Издательство «Международные отношения
дипломат
м,


дипломат
мэ
МОСКВА «Международные отношения» 2014


УДК 341.7(47+57)(092)
ББК 66.49(2),8
Д46
Совет ветеранов дипломатической службы выражает глубокую благодарность за содействие изданию этой книги: Главному управлению по обслуживанию дипломатического корпуса при МИД России и Игорю Феликсовичу Реничу
Редакторы-составители В.В. Грачёв и В.Н. Казимиров
Редакционный совет:
П.С. Акопов, А А. Бессмертных, В.В. Грачев, В.Н. Казимиров
Дипломат Анатолий Добрынин. Сборник воспоминаний. - Д46 Международные отношения, 2014. - 384 с., ил.
ISBN 978-5-7133-1437-8
Воспоминания об Анатолии Федоровиче Добрынине, Чрезвычайном и Полномочном После СССР в Вашингтоне на протяжении 24 лет при шести президентах США, продолжают серию книг о выдающихся отечественных дипломатах, которую издают общественные организации Министерства иностранных дел Российской Федерации. Рассказы и очерки тех, кто работал с ним или хорошо знал его, дополнены документами и материалами, связанными с его дипломатической деятельностью.
Книга отражает весьма весомый вклад А.Ф. Добрынина в проведение внешней политики нашей страны во второй половине XX века.
УДК 341.7(47+57)(092) ББК 66.49(2),8
@ Совет ветеранов МИД России, 2014 @ «Международные отношения», подготовка и оформление, 2014
ISBN 978-5-7133-1437-8


-2>8С~
Содержание
Предисловие С.В. Лаврова 7
Анатолий Федорович Добрынин {биографический очерк) 11
Вечер памяти А.Ф. Добрынина в МИД России 42
Стенограмма вечера памяти А.Ф. Добрынина 43
Казимиров В.Н 43
Рябков С.А 44
Бессмертных А.А 48
Боровик Г.А 53
Комплектов В.Г. 58
Рогов С.М 60
Чуркин В.И 63
Рунов Б.А 64
Сергеев РА 66
Громыко Анат.А 70
Лищенко В.Ф 72
Добрынина Е.А 74
Посол при шести президентах 76
Воспоминания друзей и коллег 79
Бессмертных А. А. Посол великой державы 79
Бубнов И.Д. Высочайший интеллект и чувство долга 94
Воронцов Ю.М. Он был моим наставником 103
Головин Б.В. А.Ф. Добрынин и ретрограды 111
Грачев В.В. Это было недавно, это было давно 117
Елкин ГА. Богатырь отечественной дипломатии 125
Лосюков А.П. Из ближнего окружения 132
Малаян Э.Р. Слово об учителе 145
Малов ЮА. Вспоминая А.Ф. Добрынина 159
Неверов И.С. Равняться на посла 165
3


Николаенко В.,Д. Доверяя молодым 171
Рогачев ИЛ. Легенда отечественной дипломатии 174
Соколов О.М. Дипломат на все сезоны 180
Торкунов А.В. Академики добрынинской школы 187
Статьи и интервью А.Ф. Добрынина 193
Наши отношения с США 193
Интервью программе телевидения «Их XX век» 211
Анатолий Добрынин, сделано в США 225
Кризис без конца 232
Обращения А.Ф. Добрынина и Г. Киссинджера к читателям двухтомника «Советско-американские отношения. Годы разрядки. 1969-1976» 236
Из фолианта «Сугубо доверительно» 255
А.Ф. Добрынин и его книга «Сугубо доверительно» 255
Предисловие автора к книге «Сугубо доверительно» 263
А.Ф. Добрынин о Карибском кризисе 1962 г. 266
Из книг, материалов прессы и интернета 303
Дипломат 303
Дипломат Анатолий Федорович Добрынин 306
Джон Кеннеди, Ли Харви Освальд и КГБ 310
Мозговой штурм. Москва, 1967 год 311
Дипломатический юмор времен «холодной войны» 313
«Пепелацы» летят на Луну! 315
Из книги «“Суперкрот” ЦРУ в КГБ» 317
Мастера 318
Из книги «Андрей Громыко. Полет его стрелы» 319
У шахматной доски 320
Из книги «Дипломат Аэрофлота» 322
Забытая директива 328
Сбитый «Боинг» 330
Непрерванный полет 332
Из интервью с послом России в США Юрием Ушаковым 334 Короткой строкой 335
Поздравления А.Ф. Добрынину в связи с его юбилеями 336
Величайший дипломат столетия Анатолий Добрынин принимает поздравления 341
Дипломату Анатолию Добрынину исполнилось 90 лет ... 344
90 лет дипломату эпохи 346
4


В дни прощания 351
И.Н. Добрыниной, Е.А. Добрыниной, Е.А. Добрыниной 351 Скончался Анатолий Добрынин - дипломат 352
О кончине А.Ф. Добрынина 353
Члены Совета Безопасности ООН отдали дань уважения ветерану российской дипломатии 354
Скончался Анатолий Добрынин - патриарх советской дипломатии 356
Советский дипломат от Бога 357
Анатолий Добрынин: дипломат-легенда 359
Добрынин ушел - добрынинская дипшкола осталась 361
Умер Анатолий Добрынин - один из великих дипломатов XX века 362
Иностранные коллеги Анатолия Добрынина: этот дипломат заслуживает памятника 363
Анатолий Федорович Добрынин (1919-2010) 365
Посланник «холодной войны» 366
Московский друг Киссинджера 368
Умер Анатолий Добрынин - бывший советский посол в США 372
Об участии министра иностранных дел России С.В. Лаврова в открытии мемориальной доски А.Ф. Добрынину 376
Тематический указатель 378
Именной указатель 379
5


—«эВс*
Предисловие
В истории дипломатии выделяются имена тех, кто участвовал в определении контуров своей эпохи, чье наследие выдержало нелегкое испытание временем. Одним из таких блестящих мастеров дипломатического искусства был Анатолий Федорович Добрынин.
Оказавшись на дипломатической службе в годы Великой Отечественной войны, А.Ф. Добрынин длительное время оказывал непосредственное влияние на ход важнейших международных событий. При этом он всегда сохранял верность долгу и использовал присущее ему уникальное умение анализировать ситуацию и доводить до руководства страны свои оценки таким образом, чтобы они реально способствовали принятию продуманных внешнеполитических решений.
В послужном списке Анатолия Федоровича - годы активной деятельности в центральном аппарате МИД, работа в качестве заместителя Генерального секретаря ООН. Без малого четверть века он трудился на посту посла СССР в Вашингтоне, пропустив через себя и напряжение «холодной войны», и период разрядки, и начало перестройки двусторонних отношений. Его эрудиция, неповторимый - твердый и одновременно спокойный - стиль, талант умелого переговорщика, доброжелательность, обаяние - все это высоко ценили не только его коллеги и друзья, но и оппоненты.
Особую роль А.Ф. Добрынин сыграл в усилиях, которые позволили отступить от края ядерной пропасти в ходе Карибско- го кризиса 1962 года. Важно отметить важнейшую черту его профессиональной деятельности - твердо и последовательно отстаивая интересы своей страны, А.Ф. Добрынин в то же время никогда не переставал заботиться об укреплении фундамента взаимопонимания и сотрудничества в российско-американском взаимодействии, прекрасно понимая стратегическое зна7


чение этой работы как для России и США, так и для глобальной стабильности. Этот опыт важен сегодня, когда на повестке дня стоит задача выстраивания нормальных, конструктивных отношений между Российской Федерацией и США, расширения диалога в различных областях на основе принципов равноправия, взаимного уважения интересов и невмешательства во внутренние дела друг друга.
После выхода в отставку Анатолий Федорович продолжал внимательно следить за международной обстановкой, делился мудрыми советами с коллегами по внешнеполитическому ведомству. Его глубокий труд «Сугубо доверительно», позволяющий заглянуть за кулисы мировой политики, стал настольной книгой для многих дипломатов.
Этот сборник воспоминаний - дань памяти о выдающемся человеке, который убедительно подтвердил непреходящее значение дипломатии, ее высокое предназначение в деле служения Отечеству и обеспечения мирного и безопасного развития международных отношений.
Министр иностранных дел
Российской Федерации
ЛАВРОВ
8


Анатолий Федорович Добрынин
Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в Вашингтоне на протяжении 24 лет


АНАТОЛИЙ ФЕДОРОВИЧ ДОБРЫНИН
(биографический очерк)
А.Ф. Добрынин (1919-2010) - выдающийся советский/ российский дипломат и политический деятель, Чрезвычайный и Полномочный Посол, Герой Социалистического Труда.
Родился 16 ноября 1919 г. в деревне Красная Горка Можайского уезда Московской губернии в рабочей семье. Отец - Федор Павлович Добрынин, слесарь по профессии; мать - Александра Тарасовна Добрынина, домохозяйка, потом работала билетным контролером в театрах. Со времен учебы в МАИ женат на Ирине Николаевне Добрыниной (Замковой) родом из Саратова. Дочери - Елена и Екатерина, внук Алексей, правнуки - Петр и Анна.
Анатолий Федорович Добрынин - один из самых крупных дипломатов послевоенного периода, занявший уникальное место в истории отечественной и мировой дипломатии. Особенно ярко его дипломатический талант проявился на посту Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР в Соединенных Штатах Америки. Он проработал на нем почти четверть века (1962- 1986) и внес весомый вклад в уре1улирование сложнейших кризисных ситуаций, начало процесса ограничения гонки вооружений и разоружения в мире, нормализацию двусторонних отношений и укрепление международного престижа Советского Союза.
А.Ф. Добрынину довелось иметь дело с шестью президентами США: Джоном Кеннеди, Линдоном Джонсоном, Ричардом Никсоном, Джералдом Фордом, Джеймсом Картером и Рональдом Рейганом, весьма разными по своему характеру, знаниям, темпераменту, умению вести государственные дела, прежде всего в области внешней политики и отношений с Советским Союзом. Были среди них действительно крупные фигуры, надолго запомнившиеся, и те, которые оставили сравнительно И


небольшой след в памяти, но каждый из них, несомненно, обладал своей индивидуальностью. Кроме того, Анатолий Федорович был знаком также с президентами Гарри Трумэном, Дуайтом Эйзенхауэром и Джорджем Бушем. Никто, кроме него, не был на всех советско-американских встречах на высшем уровне (1955-1985), начиная с конференции в Женеве.
Между тем на дипломатическую стезю Анатолий Добрынин вступил неожиданно для самого себя. Произошло это довольно необычным образом. Его отец, кадровый рабочий, делал все, чтобы сын получил высшее образование и стал инженером. Так и случилось. В 1937 г. сын поступил в Московский авиационный институт им. Серго Орджоникидзе, который закончил в 1942 г. по специальности «Авиационные двигатели и энергетические установки». Был потом аспирантом, старшим лаборантом, помощником декана МАИ. Работал технологом, затем инженером-конструктором на опытном заводе № 115 под руководством известного авиаконструктора А. С. Яковлева, чьи знаменитые самолеты-истребители составляли значительную часть парка советской авиации на фронтах Великой Отечественной войны. Главный конструктор хорошо относился к молодому инженеру, курировал его работу на заводе и, как признался позднее, надеялся, что лет через десять он станет его заместителем. Однако судьба в лице ЦК ВКП(б) распорядилась иначе.
На одном из заседаний Политбюро летом 1944 г. И.В. Сталин поднял вопрос о дипломатических кадрах. Он исходил из того, что после войны понадобится квалифицированный и достаточно многочисленный отечественный дипломатический корпус для того, чтобы вести оживленную внешнеполитическую работу, поддерживать новые связи и контакты с разными государствами, а также решать многие сложные послевоенные проблемы. Для этого следовало, не мешкая, расширить Высшую дипломатическую школу (ВДШ) и готовить соответствующие кадры. При этом Сталин особо отметил, что набирать молодых людей в эту школу нужно прежде всего из среды инженеров - из тех, кто работает на заводах, имеет опыт взаимоотношений в рабочих коллективах и проявляет способность улаживать в них неизбежные чисто человеческие конфликты в небывало трудных условиях жестокой войны. Если они могут это делать, то смогут работать и дипломатами, считал он. Это был своеобразный «сталинский призыв» в дипломатию, хотя никто не знал и не говорил об этом.
12


«В один из летних дней военного 1944 г. на авиационный завод, где я тогда работал, - вспоминает А.Ф. Добрынин, - позвонили из ЦК партии и предложили явиться к ним на следующий день.
Я никогда прежде не бывал в столь высоких инстанциях и поэтому терялся в догадках: зачем я, рядовой инженер, мог там понадобиться. Прихожу на другой день в бюро пропусков ЦК. Меня направляют в Управление кадров.
Принял меня солидный, неулыбчивый и строгий на вид человек, который произвел, конечно, впечатление, во всяком случае, на новичка и тем более на человека моего возраста. Я даже до сих пор помню его имя. “Сдобное - инструктор ЦК партии по кадрам”, - отрекомендовался он. Всем своим видом он показывал, что не очень-то склонен вступать в какие-то длинные разговоры или обсуждения. “Есть мнение, - изрек он, - направить Вас на учебу в Высшую дипломатическую школу”. Надо сказать, что формулировка “есть мнение” (чье, кого конкретно - неизвестно) была долгое время излюбленной фразой в советском партийном и государственном лексиконе. Налет таинственности и властности: не знаешь, к кому и апеллировать по своему личному делу, остается вроде один выход - соглашаться.
Для меня такое предложение, означавшее коренную ломку профессии и прыжок в неизвестность, было полной неожиданностью. Сказать, что я был ошеломлен, - пожалуй, ничего не сказать.
Не видя какого-либо восторга с моей стороны (я даже попытался что-то возразить), Сдобное отрезал: “Идет война. Партии видней, как и где использовать свои кадры. Так что вопрос, по существу, предрешен. Впрочем, можете подумать до завтра, утром я снова жду Вас”.
Озадаченный и сбитый с толку, я отправился домой на “семейный совет”. По довольно распространенному тогда в рабочей среде мнению, разделявшемуся моим отцом, дипломаты, вращавшиеся в “высших сферах”, - либо “жулики”, либо “обманщики”, и отец никак не хотел, чтобы его единственный сын вступил на такой путь. Я сам, хотя и был более начитан, но все же имел довольно смутное представление об этой профессии. Работа на авиазаводе 13


мне нравилась, и я, разумеется, никогда не помышлял идти в какие-то дипломаты. Короче, укрепился во мнении, что дипломатия не для меня.
Услышав на следующее утро мой ответ, инструктор Сдобное страшно разгневался. Заявил, что я молод (мне было 25 лет) и не понимаю той великой чести, которую мне оказывают, направляя на учебу в Высшую дипломатическую школу, и что если я не понимаю добрых слов, то тогда должен рассматривать сделанное мне предложение уже как приказ военного времени, который подлежит безусловному выполнению.
Так мне пришлось расстаться и с заводом, и с авиацией, которую я любил и за развитием которой старался урывками следить всю свою жизнь, даже уже находясь на дипломатической работе»-.
В разгар Великой Отечественной войны он, по сути, был мобилизован на дипломатическую службу. Новый набор в ВДШ (около 50 человек), куда входил А.Ф. Добрынин, почти целиком состоял из молодых инженеров, преимущественно из авиационной промышленности, поскольку еще до войны авиационные институты считались в СССР особо престижными и туда охотно шла учиться наиболее способная и энергичная молодежь.
После двух лет учебы в Дипломатической школе (1944- 1946) всех выпускников приказом министра иностранных дел В.М. Молотова зачислили в разные отделы МИД СССР. Однако А.Ф. Добрынина, блестяще защитившего диплом, оставили еще на год при ВДШ для защиты диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Свою диссертацию по дальневосточной политике США он успешно защитил через 10 месяцев (ее издали затем в виде монографии под псевдонимом А. Добров).
Потом А.Ф. Добрынин был назначен на работу в МИД. Год был без должности в резерве центрального аппарата МИД СССР, затем стал вторым, потом - первым секретарем (1948), помощником заведующего Учебным отделом. Эта работа была далека от практической дипломатической деятельности. Отдел занимался организационной и учебно-методической работой по руководству двумя учебными заведениями министерства: ВДШ и МГИМО.
14


Через год его вызвал к себе новый министр А.Я. Вышинский (он заменил В.М. Молотова) и предложил стать заведующим Учебным отделом. Однако перспектива застрять в этом отделе на многие годы и погрязнуть в разработке всевозможных инструкций и методических пособий фактически ставила крест на всех мечтах молодого дипломата вырваться на «оперативный простор». Поэтому он вежливо, но твердо отказался от сделанного предложения.
■«Это сильно рассердило министра, ибо предложенная им должность по бюрократической иерархии министерства выводила на высокий чин мидовского генерала (государственный советник II класса).
Какой тут поднялся шум! Вышинский вообще не стеснялся в выражениях, особенно с подчиненными ему людьми, и тут он дал себе волю. “Мальчишка! Ему предлагают генеральскую должность, а он отказывается. Ему, видите ли, не нравится работа! - кричал на меня министр. - А ты знаешь, сколько людей в МИДе, не раздумывая и с благодарностью приняли бы такое предложение?”
Высказав все, что он думает обо мне, он крикнул: “Можешь уходить!” И с размаху перечеркнул синим карандашом проект приказа о моем назначении, бросив его начальнику кадров Струнникову, попутно обругав последнего “за полное незнание кадров и непродуманные предложения ”.
Нечего и говорить, какое было у меня настроение после такого первого личного знакомства с новым грозным министром. Пришлось вернуться на прежнюю должность в Учебный отдел и тянуть еще некоторое время ту же лямку»-.
Однако «провинившемуся» дипломату все же повезло. Вскоре на должность заместителя министра был назначен В.А. Зорин, один из опытнейших дипломатов. С 1949 г. он и взял к себе помощником молодого сотрудника, стремившегося к активной дипломатической работе. (Впоследствии, в 1960-х годах, В.А. Зорин был постоянным представителем СССР в ООН, и они вместе с А.Ф. Добрыниным, который стал к тому времени послом, одновременно работали в США, один - в Нью-Йорке, другой - в Вашингтоне.)
После пяти лет работы в МИДе встал вопрос о назначении Добрынина на загранработу, так как по существующим прави15


лам работа в Москве, в центральном аппарате министерства, должна чередоваться с работой за рубежом. В.А. Зорин и Управление кадров предложили назначить его на пост главы посольства в Швейцарии.
Однако А.Я. Вышинский, вспомнив его отказ возглавить Учебный отдел, воспротивился такому назначению, с сарказмом заявив, что поездка «такого молодого здоровяка» в Швейцарию была бы равносильна курорту и что его надо направить на настоящую работу, где пришлось бы все время активно и в полную силу трудиться. «Например, в США, с которыми у нас плохие отношения», - добавил он назидательно.
Так получилось, что это спонтанное назначение положило начало «американскому направлению» во всей дальнейшей дипломатической службе А.Ф. Добрынина.
27 сентября 1952 г. стало первым днем его работы в посольстве в Вашингтоне в качестве советника. Он довольно быстро заслужил репутацию знающего и ответственного сотрудника. Во многом сказался опыт, полученный им за время работы в центральном аппарате МИД СССР. 24 июля 1954 г. он был назначен советником-посланником посольства.
В 1955 г. в Сан-Франциско торжественно отмечалось 10-летие создания ООН. Советскую делегацию возглавлял В.М. Молотов. В Нью-Йорк он прибыл пароходом, но в Сан-Франциско решил поехать поездом, чтобы немного посмотреть страну.
A. Ф. Добрынину довелось сопровождать его в этой поездке. Поскольку постоянный переводчик министра О.А. Трояновский был вынужден срочно вернуться из США в Москву, Анатолию Федоровичу пришлось выполнять функции помощника и переводчика во время многочисленных встреч и бесед
B. М. Молотова с представителями политической элиты Америки, в частности с госсекретарем Джоном Фостером Даллесом. (Эта встреча, вспоминал он, могла служить классической иллюстрацией конфронтации двух великих держав.)
Со своими новыми, неожиданными обязанностями А.Ф. Добрынин справился, видимо, неплохо. Спустя несколько месяцев после возвращения В.М. Молотова в Москву был получен неожиданный приказ о его назначении одним из помощников министра.
Более двух лет он - помощник министра иностранных дел СССР. По признанию Анатолия Федоровича, в психологическом плане это был, пожалуй, самый трудный период всей его 16


дипломатической работы. Все больше обострялись отношения В.М. Молотова с Н.С. Хрущёвым, он становился раздражительным, подозрительным и несдержанным, а все это болезненно отражалось на сотрудниках его аппарата.
После смещения В.М. Молотова с поста министра А.Ф. Добрынин продолжал работать в секретариате министра при Д.Т. Шепилове, а затем - при А.А. Громыко. По рекомендации последнего Генеральный секретарь ООН Даг Хаммаршельд назначил его в апреле 1957 г. своим заместителем.
Одновременно А.Ф. Добрынину был присвоен дипломатический ранг Чрезвычайного и Полномочного Посла.
С Хаммаршельдом у него установились своеобразные личные отношения. Добрынин был единственным из его заместителей, который не очень зависел от него как «работодателя», так как был как бы отдан ему «взаймы» из действующей дипломатической службы и мог туда вернуться в любой момент по решению своего правительства. Это способствовало тому, что Генеральный секретарь ООН стал рассматривать своего советского заместителя в качестве негласного канала связи с руководством СССР. Молодой дипломат приобрел здесь свой первый опыт работы по конфиденциальным каналам, который впоследствии широко использовался им при негласных контактах с различными президентскими администрациями в США.
Надо сказать, что с самого начала министр А.А. Громыко предоставил А.Ф. Добрынину право самостоятельной шифро- переписки из Нью-Йорка, минуя постоянного представителя не только по делам ООН, но и вообще по вопросам наших отношений с США. Так сложилось, что часть его телеграмм направлялась в порядке информации в правительство СССР. Видимо, это сыграло свою роль, когда через три года, в марте 1960 г., его отозвали из Секретариата ООН и назначили членом коллегии МИД и заведующим Отделом стран Америки. Около двух лет он возглавлял этот отдел.
Приступив снова к работе в центральном аппарате МИД СССР, А.Ф. Добрынин попал в самый разгар подготовки в Москве к новому совещанию глав правительств четырех держав, которое было намечено провести в Париже 16 мая 1960 г. Ранее, в 1955 г., он в качестве помощника министра иностранных дел принимал участие во встрече глав правительств в Женеве, в которой участвовали Н.А. Булганин, Дуайт Эйзенхауэр, Антони 17


Иден и Фор. На Женевском совещании тогда обсуждались вопросы объединения Германии, различные аспекты европейской безопасности, разоружения, развития контактов между Востоком и Западом.
На Парижском совещании предполагалось вновь рассмотреть вопросы разоружения и отношений между Востоком и Западом, а также прекращения испытаний ядерного оружия, заключения мирного договора с Германией, включая вопрос о Западном Берлине.
Вторжение американских разведывательных самолетов У-2 в воздушное пространство СССР 9 апреля и 1 мая 1960 г., а также публичное оправдание этих полетов Президентом США Д. Эйзенхауэром и госсекретарем К. Гертером, после того как американский самолет был сбит под Свердловском, привели к срыву Парижского совещания. Не состоялась и намеченная ранее поездка Президента США в Советский Союз. Произошло общее резкое ухудшение советско-американских отношений.
В своих первых публичных выступлениях после победы на выборах 1960 г. новый Президент США Джон Кеннеди заявлял о намерении своего правительства улучшить отношения с СССР и урегулировать международные проблемы путем переговоров.
В свою очередь, в приветственной телеграмме Советского правительства президенту Кеннеди от 20 января 1961 г. выражалась надежда на достижение «коренного улучшения отношений» между двумя странами, а также на «оздоровление всей международной обстановки».
Дальнейшие события показали, однако, что двигаясь по этому пути, сторонам предстояло преодолеть немало препятствий. Одним из постоянных раздражителей в советско-американских отношениях на длительный период времени стал так называемый «кубинский вопрос», переросший в 1962 г. в печально известный опасный Карибский кризис. Так случилось, что А.Ф. Добрынин стал одним из самых непосредственных участников этих драматических событий, но уже в новом качестве - посла.
Анатолий Федорович Добрынин был назначен послом СССР в Соединенных Штатах Америки на заседании Политбюро ЦК КПСС в самом конце 1961 г. Его бессменная служба на этом ответственном посту в течение 24 лет не имеет аналогов в истории дипломатической службы нашего государства.
18


Его кандидатуру выставил Н.С. Хрущёв взамен уходившего на пенсию М.А. Меньшикова. Вот как Анатолий Федорович сам рассказывает об этом.
«...Состоялось очередное заседание Политбюро. На заседании рассматривался ряд вопросов, касающихся отношений с США, поэтому был приглашен и я. В конце обсуждения Хрущёв сказал, что у него остался еще один вопрос “вне повестки дня” - о назначении нового посла в США в связи с уходом М.А. Меньшикова на пенсию.
Ожидая, что Хрущёв может спросить мое мнение на этот счет, как это нередко бывало по американским делам, я стал лихорадочно перебирать в уме возможные кандидатуры.
Однако он не стал ничего спрашивать (как после выяснилось, члены Политбюро обсуждали уже этот вопрос в узком кругу еще до начала заседания, но я не знал этого). Хрущёв сказал, что у него есть одна кандидатура. В полушутливой форме он добавил, что лучше всего, видимо, назначить на этот пост человека, который часто умеет отгадывать реакцию американцев на то или иное его предложение. “Ему и карты в руки”. И тут он назвал мою фамилию, спросив, какое будет мнение на этот счет.
Члены Политбюро заулыбались. “Поддерживаем, поддерживаем”, - сказали они. Хрущёв подытожил: “На этом и решим”, - после чего поздравил меня с назначением.
Для меня действительно все это было полной неожиданностью. Я и не думал об этом. Мне исполнилось всего 42 года, и я еще ни разу не был послом ни в какой стране. А тут назначение на пост № 1 в советском дипломатическом корпусе.
Когда я пришел домой и сообщил жене, она сперва тоже не поверила. “Вечно ты шутишь”. Да я и сам как-то еще не освоился с этой мыслью. Лишь когда нам домой позвонил Громыко и поздравил с назначением, только тогда до нас обоих стала доходить ожидавшая нас крутая перемена и в жизни, и в работе.
Так я стал девятым по счету советским послом в Америке (после Трояновского, Уманского, Литвинова, Громыко, Новикова, Панюшкина, Зарубина и Меньшикова). Но я, раз19


