы различными
бытовыми красками (Индіану, напр., она сдѣлала креолкой),—но словно
углубляя въ нихъ черты одной, собирательной личности, она вызы-
вала революцію тамъ, гдѣ г-жа Сталь гуманно устанавливала бывало
принципы равенства и справедливости. И въ томъ, что именно романъ
былъ призванъ стать орудіемъ такого революціоннаго почина, былъ,
конечно, особенный почетъ для этой литературной формы, было важное
знаменіе времени.
Являлся ли поднятый авторомъ этихъ небывалыхъ повѣстей-памфле-
товъ кличъ лишь проповѣдью самоопредѣленія и свободы въ области
чувства, отраженіемъ сенъ-си мон истока го «освобожденія плоти», казав-
шагося тогда благовѣстіемъ для однихъ и ужасающимъ развратомъ для
большинства,—было ли пониманіе женской равноправности ограни-
чено лишь этими требованіями? Какъ бы настойчиво ни ставились даже
въ раннемъ жоржъ-сандизмѣ проблемы брака и воли чувства, стремле-
ніе къ широкому и полному высвобожденію и тогда несомнѣнно, хотя
бы и не принимало еще опредѣленной формулы правъ политическихъ
и соціальныхъ. Впереди у автора-пропагандиста была интенсивная эво-
люція, которая въ возбужденные годы кануна февральскаго перево-
рота поставила ее, на ряду съ вождями политической мысли и народнаго
движенія, впереди вѣка, и открыла доступъ въ ея романы и горячую
публицистическую дѣятельность всѣмъ важнѣйшимъ двигательнымъ
идеямъ,—словомъ, впереди была Жоржъ Сандъ «соціалистка», которая
и личнымъ своимъ примѣромъ поддерживала широкія требованія для
всего женскаго міра. Но и во время ея первыхъ походовъ, среди иска-
ній и откровеній мало опытной еще писательницы выдвигается порази-
тельный по силѣ и возбужденности мысли опытъ героическаго жен-
скаго характера, въ которомъ вопросы чувства, любви, отступаютъ передъ
широкими, волнующими задачами, скептицизмомъ, даже міровой скорбью.
Это—Лелія.
«Гордую и страдающую ея личность» (регэоппазе Нег еі эоиИгапі)
авторъ вводитъ въ кругъ протестующихъ борцовъ противъ старой мо-
рали, стараго строя, изжитой религіи, и скорбниковъ, выставленныхъ
новой литературой; онъ ставитъ ее на ряду съ Ренэ, Оберманномъ, Конра-
домъ, Манфредомъ. Лелія не томится, не бьется въ сѣтяхъ брака, и ея
положеніе, свободное отъ всякихъ общественныхъ нормъ, необычное,
причудливо странное, вызывающее нетерпимость и злословіе. Очарованіе
и загадочность влекутъ къ ней романтическое, воспаленное воображе-
ніе поэта Стеніо, экстазъ монаха Магнуса, но не понять имъ, способ-
нымъ на безуміе изъ-за мучительной страсти, того, что переживаетъ она,
— 390 —
тревожно ищущая, извѣрившаяся, полная сомнѣній, и вмѣстѣ съ тѣмъ жа-
жды новой жизни. Передъ нею носятся освободительные идеалы человѣч-
ности, личной и общей воли, побѣдоноснаго разума. Она глубоко со-
чувствуетъ гуманному служенію людямъ, которому отдается таинствен-
ный другъ ея Тренморъ, бывшій каторжникъ, искупающій свое роковое,
невольное преступленіе, ищетъ истины и въ ученіи сенъ-симонизма,
и въ тайной политической работѣ заговорщиковъ-карбонаровъ, фанати-
ковъ народнаго блага. Она борется, изнемогаетъ, снова ратуетъ про-
тивъ стараго міра, и сойдетъ съ арены, разбитая, неудовлетворенная.
Художникъ словно намѣтилъ въ ней черты женщины будущаго, окру-
жилъ ореоломъ ея страданія, и бурную, вѣчно мятежную жизнь. Впо-
слѣдствіи, во второй редакціи романа, наставшей уже послѣ сбли-
женія Жоржъ Сандъ съ Мюссе, чьи черты вошли въ измѣнившійся образъ
Стеніо,—когда устранена была трагически ужасная развязка (убійство
Леліи безумнымъ Магнусомъ), и она умирала среди экстатическихъ
видѣній на глазахъ Тренмора, печальному концу предпослана была
повѣсть объ удаленіи ея отъ міра въ монашескую обитель,—и тамъ
въней проявлялось мятежное неправовѣріе, желаніе сказать новое слово,
увлечь за собой въ свободное, полное терпимости, царство мысли, и по-
повскій обскурантизмъ грозной стѣной пошелъ противъ еретички.
Необычна, непокорна была форма романа, прерывисто, скачками
переходя отъ переписки къ монологамъ или развитію разсказа; необык-
новенно волновала игра красокъ и тоновъ, доходившая порою до вул-
канической пламенности; переходы отъ дѣйствительности (позднѣйшее
показаніе автора признаетъ для остальныхъ дѣйствующихъ лицъ «на по-
ловину реальную основу») къ фантазіи и таинственности поддерживали
въ читателѣ настроеніе тревоги и возбужденности; затаенная идея ро-
мана словно открывала передъ женщиной новый міръ,—и впечатлѣ-
ніе, произведенное «Л е л і е й», было громадно. Оно не можетъ повто-
риться для поздняго потомка, но остывшіе, оледенѣвшіе потоки бы-
лыхъ страстей и новаторскаго проповѣдничества все еще «хранятъ дви-
женья видъ». Вмѣстѣ съ ранними повѣстями о женской долѣ въ бракѣ,
о равенствѣ, свободѣ чувства, эта греза создала для новаго романиста
самобытное, ярко опредѣленное значеніе.
Двойникъ своей Леліи въ непокорномъ традиціямъ самоопредѣле-
ніи, свободно пролагающемъ себѣ путь въ жизни, не отступая передъ
невзгодами, ошибками, судомъ общественнаго мнѣнія, проходилъ онъ
своимъ необычнымъ путемъ черезъ буржуазное общество и мѣщан-
скую литературу, приближаясь къ прославленному со временемъ Луи
Бланомъ «замѣчательному десятилѣтію», которое для идейнаго процесса
Жоржъ Сандъ, какъ для всего французскаго соціальнаго движенія, было
порою сосредоточенія энергіи, выработки идеаловъ, прологомъ къ глу-
бокому перевороту. Въ личной женской жизни ея увлеченія, капризы
страсти, свободные союзы, рѣзкіе разрывы или длительныя, гуманныя
переживанія тлѣющаго чувства слѣдовали непрерывной чередой, и на
краяхъ періода стоятъ чудный, обманчивый сонъ любви къ Альфреду
— 391 -
де-Мюссе, съ горестнымъ его осадкомъ, «венеціанской драмой», и при-
званіе генія-хранителя возлѣ безнадежно больного Шопена. Съ та-
кою же страстностью шелъ ростъ мысли, исканій, откровеній, который,
несмотря на романтическую порывистость темперамента, всегда оста-
вался важнѣйшей двигательной силой. Чутко прислушивалась бывшая
ученица Руссо къ проповѣди новыхъ подвижниковъ народной воль-
ности, справедливаго пересо-
зданія общественнаго строя,
нравственнаго возрожденія,
равенства, культа гуманно-
сти, призваннаго замѣнить
нетерпимую и суевѣрную цер-
ковь, національнаго подъема
и освобожденія всѣхъ угне-
тенныхъ народовъ. Преемники
Сенъ-Симона, утопическіе со-
ціалисты, вольнодумные от-
щепенцы—католики, якобин-
цы, польскіе патріоты—рево-
люціонеры, укрывшіеся во
Франціи въ ожиданіи воскре-
сенія отечества, окружали ее.
Иныхъ,—очень немногихъ,—
и тутъ сблизила съ нею
Ж'о р жъ Сандъ. Автопортретъ.
прежде всего любовь, но съ благоговѣніемъ, готовая молиться на пра-
ведника, пошла она за Ламеннэ, долго дѣлила она участь такого рефор-
матора-мечтателя, какъ Пьеръ Леру, войдя съ нимъ въ соціально-
религіозное царство его гуманной мистики, училась политической
агитаціи у Мишеля де-Буржа, возлюбила съ Мицкевичемъ и
главами польской эмиграціи, съ которыми сблизилась благодаря
Шопену, грезу о возрожденіи погибшей Польши. Никогда не давая
матеріальной сторонѣ писательскаго труда угнетать ея силы,—какъ
это испытывалъ Бальзакъ,—и храбро ведя свою «битву жизни», она
глубоко входила въ тайники общественнаго возрожденія, казалось,
такъ опредѣленно подготовлявшагося, опиралась на солидарность
съ лучшими людьми вѣка, все сильнѣе проникаясь мыслью послужить
своими силами, своимъ дарованіемъ художника, отраднымъ для нея
сознаніемъ возрастающей популярности, вліяющей на умы, общему
дѣлу.
Таковъ личный, идейный, общественный фонъ, на которомъ воз-
никаютъ, одинъ за другимъ, романы зрѣлой поры. Субъективизмъ, авто-
біографичность еще не могутъ покинуть автора, и пережитое чувствомъ,—
разочарованія, ошибки, исканія,—можетъ отражаться въ фиктивныхъ
съ виду сюжетахъ, но ни литературное послѣсловіе венеціанскаго
эпизода, этого страннаго «налета романтическаго безумія», который
породилъ и у Сандъ, и у Мюссе и у его брата-защитника точно какое-то
— 392 —
М. Саидъ. Съ портрета, нарисованнаго
матерью-
судебное слѣдствіе въ формѣ беллетристической, долго не замолкав-
шее («ЕПе еі Іиі» Ж. Сандъ относится къ 1859 году), ни отголосокъ жизни
съ Шопеномъ въ «Ьисгегіа Ріогіапі», гдѣ ргіпсе Сагоі вззсоздалъ су-
щественныя черты болѣзненно надломленной натуры великаго худож-
ника, не дали простора творчеству романистки; мучившій ее, непо-
рѣшенный процессъ разлада ея съ Мюссе подвинутъ былъ къ исходу
не прозрачными аллегоріями романовъ-оправданій, а подлинными
документами переписки и показаній, которые стали всеобщимъ достоя-
ніемъ лишь позднѣйшаго потомства, въ началѣ новаго вѣка. Цѣли
и задачи общаго значенія, художественная проповѣдь идей освободи-
тельныхъ, дороже автору такихъ личныхъ изліяній. Женскій, брач-
ный, семейный вопросъ все еще находятъ въ немъ настойчиваго воз-
будителя и защитника, выдвигающаго все новыя стороны въ сущности
феминизма. Онъ не отступаетъ передъ раскрытіемъ печальныхъ сторонъ
въ духовномъ развитіи жен-
щины, вызванныхъ вѣковѣч-
нымъ стремленіемъ сильнаго
пола удержать ее въ невѣ-
жествѣ, отсталости, зависи-
мости. Если «Ьеіігез а Магсіе»
поднимаютъ протестъ противъ
духовнаго женскаго рабства
и отъ негодованія «Леліи»
переходятъ къ опредѣленной
программѣ эманципаціи, къ
широкимъ культурнымъ го-
ризонтамъ для женщины, то
въ «Жакѣ» крушеніе семьи
и честной брачной связи по-
ставлено въ зависимость отъ
скуднаго воспитанія героини
романа, которая совершенно
безсильна сладить съ запро-
сами жизни. Въ «М о п р а»
авторъ отваживается защи-
тить, оправдать бракъ, но
подъ условіемъ свободы, охра-
ны нравственнаго достоинства
и, болѣе всего, любви, кото-
рая одна можетъ освятить его.
Въ предѣлахъ расширявшагося все интенсивнѣе изученія вопроса
Сандъ дѣлаетъ значительные успѣхи въ романической психологіи.
На ряду съ разносторонне освѣщенными ею женскими характерами
выступаютъ мужскіе, съ чертами не идеализованными, все же поло-
жительными и привлекающими. Апостолъ женскаго мятежа стано-
вится на дѣлѣ проводникомъ идей равноправія. Чувственный, полный
Ж. Сандъ (Сеог^ѳ Заікі).
— 393 —
эгоизма и самоуправства Мопра просвѣтляется искреннимъ и глубо-
кимъ чувствомъ, и семейный союзъ его идеаленъ. Пожилой, много жив-
шій и думавшій Жакъ самоотверженно идетъ на смерть, не видя, при
гнетущихъ условіяхъ брака, возможности дать свободу и право молодой
женѣ въ ея искреннемъ увлеченіи. Въ «Орасѣ» Марта, испытавъ много
горькаго въ увлеченіяхъ страсти, душевно разбитая разочарованіемъ
въ поддѣльномъ героизмѣ Ораса, рыцаря фразы, мнимаго освободителя,
виртуоза въ лицемѣріи либерализма и великихъ дѣяній, находитъ счастье
въ свободномъ союзѣ съ такимъ же, какъ она, борцомъ противъ старой
жизни, Полемъ Арсеномъ, убѣжденнымъ демократомъ, въ житейской
битвѣ своей доведеннымъ до общественнаго «дна»,—а возлѣ нихъ об-
рисовывается во весь ростъ съ замѣчательнымъ мастерствомъ снятый
съ натуры образъ Ораса, съ его чарующимъ краснорѣчіемъ, револю-
ціоннымъ огнемъ, плѣняющимъ дѣйствіемъ на умы, съ проповѣдью
свѣтлаго будущаго, широкой воли, и съ полнѣйшей нравственной не-
состоятельностью, безвольными колебаніями, погоней за успѣхомъ,
житейской удачей,—Ораса, очерченнаго съ бальзаковской реалистиче-
ской силой, явившагося однимъ изъ выдающихся типовъ въ новомъ
романѣ, вызвавъ, напримѣръ, Герцена къ одной изъ его блестящихъ,
обобщающихъ движенія эпохи, характеристикъ («Орасъ и Барнумъ»),
въ извѣстной степени прототипа Рудина, сохранившаго, конечно, и рус-
скіе свои корни и русское обличье, и характерно русскую ликвидацію
лишняго человѣка. Но не безцѣльная гибель на баррикадахъ чужого
возставшаго народа, а участіе въ двухъ сильныхъ революціонныхъ
движеніяхъ своего же отечества (іюльскомъ переворотѣ и возстаніи
1832 года) составляютъ фонъ повѣсти, и Орасу противопоставлены на-
стоящіе борцы за свободу, Ларавиньеръ, Арсенъ, введены отдѣльные
моменты революціи,—и одинъ изъ выразительнѣйшихъ признаковъ
расширенія бытового захвата романовъ Жоржъ Сандъ, отъ вопроса
о женщинѣ порывающихся на соціально-политическую арену, уже
обозначился.
Борьба эта, добываніе свободы всѣмъ безъ различія, обновленіе
всего строя,—старая греза романиста, съ возрастающей настойчивостью
возвращающаяся отнынѣ, облекается у него порою въ таинственные,
чуть не мистически озаренные образы. Въ юности современникъ широ-
кой, всеевропейской дѣятельности тайныхъ обществъ, не только бунтар-
скихъ заговоровъ, но и союзовъ добродѣтели, общаго блага, типа стараго
иллюминатства, онъ хотѣлъ бы вѣритъ, что великая цѣль можетъ быть
достигнута энергическимъ, дружнымъ дѣйствіемъ на умы сокровенныхъ
и вездѣсущихъ рыцарей духа. Если въ «Леліи» они были возвеличены
‘въ лицѣ карбонаровъ, то въ «Орасѣ» ратуетъ за освобожденіе лига «Дру-
зей народа», и не фантастическіе Вальмарина или Тренморъ, а подлин-
ная, историческая личность Кавеньяка окружена ореоломъ. Еще свѣтлѣе
онъ вокругъ апостоловъ и проповѣдниковъ. Не только увлекающаяся
свидѣтельница соціальныхъ системъ и ученій, которыя въ давно не-
бываломъ идейномъ богатствѣ возникали во Франціи тридцатыхъ и соро-
Исторія аападной литературы. 25
— 394 —
новыхъ годовъ, но лично близкая къ такимъ ихъ глашатаямъ, какъ
Ламеннэ или Пьеръ Леру, и преклонявшаяся передъ ними, Ж. Сандъ,
стремится, вслѣдъ имъ, устанавливать, въ ихъ духѣ, основы будущаго
жизненнаго уклада, усваивая даже религіозно-мистическій оттѣнокъ
освободительнаго ученія, столь сильный у Леру, съ какою-то художествен-
ною любовью задерживаясь въ области таинственнаго и внѣ своихъ со-
ціальныхъ сюжетовъ той поры. Мистическія ноты сильно звучать въ такихъ
ея опытахъ, какъ «Семь струнъ лиры» или «Спиридіонъ», раскрывавшій
всѣ фазы борьбы Ламеннэ въ поискахъ истины. Онѣ вошли и въ
примѣчательный, совершенно необычный у Жоржъ Сандъ, опытъ
широко задуманной реставраціи давно минувшаго, и притомъ чу-
жого, прошлаго, въ романъ «Сопзиеіо» и его эпилогъ«Графиня Ру-
дольштадтская».
Италія, нѣмецкая и австрійская жизнь восемнадцатаго вѣка,
міръ музыки и театра; ‘нравы двора и кулисъ, аристократіи, каботин-
ства и большой дороги, краски старой Венеціи, фридриховскаго Бер-
лина, Вѣны временъ Маріи-Терезіи и графа Кауница, пестрая смѣсь
реальной правды съ свободнымъ вымысломъ, личностей историческихъ
съ созданіями фантазіи, все сосредоточенное вокругъ превратностей
судьбы завоевывающей себѣ счастье бездомной, одинокой молодой пѣ-
вицы,—затѣйливая ткань разсказа, пригрезившаяся, словно волную-
щій сонъ, романисту, который ради нея порвалъ, казалось, связь своей
общественной работы, идя все дальше за захватившей его фикціей.
Вызывая тѣни прошлаго, онъ окружаетъ ими реальное лицо Консуэло,—
поэтическій портретъ Полины Віардо,—возлѣ которой можетъ вдругъ
очутиться юный Гайднъ, ея товарищъ въ кочеваніи и борьбѣ- за суще-
ствованіе. Подъ вліяніемъ своихъ новѣйшихъ сочувствій славянству,
онъ вводитъ національный мотивъ чешскаго возрожденія, традиціи
былой славы, героизма и сильной религіозной мысли временъ гусситскихъ,
и въ обстановкѣ древняго рыцарскаго замка словно совершается
таинственное, прошедшее черезъ экстатическій духъ мечтателя,—ко-
торый вѣритъ въ свою прежнюю жизнь въ образѣ Жижки и братается
съ такими же духовидцами,—сліяніе съ эпическимъ прошлымъ. Но
міръ тайны, видѣній, грезъ, фантастическая надстройка надъ широкой
картиной реальнаго быта, приводить снова къ помысламъ, посвящен-
нымъ благу людей и переустройству жизни. Взгляды на призваніе и
права женщины, на сущность женскаго вопроса, нашли и здѣсь
примѣненіе, но они входятъ вмѣстѣ съ опредѣленной программой куль-
турнаго и освободительнаго дѣйствія на массы, въ задачи общества,
опять тайнаго, друзей народа, именующихъ себя «Невидимыми» (Іпѵі-
зіЫез), которые ратуютъ всѣми силами за освобожденіе и просвѣтлѣ-
ніе человѣчества. Когда во главѣ этого тайнаго ордена, соединяющаго
въ себѣ масонскую филантропію, карбонарство и культурную работу
иллюминатовъ (пророкъ ихъ, Адамъ Вейсгауптъ, когда-то страшилище
всѣхъ реакціонныхъ правительствъ Европы, выведенъ подъ именемъ
Спартака въ эпилогѣ романа) становится такой фанатикъ народниче-
— 395 —
ства и первобытно чистой, свободной вѣры, какъ Альбертъ (въ грезахъ
своихъ вождь гусситовъ) и его мать Ванда, истинная пророчица, вы-
ступаетъ въ символѣ вѣры тайнаго общества, ставящемъ на первомъ
мѣстѣ священную формулу: «свобода, равенство, братство», соединеніе
идей эгалитарныхъ и соціалистическихъ съ національнымъ развитіемъ
и религіознымъ свободомысліемъ.
Элементъ учительный, проповѣдническій, отстраняя романическую
фабулу, перевитую множествомъ интереснѣйшихъ деталей изъ міра
музыки, ставшаго такимъ дорогимъ, близкимъ, Жоржъ Сандъ послѣ ея об-
щенія съ ея свѣтилами, Шопеномъ, Листомъ, получаетъ первенствую-
щее значеніе къ концу повѣсти и въ ея послѣсловіи, «Графинѣ Рудоль-
штадтской». Въ многоиспытанной жизнью Консуэло, вступающей въ
братство «Невидимыхъ» послѣ того, какъ она выдержала, одно за дру-
гимъ, рядъ испытаній, налагаемыхъ его уставомъ, и самое знаме-
нательное изъ нихъ, обѣтъ противодѣйствія насилію и произволу во
всѣхъ его видахъ, нельзя уже узнать былую, безпечальную, безпечную
жрицу искусства, съ соловьиными трелями своими пробивавшуюся къ
счастью сквозь темную жизнь людскую,—но перевѣсъ освободитель-
ныхъ и гуманныхъ идей, совершившійся въ авторѣ, явно отразился и въ
этомъ превращеніи.
Сказалась, въ послѣдній разъ, въ необыкновенно сложномъ, свое-
образномъ твореніи, и вѣра въ старый аппаратъ тайныхъ обществъ,
стражей и спасителей народа. Иная, непосредственная, активная работа
привлекаетъ теперь писательницу; покидая масонскій или карбонар-
скій ритуалъ, она хочетъ углубиться въ народную жизнь, стать на за-
щиту безправныхъ, угнетенныхъ, непризнанныхъ, ратовать за освобо-
жденіе, эманципацію рабочаго класса, крестьянства. Вліяніе соціализма
и давнія у Сандъ традиціи народничества сливаются въ томъ походѣ,
который поведутъ теперь ея романы. Пусть въ ея соціализмѣ много
утопическаго, пусть велика роль гуманной чувствительности и опти-
мизма, а народничество стало призывомъ къ справедливости, брато-
любію и равенству, и вмѣстѣ съ тѣмъ раскрытіемъ истинныхъ устоевъ
крестьянскаго быта, поучительнымъ для буржуазныхъ владыкъ жизни,—
высокое значеніе подобной проповѣди для современности несомнѣнно.
Съ тою же горячностью, которая отличала его пропаганду женскаго
вопроса, беллетристъ—боецъ отдается служенію сильно захватившимъ
его новымъ задачамъ,—и заявляя въ предисловіи къ первому же роману
этого типа свое убѣжденіе «въ возможности созданія совершенно новой
литературы, которая изобразила бы истинные нравы народные, почти
невѣдомые остальнымъ общественнымъ классамъ», кладетъ своими
повѣстями изъ рабочаго и деревенскаго міра основу этой новой «народ-
ной» литературы.
Для изображенія рабочей жизни Жоржъ Сандъ дѣлаетъ большія раз-
вѣдки, опирается на матеріалы и показанія, идущіе изъ ея среды, ищетъ
сближенія съ сознательными и убѣжденными представителями различ-
ныхъ движеній въ ней. Для крестьянства у нея рѣдкое богатство фак-
25*
— 396 —
Домъ въ которомъ жила Жоржъ
Сандъ, въ Гаржилесѣ.
тическихъ знаній, опыта, наблюденій, воспоминаній, и глубокое сочув-
ствіе. Въ необъятной общественной картинѣ, создававшейся у Бальзака,
рабочій міръ не былъ вовсе представленъ, Эженъ Сю съ пролетарскими
сюжетами всей плеяды сво-
ихъ романовъ, отъ «Тайнъ
Парижа» до «Тайнъ народа»,
еще не появлялся, и Жоржъ
Сандъ, безусловно, была но-
ваторомъ, когда ввела въ
область повѣсти новую со-
ціальную двигательную си-
лу. У нея были сложныя
цѣли. Съ обстоятельностью
бальзаковскаго реализма пе-
редавала она бытъ, нравы,
типы рабочаго люда; она
изучила и вывела въ дѣй-
ствіи и борьбѣ тѣ объедине-
нія, союзы, ассоціаціи, ко-
торые показывала въ то вре-
мя его жизнь, различные
«Сошра^поппа^ез», сохра-
нившіе немало архаическаго,
даже мистики, въ своихъ
уставахъ и вѣрованіяхъ, и
притокъ болѣе радикаль-
ныхъ ученій, вглядѣлась въ
живой обмѣнъ силъ въ фор-
мѣ стародавняго кочеванія
рабочихъ по фабричнымъ
областямъ и различнымъ
производствамъ Франціи, типическаго «Тоиг сіе Ггапсе». Вѣря въ
лучшее будущее, призывая торжество справедливости и равенства,
она не могла удовлетворяться такими устарѣлыми способами орга-
низаціи и звала впередъ. Гуманная заботливость внушала ей въ
особенности мысль возбудить въ остальной общественной средѣ
такое же вниманіе и сочувствіе, которое она вскорѣ станетъ вы-
зывать своими деревенскими повѣстями] къ народу. Для этого со-
знательно, внѣ приторной чувствительности, она считала умѣстною
и нравственно полезною идеализацію избранныхъ плебейскихъ лич-
ностей, даже иногда массовыхъ картинъ. Мотивы столько разъ про-
ходившей въ ея романахъ поэзіи страсти, любви, съ ея сложными про-
блемами, не могли не войти въ новый романъ, прозванный потомъ соціали-
стическимъ, но и они получаютъ гуманитарное освѣщеніе. Искреннее
чувство уравниваетъ здѣсь всѣ сословныя различія, героическій типъ
облекается въ одежды рабочаго, положительныя личности былыхъ, даже
— 397 —
недавнихъ временъ уступаютъ мѣсто благороднымъ и умнымъ плебеямъ,
цѣлый рядъ романовъ будетъ основанъ на сближеніи ремесленника,
рабочаго, наконецъ, крестьянина, съ дѣвушкой изъ богатыхъ классовъ
или бѣдной, безправной, даже гонимой женщины изъ народа съ пред-
ставителемъ стараго кастоваго строя. Страданій, столкновеній, борьбы,
не оберешься въ подобныхъ свободныхъ сочетаніяхъ силъ, счастье рѣдко
завоевывается, оно разбито, невозможно, но вѣрные другъ другу до
могилы, разлученные людьми, любящіеся все же остаются вырази-
телями уравнивающей, человѣчной морали. Такимъ аккордомъ оканчи-
вается лучшій, быть можетъ, изъ «соціалистическихъ» романовъ Сандъ,
«Ье сотра^поп сіи Іоиг сіе Егапсе»,—въ то же время и оживленная кар-
тина дѣятельности рабочихъ организацій и сопоставленіе двухъ соціаль-
ныхъ міровъ,—въ лицѣ Пьера Гюгнэна опытъ идеальной характери-
стики героя-рабочаго,—въ нравственной оцѣнкѣ стараго графа Вильпрё,
отца глубоко полюбившей его невѣсты, судъ надъ неустойчивымъ, лишь
въ теоріи искреннимъ, исповѣданіемъ равенства и полной терпимости
у лучшихъ представителей стараго начала, въ своемъ родѣ «кающихся
дворянъ» или хозяевъ капитала и земли, которое обнаруживаетъ полную
несостоятельность, какъ только предстоитъ проявить на дѣлѣ вѣрность
своимъ принципамъ.
Эгалитарные взгляды—нервъ ряда романовъ, смежныхъ съ «Товари-
щемъ». Въ «РёсЬё сіе тг. Апіоіпе» они наполняютъ всю душу молодого
Кардоннэ, возмущеннаго хищничествомъ и эксплуатаціей богатаго
отца, землевладѣльца и фабриканта, презирающаго своихъ рабочихъ,
какъ грубую, подчиненную ему силу; разладъ двухъ поколѣній, отцовъ
и дѣтей, изъ-за отношенія къ соціальному вопросу рѣзко подчеркнутъ..
Главное, положительное лицо романа—старый плотникъ Жанъ, другъ
тг. Апіоіпе’а, разореннаго и опростившагося маркиза де-Шатобрэнъ,
который, избавившись отъ тяжести богатства, былъ вначалѣ тоже плот-
никомъ, и сверстника его, брезгливо оторвавшагося отъ общества, осла-
вленнаго безумцемъ, одинокаго стараго барина Буагильбо, способнаго изъ
презрѣнья къ соціальному строю завѣщать все свое большое состояніе
на осуществленіе цѣлой системы содѣйствія труду и борьбы съ нуждой.
Въ «Меипіег сГАп^іЬаиІі» развращающее, несправедливое сосредоточе-
ніе богатствъ въ рукахъ немногихъ составляетъ узелъ романа, и кон-
фликтъ разрѣшается брачнымъ союзомъ молодой аристократки, сча-
стливой тѣмъ, что она лишилась своего богатства, съ преданнымъ «новымъ
идеямъ» мастеровымъ. Все это далеко не проповѣдь подробно разрабо-
танной теоріи общественнаго переустройства, но и въ точномъ изобра-
женіи дѣйствительности, съ движеніями и запросами рабочей среды,
и въ призывѣ къ справедливости и равноправію, личному и классо-
вому, въ постоянно усиливающихся порывахъ къ жизни разумной про-
являлась властная у Ж. Сандъ «человѣчная греза» (гёѵе Ъитапііаіге),
которая нѣкогда сильно дѣйствовала на умы.
Когда внезапно разразилась февральская революція, это (говоря
словами Герцена) «геніальное вдохновеніе парижскаго народа, и какъ
— 398 —
Паллада, вышла разомъ, вооруженная и грозная, изъ народнаго не-
годованія», настало, казалось, осуществленіе надеждъ и грезъ. Значеніе и
вліяніе Жоржъ Сандъ, участіе ея въ совершавшемся соціальномъ пере-
воротѣ велики и цѣнны. Она совершенно охвачена потрясающей силой
событій, полна энтузіазма и жажды дѣятельности. Если въ «Орасѣ», не-
сомнѣнно, примыкающемъ къ ея «соціалистическимъ» романамъ, она че-
ствовала борьбу за свободу, теперь она энергически работаетъ надъ сози-
даніемъ ея. Дарованія публициста, которыя она обнаружила и развила,
издавая вмѣстѣ съ Пьеромъ Леру «Кеѵие іпбёрепсіапіе», участвуя
въ «Кеѵие зосіаіе», бьютъ теперь черезъ край, и полная горячаго респу-
бликанизма, она обращаетъ къ народу, одну за другою, свои «Ьеігез
аи реиріе», издаетъ «Ба саизе сіи реиріе», становится однимъ изъ
главныхъ сотрудниковъ «Виііеііп сіе Іа гёриЫідие», основаннаго Ледрю-
Ролленомъ, и пишетъ тамъ страстныя воззванія. Но ожесточенныя
междоусобія, бойня іюньскихъ дней, месть возмущеннаго мѣщанства,
разливъ звѣрства, нетерпимости, коварное приближеніе диктатуры,
жестоко разбиваютъ чудесныя гуманныя грезы, наполняютъ безконеч-
нымъ разочарованіемъ. Потрясенная, отдаляясь отъ политической жизни,
она уходитъ, ища успокоенія духа, въ тотъ міръ народности, всегда
ей дорогой, который остался единственной незатронутой, непогубленной
долей ея человѣчной грезы, и хотѣла бы изображеніемъ его смягчить
и облагородить бѣшено разбушевавшееся общественное состояніе. «Про-
повѣдовать единеніе во время рѣзни (ргесЬег І’ипіоп диапсі оп з’ё§ог2е)
значило бы вопіять въ пустынѣ», скажетъ она въ предисловіи къ «Ма-
ленькой Фадеттѣ». «Бываютъ времена, когда души людскія до того взвол-
нованы, что становятся недоступными какимъ бы то ни было непосред-
ственнымъ убѣжденіямъ, проповѣдямъ. Послѣ іюньскихъ дней, которые
неизбѣжно вызвали и современныя событія, авторъ нижеслѣдующей
повѣсти поставилъ себѣ въ обязанность быть благодушнымъ (аітаЫе),
хотя бы цѣною смертельнаго горя». Раньше появлявшіеся уже въ ея рома-
нахъ (напр., въ «]еаппе») образы, взятые изъ деревенскаго міра, были
предвѣстіемъ возникающей теперь группы сельскихъ повѣстей. Впослѣд-
ствіи, вспоминая (въ предисловіи къ новому, 1851 года, изданію «Чор-
това Болота») о своемъ приступѣ къ дѣлу, Жоржъ Сандъ отрицала у себя
желаніе произвести «литературный переворотъ». Она напоминаетъ,
что «романъ изъ деревенскихъ нравовъ существовалъ во всѣ времена
и во всевозможныхъ формахъ, то торжественныхъ, то манерныхъ, то наив-
ныхъ», и потому она не сдѣлала никакого новшества, когда «пошла по
тому слѣду, который возвращаетъ человѣка цивилизованнаго къ пре-
лести жизни первобытной». Но все же цѣли ея иныя. Ученица Руссо, она
не только влечетъ къ природѣ, простотѣ, труду, честному складу жизни
народа; ее не удовлетворили бы красивыя и безпочвенныя идилліи
и буколики, колоритно говорящія о «прелести» примитивнаго быта.
Ея рѣчь защитительная, она переходитъ въ воззваніе къ закоснѣлому
въ своихъ формахъ и предразсудкахъ обществу, которое должно во имя
справедливости и равенства нарушить вѣковую разобщенность съ «наро-
— 399 —
домъ» и соединиться съ нимъ въ разумномъ государственномъ союзѣ бу-
дущаго. Авторъ-народникъ возстаетъ противъ гнета имущественнаго
различія; когда въ началѣ названной повѣсти онъ иносказательно тре-
буетъ, чтобъ «Лазарь покинулъ свое гноище, чтобъ бѣдный не радовался
смерти богача, чтобъ всѣ были счастливы, и благополучіе немногихъ
не было преступно и проклято Богомъ», онъ очень далекъ отъ призва-
нія изобразителя «прелести» деревенской жизни. Какъ политикъ, онъ
повелъ бы агитацію свою иными средствами. Дѣятельность Сандъ въ не-
давній революціонный періодъ показала это на дѣлѣ. Какъ художникъ,
она хочетъ всѣми доступными ей средствами вызвать въ рядахъ обще-
ственныхъ человѣчное сочувствіе и вниманіе къ людямъ непризнаннымъ,
паріямъ, раскрывая ихъ внутреннюю, духовную жизнь въ характерахъ,
типахъ, обычаяхъ, вѣрованіяхъ, традиціяхъ, не отступая передъ явле-
ніями отрицательными, но выдвигая съ особенною любовью все свѣт-
лое. «Современный романъ долженъ былъ бы,—думается ей,—замѣнить
собой старинныя притчи и апологи, если ему нужно заставить полю-
бить то, за что онъ заступается, и я не сдѣлаю ему упрека въ желаніи
нѣсколько украсить его». Такъ признается она въ сознательной
идеализаціи образовъ и бытовыхъ картинъ деревни,—идеализаціи ча-
стичной, не идущей грубо въ разрѣзъ съ подлинной правдой жизни,
которую она знала такъ хорошо, такъ близко, и могла бы изобразить
сполна.
Та же раздвоенность въ важномъ вопросѣ о слогѣ, о языкѣ деревен-
скаго народа. Въ любопытныхъ предисловіяхъ къ крестьянскимъ по-
вѣстямъ, являющихся писательскими признаніями, она посвящаетъ
Факсимиле письма Жоржъ Сандъ къ Б ю л о.
читателя въ испытанныя ею затрудненія. «Я не овладѣла формой, го-
воритъ она во вступленіи къ «Егап$оіз 1е СЬатрі»; я понимаю духъ про-
стой деревенской рѣчи, но нѣтъ у меня способа выразить ее. Если я
заставлю жителя полей говорить такъ, какъ онъ говоритъ въ дѣйстви-
тельности, необходимо для культурнаго читателя приложить еп ге^агб
— 400 —
переводъ; если онъ будетъ говорить, какъ всѣ мы, я сдѣлаю изъ него су-
щество невозможное, у котораго придется предположить совершенно
чуждый ему кругъ идей». Реализмъ слога беретъ иногда верхъ, напр.,
въ «Маленькой Фадеттѣ»; чаще онъ вдругъ врывается въ видѣ мѣткаго
народнаго оборота, мѣстнаго термина, бойкой остроты, поговорки,
и затѣмъ снова уступаетъ книжнымъ, правильнымъ формамъ. Для ав-
тора, видимо, дороже всего была бы точная правда. Онъ серьезно заду-
малъ было придать нѣсколькимъ повѣстямъ, начиная съ «Чортова Болота»,
видъ разсказовъ, которыми поочередно занимаютъ свою рабочую
публику гдѣ-нибудь на гумнѣ старшіе нарядчики въ чесаньи пеньки
(Іез сЬапѵгеигз), при чемъ появленіе каждаго новаго разсказчика отмѣ-
чено перемѣной тона и пріемовъ, отражающей ею личность. Боязнь
быть недостаточно понятымъ ставитъ досадныя помѣхи, заставляетъ
сдерживаться; настоящія влеченія—иныя; они сказались въ послѣсловіи
къ «Чортову Болоту», гдѣ авторъ совсѣмъ на сторонѣ подлинныхъ формъ,
живыхъ и сильныхъ, рѣчи народа,—особенно въ родномъ ему Берри.
Когда же въ названномъ послѣсловіи онъ отдается живому и детальному
описанію деревенской свадьбы, со всякими старинными обычаями, со-
стязаніями сторонниковъ, молодого и невѣсты, и т. д., въ ви-
новникѣ всего этого новшества сливаются проповѣдникъ равенства
и соціальной справедливости съ народникомъ-филологомъ и этногра-
фомъ, которому не достаетъ только простора для проявленія во всей
полнотѣ своего пониманія крестьянства.
Такъ возникали одна за другой деревенскія повѣсти Сандъ, со-
ставившія вмѣстѣ съ «Шварцвальдскими сельскими разсказами» Ауэр-
баха эпоху въ исторіи новаго европейскаго романа. Всегда очень неслож-
ныя по сюжету,—какъ несложна изображаемая жизнь,—несвободныя
отъ искусственныхъ способовъ вызвать развязку или измѣнить ходъ со-
бытій (внезапное открытіе тайны, чудесная находка, неожиданное на-
слѣдство), онѣ по техникѣ общей отдѣлки уступаютъ затѣйливымъ
«господскимъ» разсказамъ автора, но не въ мастерствѣ формы ихъ на-
стоящая цѣнность. Ихъ тенденціозно называли иногда идилліями
ХІХ-го вѣка, но, при всей склонности романиста къ идеалистической,
хотя бы частичной, раскраскѣ людей и жизни, онъ сохранилъ въ пере-
дачѣ деревенскаго быта свѣтъ и тѣни, правду положительныхъ явленій
и тьму отсталости, грубости, хищничества, никогда не доходя, съ дру-
гой стороны, до мрачнаго колорита бальзаковскихъ «Крестьянъ». Да-
лекій отъ намѣренія плѣнять во что бы то ни стало красивыми тонами
своей пасторали, онъ съ любовью останавливается на отдѣльныхъ ха-
рактерахъ, поднимаясь притомъ до высоты психологической работы
лучшихъ своихъ романовъ прежняго типа. Дикарка Фадетта, оли-
цетвореніе независимости и энергіи, борящаяся одиночными силами
противъ нетерпимости и предразсудковъ своей же сельской среды, до-
бывая себѣ личное счастье и ратуя вмѣстѣ съ тѣмъ за всю нищую, пле-
бейскую братію, входитъ въ число выдающихся образцовъ характери-
стики у автора. Реіііе Магіе въ «Чортовомъ Болотѣ», Мадлена Бланше
Факсимиле письма ЖорЖъ Сандъ къ Бюло.
«ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ».
Изд. т-ва «МІРЪ».
— 401 —
Жоржъ Сандъ. Съ портрета
А. Шарпантье.
въ «Ггапдоіз 1е СЬатрі», старуха Бриколэнъ въ «Меипіег б’Ап^іЬаиІі»,
могли бы сгруппироваться вокругъ нея, какъ яркая галерея женскихъ
портретовъ, которымъ, быть можетъ, вообще принадлежитъ здѣсь пер-
венство. Съ такой же силой, но и съ неподкупной правдой, переданы
характеры людей порочныхъ, хищныхъ, съ закаломъ властолюбія и экс-
плуатаціи деревенскаго люда,—
и во главѣ ихъ мастерской
типъ кулака въ лицѣ Брико-
лэна (въ «Меипіег»), который
изъ мелкаго фермера выро-
стаетъ въ экономическаго вла-
дыку всей округи. Такія бы-
товыя явленія безмѣрно дале-
ки отъ прекраснодушія тро-
гательной идилліи или пасто-
рали. Но къ ней возвращаетъ
временами поэзія природы,
разлитая именно въ кресть-
янскихъ повѣстяхъ Жоржъ
Сандъ. Безхитростная, свобод-
ная отъ виртуозной отдѣлки,
но украшенная классическими
описаніями ночи на заколдо-
ванномъ болотѣ, лѣсного при-
волья въ «Маіігез зоппеигз»,
бурнаго рѣчного разлива (Іа
сІгіЬе въ «РёсЬё сіе тг. Апіоіпе»)
она даетъ порою чудесную
раму для живой картины быта
пасынковъ общества, дорогихъ
товарищей романиста, за которыхъ онъ теперь такъ сильно хотѣлъ
бы заступиться.