умеется, не знал и не мог даже предполагать, что пробуду на этом посту почти четверть века, с 1962 по 1986 год.
Начался совершенно новый этап в моей жизни»-.
На тот момент ключевой проблемой в отношениях с Западом был германский вопрос, и особенно - статус Берлина. Хрущёв и Громыко потребовали от Добрынина уделить максимальное внимание этой проблеме. Перед отъездом в Вашингтон вновь назначенный посол был у Н.С. Хрущёва для получения напутственных инструкций. Его наказ был энергичен: твердо отстаивать и продвигать интересы Советского Союза и «не поддаваться на провокации». Вместе с тем он дал несколько необычный для его общего эмоционального поведения совет: «Не задираться без нужды». Он прямо сказал, что война с США недопустима и что посол должен исходить из этого. Это - главное.
Из сказанного им далее было видно, что основной задачей на тот момент в наших отношениях с США он ставил решение германского вопроса и проблемы Западного Берлина (в духе того, что он говорил Кеннеди в Вене: заключение мирного договора с двумя германскими государствами - ФРГ и ГДР, при этом Западный Берлин наделяется статусом «вольного города»). Такое решение должно было, по его мнению, внести стабильность в послевоенную Европу и несколько ограничить влияние США в возрождавшейся Германии, что вызывало озабоченность у советского руководства. О Кубе Хрущёв не сказал ничего, хотя через полгода именно этот вопрос перерос в опасное противостояние двух великих держав.
Советское посольство в США было во многих отношениях уникальным. Оно являло собой как бы внешнеполитическое ведомство в миниатюре, занимаясь всеми основными направлениями внешней политики. Наряду с общими направлениями политики в посольстве имелись отделы по Европе, Южной Азии, Китаю, Ближнему Востоку, Латинской Америке, Африке, если говорить только о региональных аспектах работы. Одновременно действовали отделы внутренней политики, экономики, науки и техники, культурных связей, информации и другие традиционные звенья любого посольства, как консульский отдел.
В те времена в посольстве работало не менее 100 дипломатов. Это было самое крупное посольство Советского Союза 20


в мире, и роль его, безусловно, предопределялась напряженностью «холодной войны», в которой СССР и США следили за поведением друг друга во всех уголках земного шара.
В качестве советского посла А.Ф. Добрынин прибыл в здание советского посольства на 16-й стрит в Вашингтоне 15 марта 1962 г., когда президентом был Кеннеди. И хотя инструктировавший его перед отъездом А.А. Громыко, как и Н.С. Хрущёв, делал упор на то, что главной проблемой, которой нужно заняться в первую очередь, был германский вопрос, в частности ситуация вокруг Западного Берлина, жизнь распорядилась так, что уже в первые месяцы службы нового посла отношения между СССР и США прошли серьезное испытание на прочность совсем в другом районе - вокруг Кубы, где возник один из самых опасных кризисов послевоенного периода. Сам Анатолий Федорович об этом позднее скажет так: «За долгие 24 года моей работы в качестве посла СССР в США пришлось пережить немало драматических и напряженных событий, которыми изобиловали советско-американские отношения в период «холодной войны». Пожалуй, наиболее запомнившимся был опаснейший Карибский кризис 1962 г., впервые поставивший мир на грань ядерной катастрофы».
Как известно, после провала интервенции на Кубе в апреле 1961 г., предпринятой кубинскими контрреволюционерами при поддержке США, Вашингтон продолжал оказывать всесторонний нажим на Кубу. В январе 1962 г. США добились исключения Кубы из Организации американских государств и прибегли к экономической блокаде.
Летом и осенью 1962 г. обстановка в Карибском бассейне еще более обострилась. К берегам Кубы направлялись американские боевые корабли, в воздухе в этом районе круглосуточно находились самолеты стратегической авиации США. ЦРУ и Пентагон разработали долгосрочный план под кодовым наименованием «Мангуста». Он был направлен на подрыв и свержение режима Кастро. План был одобрен и президентом Кеннеди.
Усиливался психологический прессинг на Кубу, а также пропагандистская кампания против СССР в связи с оказываемой Москвой военной и экономической помощью Кубе.
В заявлении ТАСС от И сентября 1962 г. Советское правительство осудило ведущуюся в США враждебную кампанию против СССР и Кубы и подчеркнуло, что «сейчас нельзя на21


пасть на Кубу и рассчитывать, что это нападение будет безнаказанным для агрессора».
Как позже стало видно, подобное заявление подкреплялось конкретными шагами. Еще в мае 1962 г. между советским и кубинским руководством были достигнуты в строжайшей тайне договоренности о размещении на территории Кубы советского ядерного оружия.
14 октября американские самолеты-разведчики У-2 неожиданно засекли на Кубе стартовые площадки, предназначенные для ракет средней дальности.
Президенту Кеннеди пришлось срочно переоценивать кубинскую ситуацию. В Белом доме начались непрерывные заседания созданной при президенте «кризисной группы». Многие ее члены высказывались за немедленное проведение силовых акций вплоть до бомбардировки советских стартовых площадок и высадки на Кубе американских войск. Однако Кеннеди после долгих колебаний пришел к выводу, что при решении возникшей проблемы предпочтение должно быть отдано прежде всего дипломатии, переговорам и компромиссам при одновременном использовании силового нажима.
Именно в момент лихорадочной закулисной активности американской администрации вокруг кубинских дел 18 октября состоялась встреча президента Кеннеди с министром иностранных дел СССР Громыко.
Посол Добрынин присутствовал на этой далеко не ординарной встрече. Беседа с Кеннеди, как признавал позже в своих мемуарах Громыко, была, пожалуй, самой сложной из тех бесед, которые ему пришлось вести за 48 лет с каждым из всех девяти Президентов США.
Беседа изобиловала резкими поворотами, недоговоренностями. И Кеннеди, и Громыко нервничали, хотя внешне старались этого не показывать. Разговор в значительной степени шел вокруг Кубы и политики США и СССР в этой связи. Президент вел дело к тому, что обострение обстановки произошло из-за действий СССР, осуществлявшего поставки оружия Кубе. Впрочем, он не проявлял особой воинственности. Даже повторил свое признание, сделанное им еще в Вене при встрече с Хрущёвым в июне 1961 г., что вторжение на Кубу год назад было ошибкой.
Диалог шел в рамках напряженной, но в целом привычной дискуссии об «оборонительном» и «наступательном» оружии 22


на Кубе, т. е. без прямых ссылок с обеих сторон на ракеты. Следует отметить, что президент на протяжении всей беседы ни разу не поднял вопроса о наличии на Кубе советского ракетного оружия (хотя, как позже выяснилось, снимки стартовых площадок советских ракет среднего радиуса действия у него лежали в столе). Следовательно, и ему, писал, оправдываясь, в своих мемуарах Громыко, не надо было давать ответ, есть на Кубе такое оружие или нет.
Почему промолчал президент Кеннеди? Точного ответа на это нет, но думается, что он не имел еще ясного отработанного плана действий, а без этого он вряд ли хотел вступать в бесцельную дискуссию с Громыко.
Обсуждались, как обычно, и германские дела, касавшиеся Западного Берлина. По ходу беседы Громыко исполнил «поручение Москвы»: передать президенту Кеннеди предложение советского руководства о проведении советско-американской встречи на высшем уровне для урегулирования спорных международных проблем и рассмотрения вопросов, вызывавших расхождения между СССР и США.
Хотя непосредственно во время беседы Кеннеди положительно реагировал на это предложение, позже, в тот же день, американская сторона сообщила Громыко, что, по ее мнению, указанная встреча, если бы она состоялась в ноябре 1962 г., носила бы неподготовленный характер и вряд ли привела бы к положительным итогам. Таким образом, Вашингтон, не отрицая возможности встречи на высшем уровне, отложил ее на неопределенное время.
Громыко, будучи введенным в заблуждение внешне довольно спокойным поведением Кеннеди, в целом был удовлетворен беседой с президентом. Весьма показательно его «оптимистическое» сообщение об этой важной встрече с Президентом США, которое он сразу отправил в Москву.
Все то, что нам известно о позиции правительства США по кубинскому вопросу, докладывал Громыко, позволяет сделать вывод, что обстановка в общем вполне удовлетворительная. Это подтверждается как официальными заявлениями деятелей США, включая президента Кеннеди, в том числе заявлением последнего в беседе с нами 18 октября, так и всей информацией, которая доходит до нас по неофициальным каналам. Есть основания считать, что США сейчас не готовят вторжения на Кубу и сделали ставку на то, чтобы путем помех экономиче23


ским связям Кубы с СССР расстроить ее экономику и вызвать голод в стране, а тем самым и восстание против режима...
В последние дни, писал он далее, острота антикубинской кампании в США уменьшилась и, соответственно, стала больше выявляться острота вопроса о Западном Берлине. Газеты шумят о надвигающемся кризисе в связи с Западным Берлином... Можно сказать, что в этих условиях военная авантюра США против Кубы почти невероятна.
Таков был в целом успокоительный вывод Громыко буквально накануне Карибского кризиса. Посол попытался убедить его дать более настораживающую оценку ситуации, однако министр не согласился: видимо, ему хотелось сделать приятное Хрущёву.
Тем временем события приняли стремительный оборот. В тот же момент, когда посол проводил Громыко из Нью-Йорка в Москву, он был срочно вызван из аэропорта к 6 часам вечера к госсекретарю Д. Раску в Вашингтон для ответственного разговора.
Добрынину, едва успевшему на беседу, было сказано, что президент Кеннеди через час намерен выступить с обращением к нации по радио и телевидению в связи с событиями вокруг Кубы, и в частности объявить строгий карантин на все виды советского наступательного оружия, перевозимого на Кубу. Одновременно послу было вручено личное послание Кеннеди для Хрущёва, в котором озабоченно отмечалось быстрое развертывание баз для ракет средней дальности на Кубе и появление там другого наступательного оружия. Президент США указывал, что если события вокруг Кубы будут сохранять эту направленность, то Соединенные Штаты полны решимости сделать все необходимое для защиты своей безопасности и своих союзников.
Кеннеди выражал надежду, что советское правительство воздержится от любых акций, могущих лишь углубить этот опасный кризис.
Самое поразительное состояло в том, что до этого ни президент Кеннеди, ни госсекретарь Раск ни словом не намекнули находившемуся здесь еще накануне Громыко о том, что события примут такой опасный оборот. Посол оказался перед непростым выбором: между лояльностью к министру, который только что успокоил своей телеграммой Москву, и реальностью, которая складывалась вопреки ошибочно составленному прогнозу.
24


«Вернувшись в посольство, - вспоминал он впоследствии, - я минут десять-пятнадцать провел в одиночестве в своем кабинете, чтобы немного «остыть» и по возможности взвешенно оценить обстановку. Разговор с Раском вызвал у меня понятную тревогу. Я впервые так остро почувствовал всю серьезность ситуации. Дело явно шло к крупному и опасному кризису в отношениях с Соединенными Штатами».
Добрынин проявил здесь свойственную ему черту - быть максимально объективным в своих оценках и прогнозах. Рискуя вызвать недовольство своего министра, он направил в Москву жесткий, откровенный доклад, высказавшись о возникшей угрозе прямого военного столкновения с США.
«Мне, - писал он в своих мемуарах, - навсегда запомнилась лихорадка октябрьского ракетного кризиса, когда всеобщий мир буквально висел на волоске и когда руководители СССР, США и Кубы вынуждены были, что называется, «на лету» вчитываться в тексты адресованных друг другу посланий. В решающий момент кризиса Кеннеди и Хрущёв оказались на высоте, проявив политическое мужество и выдержку. Что, если бы на месте Кеннеди оказался Рейган, вместо Макнамары - Уайнбергер, а госсекретарем был бы не Раск, а генерал Хейг?
Чтобы понять всю опасность военного конфликта вокруг Кубы, достаточно сказать, что советские ракеты среднего действия имели десятки ядерных зарядов, целями которых могли стать крупнейшие города Америки, включая Нью-Йорк, Вашингтон, Чикаго».
Небезынтересно, что кульминацией развязки кризиса, по мнению самого Н.С. Хрущёва, была встреча 27 октября наедине посла А.Ф. Добрынина с братом президента Робертом Кеннеди (тайно, глубокой ночью в резиденции посла), которая наметила контуры возможного компромисса.
В разрешении Карибского кризиса Добрынин сыграл важнейшую роль. В ходе этой беседы было решено демонтировать советские ракеты на Кубе в обмен на демонтаж американских ракет в Турции.
Кубинский кризис имел важные долговременные последствия. Оба правительства, оба лидера - Хрущёв и Кеннеди - 25


вольно или невольно стали осознавать большую опасность возможности взрыва такого кризиса, в котором они прямо противостоят друг другу. Более того, они поняли необходимость ослабления напряженности после урегулирования кризиса. В течение следующего 1963 г. был подписан ряд соглашений между Москвой и Вашингтоном, включая договор о частичном запрещении ядерных испытаний и соглашение об установлении «горячей линии» прямой связи между обеими столицами.
Показательно также, что после октябрьского кризиса 1962 г. не возникало новых серьезных кризисных ситуаций, связанных со спорами вокруг другого опасного очага - Берлина. Не возникало больше и угрозы вторжения США на Кубу во все последующие годы, а ведь отведение такой угрозы было одной из главных задач Москвы в канун и в ходе Карибского кризиса.
Кризис дал обоим правительствам и лично послу хороший дипломатический урок: сохранение негласных контактов между противоборствующими сторонами, особенно в период острых кризисов, имеет большую ценность. Опыт кубинских событий, по существу, задал основное направление дальнейшей 24-лет- ней дипломатической деятельности А.Ф. Добрынина на посту посла: он хорошо знал, сколь важно быть активным звеном, а нередко и прямым участником сугубо конфиденциального канала связи на высшем уровне для ответственного диалога между руководством обеих стран. Подчас это был, пожалуй, единственный путь, который не давал «холодной войне» перерасти в «горячую» или в затяжной опасный конфликт. Дальнейшая история советско-американских отношений это наглядно подтверждает.
Довольно быстро прошли годы президентства Линдона Джонсона, когда не было каких-либо серьезных конфликтов между СССР и США. Наоборот, было заключено несколько важных соглашений, хотя война во Вьетнаме и арабо-израильский конфликт наложили определенный негативный отпечаток на отношения двух держав.
Прошло более шести лет после Карибского кризиса. На смену Линдону Джонсону в Белый дом пришел Ричард Никсон - политик, который изначально проповедовал жесткий антисоветский курс. В результате в первые месяцы правления Никсона Кремль настороженно относился к нему, в частности с учетом активизации политики США в Европе, на Ближнем Востоке и общего противодействия СССР в странах «третьего мира», 26


и особенно противопоставления Китая Советскому Союзу. Не торопился Никсон сначала и с продолжением переговоров с Москвой по вопросам контроля над вооружениями, особенно ядерным.
В этот непростой период перед советским посольством в Вашингтоне стояла нелегкая задача по завязыванию и развитию связей с новой администрацией. На это были нацелены дипломатический состав посольства и лично посол.
Надо сказать, что А.Ф. Добрынин обладал блестящим природным даром устанавливать и поддерживать человеческие отношения и деловые контакты с представителями высшей элиты США. Почти не найти политиков высокого ранга, с кем бы он не был знаком. Это относилось не только к официальным лицам правительства, членам Конгресса, но и к ведущим фигурам общественной и культурной жизни, деловых кругов и прессы. Он никогда не делал крена в сторону какой-то одной партии - демократов или республиканцев, слишком хорошо понимая закономерности, по которым функционирует американский политический механизм. К тому же в последние годы пребывания в Вашингтоне (с 1979 г.) он был дуайеном дипломатического корпуса.
Так получилось, что в силу многих обстоятельств вся нагрузка по поддержанию доверительных связей между руководством обоих государств в период «холодной войны» начиная с 1960-х годов легла на советского посла в Вашингтоне. Этот конфиденциальный канал связи действовал даже в обход дипломатических служб. Знал о нем лишь строго ограниченный круг лиц. Этим закрытым каналом шла личная переписка между главами СССР и США, проходили поиски развязок кризисных ситуаций и сложных дипломатических переговоров. Существование такого тайного канала, возможно, не совсем укладывается в привычные, удобные схемы конфронтационных отношений периода «холодной войны». Но жизнь была шире таких схем. Конфиденциальный канал, будучи производным продуктом конфронтации, вносил элементы стабильности, известной предсказуемости в отношения ракетно-ядерных держав, уменьшая опасность серьезных просчетов и конфликтов между ними, и облегчал поиск взаимоприемлемых решений.
Установление А.Ф. Добрыниным закрытых встреч (в рамках конфиденциального канала) лично с президентом Никсоном и его помощником по делам национальной безопасности 27


Г. Киссинджером поставило на прочную основу доверительную связь между руководством обеих стран, советского посла и Белый дом соединила даже прямая закрытая телефонная линия.
Посол Добрынин, вспоминает Киссинджер, его партнер по многим переговорам тех лет, был свободен от склонности рядовых советских дипломатов к мелким препирательствам для демонстрации своей бдительности перед начальством; он понимал, что во внешних делах репутация надежности является важным капиталом. Человек тонкий и организованный, обаятельный внешне и внутренне неизменно осмотрительный, Добрынин парил в верхних эшелонах Вашингтона с редким искусством. Сочетание незаурядного дипломатического таланта с апогеем подпиравшей его личные усилия советской геополитической мощи позволило Добрынину стать самым влиятельным послом СССР в Вашингтоне за всю историю советско- американских отношений.
К началу 1970-х годов в число приоритетных задач вошло ограничение стратегических, а позднее и космических вооружений. Становилось все более и более очевидным, что наращивание стратегических вооружений с обеих сторон приближалось к опасной грани, за которой мерцала мировая катастрофа. Бесконтрольное развитие военных ядерных программ только увеличивало риск того, что по каким-то причинам, в том числе техническим, гонка ядерных вооружений может погубить всю планету. Понимание необходимости обсуждения этих вопросов напрямую между Вашингтоном и Москвой появилось почти одновременно в обеих столицах.
В октябре 1969 г. после первых негласных прощупываний посол получил указание связаться с президентом Никсоном и передать ему предложение правительства СССР начать обсуждение возможных ограничений стратегических вооружений. В какой-то степени к этому Москву подталкивала тогда и растущая озабоченность по поводу намечавшейся программы по созданию в США противоракетной обороны «Сейфгард». Вскоре переговоры начались в Хельсинки на уровне официальных делегаций. Переговорщики с самого начала почти захлебнулись в трудностях прежде всего концептуального характера, начиная с вопроса о том, какое ядерное оружие можно считать стратегическим, какое - нет.
В этих условиях был активно задействован конфиденциальный канал. Все основные вопросы отрабатывались сначала 28


на уровне Добрынин-Киссинджер, где велся поиск развязок, определялись рамки возможных компромиссов. Когда достигался определенный уровень взаимопонимания по ключевым вопросам, достаточно согласованные по этому каналу позиции затем передавались на рабочую правовую и военно-техническую доработку делегациям в Хельсинки.
Успешное применение двухуровневого подхода, когда одновременно работали тайные и обычные дипломатические каналы, привело к серьезным прорывам в области переговоров по ограничению и сокращению вооружений.
Киссинджер и Никсон были убежденными сторонниками негласной дипломатии, полагая, что таким образом можно добиться большего, чем на обычных переговорах, подверженных болезни пропагандистской полемики и утечки доверительной информации. Никсон позднее писал, что «молчание является особенно эффективным вариантом дипломатической тактики. Если даже действия говорят громче, чем слова, все равно бывают времена, когда молчание говорит все же громче». Примером успешного применения этой тактики он считал разоруженческие переговоры Добрынина - Киссинджера.
С ноября 1969 по май 1972 г. велись активные переговоры по закрытой линии, и в ходе визита Никсона в Москву в конце мая 1972 г. было подписано несколько советско-американских соглашений, в том числе Договор об ограничении систем противоракетной обороны и временное соглашение о некоторых мерах в области ограничения стратегических наступательных вооружений (ОСВ-1).
Заключение в 1972 г. соглашения по ОСВ-1 и Договора о противоракетной обороне стало основой всего последующего процесса ограничения и сокращения стратегических вооружений. В 1979 г., уже при Картере, был подписан Договор об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-2), хотя США так и не ратифицировали его.
Вместе с тем надо сказать, что еще в 1967 г. правительство Л. Джонсона дважды поднимало перед Москвой новый тогда вопрос о взаимном отказе от строительства систем противоракетной обороны. Аргументация: развертывание таких систем дестабилизирует общую стратегическую обстановку и повлечет за собой новую дорогую гонку ракетно-ядерных вооружений без реального обеспечения безопасности обеих стран. Впервые заговорил об этом министр обороны США Р. Макнамара во 29


время приватного ужина с советским послом у себя дома вдвоем. Он привел при этом ряд расчетов, сделанных по его указанию американскими учеными (первоначальная стоимость, например, будет 30-40 миллиардов долларов, а строительство займет 10-15 лет). Макнамара предлагал совместно прикинуть возможности установления соответствующего взаимопонимания в строительстве сбалансированных ракетно-ядерных сил при полном запрете систем ПРО. Он выражал даже готовность, с согласия президента Джонсона, лично поехать в Москву для первоначального обмена мнениями.
Однако Москва отмолчалась в связи с соответствующей телеграммой посла (с положительной рекомендацией) на этот счет. Против каких-либо ограничений на системы ПРО решительно высказались советские военные, так как в СССР начали негласно создаваться первые элементы таких систем вокруг Москвы и Таллина, хотя они были еще весьма несовершенны (о чем послу прямо говорил и Макнамара, ссылаясь на американские данные).
Через несколько месяцев, в июне 1967 г., вопрос о запрете ПРО вновь, уже на своем уровне, поднял президент Джонсон при встрече с Косыгиным в американском г. Гласборо, которая была организована в связи с попытками урегулировать арабо- израильский военный конфликт. Косыгин ответил фактическим отказом по вопросу о ПРО («Как можно запрещать оборонительное оружие?»). Так еще в конце 60-х годов приоткрывалась реальная возможность договориться по ПРО.
Но значительно позднее, в 2002 г., именно США под предлогом трагических событий 11 сентября 2001 г. и угроз со стороны «стран-изгоев» вышли из Договора по ПРО.
В целом в 1970-е годы было заключено немало соглашений по разным аспектам двусторонних отношений. Далеко не все эти полезные договоренности получали необходимые публичное признание или известность, ибо основные идеологические и другие противоречия оставались и довлели над умами современников. Однако многолетняя работа дипломатии обеих сторон принесла все же определенные результаты: была создана достаточно широкая ткань советско-американских международных договоренностей, которая - как своего рода страховочная сеть - помогла не только сохранить мир, но и двинуть его на более высокую ступень прагматизма и взаимопонимания.
30


Конечно, определяющую роль при этом играли встречи на высшем уровне, которые тщательно готовились дипломатией обеих стран. Так, во время визита президента Никсона в СССР в 1972 г. была подписана совместная декларация «Основы взаимоотношений между СССР и США». Это был важный документ, закладывавший основы нового политического процесса в отношениях между двумя странами - процесса разрядки, хотя он и оказался недолговечным. Не менее трудными были переговоры и по ОСВ-2, в которых посольство СССР в США сыграло наряду с советской делегацией в Женеве важную роль.
Помимо вопросов стратегических вооружений посол вел в Вашингтоне непростой обмен мнениями по региональным проблемам, в то время будоражившим международное сообщество. Кроме Вьетнама в повестке дня бесед с американцами были вопросы Блцжнего Востока, Афганистана, Камбоджи, Анголы, Никарагуа. Не было, по существу, ни одного глобального или регионального вопроса, который не проходил бы через посольство в Вашингтоне.
Разрядка, которую удалось добиться в 1970-х годах в советско-американских отношениях, была важным достижением тех лет и, пожалуй, звездным часом нашей дипломатии, полезный опыт которой можно использовать и далее. Разрядка показала возможность развития - при определенных условиях - нормальных, даже партнерских, отношений с США.
К сожалению, период разрядки в условиях «холодной войны» так и оставил нерешенным принципиальный вопрос: что же было на самом деле основополагающим в советско-американских отношениях - разрядка напряженности или противоборство? Не случайно президент Картер в 1978 г. в своем публичном выступлении, как бы обращенном к советскому руководству, задал свой знаменитый риторический вопрос о выборе: «конфронтация или разрядка?» Не дав при этом своего вразумительного ответа на этот вопрос, он сам же скатился через год к прямой конфронтации с СССР.
А.Ф. Добрынин признавался, что в советском посольстве в Вашингтоне при избрании в США каждого нового президента обычно задавали себе тот же «гамлетовский» вопрос: «быть или не быть» разрядке или хотя бы просто более нормальным отношениям между нашими странами в очередное президентство? Правда, со своими прогнозами на этот счет посольство 31