Крестьянская повѣсть, новое звено въ эволюціи творчества Жоржъ
Сандъ, показала, какъ широко, на всю соціальную жизнь, раскинулось у
нея изученіе и отраженіе дѣйствительности, какъ зрѣли и осложнялись
ея идеалы. Отъ раннихъ, личныхъ романовъ, этихъ адвокатскихъ рѣ-
чей рго бошо зиа, къ постановкѣ женскаго вопроса въ бракѣ, семьѣ,
общественныхъ отношеніяхъ и правовыхъ условіяхъ, къ реально-быто-
вымъ романамъ типа «Ораса», углублявшимся въ самую толщу жизни,
къ повѣстямъ, посвященнымъ рабочему движенію, идеямъ соціализма,
гуманитарной грезѣ, наконецъ, къ крестьянскимъ разсказамъ, пережито,
передумано, введено было въ общенародное сознаніе, постоянно воз-
буждая мысль, увлекая впередъ, къ разумному будущему, немалое твор-
ческое богатство. Оно было всегда сильнѣе идейно, чѣмъ художественно.
Искусство романической техники, стройно развивающейся, внѣшне за-
нимательной живымъ дѣйствіемъ, проявлялось рѣдко. Чувствитель-
— 402 —
ность, женственная мягкость письма, идеализація, свободный полетъ
мечты, строящей свѣтлую будущность, смѣняли собой пріемы трезво-
реалистической наблюдательности и воплощенія житейской прозы, ко-
торыми Сандовское направленіе сходилось съ завѣтомъ и примѣромъ
Бальзака, рано оцѣнившаго своего младшаго собрата, при всемъ разли-
чіи ихъ натуръ, пойдя съ нимъ объ руку въ трудѣ изученія жизни. Но
вѣчно, неотразимо возбуждающій токъ сильнаго убѣжденія, настой-
чивость гуманной проповѣди, которой такъ послѣдовательно слу-
жилъ романъ, поставилъ Жоржъ Сандъ, еще болѣе, чѣмъ ея великаго свер-
стника, въ первые ряды вождей общественнаго движенія ея отечества,
тогда какъ за предѣлами его, всюду, куда только ни проникала ея бла-
городная, воспитывающая рѣчь, она являлась благовѣстіемъ, кото-
рое хранили, стремились осуществлять безчисленные послѣдователи.
Въ одной Россіи литературная исторія новаго времени давно приз-
нала существованіе Жоржъ-сандовской школы, въ которой нѣкогда
блистали лучшія писательскія силы.
Конецъ первой половины вѣка, канунъ переворота 2-го декабря,
съ послѣдними проявленіями замиравшей, стиснутой реакціею, обще-
ственной энергіи, и въ творческой жизни Жоржъ Сандъ заканчиваетъ важ-
нѣйшій періодъ. Впереди было еще четверть вѣка работы писательницы;
въ послѣдній разъ вернулась она въ 1853 году, въ «Маіігез зоппеигз»
къ деревенской повѣсти; смолкли ея соціалистическіе романы. Пропа-
ганда женскаго вопроса въ его прежней постановкѣ не возвращалась
болѣе подъ ея перомъ,—и новая, оживляющая волна въ общественномъ
движеніи за женщину хлынула по старому руслу благодаря такимъ
сильнымъ факторамъ, какъ походъ Джона Стюарта Милля противъ
женской подчиненности. Шла работа и для повѣсти, и для театра, на
которомъ иногда, въ передѣлкѣ самого автора, являлись снова сюжеты
прежнихъ произведеній, даже сельскихъ разсказовъ, но темы не выхо-
дили изъ завѣтнаго круга психологіи любви и нравовъ «свѣтскаго»
общества. Часто уединявшаяся и прежде изъ Парижа въ деревенскую
тишину своего МоЬапі, старѣвшая, но все еще чуткая и наблюдательная,
Жоржъ Сандъ переселилась туда совсѣмъ. Ее окружила тамъ любовь и
популярность среди крестьянства. Деревенскіе сосѣди очень цѣнили
свою почтенную ноанскую барыню, Іа Ьоппе йате сіе ЫоЬапі;. Сознавали
ли они, что въ этомъ утомленномъ, опростившемся существѣ скрылась
великая сила, которая нѣкогда могущественно будила умы, зажигала
сердца?
— 403 —
БИБЛІОГР А Ф I Я.
Жоржъ Сандъ. Собраніе сочиненій. Изд. Вѣстника иностранной литературы.
1895—97. Тоже, изд. М. Ледерле. 1895.—(жсог^о 8аіі(1. Нізіоіге сіе та ѵіе. 1854—55,—
\Ѵ1а(1ітіг Кагбпіпе. Сеог^е-Запб. 8а ѵіе еі зез оеиѵгез. Три тома 1899—1912 (до-
ходитъ до 1848 года).—Каренинъ. Жоржъ Сандъ, ея жизнь и произведенія. Спб.
1899, одинъ томъ.—Саго. Сеог^е-8апб. 1887.—Гаднеі. Эіх-пеиѵіёте зіёсіе. Ёіибез
Ііііёгаігез.—Сііагіез-Вгип. Ье готап зосіаі еп Егапсе аи XIX зіёсіе. 1910,-—8рое1-
Ьегсіі (1е Ьоѵен]ои1. Ёіибе ЬіЫіо^гарЪідие зиг Іез оеиѵгез бе С.-8апб. Вгихеііез,
1868.—Ь. Виіз. Ьез іЪёогіез зосіаіез бе С.-8апб. 1910.—МагііНег. 1~а зепзіЫІіІё
еі Гіта^іпаііоп сѣег С.-8апб. 1891.—Еогіин. Зігоѵѵзкі. Ьез готапз ркіІозорЪідиез
еі Ъитапііаігез бе С. 8. (Кеѵие без соигз еі сопіёгепсез, 1913).—М. 8оигіаи. Ьез
готапз готапііциез бе О. 8., іЬіб.—Брандесъ. Главныя теченія въ литературѣ
XIX столѣтія. Изд. Павленкова. 1895.—ІГти-де-Жюльвилль. Иллюстриров. исторія
новѣйш. франц. литературы. Перев. Ю. Веселовскаго. М. 1902.—Зола. Жоржъ Сандъ.
Вѣсти. Европы, 1876,, VII.—Цебрикова. Два романтизма во Франціи. Сѣверн.
Вѣстникъ, 1883, ХІ-ХІІ.—Скабичевскій. Франц. романтизмъ. Историко-литературн.
очерки. Собран. сочин. 1895.
Могила Жоржъ Сандъ въ Ноанѣ.
Родина А. де-Виньи, ЕосЪез.
ГЛАВА XVIII.
АЛЬФРЕДЪ ДЕ-ВИНЬИ.
(1797—1863).
Валерія Брюсова.
I.
Многое въ характерѣ и творчествѣ Виньи объясняется его біогра-
фіей. Въ дѣтствѣ маленькій Альфредъ (онъ родился въ 1797 г., на югѣ
Франціи, но рано былъ увезенъ въ Парижъ) былъ, что называется, «бало-
ваннымъ ребенкомъ». Родители Альфреда, люди уже не молодые, видѣли
въ немъ послѣднее утѣшеніе жизни, послѣ потери трехъ сыновей. Де-
Виньи принадлежали къ старинной аристократіи, и самъ поэтъ впослѣд-
ствіи очень гордился своимъ родомъ, который онъ считалъ гораздо бо-
лѣе древнимъ, чѣмъ то было на самомъ дѣлѣ; выводя свой родъ отъ кре-
стоносцевъ, поэтъ утверждалъ, что имѣетъ право на титулъ маркиза.
Въ семьѣ де-Виньи господствовали традиціи старины, до-революціон-
ной Франціи, и мальчикъ Альфредъ съ дѣтства привыкъ относиться
недоброжелательно ко всему созданному революціей и къ ея принци-
памъ. Воспитываясь въ культурномъ кругу, Альфредъ, ребенокъ сла-
бый и хилый, рано привыкъ жить умственными интересами. Восхище-
ніе старшихъ его раннимъ развитіемъ внушило ему преувеличенное
мнѣніе о его способностяхъ. Въ лицеѣ, куда онъ поступилъ, товарищи
смѣялись надъ аристократическими претензіями Виньи и жестоко оби-
жали его, какъ болѣе слабаго. «Я тогда же почувствовалъ, что происхожу
— 405 —
изъ проклятой расы (сі’ипе гасе таидііе)», писалъ потомъ поэтъ. Такое
дѣтство не могло не развить въ Виньи гордость и отчужденность отъ
людей.
Послѣ реставраціи Бурбоновъ, Виньи, еще не достигнувъ 17 лѣтъ,
поступилъ на военную службу, на которой оставался 14 лѣтъ. Виньи
мечталъ о боевыхъ подвигахъ, но ему пришлось проводить время въ
казармахъ и въ ученіяхъ на плацахъ. Переломъ ноги на маневрахъ,
безславное эскортированіе короля во время его бѣгства въ Бельгію,
позорное бездѣйствіе въ день битвы при Ватерлоо,—таково было начало
военной карьеры Виньи. Потомъ ему пришлось кочевать за полкомъ
съ запада на востокъ и
съ юга на сѣверъ, мерз-
нуть и мокнуть во время
полевыхъ маневровъ, а
участвуя въ Испанской
кампаніи, попасть въ
тотъ отрядъ, которому ни
разу не довелось уча-
ствовать въ дѣлѣ. Въ
концѣ концовъ, не безъ
вліянія всѣхъ этихъ не-
удачъ, Виньи убѣдился,
что ошибся въ выборѣ
своего призванія; что
«въ активную жизнь онъ
принесъ душу созерца-
тельную», и что вся его
военная служба была
лишь «растянутымъ от-
вращеніемъ». Дѣйстви-
тельно, Виньи не былъ
созданъ для военной
службы ни по своему
характеру, склонному
къ уединеннымъ раз-
думьямъ, ни физически,
такъ какъ здоровье его
всегда было слабо. Дол-
Г-жа М. Дорваль. Съ карандашнаго рисунка
Л. Н о е л я.
говременное пребываніе
Виньи въ арміи, въ средѣ ему чуждой, многолѣтнее занятіе дѣломъ, къ
которому у него, въ сущности, не было склонности, должно было раз-
вить въ немъ его природный пессимизмъ.
Остается добавить, что и въ частной жизни Виньи не встрѣтилъ
счастія. Онъ женился (въ 1825 г.) на молодой полу-англичанкѣ, полу-
креолкѣ, миссъ Лидіи Бенбери, почти не знавшей по-французски, къ
тому же протестанткѣ по вѣроисповѣданію (Виньи были ревностные
— 406 —
католики), которую поэтъ считалъ наслѣдницей большого состоянія.
На самомъ дѣлѣ жена принесла, какъ приданое, только рядъ сомни-
тельныхъ исковъ, на хлопоты по которымъ Виньи потратилъ много лѣтъ
жизни, не добившись никакихъ результатовъ. Вскорѣ послѣ замужества
г-жа Бенбери-Виньи захворала какой-то неизлѣчимой болѣзнью. Полу-
ослѣпшая, разстроенная психически, почти забывшая родной языкъ
и не выучившаяся французскому, жена Виньи была тяжкимъ бременемъ
для поэта въ теченіе всей его жизни. Единственное серьезное увлеченіе
Виньи (его любовь къ Маріи Дорваль) не было счастливымъ. Эти жиз-
ненныя неудачи (которыя мы перечислили далеко не всѣ) также сыграли
свою роль въ выработкѣ міросозерцанія поэта.
Литературная жизнь Виньи распадается на два періода: первый—
раннихъ блестящихъ успѣховъ, второй—полнаго охлажденія читате-
лей и явнаго недоброжелательства критики. Писать Виньи началъ сравни-
тельно поздно, уже на военной службѣ. Нѣкто Бошанъ, авторъ нѣсколь-
кихъ историческихъ сочиненій, прослушавъ юношескую драму Виньи
«Юліанъ Отступникъ», объявилъ молодому поэту, что онъ «уже завое-
валъ свою самостоятельность въ литературѣ». Появленіе молодого Виньи
въ салонѣ Шарля Нодье, въ знаменитой «библіотекѣ Арсенала», было
маленькимъ тріумфомъ. Одинъ современникъ (Э. Тюркети), вспоминая
первыя посѣщенія Виньи круга романтиковъ, говоритъ, что начинаю-
щій поэтъ казался ему выше, значительнѣе всѣхъ его товарищей. Тогда
же Виньи познакомился съ Гюго, которому не было еще 20 лѣтъ, и между
двумя поэтами установилась тѣсная дружба. Въ одномъ письмѣ того
времени Гюго писалъ къ Виньи: «Мы не видались три дня, но мнѣ они
кажутся за три года. Мнѣ необходимо увидѣть васъ, чтобы сказать вамъ
голосомъ и взглядомъ, какъ я васъ люблю». Друзья порою проводили
цѣлые дни вмѣстѣ, говоря только о стихахъ. Первые статьи и стихи
Виньи, появившіеся въ журналѣ «Сопзегѵаіеиг», были встрѣчены дру-
жеской критикой съ восторгомъ.
Въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ можно было сомнѣваться, кому суждено
стать главою романтической школы и вмѣстѣ съ тѣмъ высшимъ выра-
зителемъ французской поэзіи XIX вѣка: Гюго или Виньи. Между двумя
друзьями происходило какъ бы литературное состязаніе. Въ 1822 г.
Виньи печатаетъ свой первый сборникъ стиховъ «Роёзіез»; Гюго—свои
«Обез». Въ 1824 г. Виньи издаетъ «Еіоа»; Гюго—«Ыоиѵеііез Одез». Въ
1826 г. появляется «Сіпд-Магз», романъ Виньи, и его «Роётез апіідиез
еі тосіетез», а также «Ви^аг^аі», романъ Гюго, и новое изданіе его
«Обез еі ВаПабез». Критики колебались, кому изъ двухъ поэтовъ отдать
первенство. «Малѣйшее предпочтеніе,—писалъ «Ье Мопііеиг» 29 августа
1822 г.,—было бы несправедливостью; въ то же время, какъ бы для
того, чтобы удвоить и сдѣлать болѣе разнообразнымъ наше наслажде-
ніе, оба поэта, будучи равными, ни въ чемъ не похожи одинъ на другого,
ни въ системѣ своего творчества, ни въ фактурѣ стиха, ни въ колоритѣ
и движеніи стиля». Выраженія «безподобные стихи», «стихи, которымъ
не суждено никогда погибнуть», «выше самаго высокаго», «геніально»—
— 407 —
были обычными для романтическихъ критиковъ того времени, когда
они говорили о поэмахъ Виньи.
Съ конца 20-хъ годовъ преимущество явно остается за Гюго, и вмѣстѣ
съ тѣмъ замѣчается несомнѣнное охлажденіе къ нему Виньи. Въ глу-
бинѣ своей души крайне властолюбивый, Виньи не могъ спокойно вы-
носить, чтобы кто-нибудь былъ впереди него. Современники разсказы-
ваютъ, что уже на чтеніи «Маріонъ Делормъ» (1829 г.) Виньи, въ про-
тивоположность всѣмъ другимъ слушателямъ, былъ очень сдержанъ.
На чтеніе «Эрнани» (въ томъ же году) Виньи пришелъ поздно, держался
въ сторонѣ и, среди энтузіазма товарищей, оставался корректнымъ,
но холоднымъ. Шумный успѣхъ «Эрнани» на сценѣ глубоко затронулъ
Виньи; съ того времени онъ сблизился съ Дюма, открытымъ литератур-
нымъ противникомъ Гюго, и сталъ настойчиво добиваться постановки
своихъ драмъ на сценѣ. Первая драма Виньи «Іа МагесЬаІе сГАпсге»
(1831 г.) имѣла успѣхъ средній и весьма непродолжительный; то же
и его комедія «риіііе роиг Іа реиг» (1833 г.). Настоящій театраль-
ный успѣхъ достался на долю Виньи только при постановкѣ его
драмы «СЬаііегіоп» (1835 г.). Какъ это принялъ самъ Виньи пока-
зываетъ его письмо къ Бризэ: «Гдѣ вы были, мой другъ,—пишетъ
онъ,—гдѣ вы были, когда Барбье, Берліозъ, Антони и всѣ другіе мои
добрые и вѣрные друзья, рыдая, прижимали меня къ груди! гдѣ же
вы были!»
Если къ уже названнымъ произведеніямъ Виньи присоединить пе-
реводъ (въ стихахъ) нѣсколькихъ драмъ Шекспира, романъ «ЗіеІІо»
(1832 г.) и сборникъ разсказовъ «Огапсіеиг еі Зегѵііибе тііііаігез» (1835 г.),
это будетъ все, что создалъ Виньи за первыя 13 лѣтъ своей литератур-
ной дѣятельности, и почти все, что онъ создалъ за всю свою жизнь. Успѣхъ
«Чатертона» былъ послѣднимъ литературнымъ успѣхомъ Виньи. Съ
середины 30-хъ годовъ критика и читатели стали опредѣленно предпо-
читать ему не только Гюго, но и молодого Мюссе. Виньи принималъ это
съ горечью, которую скрывалъ. Въ 1837 году Виньи съ трудомъ нашелъ
издателя для собранія своихъ сочиненій. Нѣсколько разъ Виньи вы-
ставлялъ безуспѣшно свою кандидатуру въ Академію. Въ 1846 г. онъ
былъ, наконецъ, избранъ, но принимавшій его гр. Молэ, не забывъ ста-
рой распри романтиковъ съ классиками, произнесъ язвительную рѣчь,
послѣ которой Виньи долгое время не считалъ возможнымъ посѣщать
засѣданія. Послѣ революціи 48 года, Виньи рѣшился выставить свою
кандидатуру въ Учредительное собраніе, но избранъ не былъ. Удалив-
шись изъ Парижа, Виньи поселился въ своемъ имѣніи, скромномъ замкѣ
Мэнъ-Жиро, уклоняясь отъ литературныхъ круговъ, даже запрещая
ставить на сценѣ свои прежнія пьесы. Въ уединеніи Виньи набрасы-
валъ множество плановъ различныхъ литературныхъ работъ (романовъ,
драмъ, статей), но всѣ онѣ остались неосуществленными. За послѣдніе
годы Виньи написалъ лишь небольшой циклъ стихотвореній, появляв-
шихся изрѣдка въ «Кеѵие без беих Мопсіез» и по смерти поэта собран-
ныхъ подъ заглавіемъ «Без Безііпёез» (1863 г.). Въ то же время до самой
— 408 —
смерти (1863 г.) Виньи велъ дневникъ, сохранившій намъ драгоцѣн-
ныя свѣдѣнія о душевной жизни поэта.
II.
Почти вся дѣятельность Виньи прошла въ рядахъ романтиковъ,
но въ его творчествѣ есть цѣлый рядъ чертъ, которыя прямо противо-
положны «поэтикѣ» романтизма. Романтизмъ искалъ непосредственнаго
выраженія личности поэта; какая-то гордая стыдливость не позволяла
Виньи говорить въ стихахъ лично о себѣ, и онъ избѣгалъ чистой ли-
рики. Для выраженія своихъ переживаній Виньи почти всегда искалъ
какого-нибудь символа или переливалъ ихъ въ форму эпическую или
драматическую. Романтизмъ проповѣдовалъ субъективизмъ поэта; Виньи
старался быть объективнымъ и въ этомъ отношеніи подаетъ руку позд-
нѣйшему «Парнассу», развивавшемуся параллельно реализму. Въ созда-
ніяхъ романтиковъ на первомъ мѣстѣ—полетъ фантазіи, порывъ, сила;
у фантазіи Виньи какъ бы подбиты крылья, она едва смѣетъ, едва мо-
жетъ взлетѣть: поэтъ предпочитаетъ разсудочный анализъ, философ-
ское раздумье. Романтики любили жизнь, хотѣли «утверждать»; паѳосъ
поэзіи Виньи—въ отрицаніи жизни. Виньи гораздо болѣе всѣхъ дру-
гихъ романтиковъ сохранилъ связь съ классическими традиціями. Въ
самомъ стихѣ Виньи нѣтъ романтической свободы: напротивъ, поэтъ
связываетъ себя труднѣйшими техническими правилами, вдохновеніе
подчиняетъ расчету, «повѣряетъ алгеброй гармонію».
Самое значительное въ творчествѣ Виньи, несомнѣнно,—его стихи.
Въ поэмахъ Виньи нѣтъ сентиментальности Ламартина, пышныхъ кра-
сокъ и смѣлыхъ антитезъ Гюго, глубокой искренности Мюссе,—но въ
нихъ всегда есть мысль, продуманное отношеніе поэта къ міру. И какъ
ни прячется Виньи за создаваемыми имъ образами, они все же остаются
только масками самого поэта. Подъ ликами разныхъ героевъ, которыхъ
Виньи охотно заимствуетъ изъ Библіи или изъ драмъ Шекспира, кото-
рыхъ онъ драпируетъ въ одежды разныхъ вѣковъ и странъ, въ концѣ
концовъ, можно узнать чувства и переживанія того мальчика, который
уже въ лицеѣ понялъ, что «происходитъ изъ проклятой расы».
Любимая тема Виньи—великое одиночество, выпадающее на долю
человѣка исключительнаго. Съ наибольшей силой выражено это въ
поэмѣ о «Моисеѣ», который, «стоя прямо предъ Богомъ, говорилъ съ
нимъ лицомъ къ лицу». Моисей жалуется на свою мудрость и на свое
могущество:
Нёіаз! ѵоиз т’аѵех Гаіі за^е рагті Іез за^ез!..
Нёіаз! ]е заіз аиззі іоиз Іез зесгеіз без сіеих...
} ’еп^іоиііз Іез сііёз зоиз Іез заЫез тоиѵапіз;
}е гепѵегзе Іез топіз зоиз Іез аііез без ѵепіз... *) еіс.
*) Увы! Вы меня создали мудрымъ среди мудрыхъ!.. Увы, я знаю также
тайны небесъ... Я погружаю страны въ сыпучіе пески, я низвергаю горы на
крыльяхъ вѣтра...
А. Виньи (АІГгѳд де Ѵі^пу).
о
— 409 —
Но великая мудрость и великая мощь дали Моисею не радость, не сча-
стіе, но лишь тоску и ужасъ одиночества:
Зіібі дие ѵоіге зоиИІе а гетріі 1е Ьег^ег,
Ьез Ъоттез зе зопі діі: II поиз езі ёігап^ег...
Ѵоз ап^ез зопі іаіоих еі т’адтігепі: епіге еих.
Еі серепдапі, Зеі^пеиг, ]е пе зиіз раз Ьеигеих;
Ѵоиз т’аѵег іаіі ѵіеііііг риіззапі еі зоіііаіге,
Ьаіззех-тоі т’епдогтіг ди зоттеіі де Іа іегге! *).
Какъ Моисей одинокъ въ своемъ величіи, такъ одинока Элоа въ своемъ
безмѣрномъ состраданіи («Еіоа»), Самсонъ въ своей любви («Затзоп»),
затравленный волкъ въ своемъ страданіи («Ьа тогі ди Ьоир»). Вопло-
щая чувство одиночества въ образахъ библейскихъ героевъ, апокрифиче-
скаго духа и даже звѣря, Виньи, конечно, думалъ о самомъ себѣ, такъ
какъ всю свою жизнь тоже прожилъ одинокимъ, и объ немъ говорили,
что «его интимнымъ другомъ не былъ никто».
Съ другой стороны любилъ Виньи изображать чувства идеальныя,
которыя въ жизни встрѣчать не приходится: безпредѣльную любовь,
крайнее самопожертвованіе, неумолимую ненависть и т. п. Доло-
рида («Воіогіда»), которой измѣнилъ ея мужъ, даетъ ему ядъ, а, когда
онъ приходитъ умереть въ ея комнату, чувствуя, что все же любилъ ее
одну, холодно выслушиваетъ его предсмертныя признанія, но сама
выпиваетъ остатокъ яда. Дочь Іефѳая («Ьа Шіе де }ерЫё»), выполняя
обѣтъ отца, сама подставляетъ грудь подъ его ножъ. Христосъ молится
до кроваваго пота въ Геѳсиманскомъ саду, и Небо отвѣчаетъ молчаніемъ
на его мольбы. Таковы образы, которые привлекали Виньи. Онъ искалъ
непремѣнно чего-нибудь чрезвычайнаго, необыкновеннаго, сверхчело-
вѣческаго: простая дѣйствительность не удовлетворяла его. И, какъ
всѣ романтики, онъ предпочиталъ выбирать рамою для своихъ картинъ
отдаленныя страны и вѣка, древность библейскую, греческую, римскую,
Испанію, область Пиринеевъ, Россію («Ѵ/апда»). Къ современной жизни
относятся всего двѣ-три изъ поэмъ Виньи.
Но, изображая титаническія страсти, Виньи часто впадаетъ
въ условность и мелодраму. Онъ вкладываетъ въ уста своихъ героевъ
громкія слова, заставляетъ ихъ совершать поступки исключительныя,
но далеко не всегда умѣетъ психологически обосновать ихъ рѣчи и дѣй-
ствія. Выдержанный образъ Моисея стоитъ одиноко въ творчествѣ Виньи,
да и то его Моисей кажется иногда слишкомъ искуснымъ ораторомъ.
Совсѣмъ не по силамъ Виньи оказался образъ Люцифера (въ поэмѣ
«Еіоа»). Намъ, русскимъ, этотъ образъ особенно интересенъ, такъ какъ
послужилъ прототипомъ для «Демона» Лермонтова, заимствовавшаго
у Виньи и рядъ стиховъ, напр., знаменитое признаніе Люцифера:
*) Какъ только Вы наполнили Вашимъ дуновеньемъ пастуха, люди ска-
зали: онъ намъ чужой... Ваши ангелы завидуютъ и любуются мной, и тѣмъ не
менѣе, Господи, я не знаю счастья; Вы дали мнѣ состариться могущественнымъ
и одинокимъ, дозвольте мнѣ уснуть сномъ земли!
Исторія западной литературы.
26
— 410 —
]е зиіз сеіиі ди’оп аіте еі ди’оп пе соппаіі раз... еіс *).
Но въ Люциферѣ Виньи нѣтъ ни космическаго величія Сатаны Миль
тона, ни безмѣрной гордости Духа Зла Байрона, ни очарованія пад-
шаго серафима Лермонтова: Люциферъ Виньи, въ концѣ концовъ, за-
урядный обольститель, и послѣдняя сцена поэмы, гдѣ Люциферъ увле-
каетъ полюбившую его Элоа въ адъ, производитъ впечатлѣніе жалкое:
— ] ’аі сги І'аѵоіг заиѵё.—Моп, с’езі тоі циі і’епігаіпе...
— Ти рагаіззаіз зі ЪопІ ОЪ! ди’ аі-]е іаіі?—Сіп сгіте.
— Зегаз-іи ріиз Ьеигеих? ди тоіпз, ез-іи сопіепі?
— Ріиз Ігізіе дие іатаіз.—фиі допс ез-іи?—Заіап **).
Альфредъ де-Виньи. Съ портрета, находящагося
въ Мизёе Согпѵаіеі.
Условны рѣчи свя-
щенника и Желѣзной
маски (въ поэмѣ «Ба
Ргізоп»), не объяснено
психологически само-
пожертвованіе дочери
Іефѳая, безцвѣтенъ
идиллическій діалогъ
Баѳила и Меланка
(«Ба Вгуасіе»), рито-
рика есть во всѣхъ
пышныхъ восклица-
ніяхъ героевъ Виньи,
даже въ горькихъ
раздуміяхъ Самсона
(въ одной изъ луч-
шихъ поэмъ «Ба со-
Іёге сіе Зашрзоп»),
хотя поэтъ и выска-
залъ въ нихъ то, что
пережилъ самъ (съ
Маріей Дорваль). На-
конецъ, часто Виньи
довольствовался про-
стымъ пересказомъ въ
стихахъ опредѣлен-
наго преданія, не
пытаясь углубить его
психологическое со-
держаніе.
Къ этимъ недостаткамъ присоединяется явная несамостоятельность
*) Я тотъ, кого не любятъ и не признаютъ...
**) Я думала, что спасла тебя.—Нѣтъ, я тебя увлекаю...
— Ты казался такимъ добрымъ! О, что я совершила?—Преступленье.
— Будешь ли ты счастливѣе? По крайней мѣрѣ, доволенъ ли ты?
— Я печальнѣе, чѣмъ когда либо.—Кто же ты? Я Сатана.
— 411
большинства замысловъ Виньи. Въ его поэмахъ постоянно чувствуется
вліяніе другихъ поэтовъ. Въ самыхъ раннихъ стихахъ онъ подражалъ
А. Шенье и отчасти Мильвуа; потомъ наступилъ" періодъ почти полнаго
подчиненія Байрону, у котораго онъ заимствовалъ, и неудачно, образъ
Люцифера. Отголоски Байрона несомнѣнны и въ«Долоридѣ», и въ поэмѣ
о потопѣ («Бе Оё1и§е»), и во многихъ другихъ. Шатобріаномъ подска-
зана «Дочь Іефѳая», «Ба гпаізоп би Ьег^ег» и прославленное описаніе
колибри въ «Элоа». Краски Библіи использованы въ цѣломъ рядѣ поэмъ
Виньи. Критики давно отмѣтили еще вліянія на Виньи и Мильтона,
и Т. Мура, и поэмъ Оссіана, и Шекспира, и даже современныхъ фран-
цузскихъ поэтовъ—Сумэ, Жиро, Дешана. Всѣ эти заимствованія Виньи
не умѣлъ претворять такъ, чтобы они стали естественной частью его
творчества; напротивъ, почти въ каждой поэмѣ чувствуется различіе
тѣхъ источниковъ, изъ которыхъ заимствовано то или другое мѣсто.
Стихъ Виньи не скрашиваетъ недостатковъ его поэзіи. Пользуясь
почти исключительно александрійскимъ стихомъ, съ правильной цезу-
рой (исключенія—преимущественно въ переводахъ изъ Шекспира),
Виньи не обладалъ даромъ стиха музыкальнаго. Очень немногіе отрывки
въ его поэмахъ истинно пѣвучи (таковы, напр., вступленія въ поэмахъ
«Ба Меіде» и «Бе Сог»). Большею частью стихъ Виньи однообразенъ по
своей фактурѣ, безцвѣтно правиленъ, жёстокъ. Поэтъ крайне затруд-
нялъ себя еще тѣмъ, что настойчиво искалъ риѳмъ исключительно полно-
звучныхъ. Почти во всѣхъ стихахъ Виньи использована въ риѳмахъ
сопзоппе сГ арриі, т.-е. согласная, предшествующая ударяемой гласной.
Число такихъ риѳмъ даже во французскомъ языкѣ,—вообще очень
богатомъ риѳмами,—весьма ограничено, и поэтъ долженъ былъ сильно
затрудняться въ выборѣ словъ. Большому техническому мастерству
Виньи надо приписать то, что его стихи, несмотря на это, текутъ до-
вольно свободно, и его созвучія не производятъ впечатлѣнія искусствен-
ности.
Въ прозѣ Виньи мы опять встрѣчаемъ излюбленныя идеи поэта.
Романъ «Зіеііо» стремится доказать, что «паріями общества являются
поэты, люди съ душой и сердцемъ, люди высшіе и достойные». Такимъ
образомъ этотъ романъ—только парафраза поэмы о Моисеѣ. Поэтъ
изображенъ согласно съ романтическимъ идеаломъ. «Когда любовь
наполняетъ меня своей пламенной мощью,—говоритъ Стелло,—мнѣ
кажется я понимаю сразу Вѣчность, Пространство, Твореніе, Творца
и Рокъ; тогда-то Иллюзія, этотъ златокрылый фениксъ, садится на мои
губы, и я пою». Но общество, это «безымянное множество», враждебно
всему исключительному. Отсюда—трагическое столкновеніе съ обще-
ствомъ Стелло, подъ которымъ Виньи разумѣлъ, конечно, самого себя..
Въ драмѣ «Чатертонъ» Виньи тоже хотѣлъ выразить свой взглядъ на
идеальное призваніе художника. Чатертонъ, молодой поэтъ, 18 лѣтъ,
чувствуетъ, что душа его стара, какъ если бы онъ прожилъ тысячу лѣтъ.
Природа для него «мертва». Ему кажется, что всѣ «его предаютъ». Вы-
водъ тотъ, что поэтъ не созданъ для того, чтобы жить среди людей. Въ
26*
— 412 —
романѣ «Сііщ-Магз» мы видимъ примѣръ всѣхъ идеальныхъ чувствъ,
и опять великаго человѣка, на этотъ разъ Мильтона, не понятаго его
современниками. Лучшее въ прозѣ Виньи—его разсказы въ книгѣ «5ег-
ѵііибе еі ^гапбеиг тііііаігез», гдѣ онъ использовалъ свое знаніе воен-
наго быта и далъ нѣсколько трогательныхъ образовъ простыхъ людей.
Въ прозаическихъ произведеніяхъ Виньи рѣзче, чѣмъ въ его по-
эмахъ, сказывается еще одинъ недостатокъ его творчества: полное пре-
небреженіе къ исторической точности. Заимствуя большинство сюже-
Развалины замка Сіпд-Магз.
товъ своихъ драмъ и повѣстей изъ жизни прошлаго, Виньи рѣшительно
не считалъ себя обязаннымъ считаться съ исторической правдой. «На
что нужно искусство,—говорилъ онъ,—если оно только удвоеніе и по-
вѣрка дѣйствительности!» Но изъ этого вѣрнаго правила Виньи дѣлалъ
выводы самые крайніе и неожиданные. Въ «Сенъ-Марсѣ», чуть не въ
каждой главѣ, встрѣчаются самые чудовищные анахронизмы *). Чатер-
тонъ драмы Виньи не имѣетъ ничего общаго съ историческимъ Чатер-
тономъ. «Это было для меня только имя», признается самъ поэтъ. Такую
свободу обращенія съ историческими фактами Виньи простиралъ такъ
далеко, что въ своихъ переводахъ драмъ Шекспира многое въ нихъ измѣ-
нялъ и поправлялъ по своему. «Я старался передать духъ, а не букву»,
писалъ онъ по этому поводу. «У музы есть,—говоритъ онъ въ другомъ
мѣстѣ,—своя истина, болѣе прекрасная, чѣмъ правда». Все это (что
въ значительной мѣрѣ лишаетъ произведенія Виньи ихъ художествен-
наго значенія для современнаго читателя) объясняется, конечно, тѣмъ,
*) Сюжетомъ романа служитъ историческое происшествіе при Людовикѣ XIII
и кардиналѣ Ришелье, подавляющемъ заговоръ противъ него Сенъ-Марса.
Факсимиле письма Альфреда де>Вмньи нъ А. Барбье.
«ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ».
Изд. ».ца «МІРЪ».
— 413 —
что для Виньи его герои были не живыми людьми, жившими въ такую-
то эпоху, при такихъ-то обстоятельствахъ, но символами какой-нибудь
отвлеченной идеи, которую поэтъ стремился выразить. «Въ искусствѣ
идея—все (1’ібее езі іоиі)», опредѣленно утверждаетъ поэтъ.
III.
Послѣднее утвержденіе Виньи даетъ ключъ къ пониманію всего его
творчества. Если искать въ его поэмахъ, драмахъ, повѣстяхъ обобщаю-
щихъ типовъ и живыхъ людей, глубокаго психологическаго анализа
страстей, яркаго изображенія событій и картинъ, приходится слиш-
комъ часто быть обманутымъ. Виньи охотно довольствуется условной
психологіей, управляетъ своими героями, какъ маріонетками, заста-
вляя ихъ дѣйствовать исключительно по прихоти автора, и, рисуя
картины, щедро заимствуетъ
краски у другихъ поэтовъ.
Точно такъ же приходится
разочароваться, если искать
у Виньи изящества стиля,
оригинальности образовъ, му-
зыкальности стиха. Правиль-
ный, но сухой, хотя и всег-
да нѣсколько приподнятый,
языкъ Виньи и его тоже пра-
вильный, но монотонный,
почти вездѣ александрійскій,
стихъ, съ обычными метафо-
рами и реторическими укра-
шеніями, которыя поэтъ упо-
треблялъ словно только въ
угоду обычаю,—едва-едва воз-
вышаются надъ уровнемъ по-
средственности. Но сила и
значеніе Виньи не въ этомъ.
Для него въ искусствѣ идея
А. де-Виньи. Съ рисунка I. Сі^оих.
была «все», и Виньи силенъ именно какъ поэтъ идей, какъ выразитель
глубоко продуманнаго, цѣльнаго міросозерцанія.
Если оставить въ сторонѣ небольшое количество раннихъ стихотво-
реній Виньи, то всѣ его поэмы, его драмы, его романы, и его интимный
дневникъ раскрываютъ предъ нами одинъ и тотъ же взглядъ на міръ и
на судьбу людей. Это міросозерцаніе Виньи вѣрно опредѣляется сло-
вами «стоическій пессимизмъ». Въ жизни Виньи видѣлъ только одно
длительное страданіе и призывалъ противопоставить ему—гордое спо-
койствіе мудреца. При этомъ пессимизмъ Виньи былъ не только теоре-
тическимъ воззрѣніемъ, но проникалъ всю жизнь поэта. Опредѣляясь
съ годами все болѣе и болѣе, этотъ пессимизмъ нашелъ свое высшее
— 414 —
выраженіе въ послѣднихъ стихахъ Виньи, въ его «Оезііпёез». Въ годы,
когда писалась эта книга, Виньи постепенно отказался отъ всякой обще-
ственной жизни, обрекъ себя на добровольное заточеніе въ уединенномъ
замкѣ, а потомъ отказался и отъ литературной дѣятельности. «Зачѣмъ
и увы!—писалъ поэтъ въ своемъ дневникѣ,—эти два слова всегда бу-
дутъ выражать нашу судьбу». Его собственная судьба дѣйствительно
опредѣлилась безотвѣтнымъ вопросомъ «зачѣмъ» и горестнымъ воскли-
цаніемъ «увы!»
Моисей, умоляющій о смерти, Самсонъ, который чувствуетъ, что
его мощное тѣло не въ силахъ нести тяготы его души, Стелло и Чатер-
тонъ, погибающіе потому, что были слишкомъ возвышенными, Миль-
тонъ, осмѣянный современниками,—таковы образы, въ которыхъ пред-
ставлялась Виньи судьба человѣка на землЬ. Картина потопа («Ье
Оёіи^е») привлекала поэта еще въ юности, какъ образъ избавленія чело-
вѣчества отъ страданій. Картина Парижа («Рагіз») заставляетъ его ска-
зать: «Въ хаосѣ судьбы достовѣрны лишь двѣ точки: страданіе и смерть».—
«Такъ мы проходимъ, оставляя только тѣни на этой неблагодарной землѣ,
по которой прошло столько уже умершихъ»,—пишетъ Виньи въ одной
изъ своихъ послѣднихъ поэмъ («Да Маізоп би Ьег^ег»). «Человѣкъ всегда
останется не имѣющимъ надежды пловцомъ», говоритъ онъ въ другомъ.
И послѣдняя книга Виньи открывается горькими строфами:
Оериіз 1е ргетіег ]оиг де Іа сгёаііоп,
І_ез ріедз Іоигдз еі риіззапіз де сЬацие Везііпёе
Резаіі зиг сЪадие іёіе еі зиг іоиіе асііоп.
СИадие Ігопі зе соигЬаіі еі іга^аіі за іоигпёе,
Сотте 1е Гопі сГип Ьоеиі сгеизе ип зіііоп ргоіопд
Запз дёраззег Іа ріегге ой за Іі^пе езі; Ъогпёе.
Въ «дневникѣ» Виньи мы находимъ какъ бы философское оправда-
ніе этихъ образовъ и признаній. «Твореніе,—пишетъ Виньи,—это не-
удавшееся и лишь наполовину завершенное дѣло». Далѣе мы читаемъ:
«Жизнь это—скорбная случайность между двумя безконечностями».
«Голосъ жизни—вѣчный стонъ». «Безъ примѣси бываетъ лишь зло...
Добро всегда смѣшано со зломъ. Высшее благо даетъ зло; высшее зло
не даетъ блага». «Истина относительно жизни есть отчаянье. Самая
религія Христа есть религія отчаянья, потому что Онъ отчаивается
въ жизни и надѣется только на вѣчность». «Надежда—величайшее изъ
безумій». Судьбу людей Виньи сравниваетъ съ судьбой заключенныхъ
въ темницѣ, которыхъ поочередно выводятъ оттуда на смерть. «Стра-
даніе въ темницѣ, смерть потомъ»,—вотъ вся жизнь. Неудивительно,
что послѣ такихъ разсужденій Виньи записываетъ въ своемъ дневникѣ:
«Зачѣмъ нуженъ еще адъ? не достаточно ли того, что у насъ есть жизнь?»
Виньи не видитъ утѣшенія и въ томъ, что на такую участь обре-
чены всѣ люди безъ исключенія. Для него нѣтъ надежды на общеніе
съ себѣ подобными. Въ своихъ романахъ и драмахъ онъ показалъ, какъ
безконечно одиноки всѣ тѣ, кто поднимается надъ общимъ уровнемъ.
~ 415 —
Въ своихъ поэмахъ о Моисеѣ, о Элоа, о Самсонѣ онъ показалъ, какъ
безконечно одиноки въ этой жизни всѣ возвышенные порывы. «Какъ
грустно,—замѣчаетъ Виньи въ дневникѣ,—говорить къ тѣмъ, которые
не умѣютъ слышать, писать для тѣхъ, которые не умѣютъ читать».
Къ тому же, «грубое письмо такъ же мало выражаетъ слово, какъ слово
мало выражаетъ мысль». «Неужели моя мысль,—записываетъ Виньи
въ другой разъ,—не достаточно прекрасна сама по себѣ, чтобы обойтись
безъ помощи словъ и гармоніи звуковъ!» Естественно, что такой без-
надежный взглядъ на возможность истиннаго общенія между людьми,
такая увѣренность, что всякая «мысль изреченная есть ложь»,—исто-
щали самые источники поэтическаго творчества Виньи. «Зачѣмъ» пи-
сать, если нельзя выразить того, что хочешь, и если все равно ты не
будешь понятъ! Отсюда одинъ шагъ до восклицанія: «Воздержись:
только молчаніе истинно величественно», й «Молчаніе есть истинная
поэзія для меня!»
Какъ же долженъ истинный мудрецъ относиться къ этой жизни?
«Плакать—это значитъ слишкомъ уважать эту жизнь», пишетъ Виньи
въ дневникѣ. Въ послѣднемъ взглядѣ убиваемаго волка («Ьа Могі би
Ьоир») поэтъ читаетъ такія слова: «Стенать, плакать, умолять—одина-
ково постыдно... страдай и умирай безъ словъ». Высшая мудрость—
«мирное отчаянье, безъ гнѣвныхъ судорогъ, безъ упрековъ небу». Но
въ то же время, «всѣ, боровшіеся противъ несправедливаго неба, за-
служили удивленіе и тайную любовь среди людей». Въ «Стелло» раз-
сказывается, что одинъ юноша-самоубійца, на вопросъ Господа Бога,
зачѣмъ онъ лишилъ себя жизни, отвѣтилъ: «Чтобы опечалить и нака-
зать Тебя. Ибо зачѣмъ Ты сотворилъ меня несчастнымъ!» Своего за-
конченнаго выраженія это богоборчество Виньи достигаетъ въ за-
ключительныхъ стихахъ его поэмы «Ье Мопі без Оііѵіегз», гдѣ авторъ,
описавъ послѣднюю молитву Христа въ Геѳсиманскомъ саду, говоритъ
отъ себя:
О, если правда то, что въ ночь предъ страшной тайной
Сынъ человѣческій тѣ произнесъ слова,
И что, презрѣвъ нашъ міръ, какъ выкидышъ случайный,
Слѣпа, глуха, нѣма надъ нами синева;
Путь справедливости: презрительнымъ сознаньемъ
Принять отсутствіе и отвѣчать молчаньемъ
На вѣчное молчанье Божества! *).
Таково, въ самомъ общемъ очеркѣ, міросозерцаніе Виньи. Выра-
женное въ формѣ отвлеченныхъ сужденій въ его «дневникѣ», оно про-
*) 8’іі езі ѵгаі чи’аи }агсііп засгё сіез Ёсгііигез,
Ье Еііз сіе ГНогшпе аіі діі се ци’оп ѵоіі гаррогіё;
Миеі, аѵеи&іе еі зоигсі аи сгі сіез сгёаіигез,
5і 1е Сіеі поиз Іаізза сотте ип топсіе аѵогіё,
Ее ]изіе оррозега 1е дёсіаіп а ГаЬзепсе,
Еі пе гёропсіга цие раг ип Ггоісі зііепсе
Аи зііепсе ёіегпеі сіе Іа Оіѵіпііё.
— 416 —
никаеть всю его поэзію, придавая ей цѣльность и глубину. Надо было бы
повторить всѣ поэмы Виньи и большую часть страницъ его прозы, чтобы
привести параллели ко всѣмъ безнадежнымъ выводамъ его дневника.
«Истинный Богъ, Богъ сильный, есть Богъ идей», говорить Виньи въ своей
поэмѣ «Ба Воиіеіііе а Іа тег». «Пришло твое царство, чистый разумъ,
царь міра!», восклицаетъ онъ въ своей самой послѣдней поэмѣ («Ь’Езргіі
риг»). Виньи былъ какъ бы жрецомъ этого «чистаго разума». Но складъ
души Виньи былъ таковъ, что постоянный анализъ привелъ его въ об-
ласти философскаго мышленія къ безнадежному пессимизму, непріемле-
мому для человѣчества, жаждущаго прежде всего—жить, а въ области
поэзіи—къ стремленію все обращать въ символы, вездѣ воплощать
отвлеченныя идеи, чуждаться непосредственныхъ впечатлѣній, которыя
одни истинно питаютъ искусство. Дальнѣйшее развитіе міросозерцанія
Виньи изсушило самый родникъ его поэзіи. Вотъ почему, несмотря
на богатство мыслей, заключенныхъ въ стихахъ и драмахъ Виньи, не-
смотря на стройную цѣльность его творчества, онъ никогда не могъ
вполнѣ овладѣть душами своихъ читателей и долженъ былъ, во фран-
цузскомъ романтизмѣ, уступить первое мѣсто истинному поэту, ко-
торому ничто человѣческое не было чуждо,—Гюго.
Памятникъ Альфреду де-Виньи въ Лошѣ.
— 417 —
Б И Б Л I О Г Р А <І> I Я.
Собраніе сочиненій Виньи въ новомъ изданіи А. Беіа&гаѵе занимаетъ 8 томовъ,
въ которые, однако, включено не все, написанное поэтомъ. Дневникъ В. («]оигпа1»)
впервые былъ опубликованъ въ 1867 году Ь. Р.аіізЬоппе. Лучшая критическая
біографія В.—Е. Ьаиѵгіёгс. А. сіе Ѵі^пу. Рагіз. 1909. Далѣе о В. кромѣ общихъ соч.
8аіп(е-Веиѵе, Е. Мопіе&иі, Тіь Саиііег и др., см.: М, Раіёоіо^ие. А. сіеѴ. Р. 1891;
О0ГІ80П. А. ае V. Р. 1892; Ь. 8ёсЬ6, А. бе V. Р. 1902; М. Мавзоп. А. 8еѴ. Р. 1908.
На русскомъ яз. первый переводъ «Сенъ-Марса» появился въ 1835 г.; позднѣе были
другіе переводы. Переведенъ также «Стелло» и «Чатертонъ» (перев. И. Воейкова).
Стихи В. переводили В. Курочкинъ («Смерть волка»), В. Буренинъ,
В. Лихачевъ, Д. Цертелевъ, В. Брюсовъ («Французскіе лирики») и др.
Домъ, въ^которомъ жилъ В. Гюго.
ГЛАВА XIX.
ВИКТОРЪ ГЮГО.
(1802—1885)
ЛИРИКА И РОМАНЫ.
П. О. Морозова.
«Первый геній тамъ будетъ романтикъ и увлечетъ французскія
головы Богъ вѣдаетъ куда», писалъ Пушкинъ кн. Вяземскому въ маѣ
1825 года.
Вѣрнымъ чутьемъ угадывая ближайшее будущее французской
литературы, за которою всегда слѣдилъ съ живымъ интересомъ, нашъ
поэтъ въ ту пору, когда были написаны эти строки, имѣлъ въ ру-
кахъ только первое собраніе Одъ Виктора Гюго, вышедшее въ іюлѣ
1822 года и, на взглядъ простого читателя, вовсе не обѣщавшее той
исключительной славы, которая такъ быстро была завоевана ихъ моло-
дымъ авторомъ въ слѣдующемъ десятилѣтіи. Въ самомъ дѣлѣ, если
припомнить, что въ 1819 году были изданы стихотворенія Андрэ Шенье,
въ 1820—«Размышленія» Ламартина, въ 1822—стихотворенія Альфреда
— 419 —
де-Виньи, и сравнить съ этими первоклассными произведеніями тогдаш-
ней французской поэзіи Оды Гюго, то онѣ покажутся не болѣе, чѣмъ
изящными школьными упражненіями даровитаго и воспріимчиваго
ученика, хорошо усвоившаго условный риторическій паѳосъ «класси-
ческихъ» образцовъ. Но уже и въ этомъ первомъ собраніи стихотвореній
Гюго внимательная критика не могла не отмѣтить нѣсколькихъ пьесъ,
выгодно отличавшихся искренностью чувства или оригинальностью
поэтической формы,—пьесъ, въ которыхъ, такъ или иначе, нашла себѣ
выраженіе собственная индивидуальность молодого поэта.
Этотъ молодой поэтъ въ пору появленія въ свѣтъ перваго сборника
своихъ стихотвореній, впрочемъ, далеко уже не былъ «начинающимъ».
Викторъ-Мари Гюго родился въ Безансонѣ 26 февраля 1802 года:
Вѣкъ былъ всего двухъ лѣтъ. Смѣнялась Римомъ Спарта.
Уже Наполеонъ сквозилъ изъ Бонапарта...
Его отецъ, полковникъ, былъ одинъ изъ первыхъ, добровольно
поступившихъ въ военную службу во время республики и принималъ
участіе въ. подавленіи Вандейскаго возстанія. Мать, Софи Требюше,
происходила изъ на-
божной буржуазной
семьи въ Нантѣ.
Поэтъ называетъ ее
«вандейкою», указы-
вая этимъ на ея
роялистскія симпа-
тіи, шедшія въ раз-
рѣзъ съ республикан-
скими убѣжденіями
«стараго солдата» —
его отца. Жизнь
мальчика, родивша-
гося крайне хилымъ и
болѣзненнымъ, была
спасена только горя-
чей любовью и не-
усыпной заботливо-
стью матери. При по-
стоянно измѣнявшей-
ся походной службѣ
отца, Викторъ уже
съ пяти лѣтъ то и
дѣло переѣзжалъ изъ
Безансона на Эльбу,
оттуда—въ Парижъ,
изъ Парижа—въ Римъ и, наконецъ, въ Неаполь, въ окрестностяхъ
котораго его отецъ преслѣдовалъ шайки Фра-Дьяволо. Когда отецъ,
Отецъ В. Гюго.
— 420 —
въ 1809 году, сдѣланъ былъ генераломъ и графомъ, мальчикъ возвра-
тился въ Парижъ съ матерью и двумя братьями; но года черезъ пол-
тора генералъ Гюго былъ назначенъ майордомомъ мадридскаго дворца
и вызвалъ жену и дѣтей въ столицу Испаніи, гдѣ Викторъ былъ по-
мѣщенъ въ дворянскую семинарію. Такимъ образомъ, первыя впечат-
лѣнія были даны ребенку роскошными картинами южной природы и
своеобразною жизнью итальянскихъ и испанскихъ городовъ. Испанія
явилась первой рамкой для пробуждавшейся умственной жизни буду-
щаго поэта, и не удивительно, что она оставила въ его воображеніи
и памяти прочные слѣды, которыхъ такъ много можно найти въ его
позднѣйшихъ произведеніяхъ. Поль де-Сенъ-Викторъ, со свойственнымъ
ему риторическимъ паѳосомъ, говорилъ: «Гюго остается среди насъ
испанскимъ грандомъ поэзіи. Испанія, съ ея непомѣрно широкими
горизонтами, является для него поэтическимъ отечествомъ. Складки
плаща героевъ «романсеро» наложили свой отпечатокъ на его стиль,
и всякій разъ, когда онъ въ своихъ произведеніяхъ возвращается въ
Испанію, онъ представляется намъ королемъ, вернувшимся въ свое
царство, властителемъ, снова попавшимъ на свою родовую землю!»
Донъ Эмиліо Кастеляръ не разъ повторялъ, что Гюго, плодовитость
котораго почти равняется плодовитости Лопе де-Вега,—испанскій поэтъ,
а одинъ испанскій ученый даже доказывалъ, вопреки очевидности, что
Гюго родился въ Мадридѣ!
Всѣ эти впечатлѣнія горячаго южнаго солнца, роскошной природы
и старой Испаніи съ ея своеобразнымъ бытомъ и историческими воспо-
минаніями, безъ сомнѣнія, нашли въ душѣ ребенка и юноши благодар-
ную почву. Въ концѣ 1812 года Гюго возвратился въ Парижъ. Здѣсь
онъ сначала со всею жадностью любознательнаго мальчика набросился
на чтеніе, поглощая безъ разбора многочисленные томы отцовской библіо-
теки, а затѣмъ, поступивъ въ учебное заведеніе, рѣшилъ посвятить
себя исключительно поэзіи. Всего 14-ти лѣтъ онъ уже переводитъ сти-
хами Виргилія и заноситъ въ свою записную книжку: «Хочу быть
Шатобріаномъ или ничѣмъ», а годъ спустя получаетъ отъ Академіи
награду за стихотвореніе на конкурсную тему: о пользѣ наукъ. Въ
1819 г. ему достаются еще двѣ преміи за оды отъ тулузской академіи без
Іеих Логаих. Всѣ эти раннія произведенія Гюго, точно такъ же, какъ и на-
писанная имъ еще раньше трагедія «Иртаменъ», были не больше, какъ
«^сочиненіями» въ томъ условномъ стилѣ, который тогда господствовалъ
во французской литературѣ. Все искусство стихотворца заключалось
въ умѣньѣ владѣть стихомъ и традиціонными риторическими оборотами,
уже давно обратившимися въ общія мѣста. Недаромъ Шатобріанъ гово-
рилъ, что «въ наше время всѣ стихи уже написаны, и больше писать
нечего». За весьма немногими исключеніями, французская поэзія второго
десятилѣтія прошлаго вѣка была совершенно безцвѣтна. Все больше и
больше чувствовалась необходимость новыхъ вдохновеній и новыхъ
поэтическихъ формъ. Первое собраніе Одъ Гюго, какъ уже сказано
выше, заключаетъ въ себѣ нѣсколько опытовъ въ новомъ родѣ, отличаю-
— 421 —
щихся и особой музыкальностью стиха. Что касается содержанія
этихъ одъ, то всѣ онѣ проникнуты самымъ правовѣрнымъ роялизмомъ.
Недаромъ партія роялистовъ приняла молодого поэта съ распростер-
тыми объятіями, и самъ Шатобріанъ назвалъ его Гепіапі: зиЫітпе. Въ
1824 году, выпуская въ свѣтъ второе изданіе своихъ Одъ и Бал-
ладъ, Гюго присоединилъ къ нимъ предисловіе, въ которомъ, между
прочимъ, писалъ: «Исторія только тогда поэтична, когда на нее смотрятъ
съ высоты монархической идеи и религіознаго вѣрованія. Философія
XVIII вѣка столь же враждебна поэзіи, какъ и религіи... Литература
и общество, образовавшіяся изъ революціи, столь же отвратительны
и безсильны, какъ и она сама; они умерли и не оживутъ болѣе. Теперь
мы знаемъ только одну свободу—освященную религіей, только одну
фантазію—облагороженную вѣрованіемъ». Ненависть къ революціи и
восторженное преклоненіе поэта передъ возстановленнымъ въ своихъ
правахъ царствующимъ домомъ не знаютъ предѣловъ. Въ одной изъ
одъ—«Моисей на водахъ Нила»—Гюго даже сопоставляетъ ребенка-про-
рока, положеннаго въ корзину и найденнаго въ рѣкѣ дѣвою, со Спаси-
сителемъ міра, Дѣвою положеннымъ въ ясли и—«чудеснымъ потомкомъ
Бурбоновъ, рожденнымъ отъ героини», герцогомъ Бордоскимъ. Смерть
Наполеона вызываетъ со стороны поэта только рядъ громкихъ фразъ
противъ «узурпатора, похищенный пурпуръ котораго обагренъ королев-
скою кровью»: «Онъ жилъ въ ночи преступленія, не вѣдая Бога, Кото-
рый его послалъ. Онъ умеръ—и міръ вздохнулъ свободнѣе». Походъ
1823 года для возстановленія абсолютизма въ Испаніи внушаетъ поэту
новый восторгъ. «О, какъ прекрасна королевская власть, почтенная,
сребровласая дочь столѣтій! Какъ мѣдный колоссъ ставитъ она своими
вѣковѣчными руками свѣтящійся маякъ среди тумана народовъ и,
соединяя будущее съ прошедшимъ, становится на оба берега времени,
о которые тщетно разбиваются волны!» и т. д. Не менѣе восторженно
воспѣвалъ Гюго и коронацію Карла X.
Этотъ юношескій энтузіазмъ, вызываемый идеями вѣчной религіи
и не менѣе вѣчной монархіи, длился, однако, недолго. Практика поли-
тической жизни Франціи наносила ударъ за ударомъ этой отвлеченной
теоріи, для которой обращеніе къ среднимъ вѣкамъ являлось протестомъ
свободной фантазіи противъ слишкомъ холодной разсудочности энцикло-
педистовъ и поклонниковъ разума,—но протестомъ во имя свободы
человѣческаго духа отъ всякихъ условностей. Не прошло и шести лѣтъ
со времени второго изданія Одъ, какъ Гюго выступилъ уже не менѣе
восторженнымъ пѣвцомъ Наполеона и сказалъ себѣ: «Онъ станетъ тво-
имъ богомъ, а ты—его жрецомъ!» Революція 1830 года явилась въ этомъ
отношеніи поворотнымъ пунктомъ. Перевезеніе тѣла Наполеона въ
Парижъ вызвало со стороны Гюго вдохновенный гимнъ національному
герою; восхваляя борцовъ іюльской революціи, поэтъ восклицалъ:
«Между славнѣйшими именами ваше—самое славное; подлѣ васъ всякая
другая слава кажется незначительной!» Недавніе политическіе друзья
поэта обвиняли его въ отступничествѣ. Гюго отвѣчалъ имъ много лѣтъ
— 422 —
спустя въ предисловіи къ одному изъ позднѣйшихъ изданій своихъ
Одъ, слѣдующими словами: «Изъ всѣхъ восхожденій, ведущихъ изъ
мрака къ свѣту, самое благодарное и самое трудное—родиться аристо-
кратомъ и роялистомъ и сдѣлаться демократомъ... Въ этой упорной
борьбѣ съ предразсудками, воспринятыми съ молокомъ матери, въ этомъ
медленномъ и тяжкомъ восхожденіи отъ ложнаго къ истинному, на
этомъ тернистомъ пути, на которомъ жизнь отдѣльнаго человѣка и раз-
витіе его личнаго сознанія обращаются, такъ сказать, въ сокращенный
символъ прогресса всего человѣчества, на каждомъ новомъ шагу при-
ходится оплачивать свое нравственное совершенствованіе матеріаль-
ной жертвой, отказываться отъ тѣхъ или иныхъ выгодъ, отбрасывать
тѣ или иныя суетныя вожделѣнія, отвергать блага и почести свѣта,
рисковать своимъ состояніемъ, своимъ домашнимъ очагомъ, своей
жизнью. Такимъ образомъ, въ концѣ этого восхожденія человѣкъ имѣетъ
право съ гордостью оглянуться назадъ». Въ другомъ мѣстѣ поэтъ точнѣе
опредѣлилъ сущность того душевнаго процесса, который привелъ его
къ перемѣнѣ политическихъ вѣрованій: его умственное и нравственное
преображеніе, отдаленныя послѣдствія котораго напугали робкихъ
людей, оставшихся позади, началось въ области словъ и образовъ. Поэтъ
сперва выступилъ противникомъ «классической» традиціи,—этого, въ
своемъ родѣ,«стараго порядка», котораго злоупотребленія и привилегіи
тяжкимъ гнетомъ удручали литературу; онъ «провозгласилъ слова
свободными, равными, совершеннолѣтними». До него «ода ходила съ
кандалами на ногахъ, драма томилась въ казематѣ»; онъ приступомъ
взялъ и разрушилъ «бастилію риѳмъ»... «И я зналъ, что разгнѣванная
рука, освобождающая слово, вмѣстѣ съ тѣмъ освобождаетъ и мысль...
Теперь всѣ слова получили ясность, писатели дали языку свободу...
Свобода входитъ во всѣ поры человѣка; предразсудки, образо-
вавшіеся, подобно коралламъ, изъ мрачнаго накопленія злоупотребле-
ній всѣхъ временъ, распадаются подъ ударами текучихъ словъ, про-
никнутыхъ собственною волею, собственною цѣлью, собственною ду-
шою... Такимъ образомъ движеніе и завершаетъ свое дѣйствіе. Бла-
годаря тебѣ, о святой прогрессъ, революція трепещетъ теперь въ
воздухѣ, въ голосѣ, въ книгѣ, гдѣ читатель чувствуетъ ея жизнь въ
живомъ словѣ...»
Въ этихъ словахъ поэта нельзя не видѣть признанія въ томъ, что
всѣ его политическія и общественныя воззрѣнія обусловливались, пре-
имущественно, многограннымъ поэтическимъ настроеніемъ, принимав-
шимъ самые разнообразные оттѣнки въ зависимости отъ тѣхъ или иныхъ
измѣненій въ окружавшей его политической и общественной жизни.
Для него «злоба дня» имѣла лишь временное, преходящее значеніе,
такъ какъ онъ всегда стремился къ вѣчному, къ той неизмѣнной все-
человѣческой правдѣ, къ которой уносились отъ дѣйствительности
его поэтическія мечты. «Если иногда,—говоритъ онъ,—изъ моей души
вылетаютъ мои мысли, мои пѣсни, обрывки которыхъ разлетаются по
свѣту; если я испытываю желаніе скрыть любовь и печаль гдѣ-нибудь
— 423 —
въ уголкѣ ироническаго и насмѣшливаго романа; если я потрясаю сцену
своей фантазіей... если моя голова—горнило, въ которомъ воспламе-
няется мой умъ,—выбрасываетъ мѣдный стихъ, кипящій и дымящійся,
въ глубь стихотворнаго размѣра, той таинственной формы, откуда вы-
ходитъ строфа, развертывающая свои крылья въ небесахъ,—это зна-
читъ, что и любовь, и мечта, и слава, и жизнь, волна, бѣгущая и постоянно
смѣняющаяся другою волною, всякое дыханіе, каждый лучъ, благо-
пріятный или роковой, заставляетъ сіять и трепетать мою хрустальную
душу,—мою тысячеголосную душу, которую чтимый мною Богъ по-
ставилъ въ центрѣ всего, какъ звонкое эхо».
При такомъ взглядѣ на сущность поэтическаго творчества, въ ко-
торомъ полная свобода въ выборѣ формъ и словъ приводитъ къ такой
же свободѣ и въ выборѣ содержанія, поэтъ, какъ эхо, откликается
«на всякій звукъ», не требуя для себя отзыва. Въ этомъ и заключалось
романтическое «сгесіо», провозглашенное Викторомъ Гюго, какъ основ-
ной догматъ новой литературной школы, во главѣ которой онъ къ
концу 20-хъ годовъ занялъ уже вполнѣ опредѣленное мѣсто, какъ «диса,
зі^поге е гпаезіто». Разница между нимъ и его ближайшими и первыми
послѣдователями состояла въ томъ, что они такъ и застыли въ своихъ
средневѣковыхъ мечтаніяхъ, между тѣмъ какъ Гюго въ своемъ смѣломъ
и быстромъ поэтическомъ полетѣ далеко ихъ опередилъ и въ теченіе
своей долгой жизни и чуть ли не 70-лѣтней литературной дѣятельности
уходилъ все дальше и дальше, переживая всѣ тѣ идеи, какими волно-
валось современное ему человѣчество, и оставаясь въ то же время «ро-
мантикомъ» по существу и всѣмъ пріемамъ своего поэтическаго творче-
ства. «Никто не былъ сильнѣе его затронутъ тѣми теченіями, которыя,
подобно электрическимъ токамъ, потрясали Францію въ продолженіе ста
лѣтъ», говоритъ Гастонъ Дешанъ. «Этотъ поэтъ, обладавшій удивительною
способностью отзываться на всякое прикосновеніе и воздѣйствіе окружав-
шей его среды, не оставался равнодушнымъ ни къ одной страсти, сви-
дѣтелемъ которой онъ былъ. Въ его душѣ отражались всѣ умственныя
движенія, создававшія вокругъ него водоворотъ людей и обстоятельствъ.
Онъ хорошо зналъ побѣду и пораженіе, войну и миръ, старый порядокъ
и революцію, аристократическую монархію, либеральную буржуазію
и республиканскую демократію. Онъ поддавался вліянію различныхъ
ученій, предразсудковъ, иллюзій и модъ. Бѣлое знамя ультра - монар-
хической партіи, трехцвѣтное знамя бонапартистовъ и либераловъ, от-
части даже красное знамя соціалистической демагогіи, послѣдовательно
наложили свой отпечатокъ на его произведенія...»
Самою характерною отличительною особенностью поэзіи Гюго
является могучій лиризмъ, проникающій все, имъ написанное. Не только
въ произведеніяхъ лирическихъ по своей формѣ, но и въ романѣ, и въ
драмѣ, въ путевыхъ впечатлѣніяхъ, въ философскихъ разсужденіяхъ—
всюду читатель встрѣчается съ поэтическимъ отраженіемъ личной ин-
дивидуальности художника. Эта субъективность, въ высокой степени
присущая Гюго, была, вмѣстѣ съ тѣмъ, и однимъ изъ основныхъ свойствъ
— 424 —
романтической поэзіи, въ противоположность безличному «класси-
цизму», съ его любовью къ «общимъ мѣстамъ» и отвлеченнымъ чувствамъ.
Гюго обладаетъ неистощимымъ богатствомъ ощущеній и рѣдкою изощрен-
ностью внѣшнихъ чувствъ, въ особенности—зрѣнія, которое даетъ ему
рядъ самыхъ разнообразныхъ и непрерывно мѣняющихся впечатлѣній,
возбуждающихъ его напряженную фантазію. Неспособный къ отвле-
ченному мышленію, онъ философствуетъ, давая полный просторъ во-
ображенію. Онъ мыслитъ только образами, и въ каждомъ, самомъ даже
простомъ, явленіи природы видитъ отраженіе какой-нибудь страшной
загадки или возвышенной истины. Всякое ощущеніе у него стремится
стать символомъ, всякій символъ развивается въ миѳъ. Метафоры и
олицетворенія—самый обычный пріемъ Гюго; ихъ во множествѣ можно
встрѣтить на каждой его страницѣ, и огромное ихъ большинство по-
ражаетъ своею неожиданностью и оригинальностью. Старая гора, по-
росшая лиловымъ верескомъ, напоминаетъ ему фигуру епископа;
лужайка представляется «зеленымъ сукномъ», вокругъ котораго со-
брались на конференцію дипломаты-деревья; цвѣта желтый и бѣлый
всегда вызываютъ мысль о благородныхъ металлахъ: осенніе листья
падаютъ съ деревьевъ «луидорами», а низвергающійся съ горы водопадъ
представляется «серебрянымъ галуномъ, нашитымъ на ливрею Швей-
царіи». Звѣзды—золотые гвозди, которыми прибита къ небу черная
занавѣсь ночи. Вершина Монблана—циклопъ, сидящій на горѣ, а бѣ-
лые застывшіе гребни глетчера—его овцы, которыхъ онъ считаетъ,
пропуская мимо себя. Море также кажется поэту стадомъ бѣгущихъ
овецъ, а мысъ—ихъ пастухомъ «въ шляпѣ изъ облаковъ». Во время
грозы небо дрожитъ, какъ кровля, по которой кто-то ходитъ тяжелыми
шагами, и тучи извергаютъ молніи изъ своихъ охрипшихъ легкихъ,
и т. д. Съ этимъ неисчерпаемымъ богатствомъ метафорическихъ пред-
ставленій соединяется небывалая роскошь языка, о которой русскому
читателю, всѣмъ характеромъ нашей рѣчи и литературы пріученному
къ величайшей простотѣ, трудно составить себѣ правильное понятіе.
Недаромъ Гюго ставилъ себѣ въ заслугу, между прочимъ, то, что онъ
«освободилъ французское слово»: пользуясь всѣмъ богатствомъ фран-
цузскаго словаря, онъ соединяетъ слова въ самыя неожиданныя и дерз-
кія по своей оригинальности сочетанія, которыя приводили въ ужасъ
строгихъ классиковъ, бывшихъ свидѣтелями первыхъ шаговъ своенрав-
ной музы молодого поэта. Никто раньше него не посмѣлъ бы, напримѣръ,
сказать: «глотка ночи», «лай бездны», или представить себѣ хаосъ, не
призванный къ жизни,—«рыдающимъ въ безконечности», и т. п. Дѣй-
ствительно, этотъ романтическій геній «увлекалъ французскія головы
Богъ вѣдаетъ куда», ослѣпляя яркимъ огнемъ словъ, изъ которыхъ ка-
ждое кажется у него чуть ли не живымъ существомъ, и поднимая обычно
присущую романской поэзіи напыщенность до такихъ вершинъ паѳоса,
которыя представляются уже недоступными для обыкновеннаго здраваго
смысла. Въ этомъ отношеніи Гюго, несомнѣнно, испыталъ на себѣ влія-
ніе яркой, цвѣтистой рѣчи испанскихъ поэтовъ, въ особенности—Каль-
В. Гюго (Ѵіеіог-Мхгіѳ Ни^о).
— 425 —
дерона, усвоивъ себѣ ту же изысканность образовъ, ту же неожиданность
и оригинальность сравненій, тѣ же странныя галлюцинаціи, благодаря
которымъ всѣ явленія природы являются въ представленіи поэта живыми
и сознательно дѣйствующими существами, и даже тѣнь кажется какой-то
«гидрой», для которой ночи служатъ «блѣдными позвонками»... Однимъ
изъ постоянныхъ поэтическихъ пріемовъ Гюго является контрастъ,
противоположеніе—какъ въ композиціи цѣльныхъ поэмъ, такъ и въ
разработкѣ деталей. Онъ любитъ противопоставлять одну другой двѣ
симметричныя части, противоположныя по колориту или чувству. При
этомъ часто вполнѣ реалистическая сцена заканчивается фантастиче-
скимъ видѣніемъ, а незначительный, банальный фактъ превращается
въ символъ безконечнаго и непостижимаго.
Этимъ внутреннимъ свойствамъ поэзіи Гюго отвѣчаетъ и внѣшняя
форма его произведеній,—неотразимая прелесть стиха, отличающагося
небывалымъ богатствомъ формъ и размѣровъ и особенною, ласкающею
слухъ, музыкальностью. Гюго прежде всего чувствуетъ слово, какъ
звукъ. Отсюда—его любовь къ страннымъ, невѣдомымъ словамъ, изъ
которыхъ можно извлечь тотъ или иной гармоническій эффектъ,—лю-
бовь къ собственнымъ именамъ, которыя, сохраняя лишь минимумъ
внутренняго значенія, производятъ впечатлѣніе своей звучностью.
Вообще, какъ мастеръ стихотворной формы, Гюго положительно не
имѣетъ себѣ равнаго во всей французской поэзіи.
Эти свойства таланта Гюго, съ особенною яркостью выражающіяся
въ лирическихъ его стихотвореніяхъ, развивались и проявлялись, ко-
нечно, въ извѣстной постепенности; но уже и въ первомъ собраніи Одъ
и Балладъ они проступали очень замѣтно. Недаромъ эта книжка
такъ разсердила ревнителей стариннаго «академическаго» стиля поэзіи,
одинъ изъ которыхъ даже печатно (и въ стихахъ) сѣтовалъ на то, что
«въ наше время разные Гюго безнаказанно сочиняютъ стихи!» Хотя ли-
рическій паѳосъ большей части одъ и являлся еще отголоскомъ вни-
мательнаго изученія школьныхъ образцовъ, однако въ нѣкоторыхъ
изъ нихъ уже сквозило искреннее чувство, находившее для своего вы-
раженія оригинальныя формы, а въ балладахъ авторъ далъ образцы но-
выхъ стихотворныхъ ритмовъ, сближающихъ художественный стихъ
съ музыкой. Какъ на примѣръ, можно указать хотя бы на одинъ куплетъ
изъ баллады: «Бе раз сГаггпез би гоі }еап»:
Ьа соЪие,
Еіоі де Іег,
Егарре, Ъие,
Кетрііі Гаіг,
Еі, ргоГогкіе,
Тоигпе еі ^гопсіе,
Сотте ипе опсіе
5иг Іа тег.
Однимъ изъ блестящихъ проявленій творческой фантазіи Гюго
являются «В осточные мотивы» (Без Огіепіаіез), изданные
27
Исторія западной литературы.
— 426 —
въ 1829 г. Для романтиковъ вообще экзотическія страны, и въ частности—
Востокъ, были той обѣтованной землей, въ которой они стремились
искать новыхъ вдохновеній, отказавшись отъ прославленныхъ клас-
сиками Греціи и Рима. Конечно, для большинства поэтовъ это былъ
Востокъ не реальный, въ дѣйствительности никогда ими и не видѣн-
ный; Гюго, задумавшій, по его собственнымъ словамъ, «предпринять
прогулку по Востоку на протяженіи тома стиховъ», только что возвра-
тившись изъ Швейцаріи, создалъ рядъ поэтическихъ видѣній изъ об-
рывковъ случайнаго чтенія, расцвѣченныхъ игрой его фантазіи. «Въ
поэзіи,—говоритъ онъ въ предисловіи къ своему сборнику,—имѣетъ право
гражданства не только всякій предметъ, но и всякаго рода ощущеніе
и представленіе. Поэтъ долженъ быть свободенъ, вѣруетъ ли онъ въ Бога
или въ Сатану, или даже если онъ ни во что не вѣруетъ. Поэзія должна
походить на средневѣковой городъ, въ которомъ толпятся всевозможныя
одежды, и всѣ улицы перепутываются, какъ въ лабиринтѣ...» Внѣшнимъ
толчкомъ къ созданію «Восточныхъ мотивовъ» послужило
начавшееся въ половинѣ 20-хъ годовъ въ Западной Европѣ движеніе
въ пользу освобожденія Греціи. Взоры всей Европы и всей Франціи
были обращены на Турцію и Грецію; имя героя Канари, Наваринскій
бой были у всѣхъ на устахъ. Цѣлый рядъ поэтовъ, имена которыхъ теперь
забыты, вдохновлялся идеями филэллинизма; еще незадолго до появленія
книжки Гюго Казимиръ Делавинь издалъ свои «М е с с е н с к і я пѣсни»,
а героическая смерть Байрона была воспѣта множествомъ стихотворцевъ,
среди которыхъ на первомъ мѣстѣ стоялъ Ламартинъ.
«Восточные мотив ы»—рядъ пестрыхъ картинъ изъ жизни
воображаемаго Востока, въ которыхъ поэтъ даетъ полный просторъ
своей неистощимой фантазіи. Онъ то изображаетъ любовь султана къ
прекрасной, но кровожадной еврейкѣ, то возвеличиваетъ суровый ге-
роизмъ Али-паши, въ которомъ видитъ чуть не второго Наполеона, то
представляетъ нашему воображенію гибель Содома и Гоморры, бой при
Наваринѣ, вызываетъ тѣни Альгамбры, подслушиваетъ летучихъ духовъ
«джиновъ» въ Аравійской пустынѣ, или, наконецъ, слѣдитъ за несущимся
по казацкой степи конемъ Мазепы, сравнивая послѣдняго съ геніемъ,
привязаннымъ къ земному... При оригинальности сюжетовъ, всѣ эти
стихотворенія отличаются новизною формы, яркостью красокъ и чарую-
щей мелодіей ритма. Неудивительно, что они при своемъ появленіи
имѣли громадный успѣхъ: въ нѣсколько недѣль было распродано семь
изданій.«Это было,—говоритъ одинъ историкъ литературы,—новое дѣтище
романтическаго духа, новый симптомъ его универсализма, его стремленія
обнять все существующее — и человѣка, и природу, и исторію...»
Удивительное переплетеніе словъ, самыя причудливыя риѳмы, самыя
странныя видѣнія наполняютъ эти пѣсни, служащія нагляднымъ сви-
дѣтельствомъ того совершенства, до какого можетъ дойти артистическая
игра изобразительными словами.
Въ концѣ 20-хъ годовъ Гюго обратился къ драмѣ и вызвалъ ту ре-
волюцію французской сцены, о которой будетъ сказано въ особой главѣ/
— 427 —
Эта революція французскаго театра, въ которой на долю Гюго выпала
главная роль, совпала съ революціей политической, вызвавшей съ его
стороны восторженный гимнъ свободѣ. Тѣмъ не менѣе, бурныя событія
1830 г. не помѣшали поэту приготовить къ печати новый сборникъ стихо-
твореній, который и вышелъ въ слѣдующемъ году подъ заглавіемъ: «Осен-
ніе листья» (Гез Геиіііез сГАиіотпе). «Землетрясеніе не даетъ еще осно-
ванія къ тому, чтобы искусство остановилось, чтобы замолкла поэзія,
которая обращается къ человѣку, къ человѣческой личности въ цѣломъ,
и юношѣ говоритъ о любви, отцу—о семьѣ, старцу—о минувшемъ. Рево-
люціи, эти славныя смѣны возрастовъ человѣчества, измѣняютъ все,
за исключеніемъ человѣческаго сердца. Всегда будутъ существовать
дѣти, матери, молодыя дѣвушки, старики, словомъ—люди, которые всегда
будутъ любить, радоваться, страдать; къ нимъ-то и обращается поэзія».
Въ этой новой книжкѣ были собраны стихотворенія, можетъ быть, всего
ближе отвѣчавшія интимной воспріимчивости поэта. Здѣсь нѣтъ ни
болѣзненной меланхоліи, ни бурныхъ страстей, ни мучительныхъ тре-
вогъ. Поэтъ съ любовью говоритъ о дѣтяхъ, которыя служатъ какъ бы
центромъ его понятій о семьѣ, съ умиленіемъ вспоминаетъ о своемъ отцѣ
и, наконецъ, даетъ общую характеристику собственной поэзіи въ связи
съ тѣми измѣненіями, какія произошли въ его понятіяхъ и образѣ мыслей
въ пору политическаго переворота:
«Да, я еще молодъ, и хотя на моемъ челѣ, подъ которымъ кроется
столько страстей и будущихъ произведеній, съ каждымъ днемъ появляется
новая морщина, словно борозда, проводимая плугомъ моей мысли,— одна-
ко, въ ненадежномъ теченіи предоставленнаго мнѣ времени лѣто не сіяло
еще и тридцати разъ. Я—сынъ своего вѣка. Съ каждымъ годомъ какое-
нибудь заблужденіе, само себѣ удивляясь, покидаетъ мой умъ, и въ
освобожденной отъ всего ложнаго душѣ моей остается только поклоненіе
тебѣ, о святое отечество, и святая свобода! Глубокою ненавистью не-
навижу я угнетеніе. И когда я услышу, что въ какомъ-нибудь уголкѣ
свѣта, подъ властью жестокаго повелителя, измученный народъ кри-
читъ и зоветъ на помощь...о, я проклинаю этихъ властителей, лошади
которыхъ купаются въ крови! Я чувствую, что поэтъ долженъ быть
ихъ судьею, я чувствую, что негодующая муза можетъ пригвоздить
ихъ къ ихъ тронамъ, какъ къ позорному столбу и заклеймить ихъ
чело стихомъ, который дойдетъ до потомства! О, муза должна служить
беззащитнымъ народамъ. Тогда я забываю о любви, о семьѣ, о дѣ-
тяхъ, о нѣжныхъ пѣсняхъ и свѣтломъ досугѣ, и прибавляю къ своей
лирѣ мѣдную струну!»
Слѣдующій сборникъ стихотвореній, вышедшій въ 1835 году подъ
заглавіемъ «Пѣсни сумерекъ» (СЬапІз сіи сгёризсиіе), служитъ отра-
женіемъ того «сумеречнаго» душевнаго состоянія, въ какомъ оказалось
французское общество послѣ революціи 1830 года: «снаружи—туманъ,
внутри—неувѣренность; насъ окружаетъ что-то невѣдомое, только на
половину освѣщенное...» Общее настроеніе—смутное. Міръ съ нетер-
пѣніемъ ждетъ восхода солнца; но, можетъ быть, то, что кажется восхо-
27*
— 428 —
домъ,—въ дѣйствительности уже закатъ? И поэтъ, вглядываясь въ
сомнительный востокъ вмѣстѣ съ другими людьми, старается под-
слушать всѣ звуки то страшные, то нѣжные,—«этотъ ропотъ свыше,
отвѣчающій нашему ропоту, вздохи каждаго изъ насъ и нашъ общій
голосъ».
Въ первой части сборника Гюго впервые вступаетъ на путь поли-
тической сатиры: балъ въ городской ратушѣ, подача голосовъ въ палатѣ,
могила Наполеона I, Наполеонъ II, судьба Польши,—вотъ предметы,
на которые поэтъ устремляетъ свое вниманіе, являясь и судьей и про-
рокомъ. Но «невѣрующее время» взываетъ къ нему: «Выведи свой умъ
прочь изъ этого міра! Пусть мечта твоя направится въ другіе предѣлы!