совсем не спешило в Москву: уж очень неустойчивыми и непредсказуемыми были эти отношения.
Разрядка в советско-американских отношениях в 1970-х годах сменилась новым обострением напряженности и новым витком «холодной войны», совпавшими с советской авантюрой в Афганистане и приходом к власти в США президента- республиканца Рональда Рейгана.
В первые годы новый Президент США отказывался от конструктивного диалога или взаимодействия с СССР. Стремление к военному превосходству и к возобновлению активного идеологического противостояния с Советским Союзом - таковы были две составные части его политики. Первые четыре года его президентства характеризовались засильем воинствующей идеологии, окончательным развалом процесса разрядки, которую Президент США открыто отвергал, заменив ее конфронтацией, ростом опасной напряженности в отношениях между двумя супердержавами. Тут был и объявленный Рейганом «крестовый поход» против «империи зла», и программа «звездных войн», и лихорадочное наращивание новых видов вооружений.
Все это - во имя провозглашенной администрацией США стратегии «прямого противоборства» с Советским Союзом на глобальном и региональных уровнях. Был взят курс на ломку военно-стратегического равновесия. Стремление Белого дома к военному превосходству явно отодвигало назад любую перспективу конструктивных переговоров и договоренностей по ограничению вооружений. А эти переговоры были своеобразным барометром советско-американских отношений.
Трагический инцидент с южнокорейским лайнером, сбитым 1 сентября 1983 г. советским истребителем, еще больше накалил обстановку. Отношения между Советским Союзом и США оказались почти полностью парализованы.
И все же запас прочности, наработанный при активном участии советской дипломатии и посла Добрынина в предшествовавшие годы, помог сохранить на плаву необходимый минимум отношений, оставшихся от разрядки, а затем и придать новый импульс процессу разрядки.
В начале 1984 г. в позиции администрации США на советском направлении вроде стали проявляться некоторые сдвиги. За первые четыре года пребывания у власти Президент США претерпел определенную эволюцию от жесткой оппозиции 32


контактам и переговорам с СССР к постепенному использованию их в своих внутриполитических и внешнеполитических целях. Он не прочь был обрести в глазах американцев и мировой общественности имидж не только сильного президента, но и президента-миротворца. Начавшаяся кампания по выборам президента, трудности в отношениях с западноевропейскими союзниками побудили Рейгана предпринять первые шаги на пути возобновления диалога с Москвой.
К этому времени и большинство в советском руководстве стало приходить к мнению, что необходимо искать какой-то выход из опасного тупика в отношениях с США, прежде всего на путях возобновления переговорного процесса по ограничению ядерного оружия. Несколько позже советское руководство пошло на трудный для себя в тот момент шаг: отказ от своего давнего требования - условия возобновления переговоров по ограничению вооружений - предварительно вывести американские ракеты «Першинг-2» и крылатые ракеты из Европы, нарушавшие стратегическое равновесие в этом районе.
Однако настоящего диалога с Вашингтоном сразу не получилось. У администрации США в этот период не было еще никакого отработанного курса на активизацию отношений с Советским Союзом. В Москве все еще сильны были подозрения, что наметившиеся в это время некоторые подвижки в позиции администрации Рейгана в пользу такого диалога объяснялись главным образом предвыборными соображениями.
После смерти Черненко в марте 1985 г. идея первой за шесть лет советско-американской встречи на высшем уровне начала обретать конкретные очертания. Новый Генеральный секретарь ЦК КПСС М.С. Горбачёв с самого начала стал сторонником личных контактов на высшем уровне. Рейган тоже высказался за проведение встречи с Горбачёвым.
Через год после переизбрания Рейгана на второй срок в Женеве 19-21 ноября 1985 г. прошла их первая встреча, придавшая позитивный импульс советско-американским отношениям. Была достигнута важная договоренность относительно рамок начинавшихся двусторонних переговоров: впервые речь шла о включении в них вопроса по ядерно-космическим вооружениям.
На встрече в Женеве к удовлетворению обоих участников обнаружилось, что они могут разговаривать не только как непримиримые идеологические антагонисты, но и как лидеры,
33


ведущие практический диалог поиска путей к решению давних проблем. Открывалась новая серия советско-американских встреч на высшем уровне (в 1986,1987 и 1988 гг., но уже после переезда А.Ф. Добрынина из Вашингтона в Москву). Они вели в перспективе к изменению отношений обеих стран, да и не только их одних.
Сокровенные надежды на восстановление и развитие сотрудничества времен разрядки, не покидавшие посла А.Ф. Добрынина даже в мрачные годы конца президентства Дж. Картера и первой половины правления президента Р. Рейгана, стали вроде сбываться.
Как никогда, цель сохранения и развития высокого уровня связей между двумя странами входила в высшую задачу обеспечения национальных интересов собственной страны. Посол считал, что эта задача достигается применением широкого арсенала средств, среди которых умная, расчетливая дипломатия занимает ведущее место. Вся деятельность его в Вашингтоне подтверждала это.
Он не был сторонником сугубо декларативных ходов, на которые падки некоторые из политиков, поддакивающие настроениям зачастую неинформированной общественности. Публичным конфронтациям он предпочитал терпеливые переговоры с целью нахождения компромиссных решений. В этой связи он придавал особое значение такому практически важному для дипломатов вопросу, как умение вести переговоры (или строить ответственные беседы). В МИДе была неплохая практическая «школа дипломатов-переговорщиков», к которой принадлежал прежде всего сам министр А.А. Громыко, ряд послов и ответственных сотрудников. Среди них был и наш посол в Вашингтоне.
Вот несколько примеров-афоризмов из неписаных правил и традиций для переговорщиков: «Дипломат - официальный представитель своего государства, он не имеет права нести отсебятину или импровизировать; если не уверен, что говорить, лучше промолчи». «Компетенция - непременное качество дипломата, нельзя давать в переговорах волю эмоциям, но надо использовать эмоциональность другой стороны». «К каждому партнеру по переговорам важен свой подход, с учетом его сильных и слабых качеств. Нельзя торопиться в переговорах, иначе проиграешь, абсолютно недопустимо сразу раскрывать все карты, хотеть решить проблему одним махом. Это - иллюзия!..» 34


И конечно, главное для дипломата - внутренняя убежденность в том, что он отстаивает правое дело во имя интересов своей страны.
Сам посол умел выстраивать варианты бесед в зависимости от характера собеседника и ситуации. Тщательно к ним готовясь, А.Ф. Добрынин раскладывал в уме (тут ему помогало хорошее знание тактики в шахматной игре) систему собственных аргументов и пытался предвидеть систему защиты или нападения другой стороны. Получалось некое ветвистое логическое древо будущих переговоров. В запасе всегда было несколько шуток или юмора для разрядки напряженных моментов встреч. А.Ф. Добрынин вообще нестандартно вел даже официальные беседы. Он крайне редко брал с собой помощников, никогда, досконально владея английским языком, - переводчиков. Он не приглашал с собой записывающего беседу, что делают обычно другие послы, а представители американской администрации полагаются на специалистов-стенографов. Он же приходил на беседу, как правило, один, по ходу диалога мало что записывал.
Обладая феноменальной памятью, он по возвращении с важной беседы обычно закрывался в кабинете и бисерным почерком точно записывал содержание разговора в виде шифротелеграммы в Москву. Но этим посол не ограничивался: он либо в той же телеграмме, либо сразу вслед за ней давал анализ беседы или полученного сообщения, вскрывал мотивы демарша, предлагал конкретные ответные ходы.
Добрынин понимал, что для принятия решений Москве важны не только информация о том, что происходит, но и анализ событий, мотивов, скрытых пружин происходящего и, что особенно важно, истинных намерений другой стороны. Выявление намерений - всегда труднейшая задача дипломатии. Такой она остается и сегодня. И только опытность посла, его профессиональная экспертиза, умение, вращаясь в элитных кругах страны пребывания, отбирать из вороха фактов золотники - сведения, дающие возможность проникнуть в сферу настроений другой стороны, могут помочь правительству принять верное решение, предостеречь его от ходов, таящих риск для интересов государства. Добрынин поднял роль посла до участника выработки решений по крупнейшим вопросам мировой политики.
С середины 1980-х годов начали исподволь создаваться уникальные возможности для постепенного завершения «холод35


ной войны» на неконфронтационной, договорной основе с Западом. В этом была немалая заслуга отечественной дипломатии. Не последняя роль в указанном процессе на американском направлении принадлежала нашему послу в Вашингтоне, характерной особенностью дипломатической деятельности которого была постоянная заинтересованность в сохранении и развитии стабильных отношений с США.
Видимо, эти соображения, наряду с другими обстоятельствами, привели руководство в Москве к решению о переводе А.Ф. Добрынина на другую, еще более ответственную работу в центре. Весной 1986 г. он был избран Секретарем ЦК КПСС по международным вопросам и заведующим соответствующим отделом ЦК. Назначение это явилось определенной неожиданностью для самого посла, ибо всю свою жизнь он посвятил только дипломатической работе и ни разу не был на партийных постах.
Кстати, госсекретарь Шульц рассказывал послу эпизод полуанекдотического порядка. Когда он, Шульц, сообщил президенту Рейгану, что посол Добрынин уезжает в связи с избранием его на высокий партийный пост по международным вопросам, то президент с изумлением спросил: «А разве он коммунист?!» Рейган, видимо, не знал, что в то время все советские дипломаты обязательно были членами партии. Во всяком случае, в устах Рейгана такой вопрос - в условиях идеологического противостояния - звучал чуть ли не комплиментом.
Нужно сказать, что накануне отъезда посла из США президент Р. Рейган получил личное послание М.С. Горбачёва, в котором, в частности, говорилось следующее: «Хочу сказать, что мы (советское руководство) ценим многолетнюю деятельность А.Ф. Добрынина на посту посла в Вашингтоне, его энергичные усилия по налаживанию взаимоотношений между нашими народами. Этому, конечно, в значительной степени помогали те постоянные контакты, которые у него были с американским руководством, в том числе при Вашей администрации». В таком же духе высказался и сам Рейган при прощальной встрече с послом, подарив ему с личной подписью цветную фотографию, сделанную в Белом доме при их встрече вместе с супругами.
Среди многочисленных писем и посланий выделялось письмо бывшего президента Никсона: «...ни один из послов, которых я знал в течение последних сорока лет, не служил сво36


ей стране с большей отдачей, чем Вы. Без Вашей деятельности невозможно было бы развить новые взаимоотношения между нашими странами, кульминацией которых была встреча на высшем уровне в 1972 г.».
Так в 1986 г. завершилось рекордное в истории отечественной дипломатии 24-летнее пребывание А.Ф. Добрынина на посту Чрезвычайного и Полномочного Посла в США.
Сам посол считал, что для развития советско-американских отношений складывалась благоприятная обстановка. Придя к власти, М.С. Горбачёв заявил о новом мышлении во внешней политике, основную ставку делая при этом на взаимодействие и сотрудничество с США. Только так, конечно, можно было покончить с «холодной войной». Кроме того, у нас для дипломатического торга с Западом к тому времени были достаточно сильные военно-стратегические позиции. Вывод наших войск из Восточной Европы и объединение Германии, к чему стремился Запад и был готов «заплатить» за это немалую цену, в конце 1980-х годов продолжали целиком зависеть от решения Москвы. А такое знаковое решение на неконфронтационной основе было бы вполне закономерно обусловить в договорном порядке одновременными встречными обязательствами Запада, и в первую очередь США, - не расширять границы НАТО и не усиливать ее военную инфраструктуру, а также согласием на совместную выработку эффективной архитектуры общеевропейской безопасности.
Из этого исходила и наша дипломатия в долгосрочном плане. Об этом же писал и наш посол в Вашингтоне.
Однако бурные события в нашей стране конца 1980-х и начала 1990-х годов, вызванные сильными социальными потрясениями, немалыми эмоциями вокруг идей перестройки и острой борьбой за власть в высшем руководстве страны, завершились трагическим результатом - распадом единого могучего государства.
Все это привело к тому, что Запад во главе с Вашингтоном - по существу, уже без согласования с нами - сам стал стремиться подвести свою одностороннюю черту под итогами Второй мировой войны и под завершением «холодной войны» путем перекройки политической карты Европы. При этом проводившаяся перекройка не фиксировалась уже как будущий статус- кво, а открыто провозглашалось дальнейшее продвижение границ НАТО на восток.
37


Таков был драматический итог взаимоотношений с Соединенными Штатами на критическом, переломном этапе от советско-американских к российско-американским отношениям.
В 1986-1988 гг. А.Ф. Добрынин был Секретарем ЦК КПСС и возглавлял Международный отдел ЦК КПСС. Он был членом партии с 1945 г. Член ЦК с 1971 г. (кандидат с 1966 г.). Депутат Верховного Совета СССР 11-го созыва.
Его переключение на партийную работу М.С. Горбачёв объяснял так: «После XXVII съезда партии секретарем по международным вопросам стал Анатолий Федорович Добрынин. Опытный политик, дипломат, он до той поры не имел прямого соприкосновения с проблемами коммунистического движения. Это его смущало — видно было по беседам после избрания. Но расчет мой был на то, что свежий, непредубежденный взгляд поможет ему реализовать новые подходы. Была и другая сторона дела. До 1985 г., в силу завоеванного МИДом особого положения, за ним фактически сохранялась монополия на инициативы в нашей внешней политике. Выдвижение Добрынина позволяло подключить к этому потенциал Международного отдела ЦК.
После XIX Всесоюзной конференции КПСС вопросы международной политики и отношения с зарубежными партиями было поручено курировать Яковлеву. Секретарем ЦК и заведующим Международным отделом стал В.М. Фалин. Видимо, загруженность нараставшими внутренними проблемами, а с другой стороны, личные склонности этих товарищей привели к тому, что отношения с партнерами в других странах у нас заметно сократились».
С 1988 г. Добрынин перешел с партийных постов на государственную службу, став советником по международным вопросам Председателя Президиума Верховного Совета СССР, а с 1990 г. - Президента СССР.
С 1992 г. вернулся в Министерство иностранных дел в качестве советника-консультанта, имея пожизненный ранг Чрезвычайного и Полномочного Посла. В апреле 1992 г. в возрасте 73 лет Анатолий Федорович уволился, что совпало с ликвидацией МИД СССР вследствие распада Советского Союза.
Нет нужды подробно говорить о событиях последующих постсоветских десятилетий. Они всем хорошо памятны. На повестку дня вышла необходимость суровой адаптации к реалиям обстановки в мире и международной политики.
38


В 1999 г. А.Ф. Добрынину исполнилось 80 лет. Среди многочисленных поздравлений были личные послания от руководителей нашей страны, а также от видных зарубежных деятелей. Целый ряд поздравлений глав государства и правительства России воспроизведены и в этой книге. Беспрецедентным в дипломатической практике стал тот факт, что на его 80-летний юбилей откликнулось правительство США. В его поздравлении говорилось: «Ваша карьера охватывала исторический период американо-советских отношений. Ваши усилия во времена кризисных состояний позволили держать открытыми линии коммуникаций между нашими правительствами на самом высоком уровне и решать спорные вопросы мирным путем. Все это остается высокими образцами искусства дипломатии».
Важны собственные суждения А.Ф. Добрынина на этот счет:
«Непростое, но растущее взаимодействие наших двух стран и их лидеров в годы Рейгана-Буша, а затем Буша- Клинтона и Б. Ельцина явилось важной предпосылкой для ответа на фундаментальный вопрос: что же, с точки зрения истории, характерно для отношений наших стран - разрядка напряженности и сотрудничество или конфронтация? Что им больше присуще? Драматические события в самой России дали окончательный ответ на этот вопрос.
Еще в 1809 г. великий американец Томас Джефферсон говорил «об исключительном миролюбии» наших двух народов. История свидетельствует, что наши страны не являются естественными врагами. Обеим пришлось уплатить огромную цену за «холодную войну». Ее окончание, конечно, является поводом для взаимного удовлетворения, но одновременно и для трезвого переосмысления причин ее возникновения и долгого существования, для борьбы с ее пережитками.
Мне довелось наблюдать за развитием отношений между нашими двумя странами в течение полувека. Ине только наблюдать, но и непосредственно участвовать в событиях и лично переживать наиболее горькие и обескураживающие периоды в их истории. Временами было трудно, очень трудно. Но меня все эти годы не покидали надежда и уверенность в большом конструктивном потенциале, заложенном в двух наших народах, русском и американском, несмотря на идеологические разногласия их правительств...
39


Сейчас можно сказать, что отношения Российской Федерации и Соединенных Штатов Америки выходят, хотя и непросто, на иную основу, в которой должны преобладать сотрудничество и добрососедство при трезвом взаимном учете национальных интересов обеих стран. Об этом я говорю с удовлетворением и надеждой на лучшее будущее. Надеюсь, что в этом есть и мой скромный вклад»-.
Заметным событием в научной жизни, важным и для профессионального роста дипломатов, стал фундаментальный мемуарный труд А.Ф. Добрынина «Сугубо доверительно», изданный на нескольких языках. Книга повествует не только о жизненном пути дипломата, но и является своеобразным пособием по дипломатии, раскрывающим сложнейшие процессы международных отношений, причем нередко документально. Те, кто долго работал с послом в Вашингтоне, не без оснований говорят о «добрынинской школе» в практических делах дипломатии.
А.Ф. Добрынин - автор многих публикаций в отечественной и зарубежной прессе. Он выступал с лекциями и по телевидению, давал интервью по различным аспектам внешней политики (в России и в США).
Свидетельством признания его дипломатических заслуг стало присвоение ему высокого звания Героя Социалистического Труда (1982). Он был единственным послом в нашей дипломатии, удостоенным такого звания при работе за рубежом. А.Ф. Добрынин награжден также пятью орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени, медалями и Почетной грамотой Президиума Верховного Совета РСФСР.
Самым первым он был удостоен звания «Заслуженный работник дипломатической службы Российской Федерации» (1999). Затем стал Почетным работником Министерства иностранных дел Российской Федерации (2005). Имел ученое звание доцента. В совершенстве владел английским и французским языками, знал немецкий.
На протяжении 50 с лишним лет Анатолий Федорович в той или иной форме был связан и сотрудничал с Дипломатической академией. В 1997 г. ему первому из дипломатов присвоено звание Почетного доктора Дипломатической академии МИД РФ. Как давний выпускник ВДШ он вошел в состав созданной в 2004 г. Ассоциации выпускников, преподавателей и друзей Дипломатической академии МИД России.
40


18 августа 2009 г. награжден орденом Почета за большой вклад в реализацию внешнеполитического курса Российской Федерации и многолетнюю дипломатическую службу. 16 ноября 2009 г. был достойно отмечен 90-летний юбилей А.Ф. Добрынина. Его вновь тепло приветствовали руководители страны и коллеги по МИД России, отмечали его неоценимые профессиональные заслуги.
А.Ф. Добрынин внес огромный личный вклад в решение сложнейших международных проблем, реализацию внешнеполитического курса нашей страны. Его широко известная и ярчайшая деятельность на передовом рубеже советско-американских отношений в течение почти четверти века по праву считается образцом высокопрофессионального и преданного служения интересам Родины.
Знаменательно, что он представлял нашу страну в крупнейшем и важнейшем государстве и в период «холодной войны», и в годы разрядки и развития советско-американских отношений - при шести президентах США, как отмечено им в подзаголовке мемуаров «Сугубо доверительно». Можно добавить лишь, что и при пяти руководителях Советского Союза (Н.С. Хрущёв, Л.И. Брежнев, Ю.В. Андропов, К.У. Черненко, М.С. Горбачёв).
6 апреля 2010 г. на 91-м году жизни после продолжительной болезни Анатолий Федорович Добрынин скончался. Прах его покоится в могиле родителей на Ваганьковском кладбище в Москве.
Международный объединенный биографический центр
41


ВЕЧЕР ПАМЯТИ А.Ф. ДОБРЫНИНА В МИД РОССИИ
16 ноября 2010 г. в здании МИД России на Смоленской площади Ассоциация российских дипломатов (АРД) при содействии Департамента Северной Америки и Историко-документального департамента министерства провела вечер памяти выдающегося отечественного дипломата Анатолия Федоровича Добрынина. В этот день ему исполнился бы 91 год.
Во встрече приняли участие ответственные сотрудники и ветераны Министерства иностранных дел и других ведомств России, представители научных и общественных организаций, прессы, а также профессора и слушатели Дипломатической академии, преподаватели и студенты-старшекурсники МГИМО.
По поручению Ассоциации российских дипломатов вечер открыл первый заместитель председателя АРД посол В.Н. Казимиров.
От имени руководства МИД России к собравшимся обратился заместитель министра иностранных дел С.А. Рябков. Он огласил приветствие участникам этой встречи от имени С.В. Лаврова, находившегося в зарубежной поездке, и особо отметил «школу Добрынина», давшую стране многих талантливых работников дипломатической службы, занимавших важные посты за рубежом и в аппарате министерства.
На вечере выступили президент Внешнеполитической ассоциации, бывший министр иностранных дел СССР А.А. Бессмертных, директор Института США и Канады С.М. Рогов, известный журналист-международник Г.А. Боровик, послы
В.Г. Комплектов, Анат.А. Громыко, РА. Сергеев и др. От имени семьи Добрынина его дочь Екатерина Анатольевна поблагодарила организаторов и участников встречи за добрую память о нем и его работе на благо Отечества.
АРД сообщила, что продолжит издание книг о видных советских и российских дипломатах и подготовит сборник воспоминаний о А.Ф. Добрынине.
42


—эВ*
СТЕНОГРАММА ВЕЧЕРА ПАМЯТИ
А.Ф. ДОБРЫНИНА
В.Н. Казимиров*: Дорогие коллеги, сотрудники, ветераны нашего министерства, высокие представители других ведомств - советских и российских. Мы очень рады всех вас видеть в этот день, когда Анатолию Федоровичу Добрынину исполнился бы 91 год. Очень рады приветствовать Вас, Екатерина Анатольевна, и передать самые добрые пожелания Ирине Николаевне, всем родным и близким Анатолия Федоровича. Нас собралось здесь даже несколько больше, чем мы первоначально намечали.
Жаль, что не смогла быть с нами Ирина Николаевна Добрынина, но все, что здесь будет сказано, и все, что будет потом написано теми, кто имел счастье работать с Анатолием Федоровичем, будет в разных формах - и на диске, и в печатном виде - передано семье Анатолия Федоровича.
Хотелось бы после кратких вводных слов передать слово Сергею Алексеевичу Рябкову - заместителю министра иностранных дел, куратору американского направления, который сам много лет провел на весьма важном и ответственном посту в Вашингтоне, в нашем посольстве в Соединенных Штатах.
* Казимиров Владимир Николаевич (1929) - Чрезвычайный и Полномочный Посол. Окончив МГИМО (1953) и ВДШ (1962), работал в посольствах в Венгрии и Бразилии. Посол СССР в Коста-Рике (1971— 1975), в Венесуэле и по совместительству Тринидаде и Тобаго (1975-1980), Анголе (1987-1990). Посол России в Коста-Рике и по совместительству в Гватемале (1996-1999). Глава посреднической миссии России, полномочный представитель Президента РФ по Нагорному Карабаху, участник и сопредседатель Минской группы ОБСЕ (1992-1996). После отставки (2000) - зам. председателя Ассоциации российских дипломатов и председатель Совета ветеранов МИД России.
43


С.А. Рябков*: Спасибо. Добрый вечер, уважаемые коллеги и друзья! Позвольте прежде всего зачитать приветствие министра иностранных дел Российской Федерации Сергея Викторовича Лаврова:
«Сердечно приветствую участников вечера памяти выдающегося дипломата Анатолия Федоровича Добрынина. Его жизненный путь неразрывно связан с историей дипломатии нашей страны и хорошо известен всем, причастным к внешнеполитической жизни и деятельности.
В разгар Великой Отечественной войны молодой авиаинженер был по сути мобилизован на дипломатическую службу и в 1946 г. окончил Высшую дипломатическую школу. Потом была работа в аппарате МИД, в посольстве в США и на посту заместителя Генсекретаря ООН. В 1962 г. Анатолий Федорович стал послом в Вашингтоне. И этот важнейший пост он занимал в течение беспрецедентной по продолжительности четверти века, на которую пришелся сложнейший по накалу этап «холодной войны», период разрядки и попытки ее свернуть.
Результаты его работы неизменно получали высокую оценку у пяти лидеров СССР и шести президентов США. Рекорд, который трудно превзойти. Для многих поколений имя Добрынина - это синоним школы, давшей стране немало талантливых дипломатов, пример беззаветного служения Отечеству. Еще не утихла боль недавнего прощания с Анатолием Федоровичем.
Желаю вам плодотворного обмена мнениями и успешной подготовки сборника воспоминаний об Анатолии Федоровиче его верных друзей, тех, кто имел счастье работать и общаться с ним. Убежден, что увековечение его памяти, как и других видных отечественных дипломатов, послужит благородному делу воспитания молодежи в духе любви к Родине, последовательного и умелого отстаивания национальных интересов. С. Лавров. 15 ноября 2010 г.»
Позвольте мне сказать несколько слов в продолжение того, о чем емко и точно сказал министр. Я долго пытался подобрать * Рябков Сергей Алексеевич (1960) - заместитель министра иностранных дел РФ (с 2008), шерпа России в группе БРИКС. Чрезвычайный и Полномочный Посол. По окончании МГИМО (1982) на дипломатической службе. Работал по проблематике ОБСЕ (1995-1999). Советник- посланник посольства РФ в США (2002-2005). Директор Департамента общеевропейского сотрудничества МИД (2005-2008).
44