Твоя жемчужина—не въ нашихъ волнахъ, твоя тропинка—не для на-
шихъ шаговъ!..» Вторая часть сборника, болѣе интимная, посвящена
мотивамъ любви и дружеской привязанности. Въ ней искусство выра-
женія часто достигаетъ совершенства, но не видно никакого особенно
глубокаго или оригинальнаго чувства. Пѣсни любви чередуются съ
жалобами, свѣтлыя мечты—съ печальными предчувствіями, надежды
уступаютъ свое мѣсто сомнѣніямъ...
Въ 1837 году вышелъ новый сборникъ стихотвореній Гюго, подъ
заглавіемъ: «Внутренніе голоса» (Ѵоіх іпіёгіеигез). Здѣсь можно найти
и задумчивыя размышленія по поводу событій дня, и прелестныя обра-
щенія къ дѣтямъ, упреки безчувственнымъ богачамъ и слова утѣшенія
бѣднякамъ, наконецъ,—живописныя изображенія природы. Здѣсь же
Гюго рисуетъ свой идеалъ поэта—въ лицѣ Олимпіо, котораго не при-
знаетъ и поноситъ грубая и невѣжественная толпа, но къ его свѣтлому
сердцу не имѣетъ доступа никакое горькое настроеніе; въ немъ—только
милосердіе къ грѣшникамъ; онъ снова и снова создаетъ міръ, и съ ка-
ждымъ разомъ—все прекраснѣе и идеальнѣе...
Тѣ же мысли о высокомъ и благотворномъ призваніи поэта разви-
ваются и въ рядѣ стихотвореній, вошедшихъ въ составъ слѣдующаго
сборника, изданнаго въ 1840 году подъ заглавіемъ: «Лучи и Тѣни» (Ьез
Вауопз еі Іез ОгпЬгез). Здѣсь Гюго требуетъ для поэта права быть вполнѣ
свободнымъ въ своемъ благоволеніи къ трудящимся и отвращеніи отъ
вредныхъ членовъ общества, въ любви къ угнетеннымъ и въ сострада-
ніи къ страждущимъ. «Поэтъ въ дни нечестія подготовляетъ къ лучшимъ
днямъ; онъ—представитель мечты, попирающій ногами эту землю, но
устремляющій свои взоры въ иной міръ. Во всѣ времена, подобный про-
рокамъ, онъ долженъ не взирая на оскорбленія или похвалы, надъ
всѣми потрясать въ своей властной душѣ пламеннымъ факеломъ буду-
щаго...»
Нѣкоторыя стихотворенія этого сборника представляются какъ
будто поворотомъ назадъ,—къ «Балладамъ» и «Восточнымъ
Мотивамъ»; другія, какъ напримѣръ: «Осеапо Ыох», уже предвѣ-
щаютъ широкія гуманитарныя идеи«Н есчастныхъ». Многія стихо-
творенія, вызванныя текущими событіями, написаны то въ нравоучи-
тельномъ, то въ горько сатирическомъ тонѣ. Поэтъ задумывается надъ
— 429 —
мелочностью человѣческихъ вожделѣній и преходящихъ радостей и
утѣшается вѣчною красотою природы и тѣми «великолѣпными формами»,
какія она принимаетъ въ мирныхъ поляхъ...
Послѣ 1840 года Гюго, какъ лирическій поэтъ, умолкаетъ на цѣлыя
тринадцать лѣтъ. Если бы онъ на этомъ и остановился, то французская
литература, конечно, имѣла бы въ его лицѣ одного изъ первостепен-
ныхъ мастеровъ изящнаго слова, крупнаго поэта съ оригинальнымъ,
хотя и очень непостояннымъ вдохновеніемъ, съ сильнымъ и дѣятельнымъ
воображеніемъ, которое нерѣдко увлекало его на небывалую высоту
фантастическаго творчества; но въ эту пору онъ былъ еще очень далекъ
отъ того мірового значенія, какое пріобрѣлъ впослѣдствіи, и которое дается
только тому, кто можетъ овладѣть однимъ изъ великихъ теченій своего
вѣка и воплотить его въ своихъ созданіяхъ. То мощное вдохновеніе,
которое сдѣлало Гюго не только кумиромъ своего народа, но однимъ
изъ яркихъ свѣточей міровой поэзіи,—проявилось во всей своей силѣ
и красотѣ только во второй половинѣ жизни поэта.
Сороковые годы были для Гюго періодомъ дѣятельности, преимуще-
ственно, политической. Избранный въ 1841 году въ Академію, онъ, четыре
года спустя, указомъ короля Людовика-Филиппа былъ назначенъ чле-
номъ палаты пэровъ, гдѣ еще засѣдали такіе обломки давняго прошлаго,
какъ, напр., виконтъ де-Понтекуланъ, подававшій голосъ за казнь
Людовика XVI, и маршалъ Сультъ, бывшій маршаломъ еще до рожде-
нія Гюго, а предсѣдателемъ былъ герцогъ Паскье, судившій еще
Бомарше, умершаго въ 1799 году. Іюльская монархія казалась поэту мо-
нархіей только на словахъ и республикой на дѣлѣ; въ самой палатѣ
пэровъ онъ видѣлъ учрежденіе, отживающее свой вѣкъ, своего рода
наростъ, который скоро долженъ «отвалиться»; тѣмъ не менѣе онъ на-
дѣялся, что правительство окажется на высотѣ своей задачи и изба-
витъ Францію отъ новыхъ потрясеній. Когда эта надежда не оправда-
лась, и революція 1848 года обратила французское королевство въ рес-
публику, Гюго былъ избранъ въ члены учредительнаго собранія и сталъ
издавать газету «Еѵёпетепі», съ эпиграфомъ: «Рѣшительная ненависть
къ анархіи, нѣжная и глубокая любовь къ народу». Газета просуще-
ствовала, впрочемъ, недолго: она была пріостановлена по судебному
приговору за сильныя статьи сына поэта противъ смертной казни. Въ
1849 году Гюго былъ избранъ депутатомъ отъ города Парижа въ законо-
дательное собраніе, и здѣсь выступилъ рѣшительнымъ защитникомъ
демократическихъ идей, но вмѣстѣ съ тѣмъ, опасаясь диктатуры
Кавеньяка, горячо поддерживалъ кандидатуру Людовика-Наполеона на
постъ президента республики. Въ ту пору Гюго вѣрилъ въ искренность
будущаго Наполеона III, заявлявшаго о своихъ самыхъ либеральныхъ
убѣжденіяхъ, и надѣялся стать его сотрудникомъ въ цѣломъ рядѣ тор-
жественно обѣщанныхъ преобразованій. Государственный переворотъ
2 декабря 1851 года разбилъ эти иллюзіи. Гюго пытался вступить въ
борьбу съ совершившимся фактомъ; онъ былъ въ числѣ членовъ «коми-
тета сопротивленія», который въ расклеенныхъ по городу проклама-
— 430 —
ціяхъ провозгласилъ Наполеона III измѣнникомъ отечеству. За-
тѣмъ онъ, вмѣстѣ съ своими единомышленниками, былъ объявленъ
«внѣ закона», за его голову была назначена денежная награда, и ему
пришлось бѣжать въ Брюссель. Прибывъ туда, поэтъ, подъ свѣжимъ
впечатлѣніемъ только что разыгравшихся событій, написалъ «Исто-
рію одного преступленія» (Нізіюіге сі’ип сгіте). Эта книга,
однако, была издана имъ только въ 1877 году, въ ту пору, когда француз-
ская реакціонная печать стала подготовлять государственный пере-
воротъ, подобный перевороту 1851 года. Оставивъ, такимъ образомъ,
эту «Исторію» пока не напечатанною, Гюго въ началѣ 1852 года из-
далъ въ Брюсселѣ маленькую книжку: «Наполеонъ Малый» (Иароіёоп
1е Реііі), въ которой выступилъ безпощаднымъ и краснорѣчивымъ обли-
чителемъ новаго императора французовъ. Шумный успѣхъ этого пам-
флета напугалъ бельгійское правительство, которое, въ угоду Наполеону
III, поспѣшило провести особый законъ, запрещавшій Виктору Гюго
жить на бельгійской территоріи. Поэтъ переѣхалъ въ Англію и по-
селился на островѣ Джерсеѣ, гдѣ вмѣстѣ съ нимъ укрылось еще нѣ-
сколько десятковъ французскихъ изгнанниковъ. Здѣсь, въ 1852 году,
онъ издалъ сборникъ стихотвореній, посвященный декабрьскому пере-
вороту и его виновникамъ, подъ заглавіемъ: «На р ы» (ЬезСЬаіітепіз).
Никогда еще во всемірной литературѣ страстное негодованіе поэта
не находило для своего выраженія такихъ сильныхъ и вмѣстѣ съ тѣмъ
удивительныхъ по красотѣ стиховъ, какіе собраны въ этой книгѣ, гдѣ
возмущенная душа поэта изливается то въ сокрушительной сатирѣ,
то въ пламенныхъ лирическихъ порывахъ. Поэтъ даетъ торжественную
клятву въ вѣчной ненависти къ «человѣку, убившему совѣсть»:
«Пока онъ будетъ на тронѣ, этотъ презрѣнный принцъ, получившій
благословеніе папы, этотъ шутовской монархъ... даже если бы мы стали
подобны мертвымъ листьямъ, если бы, въ угоду Цезарю, всѣ отъ насъ
отступились, если бы изгнаннику пришлось бѣжать отъ однѣхъ две-
рей къ другимъ, истерзанному, какъ лохмотья,—я не согнусь! Безъ
жалобы на устахъ, спокойный, съ печалью въ сердцѣ, презирая стадо,
я стану поклоняться вамъ въ моемъ суровомъ изгнаніи, о родина, мой
алтарь! о свобода, мое знамя!.. Я принимаю тяжкій жребій изгнан-
ника, если даже ему не будетъ срока и конца, не взирая на то, что, мо-
жетъ быть, сломится иной человѣкъ, котораго считали болѣе твердымъ,—
что уйдутъ тѣ, кому должно было бы остаться. Если останется только
тысяча,—я буду въ томъ числѣ; останется не больше сотни, — я все-
таки буду еще вести войну съ Суллой; останется десятокъ,—я буду
десятымъ; а если останется только одинъ человѣкъ,—этимъ однимъ
буду я!»
Обращаясь не только къ современникамъ, но и къ грядущимъ поко-
лѣніямъ, Гюго хочетъ «приковать къ позорному столбу исторіи», ря-
домъ съ главнымъ виновникомъ переворота 2-го декабря, также и всѣхъ
его помощниковъ. Всѣ дѣятели второй имперіи проходятъ на этомъ
мрачномъ смотру, и на долю каждаго достается свое клеймо. Поэтъ
— 431
доходитъ подчаль до самаго грубаго реализма, нимало не пытаясь
сдерживать бурный потокъ, жестокихъ словъ:
«Часто изъ глубины мрачныхъ темницъ поднимается, точно изъ
ада, ропотъ тѣней, которыхъ Барошъ и Руэ держатъ за рѣшеткой,—
ибо эта куча лакеевъ есть въ то же время и куча палачей, у которыхъ
сердца, вылѣпленныя изъ грязи, безчувственны, какъ камень. Тогда
противъ нихъ поднимается моя строфа—и для того, чтобы бичевать
Бароша, вырѣзываетъ себѣ окровавленный хлыстъ изъ ободраннаго
Руэ...»
Иногда Гюго, издѣваясь надъ дѣятелями второй имперіи, поль-
зуется даже формой водевильнаго куплета, какъ, напр., въ «Пѣсенкѣ»,
гдѣ онъ разсказываетъ, какъ Богъ однажды игралъ въ карты съ дьяво-
ломъ и проигралъ «тощаго аббата» Мастаи и «дерзкаго шалуна» принца
Бонапарта. «Бери обоихъ, все равно, оба никуда не годятся!» Но дья-
волъ, посмѣиваясь, сдѣлалъ одного папой Піемъ IX, а другого—
императоромъ Наполеономъ III.
Однако, достоинство «К а р ъ», благодаря которому этотъ сборникъ
не только далеко пережилъ кратковременную славу стихотворнаго
памфлета, но явился однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ произведеній
всемірной поэзіи, заключается, конечно, не въ этихъ рѣзкостяхъ и лич-
ныхъ нападкахъ, а въ той силѣ высокаго поэтическаго одушевленія
и благородства мысли, какою проникнута большая часть вошедшихъ
въ него стихотвореній, отличающихся, притомъ, и высокимъ совершен-
ствомъ формы. Пѣсни, въ которыхъ изливается злоба и негодованіе,
чередуются здѣсь съ другими, въ которыхъ поэтъ достигаетъ настоя-
щихъ вершинъ лирическаго паѳоса. Таковы, напр., гимнъ въ честь
убитыхъ жертвъ декабрьскаго переворота; призывъ «Къ народу», ко-
тораго поэтъ сравниваетъ съ погребеннымъ Лазаремъ и зоветъ встать
изъ гроба, чтобы заглушить набатомъ ликующіе трубные звуки про-
исходящей вокругъ него оргіи; трогательное прощаніе съ родиной;
знаменитое «Искупленіе», въ которомъ поэтъ развертываетъ грандіоз-
ную картину постепеннаго паденія великаго императора—отъ Москвы
до Ватерлоо и отъ Ватерлоодо св. Елены, рисуетъ медленную агонію ве-
ликой арміи подъ русскими снѣгами, ея разгромъ и бѣгство въ страш-
ный часъ послѣдняго боя и еще болѣе медленное умираніе царственнаго
плѣнника, угасающаго на далекой скалѣ подъ неотступнымъ взоромъ
тюремщика, и затѣмъ сразу переходитъ къ яркому сатирическому
изображенію той «пародіи на имперію», которая явилась послѣдствіемъ
дерзкой игры съ именемъ Наполеона. Таковы, далѣе, сравненія народа
съ моремъ; полныя скорби и гнѣва обращенія къ тѣни Ювенала; прекрас-
ная идиллическая картина весны, въ которую рѣзкимъ диссонансомъ
врывается тяжкая мысль о человѣческихъ преступленіяхъ и позорѣ;
поэтическое видѣніе утренней звѣзды, какъ предвѣстницы грядущаго
за нею ангела свободы и свѣта; восторженныя пѣсни въ честь родины
и горькія жалобы изгнанниковъ съ ихъ вѣчно повторяющимся припѣвомъ:
«Нельзя жить безъ хлѣба,—нельзя жить и безъ отечества!» Наконецъ—
— 432 —
«Послѣднія слова», въ которыхъ слышится грозный паѳосъ библейскаго
пророка, предрекающаго паденіе Вавилона...
Современная французская критика, склонная скорѣе замѣчать
и указывать недостатки, чѣмъ достоинства Виктора Гюго, иногда жестоко
осуждаетъ поэта за этотъ негодующій судъ надъ Наполеономъ III и его
сотрудниками. Говорятъ даже, что Гюго такъ «разсердился» на импера-
тора вовсе не потому, что бывшій президентъ республики силою и хит-
ростью захватилъ монархическую власть, а потому, что поэтъ надѣялся
получить мѣсто министра народнаго просвѣщенія, а императоръ этой
надежды не оправдалъ. «К а р ы» называютъ «жалкимъ нагроможде-
ніемъ стихотворныхъ ругательствъ», плодомъ обманутаго, раздражен-
Викторъ Гюго въ 1855 г.
Правительство второй имперіи,
ніями Гюго' и особенно—громаднымъ
не только повсюду въ Европѣ, но и в
наго, мстительнаго буржуаз-
наго тщеславія, необузданной
карикатурой и т. д. Конечно,
иноземному читателю трудно
судить о тѣхъ внутреннихъ по-
бужденіяхъ, какими руково-
дятся подобные критики; не-
сомнѣнно также и то, что Гюго
былъ человѣкъ въ высокой сте-
пени самолюбивый, всегда стре-
мившійся къ самовозвеличе-
нію и очень чувствительный къ
эффекту и успѣху; но. и при
всемъ этомъ, нельзя не видѣть
крайней не только односторон-
ности, но и явной несправед-
ливости приведенныхъ сужде-
ній объ источникѣ негодованія
поэта и о низменномъ харак-
терѣ его страстной и пылкой
ненависти къ тому, кого онъ
считалъ виновникомъ величай-
шаго преступленія противъ
своей родины.
оскорбленное рѣзкими обличе-
распространеніемъ «СЬаІішепіз»
> Франціи, добилось, въ 1855 г.,
изгнанія поэта и еще нѣкоторыхъ французскихъ эмигрантовъ съ острова
Джерсея. Тогда Гюго переселился на другой, неподалеку находящійся,
островъ Гернсей, гдѣ въ слѣдующемъ году издалъ новый сборникъ сти-
хотвореній подъ заглавіемъ: «Созерцанія» (Сопіетріаііопз).
Въ этомъ собраніи стиховъ, весьма разнородныхъ по своему со-
держанію и формѣ, лирическій геній поэта, по единодушному призна-
нію его критиковъ, достигъ высшей степени зрѣлости. Жизнь на берегу
океана открыла передъ нимъ новые, широкіе горизонты, и именно въ
«ИОТОРІЯ ЗАПАДНОЙ литературы».
Изд. т-ва «МІРЪ*.
— 433 —
морѣ онъ нашелъ новый источникъ поэтическаго созерцанія природы,
вполнѣ отвѣчавшій его воображенію. Безграничное водное простран-
ство, вѣчно живое, вѣчно подвижное, съ его неожиданными перели-
вами и переходами отъ полнаго спокойствія къ страшнымъ раскатамъ
бури, дало поэту цѣлый міръ новыхъ впечатлѣній и обогатило его фан-
тазію невѣдомыми ей ранѣе образами; море явилось для него симво-
ломъ той великой безконечности, которой жаждала его душа въ свсемъ
стремленіи къ вѣчному и абсолютному,—той могучей силы природы,
передъ которой такими ничтожными кажутся всѣ эфемерныя человѣ-
ческія усилія. Этимъ идеямъ отведено уже значительное мѣсто и въ
«Скаіітепіз»; теперь же постоянное созерцаніе моря вызываетъ и по-
стоянныя къ нему обращенія, и создаетъ новый кругъ поэтическихъ
метафоръ и видѣній. Поэтъ ищетъ «новаго слова» въ общеніи съ при-
родой, какъ хранительницей вѣчной истины: «Все говоритъ душѣ,—
и дуновеніе мимолетнаго вѣтерка, и полетъ чайки, и стебелекъ травы,
и цвѣтокъ, и сѣмя. Неужели ты иначе представлялъ себѣ вселенную?
Нѣтъ, все—голосъ и все—благоуханіе, и все говоритъ въ безконеч-
ности кому-нибудь о чемъ-нибудь...»
Вѣчная красота и мощь природы внушаютъ поэту мысль о вѣчности
Добра, которое, несомнѣнно, когда-нибудь восторжествуетъ надъ тем-
ными силами. Въ сборникѣ «Созерцаній» находятся и превосходныя
обращенія поэта къ дѣтямъ, картинки изъ дѣтской жизни, и трогатель-
ныя изліянія скорби по поводу постигшаго поэта несчастія: его дочь
и зять, вскорѣ послѣ свадьбы, утонули въ Сенѣ... Тутъ же—цѣлый
рядъ легкихъ и граціозныхъ романсовъ, теперь уже давно положен-
ныхъ на музыку и получившихъ широкую извѣстность (напр., «Мез
ѵегз іиігаіепі, боих еі Ггёіез», «Зі ѵоиз п’аѵех гіеп а те сііге», и др.),
и идиллическія картины природы, и стихотворенія, въ которыхъ вы-
ражается любовь и сочувствіе поэта къ обездоленнымъ и обижен-
нымъ людямъ и животнымъ, и трогательныя посланія къ друзьямъ и
близкимъ, къ товарищамъ по изгнанію, и воспоминанія дѣтства, и
видѣнія будущаго, съ восторженнымъ гимномъ грядущему избавленію
отъ всѣхъ грѣховъ и страданій бѣднаго человѣчества и водворенію
на землѣ царства Божія. Въ этихъ стихотвореніяхъ Гюго соединилъ
въ одно цѣлое то сердечные и нѣжные, то звучные и полные одуше-
вленія аккорды, которые онъ бралъ изъ своихъ поэтическихъ мечта-
ній, впечатлѣній природы, жизни сердца, явленій жизни человѣче-
ской во всей ея полнотѣ и въ частностяхъ; всѣ эти аккорды слива-
лись на его лирѣ въ полнозвучную гармонію, лишь изрѣдка нару-
шаемую фальшивымъ диссонансомъ, — въ гармонію, которую самъ
поэтъ, въ одномъ изъ своихъ лучшихъ лирическихъ произведеній,
сравниваетъ съ колокольнымъ звономъ, возвѣщающимъ побѣдную
пѣснь всего мірозданія. Книга заключается посвященіемъ дочери поэта,
могила которой находится на недоступной отцу родинѣ...
Вскорѣ послѣ «Созерцаній», въ 1859 году, вышла въ свѣтъ
первая часть «Л егенды вѣковъ» (Ба Ьё^епсіе дез зіёсіез), допол-
— 434 —
ненная въ 1877 г. второю, а въ 1883—третьею частью. Это была попытка
представить въ рядѣ эпическихъ картинъ важнѣйшіе моменты всемір-
ной исторіи, начиная отъ созданія человѣка до страшнаго суда и даже
далѣе,—дать рядъ поэмъ, изъ которыхъ каждая имѣетъ въ своей основѣ
философскую, общественную или политическую идею: утвержденіе
Божества или высшей справедливости, преданность народу, ненависть
къ тиранніи и къ эксплуататорамъ народнаго суевѣрія. Всѣ эти эпопеи—
символическія, а не историческія,—настоящіе миѳы, въ которыхъ дѣй-
ствительность, видѣнная или воображаемая, древняя или современная,
проходитъ передъ нами въ грандіозныхъ фантастическихъ образахъ.
Библія, Гомеръ, скандинавская миѳологія, средневѣковыя легенды,
народныя преданія, документы современной исторіи, наконецъ, личныя
переживанія поэта, все такъ или иначе, съ причудливою пестротою,
отразилось въ этомъ грандіозномъ по замыслу и во многихъ отношеніяхъ
замѣчательномъ по своему исполненію произведеніи, въ которомъ ярко
обнаружились какъ всѣ поэтическія достоинства Гюго, такъ и всѣ недо-
статки его стихотворческой манеры,—многословіе, чрезвычайная изы-
сканность образовъ и метафоръ, напыщенность выраженій, а иногда—
сбивчивость и темнота мысли. Впрочемъ, эти недостатки, свойственные,
въ большей или меньшей степени, всей французской романтикѣ и
отчасти обусловленные даже самымъ духомъ французской рѣчи, замѣтно
проявляются лишь въ небольшой долѣ тѣхъ 138 стихотвореній, изъ кото-
рыхъ состоитъ, въ полномъ своемъ объемѣ, «Легенда вѣковъ».
Авторъ говоритъ въ предисловіи, что онъ намѣренъ «въ цикличе-
скомъ произведеніи изобразить человѣчество, очертивъ его со всевоз-
можныхъ сторонъ—исторической, сказочной, философской, религіоз-
ной и научной, которыя всѣ соединяются въ безконечномъ движеніи
къ свѣту». Въ поэтическомъ видѣніи ему представляется «стѣна вѣковъ»,
созданная изъ скорбей, плача и ужасовъ и скрѣпленная мрачною тѣнью.
Поэтъ хочетъ проникнуть въ тайну этой густой ночи и созерцаетъ ее,
пристально устремивъ къ ней спокойные взоры. И вотъ, бездна мало-
по-малу начинаетъ проясняться: «Эта стѣна, эта скала зловѣщаго мрака
возвышалась въ безконечности, какъ туманное утро, постепенно бѣлѣя
на отдаленномъ горизонтѣ. Это мрачное видѣніе, черный символъ міра,
исчезало въ глубокомъ свѣтѣ утренней зари и, начинаясь ночью, окан-
чивалось сіяніемъ...» Точно такъ же и въ поэмѣ «Титанъ» Гюго изобра-
жаетъ великана, который, пытаясь разрушить страшную стѣну мрака,
закрывающую небосклонъ, потрясаетъ мощными руками одинъ изъ ея
огромныхъ камней,—и вдругъ передъ нимъ раскрывается бездна свѣта,
изъ которой врываются въ бездну мрака яркіе, радостные, какъ любовь,
лучи... Въ этихъ образахъ—вся «философія» Гюго: противоположность
жизни и мысли, идеала и дѣйствительности должна исчезнуть въ выс-
шемъ синтезѣ грядущаго, въ которомъ прекратится всякая борьба.
На фонѣ этой общей идеи поэтъ развертываетъ передъ нами свои фан-
тастическія картины,—рядъ галлюцинацій или яркихъ сновъ, поро-
ждаемыхъ его напряженнымъ воображеніемъ.
— 435 —
Въ этой огромной и пестрой эпопеѣ, гдѣ нерѣдко удивительный
по красотѣ и силѣ разсказъ вдругъ прерывается страннымъ каламбу-
ромъ или неожиданнымъ лирическимъ отступленіемъ, среди этой массы
стиховъ, часто утомляющихъ читателя своимъ многословіемъ, нагромо-
жденіемъ то контрастовъ, то параллелей, многія отдѣльныя про-
изведенія, конечно, навсегда останутся неувядающими образцами вы-
сокой поэзіи. Таковы, напр., «Эмерильд»—воспроизведеніе средневѣ-
ковой былины; «Эвираднъ»—древняя легенда, выдержанная въ гоме-
ровскомъ стилѣ; небольшое стихотвореніе, посвященное мертвой Клео-
патрѣ и напоминающее о томъ, чѣмъ была и чѣмъ стала эта удивительная
египетская царица; «Роза инфанты»—поэтическое испанское преданіе,
и многія другія. Особое мѣсто занимаютъ трогательныя и прекрасныя
по формѣ стихотворенія, посвященныя дѣтямъ, которыхъ поэтъ всегда
такъ любилъ и для изображенія которыхъ онъ находитъ самые нѣжные
и патетическіе стихи,—и бѣднымъ людямъ, въ особенности—«труже-
никамъ моря», которымъ Гюго посвятилъ также отдѣльный романъ.
Здѣсь же находится апокалиптическое «Видѣніе Данте», которое является
какъ бы заключительною главою «СЬаДтепіз» и изображаетъ страш-
ный судъ надъ войсками, полководцами, королями, ведущими людей
на братоубійственную бойню, и представителями церкви, эту бойню
благословляющими. Въ ряду осужденныхъ проходятъ также и фигуры
Наполеона III и Пія IX, для которыхъ поэтъ приберегаетъ самыя убій-
ственныя слова, самые рѣзкіе эпитеты. Короли и служители церкви,
вообще, вызываютъ у поэта-мыслителя наибольшее негодованіе и отвра-
щеніе,—въ противоположность народу, къ которому онъ обращается
съ нѣжными словами братской любви и утѣшенія.
Послѣ цѣлаго ряда драмъ и высокихъ эпопей «утомленный Пегасъ
нуждался въ отдыхѣ на зеленой травкѣ». Въ 1865 г. Гюго, издалъ новый
сборникъ стихотвореній, подъ заглавіемъ: «Пѣсни улицъ и лѣсовъ» (СЬап-
зопз сіез гиез еі: сіез Ьоіз), изъ предисловія къ которому и взята приве-
денная выше фраза. Здѣсь воображеніе поэта направляется отъ преж-
нихъ возвышенныхъ видѣній совсѣмъ въ другую сторону: передъ нами
рядъ веселыхъ пѣсенокъ въ народномъ духѣ, полныхъ непринужденной
радости бытія, шутливыхъ, иногда, пожалуй, даже шутовскихъ. Нѣкото-
рыя изъ этихъ пѣсенъ написаны, впрочемъ, въ иномъ тонѣ, какъ, напр.,
«Воспоминаніе о старыхъ войнахъ», въ которомъ выражается все та же
пламенная вѣра въ прогрессъ человѣчества, какою проникнуты и поэти-
ческія созерцанія «Л е г е н д ы», или сатирическое изображеніе «великаго
вѣка» Людовика XIV, этого «ужасающаго нуля на тронѣ»...
Отказавшись отъ объявленной въ 1859 г. амнистіи, такъ какъ не
признавалъ за «такъ называемымъ» Наполеономъ III права ни осуждать
ни миловать его, Гюго въ еще болѣевысокомѣрномъ тонѣ отвергъ и амни-
стію 1869 г., заявивъ, что онъ увидитъ свою родину, «могилу своихъ
предковъ и гнѣздо своей любви», только тогда, когда въ ней возродится
свобода; онъ поклялся, что вернется во Францію только по праву. При
первыхъ извѣстіяхъ о пораженіяхъ французскихъ войскъ въ злополуч-
— 436 —
ной войнѣ 1870 г. Гюго переселился въ Брюссель, чтобы быть ближе
къ Франціи, и на другой же день послѣ революціи 4-го сентября
возвратился, наконецъ, въ Парижъ, гдѣ былъ восторженно встрѣченъ
толпами народа. Здѣсь онъ провелъ все время осады, затѣмъ былъ
избранъ представителемъ отъ Парижа въ національное собраніе, но
вскорѣ, вслѣдствіе рѣз-
кихъ разногласій съ па-
латой, подалъ въ отставку
и уѣхалъ въ Брюссель.
Онъ возвратился только
въ концѣ 1871 г. и въ
слѣдующемъ году издалъ
сборникъ стихотвореній,
посвященныхъ ужасамъ
непріятельскаго наше-
ствія и внутренняго меж-
доусобія подъ заглавіемъ:
«Ужасный годъ» (Б’Аппёе
іеггіЫе). Здѣсь, между
прочимъ, находится и
трогательное стихотворе-
ніе, посвященное поэтомъ
памяти своего давняго,
только что скончавшагося
въ. 1872 г. друга Теофи-
ля Готье.
Въ 1877 г. Гюго из-
далъ стихотворенія, по-
священныя дѣтямъ, подъ
Супруга в. Гюго. Съ портрета А. Буланже. заглавіемъ: «Искусство
быть дѣдушкой» (Б’АгІ:
сі’ёѣге &гап Фреге). Въ этомъ сборникѣ передъ нами проходитъ рядъ
изящныхъ и порою трогательныхъ идиллическихъ картинокъ изъ
дѣтской жизни, какъ, напр., «Отдыхъ», «Вечеръ», «Что говоритъ пуб-
лика» (въ Зоологическомъ саду,—публика, въ которой самому стар-
шему семь лѣтъ), «Колыбельная», «Хороводъ» и т. д.
Въ слѣдующіе затѣмъ годы, одно за другимъ, появились: «Папа»
(Бе Раре, 1878), «Высшее состраданіе» (Ба Ріѣіё Зиргёте, 1879), «Оселъ»
(Б’Апе, 1880), «Религіи и Религія» (Кеіідіоп еі Ке1і§іопз, 1880) и, нако-
нецъ, «Четыре дуновенія Духа» (Безриаіге Ѵепіз бе ГЕзргіі, 1881). Всѣ
эти сборники стихотвореній носятъ на себѣ уже замѣтную печать старости
поэта: многое изъ нихъ является только перепѣвомъ прежнихъ мотивовъ
въ новой, иногда прекрасной, оболочкѣ; но часто Гюго становится точно
жертвою той риторической высокопарности, которая, никогда его не по-
кидая, съ годами все больше и больше усиливалась и обратилась, нако-
нецъ, въ невѣроятную изысканность слога и мысли. «Онъ старался,—
— 437 —
по словамъ одного французскаго критика *),—все болѣе и болѣе прида-
вать своему творчеству необъятный, титаническій, циклопическій ха-
рактеръ, пытался достичь высшей степени совершенства, нагромождая
все непомѣрно-громадное... Желая подняться до небесъ, онъ зашатался,
опьяненный метафорами въ смутившей его астрономической сферѣ. Ему
стало казаться, что онъ переносится черезъ цѣлыя пространства, сидя
верхомъ на хвостѣ кометы... Его послѣднія поэмы до такой степени
наполнены этою звѣздною терминологіею, что, въ концѣ концовъ, стано-
вятся похожими на какія-то туманныя пятна»... '
Въ частности, въ послѣднемъ изъ названныхъ сборниковъ—«Че-
тыре дуновенія Духа»—содержатся небольшія произведенія не только
въ лирической, но и въ эпической и драматической формѣ. Здѣсь мы
находимъ и политическую сатиру въ стилѣ «К а р ы», и образцы неболь-
шой романтической драмы, и комедіи, и легенды, служащія какъ бы
добавленіемъ къ «Легендѣ вѣковъ». Среди стихотвореній лири-
ческой части многія безукоризненны по формѣ и проникнуты истинно-
поэтическимъ настроеніемъ, большею частью—грустнымъ, навѣяннымъ
старостью и близостью смерти. Таковы, напр., «Вечерняя пѣснь», пѣсни
«минувшаго» и «настоящаго», «Ночная прогулка въ лѣсу», полная страш-
ныхъ видѣній смерти, которыя, однако, блѣднѣютъ передъ несокруши-
мой вѣрой въ безсмертіе. Эта вѣра, между прочимъ, находитъ себѣ пре-
красное лаконическое выраженіе въ одномъ словѣ—«прохожій» (раззапі),
съ которымъ душа обращается къ тѣлу:
«Уже поздно тебѣ красоваться, царственная маргаритка: въ поляхъ,
лишенныхъ цвѣтовъ, скоро завьется снѣжная вьюга съ градомъ.—
Прохожій, зима идетъ, и я ей улыбаюсь.
«Уже поздно тебѣ красоваться, вечерняя звѣзда: твои угасающіе
лучи уже поглощаются вѣчною зарею.—Прохожій, ночь идетъ, и я ей
улыбаюсь.
«Уже поздно тебѣ красоваться, душа моя; среди моихъ черныхъ
обломковъ ты, гордо развертывая свои крылья, ослѣпляешь меня своею
радостью.—Прохожій, смерть идетъ, и я ей улыбаюсь».
Гюго скончался 23 мая 1885 г. Его похороны были настоящимъ
апоѳеозомъ,—но можно сказать, что апоѳеоза онъ дождался уже и при
жизни. Поэтъ и послѣ смерти своей хотѣлъ дать публикѣ иллюзію не-
прекращающейся творческой производительности: согласно его завѣ-
щанію, каждые два года издавался томъ «новыхъ» его произведеній
изъ оставленнаго имъ обширнаго запаса рукописей. Такимъ образомъ
были изданы: «Театръ на свободѣ», «Конецъ Сатаны», «Видѣнное», «Вся
лира», «Близнецы», «Въ путешествіи», «Богъ» и пр.
Оставаясь до конца своей долгой жизни и литературной дѣятель-
ности выразителемъ благороднѣйшихъ идей и чувствъ своего времени,
Гюго въ своей лирикѣ отозвался на всѣ голоса XIX вѣка—то съ юно-
шескимъ пыломъ, то съ блескомъ зрѣлаго возраста, то, наконецъ, съ
*) О а з і о п ОезсИатрз.
— 438 —
настойчивостью старика, нескончаемыя рѣчи котораго глубоко запа-
дали въ память. Въ его громадномъ поэтическомъ наслѣдіи, конечно,
найдется немало страницъ слабыхъ, неудачныхъ, можетъ быть, излишне
напыщенныхъ или черезчуръ темныхъ; но зато раскрывается и цѣлый
міръ удивительныхъ по красотѣ, оригинальности и силѣ поэтическихъ
вдохновеній, которымъ равныхъ нѣтъ не только во французской, но
и. вообще, во всемірной литературѣ. Онъ не только разгадалъ «гармоніи
стиха божественныя тайны», но и сумѣлъ ими воспользоваться съ не-
бывалымъ до него совершенствомъ. Какъ поэтъ, онъ началъ съ чистой
лирики,—съ поэтическаго выраженія своихъ личныхъ, индивидуаль-
ныхъ чувствъ и переживаній,—и, вѣрный основному началу роман-
тизма, въ центрѣ своей поэзіи поставилъ собственное «я»; но съ тече-
ніемъ времени этотъ чистый лирическій субъективизмъ мало-по-малу
уступаетъ мѣсто болѣе объективнымъ, эпическимъ пріемамъ творче-
ства, и, во всякомъ случаѣ, собственная личность поэта отступаетъ на
второй планъ передъ общею основною идеею произведенія. Вмѣстѣ съ
тѣмъ, Гюго мало-по-малу отдаляется и отъ современной «злобы дня»
въ область вѣчнаго и непреходящаго; для своихъ современниковъ онъ
становится писателемъ на половину «древнимъ»: о немъ начинаютъ
говорить, какъ говорятъ о Данте, о Шекспирѣ, пожалуй—даже о Го-
мерѣ... Часто повторяется фраза о томъ, что Гюго какъ былъ, такъ и
остался на весь свой вѣкъ человѣкомъ тридцатыхъ годовъ. Это во мно-
гихъ отношеніяхъ вѣрно: отличающая его склонность къ преувели-
ченіямъ, къ грандіозному, любовь къ звучнымъ словамъ, къ красивой
внѣшней формѣ, къ извѣстнымъ «театральнымъ» эффектамъ,—все это
характеризуетъ эпоху ранняго романтизма; но въ то же время поэзія
Гюго не умѣщается въ тѣсныхъ рамкахъ періода господства той или
иной литературной школы, подобно тому, какъ и поэзія Данте и Шек-
спира не укладывается въ рамку даннаго столѣтія жизни человѣчества.
При всей такъ называемой «отсталости» Гюго, его вліяніе даже на позд-
нихъ его современниковъ было огромно: вся французская поэзія вто-
рой половины прошлаго и начала настоящаго вѣка служитъ нагляд-
нымъ свидѣтельствомъ этого вліянія, такъ какъ, не говоря уже о «пар-
насцахъ», являющихся непосредственными его продолжателями, и
символизмъ, и декадентство находятъ въ его произведеніяхъ очень
яркіе образцы, и даже натуралисты, литературныя задачи которыхъ,
казалось бы, по самому своему существу, противоположны задачамъ
романтизма, слѣдовали примѣрамъ Гюго въ точномъ изображеніи реаль-
ной дѣйствительности.
Рядомъ съ лирической поэзіей въ творчествѣ Гюго выдающееся
мѣсто занимаютъ его романы, въ которыхъ онъ также часто является
вдохновеннымъ лирикомъ. Самые ранніе изъ нихъ—«Бюгъ-Жаргаль» и
«Ганъ Исландскій» (Нап б’ізіапсіе)—еще носятъ на себѣ печать самаго
необузданнаго юношескаго романтизма, сказавшагося рѣзкимъ контра-
стомъ съ дѣйствительною жизнью и неудержимымъ разгуломъ вообра-
женія, направленнымъ въ сторону невѣроятнаго и чудовищнаго. Со-
— 439 —
держаніемъ перваго изъ названныхъ романовъ служитъ эпизодъ изъ
возстанія негровъ на островѣ Санъ-Доминго, въ 1791 году. Герой ро-
мана, Бюгъ-Жаргаль, черный рабъ одного колониста, тайно влюбленъ
въ дочь своего хозяина, поэтическую дѣвушку, невѣсту Леопольда
д’Овернэ. Послѣдній спасаетъ жизнь Бюгъ-Жаргаля, осужденнаго на
смерть за участіе въ возстаніи. Признательный негръ во время послѣ-
довавшей затѣмъ революціи, охватившей весь островъ, въ свою оче-
редь, спасаетъ своего защитника, соединяетъ его съ невѣстой и затѣмъ
сдается бѣлымъ, которые его разстрѣливаютъ. Романъ этотъ, написан-
ный еще въ 1818 году, былъ изданъ только восемь лѣтъ спустя и уже
въ переработанномъ видѣ; но и въ этой новой редакціи, вѣроятно, все-
таки смягченной, осталось немало чудовищныхъ и ужасныхъ сценъ.
Чудовище, и притомъ—самое невѣроятное, является героемъ слѣдую-
щаго романа, «Ганъ Исландскій», написаннаго въ 1823 году. Потомокъ
какого-то полу-дьявола, полу-человѣка, Ганъ, получившій свое имя
отъ особаго рода рева, который онъ испускалъ, подобно дикимъ звѣ-
рямъ, ребенкомъ былъ найденъ въ глуши милосердными монахами,
которые воспитали его въ своемъ монастырѣ. Въ благодарность за это
онъ поджегъ монастырь и затѣмъ, сѣвъ на стволъ дерева, переплылъ
на немъ изъ Исландіи въ Норвегію. Здѣсь онъ подкопалъ рудники,
при обвалѣ которыхъ погибли сотни рабочихъ, потомъ во время яр-
марки устроилъ обвалъ скалы, погубившій деревню со всѣми ея жите-
лями и пріѣзжими гостями, взорвалъ мостъ, перекинутый черезъ про-
пасть, въ то время, когда на немъ было много народа, поджегъ соборъ
во время богослуженія, потушилъ въ бурную ночь огни на маякѣ и т. д.