эпитет, который мог бы вместить отношение к Анатолию Федоровичу. Сказать, что он был звездой первой величины, - это ничего не сказать. Анатолий Федорович был единственным - наверное, это то слово.
Когда приходишь в мидовский музей и смотришь на фотографии, где он в кругу коллег, в кругу друзей, когда общаешься с его друзьями, с его соратниками, - всегда поражаешься тому, какая под его крылом выросла замечательная плеяда великолепных дипломатов, истинных патриотов, людей, которые составили славу и гордость нашей Отчизны, гордость советской и российской дипломатии. Каждый из тех, кто был связан с Анатолием Федоровичем Добрыниным, каждый, кто прошел с ним этапы своего жизненного пути, так или иначе вырос в «звезду», в человека, который сам во многих случаях воспитал целые школы последователей, специалистов, экспертов, дипломатов, на которых сейчас «стоит это здание».
Не хочу повторять банальностей, не хочу возвращаться к перечислению этапов жизненного пути Анатолия Федоровича - всем присутствующим здесь они хорошо известны. Многим они известны не понаслышке, многие были сами участниками этого труднейшего многолетнего пути.
Хотел бы поделиться некоторыми мыслями, возникающими у последователей Анатолия Федоровича с точки зрения того, какое наследие он оставил после себя, какие уроки, какие заветы остались с нами после того, как он ушел от нас, что он смог сделать за свою карьеру дипломата и политика, и прежде всего за время работы в Америке.
Не секрет, что партнеры в Соединенных Штатах Америки, те, с кем ему доводилось работать и пересекаться, оставили тома - это не будет преувеличением - воспоминаний, в которых Анатолию Федоровичу даны самые лестные оценки. В книгах, статьях, воспоминаниях, в интервью его коллеги, те, с кем он работал, также изложили немало того, чтобы мы все смогли составить четкое и ясное представление об этом уникуме, об этом человеке, который был на голову выше очень многих - тех, с кем ему приходилось иметь дело на самых верхних эшелонах власти и дипломатии в США.
Вспомним, что он был и молодым по возрасту, и еще больше молодым по опыту, когда ему пришлось в качестве посла в Вашингтоне пережить Карибский кризис. Этот «эпизод» - назовем его так - до такой степени закалил характер, выковал 45


дипломатическую сталь этого человека, что потом ему ничто уже не было страшно.
Вспомним и то, насколько сложно складывался начальный отрезок пребывания Анатолия Федоровича на своем посту, как ему трудно было привыкать к американской манере ведения дел, когда крупнейшие вопросы зачастую заводятся исподтишка, в полслова, когда ты не знаешь, насколько точно тебе передают сигнал, который должен быть доведен до столицы, и все это - на фоне пика противостояния периода «холодной войны», когда у всех нас еще не было того опыта ведения дел с американцами, который пришел позднее, основу и стержень которого составляет опыт работы Анатолия Федоровича.
Не могу не сказать о том, что в силу должностных обязанностей мне сейчас особенно близко. Это - вклад Анатолия Федоровича в решение вопросов контроля над вооружениями, разоружения, в ту самую стратегическую стабильность, за сохранение и укрепление которой борются новые поколения дипломатов и сотрудники других наших внешнеполитических ведомств.
Не знаю другого опыта переговорной работы с американцами, когда филигранный талант, умение и точность до такой степени были бы воплощены в практических результатах, как это получилось у Анатолия Федоровича на этапе подготовки договора по ПРО, договора об ограничении стратегических вооружений. По сути дела, переговоры шли по двум каналам. Политику, крупные вещи обговаривал посол в Вашингтоне, после этого наши делегации имели ясное представление о том, в каком направлении двигаться и как эти договоренности и понимание нужно перекладывать на договорный язык, на язык юридически обязывающих формул. Это открытие нового горизонта, это способность смело, не опираясь на чьи бы то ни было дипломатические подвиги, совершенные в прошлом, прорываться к новому. Я думаю, это одно из уникальнейших качеств человека, о котором мы сегодня говорим. И долгие годы после того периода десятилетиями безопасность нашей страны строилась во многом на том, чего смог достичь Анатолий Федорович, работая в Вашингтоне.
Другая сторона этого удивительного дипломата - абсолютно уникальная коммуникабельность и с иностранцами, как это видно из записей бесед, и с нашими - это взрывной, искрометный жанр беседы, за которым нельзя угнаться; это способность на несколько шагов вперед обсчитывать то, что вам сейчас «вы46


катит» собеседник в качестве аргументов или контраргументов; это обезоруживающее умение предвосхищать то, что для подавляющего большинства партнеров по ту сторону стола было совсем не очевидно и давалось с трудом. Это ли не высшее качество дипломата, которое помогает стране и службе в самые сложные периоды?! Нам сейчас это качество или эти качества нужны, как никогда, учитывая, в общем-то, абсолютно несопоставимые весовые категории, в которых мы находимся с США с точки зрения ресурсов, с точки зрения возможностей, с точки зрения потенциала. Мы учимся этому у Анатолия Федоровича и будем дальше учиться.
Хочу упомянуть еще о нескольких уроках или наблюдениях, которые, как мне кажется, существенны для всех нас.
Анатолий Федорович был, конечно, уникально системным человеком, когда ему доводилось, приезжая на пленумы ЦК КПСС, на съезды, общаться с представителями политического руководства СССР, когда он излагал им свои подходы к ведению дел с США, свои оценки того, что происходит в этой стране. Он, насколько мы можем судить сейчас по прошествии времени, никогда не кривил душой. Эго показатель особой стойкости духа и, в известном смысле, мужества человека, который был продуктом той системы и который рос и воспитывался в определенных идеологических рамках. Но он не мог погрешить против истины. Я думаю, что он в этих условиях донес до руководства и то, как он помог на разных этапах своего дипломатического пути принятию очень правильных и важных решений. Я думаю, это тоже должно быть с нами и с этим мы должны сверяться.
Многие говорят о том, что внешнеполитическая координация «хромает», что МИДу нужно повышать свою роль и ответственность. Все это так. Но посмотрим на опыт Анатолия Федоровича. Вот человек, который авторитет МИДа своим трудом, своим общением с партнерами в разных ведомствах укрепил так, что с МИДом считались и будут считаться как с головным ведомством. Без Добрынина, я думаю, в этом плане у нас мало что получилось бы.
Я вспоминаю осень 2009 г., когда мы с одним из учеников Анатолия Федоровича, ныне послом в Стокгольме Игорем Святославовичем Неверовым, пришли к нему домой, чтобы вручить Анатолию Федоровичу орден Почета, которого он был удостоен тогда в связи с юбилеем. Я был потрясен его сохра47


нившейся способностью моментально улавливать ключевые моменты и моменты того, что сейчас происходит у нас в международных отношениях, воспринимать это сугубо персонифицированно, делать это так, как люди, которые погружены в такую работу по многу часов в сутки.
Талант и величие дипломата раскрываются в большом и малом. Он по-отечески оберегал тех, кто рядом с ним, заботился о них, он помогал их карьерному росту. Он никогда ничего не забывал, это был удивительный человек. Я думаю, сегодняшний вечер памяти, книга об Анатолии Федоровиче, мемориальная доска, которую мы установим - есть уже эскизы, разные варианты ее, - это та малая толика дани уважения, восхищения, дани любви, которую мы все должны принести на алтарь его памяти.
Пусть земля будет ему пухом, светлый был человек, великий был человек. Спасибо. Хочу в заключение передать приветствие министра Екатерине Анатольевне. Спасибо большое.
В.Н. Казимиров: Спасибо большое, Сергей Алексеевич. У нас довольно солидный список товарищей, готовых высказаться о своем сотрудничестве, о своей учебе с Анатолием Федоровичем.
Хотелось бы передать слово Александру Александровичу Бессмертных. Все вы его хорошо знаете, даже как бы излишне представлять министра иностранных дел СССР, президента Внешнеполитической ассоциации, президента Ассоциации эксминистров иностранных дел, а самое главное, кратко выражаясь, - это школа Добрынина.
А.А. Бессмертных*: Дорогая Катя, дорогие коллеги, друзья-однополчане, сослуживцы по Вашингтону, по другим сов* Бессмертных Александр Александрович (1933) - министр иностранных дел, член Совета безопасности и Совета обороны СССР. Чрезвычайный и Полномочный Посол. Окончил МГИМО (1957). Советник-посланник посольства СССР в США (1977-1983). Заведующий отделом США МИД СССР (1983-1986). Заместитель министра иностранных дел, затем первый заместитель (1986-1990). Посол СССР в США (1990- 1991). Ныне - президент Международной внешнеполитической ассоциации, председатель Всемирного совета бывших министров иностранных дел, президент Ассоциации выпускников МГИМО. Действительный член Российской академии социальных наук, Почетный профессор МГУ, кандидат юридических наук.
48


местным схваткам и боям на широком поле советско-американских и российско-американских отношений.
Анатолий Федорович Добрынин был одним из узкой группы самых блистательных дипломатов нашей страны за последнее столетие - сильных, умных, успешных. Всеми ими мы гордимся, все они вошли в историю нашей дипломатии. Но столь общепризнанных, притом весьма разных между собой мастеров было действительно не так уж много. Россия в некоторых отношениях - страна удивительная, но в одном особенно: она растет, развивается часто благодаря усилиям самородков, которые неожиданно появляются из гущи русского народа тогда, когда в них особенно нуждается страна, и делают то, что от них ожидают.
Анатолий Федорович принадлежит к этому особому российскому явлению. Он родился в трудовой семье, в семье рабочего-слесаря. Окончил МАИ и работал на опытном заводе авиаконструктора Яковлева. Его разгонная ступень в дипломатии в какой-то степени напоминает судьбу Андрея Андреевича Громыко. Они оба принадлежат к группе людей, которые ответили на так называемый сталинский призыв в дипломатию, учитывая трудные времена, связанные с утратой нашим МИДом сотрудников, погибших на фронтах и в известных трагических ситуациях.
Только на пять лет позднее, чем Андрей Андреевич, Добрынин после Высшей дипломатической школы попал в Министерство иностранных дел. Это был резкий, непростой поворот в его жизни. Но талантливый человек остается талантлив во всем. И он легко переформатировал свой инженерно-технический мозг, быстро защитил диссертацию, став кандидатом исторических наук, написал интересную книгу. Многие не знают о ней, книга не переиздавалась, к сожалению. Она - о политике США во время русско-японской войны 1904-1905 гг. Он написал ее под псевдонимом Добров. Недавно я ее перечитал (она есть в моей библиотеке) и почувствовал знаменитый стиль его будущих дипломатических депеш.
Мне посчастливилось полтора десятилетия работать под руководством Добрынина в нашем посольстве в Вашингтоне, в том числе десять лет советником-посланником. Последние годы, уйдя на пенсию, он был вице-президентом возглавляемой мной Внешнеполитической ассоциации. До самых последних дней его жизни мы встречались обычно в его домашнем кабинете, обсуждали международные дела, отношения с США, дру49


гие вопросы, которые касались дипломатии. Он активно участвовал в Совете российских и американских послов, ранее работавших, соответственно, в Вашингтоне и Москве. Эта группа продолжает встречаться и в наше время. Обычно встречи завершаются серьезными заявлениями по злободневным проблемам двухсторонних отношений.
В последний, 2009-й, год жизни Анатолий Федорович быстро слабел здоровьем. У него ухудшалось зрение, сначала был потерян один глаз, потом угас второй. Уже к середине 2009 г. он практически ослеп. Потом перестал ходить, болело сердце. Но во время наших продолжавшихся, но теперь реже встреч меня поражало то, что он не терял всегда присущей ему жизнерадостности, оптимизма, с интересом относился ко всему. Мозг его работал, как часы.
Наш последний разговор состоялся в октябре 2009 г. - месяца за полтора до его девяностолетия. Ирина Николаевна предупредила меня, что едва ли он выдержит более 15 минут беседы - быстро устает. Мы разговаривали в спальне, он лежал на кровати. Но произошло удивительное: Анатолий Федорович настолько оживился, что мы проговорили с ним полтора часа. Когда прощались, он мне вдруг сказал: «Саша, давайте напишем что-нибудь вместе». Я, конечно, согласился и предложил тему «Дипломатия в кризисах». Он ответил: «Здорово, давайте начнем».
Рассказывая об этом эпизоде, хочу подчеркнуть, что Анатолий Федорович до последней минуты был интеллектуально активным, творческим человеком. Вообще он никогда не сдавался. К сожалению, годы брали свое, физически он угасал.
6 апреля 2010 г., когда я ехал с работы и был за рулем, в 8 часов вечера зазвонил мобильник. Ирина Николаевна сообщила: «Пять минут назад Анатолий Федорович скончался» и зарыдала. Я забрал жену и через полчаса мы уже были на квартире Добрыниных. Мой учитель и друг как будто спал. Лицо его было спокойным.
Анатолий Федорович, как мы знаем, прибыл в Вашингтон послом в начале 1962 г. В том же году произошел один из тяжелейших и опасных международных кризисов - Карибский. В последующие 24 года Добрынин пережил много подобных ситуаций. Он выработал свою, добрынинскую, стратегию и тактику дипломатической работы, превратив ее в высокое искусство ведения дел как с противниками, так и с друзьями.
50


Хотел бы выделить основные положения дипломатической деятельности и философии Анатолия Федоровича.
Первое. Нет проблем, которые априори неизменны и неразрешимы. Главное, их нельзя «оставлять без присмотра». Нужно постоянно искать и вбрасывать в диалог варианты, идеи, предложения, постепенно растапливающие замерзшую проблему. Он пользовался этим методом, часто на свой страх и риск. Умело навязывал идеи собеседникам, в числе которых могли быть президент, госсекретарь, советник по национальной безопасности. Их реакцию анализировал и, найдя даже малые зерна согласия, готовил почву для возможного продвижения линии на договоренность. Мне порой казалось, что в нем продолжал жить авиаконструкторский дух. Он конструировал модель сближения позиции двух сторон.
Второе. Никакие обстоятельства, включая риски для карьеры и недовольство ведомств, не могут оправдать отхода от истины в оценке событий, линии оппонентов и наших ошибок. Он шел на жестко объективные доклады в Москву. Мне и коллегам, работавшим с ним, он говорил замечательную фразу: «Самое рискованное для посла - “сгибать” правду».
Третье. Предназначение посла - отстаивать национальный интерес своего государства прежде всего через сохранение и развитие диалога со страной, где он аккредитован. Не поддаваться давлению пропаганды, националистических всплесков, шовинистического угара у себя дома или в стране пребывания. Такие ситуации были: Куба и Вьетнам, арабо-израильские конфликты, Берлин, Чехословакия - их много. Талант посла может сглаживать возникающие чувства неприязни у обеих сторон. Анатолий Федорович никогда не шел на то, чтобы залечь на дно и отмалчиваться. Он полагал, что в любых ситуациях - за исключением, понятно, актов агрессии или оскорбления достоинства своего государства - надо «вязать нити взаимопонимания».
Четвертое. В сердцевине анализа необходимо сохранять политический прагматизм. В отношениях с США это означало: сочетать «твердость и гибкость при проведении политики поддержания силы и активного использования средств дипломатического маневрирования». Этот метод был активно применен в деле, когда США увязли в трясине войны в Индокитае. Никсон и Киссинджер пошли на активное разыгрывание китайской карты, стремясь нажимно воздействовать на Москву. 51


Этому как раз удалось противостоять, используя тактику Добрынина.
Пятое. Для обеспечения выгодных условий развития двусторонних отношений важно уметь устанавливать и поддерживать связи в высших слоях элиты страны. Не каждому удается это сделать. Информация с элитного уровня помогала улавливать проявления важных тенденций. Ему это удавалось в силу эрудированности, опыта и постоянной ментальной настроенности на выявление внутренних пружин событий.
Ш е с т о е. В вопросах принципиальной важности и любой сложности посол должен обладать экспертным знанием и глубоким пониманием их. В первую очередь это касалось проблем ограничения стратегических, а позднее - космических и иных видов вооружений. Только такие знания позволяют вести доверительное обсуждение вопросов, в том числе особого технического свойства.
В нынешних условиях глобализации роль послов не только не снижается, а серьезно возрастает, потому что мощные радио- и телепотоки нивелируют информацию, делают ее упрощенной. На последнем совещании послов в МИДе Д.А. Медведев говорил, что нужно постараться улучшить качество информационной работы наших посольств, необходимо сделать информацию нужной для Москвы.
Добрынин не был склонен посылать в Центр информацию, которую можно было получить иным путем - скажем, из газет, журналов, сводок новостей. Он понимал, что для принятия решений Москве важна подсказка относительно мотивов, скрытых пружин происходящего и, что особенно важно, истинных намерений другой стороны. Выявление намерений - труднейшая задача дипломатии, и такой она остается сегодня.
Мне хотелось бы, чтобы нынешняя российская дипломатия, особенно на американском направлении, продолжала вести умную политику, скажем так: в духе Добрынина. Спасибо.
В.Н. Казимиров: Спасибо, Александр Александрович. Поскольку Сергей Алексеевич уже огласил приветствие Сергея Викторовича Лаврова участникам нашей встречи, позвольте мне распространить по залу его текст.
Слово предоставляется известнейшему журналисту Генриху Аверьяновичу Боровику. Он много лет проработал недалеко от тех мест, где нес службу Анатолий Федорович Добрынин.
52


Так сложилось, что родился он тоже 16 ноября, но на 10 лет позже, чем Анатолий Федорович. Поэтому мы с пониманием отнесемся к тому, что после выступления он поспешит в круг своей семьи и друзей.
Г.А. Боровик*: Сегодня день рождения Анатолия Федоровича Добрынина, не так давно ушедшего из жизни. Кто-то может спросить: а что, собственно, может связывать журналиста, хоть и международника, с одним из ведущих деятелей МИДа, многолетним послом СССР в США, а затем, в 1980-е годы, секретарем ЦК КПСС?
Отвечу. В 1960-х и 1970-х годах я - в общей сложности почти восемь лет (с перерывами) - работал собственным корреспондентом Агентства печати «Новости» и «Литературной газеты» в США. Советским послом там все эти годы был Анатолий Федорович Добрынин. А в 1980-х годах, при перестройке, меня избрали председателем Советского комитета защиты мира. В это время Анатолий Федорович уже вернулся из США и занял пост секретаря ЦК КПСС, имевшего, конечно, отношение и к деятельности нашего комитета.
Наконец, было еще одно обстоятельство, которое сблизило журналиста и легендарного работника МИДа и ЦК: мы родились в один и тот же день - 16 ноября. Правда, с десятилетней разницей: Анатолий Федорович - в 1919-м, я - в 1929-м. И я с огромным удовольствием каждый год 16 ноября звонил ему и поздравлял с днем рождения. И с еще большим удовольствием слушал поздравления Анатолия Федоровича, когда ему удавалось выбрать минутку, чтобы позвонить мне и поздравить с тем же календарным днем.
Конечно, я понимал, что и малой доли не знаю о выдающейся деятельности Анатолия Федоровича по сравнению с тем, что знали о нем люди, работавшие с ним бок о бок. Хотя бы потому, что, будучи в США, я находился не в Вашингтоне, а в Нью-Йорке, где у советских журналистов было свое «первое лицо» - Постоянный представитель СССР при ООН.
Журналисты, находившиеся в Нью-Йорке, с несравненно большим уважением относились к послу, но не потому, что «по* Боровик Генрих Аверьянович (1929) - журналист, писатель, драматург, общественный и политический деятель. Дважды лауреат Государственной премии. Президент Благотворительного фонда им. Артёма Боровика.
53


стоянный» был несколько раз сменен за время, что я работал в Нью-Йорке, а потому, пожалуй, что Анатолий Федорович с большим вниманием относился к журналистам, находил время для бесед с ними, если они об этом просили, да и с большим интересом относился к тому, что и как писали наши корреспонденты о Соединенных Штатах. Во всяком случае, когда доводилось бывать в Вашингтоне, он почти всегда находил время для того, чтобы встретиться со мною и другими советскими журналистами, постоянно работавшими в Нью-Йорке.
Он не только с готовностью отвечал на вопросы, которые мы ему задавали, но и с интересом выслушивал наши мнения по вопросам американской политики, жизни, быта, культуры и психологии поведения рядовых и далеко не рядовых американцев.
Могу сказать, что я довольно быстро понял, что это, конечно же, незаурядный, даже удивительный человек. Если хотите, - человек-эпоха. И не только в дипломатии.
Он был многосторонне образованным и, кажется, интересовавшимся абсолютно всем на свете, очень цельным человеком. И даже фамилия его - Добрынин - добавляла ему этой цельности. От него исходили доброе внимание к людям, уважение к мнению собеседника и, конечно же, постоянная, никогда не ослабевавшая забота о чрезвычайно ответственном государственном деле, которым он занимался в МИДе и позже в ЦК.
Расскажу о маленьком эпизоде из моей журналистской жизни в США.
В Нью-Йорке я иногда выступал по телевидению. Для 1960-х годов это было весьма редким явлением. США вели тогда жестокую и несправедливую войну во Вьетнаме. Советский Союз - и не только он, но и многие страны мира, и огромная часть американского народа - относился к той войне самым отрицательным образом. Так что ожидать, что руководители американского ТВ будут предоставлять возможность советскому журналисту обращаться к американцам с американского телеэкрана и высказывать позицию Москвы по поводу несправедливой и жестокой войны во Вьетнаме, - не приходилось. Меня же «подтолкнула» на американское ТВ вдова Эрнеста Хемингуэя, с которой я познакомился на Кубе еще в 1960 г. и с которой подружился в Нью-Йорке, где она постоянно жила после ухода из жизни великого «Папы Хема».
54


Она познакомила меня с популярным ведущим одной из разговорных программ американского телевидения. Это, по ее словам, был хороший журналист и порядочный человек. В этом я убедился после того, как он несколько раз приглашал меня в свою популярную программу. Разговор мы вели о разном. Иногда спорили, не соглашались друг с другом, но не было случая, чтобы ведущий или кто-нибудь из его гостей задал мне какой-нибудь провокационный вопрос или сознательно пытался поставить меня в затруднительное положение. Поэтому я согласился на очередное приглашение Дика Кэветта, который сказал мне, что разговор на этот раз пойдет о роли искусства, в частности театра и кино, в современном мире. Спокойный разговор деятелей искусства об искусстве. Меня он пригласил как молодого драматурга, автора нескольких пьес для театра и довольно многих сценариев для кино. Кого Дик собирался пригласить еще на ту программу, он не сказал.
И вот прихожу я в условленное время, меня вводят на сцену зала, где ведется передача Дика Кэветта. Он вежливо называет меня. Раздаются вежливые хлопки публики, которая, естественно, никогда и ничего обо мне не слышала. Я присаживаюсь на отведенное мне место. А ведущий тут же объявляет, что в нашей программе о роли культуры в современном мире будет участворать известнейший израильский актер театра и кино, сын Моше Даяна. И называет его имя. Тот выходит на сцену, публика встречает его бурными аплодисментами. Ведущий предоставляет ему слово.
Я удивился: почему я должен обсуждать вопрос о сегодняшней роли культуры и искусства с сыном Моше Даяна - человека, который слыл в мире очень агрессивным политиком, полностью разделявшим внешнюю политику США, и в частности выступавшим в поддержку войны во Вьетнаме? Но куда деваться? Ну и потом, в конце концов, сын за отца не отвечает, подумал я. Может быть, у младшего Даяна другие политические взгляды. Не уходить же со сцены! Это будет не только скандал, но и позор для меня.
Но мои надежды на «другие политические взгляды» сына Даяна не оправдались. Его выступление было почти целиком направлено на поддержку войны США во Вьетнаме и против политики Советского Союза. Говорил он довольно долго. Но я заметил, что в течение всей его довольно длинной речи апло55


дисментов в его поддержку почти не было. А в конце - вообще раздалось всего несколько хлопков.
Ведущий предоставляет слово мне. Я подхожу к микрофону. После того как было сказано, что я журналист из Советского Союза, грома приветствий, как вы можете догадаться, ожидать было бессмысленно. Скажу честно: и мелких хлопков я тоже не услышал. Зал был намагничен «против», зал был настороже.
Но прошло несколько минут, и на мои реплики начали раздаваться аплодисменты отдельных зрителей, чуть позже - уже групп зрителей, а в самом конце, когда я закончил выступление, раздались аплодисменты, как мне показалось, большей части зала. Не скрою: мне это было очень приятно.
Но на другой день утром в корпункте раздается телефонный звонок. Звонят из нашего Представительства при ООН и сообщают, что глава миссии (не буду называть его фамилии) срочно вызывает меня к себе. Глава был холоден и немногословен. Передаю наш разговор.
Он: Я, конечно, не видел Вашего выступления на ТВ, но мне доложили, что Вы выступали в одной компании с сыном Даяна и что он посмел «прикладывать» нашу страну!
Я: Да, но я отвечал на его нападки. И, в конце концов, по- моему, симпатии зала передвинулись в сторону нашей страны.
Он: Вы должны были поступить совершенно иначе. Вы должны были сказать, что Вы не будете выступать в одной компании с этим мерзавцем.
Я: Но у меня нет оснований называть его мерзавцем. Он не политик, он популярный актер, которого любит американская публика. Он не отвечает за действия своего отца-политика.
Он: Вам надо было сказать: «Я не буду выступать с сыном реакционного политика, пусть он уйдет либо уйду я. Даю вам две минуты». И если бы он через две минуты не ушел, Вам надо было повернуться и уйти.
Я: Если бы я ушел с этой передачи, да еще с такими словами, думаю, что это было бы самым неверным поступком в этой ситуации. Все поняли бы мой уход как признание того, что у меня нет никаких аргументов, опровергающих его нападки. И вообще далеко не всегда уход от дискуссии - это польза.
Я не знал, что у главы советской миссии при ООН был случай в дипломатической практике, когда он в порядке протеста демонстративно ушел с одного из важных международных за56


седаний, и это стоило нашей стране довольно больших политических потерь. Но мой собеседник, судя по всему, о том случае хорошо помнил и воспринял мои слова как насмешку над ним. Он посмотрел на меня с гневом и сказал: «Сегодня же я направлю телеграмму в Москву о Вашем безответственном поведении на американском телевидении. Можете идти».
На этом наша беседа закончилась. Я решил, что и моя журналистская деятельность тоже идет к концу.
Пришел домой. Настроение неважное. И тут раздается звонок из нашего посольства в Вашингтоне. Звонит Юлий Воронцов, заместитель Добрынина, и говорит мне очень добрые слова о вчерашней передаче. И добавляет, что это не только его мнение, что передачу смотрел Анатолий Федорович и что его оценка такая же. «Держался ты спокойно. На нападки отвечал аргументированно. Склонил симпатии зала на свою сторону. А значит, и телезрителей».
Я благодарю его, но отвечаю, что в Нью-Йорке по этому вопросу противоположное мнение. И это мнение станет известно в Москве.
Юлий говорит: «Я думаю, что тебе не стоит волноваться. Анатолий Федорович тоже сообщит в Москву свое мнение о твоем выступлении. Он мне сказал об этом. Ты все сделал правильно. И хорошо, что не ушел: это было бы самой большой глупостью. А ты принял вызов, спокойно высказал свою позицию. Тебе аплодировало большинство зала. Обо всем этом говорил Анатолий Федорович».
Через несколько дней в нашем очередном разговоре по телефону редактор АПН сообщил мне из Москвы, что на недавней еженедельной летучке председатель Агентства хвалил меня за хорошее выступление по американскому телевидению в Нью-Йорке. Я понял, что Анатолий Федорович послал свое письмо.
Я рассказал здесь только об одном, в общем-то, крохотном эпизоде из его жизни, для него - абсолютно незначительном, само собой разумеющемся. Он помогал многим людям. К нему приходили за советом, и он всегда находил время, чтобы выслушать человека, высказать свою точку зрения, помочь, если требовалось.
Мне доставляло удовольствие каждое 16 ноября звонить Анатолию Федоровичу и поздравлять его. И я хочу поблагодарить сотрудников МИДа за то, что они отмечают его день рож57


дения, устраивают вечер его памяти. Уверен, что чувство благодарности к нему испытывают многие-многие знавшие его люди. А это означает, что Анатолий Федорович Добрынин не ушел из нашей жизни. Его будут помнить всегда.
В.Н. Казимиров: Слово имеет Виктор Григорьевич Комплектов. Мы все хорошо его знаем - заместитель министра иностранных дел СССР, посол Советского Союза в США. Школа Добрынина.
В.Г. Комплектов*: «Школа Добрынина» - это очень хорошо сказано.
Первый раз я встретился с Анатолием Федоровичем в 1955 г. Тогда первая группа выпускников МГИМО, уже окончивших институт, была направлена на практику в США, а другая группа - в Париж. Наши отношения с Анатолием Федоровичем, конечно, не были сотрудничеством - слишком разные весовые категории, так сказать. Но, тем не менее, мы виделись, он нас принимал, очень хорошо беседовал. Однако довольно скоро он вернулся в Москву, оставив должность советника-посланника. Потом были уже более долгие периоды работы с Добрыниным в Вашингтоне и здесь, в Москве.
Что о нем хочу сказать? Мудрый, талантливейший человек, безусловно, неординарный, многогранный - можно набрать сколько угодно эпитетов. Я согласен с Александром Александровичем Бессмертных, что он был не только дипломатом, но и государственным деятелем. Потому что те рекомендации, те анализы, те предложения, которые он давал как по советско- американским отношениям, так и по международным проблемам, ложились в подготовку тех или иных крупных решений в Москве. Тут, кстати сказать, помогала его большая дружба с Корниенко. Это был своеобразный сильный тандем, периодическая сверка часов: что происходит в Вашингтоне и что происходит в Москве. Они были очень близки. Масштабные личности, прекрасно понимали друг друга. Оба ушли из жизни.
* Комплектов Виктор Георгиевич (1932) - Чрезвычайный и Полномочный Посол. Окончив МГИМО (1954), работал в посольстве СССР в США. Заведующий Отделом США МИД СССР( 1970-1982). Заместитель министра иностранных дел СССР (1982-1991). Посол СССР в США (1991-1992). Посол по особым поручениям. Посол России в Испании и по совместительству в Андорре (1994-1999).
58


Говоря о дипломатических способностях Анатолия Федоровича, я вспоминаю, что есть интереснейший двухтомник - «Советско-американские отношения. Годы разрядки. 1969- 1976» - подход к большой разрядке и сама разрядка.
В то время особенно много согласований шло в Вашингтоне и, естественно, здесь, в Москве. И вот если посмотреть записи бесед Добрынина, его телеграммы, которые опубликованы в этом двухтомнике, и те записки, которые направлял Г. Киссинджер президенту Р. Никсону по результатам бесед с Добрыниным, то, как пишет Добрынин, ту или иную идею предлагал Г. Киссинджер, а тот, в свою очередь, утверждает, что инициативу проявил Добрынин. Думаю, что Киссинджер лукавил: не очень-то принято было в Вашингтоне «высовываться» в пользу Москвы. Это очень интересный, на мой взгляд, пример того, как достигаются компромиссы по важным делам. И неважно, в конце концов, кто первым говорил «а». Это высокий пример дипломатии.
И последнее. Здесь уже говорилось, скольким людям посчастливилось работать с Добрыниным, учиться у него здесь, в Москве, и в Вашингтоне. Только вдумайтесь: 24 года и по сути 24 часа в сутки он все время был в работе! Каково это - провести столько лет в чужой стране, живя в небольшой квартире рядом со своим служебным телефоном, служебным кабинетом. Это, скажу, многого стоит, требует очень много терпения, чувства долга и мужества большого.
Он умел подбирать кадры, продвигал молодых, замечал способных из тех, кого знал, или из тех, кого ему рекомендовали. Здесь сидят многие, кто проработал или так или иначе общался с ним. Но хотел бы упомянуть хотя бы несколько человек, кого судьба близко связала с Добрыниным. Это те же Г.М. Корниенко, Юлий Воронцов, Виктор Карпов, Александр Бессмертных, наши нынешние послы в Швеции и США. Сколько выросло до послов в центральном аппарате, в других местах, других органах! А еще сколько так называемых региональных специалистов прошло через него, и среди них такие, как Игорь Рогачев, как покойный Володя Чернышев, как Валерий Николаенко. Будучи американистом, стал в свое время и региональным послом Игорь Бубнов. Я бы еще упомянул О. Соколова и В. Михайлова. В общем, можно продолжать этот список, он долгий. Вы знаете этих людей.
И последнее. Я думаю, что у нас складывается хорошая традиция вот таких памятных встреч. Я не знаю, есть ли план 59


дальнейшей работы нашей ассоциации, но предложил бы провести вечера памяти таких видных дипломатов, как Василий Васильевич Кузнецов - здесь присутствующие знают этого замечательного человека и руководителя, и Корниенко Георгий Маркович, его тоже все знают и помнят. Спасибо.
B. Н. Казимиров: Большое спасибо, Виктор Георгиевич. Такие наметки действительно были в нашем коллективе. И о В.В. Кузнецове думали подготовить книгу, и о других известных дипломатах разных эпох. Наше всеобщее упущение - на двух вечерах в честь Г.М. Корниенко нас подвел «пустячок»: забыли сделать звукозапись, которая уже была бы важным заделом к будущей книге. Приходится признать, что сделано справедливое замечание.
Пора слово предоставить науке. Выступит Сергей Михайлович Рогов, член-корреспондент РАН, директор Института США и Канады.
C. М. Рогов*: Уважаемые коллеги, дорогая Катя! Для меня большая честь принимать участие в сегодняшнем вечере. Тем более что, в отличие от большинства присутствующих здесь, так сказать, кадровых мидовцев, я все-таки не мидовец, а иска- новец. И всю свою жизнь работал и работаю в Институте США и Канады. Хотя так получилось (и, это, наверное, мой личный уникальный опыт), что дважды, в общей сложности четыре года, я проработал у Анатолия Федоровича в посольстве в Вашингтоне в качестве представителя института.
К сожалению, потом эту должность у нас отобрали. Теперь у института нет представителя в посольстве, что, я считаю, плохо и для института, да, может быть, в чем-то и для МИДа. Потому что академическая школа располагает к такому длинному взгляду: не торопясь, посмотреть, порассуждать, а что будет через пять, десять лет и так далее... Работа в посольстве ведется совершенно в ином ритме. Там, зачастую события вчерашнего дня - уже древняя история, и важно то, что происходит сегодня и что случится завтра.
* Рогов Сергей Михайлович (1948) - директор Института США и Канады РАН (с 1995). Действительный член РАН (с 2011; член-корреспондент с 2000). Действительный член РАЕН. Профессор, доктор исторических наук. Окончил МГИМО (1971).
60


Мне, я считаю, несказанно повезло, что, работая под руководством Анатолия Федоровича, я оказался не между двух стульев, а на двух стульях. И хотя я был человеком молодым и не могу сказать, что с Анатолием Федоровичем встречался очень часто, но мне довольно много раз приходилось с ним говорить, потому что ему был интересен тот уровень людей, с которыми я общался. Это были и Киссинджер, и Бжезинский, и Скоу- крофт, другие большие люди, а также мои ровесники, американские специалисты-эксперты, многие из которых потом стали Кондализами и Тэлботами, а тогда они были молодыми и малоизвестными...
Анатолий Федорович, хотя и имел прямой выход на высших руководителей, часто интересовался моей оценкой того, что думает новое поколение экспертов-советологов и как они видят будущее советско-американских отношений.
Меня еще поразил его стиль изложения... Мы в институте много писали и сейчас пишем монографии и длинные статьи. Но когда я приносил ему свою телеграммку - как же внимательно и дотошно он правил текст и вычеркивал всякое словоблудие! И оставалась только суть. Я до сих пор стараюсь учиться этому мастерскому стилю письма Анатолия Федоровича.
Он действительно был великим дипломатом. Я думаю, что такое определение к нему применимо, потому что то, что он сделал практически за четверть века, находясь, как говорится, на боевом посту, действительно не имеет прецедентов.
Тут уже говорилось о роли Добрынина в кризисных ситуациях, а ведь, начиная с Карибского кризиса в 1962 г., и в 1967 г., и в 1968-м, и в 1973-м, и т.д. он всегда находился на переднем крае... Ведь сколько раз мы действительно находились с американцами на грани войны. И, конечно, Анатолий Федорович, и та команда, которая работала под его руководством (хотя, к сожалению, не все из них здесь присутствуют), сделали очень много для того, чтобы эту угрозу отвести, чтобы мы не перешли эту запретную «красную черту». А ведь балансировали, будь здоров, как...
И еще одна важная вещь - его общение с адресатом в Москве. Я имею в виду не в МИДе, а там, наверху... Ведь ему очень важные вещи приходилось объяснять людям, которые, на мой взгляд, и по своему интеллектуальному уровню, и по своему профессионализму находились на много-много ниже Анатолия Федоровича, хотя и вознеслись очень высоко. И, тем не ме61


нее, он умудрялся находить возможность убедить их и делал это так, что они думали, будто действительно сами пришли к такому выводу.
Ведь если бы Добрынин не владел дипломатическим искусством не только в отношениях с американцами, но и с нашим высоким руководством, то, считаю, никогда бы не было разрядки, никогда бы не были созданы условия для того, чтобы преодолеть «холодную войну».
У меня сложилось впечатление, что, если бы не дипломатическая карьера, из Анатолия Федоровича вышел бы блестящий ученый-американист. Недавно мы прощались с другим выдающимся американистом - ушел из жизни Георгий Аркадьевич Арбатов. Многие десятилетия Добрынин и Арбатов работали вместе. Были единомышленниками, иногда спорили, иногда в чем-то и соперничали, но это было очень нужное и полезное взаимодействие для нашей страны.
И я ловлю себя на ощущении того, что те связи, которые тогда установились между академическим институтом и МИДом, в последнее время очень ослабли. И это, на мой взгляд, не совсем хорошо ни для нас, ни для вас. А можно сделать многое.
Здесь уже отмечалось, что действительно в 2003 г. мы придумали и провели первую встречу десяти бывших советских и российских послов в Вашингтоне и американских послов в Москве. И с тех пор встречаемся регулярно. Совсем недавно, месяц назад, мы проводили такую очередную встречу в Вашингтоне. К сожалению, было меньше послов, чем на прежних встречах...
Может быть, этот наш, американистов, опыт имеет смысл распространить вашей ассоциации и на другие направления нашей внешней политики? Ведь это - бесценный опыт. Увы, Анатолия Федоровича уже нет, но есть люди, которые и сейчас работают вместе с нами, и надо передать этот опыт молодежи - и мидовской, и академической.
Я рад, что в этом зале помимо заслуженных дипломатов и своих коллег по посольству середины 1980-х годов я вижу лица трех выпускников факультета мировой политики, который мы открыли несколько лет назад при Институте США и Канады. Я думаю, что все-таки можно и нужно восстановить и упрочить взаимодействие между наукой и МИДом.
В.Н. Казимиров: Перед этой встречей, разумеется, мы известили о ней и тех наших американистов, которые сейчас воз62


главляют ряд посольств России за рубежом: В. И. Чуркина во главе нашего Представительства при ООН, Г.Э. Мамедова - посла в Канаде, И.С. Неверова - в Швеции. Только что получили сообщение от В.И. Чуркина, которое хотелось бы огласить.
Слово для оглашения предоставляется Эдуарду Рубеновичу Малаяну, послу по особым поручениям, тоже опытному американисту.
В.И. Чуркин* (его записку огласил Э.Р. Малаян): «Хочу поделиться одним из эпизодов, относящихся к периоду работы Анатолия Федоровича Секретарем ЦК КПСС.
В конце 1987 г. готовился первый визит Генсекретаря М.С. Горбачёва в США. Событию придавалось огромное значение, визит прорабатывался во всех мыслимых и немыслимых деталях. Планировалось, что сам Михаил Сергеевич поселится в здании посольства, которое тогда находилось в нынешней резиденции посла на 16-й улице, а члены делегации - в гостинице на 15-й улице. Все было бы ничего, но неожиданно кому-то в Москве не понравилось, что в этой гостинице (я так понимаю, речь идет о «Мэдисон») наряду с советскими официальными лицами будут жить и иные постояльцы.
Стали прорабатываться возможности выселения посторонних из гостиницы на время визита М.С. Горбачёва. А хозяин гостиницы, разумеется, упирался, чтобы не обидеть своих клиентов. В какой-то момент в Центр пришла депеша, где говорилось, что легальная возможность выселить из гостиницы других гостей могла бы представиться, если бы американский Конгресс принял специальный закон, вводящий военное положение для данного района Вашингтона. Запомнилась резолюция Анатолия Федоровича на этой депеше: «Не надо доводить дело до абсурда».
* Чуркин Виталий Иванович (1952) - Чрезвычайный и Полномочный Посол; Полномочный представитель России при ООН (с 2006). Окончив МГИМО (1974), работал в центральном аппарате МИДа, в США и Бельгии; был советником при министре иностранных дел СССР, пресс- секретарем министра, начальником Управления информации МИД СССР (1989-1992). Заместитель министра иностранных дел РФ (1992- 1994); Посол РФ в Бельгии и по совместительству Постоянный представитель РФ при НАТО (1994-1998). Посол в Канаде (1998-2003). Кандидат исторических наук.
63


Я часто вспоминаю этот эпизод и делюсь им с молодыми коллегами, видя в нем неплохой урок дипломатии. Кстати, визит прошел спокойно, никого из членов нашей делегации в гостинице не обидели».
В.Н. Казимиров: Слово имеет Борис Александрович Рунов, бывший заместитель министра сельского хозяйства СССР, Герой Советского Союза.
Б.А. Рунов*: Как и многие здесь присутствующие, я был причастен к дипломатической деятельности, работая советником посольства СССР в Канаде. За шесть лет работы в ЦК КПСС и пятнадцать лет заместителем министра сельского хозяйства СССР мне неоднократно приходилось встречаться с А.Ф. Добрыниным. В начале 1960-х годов прошлого столетия, в период «холодной войны», я проходил годовую стажировку в Айовском университете США. После окончания стажировки получил приглашение от президента университета посетить это учебное заведение. В 1962 г. мне представилась возможность вновь побывать в США. Я хотел воспользоваться приглашением и посетить университет. Однако руководитель нашей делегации был категорически против. Он имел строгое указание - не отпускать от себя членов делегации. Тогда я предложил руководителю делегации повстречаться с послом и узнать его мнение, что мы и сделали. Анатолий Федорович поддержал меня, сказав, что это прекрасный случай, если есть приглашение поехать в штат Айова. Он проявил большую настойчивость, прося разрешение в Госдепе США для моей поездки в университет.
Эта первая встреча с А.Ф. Добрыниным оставила на долгие годы самые благие воспоминания о нем. Мне многократно потом приходилось быть в США в качестве сопредседателя советско-американской комиссии по сельскому хозяйству. * Рунов Борис Александрович (1925) - фронтовик Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза. Доктор сельскохозяйственных наук, кандидат технических наук, профессор, академик Россельхозакадемии и Академии военно-исторических наук. Заслуженный деятель науки и техники РФ. Обучался и работал на фермах в США, был советником посольства СССР в Канаде. Заместитель министра сельского хозяйства СССР (1970-1985). Автор более 300 публикаций, включая многие монографии.
64


И каждый раз, несмотря на большую занятость, Анатолий Федорович находил время, чтобы встретиться и выяснить лично итоги работы нашей делегации с американскими дипломатами и бизнесменами. У него был большой опыт работы в США на протяжении десятков лет, и было развито стремление всегда оказывать помощь нашим делегациям по различным проблемам.
Я признателен ему за то, что он меня свел с очень важными людьми в США, которые благосклонно относились к развитию дружественных отношений с Советским Союзом. Несмотря на большие препятствия со стороны официальных американских властей и законов, нам удавалось все же закупать некоторые новые технологии и машины, внедряя их в отечественное производство. Это касалось, например, технологий по орошению, производству сои, птицеводству.
В лучшие годы на отечественном оборудовании производство птицеводческой и животноводческой продукции превышало 50 процентов от всей производимой в стране. И не было импорта этой продукции, как это имеет место быть сейчас - импорт в последние годы достигает 40 процентов от всей потребляемой в стране мясо-молочной продукции!
Анатолий Федорович уделял большое внимание сотрудничеству с США в области сельского хозяйства. Ученики и соратники, кто работал с Анатолием Федоровичем, будут долго помнить его как выдающегося дипломата, который работал в периоды трудных взаимоотношений между Советским Союзом и США.
Надо больше издавать информации от тех людей, кто, опираясь на личный опыт, правдиво описывает события тех времен. К сожалению, попадаются и такие «писатели», которые, не участвуя лично в исторический период развития Советского Союза, пишут всякое такое, что порой не соответствует действительности.
Молодежи важно знать правду, которая помогала бы ей в выборе правильных целей развития нашей страны. Труды А.Ф. Добрынина и воспоминания о его жизнедеятельности тех, кто работал с ним, будут способствовать этому.
В.Н. Казимиров: Слово имеет Ростислав Александрович Сергеев, посол, вице-президент Внешнеполитической ассоциации.
65


Р.А. Сергеев*: Просил бы считать меня представителем не школы Добрынина, а скорее школы Громыко. К тому же должен сказать, что сам Анатолий Федорович принадлежит, хотел бы он того или нет, к школе Андрея Андреевича Громыко. Этого мы не должны забывать, когда говорим о судьбе, жизни А.Ф. Добрынина.
Знаком с ним с осени 1947 г., когда он пришел работать на последний, выпускной курс первого выпуска МГИМО и вел группу выпускников по дипломам. Делал он это, я бы сказал, тщательно. Намного тщательнее, чем многие другие опытные преподаватели. У Анатолия Федоровича именно это качество можно было видеть сразу. И те, кто защищал тогда дипломные работы, благодарны ему за это.
Позднее, когда Анатолий Федорович был помощником Вячеслава Михайловича Молотова, мы поддерживали с ним деловые отношения. Я работал тогда в секретариате первого заместителя министра иностранных дел А.А. Громыко. У Анатолия Федоровича Добрынина в общении не было налетов значимости, которые были свойственны, к сожалению, некоторым другим помощникам министра. Это уже тогда характеризовало Анатолия Федоровича с лучшей стороны. Уже в то время, будучи помощником Молотова, а Вячеслав Михайлович был очень требовательным человеком, Анатолий Федорович никогда не отбрасывал бумагу, которую ему приносили из секретариата первого заместителя министра. Говорю потому, что некоторые помощники иногда пренебрежительно относились к работникам других секретариатов.
Спустя несколько лет, когда А.Ф. Добрынин стал по предложению министра послом в Соединенных Штатах, я был советником министра, и мне довелось участвовать в нескольких разговорах министра с нашим послом в Соединенных Штатах, в том числе сразу после Карибского кризиса. Во время этих разговоров министр задавал вопросы Анатолию Федоровичу, * Сергеев Ростислав Александрович (1926) - Чрезвычайный и Полномочный Посол. Окончил МГИМО (1948) и ВДШ (1957). Работал в Швейцарии и ФРГ, в группе советников министра иностранных дел, руководил ею (1962-1975). Заместитель начальника Управления по планированию внешнеполитических мероприятий МИД (1975-1980). Посол СССР в Мексике (1980-1990). Был главным советником Внешнеполитической ассоциации. Президент Ассоциации выпускников МГИМО (1991-2004).
66


а тот на них подробно, а иногда и кратко, но очень по-деловому отвечал. А со стороны министра проявлялось, я бы сказал, какое-то особое отношение к Анатолию Федоровичу Добрынину, потому что он давал указания в присутствии Добрынина докладывать ему материалы, информацию, которые приходили из различных управлений КГБ и ГРУ. Я не помню, чтобы это делалось в присутствии других послов. В присутствии Анатолия Федоровича Андрей Андреевич такое себе позволял, хотя документы были сугубо доверительной категории - для министра иностранных дел. Думаю, что и сейчас такие документы еще существуют.
Спустя годы мы оказались с Анатолием Федоровичем «соседями» по реке Рио-Гранде. Анатолий Федорович был занят не только американскими проблемами, он выезжал и в Мексику, в соседнюю страну, посмотреть, как живут американцы, а жили они там в основном гораздо лучше, чем в Соединенных Штатах, как выглядят люди, которые перебирались из Мексики в США на работу. Это тоже характеризует Анатолия Федоровича Добрынина.
В современной дипломатической практике очень важно - и об этом уже сегодня говорилось - пополнять фонд преемственности внешней политики нашего государства для сохранения непрерывности исторических традиций российской дипломатии. Здесь, по-моему, еще многое предстоит сделать или даже исправить.
Дипломатическая деятельность Анатолия Федоровича, его труд «Сугубо доверительно» среди прочего посвящен как раз ряду проблем, связанных с преемственностью и, что я особенно хотел бы подчеркнуть, с пониманием пределов возможного, пределов того, что можно достичь в переговорах, - пониманием, что такое «красная линия», до которой можно идти в переговорах, и пониманием того момента, когда следует начать движение к уступкам, компромиссу, чтобы не повторить практики дипломатии нашей страны времен перестройки и начала 1990-х годов.
Уступки, что проявлялись в конце прошлого столетия, а их касается в своем, если можно так выразиться, «кирпиче» «Сугубо доверительно» Анатолий Федорович Добрынин, не имели прецедентов в престолье внешней политики ни России, ни Советского Союза. В конце 1980-х - начале 1990-х годов эта уступчивость воспринималась с большим удивлением нашими парт67


нерами. Они не могли понять, что происходит, когда видели людей, которые приходили и просили их сформулировать, например, национальные интересы России, новой России. А такое тоже было.
Анатолий Федорович, очевидно, задумывался - по его книге мы это видим - над тем, как надо вести переговоры, думал о том, что между твердостью и уступчивостью в позиции нужно одновременно понимать, что главное все-таки - это проведение линии собственной страны, и подвижность должна сочетаться как с твердостью - Александр Александрович сегодня об этом говорил, - так и с готовностью к уступкам, к возможным уступкам. То есть, если говорить кратко, речь идет о золотой середине в переговорах между уступками и твердостью в политике.
Наверное, вся дипломатическая работа А.Ф. Добрынина - это поиск. Иногда ему удавалось найти золотую середину между тем, чего нельзя уступить, и тем, что можно уступить. Разумеется, он делал это не один. Он делал вместе со своим коллективом и вместе с руководством страны. Поиск золотой середины, я бы сказал, это - вершина дипломатической практики Анатолия Федоровича. И здесь недостаточно только знаний, профессионализма. Здесь имеет огромное значение опыт, интуиция, а именно они и были присущи А.Ф. Добрынину.
Должен сказать, что если мы посмотрим с этих позиций, то увидим и то, что написал Анатолий Федорович о В.М. Молотове и А.А. Громыко. Тут нужно все-таки еще задуматься, это - предмет для дальнейшего размышления, потому что тут такие очень тонкие затрагивались материи, когда Анатолий Федорович вспоминал о позициях, о деятельности, о сути дипломатии В.М. Молотова и А.А. Громыко. Не буду вдаваться в эту материю, каждый должен над этим подумать наедине, взяв еще раз в руки книгу А.Ф. Добрынина.
Недавно мы были свидетелями того, как один известный кинорежиссер, Никита Сергеевич Михалков, дал характеристику внешней политике современной дипломатии России, не зная ее. У него почему-то застряло понимание современной дипломатии России на уровне конца 1980-х - начала 1990-х годов. Именно поэтому он советует всем нам встать с колен.
У меня впечатление, что Россия сейчас уже, в отличие от того периода, который я назвал, на коленях не стоит. Подобные 68