При всемъ этомъ онъ еще и людоѣдъ и дѣлитъ свою пишу съ единствен-
нымъ своимъ другомъ—бѣлымъ медвѣдемъ, на которомъ иногда ѣздитъ
по скаламъ. Сынъ Гана былъ влюбленъ, въ одну дѣвушку, которая пред-
почла ему солдата. Когда этотъ сынъ случайно погибъ, Ганъ рѣшилъ
истребить весь полкъ, въ которомъ служилъ его соперникъ, и для этого
заманилъ полкъ въ ущелье, гдѣ на него напали мятежники, а затѣмъ
поджегъ казармы, но при этомъ погибъ и самъ. Въ романѣ дѣйствуетъ
еще множество разныхъ злодѣевъ, напр., маленькій дьяволъ, по имени
Муздемонъ, колдуньи, палачи, плакальщицы и т. д. Впечатлѣніе уси-
ливается еще подборомъ неслыханныхъ именъ: Спіагудри, Оглипигланъ,
Тюллитильбетъ, Кумбизульзумъ—еще не самыя ужасныя изъ нихъ. Въ
заключеніе всѣ порочные погибаютъ, а добродѣтель торжествуетъ. Въ
этомъ фантастическомъ произведеніи, полномъ самыхъ невозможныхъ
преувеличеній, однако, замѣтна уже рука большого мастера въ описа-
ніяхъ природы, въ нѣкоторыхъ характеристикахъ и особенно—въ любов-
ныхъ сценахъ, въ которыя Гюго, по его собственному позднѣйшему приз-
нанію, вложилъ свои личныя юношескія переживанія. Все остальное,
конечно,—неудачная выдумка, но характерная для ранняго романтизма,
который, проповѣдуя полную свободу творческой фантазіи, намѣренно
стремился поражать воображеніе читателей подборомъ всевозможныхъ
и даже совершенно невозможныхъ невѣроятностей и эксцентричностей.
— 440 —
Уже въ обоихъ первыхъ своихъ романахъ молодой авторъ
выказалъ особенную заботливость о соблюденіи такъ наз. «мѣстнаго
колорита», который романтики, въ противоположность классикамъ,
ставили одною изъ главныхъ своихъ задачъ, и подъ которымъ разумѣ-
лась точность въ изображеніи пейзажа, обстановки, костюма и вообще
всякихъ подробностей, рисующихъ бытъ данной эпохи и общественной
среды. Въ третьемъ своемъ романѣ, вышедшемъ въ 1831 г.,—«Соборъ
Парижской Богоматери» (Ыоіге Батпе бе Рагіэ),—Гюго является удиви-
тельнымъ мастеромъ, именно, этого мѣстнаго колорита, которому онъ
сумѣлъ придать особую жизненность и значительность. Можно даже
сказать, что въ романѣ мѣстный колоритъ выдвигается на первый планъ,
такъ какъ главнымъ его предметомъ служатъ не лица и не развиваемое
ими дѣйствіе, а городъ Парижъ XV столѣтія и стоящій въ его центрѣ
Соборъ—«не только великій памятникъ зодчества, но живой гигантъ,
у подножія котораго встрѣчаются вѣка и поколѣнія». Какъ извѣстно,
средніе вѣка были той излюбленной романтическими поэтами эпохой,
въ которой они чаще всего искали источниковъ для своего вдохновенія.
Этотъ «готическій» періодъ далеко еще недостаточно освѣщенный тогда-
шнею историческою наукою, представлялся въ какомъ-то туманѣ за-
манчивой таинственности, сквозь дымку котораго вся жизнь принимала
самыя причудливыя очертанія, и всѣ люди казались такъ же странно
далекими и непохожими на людей нашего вѣка, какъ готическій соборъ
непохожъ на современные наши дома. Научное изслѣдованіе этой области
находилось еще въ зародышѣ, но пылкая романтическая фантазія не-
удержимо стремилась въ эту туманную даль и старалась вызвать оттуда
образы минувшаго и дать имъ яркое воплощеніе. Поверхностнаго зна-
комства съ немногими историческими и литературными памятниками
эпохи было достаточно для того, чтобы возбудить это поэтическое про-
зрѣніе въ даль вѣковъ и дать пищу пылкому воображенію, которое
не затруднялось пополнять всѣ пробѣлы знанія. Въ частности, образцы
такого историческаго романа были уже даны Вальтеръ-Скоттомъ. Среди
многочисленныхъ его произведеній «Квентинъ Дорвардъ» изображаетъ
какъ разъ ту эпоху, которая привлекла вниманіе и Виктора Гюго. Но
у англійскаго романиста на первомъ планѣ всегда стоятъ лица и событія,
между тѣмъ какъ воображеніе Гюго, прежде всего и больше всего, было
поражено единственнымъ въ своемъ родѣ соборомъ, который являлся
ему какъ бы олицетвореніемъ среднихъ вѣковъ во всей ихъ совокупности.
«Это—симфонія, сложенная изъ камней; это—созданіе человѣка и на-
рода, единое и сложное въ одно и то же время, подобно его сестрамъ—•
Иліадѣ и испанскимъ романсеро; это—продуктъ соединенія всѣхъ
силъ цѣлой эпохи, въ которомъ на каждомъ камнѣ въ сотнѣ формъ ска-
зывается отпечатокъ фантазіи рабочаго, подчиненной генію худож-
ника; это—созданіе человѣческое, но могучее и плодовитое, какъ созда-
ніе божественное, у котораго оно какъ будто заимствовало двойствен-
ный его характеръ—разнообразія и вѣчности...» И вотъ, поэтъ изучаетъ
этотъ памятникъ средневѣковой жизни и мысли по всѣмъ направленіямъ,
— 441
ходитъ по его корридорамъ, галлереямъ, башнямъ, алтарямъ, пристально
разсматриваетъ безчисленныя скульптурныя украшенія его дверей,
оконъ, колоннъ, пропуская сквозь его расписанныя стекла самыя разно-
образные свѣтовые лучи—отъ яркаго солнца до блѣднаго луннаго сія-
нія,—и затѣмъ создаетъ такія лица, группы, сцены, характеры, въ[ко-
торыхъ, по его мнѣнію, яснѣе всего можетъ выразиться символически
«духъ» этого стараго храма, т.-е. духъ эпохи, его создавшей. Такимъ
образомъ и возникаютъ главныя фигуры романа, такъ же тѣсно свя-
занныя съ соборомъ, какъ
барельефы на его порталѣ:
ученый аскетъ-архидьяконъ
Клодъ Фролло и чудовищ-
ный горбунъ-звонарь Квази-
модо. Оба они живутъ подъ
сводами собора и оба любятъ
его больше всего на свѣтѣ,
одинъ—за глубокій мистиче-
скій смыслъ его украшеній,
другой — по контрасту соб-
ственнаго уродства съ вели-
чественною красотою храма,
замѣнявшаго ему не только
человѣческое общество, но
весь міръ, всю природу.
Этихъ-то двухъ столь проти-
воположныхъ другъ другу
А'в торъ <<М о і г е Б ат е сіе Рагіз».
Карикатура.
людей, такъ неразрывно свя-
занныхъ съ соборомъ, авторъ
приводитъ въ соприкосно-
веніе съ окружающею соборъ шумною жизнью средневѣкового Па-
рижа. Разсматривая «грѣшный городъ» съ высоты церковныхъ ба-
шенъ, авторъ представляетъ себѣ движеніе на улицахъ и соединяетъ
это движеніе съ фигурами, которыя создались подъ впечатлѣніемъ са-
мого храма,—съ внѣшнею обстановкою и бытомъ той эпохи, которую
онъ задумалъ изобразить въ своемъ романѣ. Отправляясь отъ собора,
какъ отъ центра, онъ рисуетъ своеобразныя сцены церковной жизни,—
праздникъ шутовъ, волненіе толпы, нетерпѣливо ожидающей зрѣлища,
штурмъ церкви, далѣе—сцены изъ жизни студенчества, представленіе
мистеріи во Дворцѣ Правосудія, казнь на Гревской площади, затѣмъ—
Дворъ Чудесъ въ его фантастическомъ ночномъ освѣщеніи, съ цѣлымъ
муравейникомъ нищихъ, цыганъ, воровъ и убійцъ, которые предста-
вляются въ самыхъ необыкновенныхъ положеніяхъ, и, наконецъ,—
мрачные ходы Бастиліи съ ея подземными темницами и желѣзными
клѣтками и съ строителемъ и какъ бы воплощеніемъ—королемъ Людо-
викомъ XI. Такъ возникаетъ передъ нами пестрая картина стараго
Парижа, въ которой на первый планъ выступаютъ, именно, черты, всего
28
Исторія западной литературы. 40
— 442 —
менѣе похожія на современную намъ жизнь, и. фигуры, всего болѣе
отличающіяся отъ современныхъ намъ людей: поэзія контраста и здѣсь,
какъ въ большей части произведеній Гюго, проходитъ черезъ все дѣй-
ствіе основнымъ мотивомъ. На фонѣ этой пестрой парижской жизни, гдѣ
переплетаются между собою, какъ и на барельефахъ собора Богома-
тери, всевозможныя странныя фигуры, разыгрывается трагическая
исторія молодой цыганки Эсмеральды, являющейся идеаломъ красоты,
невинности и доброты. Ее полюбилъ Квазимодо, всѣми презираемый,
гонимый и оскорбляемый злой уродъ,—въ то время, когда онъ, избитый
и оплеванный, мучился отъ жажды у позорнаго столба, и Эсмеральда
поднесла къ его губамъ фляжку съ виномъ. Этотъ полу-человѣкъ, полу-
звѣрь впервые почувствовалъ добрую душу и на всю жизнь сталъ ра-
бомъ дѣвушки. Съ другой стороны, въ нее влюбился и Клодъ Фролло,
когда увидѣлъ, какъ она на площади плясала сарабанду. Но Эсмеральда
влюблена въ легкомысленнаго капитана Феба. Клодъ, изъ ревности,
ранитъ его; въ этомъ преступленіи обвиняютъ Эсмеральду; подъ пыткою
она сознается въ небывалой винѣ; ее ведутъ на казнь, но Квазимодо
вырываетъ ее изъ рукъ палачей и прячетъ въ соборѣ, гдѣ старается
охранять ея спокойствіе. Но Клодъ все-таки посылаетъ ее на казнь.
Въ день казни Квазимодо исчезаетъ, и только черезъ два года, когда
случайно открыли могилу казненной, ея скелетъ нашли въ объятіяхъ
скелета Квазимодо.
Таково, въ самыхъ общихъ чертахъ, содержаніе этого знамени-
таго'романа, безспорно, лучшаго изъ всѣхъ однородныхъ произведеній
Гюго. Создавая изъ обрывковъ исторіи и археологіи самыя причудли-
выя фантастическія сочетанія съ рѣзкою игрою свѣтлыхъ и темныхъ
пятенъ, поэтъ въ то же время не забываетъ, что жизнь души, внутреннія
побужденія человѣческихъ дѣйствій, любовь и ненависть,—вездѣ и
во всѣ времена одинаковы, и этимъ приближаетъ своихъ странныхъ
героевъ къ духовному міру читателей. Несмотря на всѣ причуды и пре-
увеличенія въ обрисовкѣ лицъ и событій, этотъ романъ и до сихъ поръ
читается съ интересомъ—потому что въ немъ на каждой страницѣ чув-
ствуется вѣяніе живой и свѣжей поэзіи.
Изъ «Собора Богоматери», при участіи самого Гюго,
была извлечена драма «Эсмеральда», которая игралась множество разъ
съ большимъ успѣхомъ.
Еще нѣсколько ранѣе «Собора Богоматери», въ 1829 г.,
Гюго написалъ небольшой разсказъ: «Послѣдній день приговореннаго
къ смерти», въ которомъ подробно изображаются всѣ физическія и осо-
бенно—нравственныя страданія, испытываемыя человѣкомъ въ теченіе
нѣсколькихъ часовъ, предшествующихъ казни. Гюго во всю свою жизнь
былъ постояннымъ и рѣшительнымъ противникомъ смертной казни
и неоднократно выступалъ въ этомъ смыслѣ какъ въ печати, такъ и на
судѣ, и въ законодательныхъ собраніяхъ, и въ личныхъ своихъ обраще-
ніяхъ къ тѣмъ, отъ кого зависѣла судьба осужденныхъ. Издавая въ
— 443 —
1832 г. вторично свой «Послѣдній день», онъ объяснялъ въ предисловіи
цѣль этого разсказа слѣдующимъ образомъ:
«Авторъ имѣлъ въ виду,—и желалъ бы, чтобы и потомство также
признало въ этомъ цѣль его произведенія,—не защиту того или иного
опредѣленнаго преступника, всегда болѣе или менѣе легкую и времен-
ную, а общую и постоянную защиту всѣхъ вообще обвиняемыхъ какъ
въ настоящемъ, такъ и въ будущемъ, громогласное и открытое передъ
всѣми заявленіе великаго права человѣчности... Онъ хотѣлъ прямо
и во весь ростъ поставить вопросъ о жизни и смерти, разоблачивъ его
отъ тѣхъ звонкихъ фразъ, въ которыя его закутываетъ звонкое судо-
говореніе, чтобы всѣмъ стало видно и ясно, чтб этотъ вопросъ предста-
вляетъ въ дѣйствительности, на своемъ настоящемъ, ужасномъ мѣстѣ,—
не въ судѣ, а на эшафотѣ, не передъ лицомъ судьи, а передъ лицомъ
палача...»
Ту же цѣль авторъ имѣлъ въ виду и въ написанномъ въ 1834 г. не-
большомъ разсказѣ: «Клодъ Ге» (Сіаиде Оиеих), содержаніемъ котораго
служитъ фактъ убійства, почти необходимаго и, во всякомъ случаѣ,
извинительнаго.
Прошло болѣе 30-ти лѣтъ прежде, чѣмъ Гюго издалъ новый свой
романъ—«Несчастные» (Ьез МізёгаЫез). Это—огромная, пестрая эпо-
пея въ пяти частяхъ,—цѣлый міръ самыхъ разнообразныхъ эпизодовъ,
описаній, настроеній и разсужденій, въ которыхъ красною нитью про-
ходитъ гуманное сочувствіе поэта къ униженнымъ и обездоленнымъ.
Здѣсь передъ нами развертываются и страницы историческаго романа,—
какъ, напр., битва при Ватерлоо, Парижъ въ 1830 г., народный мятежъ,
поднятый республиканцами, и бой на баррикадахъ, характеристика
короля Луи-Филиппа и пр., и натуралистическія картины быта бур-
жуазной или простонародной среды, сцены семейной и уличной жизни—
и, между прочимъ, превосходное изображеніе парижскаго уличнаго
мальчишки—«гамэна», описаніе бенедиктинскаго женскаго монастыря
Вѣчнаго Моленія, затѣмъ—изображеніе парижскихъ подземныхъ клоакъ
съ исторіей ихъ сооруженія и т. д. Но главная задача романа и основной
его сюжетъ заключаются въ томъ, чтобы ярко освѣтить общественныя
противоположности и показать рядомъ съ самодовольнымъ эгоистомъ
буржуа—подавленный, обманутый, страдающій, раздраженный, вѣчно
борющійся и вѣчно побѣждаемый народъ, рядомъ съ пороками «чест-
ныхъ» людей—добродѣтель «несчастныхъ» и отверженныхъ, возвыше-
ніе падшаго подъ вліяніемъ проснувшейся совѣсти и добровольное
искупленіе имъ своего преступленія. Такимъ образомъ, этотъ романъ
является поэтическимъ отголоскомъ идей, волновавшихъ Францію
въ началѣ второй половины прошлаго вѣка,—идей соціалистическихъ,
но прошедшихъ сквозь призму романтическаго міросозерцанія Гюго.
«До тѣхъ поръ,—говоритъ поэтъ въ предисловіи къ роману, — пока
силою законовъ и обычаевъ будетъ тяготѣть надъ обществомъ прокля-
тіе, искусственно создающее адъ посреди полнаго расцвѣта цивилиза-
ціи и усложняющее божественное предопредѣленіе роковымъ предо-
28*
— 444 —
предѣленіемъ человѣческимъ,—до тѣхъ поръ, пока не будутъ разрѣ-
шены три вопроса нашего времени: униженіе человѣка пролетаріатомъ,
паденіе женщины вслѣдствіе голода, поглощеніе дѣтей мракомъ ночи;
до тѣхъ поръ, пока въ тѣхъ или иныхъ областяхъ общество будетъ за-
дыхаться, другими словами и въ еще болѣе широкомъ смыслѣ,—до
тѣхъ поръ, пока будутъ существовать невѣжество и нищета,—книги,
подобныя этой, будутъ
не безполезны... Я
осуждаю рабство, пре-
слѣдую нищету, по-
учаю невѣжество, из-
слѣдую болѣзнь, освѣ-
щаю ночь, ненавижу
ненависть. Таковъ я,
и вотъ почему я на-
писалъ «Н е с ч а с т-
н ы х ъ». Эта книга, съ
начала до конца, въ
цѣломъ и въ подробно-
стяхъ, представляетъ
движеніе отъ зла къ
добру, отъ несправед-
ливаго къ справедли-
вому, отъ ложнаго къ
истинному, отъ мрака
къ свѣту, отъ алчности
къ совѣстливости, отъ
гнили къ жизни, отъ
скотства къ долгу, отъ
ада къ небу, отъ ни-
чтожества къ Богу.
Точка отправленія,—
матерія; цѣль—душа.
Въ началѣ—гидра; въ
Рисунокъ В. Гюго къ «І_ез МізёгаЫез». концѣ—ангелъ».
Эта основная нравственная идея романа развертывается въ исто-
ріи его героя, Жана Вальжана. Простой рабочій, онъ тяжелымъ тру-
домъ добываетъ хлѣбъ для себя и для сестры, оставшейся вдовою съ семе-
рыми дѣтьми. Но вотъ, однажды въ суровую зиму, доведенный безработи-
цей и голодомъ до отчаянія, Жанъ Вальжанъ ночью разбиваетъ окно
булочной, чтобы утащить хлѣбъ. Его ловятъ, судятъ, приговариваютъ
на пять лѣтъ на галеры и везутъ въ Тулонъ, прикованнаго за шею къ
телѣжкѣ. Онъ нѣсколько разъ пытается бѣжать, но каждый разъ по-
падается, и за это ему все больше и больше прибавляютъ срокъ наказа-
нія. Цѣлыхъ девятнадцать лѣтъ протомился онъ въ каторжной тюрьмѣ,
и когда, наконецъ, вышелъ на свободу, то нигдѣ не могъ найти пріюта,
— 445 —
никто изъ «порядочныхъ» людей не хотѣлъ пустить къ себѣ бывшаго
каторжника. Усталый, иззябшій, голодный, онъ стучится, наконецъ,
по указанію сжалившейся надъ нимъ старушки, въ дверь епископа Ми-
ріеля. Этотъ епископъ—человѣкъ необыкновенный, идеальное вопло-
щеніе христіанской доброты и незлобія. Получая большое содержа-
ніе, онъ ведетъ самый скромный образъ жизни и всѣ излишки тратитъ
на бѣдныхъ; онъ становится какъ бы казначеемъ всѣхъ благотвореній
и всѣхъ нуждъ; черезъ его руки проходятъ огромныя суммы, исчезаю-
щія въ пучинѣ людского горя и нищеты. Дверь его дома открыта для
всѣхъ, и никто не уходитъ отъ него безъ духовнаго утѣшенія и матеріаль-
ной помощи. Онъ
благодушно прини-
маетъ Вальжана, не
справляясь объ его
имени и званіи, и
озлобленное сердце
презрѣннаго и заби-
таго каторжника го-
тово уже смягчиться
передъ этимъ теп-
ломъ добра. Но не-
нависть 'къ людямъ,
питавшаяся долгими
годами заточенія, бе-
ретъ верхъ. Ночью
Вальжанъ крадетъ у
епископа серебряные
столовые приборы и
скрывается. Полиція
утромъ находитъ вора
и приводитъ его къ
епископу, но послѣд-
ній заявляетъ, что
самъ подарилъ Валь-
жану приборы, и еще
даритъ ему серебря-
ные подсвѣчники. По-
лиція уходитъ,а епи-
скопъ говоритъ Валь- Рисунокъ В. Гюго къ «Ее з МізёгаЬІез.»
жану: «Съ этой ми-
нуты вы принадлежите уже не злу, а добру: я купилъ вашу душу;
я вырываю ее у черныхъ мыслей и духа пагубы и отдаю ее Богу».
Подъ вліяніемъ великодушнаго поступка епископа и дальнѣйшихъ
его наставленій Жанъ Вальжанъ перерождается. Подъ новымъ име-
немъ Мадлэна онъ начинаетъ трудовую жизнь и мало-по-малу своей
образцовой честностью и любовью къ людямъ достигаетъ виднаго
— 446 —
общественнаго положенія. Онъ становится владѣльцемъ обширной
фабрики, затѣмъ—мэромъ и благодѣтелемъ цѣлаго края. Но здѣсь
судьба сводитъ его съ другой жертвой общественной жестокости и
неправды,—падшей дѣвушкой, Фантиной. Безродная, 15-лѣтняя дѣ-
вушка изъ глухой провинціи пришла въ Парижъ искать заработка
и здѣсь влюбилась въ студента. Два года продолжалась эта связь,
которую она считала счастьемъ, а затѣмъ возлюбленный шутя бро-
силъ ее—«потому что отечеству было нужно, чтобы онъ сталъ пре-
фектомъ, членомъ совѣта, отцомъ семейства». У нея осталась малень-
кая дочка, которую она вынуждена была отдать чужимъ людямъ. Ради
этой дѣвочки Фантина готова была на всевозможныя жертвы, но жадные
люди, у которыхъ воспитывалась ея дочь, то и дѣло подъ разными пред-
логами требовали у нея денегъ. Къ довершенію несчастья, по какимъ-
то проискамъ она лишилась мѣста на фабрикѣ. Она продала все, что у
нея еще оставалось, продала свои волосы, даже зубы—и, наконецъ,
должна была продать и свое тѣло. Такимъ образомъ, тѣ же неумолимыя
общественныя условія, тѣ же голодъ и нищета, которые довели Валь-
жана до каторги, сдѣлали изъ Фантины—проститутку.
Однажды какіе-то веселые молодые люди, желая потѣшиться, на-
ложили снѣгу за спину первой попавшейся женщинѣ, а она, не стер-
пѣвъ оскорбленія, бросилась на одного изъ нихъ и расцарапала ему лицо.
Это была Фантина. Полицейскій Жаверъ, идеальный охранитель обще-
ственнаго порядка, арестуетъ виновницу скандала и приводитъ ее въ
участокъ, гдѣ она встрѣчается съ мэромъ—и въ немъ узнаетъ владѣльца
той самой фабрики, откуда ее уволили. Она плюетъ ему въ лицо, назы-
вая его разбойникомъ и виновникомъ всѣхъ своихъ несчастій... Но
этотъ мэръ оказывается Жаномъ Вальжаномъ. Онъ ничего не зналъ
ни объ увольненіи, ни о дальнѣйшей судьбѣ несчастной дѣвушки, и
теперь беретъ ее на свое попеченіе, доставляетъ ей работу и обѣщаетъ
заботиться объ ея дочкѣ. Фантина вскорѣ умираетъ, и Жанъ хочетъ
взять дѣвочку къ себѣ. Но въ это время онъ случайно узнаетъ, что аре-
стованъ и преданъ суду какой-то человѣкъ, въ которомъ всѣ признаютъ
бывшаго каторжника Вальжана. Онъ не можетъ допустить гибели не-
виннаго, отправляется въ судъ и называетъ себя. Его снова ссылаютъ
на галеры, на этотъ разъ—уже пожизненно. Однако, ему вскорѣ удается
бѣжать. Онъ разыскиваетъ дочь Фантины, Козлетту, беретъ ее съ собой,
скитается съ нею по разнымъ мѣстамъ, среди самыхъ невѣроятныхъ
приключеній, постоянно рискуя попасть въ руки правосудія, которое,
въ лицѣ Жавера, гоняется за нимъ по пятамъ... Проживъ пять лѣтъ
садовникомъ въ женскомъ монастырѣ, онъ поселяется въ Парижѣ и здѣсь
ведетъ съ Козлеттой самый уединенный образъ жизни. Но широкая бла-
готворительность, ставшая для этого бывшаго преступника дѣломъ
привычки, чуть опять не губитъ его: онъ попадаетъ въ руки шайки мо-
шенниковъ и, едва избавившись отъ нихъ, чуть не становится жертвою
Жавера. Спасшись какимъ-то чудомъ, онъ опять встрѣчаетъ Жавера
на баррикадахъ, гдѣ инсургенты приговариваютъ полицейскаго къ
— 447 —
смерти, и спасаетъ ему жизнь. Когда же, вслѣдъ за тѣмъ, Жаверъ все-
таки ловитъ его,—этотъ суровый исполнитель предписаній начальства
и служебнаго долга уже не въ силахъ выдать свою добычу властямъ.
Онъ отпускаетъ Вальжана на волю, но самъ, не будучи въ состояніи
пережить этого нарушенія принциповъ всей своей жизни, бросается въ
Сену. Вальжанъ устраиваетъ счастье своей воспитанницы, соединяя
ее съ любимымъ человѣкомъ, котораго онъ же вынесъ полуживымъ изъ
огня баррикады, и тихо умираетъ, примиренный съ жизнью.
Такимъ образомъ, основная идея романа вырисовывается въ борьбѣ
двухъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ, Вальжана и Жавера, изъ кото-
рыхъ первый является какъ бы олицетвореніемъ совѣсти, а второй—
воплощеніемъ строгихъ и непреклонныхъ велѣній закона. Совѣсть
является побѣдительницей. Она-то и должна быть, по мысли поэта,
настоящимъ регуляторомъ общественныхъ отношеній, вмѣсто слѣпого
и глухого къ человѣческимъ страданіямъ закона.
По внѣшней своей формѣ и пріемамъ «Несчастные» близко подхо-
дятъ къ такъ наз. «фельетонному» роману: авторъ, видимо, очень забо-
тился о томъ, чтобы сдѣлать свое произведеніе какъ можно болѣе зани-
мательнымъ и какъ можно болѣе доступнымъ для широкаго круга чи-
тателей, которые ищутъ въ романѣ, прежде всего, интереснаго чтенія.
Искусное сплетеніе неожиданностей и удивительныхъ случаевъ, пере-
сыпанное то серьезными, то шутливыми разсужденіями и эпизодами,
вполнѣ достигло этой цѣли и обезпечило роману огромный успѣхъ не
только во Франціи, но и во всей Европѣ.
Мы уже говорили, что жизнь на берегу моря и постоянное созерцаніе
безпредѣльной стихіи произвели на Виктора Гюго сильное впечатлѣніе
и ярко отразились въ его поэтическихъ созданіяхъ. Однимъ изъ такихъ
отраженій явился изданный въ 1867 г. романъ «Труженики моря»
(Ьез Тгаѵаіііеигз бе іа тег)—изъ жизни рыбаковъ, всѣ радости и печали
которыхъ неразрывно связаны съ перемѣнчивымъ и капризнымъ со-
стояніемъ водной равнины то идиллически ровной и спокойной, то
ужасной и разрушительной. Содержаніемъ романа служитъ любовь
молодого матроса, вызывающая его на героическіе труды и подвиги
самопожертвованія; но эпизоды этой любви и приключеній героя слу-
жатъ только связующею нитью для ряда картинъ моря и его жизни,
полныхъ захватывающаго интереса и часто — высокаго драматизма.
Таково, напр., изображеніе бури и кораблекрушенія, или страшное
своею фантастичностью и вмѣстѣ реальностью описаніе «пьевры»,ужаснаго
огромнаго спрута, подстерегающаго своихъ жертвъ у прибрежныхъ
скалъ. Надо, впрочемъ, замѣтить, что Гюго иногда слишкомъ увлекается
подробностями мореплаванія и пересыпаетъ цѣлыя страницы техническими
морскими словами и выраженіями, затрудняющими чтеніе книги. Въ этомъ
сказалась одна изъ характерныхъ особенностей поэта, который всегда
имѣлъ склонность къ подбору необычныхъ словъ и странныхъ именъ.
Съ моремъ же, отчасти, связанъ и слѣдующій романъ Гюго—«Чело-
вѣкъ, который смѣется» (Ь’Нотте циі гіѣ), вышедшій въ 1869 г. Это—
— 448 —
странная, таинственная, перемѣшанная съ фантазіями и ссылками на
историческіе документы, исторія знатнаго лорда, который, по какимъ-то
династическимъ соображеніямъ, долженъ былъ быть устраненъ отъ на-
слѣдства. Ребенкомъ его отдаютъ шайкѣ такъ наз. «компрачикосовъ»
(«покупатели дѣтей»), спеціальность которыхъ состояла въ уродованіи
дѣтей для разныхъ цѣлей—нищенства, шутовства и т. п. Компрачикосы,
съ помощью извѣстныхъ имъ «научныхъ» пріемовъ, продѣлываютъ надъ
ребенкомъ операцію, вслѣдствіе которой его лицо навѣки становится
смѣющейся комической маской. Онъ вырастаетъ и подъ именемъ Гуин-
плена переживаетъ всевозможныя приключенія,
Викторъ Гюго. Офортъ Е. АЬоі’а.
вращаясь среди подон-
ковъ общества и ни-
чего не зная о своемъ
происхожденіи, тер-
питъ издѣвательства
и побои, холодъ и го-
лодъ, видитъ лицомъ
къ лицу всю бездну
горя и нищеты. Но.
вотъ, неожиданное
сцѣпленіе обстоя-
тельствъ приводитъ
его на вершину об-
щества: его разыски-
ваютъ, документаль-
но доказываютъ его
высокое происхожде-
ніе и права, и Гуин-
пленъ, неожиданно
самъ для себя, ста-
новится лордомъ, бо-
гатымъ и знатнымъ
бариномъ по праву
наслѣдства, членомъ
верхней палаты. Здѣсь
онъ выступаетъ пе-
редъ лордами съ го-
рячею рѣчью объ общественной несправедливости и призываетъ ихъ
пожалѣть трудящійся, униженный и обиженный народъ. .Но рѣчь
его вызываетъ только взрывы хохота и глуйленія надъ его смѣхо-
творной маской... Тогда Гуинплену удается, съ помощью невѣроятныхъ
усилій, на минуту придать своему лицу серьезное выраженіе. Онъ стано-
вится въ эту минуту страшенъ—и громовымъ голосомъ предрекаетъ гря-
дущее возстаніе замученныхъ рабовъ и гибель живущихъ ихъ трудомъ
праздныхъ эгоистовъ.
Гюго старался придать свему роману философскій и отчасти—симво-
лическій характеръ. Изуродованный компрачикосами человѣкъ, сохра-
СТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ». «Над* т-ва МІРЪ
Факсимиле письма $.-Соаг’а.
Изъ соч. „Ье К.Иіп41,
— 449 —
нившій при физическомъ своемъ безобразіи внутреннюю душевную
красоту и благородство, является символомъ народа, такъ же обе-
зображеннаго внѣшними условіями своего существованія, но успѣв-
шаго соблюсти въ себѣ живую душу. Необычность приключеній ге-
роя и яркія картины природы и жизни придаютъ роману живой
интересъ, а многочисленныя лирическія отступленія автора подчерки-
ваютъ его основную мысль.
Послѣднимъ романомъ Гюго, изданнымъ въ 1874 г., является «Девя-
носто третій годъ» (РиаІге-ѵіпдМгеіге),—широкая историческая картина
великой французской революціи, въ которой авторъ, по своему обыкно-
венію, сгруппировалъ огромную толпу поэтическихъ или живописныхъ,
ангельски-кроткихъ или безобразныхъ, забавныхъ или отвратительныхъ
фигуръ. На фонѣ этой картины и разыгрывается главная фабула романа—
эпизодъ изъ Вандейской войны. Два члена одного и того же семейства,
дядя и внучатный племянникъ, маркизъ Лантенакъ и бывшій виконтъ
Говэнъ, оказываются въ различныхъ политическихъ лагеряхъ: Ланте-
накъ—защитникъ стараго режима, Говэнъ—представитель передовыхъ
революціонныхъ идей. Лантенакъ объявленъ внѣ закона, и когда по-
падается въ плѣнъ, то его, безъ всякаго суда, обрекаютъ на смерть.
Но этотъ человѣкъ, являющійся олицетвореніемъ всѣхъ темныхъ сто-
ронъ крѣпостническаго феодализма, однако, съ опасностью жизни и
рискуя попасть въ руки враговъ, спасаетъ во время пожара трехъ
малютокъ. Этимъ онъ тронулъ сердце своего племянника. Пораженный
этою чертою самопожертвованія, Говэнъ освобождаетъ Лантенака—и
этимъ навлекаетъ на себя кару революціоннаго закона: комиссаръ Коми-
тета общественнаго спасенія, сопутствующій ему въ экспедиціи въ ка-
чествѣ руководителя и наблюдателя, немедленно его арестуетъ. Ради
усиленія драматическаго контраста, этотъ комиссаръ, Симурдэнъ, взятъ
изъ среды духовенства: это—бывшій аббатъ, воспитатель юнаго виконта
Говэна, посвятившій его въ новую революціонную вѣру, словомъ —
его духовный отецъ во всѣхъ отношеніяхъ. Симурдэнъ искренно при-
вязанъ къ своему воспитаннику, готовъ для него на всякія жертвы, но
въ то же время онъ—живое воплощеніе якобинской прямолинейности
и абсолютнаго правосудія и, подобно древнему Бруту, который слу-
житъ ему идеаломъ республиканской доблести, не задумается принести
даже родного сына въ жертву отечеству. Поэтому Симурдэнъ неспо-
собенъ на милосердіе. Правосудіе должно совершиться. Говэнъ поги-
баетъ на гильотинѣ. Но болѣе все-таки доступный нѣжнымъ чувствамъ,
чѣмъ Брутъ, Симурдэнъ не въ силахъ пережить этой смерти—и застрѣ-
ливается въ ту самую минуту, когда голова его питомца падаетъ въ
роковую корзину.
Романъ, по обычной манерѣ Гюго, пересыпается неожиданными лири-
ческими отступленіями, описаніями, историческими воспоминаніями,
картинами жизни революціоннаго Парижа и т. п. Интересно и жизненно
изображены эпизоды суда надъ Людовикомъ XVI и сцены, гдѣ выступаютъ
Маратъ, Дантонъ и Робеспьеръ, которыхъ Гюго называетъ тремя цербе-
— 450 —
рами революціи. Но въ общемъ, несмотря на сильные драматическіе
эффекты и внѣшнюю занимательность, романъ представляется слишкомъ
тяжелымъ, громоздкимъ и многословнымъ. Отсутствіе мѣры и стройнаго
плана, уже весьма замѣтное и въ прежнихъ романахъ Гюго, въ этомъ
послѣднемъ романѣ чувствуется, можетъ быть, больше всего. Вообще,
Гюго, какъ романистъ, значительно уступаетъ Гюго-лирику: свободная
форма разсказа давала слишкомъ много простора для самыхъ разно-
образныхъ мыслей поэта, который далеко не всегда заботился, а можетъ
быть,—не всегда и умѣлъ, сдерживать и сосредоточивать ихъ въ строго
опредѣленныхъ границахъ. Отсюда—расплывчатость, обиліе отступленій,
нагроможденіе мелкихъ подробностей, затемняющихъ цѣлое и отни-
мающихъ у него необходимую рельефность.
БИБЛІОГРАФІЯ.
Изъ множества сочиненій, посвященныхъ Виктору Гюго, слѣдуетъ въ осо-
бенности указать: 8аіпіе-Веиѵе., Ргетіегз Іипдіз. I, 1827, III, 1829, и РогІгаИз
сопіетрогаіпь, і. I.—А. ѴіпеЕ Еіидез зиг Іа Ііііёгаіиге {гап$аізе аи ХІХ-е зіёсіе.
Р. 1851.—А. Неііетепі. Ьіііёгаіиге ігап^аізе зоиз Іа Резіаигаііоп еі зоиз 1е &ои-
ѵегпетепі бе ]иі11еі. Р. 1853.—СЬ. Ваийеіаіге. Иоіісе (очень замѣчательная) въ
< Ресиеіі дез роёіез ігапдаіз», Сгёреі, Р. 1862.—V. Ни^о гасопіё раг ип Іётоіп бе
за ѵіе. Р. 1863.—Едт. Вігё. V. Ни&о еі Іа Резіаигаііоп (1869); V. Ни^о аѵапі
1830 (1883); V. Ни^о аргёз 1830 (1891); V. Ни^о аргёз 1852 (1893).—А. ВагЬои.
V. Ни&о ег зоп іетрз, 1881 (рус. пер. Ю. Д о п п е л ь м а й еръ, съ пред. Н. И.
Стороженка, М. 1887).—Егп. Вириу. V. Ни^о, ГЪотте еі 1е роёіе. Р. 3 изд.
1898.—Ет. Еа^иеі. ХІХ-е зіёсіе. Р. 1887.—Сг. РеШззіег. Ье Моиѵетепі ІШёгаіге
аи XIX з. Р. 1888.—Е. Вгипеііёге. І/Еѵоіиііоп сіе Іа роёзіе Іугідие аи XIX з.
Р. 1893—95.—Ь. МаЪШеаи. V. Ни^о. 3 изд. 1902.—Сй. Кепоиѵіег. V. Ни^о 1е
роёіе. Р. 1893, 1900.—А1$. СЬ. 8^ѵіпЬипіе. А Зіиду оі V. Ни*о. Е. 1886.—
С. ВезсЬашрз, въ Нізі. де Іа Ііи. Тг. Реііі де }и11еѵі11е (рус. пер. Ю. А. Ве-
селовскаго, М. 1898).
Стихотворенія Гюго, вообще, трудно поддаются передачѣ на чужой языкъ,
однако, многія изъ нихъ были переведены и по-русски, а его романы всѣ переве-
дены на русскій языкъ, нѣкоторые—даже по нѣскольку разъ, и печатались какъ
въ журналахъ, такъ и отдѣльными изданіями. Ср. В. Гюго, собраніе сочиненій
изд. Пантелѣевыхъ, Спб.;—изданіе Фукса, подъ ред. П. Вейнберга въ 24т.
Собраніе стихотвореній въ пер. Буренина, Вейнберга, Грекова, Ду-
рова, А. Плещеева и др. Очень удачны стихотворные переводы О. Н. Чю-
миной. Изъ статей о Гюго въ русскихъ журналахъ можно указать статьи:
Н. Н. Страхова—о Несчастныхъ, въ «Зарѣ», 1870, №7; Л. А. ^По-
лонскаго,—о лирикѣ, въ «Русской Мысл и», 1885, №№ 3 и 6; В. В. Чуйко,
въ < Н аблюдател ѣ», 1885, № 6; М. К. Цсбриковой,—въ «С ѣ в е р н о^м ъ
Вѣстникѣ», 1886, №№ 11 и 12; К. К. Арсеньева, въ «Вѣстникѣ
Е в р о п ы», 1887. И. К. Михайловскій, соч., т. IV. А. Н. Веселовскій. Этюды
и характеристики, т. II, 1912 г. «Поэтъ гуманности», и др.
Факсимиле заглавія
рукописи.
Факсимиле рисунка Альфреда де-Мюссе.
ГЛ А В А XX.
АЛЬФРЕДЪ ДЕ-МЮССЕ.
(1810-1857.)
Валерія Брюсова.
Альфредъ де Мюссе былъ романтикомъ не столько по убѣжденію,
сколько по самой природѣ своей души. Онъ былъ бы романтикомъ и въ
томъ случаѣ, если бы родился на 50 лѣтъ ранѣе или на 50 лѣтъ позже.
Въ его романтизмѣ не было программы (и ему были всегда ненавистны
всякія программы); но онъ на свою долю взялъ лучшую часть ученія
романтиковъ: право поэта свободно и откровенно выражать свои чув-
ства, не стѣсняясь никакими правилами «школы». Поскольку роман-
тизмъ былъ новымъ этапомъ въ освобожденіи поэта отъ оковъ опредѣ-
ленной «поэтики», новымъ завоеваніемъ современнаго индивидуализма,—
постольку Мюссе былъ романтикъ, но не болѣе того.
Конечно, на раннихъ стихахъ Мюссе сказалось вліяніе господ-
ствовавшихъ въ его время теорій. 16-лѣтнимъ юношей онъ писалъ од-
ному другу: «Я желалъ бы быть или Шекспиромъ, или Шиллеромъ»
(характерное отличіе отъ Виктора Гюго, который, 15 лѣтъ, записалъ
въ своемъ дневникѣ: «Я желаю быть или Шатобріаномъ или ничѣмъ»).
Но въ томъ же письмѣ Мюссе добавлялъ: «Создавайте системы, друзья
мои; устанавливайте правила... Явится геніальный поэтъ, и онъ опро-
кинетъ ваши карточные домики и насмѣется надъ вашими поэтиками».
Правда, Мюссе заплатилъ дань увлеченію «экзотизмомъ» своего времени
въ своихъ «Сопіез сГЕзра^пе еі сі’Іѣаііе» и былъ одно время своимъ чело-
вѣкомъ въ кружкѣ Жозефа Делорма. Но, по счастливому выраженію
— 452 —
одного критика, Мюссе «только залетѣлъ въ эту Трапезную (Сёпасіе),
какъ воробей залетаетъ въ соборъ». Очень рано Мюссе уже началъ вы-
смѣивать характерныя черты романтизма: стереотипную «живопис-
ность», преднамѣренную байроническую скорбь, ламартиновскую плак-
сивость. И также рано Мюссе открыто засвидѣтельствовалъ свою любовь
къ великимъ классикамъ Франціи, къ Корнелю и Расину, развѣнчать
которыхъ стремились романтики.