суждения говорят о том, что, очевидно, Министерство иностранных дел недостаточно работает с интеллектуалами или с теми, кто считает себя интеллектуалами.
Я хотел бы отметить еще одну очень важную черту А.Ф. Добрынина. Ему было чуждо, как мы это, может быть, знаем или не очень хорошо знаем, интриговать, идти в обход руководства министерства. Короче говоря, идти в обход А.А. Громыко. Эта черточка присутствовала в работе некоторых наших послов, достаточно известных послов. Вот этой черты у А.Ф. Добрынина не было.
Никогда он не интриговал ни против Министерства иностранных дел, ни против лично министра или кого-нибудь другого в министерстве, заместителей министра, заведующих отделами. Это - ценная черта, которая, как я сказал, все-таки иногда не всем была присуща.
Мне кажется, что еще недостаточно идет работа с молодыми дипломатами с целью обеспечить понимание значения преемственности, непрерывности исторического развития российской и советской дипломатии. Это видно по тем встречам, которые проходят у нас здесь, в Министерстве иностранных дел. Видимо, молодые дипломаты очень заняты или руководители им не подсказывают, что надо было бы посещать такого рода встречи, на которых идет речь о предыдущем периоде нашей дипломатии.
И еще хотел бы, пользуясь присутствием здесь замминистра Сергея Алексеевича, сказать, что, может быть, было бы важно для понимания прежде всего дипломатии Анатолия Федоровича Добрынина: потеребить американцев с изданием сборника документов советско-американских отношений в последовавшие годы. Застряла работа над последующими томами, как мне говорят работники Историко-документального департамента. По-моему, это связано в какой-то степени с теми дипломатами прошлого периода, которые еще оказывают влияние на внешнюю политику США и входят в разного рода советы по внешней политике, - тогда они были действующими руководителями Госдепартамента. Видимо, что-то тут не так, на мой взгляд. Их следовало бы потеребить.
(Из зала. «Потеребим обязательно!»)
Хорошо, спасибо.
69


В.Н. Казимиров: Слово предоставляется Анатолию Андреевичу Громыко, члену-корреспонденту РАН и, может быть, не все знают, члену Союза художников России.
Анат.А. Громыко*: У меня есть книги, которыми я дорожу. Одна из них особенно ценна. Это всем вам известное издание «Советско-американские отношения. Годы разрядки. 1969-1976». Подарил мне это издание Анатолий Федорович Добрынин 8 апреля 2008 г. с надписью: «Уважаемому Анатолию Андреевичу Громыко на добрую память и с наилучшими пожеланиями. В дни 200-летия установления дипотношений между Россией и США и 100-летия со дня рождения Андрея Андреевича Громыко».
Меня тронули эти слова легендарного дипломата, так как о юбилее отца Добрынин помнил более чем за год до того, как 18 июля 2009 г. памятная дата наступила.
Несколько слов о Добрынине как человеке. Мое мнение о нем сложилось еще во время трапез у нас дома, когда Ирина Николаевна и Анатолий Федорович встречались с моими родителями. Это были волнующие минуты, так как за обеденным столом возникала своеобразная творческая атмосфера, сыпались как из рога изобилия шутки и интересные истории, тосты сопровождались звоном хрустальных бокалов, в которых налитого вина у отца и Добрынина почти не уменьшалось. Этот нюанс запал в память, так как я, верный молодецкому настрою, с парой-тройкой бокалов быстро расправлялся.
Добрынин рассказывал об Америке, все мы, особенно отец и мать, его внимательно слушали. Запомнилось, как однажды Анатолий Федорович заметил, что в США за их историю было девять столиц, что первый американский президент Джордж Вашингтон, если бы захотел, мог стать королем Америки. Это ему предлагало услужливое окружение. Вашингтон от такой «чести» отказался.
* Громыко Анатолий Андреевич (1932) - член-корреспондент РАН, доктор исторических наук. Окончив МГИМО (1954), работал в МИД СССР, Институте Африки и Институте США и Канады АН СССР. Советник-посланник посольств СССР в США и ГДР (1973-1976). Директор Института Африки АН СССР (1976-1991), затем руководитель Центра оценок этого института РАН (2003-2010). Главный научный сотрудник Института проблем международной безопасности РАН, профессор факультета мировой политики МГУ. Президент движения «За укрепление демократического мирового правопорядка и в поддержку ООН».
70


Еще мне запомнилось, что Добрынин был сильным шахматистом. Он играл в шахматы на уровне кандидата в мастера. Я этому не удивлялся, так как играл с Анатолием Федоровичем несколько партий и обязательно проигрывал.
Из личных качеств Добрынина выделяется его выдающийся интеллект. Образно выражаясь, это был интеллектуальный Эверест, его ум был в постоянной работе, особенно когда дело касалось дипломатии и защиты интересов нашей страны. Большие достижения Добрынина как дипломата прежде всего связаны с тем, что у него было государственное мышление, он был патриотом и обладал тонким чувством понимания истории.
Люди такого калибра, как Анатолий Федорович, видели историю нашей страны единой. Они не делили ее на несовместимые части, не обедняли идеологическими схемами и догмами. Они мыслили категориями постоянных интересов Отечества, своего рода констант. К ним относятся государственные и национальные интересы, благополучие граждан, исключение войн с другими центрами силы. К переменным категориям в жизни народов и государств они относят методы и подходы во внешней политике и дипломатии, политический строй, идеологии, экономические модели. Базовое поведение Добрынина как дипломата определялось не переменными, а константами. На это способны только незаурядные умы.
Добрынин, конечно, был дипломатом с государственным мышлением. Одно от другого у него отделить нельзя, дипломатия и защита интересов Советского Союза у него были слиты воедино. При громадной работоспособности Анатолия Федоровича все его личные качества дали исторические результаты.
Добрынин назвал период истории, когда он четверть века работал послом в США, уникальным в истории советско-американских отношений. Это был, как он считал, период прорыва к новому качеству, когда произошло беспрецедентное их улучшение.
Роль советского посольства, в первую очередь самого посла, в таком результате очень велика. Впереди замаячил конец «холодной войны». Конфиденциальный канал прямой связи между Добрыниным и Киссинджером, Никсоном и советским руководством работал эффективно. В Москве о нем знали немногие. Что вся эта доверительность означала?
Ответ на этот вопрос дал в своем обращении к читателям вышеупомянутой книги Генри Киссинджер. Вот что он пишет: 71


«Создание канала прямой связи означало, что Никсон твердо решил вести важнейшие переговоры с Советским Союзом непосредственно из Белого дома под своим личным контролем. Он был уверен в своем внешнеполитическом опыте и знал, что государственный департамент не поддержит идею такой связи...».
Вместе с тем, Киссинджер подчеркивает: «конкретные вопросы, которые мы с Добрыниным обсуждали на различных переговорах, большей частью подготавливались в рамках межведомственного процесса».
Когда я два раза встречался с Киссинджером в США - в июле и ноябре 2009 г., он в обоих наших беседах вспоминал свою необычную по форме работу с Добрыниным и просил передавать ему пожелания здоровья. Он подчеркивал не только профессионализм Добрынина, но и его надежность как партнера по переговорам.
Доверие, которое западные политики и дипломаты испытывали к Анатолию Федоровичу, являлось золотым капиталом советской страны. Можно только поражаться выбору Горбачёвым в министры иностранных дел человека с пораженческими настроениями и слабыми знаниями...
Масштаб личности Анатолия Федоровича Добрынина был поистине государственным, причем самой высокой пробы. Это был поистине уникальный дипломат и в высшей степени порядочный человек. За это его ценили и уважали многие, в том числе мой отец.
В.Н. Казимиров: Слово имеет Виктор Федорович Лигценко.
В.Ф. Лищенко*: Большое спасибо за приглашение. Я - сельхозатташе. Проработал шесть лет с Анатолием Федоровичем. Сейчас думаю, как сложно было послу вот в таком коллективе работать, ведь там же много разных интересов. Я занимался сельским хозяйством. И, обращаясь к молодежи, хочу сказать, что нужно просто быть хорошим работником.
* Лищенко Виктор Федорович (1936) - атташе посольства СССР в США по вопросам сельского хозяйства. Заведующий отделом Института США и Канады Российской академии наук, директор Центра международного агробизнеса факультета Высшей школы международного бизнеса Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации. Профессор, доктор экономических наук.
72


Я не думал тогда, наблюдает за мной Анатолий Федорович или не наблюдает. Оказывается, он наблюдал, и он прекрасно знал, чем я занимаюсь, потому что когда дело коснулось вопросов закупки зерна в больших объемах, то он со мной, молодым человеком, обсуждал, сколько миллионов тонн сюда, сколько туда... И, в общем, прислушался в свое время к моему мнению, чтобы к тому продовольственному зерну, которое планировалось закупить, добавить такой белковый компонент, как соя. Поэтому, обращаясь к молодежи, хочу сказать, что, если ты работаешь в посольстве, надо просто быть профессионалом.
Я ничего не боялся, потому что в посольстве было очень комфортно, так как была Ирина Николаевна, которую мы все любили. Она была более доступна нам, чем Анатолий Федорович, поскольку он постоянно был занят. Но оказалось, что Анатолий Федорович в трудный момент готов был прийти на помощь каждому.
Случилось так, что мне было поручено сопровождать в поездке по США прибывшую из Москвы советскую партийную делегацию. Принимавшая ее американская компания проявила инициативу показать ей одно предприятие, на котором, наряду с сельскохозяйственными машинами, изготавливались и танковые моторы. Надо, в общем, так надо. Я их туда и свозил. За это мне соответствующим образом влетело. И мне грозили большие неприятности.
Анатолий Федорович вызвал меня к себе, и я, естественно, поехал к нему сказать, что задание выполнено. Что делает Анатолий Федорович? Он сказал мне следующее: «Завтра будет прием, стой рядом со мной». Он никогда не обнимал меня за плечи, никогда никаких эмоций не проявлял, но в тот вечер он всем демонстрировал, что этот человек наш, он ценен, и, в конце концов, я имел возможность спокойно уехать домой, потому что он меня передал Арбатову Георгию Аркадьевичу - человеку, создавшему школу российской американистики, с которым я проработал 20 лет.
Благодаря этим двум выдающимся людям - Анатолию Федоровичу и Георгию Аркадьевичу - я в жизни что-то полезное для своей страны сделал. Поэтому светлая память о Добрынине будет, конечно, со мной. И он подарил мне вот такую фотографию со своим автографом. Это была высшая награда от Анатолия Федоровича за мою работу в посольстве.
73


В.Н. Казимиров: Виктор Федорович показал образец лаконичности. Пожалуйста, посол Олег Михайлович Соколов имеет слово. Вы предпочитаете представить свой материал в письменном виде? Очень хорошо! Тогда слово предоставляется Юрию Александровичу Малову, США-СНГ. Его нет? Видимо, мы злоупотребили временем. Уже 20 часов!
Тогда, раз его нет, позвольте высказать всего несколько слов - очень кратко. Еще совсем «зеленым» послом и, конечно же, в «великой державе» Коста-Рике попадаю я в Вашингтон. Это было всего лишь транзитной точкой в моей поездке в Москву. Разумеется, не мог я не навестить наше посольство в США, не мог не попроситься всего на несколько минут к послу Анатолию Федоровичу Добрынину. Но он не только принял меня, но и в высшей степени удивил своим вниманием, «убив» вместе с Ириной Николаевной на общение со мной примерно полтора часа. Он еще пригласил и на ужин, несмотря на то, что речь шла всего лишь о только-только начинающем после. Вот каким был Анатолий Федорович!
В настоящее время даже послам-ветеранам не повезет так в других столицах пообщаться с нашими нынешними послами.
Хотелось бы попросить Екатерину Анатольевну Добрынину сказать несколько слов.
Е.А. Добрынина: Да, я бы хотела поблагодарить вас всех, здесь присутствующих. Уважаемые дамы и господа! Спасибо вам огромное за то, что вы сегодня пришли. Я бы особенно хотела поблагодарить в первую очередь руководство МИД в лице Рябкова Сергея Алексеевича, Совет Ассоциации дипломатических работников, Акопова Павла Семеновича, Казимирова Владимира Николаевича, Совет ветеранов МИДа, Петрика Павла Петровича, Бебко Василия Степановича и близких коллег моего дедушки. В особенности Александра Александровича Бессмертных, которого я знаю практически с рождения. Очень Вас люблю и знаю, что дедушка к Вам так же относился. И Бубнова Игоря Дмитриевича, который непосредственно принимал участие в подготовке этого вечера и помогал нам во всем. Всем-всем вам огромный низкий поклон, спасибо вам большое от моей бабушки. Самые искренние пожелания всего вам наилучшего!
74


В.Н. Казимиров: Просим передать самые добрые слова Ирине Николаевне.
Дорогие друзья! С этой встречи начинается работа над сборником воспоминаний об Анатолии Федоровиче Добрынине. Нам помогут наши коллеги из ЦТСПИ, ими сделана звукозапись. Тех, кто выступал, мы просим после распечатки звукозаписи просмотреть расшифровку. Но тех, кто либо не смог сегодня выступить, либо не был с нами в этом зале, но имеют что сказать об Анатолии Федоровиче, убедительно просим написать очерк или эссе о своих контактах, об общении, а тем более о совместной работе с Анатолием Федоровичем. Примерно так мы готовили предыдущий сборник о Юлии Михайловиче Воронцове. Примерно по этой же схеме будем работать над сборником о Квицинском Юлии Александровиче и, разумеется, об Анатолии Федоровиче Добрынине.
Прав Виктор Георгиевич Комплектов и другие товарищи, которые требуют придать этой работе системный характер. Надо, чтобы это были не книжки-одиночки, которые время от времени мы выпускаем, а чтобы это была настоящая серия такого рода изданий, и критичных, и самокритичных, чтобы они были полезны новым поколениям. Прошу всех, кто мог бы поучаствовать в книге о Добрынине, в книге о Квицинском, а в дальнейшем в книгах и о других наших видных дипломатах, принять в этом посильное участие.
Спасибо огромное руководству министерства. Спасибо семье А.Ф. Добрынина. Спасибо всем, кто был с нами в этот вечер.
75


■Красная звезда», 18 ноября 2010 г.
ПОСОЛ ПРИ ШЕСТИ ПРЕЗИДЕНТАХ
В МИД России состоялся вечер памяти видного российского дипломата Анатолия Добрынина, посла СССР в США с 1962 по 1986 г. Открывая его, заместитель министра иностранных дел Сергей Рябков отметил, что «жизненный путь этого человека неразрывно связан с историей дипломатии нашей страны и хорошо известен всем, причастным к внешнеполитической деятельности».
На дипломатическую работу Анатолий Добрынин, родившийся 16 ноября 1919 г. в деревне Красная Горка Можайского уезда Московской губернии, был, по сути, мобилизован в разгар Великой Отечественной войны. После окончания Московского авиационного института он работал на опытном заводе известного авиаконструктора А.С. Яковлева. В 1946 г. окончил Высшую дипломатическую школу. Потом была работа в аппарате МИД, посольстве в США и на посту заместителя Генсе- кретаря ООН.
В 1962 г. Анатолий Федорович стал послом в Вашингтоне. Этот важнейший пост он занимал в течение четверти века, на которую пришлись сложнейший по накалу этап «холодной войны», период разрядки и попытки ее свернуть.
Результаты его работы неизменно получали высокую оценку у пяти лидеров СССР и шести президентов США - рекорд, который трудно превзойти. Позже он вспоминал:
«За долгие двадцать четыре года моей работы в качестве посла СССР в США пришлось пережить немало драматических и напряженных событий, которыми изобиловали советско- американские отношения в период «холодной войны». Пожалуй, наиболее запомнившимся был опаснейший Карибский кризис 1962 года, впервые поставивший мир на грань ядерной катастрофы».
76


Трудно себе представить ситуацию более сложную, чем та, в которой вскоре оказался посол: вместе с министром Громыко, который перед тем встретился с президентом Кеннеди, они отправили в Москву депешу успокоительного характера относительно ожидаемой реакции Соединенных Штатов на развернутые на Кубе советские ракеты. Но в тот же вечер, когда посол проводил министра в Москву, он был срочно вызван из аэропорта Нью-Йорка к госсекретарю Раску в Вашингтон для ответственного разговора. Добрынину было сказано, что американский президент через час намерен выступить по радио и телевидению и объявить строгий карантин на все виды советского наступательного оружия, перевозимого на Кубу.
Советский посол оказался в трудном положении: с одной стороны, он только что вместе с министром отправил успокоительную телеграмму в Москву, с другой - понимал, что реальность не соответствует составленному прогнозу. Рискуя собственным положением, Добрынин направил в Москву объективный доклад и высказал тревогу по поводу нарождающегося кризиса.
Следует отметить редкий дар Добрынина устанавливать и поддерживать надежные связи с высшей элитой США Он был знаком почти со всеми политиками высокого ранга. Это относилось не только к официальным лицам правительства, членам Конгресса, но и к ведущим фигурам общественной и культурной жизни, деловых кругов и прессы. Причем Анатолий Федорович никогда не вставал на сторону какой-то партии - демократов или республиканцев.
К концу 1960 - началу 1970-х гг. одной из приоритетных задач дипломатии стало ограничение стратегических, а позднее и космических вооружений. Необходимость обсуждения этих вопросов одновременно поняли в обеих столицах - Вашингтоне и Москве. На плечи посла легла ответственность за ведение переговоров особого технического свойства. Тогда-то ему очень помогло его образование авиационного инженера.
Соглашение по ОСВ-1, Договор по ПРО стали фундаментом всего процесса по ограничению и сокращению ядерных стратегических вооружений. Не менее трудными были переговоры и по ОСВ-2, в которых Добрынин и посольство сыграли, наряду с нашей делегацией в Женеве, ведущую переговорную роль.
Характерной особенностью дипломатической деятельности Добрынина была его постоянная заинтересованность в сохра77


нении стабильных отношений с США. Добрынин считал, что достигается это прежде всего умной, расчетливой дипломатией. Анатолию Федоровичу в сложнейших ситуациях удавалось убедить или уговорить американское руководство не идти на обострения, опасные и для самих США.
Добрынин понимал, что для принятия решений Москва прежде всего должна знать мотивы происходящего и, что особенно важно, истинные намерения другой стороны. И только опытность посла, его профессионализм, умение добыть сведения, оценить настроение другой стороны могут помочь правительству принять верное решение, предостеречь его от ходов, которые могут нанести вред интересам государства. Добрынин поднял роль посла до непосредственного участника выработки решений по крупнейшим вопросам мировой политики.
В своем официальном обращении к участникам вечера министр иностранных дел Сергей Лавров отметил: «Для многих поколений имя Добрынина - синоним школы, давшей стране немало талантливых дипломатов, пример беззаветного служения Отечеству. Убежден, что увековечение его памяти, как и других видных отечественных дипломатов, послужит благородному делу воспитания молодежи в духе любви к Родине, последовательного отстаивания национальных интересов».
Андрей Заболотских
78


>э8»
ВОСПОМИНАНИЯ ДРУЗЕЙ И КОЛЛЕГ
«Международная жизнь», 2009, № 12
А.А. БЕССМЕРТНЫХ
Посол великой державы (к 90-летию А.Ф. Добрынина)
Трагический XX век, перемешивая идеологии, ломая социально-экономические системы, развязывая глобальные войны и потом почти непрерывно держа мир в состоянии напряженной неустойчивости, породил в то же время особую потребность в искусной, изощренной и сильной дипломатии. Этот действенный инструмент внешней политики, десятилетиями оттачиваясь, с нарастающей активностью использовался нашей страной для охраны ее безопасности и мирного развития.
Дипломатия, как и всякий вид искусства, требует талантливых людей, которые, вооружаясь опытом, способны умело, надежно и политически выгодно обеспечивать национальные интересы государства. У России испокон веков находились достойные фигуры, награжденные даром выполнять самые сложные и ответственные задания в международных делах. Не беден был такими талантами и XX век.
Среди них особое место принадлежит А.Ф. Добрынину, выдающемуся дипломату, с именем которого связаны блестящие достижения в урегулировании опаснейших мировых и региональных кризисов, обеспечении договоренностей по сложнейшим проблемам ограничения и сокращения стратегических ядерных вооружений, налаживании - несмотря на критические перипетии - стабильных многоплановых связей с Соединенными Штатами.
Анатолию Федоровичу исполняется 90 лет. Мне посчастливилось работать под его началом почти полтора десятилетия в нашем посольстве в Вашингтоне, в том числе в должности советника-посланника. И сейчас мы с ним тесно сотрудничаем в Международной внешнеполитической ассоциации, в много79


численных контактах с представителями политической и деловой элиты Америки. Когда я навещаю его в домашнем кабинете, мне открывается доступ к «золотому запасу» дипломатии - его непревзойденному опыту и богатой памяти при обсуждении международных дел и перспектив дальнейшего развития отношений с Вашингтоном.
Хотел бы поделиться некоторыми размышлениями о своем учителе и друге.
I
А.Ф. Добрынин принадлежит к особому российскому явлению - самородкам, взращенным в неприхотливой среде многочисленных трудовых семей. Его родословные корни уходят в одну из близмосковных губерний. Отец, слесарь по профессии, делал все, чтобы сын получил высшее образование и стал инженером на каком-нибудь производстве. Его мечта сбылась. Поступив в Московский авиационный институт, который он окончил с отличием и где встретил свою будущую жену - очаровательную, умную, полную энергии Ирину Николаевну, ставшую не просто его спутником жизни, а неизменным соратником и прочным житейским тылом, Добрынин стал работать на опытном заводе под руководством известного конструктора А.С. Яковлева, создавшего знаменитые самолеты-истребители.
В середине 1940-х годов возник «кадровый голод» в Министерстве иностранных дел, ослабленном войной и последствиями предыдущих чисток. Первая из них была проведена сразу после революции 1917 г., когда старый аппарат в основном был изгнан или не согласился работать с новой властью. На его место пришли новые, в основном рабоче-крестьянские кадры. В злопамятном 1937 г. профессиональный состав МИД вновь существенно пострадал: многие, в том числе талантливые работники, пропали в застенках или, изгнанные, затерялись в неизвестности. Дипломатическую службу в 1938-1939 гг. заполнил приток людей, набранных из различных институтов и с партийной работы. Началась война. Многие сотрудники МИД ушли на фронт, число посольств сократилось, коридоры министерства заметно опустели. Но когда война приближалась к концу, и было понятно, что после победы над Германией потребуется серьезнейшая активизация внешнеполитической работы, вновь возникла потребность в способных и энергичных кадрах.
80


В 1944 г. Сталин дал указание набрать молодых людей в Высшую дипломатическую школу, прежде всего из числа инженеров. Большая часть из них пришла с заводов и конструкторских бюро, связанных с авиационной промышленностью. На этот «инженерный курс» в ВДШ и был в 1944 г. направлен Добрынин. Проучившись там два года и затем блестяще защитив кандидатскую диссертацию по истории, он был принят в Министерство иностранных дел сначала на мелкие должности в учебном отделе. Затем карьера его довольно быстро и успешно стала развиваться, благодаря, как в таких случаях кажется, разного рода случайностям. Фортуна предпочитает создавать впечатление, что вроде бы все происходит невзначай. На деле же у людей талантливых, как говорится, все это на роду написано.
Проработав в секретариате заместителя министра Валериана Зорина, советником посольства СССР в США, помощником быстро сменявшихся министров В.М. Молотова, Д.Т. Шепилова, А.А. Громыко, заместителем Генерального секретаря ООН, заведующим Отделом США МИД, Добрынин многому научился, накопил солидный опыт, и когда было принято решение о замене нашего посла в Вашингтоне М.А. Меньшикова, который находился там с 1958 г., выбор пал на Добрынина.
Инициатива исходила от Н.С. Хрущёва, который к тому времени довольно хорошо знал активного и творчески мыслящего заведующего американским направлением в Министерстве иностранных дел. Предшественниками Добрынина в Вашингтоне были послы, сыгравшие заметную роль в политике и дипломатии нашей страны. Из них А.А. Трояновский, М.М. Литвинов и А.А. Громыко были звездами первой величины.
II
В отличие от послов-номадов, путешествующих на протяжении своей карьеры из столицы в столицу и через 30-40 лет добросовестной службы уходящих в отставку, у Добрынина была другая судьба. Ему суждено было стать послом оседлым, на четверть века занявшим Вашингтон - место бурных политических страстей. Он прибыл туда в начале 1962 г., когда президентом был Джон Кеннеди. И хотя инструктировавший его перед отъездом министр Громыко делал упор на то, что глав- 81


ними проблемами, коими нужно будет заняться в первую очередь, станет германский вопрос, в частности ситуация вокруг Западного Берлина, жизнь распорядилась иначе.
Уже в первые месяцы посольской службы Добрынина отношения между СССР и США прошли серьезное испытание на прочность одним из самых опасных кризисов послевоенного периода. Сам он об этом позднее скажет так: «За долгие 24 года моей работы в качестве посла СССР в США пришлось пережить немало драматических и напряженных событий, которыми изобиловали советско-американские отношения в период «холодной войны». Пожалуй, наиболее запомнившимся был опаснейший Карибский кризис 1962 г., впервые поставивший мир на грань ядерной катастрофы».
Трудно себе представить ситуацию более сложную, чем та, в которой оказался новый посол. Представьте: только что вместе с министром Громыко, который перед тем провел нервную беседу с президентом Кеннеди, они отправили в Москву трудно давшуюся им депешу весьма успокоительного характера относительно ожидаемой реакции Соединенных Штатов на развернутое советское «оборонительное оружие» на Кубе. О наличии советских ракет на острове Кеннеди промолчал. В тот же вечер, когда посол проводил министра в Москву, он был срочно вызван из аэропорта Нью-Йорка к госсекретарю Раску в Вашингтон для ответственного разговора.
Добрынину, едва успевшему на беседу, было сказано, что президент Кеннеди через час намерен выступить по радио и телевидению и объявить строгий карантин на все виды советского наступательного оружия, перевозимого на Кубу. Самое поразительное состояло в том, что до этого ни Кеннеди, ни Раск ни словом не намекнули находившемуся здесь еще вчера Громыко о том, что события примут такой опасный оборот. Чем они руководствовались, избрав такую модель поведения, до сих пор окончательно не ясно. Однако посол оказался между Сцилой и Харибдой: между лояльностью к министру, который только что успокоил своей телеграммой Москву, и реальностью, которая складывалась вопреки составленному прогнозу.
Добрынин здесь проявил то качество, которое потом сквозным мотивом пройдет через всю его дипломатическую и политическую деятельность: всегда быть на стороне истины. Рискуя собственным положением, он направил в Москву жестко объективный доклад о содержании состоявшихся бесед в гос82