Біографія Мюссе общеизвѣстна, но нѣкоторыя ея черты столь харак-
терны и настолько важны для пониманія творчества поэта, что ихъ должно
напомнить. Родился Мюссе (въ Парижѣ, въ 1810 г.) въ обѣднѣвшей, но
родовитой семьѣ, не чуждой литературныхъ интересовъ: отецъ самъ пи-
салъ историческія изслѣдованія. Альфредъ былъ вторымъ сыномъ; стар-
шимъ былъ Поль, впослѣдствіи составившій біографію своего знамени-
таго брата. Отличительной чертой А. де-Мюссе, съ ранняго дѣтства, была
болѣзненная впечатлительность, доходившая до нервныхъ припадковъ.
Свою первую любовь онъ пережилъ четырехъ лѣтъ отъ роду. Въ коллежѣ
Генриха IV, гдѣ Мюссе воспитывался, товарищи называли его «нѣжен-
кой» и «дѣвченкой». Свою раннюю юность Мюссе, изучая въ университетѣ
право, провелъ въ кругу «золотой молодежи», онъ занимался немного
живописью, уже писалъ стихи, но охотнѣе появлялся на вечерахъ и ба-
лахъ и кутилъ. Первыя выступленія Мюссе въ кругу писателей были
истинными тріумфами. Первый сборникъ стиховъ Мюссе сразу выдви-
нулъ его въ первые ряды литературы. Читатели и критики стали возла-
гать на Мюссе величайшія надежды; онъ рано привыкъ къ славѣ, при-
выкъ считать себя баловнемъ судьбы. Важнѣйшее событіе изъ жизни
Мюссе,—его любовь къ Жоржъ Сандъ,—было разсказано много разъ и
даже служило сюжетомъ для романовъ. Мы знаемъ теперь, что роковой
исходъ этого страннаго союза былъ неизбѣженъ: слишкомъ не схожи,
слишкомъ различны по темпераменту были Мюссе и Жоржъ Сандъ
Онъ—весь порывъ, весь причуда, съ припадками болѣзненной ревности,
съ безмѣрной требовательностью въ любви; она—спокойная, уравновѣ-
шанная, искавшая тихой связи, въ которой любовники не мѣшали бы
другъ другу. Недолгіе мѣсяцы счастія кончились, послѣ трагическихъ,
бурныхъ сценъ, разрывомъ, за который Мюссе заплатилъ долгими не-
дѣлями болѣзни (нервной горячки). Позднѣе Жоржъ Сандъ и Мюссе сдѣ-
лали попытку сблизиться вновь, но безуспѣшно... Такова первая, наи-
болѣе интересная, половина жизни Мюссе: она, въ сущности, и опредѣ-
лила все его поэтическое творчество. Вторая половина жизни Мюссе, ко-
торая характеризуется холоднымъ отношеніемъ къ нему критики и чи-
тателей, также не бѣдна драматическими эпизодами, но они имѣли го-
раздо меньше значенія для творчества поэта. Самые же послѣдніе годы
жизни, когда вновь пришла запоздавшая слава, представляютъ горест-
ную картину медленнаго паденія и разрушенія и поэта, и человѣка.
Къ Мюссе было бы несправедливо примѣнить слова Пушкина о Бай-
ронѣ, что онъ «созданъ былъ навыворотъ». Талантъ Мюссе, несомнѣнно,
развивался (если не говорить о послѣднемъ періодѣ жизни), становился
— 453 —
глубже, серьезнѣе. Съ годами приходилъ опытъ жизни, шире становился
кругозоръ поэта, сознательнѣе его взгляды на міръ и на людей. Но все
же, вмѣстѣ съ юношескимъ одушевленіемъ, изъ поэзіи Мюссе исчезало
и все ея очарованіе. Его факелъ сразу зажегся неровнымъ, но яркимъ
огнемъ, нѣсколько лѣтъ свѣтилъ, какъ бы разгораясь, а потомъ лишь
изрѣдка вспыхивалъ чистымъ пламенемъ, чаще лишь слабо мерцалъ,
пока не началъ тлѣть окончательно. Всѣ лучшія произведенія Мюссе
относятся къ его юности; къ 26—27 годамъ жизни онъ уже написалъ
едва ли не всѣ свои лучшіе стихи. Дальнѣйшее творчество, во всякомъ
случаѣ, было лишь развитіемъ началъ, заложенныхъ въ нихъ. Утративъ
непосредственность юношескихъ порывовъ вдохновенія, Мюссе ничѣмъ
не умѣлъ,—да и не хотѣлъ,—замѣнить ихъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ въ позднѣй-
шихъ стихахъ Мюссе нѣтъ той исключительной напѣвности, которая плѣ-
няетъ въ его раннихъ поэмахъ. Поэзія Мюссе была и осталась поэзіей
юности; его поэзія не мужала съ годами, а сразу начала старѣть, а по-
томъ быстро одряхлѣла.
Неудивительно, что у современниковъ наибольшій успѣхъ имѣли
тѣ стихи Мюссе, которые были имъ собраны въ его первомъ сборникѣ
«Сопіез сі’Езра^пе еі сГІІаІіе» (1829 г.). Когда юный Мюссе впервые
читалъ свои стихи въ «кружкѣ Жозефа Делорма», нѣкоторыя поэмы
вызывали у слушателей «настоящій взрывъ энтузіазма» (такъ разсказы-
ваетъ Поль де-Мюссе). Выходъ книги тоже былъ тріумфомъ молодого
поэта. «Рѣдко (говоритъ тотъ же Поль де-Мюссе), такая небольшая
книжка вызывала столько шума». «Балладу о лунѣ» всѣ заучивали на-
изусть; объ ней спорили съ ожесточеніемъ въ салонахъ и въ литера-
турныхъ кругахъ. Поэзія Мюссе соединяла въ себѣ все, что въ тѣ вре-
мена (конецъ 20-хъ годовъ) увлекало и волновало французскихъ чита-
телей. Та любовь къ экзотическому, которая заставляла скромныхъ бур-
жуа восклицать въ своихъ самодѣльныхъ виршахъ «Рауз аітё би сіеі,
Иаііе, Іѣаііе!», и маленькихъ провинціаловъ устраивать кружки, которые
отправляли въ складчину своихъ членовъ въ Венецію и Флоренцію (см.
документы, собранные Ь. Маі^гоп)—была вполнѣ удовлетворена стихами
Мюссе объ андалузянкахъ, о Мадридѣ, о серенадахъ Венеціи (Испанія и
Италія еще казались въ тѣ годы странами отдаленными, «экзотиче-
скими»). Въ той же мѣрѣ отвѣчали стихи Мюссе вкусу современниковъ
къ тому, что французы называютъ 1е готапездие: въ большихъ
поэмахъ книги,—«ОопРаез», «Рогііа», «МапЗосЬе», было достаточно при-
ключеній, таинственныхъ свиданій, убійствъ. Наконецъ, весь сбор-
никъ былъ насыщенъ тѣмъ преклоненіемъ передъ любовью,—любовью
чувственной и изступленной, —которое романтики возводили въ культъ.
Но первые стихи Мюссе, не только отвѣчали духу современности:
въ нихъ дѣйствительно сказывалось дарованіе сильное и самобытное.
Прежде всего эти стихи были изумительно пѣвучи. До Мюссе рѣдко
кто изъ французскихъ поэтовъ писалъ столь музыкальныя строфы,
которыя какъ бы сами просились на музыку. Въ этомъ отношеніи Мюссе
былъ едва ли не предшественникомъ Верлэна, и необычная напѣвность
— 454 —
А. М_ю'ссе. Съ карикатуры
Сігапсі’а.
стихане могла не плѣнять читателей. Тонкая иронія Мюссе, предвос-
хищавшая иронію Генриха Гейне, придавала новое очарованіе «Сказ-
камъ объ Испаніи и Италіи». Въ самой небрежности стиха было много
привлекательнаго послѣ однообразной правильности метровъ классиковъ
и даже первыхъ романтиковъ, тѣмъ болѣе, что Мюссе постоянно пора-
жалъ неожиданными оборотами мысли, смѣлыми сравненіями, яркими
образами. Въ первой книгѣ Мюссе было еще много юношескаго задора,
поверхностнаго отношенія къ жизни, по-
гоня за дешевыми эффектами, но была и
подлинная сила, подлинные порывы чув-
ства.
Въ кругу романтиковъ послѣ первой
книги Мюссе на него стали смотрѣть, какъ
на лучшую надежду всей школы. Но Мюссе
обманулъ ожиданія единомышленниковъ.
Только потому онъ и примкнулъ къ ро-
мантикамъ, что ему несвойственно было
итти впередъ по проторенной дорогѣ, дѣ-
лать то же, что до него дѣлали другіе.
Однажды (впрочемъ, значительно позже)
Мюссе, обсуждая одну комедію Скриба,
выразился такъ: «Я очень цѣню Скриба,
но у него есть одинъ недостатокъ: онъ
никогда не бываетъ недоволенъ самимъ
собой. Онъ всегда знаетъ, откуда онъ от-
правляется, гдѣ проходитъ, куда придетъ.
Отсюда вытекаетъ, конечно, достоинство
прямой линіи..., но также отсутствіе утон-
ченнаго и неожиданнаго. Скрибъ слиш-
комъ логиченъ, онъ никогда не теряетъ
головы... Я же, отправляясь въ Мадридъ,
попадаю въ Константинополь». Послѣ «Ска-
зокъ объ Испаніи и Италіи» Мюссе уже
скучно было писать опять на тѣ же темы,
которыя разрабатывало большинство со-
временныхъ ему поэтовъ. Кромѣ того,
Мюссе былъ вполнѣ человѣкомъ своихъ дней, и его чисто-лирическое
дарованіе, въ сущности, чуждавшееся выдумки, влекло его говорить о
томъ, что онъ ежедневно видѣлъ передъ собою, а не о томъ, что онъ
знаетъ лишь по наслышкѣ. Наконецъ, высокое пониманіе значенія
поэта, которое Мюссе вынесъ изъ романтическихъ круговъ, соблазняло
его выступить въ роли судіи своего вѣка.
Среди французскихъ романтиковъ Мюссе выдѣляется тѣмъ, что
онъ какъ бы рѣшительно избѣгаетъ въ своей поэзіи фантастическаго.
Такія темы, какъ «Іа Сйиіе сГип ап§е» Ламартина, «Еіоа» Виньи, или
позднѣйшей поэмы Гюго «Іа Еіп би Заіап», ему чужды. Въ основѣ воз-
— 455 —
своимъ критикамъ:
Альфредъ де-Мюссе.
Гравюра М. СЬагЬопеІ’я съ
памятника работы Р. Сгапеі'а.
зрѣній Мюссе на искусства, скорѣе безсознательныхъ, чѣмъ опредѣлен-
ныхъ, лежало реалистическое убѣжденіе, что художникъ долженъ изоб-
ражать то, что онъ видитъ въ дѣйствительности. Не случайно въ одной
статьѣ Мюссе предлагаетъ поэту такъ отвѣтить
«Мой вѣкъ таковъ, я его нарисовалъ та-
кимъ, какимъ нашелъ». Вліяніемъ этихъ
идей объясняется второй этапъ творчества
Мюссе. Написавъ свою первую комедію,
«Іл ЬІиіі: Ѵепеііеппе» (не имѣвшую никакого
успѣха на сценѣ, чтб надолго отвратило
поэта отъ театра), въ которой Мюссе еще
оставался вѣренъ завѣтамъ романтиковъ,—
онъ пишетъ «Иву», «Безплодный обѣтъ»,
«Тайную мысль Рафаэля», въ которыхъ
рѣшительно отбрасываетъ всѣ прикрасы
романтизма. Въ этихъ стихахъ Мюссе при-
ближается къ «Ямбамъ», Барбье, около
того же времени начинавшаго свою дѣя-
тельность. Мюссе хочетъ въ своихъ но-
выхъ стихахъ, по праву поэта, судить свое
поколѣніе, говорить ему горькія истины.
Здѣсь-то онъ обращается къ поэту съ та-
кимъ укоромъ:
Риізцие с’езі іоп тёііег бе Гаіге бе іоп Йте
13 пе ргозіііиёе... *)
Здѣсь же Мюссе высмѣиваетъ своихъ не-
давнихъ товарищей, —«]еипез сііатріопз
сі’ипе саизе ип реи ѵіеіііе, готапілдиез
ЬагЬиз, аих ѵіза^ез Ыётіз» ** ***)). Это «обли-
чительное» направленіе должно было найти
свое высшее выраженіе въ поэмѣ Мюссе
«Ролла» (1833 г.). Нѣсколько напыщенная
риторика этой поэмы иногда возвышается
до истиннаго паѳоса, какъ, напр., въ извѣстныхъ стихахъ о Христѣ,
или въ обращеніи къ Вольтеру, вліяніемъ котораго поэтъ объясняетъ
безвѣріе и безволіе своихъ дней:
Ѵоі1& роигіапі іоп оеиѵге, Агоиеі, ѵоіН 1’Ьотте
Теі чие іи 1’аз ѵоиіи... *.**)
Еще разъ тотъ же паѳосъ одушевляетъ первыя страницы романа Мюссе
«Іл СопТеззіоп сГип епіапі би зіёсіе» (1836 г.).
*) Такъ какъ твое ремесло—дѣлать изъ души своей публичную женщину...
**) Молодые чемпіоны нѣсколько состарѣвшагося дѣла, бородатые роман-
тики съ поблекшими лицами.
***) Однако, вотъ твое произведеніе, Аруэ, вотъ человѣкъ такимъ, какимъ
ты его желалъ.
— 456 —
Друзья Мюссе уже въ его первыхъ стихахъ не могли не подмѣтить
легкой насмѣшки надъ романтическими увлеченіями. Въ прославлен-
ной «Балладѣ къ лунѣ», которую многіе принимали серьезно, была
доля пародіи. Экзотизмъ Мюссе порою былъ какъ бы намѣренно пре-
увеличенъ, такъ что касался грани
смѣшного. Даже въ нѣкоторыхъ,
дерзкихъ риѳмахъ Мюссе (Ьгипі—
Іа тагциеза сГАтаё^иі), таилась
насмѣшка надъ излишними забо-
тами романтиковъ о полнозвуч-
ныхъ риѳмахъ. Когда въ 1832 году
состоялось чтеніе новыхъ стиховъ
Мюссе, при чемъ слушателями были
почти все тѣ же лица, которыя
восторженно привѣтствовали три
года назадъ «Сказки объ Испаніи
и Италіи»,—поэтъ встрѣтилъ са-
мый холодный пріемъ. До конца
слушали въ угрюмомъ молчаніи.
Только одинъ Меримэ нашелъ нѣ-
сколько похвальныхъ словъ для
автора. И въ публикѣ второй
сборникъ стиховъ Мюссе, «Ье 5ре-
сіасіе сіапз ип іаиіеиіі», не про-
извелъ того впечатлѣнія, какъ его
первая книга, хотя для его за-
полненія поэтомъ и была написана
Ж оржъ Сан дъ. Съ карандашнаго ри- новая поэма, «Ыатоипа», живая,
сунка А. де-Мюссе. , ,
остроумная и вполнѣ отвѣчающая
романтической поэтикѣ. Въ этой
поэмѣ, на которой сказалось явное вліяніе байроновскаго «Беппо»
(и которая, въ свою очередь, вмѣстѣ съ «Беппо», послужила прототи-
помъ «Домика въ Коломнѣ»), поэтъ даетъ полную волю своей фан-
тазіи «блуждать вдоль и вкривь», осуществляя тѣмъ и свой идеалъ
свободы творчества и отчасти мечты о «романтической ироніи». Не
менѣе холодно была принята и вторая драма Мюссе, «Андреа дель
Сарто» (1833 г.), несмотря на то, что ея дѣйствіе перенесено на лю-
безную тому времени Италію, и что дѣйствующимъ лицамъ (характеры
которыхъ очертаны, впрочемъ, глубоко и тонко) придана преувеличенная,
рсмантическая страстность.
Годы 1833—1835 являются рубежомъ въ дѣятельности Мюссе. На
эти годы приходится его близость къ Жоржъ Сандъ, ихъ совмѣстное
путешествіе въ Италію, трагическій разрывъ, тяжелая болѣзнь Мюссе,
попытки примиренія и окончательное расхожденіе. Не должно, однако,
исключительно этой жизненной бурей объяснять всю дальнѣй-
шую судьбу поэта. Какъ ни жестоко было потрясеніе, пережитое имъ,
Ст. „Къ Рашелип
(факсимиле).
«ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ».
Пзд. т-ва «МІРЪ
— 457 —
оно, конечно, было только одною изъ причинъ послѣдующаго медлен-
наго разрушенія его таланта. Еще до сближенія съ Жоржъ Сандъ, Мюссе
усвоилъ себѣ привычки, гибельно вліявшія на его здоровье и на его
творчество. Съ ранней юности онъ любилъ свѣтскую жизнь, особенно
блескъ и пестроту баловъ;
быть истиннымъ «денди»
ему хотѣлось едва ли не
больше, чѣмъ быть поэтомъ.
Ведя жизнь «разсѣянную»,
Мюссе не умѣлъ и не хо-
тѣлъ работать системати-
чески. «Вы хотите сдѣ-
лать изъ меня крѣпост-
ного или каторжника!»—
возражалъ онъ на всѣ со-
вѣты работать усидчиво.
Онъ всегда ждалъ случай-
ныхъ порывовъ вдохнове-
нія, посвящая имъ преиму-
щественно ночи, при чемъ
иногда писалъ по многу
часовъ подъ рядъ, пока
буквально не падалъ въ
изнеможеніи. Вмѣстѣ съ
тѣмъ Мюссе тоже рано
пристрастился къ ночнымъ
кутежамъ, къ картамъ, къ
губительному абсенту.
Жоржъ Сандъ увѣряетъ,
что уже въ Италіи у Мюссе
бывали припадки болѣзнен-
ныхъ галлюцинацій.
Во ВСЯКОМЪ случаѣ, Портретъ Э. д'Алтонъ.
черезъ нѣкоторое время
послѣ разрыва съ Жоржъ Сандъ, жизнь Мюссе вошла въ свою обычную
колею. Мы знаемъ длинный списокъ женщинъ, которымъ позднѣе отда-
валось зто сердце, не умѣвшее быть твердымъ («і ’аі біі а топ соеиг, а топ
{ а і Ь 1 е соеиг»), начиная съ Эмэ д ’Альтонъ, которая впослѣдствіи стала
женою брата Мюссе (письма А. де Мюссе къ ней опубликованы только
въ 1910 г.), продолжая Рашелью, Малибранъ, княгинею Бельджойзо,
Алланъ-Депрео и другими, вплоть до пресловутой Луизы Колэ. Съ другой
стороны, въ концѣ 30-хъ годовъ Мюссе вернулся къ творчеству съ удвоен-
ной силой. Къ этой эпохѣ относится значительное число его произведе-
ній, характернѣйшая черта которыхъ—искренность, доведенная до край-
няго предѣла. Въ 1836 году Мюссе былъ законченъ его романъ «Ьа Соп-
Іеззіоп сі’ип епГапі сіи зіёсіе». Герой романа—лицо собирательное, типъ,
Исторія западной литературы; 29
— 458 —
въ которомъ Мюссе хотѣлъ представить (какъ и въ героѣ поэмы «Ролла»)
представителя всего современнаго поколѣнія; но все же въ романѣ очень
много автобіографическаго, воспоминаній о недавно пережитой любви,
а главное—въ чувствахъ героя, изображенныхъ съ безпощадной от-
кровенностью, нельзя не узнать чувствъ самого Мюссе. На первыхъ
страницахъ Мюссе пытается выяснить, какъ могъ возникнуть такой
типъ и, слѣдовательно, какъ бы объясняетъ самого себя. «Болѣзнь на-
шего вѣка,—говоритъ онъ,—происходитъ отъ двухъ причинъ: народъ,
прошедшій черезъ 93 годъ и черезъ 1814 годъ, носитъ въ сердцѣ двѣ раны.
Все, что было-—уже не существуетъ; все, что будетъ—еще не создано. Не
ищите ни въ чемъ другомъ тайны нашихъ золъ». Къ 1835—37 гг. отно-
сятся и самыя популярныя изъ поэмъ Мюссе: его четыре «Ночи». Мѣ-
стами тоже не свободныя отъ риторики, онѣ въ цѣломъ представляютъ
замѣчательнѣйшій образецъ свободнаго выраженія поэтомъ своихъ
интимнѣйшихъ чувствъ. Въ «Ночахъ» вполнѣ выявляется творческая
личность Мюссе, поэта, «пришедшаго въ міръ», чтобы открыть другимъ
свою душу и ничего болѣе. Въ 30-хъ же годахъ написано и большинство
комедій Мюссе. Не предназначая ихъ для сцены, авторъ давалъ въ нихъ
полную свободу своему лиризму. Въ романтическомъ театрѣ онѣ зани-
маютъ особое мѣсто правдивостью изображаемыхъ переживаній. На-
конецъ, къ 30-мъ же годамъ относятся «новеллы» и «сказки» (въ прозѣ)
Мюссе, обнаруживающія знаніе души и наблюдательность поэта, но не
представляющія ничего особенно выдающагося, а также его журнальныя
статьи (по вопросамъ театра, искусства и литературы).
Въ 1840 году Мюссе объявилъ своему брату, что отнынѣ будетъ пи-
сать только стихи, и до извѣстной степени сдержалъ свое слово, такъ
какъ никакихъ серьезныхъ произведеній въ прозѣ болѣе не предприни-
малъ. Но и стихи Мюссе хотѣлъ писать только «для своего удовольствія».
Отдавая много времени и силъ своимъ любовнымъ увлеченіямъ, Мюссе
постепенно превратилъ свою поэзію какъ бы въ свой интимный днев-
никъ. Женщинамъ, съ которыми онъ сближался, онъ посвящалъ то
восторженные мадригалы, то злыя эпиграммы (таково, напр., стихо-
твореніе: «ЕПе ёѣаіѣ Ьеііе, зі Іа Ыиіѣ..», обращенное къ княгинѣ Бельд-
жойзэ), но всѣ эти позднѣйшія произведенія Мюссе не болѣе какъ небреж-
ныя импровизаціи. Не желая работать надъ стихами, полагаясь исклю-
чительно на вдохновеніе, Мюссе сталъ свободно допускать въ свои стихи
выраженія шаблонныя и условныя или явные прозаизмы. Любя свѣт-
скую саизегіе, Мюссе и свои стихотворенія сталъ наполнять легкой
болтовней. Надо хорошо знать біографію Мюссе, всѣ детали его личной,
интимной жизни, для того, чтобы только понимать эти его импровизаціи.
Самый стихъ Мюссе какъ-то утратилъ свою музыкальность и силу, сдѣ-
лался тусклымъ и вялымъ. Надо добавить, что съ годами падала и произ-
водительность Мюссе. Отъ послѣднихъ лѣтъ его жизни осталось только
нѣсколько разрозненныхъ стихотвореній и нѣсколько пустыхъ пьесокъ
для театра. На грани этого послѣдняго періода стоитъ прекрасная эле-
гія, въ которой поэтъ словно прощается съ жизнью: «}’аі регби та Тогсе
— 459 —
ёі та ѵіе...» (1840) и великолѣпное стихотвореніе «Воспоминаніе»
(1841 г.), вызванное случайною встрѣчею съ Жоржъ Сандъ. Изъ болѣе
позднихъ вещей Мюссе имѣли свой успѣхъ нѣкоторыя «стихотворенія
на случай», какъ, напр., его «Нѣмецкій Рейнъ», стихи полные шови-
низма, въ которыхъ нѣтъ ничего характернаго для Мюссе. Впрочемъ,
и въ самые послѣдніе годы были у Мюссе вспышки подлиннаго вдохно-
венія. Таково, напр., плѣнительное стихотвореніе (точная дата кото-
раго неизвѣстна), принадлежащее къ лучшимъ перламъ всей поэзіи
Мюссе:
<?иапсі оп регсі, раг ігізіе оссигепсе,
5оп езрёгапсе
Еі за &аі15,
Ье гетёсіе аи тёіапсоіідие,
С’езі Іа тизідие,
Е1 Іа Ьеаиіё!
Ріиз оЫі&е еі реиі сіаѵапіа&е
ІІп Ьеаи ѵіза&е
(?и’ип Ъотте агтё,
Еі гіеп п’езі теШеиг дие сГепіепсіге
Аіг сіоих еі іепдге
}асіІ5 аітё.
Въ 1851 году Рашель писала одному другу: «Мюссе умеръ... по край-
ней мѣрѣ для литературы». Между тѣмъ, то была эпоха, когда Мюссе
дождался и внѣшняго успѣха своихъ произведеній. Въ 40-хъ годахъ его
комедіи стали съ успѣхомъ итти на сценѣ (что, между прочимъ, обезпе-
чило и?сь автору достаточный доходъ и избавило его отъ ненавистной
ему литературной работы для денегъ). Въ 1852 году Мюссе былъ избранъ
въ члены Академіи. Вышло новое собраніе его стиховъ, встрѣченное
критикою почтительно, но холодно... Съ другой стороны, во французской
поэзіи уже начинался новый періодъ. Уже появились два первыхъ сбор-
ника Леконта де Лиля (1852 и 1854 гг.), Бодлэръ уже готовилъ къ печати
свои «Цвѣты Зла» (1857 г.), организовывался «Парнассъ» ... Со смертью
Мюссе (1857 г.) умиралъ и французскій романтизмъ. Правда, Гюго
искусственно продолжилъ его существованіе еще на нѣсколько десяти-
лѣтій, но и Гюго второй половины своей жизни не былъ уже прежнимъ
вождемъ «кружка».
Наиболѣе цѣнное среди сочиненій Мюссе, конечно, его стихи. Врагъ
всякихъ «поэтикъ»,-онъ зналъ лишь одно правило: «ётоиѵоіг еп ёіапі
ёти»—трогать, будучи самъ тронутымъ, и совершенно серьезно воз-
глашалъ: «Ѵіѵе 1е шёіосігате ой Маг^оі а ріеигё», т.-е.: всякая мелодрама
уже хороша (уже искусство), если заставила плакать какую-нибудь
Марго. Вторую часть своего правила Мюссе соблюдалъ всегда: онъ писалъ
только тогда, когда бывалъ «тронутъ». Всѣ стихи Мюссе—выраженіе
чувствъ, дѣйствительно пережитыхъ поэтомъ, его горестей и радостей,
хотя онъ старательно и затушевывалъ реальную обстановку событій.
Ничто не могло быть болѣе чуждо Мюссе, какъ «ГітраззіЬіІііё» буду-
щихъ парнасцевъ. Но первую половину своего правила, Мюссе удавалось
29*
— 460 —
осуществить не всегда: далеко не всѣ его стихи «трогаютъ». Въ сесихъ
лучшихъ стихотвореніяхъ и въ наиболѣе удачныхъ частяхъ своихъ
поэмъ, Мюссе, дѣйствительно, увлекаетъ читателя силою и глубиною
чувства. Никто до него во французской поэзіи не находилъ такого
искренняго тона, такихъ вѣрныхъ словъ, чтобы выразить душу современ-
наго человѣка. Простота языка, употребленіе повседневныхъ разго-
ворныхъ выраженій—только увеличиваютъ впечатлѣніе отъ этихъ сти-
ховъ. Но Мюссе слишкомъ часто уклоняется отъ этого вѣрнаго тона
то въ одну, то въ другую сторону. Въ первую половину своей дѣятель-
ности онъ легко сбивается на риторику, на красивую декламацію, въ
Альфредъ де-Мюссе.
духѣ прежней французской поэ-
зіи, блистающую смѣлыми анти-
тезами, но въ сущности пустую
и безплодную. Въ послѣдній пе-
ріодъ жизни Мюссе, напротивъ,
охотно превращаетъ поэзію въ
поверхностную импровизацію по'
ничтожнымъ поводамъ, превра-
щаетъ интимность своей рѣчи
въ пустой салонный разговоръ.
Среди романтиковъ, школы
преимущественно поэтической,
Мюссе болѣе другихъ былъ «по-
этомъ». Онъ былъ поэтомъ въ
жизни, какъ въ стихахъ. Но
менѣе другихъ онъ былъ худо-
жникомъ. Отъ природы ему
былъ данъ даръ музыкальнаго
стиха, но самъ о формѣ своихъ
стиховъ онъ заботился мало.
Заплативъ въ своихъ раннихъ
стихотвореніяхъ дань романти-
ческому увлеченію «формой» (и
то не безъ насмѣшки надъ нимъ),
онъ потомъ позволялъ себѣ быть
въ этомъ отношеніи крайне не-
притязательнымъ. Посылая своему дядѣ (Дезербье) свой первый сбор-
никъ, Мюссе уже писалъ: «Ты увидишь слабыя риѳмы; я допускалъ
ихъ нарочно и знаю, какъ къ нимъ относиться: необходимо было от-
граничить себя отъ этой школы риѳмачей (бе сеііе ёсоіе гітеизе)».
Небрежность риѳмъ и неточность выраженій, искупаемыя въ лучшихъ
вещахъ Мюссе страстностью и глубиною чувства, становятся нестерпимы
въ блѣдныхъ созданіяхъ слѣдующихъ лѣтъ. Но эти небрежности никогда
не доходятъ у Мюссе до прямого разрыва съ принятой системой сти-
хосложенія: онъ до конца оставался вѣренъ классическому француз-
скому стиху, съ кое-какими вольностями, допущенными романтиками.
— 461 —
Послѣ стиховъ лучшее, что создалъ Мюссе,—его комедіи. Въ от-
личіе отъ театра Гюго и драмы Виньи, онѣ гораздо болѣе естественны.
Въ нѣкоторыхъ изъ нихъ (особенно въ раннихъ) есть романтическая
напыщенность, преувеличенность чувствъ, но въ наиболѣе удачныхъ
характеры очертаны психологически вѣрно. Французскіе историки
литературы (Лансонъ и др.) правы, говоря, что Мюссе болѣе, чѣмъ всѣ
другіе романтики, обладалъ даромъ психологическаго анализа. Живой
діалогъ и быстрое развитіе дѣйствія придаютъ комедіямъ Мюссе и сце-
ничность. Одинъ другъ Мюссе (княгиня Бельджойзо) писала ему по
поводу его комедій: «Вы мыслите и чувствуете, какъ Шекспиръ, и пишите,
какъ Мариво». При всей преувеличенности этой похвалы, она вѣрно
указываетъ на характерныя черты комедій Мюссе.
Романъ Мюссе <?Ьа СопГеззіоп сі ’ип епГапі сіи зіёсіе» интересенъ преиму-
щественно, какъ историческій документъ, какъ подлинныя признанія
одного изъ «дѣтей вѣка».
БИБЛІОГРАФІЯ.
Русскіе переводы Мюссэ: «Избранныя сочиненія» въ переводахъ А. Чешихина
и др., Русск. классн. Библ., сер. II, вып. 20, С.-Пб. 1901. «Исповѣдь сына вѣка»,
С.-Пб. 1872 г.; «Ночи» перев. А. Облеухова, Москва 1895; «Ролла», перев. Грекова,
Москва, 1864; «Намуна» и «Ива» перев. Козлова, въ «Русск. Мысли», 1884 г. пере-
воды Мысовской въ «Пантеонѣ Литерат.» 1888 г. Отдѣльныя стихотворенія пере-
водились Фетомъ, Д. Минаевымъ, Н.Минскимъидр. Комедіи и по-
словицы въ «Библ. для чтенія», 1837, «Отеч. Зап.», 1857 и др.—А. бе-МиззеІ, Оеиѵгез
Сотріёіез, еб. СИагрепііег, Ьетегге. Біографія написана Полемъ де- Мюссэ въ 1877 г.
Ап. Григорьевъ, А. де-Мюссэ, критическій очеркъ (въ «Драматич. Сборн.», 1860 г.,
кн. 5). Шаховъ, Очерки Литерат. движенія въ перв. половинѣ XIX в., Москва, 19073,
Брандесъ, Главн. теч., С.-Пб. 95; Неллссье, Лит. движ. въ XIX в., изд. Солда-
тенкова, М., 1895 г. Ср. Гюйо, въ «Искусство съ соніологич. точки зрѣнія», С.-Пб.
1897. 8аіпіе-Воеѵе, Рогігаііз сопіетрогаіпз, I. II. Агѵёйе ВагІпе, А. бе МиззеІ,
въ серіи «Сгапбз ёсгіѵаіпз {гап$аіз», 1893 г. 8обегтап, А. бе Миззеі, ЗіоскЬоІт, 1894 г.
Альфредъ де-Мюссе. Съ медаліона Эаѵіб б’Ап'егз.
«Юная сибирячка». Иллюстрація къ изданію 1839 года.
ГЛАВА XXI.
КСАВЬЕ ДЕ-МЭСТРЪ.—ПРОСПЕРЪ МЕРИМЕ.— ЭЖЕНЪ
СЮ.—АЛЕКСАНДРЪ ДЮМА-ОТЕЦЪ.
Юрія А. Веселовскаго.
Во французской повѣствовательной литературѣ первой половины
минувшаго столѣтія есть имена, которыя не всегда можно пріурочить
къ опредѣленной группѣ, школѣ или партіи, и которыя между собою
имѣютъ иногда очень мало точекъ соприкосновенія.Тѣмъ не менѣе, иные
— 463 —
изъ тѣхъ писателей, о которыхъ здѣсь идетъ рѣчь, оставили замѣтный
слѣдъ въ исторіи французскаго романа, и ихъ дѣятельность не можетъ
быть опущена при разборѣ того, что было дано этимъ романомъ въ худо-
жественномъ, психологическомъ, бытовомъ или идейномъ отношеніи.
Иные принадлежатъ, наоборотъ, къ числу сііі тіпогез,—но ихъ творче-
ство тоже не можетъ быть обойдено молчаніемъ, такъ какъ въ свое время
оно вызывало все же интересъ, находило читателей и поклонниковъ,
иногда оказывало даже вліяніе на романистовъ болѣе поздняго періода.
Таковъ былъ, напримѣръ, Ксавье де-Мэстръ (1764—1852), который
какъ бы является связующимъ звеномъ между писателями въ родѣ Бернар-
дэна де-Сенъ-Пьера и нѣкоторыми авторами повѣстей и разсказовъ,
жившими и дѣйствовавшими въ XIX столѣтіи и въ иныхъ отношеніяхъ
близкими къ нему, если не по духу, то по отличительнымъ пріемамъ. Род-
ной братъ несравненно болѣе выдающагося писателя,апологета реакціи,
непримиримаго, способнаго доходить до Геркулесовыхъ столбовъ нетер-
пимости и ретроградства, но въ своемъ родѣ блестящаго и даровитаго
публициста, Жозефа де-Мэстра,—Ксавье де-Мэстръ былъ уроженцемъ
Савойи, принадлежавшей тогда къ числу владѣній сардинскаго короля,
при чемъ, однако, французскій языкъ пользовался тамъ весьма широкимъ
распространеніемъ. Будущему автору «Юной сибирячки», который, въ
противоположность своему брату, избралъ военную карьеру, суждено
было пережить оккупацію Савойи и Пьемонта французскими республи-
канскими войсками. При всемъ своемъ интересѣ къ французской куль-
турѣ и любви къ французскому языку, которымъ онъ прекрасно владѣлъ,
де-Мэстръ все же считалъ это событіе несчастьемъ для его родины и не
находилъ возможнымъ примириться съ новымъ порядкомъ вещей; въ тѣхъ,
кто отъ имени французской республики захватилъ и подчинилъ новому
режиму наслѣдственныя сардинскія владѣнія, онъ могъ видѣть только
враговъ. Вслѣдствіе этого въ 1798—1803 годахъ онъ живетъ то въ Италіи,
то въ Швейцаріи, то въ Германіи, не допуокая мысли о возвращеніи на
родину.
Затѣмъ судьба приводитъ его въ Россію, прежде всего—въ Петер-
бургъ, куда его выписалъ его знаменитый братъ, быстро акклиматизи-
ровавшійся и пустившій корни на русской почвѣ. Но, тогда какъ Жозефъ
де-Мэстръ впослѣдствіи вернулся на родину, окончивъ свою дипломати-
ческую дѣятельность при русскомъ дворѣ, его братъ постепенно вполнѣ
освоился въ Россіи, принялъ русское подданство, поступилъ на службу,
причемъ дослужился до чина генералъ-маіора, участвуя не только въ
войнѣ съ турками или горцами, но и въ Отечественной войнѣ, гдѣ ему
пришлось, такимъ образомъ, выступить противъ того народа, литературу
котораго онъ обогатилъ немногочисленными, но замѣтными и популяр-
ными когда-то произведеніями.... Вполнѣ освоившись въ русской обста-
новкѣ и занявъ опредѣленное положеніе на своей новой родинѣ,—по-
добно тому, какъ въ XVIII вѣкѣ дошелъ у насъ «до степеней извѣстныхъ»
одинъ изъ главныхъ вождей и вдохновителей нѣмецкаго Зіигт ипсі Эгап^’а
Клингеръ,—женившись на русской фрейлинѣ, побывавъ въ различ-
— 464 —
ныхъ частяхъ Россіи, а также на непокоренномъ еще Кавказѣ, Ксавье
де-Мэстръ попутно познакомился и съ русскою жизнью, въ большей сте-
пени, чѣмъ средній уровень европейцевъ того времени. Это знакомство
не слѣдуетъ, однако, переоцѣнивать, такъ какъ оно не свободно было
отъ извѣстныхъ дефектовъ и пробѣловъ, что отражается подчасъ и въ его
произведеніяхъ. Побывавъ въ 1839 году на родинѣ, которую ему захо-
тѣлось снова увидѣть послѣ значительнаго интервала—и показать своей
женѣ, онъ затѣмъ жилъ безвыѣздно въ Россіи вплоть до самой смерти;
умеръ онъ въ глубокой старости, переживъ многихъ изъ своихъ сверст-
никовъ,—умзръ въ такую пору, когда многое успѣло измѣниться въ об-
ласти французской литературы, и новые дѣятели давно уже стояли на
первомъ планѣ, тогда какъ писатели, въ родѣ де-Мэстра, производили
уже впечатлѣніе послѣднихъ обломковъ навсегда пережитаго прошлаго.
Ксавье/іе-Мэстръ началъ свою литературную дѣятельность въ XVIII
столѣтіи и въ иныхъ отношеніяхъ остался навсегда сыномъ этого столѣ-
тія. Его первое произведеніе появилось въ 1794 году: это было знамени-
тое въ свое время «Путешествіе вокругъ моей комнаты», оригинально за-
думанное и во многихъ случаяхъ—весьма удачно выполненное. Связан-
ное съ опредѣленнымъ эпизодомъ изъ жизни автора—шестинедѣльнымъ
домашнимъ арестомъ, къ которому онъ былъ присужденъ, когда еще со-
стоялъ на военной службѣ въ Туринѣ—оно отличается безусловною свое-
образностью. Чтобы скоротать время и скрасить себѣ чѣмъ-нибудь это
скучное, хотя и не особенно мучительное,—онъ пользовался различными
удобствами,—заключеніе въ своей собственной комнатѣ, авторъ пред-
принимаетъ «путешествіе», цѣлью котораго должно быть всестороннее
изученіе и описаніе того, на что мы всѣ обращаемъ обыкновенно мало
вниманія—мельчайшихъ деталей окружающей обстановки, различныхъ
предметовъ, съ которыми человѣкъ, въ концѣ концовъ, такъ сживается,
что уже не думаетъ о нихъ, подчасъ даже не замѣчаетъ ихъ присутствія...
Нечего и говорить, что простымъ описаніемъ дѣло не ограничивается;
во время своего путешествія приговоренный къ домашнему аресту часто
углубляется въ область воспоминаній, такъ какъ отдѣльныя вещи, имъ
находимыя, невольно воскрешаютъ цѣлые эпизоды изъ прошлаго, за-
ставляютъ снова переживать былыя настроенія. Совершенно такъ же
картины и портреты, которые онъ видитъ на стѣнахъ, будятъ цѣлый рой
мыслей, помогаютъ заключенному уноситься вдаль отъ этой комнаты,
которая, такъ или иначе, является въ данный моментъ его тюрьмою, уво-
дятъ его, между прочимъ, въ міръ литературныхъ образовъ и сюжетовъ.
Грусть, чувствительность, остроуміе, юморъ и большая наблюдательность,
все это, въ той или другой мѣрѣ, отражается въ «Путешествіи»; послѣд-
нему вредитъ только нѣкоторая растянутость, вмѣстѣ съ обиліемъ мел-
кихъ деталей, которыя не имѣютъ существеннаго значенія, но которыя
авторъ считаетъ нужнымъ сообщить читателю въ полномъ объемѣ...
Въ общемъ, де-Мэстру удалось все же добиться того, что произведеніе,
въ которомъ нѣтъ настоящаго сюжета, и совсѣмъ нѣтъ никакого дѣйствія,
если не считать отдѣльныхъ инцидентовъ, связанныхъ съ «путешествіемъ»,
— 465 —
читается, за исключеніемъ нѣкоторыхъ мѣстъ, съ извѣстнымъ интере-
сомъ, а когда-то имѣло даже весьма замѣтный успѣхъ. Ободренный этимъ
успѣхомъ, котораго онъ не ожидалъ, вслѣдствіе чего не хотѣлъ даже пе-
чатать «Путешествіе» (оно было напечатано его братомъ, который на-
шелъ его интереснымъ), Ксавье де-Мэстръ написалъ черезъ нѣсколько
времени нѣчто въ родѣ продолженія этой вещи, озаглавивъ его «Ночная
Ксавье де-Мэстръ. Съ рис. С.-Жермена.