департаменте и предупредил о масштабе мощно нарождающегося кризиса.
В ходе многочисленных моих разговоров с Анатолием Федоровичем в последующие годы он частенько вспоминал этот эпизод и наставлял меня, тогдашнего подмастерья в дипломатическом цеху, никогда не «сгибать правду», не подлаживать ее под настроения Центра. Не колебаться, чего бы это ни стоило, направлять информацию, даже неприятную для руководства. Этот урок я помнил, когда оставался поверенным в делах и когда позднее сам стал послом в Вашингтоне.
Мне запомнился еще один факт, о котором Добрынин однажды рассказал в подтверждение правильности своего принципа. Это было во времена Никсона-Киссинджера. Л.И. Брежнев, отстаивая какой-то аргумент в переговорах с прибывшим в Москву Киссинджером, взял и дословно зачитал ему секретную телеграмму советского посла о беседе, которая у того состоялась ранее с госсекретарем. Киссинджер подтвердил правильность доклада Добрынина. «Если бы в эту запись, - говорил мне потом Анатолий Федорович, - вкралась хоть крупица неточности, я бы не только навсегда утратил возможность вести конфиденциальные беседы с американским руководством, но и в глазах наших лидеров предстал бы в профессионально неприглядном виде. Это была бы катастрофа». Когда в Москве и Вашингтоне в 2007 г. были одновременно опубликованы записи бесед А.Ф. Добрынина и Г. Киссинджера 1970-х годов, последний засвидетельствовал, что «в телеграммах Добрынина чувствуется такая проницательность и широта взглядов, которые редко встречаются в сфере дипломатии».
Во времена Линдона Джонсона, сначала неожиданно оказавшегося в президентском кресле после убийства Кеннеди, затем получившего, выиграв через год выборы, «свой срок» в Белом доме, Добрынину пришлось окунуться в сложнейшие перипетии войны во Вьетнаме, арабо-израильского противостояния, чехословацких событий, связанных с вводом советских войск в Прагу.
Этот период выявил новые грани дипломатического таланта Добрынина, оказавшегося в атмосфере острых всплесков то шовинистического угара в связи с развертыванием вьетнамской войны, то антисоветского шабаша после ввода наших войск в Чехословакию, надолго отравившего международную атмосферу, ударившего по престижу СССР и его интересам 83


в Восточной Европе. К тому же в Москве произошло драматче- ское событие - насильственное отстранение Хрущёва от власти.
Добрынину в мешанине происходящего нужно было предлагать аргументы в пользу сохранения отношений с США и доказывать преимущество такого курса как Москве, так и Вашингтону. Посол понимал, что только удержание взаимодействия между двумя супердержавами является ключом к сохранению мира и глобального выживания. Для этого приходилось с помощью тонкой нюансировки своих депеш отмежевывать геостратегические интересы страны от идеологической привязанности к «интернациональной солидарности».
Именно в эти годы происходит, на мой взгляд, более отчетливое - в контексте наших отношений с США - осознание необходимости не допускать примитивные идеологические постулаты в прагматические внешнеполитические расчеты. Опасность такого смещения подходов, пожалуй, лучше других понимал Добрынин. Неоднократно обсуждая эту тему, мы с ним приходили к выводу, что, настойчиво декларируя приоритет национально-освободительных войн, Москва автоматически втягивалась в глобальное соперничество с Вашингтоном, не имея на то отчетливых стратегических оправданий.
Не без влияния добрынинского политического прагматизма в Москве была подготовлена концепция, предусматривавшая сочетание в отношениях с США «твердости и гибкости при проведении политики поддержания силы и активного использования средств дипломатического маневрирования».
Когда в Белый дом пришел Ричард Никсон, он сразу же выстроил жесткий курс против Советского Союза. Это в известной мере объяснялось тем, что США по-прежнему находились в трясине войны в Индокитае, с большим подозрением относясь к политике СССР в этом регионе, равно как и в других неспокойных зонах мира, включая Ближний Восток. Отношения были крайне натянуты и опасно неустойчивы.
Никсон и Киссинджер, стремясь выбраться из Индокитая с наименьшими политическими потерями, пошли на активное разыгрывание китайской карты, стремясь нажимно воздействовать на Москву. Посольству в целом удавалось разгадывать американские маневры. Добрынин подсказывал Москве ходы и контрходы для того, чтобы нейтрализовать негативные для СССР последствия такого развития событий. В эти трудные месяцы он сумел сохранить и развить конфиденциальные связи 84


на самых высоких уровнях администрации Никсона. Это было необходимо: Москва хотела улучшения отношений с США, видя в этом ключ для решения серьезных международных и внутренних социально-экономических проблем.
Здесь надо сказать о редком даре Добрынина устанавливать и поддерживать надежные связи в высших слоях элиты США. Полагаю, не было влиятельных фигур в Америке, с кем бы он не был знаком. Это относилось не только к официальным лицам правительства, членам Конгресса, но и к ведущим фигурам общественной и культурной жизни, деловых кругов и прессы. Он никогда не делал крена в сторону какой-то одной партии - демократов или республиканцев, слишком хорошо понимая закономерности, по которым тикает американский политический механизм.
Сотрудников посольства он настраивал на то, чтобы максимально широко разворачивать связи вне зависимости от политических взглядов собеседников. Опыт подтверждал, что работать необходимо со всеми вне зависимости от окраски их политического оперения. Стекавшаяся в посольство информация тщательнейшим образом анализировалась, максимально отшелушивалась дезинформация, то и дело подбрасываемая посольству, а также импровизация некоторых собеседников, пытавшихся доказать свою информированность с целью сохранить к себе интерес с нашей стороны.
Меня удивляла способность посла даже в «мелочах» улавливать проявление порой важной тенденции. Это шло от эрудированности, опыта и постоянной ментальной настроенности на поиск внутренних пружин событий.
Именно Добрынину впервые удалось открыть конфиденциальный канал с Белым домом, о котором даже в американском правительстве мало кто знал. Недалеко от его кабинета в защищенной от прослушивания каморке стоял телефон, подняв который он напрямую выходил, минуя секретарей и помощников, на Киссинджера или даже на президента. Посол не злоупотреблял этим преимуществом, за исключением особой необходимости. Точно так же и Белый дом выходил на посла. Звонок у телефона был особенный и, когда он раздавался, посол рысцой вбегал в звуконепроницаемую «камеру» и вел там разговор.
Пожалуй, только у Литвинова, да и то в первую пору его пребывания на посольской должности в Вашингтоне, были до85


статочно приватные прямые связи с президентом, которого он мог часто посещать. Однако это длилось недолго. Отношение Рузвельта к нему охладело, и Литвинова практически вынудили - через интригу - покинуть Вашингтон.
Наличие у Добрынина конфиденциального канала и закрытых встреч с президентом, госсекретарем, с помощником президента по национальной безопасности, понятно, предполагало, что посол был в курсе всех проблем, возникавших между двумя странами, знал мельчайшие детали позиций, даже по сугубо специальным вопросам. А их было много: вьетнамская война, Китай, Восточная Европа, Берлин, Куба, Ближний Восток, торговые связи, антисоветские вылазки Конгресса, эмиграция, права человека и т.п.
III
К концу 1960-х и началу 1970-х годов в число приоритетных задач вошло ограничение стратегических, а позднее и космических вооружений. Становилось все более очевидным, что наращивание количества и мощности таких вооружений с обеих сторон приближалось к опасной грани, за которой мерцала вселенская катастрофа. Бесконтрольное развитие военных ядерных программ только увеличивало риски того, что по каким-то причинам, в том числе техническим, ядерное оружие может разрушить планету. Понимание необходимости конкретного и доверительного обсуждения этих вопросов напрямую между Вашингтоном и Москвой появилось почти одновременно в обеих столицах.
После первых негласных прощупываний в октябре 1969 г. Добрынин получил инструкцию связаться с Никсоном и сообщить ему о готовности начать двустороннее обсуждение возможных ограничений стратегических вооружений. Не скрою, к этому Москву подталкивала тогда и растущая озабоченность по поводу намечавшейся программы по созданию в США противоракетной обороны «Сейфгард». Вскоре переговоры завязались в Хельсинки на уровне официальных делегаций. Переговорщики с самого начала почти захлебнулись в трудностях, прежде всего концептуального характера, начиная от вопроса о том, какое ядерное оружие можно считать стратегическим, какое - нет.
В этих условиях был активно задействован конфиденциальный канал. Основные вопросы отрабатывались сначала на 86


уровне Добрынина-Киссинджера, где велся поиск развязок, определялись рамки возможных компромиссов. Когда достигался определенный уровень взаимопонимания, достаточно согласованные по этому каналу принципиальные позиции затем передавались на правовую и техническую доработку делегациям в Хельсинки.
О деятельности канала знал очень узкий круг людей как в Вашингтоне, так и в Москве. В посольстве кроме посла доступ к этим чрезвычайно секретным переговорам имел только советник-посланник, вместе с которым Добрынин готовил позиции и аргументы для контактов с Киссинджером. Даже резиденты наших разведок не были посвящены в таинства этих контактов. Успешное применение двухуровневого подхода, когда одновременно работали тайные и открытые каналы, привело к прорывам в области переговоров по ограничению и сокращению вооружений. В значительной мере благодаря усилиям Добрынина был подписан в 1972 г. один из первых в истории важнейших разоруженческих документов - Договор о противоракетной обороне (ПРО).
Киссинджер и Никсон были настойчивыми сторонниками скрытой дипломатии, полагая, что таким образом - на тот момент они были правы - можно добиться большего, чем на открытых переговорах, подверженных болезни пропагандистской полемики. Никсон позднее писал, что «молчание является особенно эффективным вариантом дипломатической тактики. Если даже действия говорят громче, чем слова, все равно бывают времена, когда молчание говорит все же громче». Как пример успешного применения этой тактики он считал разоруженческие переговоры Добрынина-Киссинджера.
Тактика тактикой, но на плечи посла ложилась ответственность по ведению переговоров особого технического свойства. Думаю, вряд ли кому-нибудь еще, кроме Добрынина, удалось бы в то же время столь эффективно провести эти переговоры. Ему помогала эрудированность бывшего инженера - специалиста по авиационной технике. Радары с фазированной решеткой, разделяющиеся головные части, телеметрия и тому подобное - все эти загадочные для непосвященных термины обозначали понятия, от правильной увязки которых с позициями другой стороны зависел благоприятный исход переговоров.
До прихода к власти в Вашингтоне Буша-младшего соглашения по ОСВ-1, прежде всего Договор по ПРО, сохранялись 87


в числе фундаментальных опор всего процесса по ограничению и сокращению ядерных стратегических вооружений. И когда США в одностороннем порядке планировали создать национальную систему противоракетной обороны, они наталкивались на бетонную стену - Договор по ПРО, незыблемость которого обеспечивала стратегическую стабильность. Выход США из этого договора серьезно осложнил переговоры по сокращению стратегических наступательных вооружений, в том числе ведущихся и ныне.
Не менее трудными были переговоры и по ОСВ-2, в которых Добрынин и посольство сыграли, наряду с нашей делегацией в Женеве, ведущую роль. В 1979 г. мы с Добрыниным как участники переговоров вылетали из Вашингтона в Вену, где состоялась церемония подписания Брежневым и Картером этого исключительно важного документа в сфере международной безопасности. Эти документы лежат в основе и ныне продолжающихся переговоров по СНВ.
Кроме вопросов стратегических вооружений посол все активнее вовлекался в деликатный обмен мнениями по региональным проблемам, будоражившим международное сообщество. Кроме Вьетнама в повестке дня наших бесед с американцами были, в частности, вопросы Кубы, Ближнего Востока, Афганистана, Камбоджи, Анголы, Никарагуа. Не было по существу ни одного глобального или регионального вопроса, который не проходил бы через посольство в Вашингтоне.
В силу этих причин (не говоря уже о важности работы с самими США) наше посольство было во многих отношениях уникальным. Оно являло собой как бы внешнеполитическое ведомство в миниатюре, занимаясь всеми основными направлениями внешней политики. По крайней мере так было до начала 1990-х годов. Наряду с общими направлениями политики в посольстве имелись укомплектованные сильными специалистами отделы по Европе, Южной Азии, Китаю, Ближнему Востоку, Латинской Америке, Африке, если говорить только о региональных аспектах работы. Одновременно действовали отделы внутренней политики, экономики, науки и техники, культурных связей, информации, не говоря уже о таких традиционных звеньях любого посольства, как консульская работа.
Во времена Добрынина в посольстве работали не менее 100 дипломатов. Это было самое большое наше дипломатическое представительство в мире, и роль его кроме прочего пред88


определялась напряженностью «холодной войны», в которой СССР и США следили за поведением друг друга во всех уголках земного шара.
Одним из важнейших постулатов дипломатии Добрынина была профессиональная убежденность в том, что посол направляется в страну с главной целью - уберечь связи с этой страной, развивать их, но не за счет интересов своего государства.
Добрынину пришлось иметь дело с шестью президентами США - Кеннеди, Джонсоном, Никсоном, Фордом, Картером и Рейганом. Они были разными и требовали разных подходов. Но при этом сохранялась линия на удержание стабильных отношений с США. Какие бы кризисы ни захлестывали эти отношения, как бы плохо, порой коварно, ни вела себя другая сторона, Добрынин исходил из того, что сохранение прочных отношений между Москвой и Вашингтоном играет на руку не только нашим двум странам, но и остальным государствам мира. Он отдавал себе отчет в том, что любая трещина во взаимоотношениях между Вашингтоном и Москвой будет использоваться противниками международного сотрудничества, всеми теми, кто, исходя из своих эгоистических интересов, даже готов платить такую высокую цену, как утрата международной стабильности. Однако это не означало, что цель сохранения высокого уровня связей между двумя странами затмевала высшую задачу обеспечения национальных интересов собственной страны. Он считал, что эта задача достигается применением широкого арсенала средств, среди которых умная, расчетливая дипломатия занимает ведущее место.
Посол понимал, что укрепление двусторонних связей способствует защите наших интересов. Вся деятельность его в Вашингтоне подтверждала это. Он не был сторонником зали- хватски-декларативных ходов, на которые падки некоторые из политиков, поддакивающие настроениям зачастую не информированной общественности. Не секрет, в России бывает легко сделать карьеру на крикливой ругани в адрес Вашингтона, не заботясь ни о чем другом. И даже когда США дают повод для праведного гнева и противодействия, нужны не звонкие, а твердые слова, не вязкие, а железные аргументы. Завышенные угрозы, не подкрепленные волей и реальными возможностями их реализовать, ослабляют политику: притворство силы недолговечно, быстро раскрывается - игра проиграна. Если говорим: «Не допустим!», - надо быть готовыми на деле не допустить.
89


Добрынину в сложнейших условиях удавалось силой аргументов убедить или уговорить американское руководство не идти на обострения, опасные и для самих США. Он проявлял, заимствуя вольтеровские слова, «мужество ума» и «просвещенную решимость». Ему постоянно приходилось следить за тем, чтобы та спасительная страховочная сетка, которая была сплетена усилиями его и его предшественников на протяжении многих десятилетий, не порвалась и чтобы в разрыв не провалились наши отношения.
Переговоры - высшая форма дипломатического искусства. Добрынин умел выстраивать варианты бесед в зависимости от характера собеседника и ситуации. Тщательно к ним готовясь, он раскладывал (тут ему помогало хорошее знание стратегии и тактики в шахматной игре) систему собственных аргументов и пытался предвидеть систему защиты или нападения другой стороны. Получалось некое ветвистое логическое древо будущих переговоров.
Добрынин вообще нестандартно вел даже официальные беседы. Он крайне редко брал с собой помощников, никогда - переводчиков, досконально владея американским вариантом английского языка. Он не приглашал с собой записывающего беседу, что делают обычно другие послы, а представители американской администрации непременно полагаются на специалистов-стенографов. Он приходил на разговор, как правило, один и по ходу диалога ничего не записывал. Это, надо сказать, нервировало американцев, они не были уверены, действительно ли он докладывает в Москву все те нюансы, которые они излагают. Ими порой предпринимались меры, в том числе через своего посла в Москве, чтобы перепроверить, насколько достоверно Добрынин доносил до своего руководства сказанное в Белом доме или госдепартаменте.
Понятно, не было случая, когда бы они обнаружили неточность. Обладая феноменальной памятью, Добрынин по возвращении с беседы, бывало, закрывался в кабинете и бисерным почерком записывал содержание разговора. В более поздние годы он стал надиктовывать содержание беседы своему советнику-посланнику (я удостаивался этой чести), который потом оформлял - с небольшой стилистической шлифовкой - шифротелеграмму в Москву. Это был, по сути, точный пересказ беседы. Но этим посол не ограничивался: он либо в той же телеграмме, либо сразу вслед за ней давал анализ полученному 90


сообщению, вскрывал мотивы демарша, предлагал конкретные ответные ходы.
IV
Не стихают, а в последнее время даже усиливаются дебаты о роли посла в нынешних условиях, когда возникли глобальные информационные сети, а лидеры государств, в любой момент связываясь друг с другом по «горячим» и холодным телефонам, обсуждают вопросы, бывшие раньше прерогативой послов; когда отраслевые министры по факсу или e-mail могут направлять друг другу предложения по переговорам и проекты соглашений; когда пресса проникает за кулисы переговоров и порой вскрывает содержание конфиденциальных договоренностей. Не отмирает ли традиционная функция послов, не превращаются ли они в «почтальонов», передающих послания или комментирующих события? Сейчас, когда угроза глобального военного конфликта сходит с повестки дня человечества и когда у общественности спадает интерес к внешней политике, как таковой, что же остается делать послам?
Дипломатический опыт Добрынина указывает на то, что в нынешних условиях глобализации роль послов не только не снижается, а серьезно возрастает. Мощные радио- и телепотоки нивелируют информацию. Боги антенн делают ее однотипной, упрощенной, менее нюансированной.
Добрынин не был склонен посылать в Центр информацию, которую можно получить иным путем - из газет, журналов, сводок новостей. Он понимал, что для принятия решений Москве важны не только и не столько данные о том, что происходит, сколько подсказка относительно мотивов, скрытых пружин происходящего и, что особенно важно, истинных намерений другой стороны. Выявление намерений - всегда труднейшая задача дипломатии. Такой она остается и сегодня. И только опытность посла (а опытность - матерь мудрости), его профессиональная изощренность, умение, вращаясь в элитных кругах страны пребывания, отбирать из вороха фактов золотники - сведения, дающие возможность проникнуть в сферу настроений другой стороны, может помочь правительству принять верное решение, предостеречь его от ходов, таящих риск для интересов государства. Добрынин поднял роль посла до прямого участника выработки решений по крупнейшим вопросам мировой политики.
91


Он не боялся предлагать Центру варианты наиболее целесообразных ходов и даже возражать ему, если считал, что Москва склонялась к линии, объективно рискующей ослабить ее позиции. Он порой ставил на грань риска свою карьеру, чтобы отвести опасность от своего государства. А это - удел только сильных людей.
В короткой статье, понятно, невозможно раскрыть все особенности дипломатического таланта Добрынина. Я убежден, что более глубокое изучение его деятельности теми, кто интересуется средствами достижения внешнеполитических целей, раскроет все богатство добрынинской энциклопедии дипломатии. Ему удалось вывести дипломатию на уровень филигранного искусства, тончайшей отточки ее методов и приемов.
Но самое главное в его наследии состоит в том, что эталон посла определяется результатами его деятельности, выражаемыми в договорах, соглашениях, упроченном взаимопонимании между странами и ни в чем другом!
V
У Добрынина, думаю, есть завистники, но нет врагов. Природа вложила в него незлобную душу. Он человек добрый, и фамилия у него былинная, подталкивающая сравнить его с Добрыней Никитичем - богатырем, выучившимся «хитрой грамоте» и «ве- жеству», игравшим в шахматы (он обыгрывал, как известно, хана татарского, а Добрынин - Бжезинского американского).
Неизменно доброжелательный, спокойный и для своего громадного роста неожиданно порывистый в движениях, Анатолий Федорович обладал обаянием исконно русского интеллигента.
Когда однажды на отдыхе у Чесапикского залива под Вашингтоном мы в шутливой форме затеяли подковыристый разговор о «родственных» связях посла с Добрыней Никитичем, Ирина Николаевна, жена Анатолия Федоровича, шутливо заметила, что едва ли родовой ветви Добрыниных удалось избежать примеси французской крови, поскольку его предки испо- кон веков жили в деревне, через которую в 1812 г. туда и обратно проходили наполеоновские войска. Добрынин заливисто смеялся. В нем, я замечал, все больше проглядывали черты, характерные, скажем, для русскости Пьера Безухова, не раннего, неуверенного в себе, а позднего - спокойного и умудренного.
92


Таким он остается и поныне: знаменитым, обожаемым и... несуетливым, потому что не в его характере, говоря словами великого поэта, «паясить перед публикою».
Полтора года назад, в Калифорнии, в перерыве между заседаниями конференции, в которой мы оба участвовали, я прогуливался с бывшим французским президентом Жискар д’Эстэ- ном. Мы говорили о том о сём, и вдруг он сказал: «Знаете, а у вашей супердержавы была великолепная дипломатическая служба». Он далее припомнил ряд эпизодов, когда наши дипломаты произвели на него большое впечатление.
И действительно, у страны, несмотря на известные ограничения идеологического порядка, довлевшие над отдельными аспектами внешней политики, была сильная школа дипломатических профессионалов, деятельность которых способствовала укреплению ее позиций во всем мире. Не только европейцы, но и американцы в порывах откровенности отдавали должное мощи нашей дипломатии. Признавая это, они высказывали уважение сильному оппоненту. В список дипломатов блестящего ранга непременно входит Анатолий Федорович Добрынин.
Как-то, листая книгу известного американского специалиста по внешней политике Смита Симпсона «Кризис в американской дипломатии» (опубликована в 1980 г.), я обнаружил следующую показательную мысль:
« Мы должны исходить из того, что посол Добрынин с двадцатилетним стажем в Вашингтоне более искушен в международных делах, чем любой высокопоставленный американский деятель, которого вносят в Вашингтон и выносят оттуда приливы и отливы внутренней политики; чем наши президенты, которые на своих постах бывают максимум восемь лет; чем наши госсекретари и их заместители; чем любой из членов кабинета; чем все советники президента по вопросам национальной безопасности...
Советский Союз обладает такой совокупностью непрерывного опыта стратегического мышления и целеустремленности, к которой мы не можем даже близко подойти».
Верю, что российская дипломатия, наращивая силу, профессионализм, отбрасывая дилетантизм, все в возрастающей степени будет играть роль одного из наиболее эффективных средств обеспечения национальных интересов нашей страны и благополучия ее народа. И она, уверен, сможет воспринять лучшее из классического искусства дипломатии великой державы, воспитав в себе способность сделать это.
93


И.Д. БУБНОВ*
Высочайший интеллект и чувство долга
16 ноября 2009 г. ведущие российские телевизионные каналы и внешнеполитические журналы, в частности «Международная жизнь», «Дипломатическая служба», «США и Канада», отметили 90-летие Анатолия Федоровича Добрынина. Как он говорил нам в те дни, это внимание было ему очень дорого и давало дополнительные силы. Россиянами также было отмечено второе издание уникальной в своем роде книги Добрынина «Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962-1986)».
«...Впереди важный период, - писал автор, - когда формируется новый образ России, ее новая внутренняя и внешняя политика. Этот процесс будет в известной степени зависеть и от того, как сложатся российско-американские отношения, как и в какой форме США будут готовы признать равноправную роль России в международном сообществе». Мы чувствуем правоту этих слов по сей день.
Обстоятельность, фактологическая и хронологическая точность этого труда отразили черты характера и делового стиля Анатолия Федоровича, сформировавшегося под влиянием его первоначальной авиастроительной специальности, а затем его второй специальности, полученной в Высшей дипломатической школе в 1944-1946 гг., потом - работы в качестве помощника одного из опытнейших заместителей министра иностранных дел В.А. Зорина (человека «умного и добрейшего», как пишет Добрынин), а с 1952 г. - в должности советника посоль* Бубнов Игорь Дмитриевич (1931) - Чрезвычайный и Полномочный Посол. Окончив МГИМО (1954), трижды работал в посольстве СССР в США под руководством А.Ф. Добрынина. Первый посол СССР в Суринаме (1981-1989). Посол СССР/РФ в Колумбии (1989-1993).
94