экспедиція вокругъ моей комнаты». Но это сочиненіе, подобно большин-
ству «продолженій», извѣстныхъ изъ исторіи міровой литературы, ока-
залось слабѣе того произведенія, которымъ оно было вызвано.
Если въ рѣчахъ своеобразнаго «путешественника», описывающаго
свою скромную, но, въ сущности, уютную обитель, не чувствуется от-
чаянія и мрачнаго озлобленія, а мѣстами даже преобладаетъ юморъ и
легкая шутка, чередующаяся съ тихою грустью, это не можетъ особенно
удивить насъ, такъ какъ, въ концѣ концовъ, передъ нами—це исповѣдь
страдальца, выносящаго всю тяжесть суроваго и длительнаго тюремнаго
— 466 —
режима... Гораздо болѣе поражаетъ то спокойное, умиротворенное на-
строеніе, которымъ проникнуто другое произведеніе де-Мэстра «Прокажен-
ный изъ города Аосты» (1811), гдѣ выступаетъ человѣкъ, повидимому,
имѣющій основанія для ропота и вспышекъ отчаянія, одинокій, стра-
дающій тяжелою и отвратительною болѣзнью, всѣмъ внушающій ужасъ,
никогда не знавшій личнаго счастья. Съ этимъ прокаженнымъ, котораго
помѣстили въ такъ называемую «башню ужасовъ», съ запрещеніемъ куда-
либо выходить изъ окружающаго ее небольшого участка, встрѣчается мо-
лодой военный (де-Мэстръ вывелъ здѣсь самого себя), случайно по-
павшій въ его владѣнія и не желающій тотчасъ же ихъ покинуть,
несмотря на предупрежденія больного. Между двумя этими лицами
завязывается діалогъ, во время котораго прокаженный разсказываетъ
всю свою исторію. Въ данномъ случаѣ интересны не внѣшніе факты,
а та философія, которая отражается въ его рѣчахъ. Были, правда,
и у него когда-то вспышки безсильной злобы, недовольства судь-
бою, зависти—были моменты, когда онъ думалъ и о мести людямъ, ко-
торые счастливы, тогда какъ онъ обреченъ на страданія и вѣчное одино-
чество, и о самоубійствѣ, какъ средствѣ прекратить свои мученія. Но те-
перь все это давно улеглось въ его душѣ и уступило мѣсто діаметрально
противоположному настроенію. Если странно было бы назвать прока-
женнаго счастливымъ, то не производитъ онъ и впечатлѣнія вполнѣ не-
счастнаго, удрученнаго своими бѣдствіями. У него есть свои маленькія
радости, онъ восхищается красотою природы, солнечными лучами, звѣзд-
ною ночью, воздѣлываетъ свой маленькій садикъ, разводитъ красивые,
нѣжные цвѣты, до которыхъ потомъ не рѣшается самъ дотронуться...
Религіозное чувство помогаетъ ему переносить свою плачевную долю,
стараться найти въ ней и кое-что хорошее; доносящіеся до него голоса,
особенно—дѣтскіе, уже не раздражаютъ, не мучатъ его, а скорѣе ра-
дуютъ, скрашивая его одинокую жизнь. Онъ сталъ своего рода филосо-
фомъ, хотя бы и не принадлежащимъ ни къ какому опредѣленному на-
правленію или школѣ; независимо отъ этого, во всей повѣсти давно уже
отмѣчены были отголоски литературныхъ и философскихъ теченій XVIII
вѣка, въ частности—слѣды вліянія Бернардэна де-Сенъ-Пьера, съ его
«Индійской хижиной». Въ значительной степени—благодаря тому, что
авторъ сумѣлъ воздержаться отъ прописной морали, отъ усиленнаго под-
черкиванія своихъ идей, «Ье Іёргеих сіе Іа сііё сГАозІе» можетъ и теперь
представить нѣкоторый интересъ,—хотя многія детали безповоротно
устарѣли. Гуманная, проникнутая любовью ко всѣмъ страдающимъ
окраска этого произведенія какъ бы предвѣщаетъ романы и повѣсти
болѣе поздней эпохи, относящіеся къ тому же «филантропическому»
направленію.
Въ двухъ случаяхъ Ксавье де-Мэстръ, въ той или другой мѣрѣ, затра-
гивалъ русскую жизнь: рѣчь идетъ объ его повѣстяхъ «Кавказскіе плѣн-
ники» и «Юная сибирячка». Несомнѣннымъ достоинствомъ первой
является захватывающій, мѣстами, полный, драматизма, довольно быстро
развивающійся сюжетъ: особенность, свойственная далеко не всѣмъ про-
— 467 —
изведеніямъ де-Мэстра. Исторія бѣгства изъ плѣна у горцевъ русскаго
офицера Каскамбо (это странно звучащее имя объясняется его греческимъ
происхожденіемъ) разсказана талантливо и ярко, хотя и вполнѣ просто,
безъ всякихъ искусственныхъ пріемовъ и условныхъ эффектовъ. Глав-
нымъ дѣйствующимъ лицомъ является, въ сущности, не самъ офицеръ,
а его денщикъ, Иванъ Смирновъ, который организуетъ этотъ побѣгъ:
нужно замѣтить, что этотъ энергичный и находчивый человѣкъ произ-
водитъ въ одномъ случаѣ безусловно отрицательное, почти отталкиваю-
щее впечатлѣніе, такъ какъ для осуществленія своего плана онъ устраи-
ваетъ какую-то бойню, убивая, между прочимъ, женщину и ребенка, не
слушая никакихъ доводовъ Каскамбо. Но вся исторія безумно смѣлаго
и опаснаго, чуть не кончившагося катастрофой побѣга двухъ «кавказскихъ
плѣнниковъ», читается все же съ живымъ интересомъ; различные эпизоды,
съ нею связанные, изображены яркими красками, при чемъ авторъ обнару-
жилъ извѣстное знакомство съ Кавказомъ, гдѣ ему пришлось служить, съ
мѣстною природою, нравами горцевъ и казаковъ. Даже нѣкоторые фран-
цузскіе критики не рѣшаются, правда, ставить«Ьезргізоппіегз <1и Саисазе»
рядомъ съ тѣми отраженіями кавказской дѣйствительности, которыя
потомъ вышли изъ-подъ пера Льва Толстого («Кавказскій плѣнникъ»,
«Рубка лѣса», въ особенности—«Казаки»),—но, если не дѣлать подоб-
ныхъ сопоставленій и, сверхъ того, имѣть въ виду, въ какую пору вышло
въ свѣтъ произведеніе де-Мэстра, нужно будетъ признать, что оно должно
было вызвать интересъ, какъ по своей занимательности, такъ и по опре-
дѣленному букету экзотизма, который тогда былъ въ модѣ, и степень
достовѣрности котораго въ данномъ случаѣ никто не могъ провѣрить...
Слѣдуетъ замѣтить, что при всемъ своемъ знакомствѣ съ русскою и кав-
казскою дѣйствительностью, авторъ «Кавказскихъ плѣнниковъ» все же
допускалъ иногда ошибки и неточности; такъ чеченцы превратились у
него въ ТскеѣсЬеп^ез, кислыя щи—въ «кізііісЬі», «кунакъ»—въ «коняка»
(копіак); въ одномъ случаѣ онъ пытается перевести имя и фамилію ден-
щика-организатора побѣга, Ивана Смирнова, черезъ }еап 1е Эоих (Жанъ
Кроткій или Смирный)... Такіе же курьезы есть, мѣстами, и въ «Юной
сибирячкѣ»: здѣсь намъ встрѣтится и городъ Камуишевъ (КатоиісЬеИ),
и «карстма» (кЬагзіта—корчма), и «розіоаі’іегоі сіѵог» (должно означать
«постоялый дворъ»).
Что касается, вообще, «Юной сибирячки», то слѣдуетъ замѣтить,
что эта повѣсть, героиня которой уже фигурировала, въ качествѣ
главнаго лица, въ «ЕІізаЬеіЬ ои Іез ехііёз бе ЗіЬёгіе» г-жи Коттэнъ,
теперь въ достаточной степени устарѣла. Гуманная окраска повѣсти,
возсоздающей скорбную Одиссею молодой дѣвушки, которая изъ
далекой Сибири добирается пѣшкомъ до Петербурга, чтобы добиться
возвращенія своихъ родителей изъ ссылки, при чемъ по дорогѣ под-
вергается различнымъ опасностямъ, невзгодамъ и лишеніямъ, не иску-
паетъ различныхъ длиннотъ, шероховатостей, наивностей и старомод-
ныхъ пріемовъ, которыхъ немало въ «Ьа іеипе ЗіЬёгіеппе». Но, хотя
это произведеніе—не изъ лучшихъ вещей де-Мэстра, нельзя не отмѣ-
— 468 —
тить, въ интересахъ безпристрастія, что оно все же ближе къ подлинной
русской дѣйствительности, чѣмъ «Сибирскіе ссыльные» г-жи Коттэнъ,
герои которой совсѣмъ не имѣютъ типично русскихъ чертъ, а образъ
главнаго дѣйствующаго лица видоизмѣненъ, по сравненію съ настоящею
Парашею Лупаловою, уже въ томъ отношеніи, что къ основной фабулѣ
примѣшана романическая завязка, безъ которой писательница не сочла
возможнымъ обойтись.
* *
*
По сравненію съ Ксавье де-Мэстромъ, другой французскій писа-
тель, дѣйствовавшій въ первой половинѣ минувшаго вѣка и также от-
дававшій предпочтеніе формѣ небольшой повѣсти или разсказа, Про-
сперъ Мериме, представляетъ собою несравненно болѣе яркую и
своеобразную фигуру. Его творчество не утратило значенія и теперь;
въ оцѣнкѣ безспорныхъ литературныхъ достоинствъ лучшихъ его белле-
тристическихъ произведеній сходятся въ наши дни едва ли не всѣ фран-
цузскіе критики и историки словесности,—даже если они относятся
безусловно отрицательно къ нѣкоторымъ его свойствамъ, какъ чело-
вѣка и писателя; несмотря на то, что послѣ него тотъ же самый жанръ не-
однократно воздѣлывался литераторами, во всякомъ случаѣ, не усту-
павшими ему по таланту, его лучшія вещи продолжаютъ находить чи-
тателей. Русская публика, наоборотъ, знаетъ Мериме недостаточно;
съ нѣкоторыми, менѣе яркими беллетристами новѣйшаго времени она
знакома гораздо болѣе, чѣмъ съ авторомъ «СоІотЬа» и «Маіѣео Раісопе».
Только за послѣдніе годы число русскихъ переводовъ изъ Мериме стало
возростать,—вышелъ въ свѣтъ даже особый сборникъ его «избранныхъ
разсказовъ» (1913); раньше только одинъ его сюжетъ пользовался у
насъ широкою извѣстностью, да и то—въ формѣ оперы, мѣстами—
значительно отступающей въ деталяхъ отъ произведенія, изъ котораго
заимствовано ея либретто: рѣчь идетъ, конечно, о «Карменъ». Въ исторіи
русской литературы имя Проспера Мериме упоминается въ связи съ
выпущеннымъ имъ въ 1827 году сборникомъ яко бы чисто народныхъ
иллирійскихъ пѣсенъ, подъ названіемъ «Ьа Сигіа», который послужилъ
главнымъ источникомъ для пушкинскихъ «Пѣсенъ западныхъ славянъ».
Это была смѣлая мистификація, увѣнчавшаяся временно полнымъ
успѣхомъ, введшая въ заблужденіе и большую публику, и отдѣльныхъ
писателей, въ томъ числѣ и Пушкина, который повѣрилъ въ подлин-
ность «иллирійскихъ» пѣсенъ, въ дѣйствительности—просто сочинен-
ныхъ французскимъ беллетристомъ, правда, при помощи нѣкоторыхъ
источниковъ, которые ему помогли создать иллюзію мѣстнаго колорита
и народности... Отношеніе русскаго поэта къ поддѣлкѣ Мериме,—все-
сторонне освѣщенное, между прочимъ, въ спеціальномъ этюдѣ г. Яцимир-
скаго, который предпосланъ «Пѣснямъ западныхъ славянъ» въ собра-
ніи сочиненій Пушкина, изд. Брокгаузъ-Ефрона,—интересно, какъ
показатель того поразительнаго чутья, съ какимъ поэтъ, хотя бы и
поддавшійся мистификаціи, ввелъ въ передѣланныя съ французскаго
Письмо Проспера Меримэ къ Дама-Гииару.
«ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ».
Изд. т-ва «МІРЪ».
— 469 —
произведенія элементъ безыскусственной народности, придавъ имъ
болѣе ярко выраженный славянскій колоритъ, пользуясь подходящими
въ данномъ случаѣ стихотворными размѣрами, употребляя вырази-
тельные эпитеты и сравненія. Только незнакомствомъ съ настоящимъ
положеніемъ вещей можно объяснить попадавшееся иногда во француз-
ской критикѣ утвержденіе, будто Пушкинъ ограничился тѣмъ, что въ
точности слѣдовалъ французскому тексту, который онъ принялъ за
переводъ съ славянскаго подлинника. Касаясь этого, во всякомъ слу-
чаѣ—любопытнаго эпизода, нельзя не отмѣтить кстати той роли, кото-
рую Мериме сыгралъ въ качествѣ ранняго популяризатора русской
литературы во Франціи, переводчика Пушкина и Гоголя, цѣнившаго
у перваго изъ нихъ ясный, выразительный, не загроможденный излиш-
ними подробностями языкъ, отозвавшагося и на произведенія Турге-
нева, которыя, однако, въ иныхъ отношеніяхъ уже менѣе удовлетво-
ряли его. Но роль посредника между французскою читающею публи-
кою и творчествомъ корифеевъ русской словесности (настоящимъ
знатокомъ русскаго языка Мериме никогда не былъ—см. главу
«Оо^оі еі Мёгітёе» въ этюдѣ о Гоголѣ Луи Леже) еще не могла бы
обезпечить Мериме того виднаго мѣста, какое онъ занимаетъ въ лѣто-
писяхъ новой французской литературы. Его извѣстность основывается
на свойственномъ ему дарованіи выдающагося разсказчика, яркаго
стилиста, чуткаго и проницательнаго психолога. Если у него были
предшественники, были извѣстные образцы, которымъ онъ могъ, до
нѣкоторой степени, слѣдовать, то, съ другой стороны, въ его дарова-
ніи и творчествѣ было и нѣчто безусловно своеобразное, не устарѣвшее
вплоть до нашихъ дней.
Что касается жизни Мериме, то она не представляетъ собою ни-
чего особенно яркаго или интереснаго, и главное—далеко не всегда
имѣетъ непосредственное отношеніе къ его литературной дѣятельности.
Писатель объективный, избѣгавшій строго выдержанной автобіографич-
ности, Мериме только изрѣдка отражалъ въ своихъ разсказахъ тѣ или
другія детали своей жизни, и лишь въ двухъ его произведеніяхъ—
«Этрусская ваза» и «Двойная ошибка»—можно встрѣтить лицъ, въ кото-
рыхъ хотѣли видѣть, съ извѣстною натяжкою, его двойниковъ. Только
нѣкоторыя детали его біографіи положили отпечатокъ на разви-
тіе его вкусовъ и интересовъ, обусловили извѣстныя особенности его
творчества. Такъ, можно отмѣтить тотъ фактъ, что и отецъ, и мать его
занимались искусствомъ, что не прошло для него безслѣдно; совер-
шенно такъ же вольнодумство и анти-христіанское направленіе матери
оказало вліяніе на выработку взглядовъ и убѣжденій Мериме, впослѣд-
ствіи подчеркивавшаго свое отрицательное отношеніе, въ частности,
къ католицизму. Яркимъ и обильнымъ результатами фактомъ въ біографіи
писателя являются его путешествія—по Испаніи,Корсикѣ, Востоку,
оставившія замѣтный слѣдъ въ его творчествѣ, поддержавшія столь
характерный для него вкусъ ко всему экзотическому, необычайному,
давшія ему богатый матеріалъ для разсказовъ и повѣстей. Съ этимъ
— 470 —
вкусомъ и съ неизмѣннымъ интересомъ къ путешествіямъ и посѣ-
щенію странъ, далекихъ отъ обычнаго уклада европейской жизни,
вполнѣ гармонировало желаніе Мериме изучить, какъ можно больше
языковъ, чтобы читать въ подлинникѣ произведенія любой литературы,
быть въ состояніи свободно бесѣдовать съ представителями различныхъ
народовъ.
Изъ другихъ фактовъ, связанныхъ съ жизнью автора «Этрусской
вазы», привлекаетъ, между прочимъ, наше вниманіе относящееся къ
1822 году знакомство его съ Стендалемъ, который долженъ былъ повліять
на его творчество и во многихъ отношеніяхъ найти въ немъ человѣка,
близкаго къ нему по духу. Наоборотъ, многіе факты, обычно отмѣчающіеся
въ жизнеописаніяхъ Мериме, не имѣютъ отношенія къ его дѣятельности,
какъ беллетриста, частью относятся къ болѣе позднему періоду (между
тѣмъ его повѣсти и разсказы не идутъ цалѣе 1847 года). Сюда относится,
напримѣръ, вся исторія его административной карьеры, службы въ раз-
личныхъ министерствахъ, быстраго возвышенія въ пору Второй Имперіи,
объясняющагося, прежде всего, тѣмъ, что онъ хорошо зналъ императ-
рицу Евгенію еще въ ту пору, когда она была только графиней Монтихо.
Мериме суждено было дожить до 1870 года, стать свидѣтелемъ тѣхъ
злоключеній, которыя обрушились на Наполеона III, при чемъ, хотя
раньше онъ былъ не прочь при случаѣ критиковать его, этотъ скорбный
финалъ имперіи произвелъ на него потрясающее впечатлѣніе,—повиди-
мому, даже ускорилъ его смерть.
Но, если для исторіи литературы важны только тѣ эпизоды жизни
Мериме, которые относятся къ постепенной эволюціи его дарованія,
самъ онъ смотрѣлъ на это совершенно иначе. Въ блестящемъ этюдѣ Эмиля
Фагэ, ему посвященномъ,—чтобы не упоминать о цѣломъ рядѣ другихъ
статей,—прекрасно обрисована боязнь Мериме прослыть профессіональ-
нымъ литераторомъ, то предпочтеніе, которое онъ склоненъ былъ демон-
стративно отдавать другимъ видамъ своей дѣятельности передъ литера-
турною карьерою. Авторъ «Карменъ» хотѣлъ быть, прежде всего, свѣт-
скимъ человѣкомъ и во всемъ, начиная съ манеръ и внѣшнихъ пріемовъ,
стремился подчеркнуть свою близость къ опредѣленному общественному
слою. Съ другой стороны, онъ добивался того, чтобы о немъ говорили,
скорѣе—какъ объ археологѣ или историкѣ, авторѣ «Еззаі зиг Іа ^иегге
зосіаіе», «Дез Еаих Вётёігіиз» и др., чѣмъ какъ о беллетристѣ. Въ связи
съ этимъ, у него сказывается оригинальное стремленіе придать своимъ
мелкимъ произведеніямъ характеръ чего-то случайнаго, внушеннаго, на-
примѣръ, дорожною встрѣчею, разсказомъ интереснаго лица, съ нимъ раз-
говаривавшаго, и т. п.; съ умысломъ начинаетъ и заканчиваетъ онъ под-
часъ свои произведенія различными свѣдѣніями изъ области географіи,
этнографіи, археологіи, статистики, продолжая разсказъ послѣ того,
какъ фабула уже исчерпана, только съ тѣмъ, чтобы сообщить тѣ или
другія фактическія данныя, которыя онъ, повидимому, считаетъ болѣе
существенными, чѣмъ самый сюжетъ. Добиваться литературной славы
и популярности Мериме считалъ унизительнымъ и смѣшнымъ; ему
— 471
былъ свойственъ извѣстный аристократизмъ духа, мѣшавшій ему «доро-
жить любовію народной»—или, по крайней мѣрѣ, открыто показывать
это... Онъ хотѣлъ увѣрить своихъ читателей, что пишетъ между дѣломъ,
не посвящая особенно много вниманія своимъ сочиненіямъ, не отдѣлывая
слога и не заботясь объ его изяществѣ или картинности.
Желая быть свѣтскимъ человѣкомъ, а не профессіональнымъ пи-
сателемъ, Мериме стремился, вмѣстѣ съ тѣмъ, прослыть скептически
настроеннымъ, сдержаннымъ, замкнутымъ въ себѣ, свободнымъ отъ
всякихъ крайностей, увлече-
ній; онъ предпочиталъ про-
изводить впечатлѣніе только
холоднаго, безстрастнаго на-
блюдателя, чѣмъ позволить
себѣ растрогаться, поддаться
тому или другому аффекту,
высказывать удивленіе, не-
годованіе, ужасъ, восторгъ.
Никакихъ иллюзій для него,
повидимому, не существуетъ;
скептицизмъ царитъ надъ
всѣмъ остальнымъ; отъ лю-
дей онъ ничего не ждетъ и
относится къ нимъ съ недо-
вѣріемъ, заранѣе поставивъ
себѣ цѣлью подмѣчать всѣ
ихъ слабости и воспроизво-
дить ихъ правдиво и реаль-
но, можетъ быть—съ извѣ-
стнымъ интересомъ, но не
волнуясь и не огорчаясь осо-
бенно изъ-за этого. Подобно
Просперъ Мер и мэ. Съ неизданнаго ри-
сунка Габріэлли.
тому, какъ онъ усиленно
отклонялъ отъ себя званіе профессіональнаго писателя и не хотѣлъ вхо-
дить въ составъ какой бы то ни было литературной партіи или группы,
онъ необыкновенно боялся впасть въ лиризмъ, сдѣлаться слишкомъ
откровеннымъ и субъективнымъ въ своихъ произведеніяхъ; недаромъ
про него говорили, что онъ «застегнутъ на всѣ пуговицы». Относясь
скептически къ окружающимъ и умышленно скрывая отъ публики то,
что творилось въ его недюжинной душѣ, Мериме отличался склонностью
мистифицировать своихъ читателей; выше уже шла рѣчь о класси-
ческомъ примѣрѣ такого рода мистификаціи—изданіи сборника мнимо-
народныхъ славянскихъ пѣсенъ; но и появившееся за 2 года передъ
тѣмъ собраніе драматическихъ произведеній, подъ общимъ заглавіемъ
«Ье іѣёаіге бе Сіага Сагиі», представляетъ собою аналогичную мисти-
фикацію: пьесы самого Мериме приписаны здѣсь никогда не суще-
ствовавшей испанской артисткѣ, якобы выступавшей и въ качествѣ
— 472 —
драматурга. Мы знаемъ, что авторъ въ подобныхъ случаяхъ торже-
ствовалъ, чувствовалъ себя вполнѣ удовлетвореннымъ, если ему уда-
валось хотя бы временно ввести въ заблужденіе читателей... Передъ
нами—совершенно особаго рода психологія, оригинальный образъ,
котораго не смѣшаешь съ другими!
Если вкусъ ко всему экзотическому, къ описанію необыкновенныхъ
приключеній до извѣстной степени сближаетъ между собою Мериме и
столь непохожаго на него во многомъ Ксавье де-Мэстра, то, конечно,
гораздо больше точекъ соприкосновенія между авторомъ «Коломбы» и
Стендалемъ. Оба они были въ иныхъ отношеніяхъ связаны съ филосо-
фіей XVIII вѣка, навсегда положившей отпечатокъ на ихъ міровоззрѣніе
и творчество. Взглядъ на литературную работу, какъ на побочное заня-
тіе въ часы досуга, не являющееся настоящимъ призваніемъ и идущее
параллельно съ другою, болѣе важною дѣятельностью, нежеланіе поль-
зоваться репутаціей профессіональнаго литератора,—все это опять-таки
сближаетъ между собою двухъ писателей. Общимъ у нихъ является
и предпочтеніе, отдаваемое ими сильнымъ, энергичнымъ натурамъ,
далекимъ отъ всего обыденнаго, шаблоннаго и посредственнаго, а
также ихъ интересъ къ яркимъ, полнымъ жизни, борьбы и драма-
тизма эпохамъ, къ своеобразной національной и бытовой средѣ. Но
во многомъ у Мериме было все же нѣчто свое, не являющееся только
отраженіемъ излюбленныхъ мотивовъ Стендаля. Если послѣдняго не
безъ основанія упрекали иногда въ недостаточно стройной и плано-
мѣрной композиціи даже лучшихъ его сочиненій, въ отсутствіи вну-
тренняго единства и загроможденіи основной фабулы множествомъ
деталей и эпизодовъ, этотъ упрекъ не можетъ быть отнесенъ къ твор-
честву Мериме, который былъ какъ разъ мастеромъ композиціи,
устранялъ всѣ ненужныя подробности, въ иныхъ случаяхъ достигалъ
желательныхъ для него результатовъ именно благодаря простотѣ за-
вязки, яркому, колоритному, но скупому на детали, многое остав-
ляющему незатронутымъ изложенію. Забота о слогѣ была въ гораздо
большей степени свойственна Мериме, чѣмъ автору «Пармскаго мона-
стыря», и отдѣлка слога получалась болѣе тщательная и законченная.
Нужно ли говорить, что, вѣрный себѣ, онъ всѣми силами хотѣлъ скрыть
всю ту работу, которая предшествовала окончательной редакціи той или
другой повѣсти,—въ значительной степени достигалъ этого: его лучшія
вещи кажутся написанными безъ всякаго труда, тогда какъ мы знаемъ,
что въ дѣйствительности трудъ былъ, и даже очень упорный, такъ какъ
Мериме былъ всегда требователенъ къ своему слогу...
Вопреки своему желанію слыть только дилетантомъ литературы,
отдающимъ ей свой досугъ и не считающимъ ее за серьезное дѣло,
онъ былъ въ значительной степени художникомъ, мастеромъ слога,
былъ надѣленъ тонкимъ артистическимъ чутьемъ. Такія вещи, какъ
«Маттео Фальконе», «Таманго», «Этрусская ваза», «Коломба», «Кар-
менъ», «Взятіе редута», «Партія въ триктракъ», лучшія страницы въ
«Хроникѣ царствованія Карла IX» еще долго не будутъ забыты, такъ
Факсимиле письма Э. Сю.
«ИСТОРІЯ западной литературы».
Изд. т-аа «МІРЪ».
— 473 —
какъ въ нихъ чувствуется безспорный талантъ. Мериме былъ одно-
временно искуснымъ, изобрѣтательнымъ разсказчикомъ и проница-
тельнымъ психологомъ, прекрасно изображавшимъ внутренній міръ
своихъ героевъ, хотя бы и безъ того обилія едва уловимыхъ оттѣн-
ковъ, которое мы находимъ у нѣкоторыхъ беллетристовъ-психологовъ
новѣйшаго времени. Въ общемъ, говоря о немъ, французскіе критики
нашихъ дней недаромъ могли вспомнить извѣстныя слова Тэна: «онъ
занимаетъ (во французской литературѣ) не обширное, но высокое мѣсто».
Если бы у Мериме было меньше холодности, скептицизма, замкнутости
въ себѣ, равнодушія, чисто-искусственнаго, посмертное обаяніе его
творчества, конечно, было бы еще больше.
* *
*
„Эженъ Сю ьъ началѣ своего поприща смотрѣлъ на жизнь и чело-
вѣчество сквозь очки чернаго цвѣта и старался выказываться принадле-
жащимъ къ сатанинской школѣ литературы; тогда онъ былъ небогатъ.
Теперь онъ принялся за мораль, потому что разбогатѣлъ... Эженъ Сю
былъ тѣмъ счастлив-
цемъ, которому первому
вошло въ голову сдѣ-
лать выгодную литера-
турную спекуляцію на
имя народа... «Пари ж-
с к і я Тайны» (со
стороны исполненія)
являются самымъ жал-
кимъ и бездарнымъ про-
изведеніемъ; завязка ро-
мана основана на лжи
и призракѣ, какими по-
гнушалась бы въ наше
время даже сколько-ни-
будь порядочная мело-
драма... Нельзя не уди-
вляться бездарности
Эжена Сю, когда чи-
таешь «Парижскія
Тайны»; въ нихъ такъ
и виденъ выписавшійся
сочинитель, какіе есть и
Эженъ Сю.
у насъ на святой Руси".
Такъ писалъ семьдесятъ
лѣтъ назадъ Бѣлинскій, посвятившій
спеціальную статью русскому переводу (В. Строева) наиболѣе попу-
лярнаго произведенія Эжена Сю. Такого рода оцѣнка шла вразрѣзъ
“съ тѣмъ взглядомъ на «Музіёгез бе Рагіз» и автора этого романа, который
Исторія западной литературы.
30
— 474 —
былъ тогда господствующимъ и во Франціи, и за ея предѣлами. Давно
заслоненный теперь отъ глазъ потомства другими, болѣе крупными
и въ большей степени одаренными художественнымъ чутьемъ писателями,
хотя и незабытый безповоротно, Сю когда-то былъ однимъ изъ кумировъ
читающей публики. Недаромъ самъ Бѣлинскій—въ библіографической
замѣткѣ, посвященной тому же роману, высказалъ предположенія,
что его отзывъ многихъ не удовлетворитъ, вызоветъ возраженія и на-
падки: «Наше мнѣніе объ этомъ романѣ должно возбудить противъ насъ
неудовольствіе многочисленныхъ почитателей и обожателей этого циазі-
геніальнаго созданія. На насъ будутъ нападать и прямо, и косвенно,
и бранью, и намеками. Въ добрый часъ! Мы почитаемъ свое мнѣніе о
«Парижскихъ Тайнахъ» безусловно справедливымъ, иначе
не высказали бы его такъ рѣшительно и рѣзко. До неудовольствій раз-
ныхъ господъ сочинителей намъ нѣтъ дѣла; кто добровольно принялъ
на себя обязанность говорить правду, тотъ долженъ умѣть презирать
толки, жужжаніе мелкихъ самолюбій, дурного вкуса, ограниченныхъ
понятій».
Если въ Россіи главное произведеніе Сю нашло многочислен-
ныхъ поклонниковъ, то во Франціи успѣхъ его писаній былъ чѣмъ-то
прямо баснословнымъ. Ими зачитывались не только тѣ классы, ин-
тересы которыхъ онъ отстаивалъ, но и тѣ, съ которыми онъ велъ борьбу.
Тѣ, кто не могъ или не хотѣлъ согласиться съ основною тенденціей его
лучшихъ романовъ, воздавали должное ёго таланту, какъ разсказчика.
Появленія его новыхъ книгъ ждали съ нетерпѣніемъ; онѣ расходи-
лись въ громадномъ количествѣ экземпляровъ и, дѣйствительно, при-
носили ему небывалый раньше доходъ. Нападки извѣстной части кри-
тики, обвинявшей Эжена Сю въ безнравственности и пропагандѣ опас-
ныхъ идей, не могли поколебать его популярности. Литературный про-
цессъ, вызванный другимъ его произведеніемъ, изъ числа наиболѣе
извѣстныхъ и носящихъ боевую, тенденціозную окраску—«Тайна народа»
(1849—57), какъ всегда бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, только усилилъ
интересъ читающей публики къ инкриминированной книгѣ и ея творцу.
Популярность его, однако, не ограничивалась предѣлами Франціи:
онъ былъ однимъ изъ тѣхъ писателей, которые нашли весьма обшир-
ную и благодарную аудиторію, напримѣръ, въ сосѣдней Германіи.
Трудно даже сказать, гдѣ наиболѣе выдающіяся его вещи пользова-
лись въ 40—50-хъ годахъ большею извѣстностью—на его родинѣ или
въ германской средѣ. Популярность Сю широкою волною разлилась
по всей Европѣ; эта волна докатилась даже до преддверія Азіи: въ
новой армянской литературѣ мы встрѣчаемъ переводы изъ Сю; иногда
тамъ можетъ даже итти рѣчь о нѣкоторомъ вліяніи его гуманитарно-
демократическихъ тенденцій на отдѣльныхъ писателей!
Не съ самаго начала Эженъ Сю (1804—59) вышелъ на свою настоя-
щую дорогу, вступилъ на то поприще, которое дало ему возможность
вполнѣ развернуть свое дарованіе. Въ началѣ 30-хъ годовъ онъ пи-
шетъ романы и повѣсти изъ быта моряковъ, который во Франціи
— 475 —
вплоть до той поры еше не нашелъ талантливыхъ и выдающихся изобра-
зителей; такъ появляются его «Кегпоск 1е рігаіе», «Рііск еі Ріоск», «Аіаг
Сиіі», «Ьа Заіатапдге». Нѣсколько странно видѣть Эжена Сю выпу-
скающимъ вслѣдъ за этими произведеніями, уже вызвавшими значи-
тельный интересъ у публики, нѣчто въ родѣ историческихъ изслѣдова-
ній, посвященныхъ французскому и, вообще, европейскому мореход-
ству... Въ концѣ 30-ыхъ годовъ онъ снова принимается за писаніе рома-
новъ и повѣстей—«Ьаігёаитопі», «Ее тагциіз сіе Ьёіогіёгез» и др.,—
но общая окраска этихъ вещей, настроеніе и міросозерцаніе автора,
изображамая имъ среда, все это еще не даетъ предчувствовать той
эволюціи его дарованія и творчества, которая должна была произойти
вскорѣ. Въ 40-ыхъ годахъ онъ поддается вліянію соціалистическихъ
идей, подготовлявшихъ 1848 годъ, и рѣшаетъ сдѣлать свои романы ору-
діемъ борьбы съ отживающими сторонами политическаго и соціаль-
наго строя; такимъ образомъ, его произведенія дѣлаются какъ бы отго-
лоскомъ тѣхъ идей и проблемъ, которыя самою жизнью поставлены
были на очередь,—несомнѣнно, однако, что въ данномъ случаѣ сы-
грало роль и желаніе автора «не отстать отъ вѣка», итти въ ногу съ тѣми
общественными группами, которыя съ усиленною энергіей выступили
въ эту пору на защиту своихъ правъ... Подъ вліяніемъ этой своеобраз-
ной метаморфозы во взглядахъ и интересахъ Сю появились тѣ его ро-
маны, на которыхъ, собственно, и основывалась его популярность,—
«Парижскія Тайны» (1842), «Вѣчный жидъ» (1844—45; съ рѣзкою
анти-клерикальною и анти-іезуитскою окраскою), «Тайны на-
рода». Беллетристъ, который вначалѣ принадлежалъ, по выраженію
Бѣлинскаго, къ сатанинской школѣ, былъ затронутъ вліяніемъ Бай-
рона, удѣлялъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ нѣкоторыхъ произведеніяхъ много
вниманія психологическому анализу, становится теперь изобразите-
лемъ страданій пролетаріата и обличителемъ недостатковъ и пороковъ
буржуазнаго общества, виновнаго, по мнѣнію автора, въ страданіяхъ
и бѣдственномъ положеніи пролетаріевъ, отличающагося эгоизмомъ,
самомнѣніемъ и душевною черствостью.
Безчисленныя картины злоключеній трудящихся проходятъ пе-
редъ читателемъ, заставляя его призадуматься надъ рѣзкими про-
явленіями соціальнаго неравенства, почувствовать симпатію къ па-
сынкамъ судьбы. Бѣлинскій, столь сурово отнесшійся, какъ мы
видѣли, къ одному изъ главныхъ созданій Эжена Сю, долженъ былъ
все же признать, что послѣдній «не чуждъ симпатій .къ падшимъ
и слабымъ», что основная мысль «Парижскихъ Тайн ъ»—
истинна и благородна. «Авторъ хотѣлъ представить развратному,
эгоистическому, обоготворившему златого тельца обществу зрѣлище
страданій несчастныхъ, осужденныхъ на невѣжество и нищету, а
невѣжествомъ и нищетой—на порокъ и преступленія». Что касается
«Тайнъ народа», то здѣсь Сю задался, поистинѣ, грандіозною цѣлью—
прослѣдить исторію пролетарскаго рода на протяженіи вѣковъ, будто
бы на основаніи подлинныхъ документовъ и рукописныхъ матеріаловъ,
30*
— 476 —
показать, что и у трудящихся есть своя родословная, свои фамильныя
преданія и славныя дѣянія предковъ. Такимъ образомъ, послѣ всту-
пленія или пролога, переносящаго насъ къ самому концу сороковыхъ
годовъ минувшаго вѣка, авторъ переходитъ къ первому отдѣлу своей
безконечной эпопеи, начинаетъ описывать Галлію, какою она была
за нѣсколько десятковъ лѣтъ до Р. X., чтобы затѣмъ, въ рядѣ послѣ-
довательныхъ эпизодовъ, возсоздать другія историческія эпохи и свя-
занныя съ ними событія изъ жизни различныхъ поколѣній интересую-
щаго его рода...
Какое же впечатлѣніе производятъ теперь лучшія созданія про-
славленнаго когда-то автора? Безспорно, нельзя и въ наши дни отри-
цать присущаго ему дарованія необыкновенно изобрѣтательнаго раз-
сказчика, умѣвшаго придумывать сложныя, иногда поразительно за-
путанныя и переполненныя всевозможными эпизодами фабулы, созда-
вать, благодаря своей изумительной плодовитости, громадныя произ-
веденія («Парижскія Тайны» распадаются на 10 томовъ, «Тайны на-
рода»—на шестнадцать), въ которыхъ сказывается рѣдкая по своему
богатству фантазія. На ряду съ этимъ,у Сю нерѣдко сказывается тяго-
тѣніе къ мелодраматическимъ эффектамъ, которые теперь могутъ удо-
влетворить только невзыскательнаго читателя. Чисто художественная
сторона занимаетъ у него слишкомъ мало мѣста; насколько онъ ниже
въ этомъ отношеніи Проспера Мериме, при всемъ кажущемся равно-
душіи послѣдняго къ художественной отдѣлкѣ своихъ произведеній!..
Въ наиболѣе прославленныхъ, боевыхъ романахъ Эжена Сю тенденція
господствуетъ надъ всѣмъ остальнымъ и придаетъ совершенно особый
характеръ изложенію и освѣщенію тѣхъ или другихъ событій... Очень ча-
сто этотъ тенденціозный элементъ, въ основѣ своей, симпатиченъ и въ
свое время долженъ былъ подкупать читателей съ повышеннымъ интере-
сомъ къ соціальнымъ проблемамъ и борьбѣ за освобожденіе человѣчества.
Но нельзя отрицать, что во многихъ случаяхъ тенденціозность Эжена Сю
кажется слишкомъ ужъ примитивной, и многіе факты, имъ описывае-
мые, производятъ впечатлѣніе искусственно подтасованныхъ и подо-
гнанныхъ подъ извѣстную, заранѣе намѣченную, схему. Несомнѣнно,
что подобнаго рода предвзятость должна была вредить реализму изло-
женія, но, съ другой стороны, желаніе иллюстрировать свои обли-
ченія буржуазнаго общества и сѣтованія о горькой долѣ пролетаріевъ
краснорѣчивыми фактами заставило Эжена Сю включать въ свои про-
изведенія и безусловно реалистическія картины, выхваченныя изъ
окружающей жизни, взятыя притомъ изъ быта всѣхъ классовъ, до по-
донковъ общества включительно, и выполненныя безъ всякихъ смягче-
ній, оговорокъ или осторожныхъ умолчаній.
Такимъ образомъ, Эженъ Сю, обнаруживая извѣстное тяготѣніе въ сто-
рону мелодрамы и искусственнаго паѳоса, иными особенностями своего
дарованія и творчества приближается, наоборотъ, къ яркимъ представите-
лямъ реальнаго романа, въ родѣ Бальзака, подобно тому, какъ его увлече-
ніе утопическимъ соціализмомъ дѣлаетъ его какъ бы товарищемъ по ору-
Александръ Дюма (Отецъ) (АІехапсіге Оитаз).
«ИСТОРІЯ западной литературы».
Изд. т-ва «МІРЪ».
— 477 —
жію Жоржъ-Сандъ, какъ автора романовъ съ соціалистическою окраскою.
Впечатлѣніе, производимое идейною пропагандою Сю, ослабляется свой-
ственною ему погонею за сенсаціей, заботою объ успѣхѣ, притомъ не
только идейномъ, извѣстнымъ тщеславіемъ, вмѣстѣ съ готовностью писать
наскоро, безъ достаточной отдѣлки, такія в^щи, на которыя въ данный
моментъ былъ спросъ... И все же нужно признать, что, если его произве-
денія, подобно романамъ Александра Дюма, были какъ бы родоначаль-
никами фельетоннаго и бьющаго на сенсацію романа, развившагося
въ новѣйшее время, то, съ другой стороны, и соціальный романъ нашихъ
дней, рисующій жизнь трудящихся и ихъ борьбу за лучшее будущее,
такъ или иначе, восходитъ, на ряду съ другими произведеніями, также
и къ тенденціознымъ романамъ Эжена Сю.
* *
*
Если отношеніе потомства къ творчеству автора «Парижскихъ Тайнъ»
является лишнимъ примѣромъ того, какъ непостоянна и неустойчива
бываетъ нерѣдко популярность писателей и произведеній, то не менѣе
характерною является въ этомъ случаѣ и посмертная судьба другого
романиста, также пользовавшагося когда-то широкою извѣстностью
и также имѣющаго теперь только историческое значеніе: рѣчь идетъ
объ Александрѣ Дюма-отцѣ (1803—70). Когда-то онъ считался круп-
ною величиною и какъ романистъ, и какъ драматургъ,—авторъ «Непгі
III еі за соиг», «Скагіез VII сѣег зез ^гапсіз ѵаззаих» и безчисленныхъ
другихъ произведеній. Обладая, подобно Сю, изумительною плодови-
тостью и богатою фантазіей, онъ создалъ болѣе 250 томовъ рома-
новъ, повѣстей, путевыхъ очерковъ, мемуаровъ и т. п., явился однимъ
изъ самыхъ дѣятельныхъ и ловкихъ поставщиковъ литературныхъ
произведеній, прекрасно улавливавшимъ то, что нужно было публикѣ,
работавшимъ быстро, если нужно—къ сроку, и при всей этой спѣшкѣ
и отсутствіи тщательной отдѣлки, создававшимъ такія вещи, которыя
могли нравиться и подчасъ не были лишены извѣстныхъ литератур-
ныхъ достоинствъ. На его долю выпалъ успѣхъ и чисто литературный,
льстившій его самолюбію, давшій ему возможность занять видное мѣсто
среди писателей 30—50-хъ годовъ, и матеріальный, который, осо-
бенно въ ту пору, долженъ былъ казаться совершенно исключитель-
нымъ: одно время его ежегодный доходъ опредѣлялся громадною циф-
рою—200000 франковъ.
Правда, если большая публика возвела постепенно Дюма на сте-
пень своего любимца и съ нетерпѣніемъ ожидала все новыхъ и новыхъ
его произведеній, то раздавались и въ ту пору голоса, исходившіе изъ
литературныхъ круговъ и имѣвшіе цѣлью нѣсколько пошатнуть попу-
лярность автора «Апіопу» и «Мопіе-Сгізіо»: его обвиняли въ недоста-
точной самобытности, въ плагіатѣ, въ слишкомъ свободномъ и умы-
шленно маскировавшемся пользованіи работами своихъ сотрудниковъ,
въ основаніи чего-то въ родѣ «торговаго дома А. Дюма и К°» для изго-
— 478 -
товленія ходовыхъ романовъ и пьесъ, которые въ такомъ количествѣ
не подъ силу было создать одному человѣку. Но всѣ эти обвиненія,
высказывавшіяся и печатно, не могли въ то время причинить ему суще-
ственнаго вреда, и его положеніе, какъ популярнаго у читающей
публики беллетриста и драматурга, оставалось неизмѣннымъ, вызывая
у иныхъ невольную зависть...
Совершенно иначе относится къ Александру Дюма-отцу совре-
менная критика и публика. Нельзя сказать, чтобы его произведенія
не находили теперь читателей,—но изъ этого колоссальнаго количества
томовъ уцѣлѣла въ памяти потомства только незначительная часть.
Измѣнился и кругъ читателей, способныхъ увлекаться наиболѣе зани-
мательными созданіями Дюма—его цѣнитъ всего больше молодежь,
подобно тому, какъ именно у очень юной аудиторіи имѣетъ теперь са-
мый большой успѣхъ такой писатель, какъ Вальтеръ Скоттъ, создавав-
шій когда-то свои историческіе романы отнюдь не спеціально для юно-
шества, а для широкихъ круговъ публики. Иныя вещи Дюма попали
— 479 —
теперь на одну доску съ произведеніями Эмара, Купера или Жюля
Верна, гдѣ, прежде всего, ищутъ необычайныхъ приключеній и за-
хватывающихъ, хотя бы не всегда правдоподобныхъ, эпизодовъ. Если мы
просмотримъ то, что говорится въ современныхъ трудахъ критическаго
и историко-литературнаго характера о дарованіи и творчествѣ Дюма,
впечатлѣніе получится весьма своеобразное... «Если бы романы Дюма
представляли собою что-нибудь литературное», «произведенія Дюма,
столь вульгарныя по мысли и формѣ», «Дюма, этотъ фабрикантъ рома-
новъ и поставщикъ пьесъ оптомъ»... такого рода фразы нерѣдко встрѣ-
тятся намъ въ различныхъ оцѣнкахъ творчества прославленнаго когда-то
писателя. Въ нѣкоторыхъ руководствахъ по исторіи французской лите-
ратуры, особенно въ книгахъ, предназначенныхъ для школьнаго упот-
ребленія, Дюма удѣлено всего нѣсколько строкъ, относящихся притомъ
скорѣе къ драматургу, чѣмъ къ романисту... Правда, объ Эженѣ
Сю въ подобныхъ книгахъ иногда даже совершенно умалчивается...
Но, какъ бы мы ни относились въ настоящее время къ творчеству
Дюма, выдающійся успѣхъ его романовъ представляетъ собою такой
фактъ, который не можетъ остаться неотмѣченнымъ въ исторіи литера-
туры и, несомійнно, долженъ былъ когда-то имѣть свои причины: одною
работоспособностью и продуктивностью его, во всякомъ случаѣ, объ-
яснить нельзя. Георгъ Брандесъ, отнюдь не склонный преувеличивать
значеніе дѣятельности автора «Монте-Кристо», упоминающій въ одномъ
случаѣ объ его ребяческомъ легкомысліи, отсутствіи настоящей школы
и подготовки къ дѣятельности, сравнивающій его съ фабричною маши-
ною, все же долженъ былъ признать его «бьющій черезъ край, непосред-
ственный, колоссальный по. силѣ темпераментъ и талантъ». Едва ли
мы назовемъ его талантъ «колоссальнымъ», но странно было бы игно-
рировать его природную даровитость, безъ которой ему ничего не уда-
лось бы сдѣлать. Умѣніе создать интересную фабулу, описать необыкно-
венныя приключенія, вставить драматическія, иногда мелодрамати-
ческія сцены, щегольнуть при случаѣ «мѣстнымъ колоритомъ» и зна-
ніемъ историческаго прошлаго, вывести людей съ бурными, неукро-
тимыми страстями и трагическою судьбою, поочередно растрогать,
потрясти и разсмѣшить читателя,—это умѣніе было въ высокой сте-
пени свойственно Дюма. Здѣсь идетъ рѣчь о немъ только какъ о ро-
манистѣ, но есть нѣкоторыя характерныя черты, которыя сближаютъ
между собою всѣ его произведенія, въ какой бы формѣ они ни были
написаны. Слѣдуетъ замѣтить, что пьесы Дюма въ иныхъ отношеніяхъ
производятъ лучшее впечатлѣніе, чѣмъ романы, такъ какъ знаніе сцены,
извѣстное, чисто техническое искусство, отличавшее автора, способ-
ность создавать дез ріёсез Ьіеп Гаііез и вводить эффекты, которые не-
вольно дѣйствуютъ на театральную публику, пока она не освободи-
лась отъ гипноза сценическаго дѣйствія,—все это заставляетъ со мно-
гимъ мириться, временно затушевываетъ многіе дефекты чисто лите-
ратурнаго свойства. Въ романахъ и повѣстяхъ эти дефекты выступаютъ
гораздо рельефнѣе, не уравновѣшиваемые чисто внѣшними достоин-
— 480 —
ствами драматическихъ произведеній. Чувствуется богатая фантазія,
умѣніе придумывать занимательные сюжеты и непредвидѣнныя ослож-
ненія,—рядомъ съ этимъ можно иногда найти много приподнятаго,
условнаго, кричащаго, всего менѣе—художественнаго.
Странно было бы, повторяемъ, отказывать Дюма въ природномъ
дарованіи, но оно, безспорно, было размѣнено на мелочь, загублено
многописаніемъ и легкомысленнымъ, поверхностнымъ отношеніемъ къ
дѣлу. Лучшія его вещи въ повѣствовательномъ родѣ, какъ, напр.,
«Три мушкатера» (1844; этотъ романъ имѣетъ два продолженія, съ дру-
гими заглавіями,—при чемъ всѣ три вещи вмѣстѣ составили 30 томовъ),
«Графъ Монте-Кристо» (1841—45), «Королева Марго» (1845), еще на-
ходятъ читателей, но общая оцѣнка его творчества уже давно вылилась
въ отмѣченную выше форму. Въ общемъ, Александръ Дюма-отецъ
является типичнымъ писателемъ для большой публики,—для «толпы»,
какъ говорили когда-то; если Просперъ Мериме не добивался широкой
популярности и дорожилъ только мнѣніемъ тѣснаго кружка истин-
ныхъ цѣнителей, Дюма, по самому складу его дарованія, обращался
къ широкимъ кругамъ читающей публики, независимо отъ степени
ихъ тонкости и эстетическаго чутья, и добился именно такого рода
популярности, о которой онъ могъ мечтать... Фельетонный романъ—
вотъ тотъ жанръ, который въ литературѣ новѣйшаго времени можетъ
считать однимъ изъ своихъ родоначальниковъ богато одареннаго отъ
природы писателя, и въ личной жизни бывшаго фантазеромъ и про-
шедшаго черезъ длинный рядъ приключеній, напоминающихъ порою
эпизоды изъ занимательнаго романа. Но, тогда какъ въ наши дни авто-
рами сенсаціонныхъ романовъ и пьесъ бываютъ иногда дюжинные,
ординарные писатели, ремесленники литературы,—Александръ Дюма,
хотя и размѣнявшій свой талантъ на мелочь, несомнѣнно, представлялъ
собою все же болѣе яркую величину, и могъ бы при другихъ условіяхъ
болѣе продуктивно употребить въ дѣло свое дарованіе...
Б И Б Л I О Г Р А Ф I Я.
Русскіе переводы: КСАВЬЕ ДЕ-МЭСТРЪ, «Параша сибирячка , Кіевъ, 1908.
ПРОСПЕРЪ МЕРИМЕ, «Илльская Венера» (Библ. для чт., 1837 г.) «Коломба» (1840);
въ изд. Суворина: «Варѳоломеевская ночь», ист. хроника, 1885 г., «Жакерія», изъ
феодальн. временъ, перез. Аверкьева, 1893 г. (тоже, перев. 3. Венгеровой,
изд. Антикъ, 1908 г.), «Карменъ», 1886 г. (тоже, въ изд. Антикъ, 1908 г.); «Мед-
вѣдь», 1885 г. Кіетъ. ЕВГ. СЮ: «Парижскія тайны» и «Вѣчный жидъ» въ изд.
Суворина; «Въ царствѣ крови», С.-Пб. 1906 г. (о Сю ср. Бѣлинскаго., полн. созр.
соч. подъ ред. С. А. Венгерова), Алекс. Дюма (отецъ): серія романовъ изъ эпохи
великой франц. революціи: I. Записки врача, Жозефъ Бальзамо, 5 тт., С.-Пб.,
изд. Львова, 1875 г.; II. Ожерелье королевы, С.-Пб. 1903 г.; III. Ангелъ Питу,
2 чч., 1874 г. С.-Пб.; IV. «Графиня Шарни», 6 чч. С.-Пб., 1875 г.; «Три мушке-
тера» и «Двадцать лѣтъ спустя», сокр. изд. Суворина. «Виконтъ де Бро же л онъ?,
Москва, 1905 г.
— 481
О ХАѴІЕК І)Е-.МАІ8ТВЕ ср. Ксу (СИатЪёгу, 1865 г.), Пп&пѵШсг (Вегііп.
1872 г), Маізігс еі Реггіп (ОепГ, 1895 г.).—О РК08РЕК. МЕВІМЕЕ, (8аіпіе-
Воеііѵе, Рогг. ІіП., Таіпе, А. Ггапсе, Е. Еа^иеі (Ёіибез ІіН. зиг 1е XIX зс.),
Гііоп—М. еі зез атіз, 1894., ТатІ88Іег—Р. М. Гесгіѵаіп еі ГЪотте (МагзеШе,
1875 г.), Тоигпех, ВіЫіо&гарИіе де Р. М. (1876.). Объ АІЕХАХБКЕ І)ШІА8
(рёге)—ВІаге (1е-Вигу (1885.), А. Маигеі, Ьез Ігоіз Оитаз, 1897.; ІІаѵідзоп,—
А1. Ьитаз, Ьіз Ше апд \могк, 1902.; 8ригг, І-Ие апд ѵ/гіііп^з оі А1. О., 1902.
Кошка Проспера Мериме, нарисованная
имъ самимъ.
Рисунки въ текстгь и вкладные листы тодоа II
Стр.
АЬЪауе-аих Ъ о і з............. 337
Алтонъ, А.......................457
А н г е 6 е р ъ, К..............161
А н ф а н т э н ъ, Б............311
» см. СЭНЪ-СИМОНИСТЫ
Арпимъ, А. Вкладной листъ. Маіі-
(Ігіісккшізі...................216
А р н и м ъ, Ек. (Беттина). . . . 221
Альфьери, В. Вкладной листъ. Мец-
цотипто-гравюра................272
Баггезенъ, 1....................234
» въ обществѣ Шиммельман-
новъ...................239
Байронъ, Анна-Изабелла,
жена поэта..................... 36
Байронъ, Г. Вкладной листъ. Мец-
цотинто-гравюра............... 24
» въ раннемъ дѣтствѣ. ... 9
» въ семи лѣтнемъ возрастѣ 14
» съ портрета неизвѣстнаго
художника, рис. между
1804 и 1806 гг.... 17
» съ портрета Т. РЪіІІірз’а. 53
ДомъБ. въ Равеннѣ.........\ 50
Заглавная строфа «СЫЫе
Иагоій’з рііі^гіша^е» Б. Вклад-
ной листъ..................... 32
Байронъ Ек., мать поэта. ... 11
Бальзакъ. Вкладной листъ.
Меццотинто-гравюра.......ЗЕО
Карикатура на Бальзака и А.
де-Мюссе...................380
Французская Академія отказы-
ваетъ въ гостепріимствѣ
Бальзаку и Дюма. Карика-
тура ..................... 383
Вечеръ у г-жи Жирарденъ.
«А вы, Оноре, хотите ча-
шечку?»....................377
Домъ Бальзака въ Вильпаризи. 371
Домъ на улицѣ Фортюнъ, въ ко-
торомъ скончался Б.........385
Видъ Верховни...............385
Баро, см. сэнъ-симонисты.
Бейль, см. Стендаль.
Беранже, П. Вкладной листъ.
Меццотинто-гравюра........... 176
..................... 185
Факсимиле письма Б. къ Ног-
ІСП8Ѳ АНагІ йе Мёгііенз.
Вкладной листъ.,........... 184
«Моя послѣдняя пѣсенка»>. ... 181
Берлинъ въ ноябрѣ 1823 г. . . 227
Стр.
Бланки, 0..................318
Б л а н ъ, Луи.............313
Б о м о н ъ, <1 е-П а у л и н а. . . . 135
Памятникъ де-Бомонъ, воздвиг-
нутый Шатобріаномъ. ... 151
Брентано, Кл............... 212
Буонарроти, Ф..............317
Вандомскій коллежъ......... 336
Вейтлингъ, В...............330
Вильи, де, А. Вкладной листъ. Мец-
цотипто-гравюра..........4? 8
» съ портрета, находящагося
въ Мизёе Согпѵаіеі....410
» съ рис. Сі^оиі.........413
Факсимиле письма А. дс Виньи
къ А. Барбье. Вкладной
листъ..................412
Памятникъ Виньи въ Лошѣ . 416
Развалины замка Сіпц-Магз. . 412
Ганская...................374
Гвиччіоли, Тереза, графиня. 48
Г ейбергъ, отправляющійся
въ изгнаніе, прощается съ Рабе-
ками..................... 245
«Домъ, въ которомъ онъ жилъ
съ своей женой............248
Гейдельбергъ.................210
Г е н т ъ, Ли.................. 84
Домъ Ли Гента въ Ьоѵ/ег СЪеупе
Еоѵ въ Сѣеізеа.. ....... 85
Г ё р р е с ъ, I., фонъ......217
Грундтвигъ (епископъ) по-
зади алтаря во время пѣнія при-
хожанами псалмовъ............241
В. Гюго. Вкладной листъ. Меццо-
тинто-гравюра................^24
» въ 1855 г..............432
» Офортъ Е. АЬоі’а.......448
» Карикатура (автор. «Ыоіге
Пате де Рагіз)........441
Факсимиле письма В. Гюго къ
Ламартину. Вкладной листъ. 432
Титульный листъ соч.«Бѳ Віііп».
Рис. В. Гюго. Вкладной листъ. 440
Факсимиле письма 8. Ооаг’аизъ
ооч. «Ье Віііп»............448
Домъ, въ которомъ жилъ В.
Гюго....................418
Рис. В. Гюгокъ«Ьез МізёгаЪ-
Іез». №1.................444
» » №2.........445
Факсимиле заглавія «Ьез Мі-
зёгаЪІез».................450
— 483 —
Стр.
Гюго, отецъ В. Гюго....... 419
Супруга В. Гюго........ 436
Гюлленбургъ читаетъ одну
изъ своихъ новеллъ своему
сыну и его женѣ............246
Д о р в а.л ь, М...........405
Дюма, А. (отецъ). Вкладной листъ. 476
Автографъ письма А. Дюма
(отца)..................478
Дюпенъ, Аврора............. .388
Завтракъ политика, или пожира-
тель газетъ. МаіЫгисккинзі.
Вкладной листъ..........200
Загл. листъ франц. журнала 1-й
четверти XIX в. Вкладной
листъ..................152
Заглавный листъ франц. жур-
нала 1-й четверти XIX в.
(1823 г.). Вкладной листъ. 172
Ингеманнъвъ день его семидеся-
тилѣтняго юбилея. Депутація жен-
щинъ подноситъ ему золотой рогъ. 243
К а 6 э, Э......................320
«С а г 1 е сГа сі г е з з е» эпохи Реста-
враціи....................... 96
» » » ... 115
Китсъ. Вкладной листъ. Меццотин-
то-гравюра...................... 80
Тит. листъ къ «Епсіутіоп»
Китса.......................89
Факсимиле послѣдняго сонета
Китса. Вкладной листъ. . . 92
Домъ, въ которомъ жилъ Китсъ
въ Гамстэдѣ................ 80
Гробница Китса на протестант-
скомъ кладбищѣ въ Римѣ. . . 95
Комбургская крѣпость... 120
Коп^епз Наѵе................228
Консидэранъ, В..............315
Констанъ. Б................ 189
» 351
Факсимиле письма Б. Констана
въ Гёте. Вкладной листъ. . 348
Курье II.-Л. Вкладной листъ. Мец-
цотинто-гравюра.............192
Факсимиле чернильнаго пятна,
сдѣланнаго Курье въ руко-
писи «Дафнисъ и Хлоя». . . 196
Факсимиле замѣтки объ убій-
ствѣ Курье въ «Мопііеиг ипі-
ѵегзаі»....................207
Автографъ П. Курье...... 209
Снимокъ съ подписного билета
на покупку замка Шамборъ. 201
Ламартинъ, А. Вкладной листъ.
МаНйгисккипзі..... 160
» въ возрастѣ 23 лѣтъ.... 170
Факсимиле письма Ламартина
къ Нодье отъ 2 апр. 1829 г.
Вкладной листъ........ 168
Ламартинъ, А., г-жа......... 166
Виньетка титульнаго листа
«Ыоиѵеііез МёсіііаНопз роеіі-
диез» 1830 г...............173
Леопарди, Д. Вкладной листъ. Мец-
цотинто-гравюра.............. 276
Леопарди, Д. Вкладной листъ. МаИ-
Стр.
йгисккипзі......................284
Факсимиле письма Леопарди
къ Дж. Мельхіорри. Вклад-
ной листъ.....................280
Домъ, въ которомъ жила семья
Леопарди..................273
Вилла Реггі&пі, въ которой
Леопарди написалъ свои «Сі-
пезіга»...................271
Домъ, въ которомъ умеръ Лео-
парди.....................283
Леру, П............................314
Еосйез, родина де-Виньи. . . 404
Мериме, Просперъ.................. 471
Факсимиле письма И. Мериме
къ Дама-Гипару. Вкладной
листъ.....................468
Кошка Проспера Мериме, на-
рисов. имъ самимъ........ 480
Миланъ. Картинки изъ жизни
М........................... 287
Миссолунги. Съ гравюры V/.
Гіпсіеп’а..................... 7
Моды эпохи Реставраціи. Вклад-
ной листъ............... 104
А. Мюссе. Вкладной листъ. Мец-
цотинто-гравюра......452
Ст. «Къ Рашели». Автографъ
Мюссе. Вкладной листъ. . . 456
» . ........................460
» Съ гравюры СЪагЬа-
пеі’я................455
» Съ мед. Баѵісі сі’Апіегз. 461
» Съ карикатуры СігапсГа 454
Факсимиле рисунка де-Мюссе. 451
М э с т р ъ, Кс....................465
Ме ѵзіеа (і АЬЬеу.................. 60
Н о а н ъ......................... 386
Орлеанскій, герцогъ. . . . 203
Ь’епіапі сіе Ьоппе таізоп. Ка-
рикатура на Филиппа Ор-
леанскаго............... 175
О 5 іе г Ь г о................252
Оуэнъ, Р. Меццотішто-гравюра.
Вкладной листъ............. 296
Прогулка послѣ обѣда .. 158
Продавщица газетъ............ 188
Р а б е к и. Домъ, гдѣ они жили. . 230
Саидъ, Жоржъ. Вкладной листъ.
Меццотішто-гравюра..........392
» автопортретъ..........391
» 392
» съ каранд. рис. Мюссе . . . 456
» съ портр. Шарпантье. . . 401
Факсимиле письма Сандъ къ
Бюло.......................399
Факсимиле письма Сандъ къ
Бюло. Вкладной листъ. . . . 400
Домъ, въ которомъ жила Сандъ
въ Гаржилесѣ...............396
Могила Сандъ въ Ноанѣ. . . . 403
Севернъ. Памятникъ на про-
тестантскомъ кладбищѣ въ Римѣ. . 86
Сенъ-Симонъ, К. Меццотинто-гра-
вюра. Вкладной листъ........... 312
Сен ъ-с имонисты Анфантэнъ,
Шевалье и Баро..................291
А. Сталь (М-тпе сіе 81ае1). Вкладной
— 484 —
Стр.
листъ. МаііЛгнсккипБІ ч . . . . 100
Факсимиле письма Сталь къ
Ал. де-Ламету отъ 24/ХІ
1794 г. Вкладной листъ. ... 112
Собесѣдованіе у г-жи де-Сталь. 103
Адольфъ и Коринна (Б. Кон-
станъ и т-те де-Сталь). Ка-
рикатура эпохи.............. ПО
Стендаль (А. Бейль), зани-
мается живописью............. 361
Бесѣдка Стендаля въ Греноблѣ. 365
Домъ, въ которомъ родился
Стендаль....................356
«Жизненные пути». Съ рис.
Бейля.....................363
Сю, Э.........................473
Факсимиле письма Э. Сю.
Вкладной листъ........... 472
Тегнеръ, Е. Меццотинто-гравюра.
Вкладной листъ........ 264
» возлагающій въ Лундскомъ
соборѣ лавровый вѣнокъ
на голову Эленшлегера. 253
О сі сі е И о 1 т, мѣстопребываніе
Гейера..........................270
Фукэ, Моттъ, Фр. баронъ........ 223
» автопортретъ...............225
Фурье, Ф. Меццотпнто-гравюра.
Вкладной листъ. . . ......... 322
Ш а м и с с о, Ад.............. 224
Стр.
Ш а р р ь е р ъ. . . ..........353
Шатобріанъ, Ф. Вкладной листъ.
Мсццоти нто-гравюра..........157
Мало, мѣстопребываніе Шато-
бріана.................... 116
Факсимиле письма Шатобріана
къ де-Мэстру. Вкладной
листъ..................... 136
Атала......................... 140
Въ развалинахъ Карѳагена. . . 150
Начезы. Изъ собранія сочине-
ній 1836 г................ 126
Павильонъ въ Ѵа 1І6е аих Еоирз.
Вкладной листъ...........128
Могила Шатобріана въ 81-Ма1о. 155
Шевалье, см. сенъ-симонисты.
Шелли II. Вкладной листъ.
Меццотпнто-гравіора........ 64
Факсимиле письма Шелли къ
іп. Сиггап. Вкладной листъ. 72
ЕіеИ Ріасе. Домъ, въ которомъ
родился Шелли.............. 61
Эленшлегеръ, А. МяШІгисккішаІ.
Вкладной листъ...............240
Первое дѣйствіе «Дины»
Эленшлегера, факсимиле.
Вкладной листъ.......... 248
На голову Эленшлегера Тег-
неръ возлагаетъ лавровый
вѣнокъ.....................253
ОГЛАВЛЕНІЕ ТОМА II.
Эпоха романтизма
(Продолженіе).
Глава I.
Джорджъ Гордонъ Байронъ.
ПроФ. М. Н. Розонова.
Стр.
Байронъ и байронизмъ..................... 7
Эпоха Байрона и ея отраженіе въ
немъ.............................. 8
Личность Байрона................. іо
Миросозерцаніе Байрона........... 16
Политическая роль Байрона и его
поэзіи........................ 21
«Міровая скорбь» Байрона........... 25
Вліяніе Руссо............... 26
Вліяніе англійской литературы ... 29
Поэзія Байрона.
Юношескія произведенія Байрона. . 32
Ча йльдъ-Гарольдъ (I и II пѣсни) Лирико-
эпическія поэмы «Гяуръ»..... 33
«Абидосская невѣста», «Корсаръ»,
«Лара», «Осада Коринѳа» и «Пари-
зина»).............................. 35
«Шнльонскій узникъ», «Сонъ», «Тьма»,
«Прометей» и «Манфредъ»............. 39
Третья и четвертая пѣсни «Чайлыгь-
Гарольда»........................ 43
• Беппо» и «Мазепа»................... 46
Историческія драмы Байрона............ 47
Метафизическія драмы Байрона........ 49
Романтическія драмы Байрона........... 52
«Донъ-Жуанъ»....................• . . 53
«БрОнзовьій"вѣкъ» и «Островъ»......... 56
Заключеніе............................ 59
Библіографія................................. 59
Глава II.
Перси-Биши Шелли.
Зинаиды Венгеровой.
Стр.
Общая характеристика Шелли........... 61
Школьные года Шелли.................. 62
Университетскіе годы Шелли........... 64
Женитьба и семейныя отношенія....... 65
Второй бракъ и жизнь въ Италіи...... 68
Послѣдніе годы Шелли................. 70
Обшая характеристика его поэзіи..... 71
«Королева Мабъ»...................... 72
Стр.
73
75
76
76
77
77
78
79
«Возмущеніе Ислама»...................
•Аласторъ»..........................
«Розалинда и Елена» и«Принцъ Атанасъ».
«Раскованный Прометей»..............
«Ченчи».............................
«Поэзія стихій». *. . . ............
Проза Шелли.........................
Библіографія ..............................
Глава III.
Джонъ Китсъ.
Зинаиды Венгеровой.
Стр.
Близость Китса нашему времени........ 80
Дѣтство и юность Китса................ 82
Дружба Ли Гента и Китса............... 84
Китсъ, Шелли и Байронъ............... 86
Первый сборникъ стихотвореній........ 87
«Эндиміонъ», ......................... 88
Стр.
Послѣдніе годы Китса............... 91
Третій сборникъ стихотвореній...... 92
Китсъ, какъ предшественникъ современ-
наго эстетизма .................... 94
Библіографія................................. 95
— 486 —
РОМАНТИЗМЪ ВО ФРАНЦІИ.
Глава IV.
Анна-Луиза Жермена г-жа де-Сталь.
Проф- С. В. Соловьева.
Стр.
Французскій романтизмъ............... 96
Семья Неккеръ........................ 99
Дѣтство н воспитаніе г-жи Сталь..... 100
Преклоненіе передъ Руссо............ 102
Реакція на французскую революцію. . . 103
Книга «О литературѣ»..................103
Романъ «Дельфина»..................... 105
Стр.
Высылка изъ Парижа и пребываніе
въ Германіи........................ Ю7
«Коринна»........................... I09
«О Германіи»......................... И2
«Десять лѣтъ изгнанія»............ . 113
«Размышленія о французской революціи». 114
Библіографія............................... 115
Глава V.
Шатобріанъ и его сверстники.
Графа Ф. де-ла-Барта.
Стр.
«Міровая скорбь» Гёте и Шиллера и на-
строеніе французскихъ писателей конца
XVIII в...................... 116
Шатобріанъ............................... 118
Дѣтство и юность Шатобріана («Воспо-
минанія дѣтства и юношества», «За-
могильныя записки»).......... 119
Пребываніе въ Парижѣ и вліяніе его. . . 121
Парни................................... 122
Луи де-Фонтанъ.......................... 122
«Картины природы»....................... 123
«Опытъ о революціяхъ»................... 124
«Начезы»................................ 125
«Рене».................................. 127
Синанкуръ....................... 130
Бенжамэнъ Констанъ.............. 131
Стр.
Обращеніе Шатобріана...................... 132
«О христіанской религіи».................. 132
Настроеніе французской интеллигенціи въ концѣ
XVIII и началѣ XIX в.................... 133
Полина Бомонъ............................. 135
Іосифъ Жуберъ............................. 136
«Атала»................................... 138
Полемика между «философами» и реакціоне-
рами ..................................... 141
«Духъ христіанства» Шатобріана............ 144
Ла-Гарпъ.................................. 146
«Мученики» Шатобріана..................... 150
«Приключенія послѣдняго изъ Абенсераговъ» . 152
«Путешествіе въ Іерусалимъ»............... 153
Послѣднія произведенія и послѣдніе годы жизни
Шатобріана...............................154
Библіографія.............................. 156
Глава VI.
Альфонсъ Ламартинъ.
Графа Ф. де-ла-Барта.
Стр.
Общая характеристика Ламартина. ... 158
Воспитаніе Ламартина................. 160
Настроеніе Франціи въ 20-хъ годахъ
XIX в.............................. 162
«Думы» Ламартина..................... 163
Второй сборникъ «Думъ»................166
«Созвучія»........................... 167
Стр.
Вступленіе на политическую арену и но-
вый моментъ (соціальный въ поэзіи
Ламартина)..........................168
«Жаселенъ»......................... 169
«Паденіе Ангела»................... 170
Четвертый сборникъ стихотвореній. . . 172
«Исторія жирондистовъ»............. 172
Послѣднія произведенія Ламартина. . . 173
Библіографія................................ 174
Глава VII.
Пьеръ-Жанъ Беранже.
П. О. Морозова.
Стр.
Общая характеристика Беранже......... 175
Воспитаніе и первые литературные шаги. 176
Особенности французской пѣсни .... 178
Новыя формы и новое содержаніе, внесен-
ное Беранже во французскую пѣснь. 179
Стр.
Постепенная замѣна стараго содержанія
новымъ...............................180
Смѣна сатирическаго элемента личнымъ. 186
Автобіографія Беранже............. 186
Библіографія............................. !8б
— 487 —
Глава VIII.
Поль-Луи Курье.
Проф. Е. В. Тарле.
Стр.
Что представляли и какую роль сыграли
памфлеты Курье........................188
Біографія П. Л. Курье................ 191
Первыя литературныя работы Курье , . 195
Стр.
Первый памфлетъ................... 197
«Ееіігез аи гедасіеиг сіи Сепзеиг». 199
Второй и послѣдующіе памфлеты Курье. 200
Смерть Курье.......................208
Библіографія............................ 209
Глава IX.
НѢМЕЦКІЙ РОМАНТИЗМЪ.
(Продолженіе).
Гейдельбергскій кружокъ. Берлинскій кружокъ.
Проф. Ѳ. А. Брауна.
Стр.
Второе поколѣніе романтиковъ...... 211
Клеменсъ Брентано.................211
Джимъ фонъ Арнимъ................. 213
Герресъ...........................216
Узко-націоналистическія и религіозныя
тенденціи въ романтизмѣ............. 217
Наиболѣе крупныя и характерныя про-
изведенія Брентано и Арнима.........220
Стр.
Елизавета Брентано («Сивилла роман-
тизма»).............................222
Берлинскій кружокъ (Шамиссо, Фарнга-
генъ фонъ Энзе, Рахиль фонъ Энзе,
Фукэ). ............................224
Библіографія............................... 226
Глава X.
Эленшлегеръ и датскій романтизмъ.
Прив.-доц. К. Ѳ. Тіандера;
Стр.
Данія наканунѣ XIX в..................228
Стеффенсъ и Эленшлегеръ...............231
Увертюра датскаго романтизма («Золо-
тые рога»).......................231
«Аладдинъ»........................... 232
Трагедіи Эленшлегера................. 233
Общая характеристика поэзіи Эленшле-
гера.............................236
Борьба отживающаго вѣка съ новыми
теченіями (баггезеновски-эленшлеге-
ровскій споръ).......................240
Школа Эленшлегера.
Николай Грундтвигъ.................
Ингеманнъ........................
Мёллеръ..........................
Второе поколѣніе романтиковъ.
Домъ Гейберговъ..................
Генрихъ Гертцъ...................
Карстенъ Гаукъ...................
Трагизмъ Эленшлегера...............
Послѣдніе годы его жизни........ . .
Библіографія............................
Стр.
241
242
244
244
247
247
250
251
252
Глава XI.
Тегнеръ и шведскій романтизмъ.
Прив -дод. К. Ѳ. Тіандера.
Стр.
Стр.
Швеція въ концѣ XVIII и началѣ XIX в. 253
Литература первыхъ десятилѣтій XIX в. 254
«Фосфористы»..........................256
Готскій союзъ.........................258
Гейеръ...............................258
Лингъ................................259
Эсаіасъ Тегнеръ. ....................260
Отношеніе Тегнера къ «фосфористамъ»
и академической школѣ...........261
Тегнеръ и Готскій союзъ.............263
•Фричьофъ-саги».....................265
Стиль Тегнера....................... 267
Второстепенные поэты эпохи.......... 268
Библіографія.............................. 270
Глава XII.
Итальянская литература Джаномо Леопарди.
И. И. Гливенко.
Стр.
Настроеніе эпохи Леопарди............. 271
Воспитаніе Леопарди.....................273
Тяжелыя условія жизни въ ранней мо-
лодости и ихъ вліяніе на настроеніе
и міросозерцаніе Леопарди.............275
Второй періодъ литературной дѣятель-
ности Леопарди........................280
Стр.
Третій періодъ литературной дѣятельно-
сти Леопарди....................282
Переходъ отъ субъективной лирики къ об-
щественной сатирѣ...............285
Муза Леопарди.......................287
Библіографія...............................288
— 488 —
ЭПОХА РОМАНТИЗМА.
(ЗО-е и 4О-е годы).
Глава XIII.
Утопическій соціализмъ XIX вѣка.
Г. В. Плеханова.
Теоретическія вліянія, подъ которыми
складывалось соціалистическое ученіе
XIX в............................291
А. Англійскій утопическій соціализмъ.
Промышленная революція въ Англіи. . . 293
Чарльсъ Голль......................294
Робертъ Оуэнъ......................296
Уильямъ Томпсонъ...................306
В. Французскій утопическій соціализмъ.
Борьба третьяго сословія со старымъ
порядкомъ.....................309
«Заговоръ равныхъ».................310
Стр.
Экономическія воззрѣнія французскихъ
соціалистовъ.....................312
Отношеніе къ политикѣ и классовой
борьбѣ...........................315
Эксплуатація и нравственность....... 320
Воспитаніе......................... 322
Эстетическія теоріи..................324
С. Нѣмецкій утопическій соціализмъ.
Отсталость нѣмецкой промышленности
и положеніе подмастерьевъ........326
Георгъ Бюхнеръ.......................326
Вильгельмъ Вейтлингъ.................328
Карлъ Родбертусъ Ягецовъ.............332
ФРАНЦУЗСКІЙ РОМАНЪ
ВЪ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЪ
XIX СТОЛЪТІЯ.
Глава XIV.
Субъективный романъ.
Юрія А. Веселовскаго.
Стр.
Французскій романъ XVIII в...........338
Субъективный романъ первой половины
XIX в................................339
Сенанкуръ и его романъ «Оберманъ». . . 341
Стр.
Шарль Нодье и его романъ «Зальцбург-
скій живописецъ».................346
Бенжамэнъ Кснстанъ и его романъ
«Адольфъ»........................348
Библіографія........................... 355
Глава XV.
Стендаль (Анри Бейль).
Юрія А. Веселовскаго.
Стр.
Литературная судьба Стендаля и его
сочиненій..............................356
Біографія («Ѵіе сіе Непгі Вгіііагсі»).. 357
Обшественно-политическіе взгляды. . . . 362
«Аппапсе»...............................363
Стр.
«Еисіеп Ьеиѵеп», «Ъатпіеі»...............364
«Красное и Черное», «Пармскій мона-
стырь»..............................364
Общая характеристика творчества. . . . 368
Библіографія............................ 369
Глава XVI.
Бальзакъ.
А. Н. Веселовскаго.
Стр.
Значеніе и характеръ творчества......372
• Шуаны или Бретань въ 1799 г.».......374
Литературный соир д’ёіаі («Физіологія
брака», «ЕивёпІе СгапсІеі»).........374
Стр.
Г-жа де Берни..................•• . 375
Литературныя вліянія..............375
«Человѣческая Комедія» (общая характе-
ристика творчества)...............376
Библіографія............................ 385
Глава XVII.
Жоржъ Сандъ.
А. Н. Веселовскаго.
Стр.
Значеніе романовъ Ж. Сандъ............ 386
Вліяніе неудачнаго брака на міросозер-
цаніе.................................387
Жюль Сандо.............................387
Стр.
Первые литературные опыты.............388
Начало литературной борьбы за женскую
эмансипацію..........................388
«Лелія»............................. 389
489 —
Друзья и отраженіе личной жизни въ ро-
манахъ.................................391
«кеіігез А Мегсі», «Жакъ», «Мопра». 392
«Орасъ»..............................393
«Семь струнъ лиры», «Спиридіонъ». . . , 394
«Сопзиеіо»...........................394
Отношеніе къ рабочему классу.........393
«ке сотракпоп ди іоиг де Ггапсе».....394
Отношеніе къ общественному неравенству
(«РёсЬб де тг. Апіоіпе», «Меипіег д’Ап-
ЕіЬаи И»)...........................397
Отношеніе къ февральской революціи. . . 393
Крестьянскія повѣсти..................399
Послѣдняя четверть вѣка творчества. . . 402
Библіографія................................ 430
Глава XVIII.
Альйэред-ь де-Виньи.
Валерія Брюсова.
Біографія............................
Гюго и Виньи.........................
Сочиненія............................
тр. Стр.
<04 Обшая характеристика и оцѣнка твор
406 чества.............................408
407 Библіографія............................. 417
Глава XIX.
Викторъ Гюго.
Лирика и романы.
П. 0. Морозова.
Стр.
Дѣтство и юность.................... 419
Оды..................................420
Политическія и общественныя воззрѣнія
въ началѣ литературной дѣятельности 421
Литературное сгедо...................423
Характеръ поэзіи................... 423
Форма поэзіи.........................425
«Восточные мотивы»...................425
«Осенніе листья»........................427
«Пѣсни сумерекъ» (политич. сатира). . . 427
Идеалъ поэта («Внутренніе голоса», «Лучи
и Тѣни»)............................428
Политическая дѣятельность и эмиграція
изъ Франціи...........................429
Стр.
«Кары»................................430
«Созерцанія»..........................432
«Легенда вѣковъ»......................434
Возвращеніе во Францію................336
Произведенія послѣднихъ годовъ .... 436
«Бюгъ Жаргаль» «Гансъ Исландскій, . . 438
«Соборъ Парижской Богоматери» .... 440
«Послѣдній день приговореннаго
къ смерти».......................... 442
«Несчастные»..........................443
«Труженики моря».................. 447
«Человѣкъ, который смѣется» ...... 447
«Девяносто третій гопъ»............449
Библіографія............................. 450
Глава XX.
Альсьредъ де-Мюссе.
Валерія Брюсова.
Романтизмъ Мюссе....................
Характерныя черты біографіи.........
Первый сборникъ стихотвореній.......
Мюссе и Ж. Сандъ....................
Стр.
451
452
453
456
Стр.
Романы............................. 457
Стихотворенія послѣдняго періода жизни. 458
Оцѣнка творчества...................459
Библіографія.............................. 461
Глава XXI.
Ксавье де-Мэстръ.—Просперъ Мериме.—Эженъ Сю.—
Александръ Дюма-отецъ.
Юрія А. Веселовскаго.
Стр.
Ксавье де-Мзстръ.
Біографія............................463
«Путешествіе вокругъ моей комнаты». . 464
«Прокаженный изъ города Аосты». . . . 466
Романы изъ русской жизни («Кавказскіе
плѣнники», «Юная сибирячка»). . . . 466
Стр.
Просперъ Мериме.
Оцѣнка творчества....................468
Пушкинъ и Мериме.....................463
Нѣкоторыя черты біографіи............469
Характеръ произведеній...............470
490 —
Стр.
Эженъ Сю.
Оцѣнка Бѣлинскаго..........................473
Популярность романовъ у современни-
ковъ...............................474
«Парижскія тайны»..................475
Оцѣнка творчества..................477
Стр.
Александръ Дюма-отецъ.
Популярность романовъ у современ-
никовъ...........................477
Оцѣнка творчества................479
Библіографія.
Рисунки въ текстѣ и вкладные листы II тома.......................................482
Оглавленіе II тома...............................................................485