ства СССР в Вашингтоне под руководством Г.Н. Зарубина (который, по описанию Добрынина «выглядел сурово и строго, как достойный представитель «сталинской школы», хотя в целом был неплохим, отзывчивым и справедливым человеком»), А по возвращении из командировки в США Добрынин работал помощником у трех министров иностранных дел.
Характер возникавших перед ним задач уже в первый период работы в посольстве в Вашингтоне сформировал его волю к объективному, а не идеологизированному подходу к проблемам, к выработке собственного мнения. Конечно, присущие Анатолию Федоровичу внутренняя деликатность и выдержка удерживали его от прямого столкновения с мнением вышестоящих инстанций, однако близко работавшие с ним сотрудники могут с убежденностью сказать, что он был предельно честен в изложении своей оценки ситуации и в отстаивании оптимально верного подхода к ее разрешению.
Книга «Сугубо доверительно» содержит, в частности, анализ мотиваций Хрущёва при принятии им решения о размещении советских ракет с ядерными боеголовками на Кубе. Этот анализ важен как для разбора опасных для человечества кризисов в прошлом, так и для осмысления путей к тому, чтобы таковые не повторились в будущем.
Среди острейших проблем, в решении которых непосредственно участвовал А.Ф. Добрынин, авторы вышедших у нас и за рубежом книг на первое место ставят преодоление Карибского ракетного кризиса. Много лет существует фраза: «Тогда мир был на грани ядерного конфликта». Но не каждый представляет, что под этим имеется в виду. Джон Кеннеди, например, считал, что шанс обмена ядерными ударами с непредсказуемыми последствиями составлял один к трем. Подробно все факторы, включая сбой технических средств и особенности взаимоотношений в цепи военных команд обеих сторон, разобраны, в частности, в скрупулезно составленной английским военным историком Леном Скоттом книге «Кубинский ракетный кризис и опасность ядерной войны - уроки истории», изданной в 2007 г.
Сотрудники, проработавшие с А.Ф. Добрыниным многие годы в Вашингтоне, Нью-Йорке и Москве, отчетливо видели ясность даваемого им анализа проблем, а также - что не всегда случалось в прожитое нами время с крупными чиновниками - высокую нравственность и искренность его суждений. Особенностью «трудового процесса» Добрынина всегда была сопро95


вождавшая его даже в самые трудные моменты политической обстановки тональность оптимизма, вера в нашу способность найти приемлемое решение надвинувшейся проблемы. В контексте такой атмосферы - готовность всегда выслушать мнения других участников этого процесса, искренне порадоваться удачным находкам всех своих коллег по работе, полное отсутствие горделивости и искренняя благожелательность. Эти свойства ставят А.Ф. Добрынина на высокий пьедестал выдающегося русского интеллектуала, сочетавшего в себе такие качества, как ум, высокая образованность и культура, чувство гражданского долга и человеческой порядочности. Какие-либо проявления конформизма, «казенного патриотизма» вообще несовместимы с этим образом.
Приходилось уже не раз рассказывать, что мне довелось переводить беседу А.И. Микояна с Джоном Кеннеди, состоявшуюся 29 ноября 1962 г. На ней присутствовали госсекретарь США Дин Раск и А.Ф. Добрынин, а также переводчик от МИДа Юрий Виноградов.
Тогда пик кризиса был уже позади, но еще предстояло урегулировать ряд его аспектов, в том числе касавшихся Кубы, включая прекращение облетов кубинской территории американскими самолетами-разведчиками. Я был свидетелем благотворности участия А.Ф. Добрынина в этом важном общении с руководителями США. Многое зависело и от эмоционального настроя американского президента: Кеннеди был обескуражен событиями, чувствовал себя обманутым советским лидером Н.С. Хрущёвым, с коим он ранее намеревался развивать конструктивный диалог. Можно было чувствовать «позитивный заряд энергии», который излучал Добрынин на встречах Микояна с президентом США и затем, в ходе приватного ужина в доме близкого к президенту министра Юдалла, - с Робертом Кеннеди.
В книге «Сугубо доверительно» - множество документально зафиксированных эпизодов, когда Добрынин в качестве официального представителя СССР или члена правительственных делегаций устанавливал контакт с президентами США (Кеннеди, Джонсон, Никсон, Форд, Картер, Рейган), с государственными секретарями и помощниками президента (Раск, Роджерс, Киссинджер, Вэнс, Маски, Бжезинский, Хейг, Шульц, Скоукрофт и др.). Мне в ряде случаев довелось сопровождать посла при таких встречах, и в памяти хорошо сохранилось ощущение от каждой из них.
96


То «биомагнитное поле», которое излучал А.Ф. Добрынин - будь он главной персоной с российской стороны или членом делегации, - было важным элементом нашего воздействия. Причем, люди эти были самыми разнообразными - от «полного шарма» президента Джона Кеннеди, сознававшего всю опасность ядерной конфронтации с Советским Союзом и стремившегося снизить возможность конфликта, до, на первый взгляд, циничного прагматика Никсона, политический инстинкт которого, однако, еще до вступления на президентский пост подсказал ему целесообразность вести дело к налаживанию отношений с нами. Были и не столь броские фигуры президентов Джонсона и Форда, при которых нам, тем не менее, предстояло пройти с возможно меньшими затратами ядерное противостояние с США. Был и «моралист» Картер, при котором контакты с Советским Союзом были приторможены, и, наконец, Рейган, который «окрестил» наше государство «империей зла», но затем был вынужден пойти на существенные договоренности в области ограничения стратегических вооружений.
Это - как бы «первый эшелон» контактов Анатолия Федоровича Добрынина в США. Каждая такая встреча имела уникальную значимость в плане обеспечения соответствующего «настроя» вступившего в Белый дом нового руководителя, а затем - в плане убедительного донесения до него нашей точки зрения. В этом смысле личность советского посла, тот заряд нашей искренней заинтересованности в достижении соглашения, в предотвращении роста враждебности и конфликтности, который он нес, имели решающий характер. Как можно было судить по развитию диалога, а впоследствии по признаниям различных американских деятелей в их мемуарах, Добрынину это удавалось. Он, как правило, завоевывал доверие, а с ним и расположение своих «ключевых контактов».
Что касается руководителей внешнеполитического ведомства США, то в общении с каждым из них у А.Ф. Добрынина сложился свой стиль с учетом конкретной личности. Киссинджер, впитавший в себя с юности, прошедшей в Европе до захвата власти нацизмом, понимание значимости победы Советского Союза в войне, при всем своем рвении служить интересам США все же считал нужным учитывать законные интересы СССР и отчетливо видел роль нашей страны как фактора миропорядка. Бжезинский же, молодые годы которого были «травмированы» установлением социалистических порядков
97


в Восточной Европе, делал ставку на то, чтобы подорвать экономику СССР через втягивание его в гонку вооружений.
Объективность и честность - вот черты, характеризовавшие настрой посла А.Ф. Добрынина. Это, в свою очередь, вызывало приветливое, доброжелательное отношение большинства американцев к «послу номер один» (по длительности пребывания в Вашингтонском дипкорпусе - и в целом по его значимости в дипломатии).
Высокий практический эффект контактов А.Ф. Добрынина с помощниками президента США по внешнеполитическим вопросам привел к установлению «закрытого канала связи» между советским посольством и Белым домом, затем - к установлению прямой линии связи между высшими руководителями обеих стран.
Важнейшей чертой двадцатичетырехлетнего руководства А.Ф. Добрыниным посольством СССР в Вашингтоне было его стремление к тому, чтобы все дипломатические сотрудники обзаводились деловыми связями с интересными людьми. Поддержание таковых, скажем, с крупными политическими фигурами, лидерами Сената и Палаты представителей не считалось исключительной прерогативой посла. Наоборот, он поощрял и советников-посланников, и советников, и секретарей посольства «смело идти на контакты», ожидая, разумеется, что наши сотрудники профессионально окажутся на высоте и сумеют быть достойными собеседниками для видных американцев.
Этой требовательностью Добрынина во многом объяснялся обильный, на порядок более высокий по сравнению с любым другим нашим посольством, объем информации, ежедневно поступавшей из Вашингтона в Центр и находившей там живой спрос. Для участников же самого этого процесса востребованность их труда давала личное ощущение выполненного долга и участия в важных для страны усилиях.
Строго подходя к составителям служебных материалов и к выполнению поручений, А.Ф. Добрынин подчас мог повышенно строго спросить, но никогда не позволял сколь-либо уничижительного отношения к людям. (Это тоже - к характеристике «эталонных» качеств Добрынина как российского интеллектуала).
«Из-под добрынинского крыла» в посольстве в Вашингтоне вышли в свет уже в качестве маститых дипломатов несколько десятков работников. Первым в этой плеяде был Георгий 98


Маркович Корниенко, которому было суждено много лет руководить министерством в качестве первого заместителя А.А. Громыко, в том числе возглавлять («из Центра») американское направление советской внешней политики, как это в те же годы делал А.Ф. Добрынин («как смежник») из нашего посольства в Вашингтоне.
12 лет совместной работы в США с Добрыниным вывели на высокую дипломатическую орбиту Юлия Михайловича Воронцова, своими профессиональными и личными качествами во многом напоминавшего своего учителя. В этом же ряду стоят в хронологическом порядке и другие достойные имена: И.К. Колосовский и Ю.Н. Черняков; В.И. Чернышев и В.П. Логинов; И.А. Рогачев; В.Г. Комплектов, успешно проработавший ряд лет заместителем министра, а затем послом в Вашингтоне и Мадриде; А.А. Бессмертных, пребывание которого на посту министра, к сожалению, оказалось кратковременным из-за происшедших в России катаклизмов; В.М. Васев и Анат.А. Громыко; В.Д. Николаенко, работавший в начале 1990-х годов заместителем министра, а также генеральным секретарем Организации Договора о коллективной безопасности; Г.Э. Мамедов; В.В. Михайлов; О.М. Соколов; Е.Г. Кутовой; В.Ф. Исаков; В.А. Романченко; В.М. Каменев; Е.В. Афанасьев; И.С. Неверов, много лет компетентно возглавлявший североамериканский департамент МИД... И это лишь часть «добрынинской дружины»!
А.Ф. Добрынин всегда понимал значимость «экономической составляющей» отношений с США - и как базы для развития добрососедства, и как фактора нашего экономического и технологического роста. Ему принадлежит громадная заслуга в том, что было достигнуто в создании договорно-правовой базы, в привлечении американских фирм к конкретным проектам (строительство КАМАЗа, Чебоксарского тракторного, кар- бомидного завода в Тольятти, создание нефтегазового комплекса в Тюмени), во внедрении ЭВМ в экономику и в целом в жизнь нашей страны. Это во многом обеспечивалось личным участием Добрынина в соответствующих межгосударственных переговорах, личными контактами с лидерами американского делового мира, начиная с Арманда Хаммера, Сайруса Итона, Дуэйна Андреаса, Дэвида Рокфеллера, Генри Форда II, и далее - с руководителями крупнейших корпораций США, задававших тон мировому технологическому прогрессу в конце XX века и ставших нашими партнерами на нынешнем этапе.
99


Экономический совет при после СССР в Вашингтоне был всегда живым форумом, сплачивавшим усилия всех российских учреждений в США, занимавшихся этой работой. Мнения, высказанные на заседании Совета работниками посольства, торгпредства, генконсульств (в Нью-Йорке, Сан-Франциско и других городах США), Камской закупочной комиссии, «Ам- торга», в ряде случаев помогли «пробить» в Центре решение нужных для страны инициатив.
В некоторых же случаях верх взяло российское разгильдяйство. В частности, посольство не смогло обеспечить рассмотрения высшими инстанциями предложений о налаживании с Россией прямой производственной кооперации, сделанных еще в 1975 г. концернами «Дженерал Моторе» и «Боинг». Эти предложения, под которыми были не только коммерческие, но и серьезные политические мотивации, были сделаны на оптимально выгодных для нас условиях. Например, от нас не требовали ни малейшей уступки собственности на предприятия; наоборот, давалось обязательство оказания нам американцами помощи в сбыте продукции для облегчения расплаты за кредиты на американское оборудование. Предлагалось также реконструировать АЗЛК под выпуск до 1,2 миллиона машин «Шеви» и построить в Сибири завод по производству широкофюзеляжных Боингов. В первом случае директор АЗЛК просто не захотел брать на себя ответственность за обеспечение должного ритма и, имея дружка в лице министра, «заволынил» рассмотрение предложения. Во втором случае наши авиационники «просто» хотели через два года получить Ленинскую премию за свое изделие - ИЛ-76. Случись иначе, Россия тоже имела бы современную автопромышленность (а «Дженерал Моторе» с нашим участием имел бы более уверенные позиции в мире в нынешние времена). Еще более справедливо это можно сказать в отношении нашей авиационной промышленности.
А.Ф. Добрынин разделял энтузиазм сотрудников посольства, торгпредства, других внешнеторговых представительств в США в связи с перспективой выхода на производственное кооперирование с ведущими американскими компаниями. Здесь сказались его учеба и опыт как специалиста в авиакон- структорском деле. Ему, однако, не удалось преодолеть инертности лиц, которым докладывало посольство. Понятие о прямой ответственности за упущенные возможности было чуждо эпохе социализма. Оно появится позже - в 1990-е годы, но и то - 100


в не столь четком осознании, как это имеет место в действительно развитых экономиках.
При всей живости интереса А.Ф. Добрынина к практическим вопросам торгово-экономических связей с Соединенными Штатами, львиную долю его рабочего времени занимали - и это отражало специфику обстановки в мире во второй половине XX века - вопросы соотношения военных потенциалов двух противостоящих лагерей, контроля за нераспространением оружия массового поражения и сокращения ракетно-ядерных арсеналов, а на этом фоне - вопросы мирного обустройства в Европе, урегулирования кризисов и конфликтов в различных регионах мира, таких как Карибский ракетный кризис 1962 г., война во Вьетнаме, кризис в Камбодже, индо-пакистанский конфликт, ближневосточный кризис 1973 г., конфликт в Анголе и на Ближнем Востоке.
Как могли видеть работавшие по этим конкретным направлениям сотрудники посольства, А.Ф. Добрынин, несмотря на свою каждодневную двенадцатичасовую загрузку, постоянно сохранял способность выполнять свои «посольские» функции в плане встреч с американцами, в дипкорпусе, с бизнесменами, ведущими журналистами, деятелями культуры. Перечисление лишь последних заняло бы половину страницы, а в жизни эти личные контакты посла обеспечили советским людям после многих десятилетий замкнутости нашей жизни «окно» в американский и глобальный культурный мир.
Кроме того, он еще обсуждал со своими специалистами по разоруженческой или региональной проблематике подготовленные ими проекты телеграмм в Центр или политических писем. Причем в каждом случае участие посла не только повышало концептуальный уровень «бумаги», но и обогащало ее интересными деталями, а сам посол, несмотря на усталость, получал видимое удовольствие от этого творческого процесса. Смею констатировать, что никогда ни один сотрудник посольства не слышал от посла какого-либо грубого слова.
Говоря о жизненном пути Анатолия Федоровича, нельзя не воздать всю возможную хвалу его супруге Ирине Николаевне, человеку большого ума, высокой культуры, деликатности и вкуса. Она всегда была достойной парой своему выдающемуся мужу. Всегда была на высоте, сопровождая Анатолия Федоровича в соответствующих эпизодах его яркой представительской жизни, с достоинством и тактом. С такой же естественно101


стью она выполняла свою роль руководительницы женской части коллектива посольства, который заслуживал и таких людских радостей, как встреча Нового года, вечера по случаю других наших праздников, проведение спортивных соревнований на даче посольства с приглашением представителей коллективов наших учреждений в Нью-Йорке или посольств братских нам тогда стран.
А.Ф. Добрынин остается единственным послом за всю историю советской дипломатической службы, который был удостоен в таком своем статусе высшей в то время в стране награды - звания Героя Социалистического Труда с вручением Золотой медали «Серп и молот». Однако самым большим удовлетворением для него всегда было сознание того, что ему удалось в максимально высокой степени послужить Отечеству.
102


Ю.М. ВОРОНЦОВ*
Он был моим наставником
Гагик Карапетян: Вы учились в МГИМО почти сразу после его создания. Кто же мог в середине прошлого века преподавать вам основы дипломатии?
Юлий Воронцов: Сейчас сильно удивлю. В моей академической группе преподавал 3-й секретарь МИД СССР Добрынин. Он пока не работал за границей, но трудился помощником Молотова. Располагая множеством интересных материалов, рассказывал разные истории, а мы, развесив уши, слушали. Это было больше, чем можно было узнать по радио. А газет мы, честно скажу, не читали в те годы... С той поры и знакомы друг с другом. Он потом меня перетащил к себе на работу.
Г.К.: Добрынин решил стать педагогом?
Ю.В.: По профессии он - авиаинженер, но надо было помогать институту при МИДе. Видимо, по разнарядке попал к нам.
Г.К.: Значит, еще в МГИМО у вас сложились добрые человеческие взаимоотношения с Добрыниным?
Ю.В.: Да. Хотя он - молодой дипломат, а мы - сопляки. Кстати, Добрынин появлялся перед нами в дипломатической форме, с погонами. И мне в ней довелось походить, когда пришел в МИД. Получил ранг атташе и две звезды на погонах - форма * Воронцов Юлий Михайлович (1929-2007) - Чрезвычайный и Полномочный Посол. Окончив МГИМО (1952), работал в МИД СССР и в Постпредстве СССР при ООН. Советник и советник-посланник посольства СССР в США (1966-1977). Посол в Индии (1977-1983), во Франции (1983-1986). Первый заместитель министра иностранных дел СССР (1986-1990), посол в Афганистане (1988-1989). Постоянный представитель СССР/России при ООН (1990-1994). Посол России в США (1994-1999).
103


серая, фуражка... Я считал себя дипломатом начинающим. Поэтому всячески помогал Добрынину, который уже представлял собой самостоятельную величину.
Г.К.: Спустя годы после окончания МГИМО Добрынин вновь стал вашим многолетним куратором - уже за океаном, в посольстве СССР...
Ю.В.: Сложно было во времена «холодной войны», когда я работал с Добрыниным. Тогда мы находились под влиянием собственной пропаганды и сами выстраивали образ США, какой-то карточный домик, ссылаясь на построенный нами же образ, но отнюдь не на истинное положение дел за океаном. Тогда нашему послу приходилось очень упорно и долго читать лекции на Политбюро ЦК КПСС, объяснять, что такое Америка и почему они действуют именно так, а не иначе. Теперь больше общения, чаще приезжают делегации, встречаются на высшем уровне.
Да, в Вашингтоне у нас быстро сложилась хорошая команда с участием в том числе Бессмертных (с той поры хорошо знаем друг друга). Мы очень старались облегчить труд посла Добрынина. Он нередко общался с президентами и госсекретарями США. Например, просидит три часа с Киссинджером, а мы с Сашей за стенкой ждем. Завершив разговоры, сразу шел к нам: «Ну, давайте работать! Кто из вас первый? Потом поменяетесь. Будем записывать беседу».
Г. К.: То есть вы обходились без стенографисток?
Ю.В.: Да. Добрынин только нам диктовал содержание своих переговоров с американцами.
Г.К.: Насколько вас хватало?
Ю.В.: Пока рука не уставала. Добрынин диктовал, а мы потом быстро перекладывали текст на шифроблокнот.
Г.К.: Что это - доверие или конспирация?
Ю.В.: Для нас это была школа. Спустя годы, когда я оказался за рабочим столом Добрынина, сменив его в должности посла, как мне помогли воспоминания о совместной работе, о тех же беседах!
Г.К.: В чем их необычность?
Ю.В.: Они продолжались по два-три часа. Добрынин их не записывал. Американцы косились: советский посол никого с 104


собой не привел, как же он докладывает в Москву? Киссинджер в мемуарах выразил большие сомнения - передавал ли Добрынин в Кремль то, что говорил госсекретарь. Неясность сохранялась до того, как многие документы «уплыли» из Москвы за океан.
Г.К.: Как так и «уплыли»?
Ю.В.: Очень здорово, к сожалению. Чуть ли не все сугубо секретные записи - беседы, телеграммы, хранившиеся в ЦК КПСС в огромном количестве.
Г.К.: Это случилось, догадываюсь, в августовские дни 1991-го.
Ю.В.: Да. Когда из зданий на Старой площади сквозь строй митингующих прогнали сотрудников аппарата ЦК КПСС. Почти все служебные помещения оказались разбазаренными. Люди там ходили толпами, утащив с собой все мало-мальски ценное. Тогда же Киссинджер, прочтя отправленные в Политбюро документы за подписью Добрынина, восхитился: «Надо же! Все передал совершенно точно!»
Г.К.: У Анатолия Федоровича феноменальная память?
Ю.В.: Да. Особенно изумительна ее сгруппированность. Видно, она, как губка, сжималась. Когда мы с Бессмертных записывали его беседы, последующие телеграммы получались объемными.
Г.К.: Вы одиннадцать лет работали с Добрыниным. Неужели не возникали трения, недомолвки, моральная усталость?
Ю.В.: Нет. Мы и теперь дружим.
Г.К.: Что, как магнитом, до сих пор притягивает вас друг к другу?
Ю.В.: Тут, видно, какая-то «химическая» смесь. Основа - профессиональная близость и совместный труд. Да и в обычной жизни Добрынин - очень хороший человек, приятный во всем, веселый, любит шутить... С ним легко. Чтобы за минувшие годы, выходя от него, я проговорился: «Вот, черт!». Да нет же! Что-то могло получаться более успешно, какое-то задание могли бы выполнить лучше. Хотя я всегда старался полностью выложиться. Но Анатолий Федорович понимал, что сотрудники посольства делали все, что можно и чего даже нельзя.
105


Г.К.: А кто был первым в Вашей карьере министром иностранных дел?
Ю.В.: О Молотове я узнал из уст Добрынина. Анатолий Федорович не очень лицеприятно отзывался о шефе: «Педант и сухарь неимоверный. Все документы должны были непременно лежать на столе в строжайшем порядке (показывает): тут записки в ЦК КПСС, здесь - телеграммы из посольств, там - папка от кадровиков... Если какие-то бумаги случайно не туда переместили, помощникам доставалось - Молотов очень сильно пылил».
Работа дипломата в этом отношении рискованная, особенно по отношению к руководителям. Немногие берутся перечить. Легче, конечно, согласиться, хотя и видишь, что предлагается не то. Но поспоришь - сам останешься в дураках. Многие соглашаются по формуле: «с меня взятки гладки». Но есть люди, которые спорят. Мой учитель - Анатолий Федорович - именно тот, кто спорил. Например, спорил с Политбюро ЦК КПСС. Приводил аргументы, показывал путь, по которому надо идти. Никто лучше его не знал США. Поэтому никто не брался ему перечить.
Посольство не имело своей дачи. Главное, у посольства отсутствовал пионерский лагерь. В 1972 г. начали искать, ездить. Случайно нашли неплохой участок и дом, где, по обещаниям риэлторов, все должно быть очень хорошо. Стали выяснять подробности: оказалось, дом выставлен на продажу. Причем, за наличные. К тому времени у нашей страны деньги имелись - мы тогда, впрочем, как и теперь, продавали нефть, которая находилась в хорошей цене. В те дни я оставался в посольстве за старшего (Добрынин уехал в Москву). Я настоятельно рекомендовал - надо покупать. Цена маленькая, место роскошное. Да зачем, говорю, все описываю на словах, давайте фотографию пришлю - и отправили снимки. Добрынин загорелся. С фотографиями пошел в правительство. Затем на основании постановления Политбюро ЦК КПСС выделили 1 миллион 200 тысяч долларов. И мы выкупили дом.
Г.К.: Говоря о Громыко, упомяну его очень сухие мемуары. Там наряду с маститыми профи - Добрыниным и Корниенко есть имена молодых сотрудников.
Ю.В.: Обращаю Ваше внимание на интересную возрастную динамику той плеяды дипломатов. Разница выглядела лю106


бопытно: десять лет - у Добрынина с Громыко, десять лет - у Добрынина со мной... Эта разница, на мой взгляд, очень существенная.
Если посмотреть мемуары Анатолия Федоровича, он в таком же плане выстроил свой список тех, кого хотел упомянуть. Там есть и я, но уже в начале списка. Далее следуют молодые коллеги. Например, Виталий Чуркин, нынешний постпред в ООН. Если Громыко говорил о замминистрах и послах, то Добрынин упоминает своих советников-посланников и советников.
В 1977 г., когда исполнилось И лет моей командировки в Вашингтон, меня вызвали в Москву. Годы, проведенные в США, были богаты интересными событиями. Я часто оставался за Анатолия Федоровича, когда тот уезжал в Москву (будучи членом ЦК КПСС, Добрынин присутствовал на партсъездах и пленумах, участвовал в консультациях в МИДе, особенно в начале 1970-х, когда шли активные советско-американские контакты, приведшие к визитам Никсона в СССР и Брежнева в США).
В моем домашнем архиве есть копии писем от Генри Киссинджера и Александра Хейга, которые мне передавались в качестве поверенного в делах для отправки Громыко и Брежневу в Москву. Отсутствуя, Анатолий Федорович давал мне возможность приподняться как дипломату. Министр это видел - подпись на телеграммах стояла не посла, а моя. Часто, когда возникали «разборки», на хозяйстве сидел я в качестве зама руководителя дипмиссии. Думаю, это подстраивал Киссинджер. Он говорил всем: «Когда Воронцов остается один, обязательно что-то происходит»... Мне говорили, что Андрей Андреевич внимательно наблюдал за моей работой в Вашингтоне.
Г.К.: В своих мемуарах Громыко-младший пересказал фрагмент одной из бесед с отцом о мидовцах. Там есть добрые слова и о Вас.
Ю.В.: Министр следил за моей службой, а она продвигалась на интересных и важных участках. Я понимал, что это исходит от Андрея Андреевича. Спустя годы мне рассказали: переходя из МИДа в Верховный Совет СССР, он предложил четыре кандидатуры на освободившийся пост. Среди них был и я.
Г.К.: Кто еще входил в квартет?
Ю.В.: Корниенко, Добрынин и Червоненко.
107


Г.К.: Корниенко, согласитесь, заслуживает отдельного разговора. Вы все-таки больше работали с Добрыниным. Я читал и слышал мнения, что, дескать, слишком долго...
Ю.В.: Да, засиделся за спиной Добрынина, повторюсь, целых И лет! А срок командировки, как правило, вдвое меньше. Поэтому я просил Громыко, когда он приезжал в США: «Андрей Андреевич, мне пора, наверное, домой...» Он на меня смотрел с укоризной и говорил: «Работать надо? Работайте!». Куда тут деваться. Кстати, не я один был в подобной ситуации. В ней впоследствии оказался Бессмертных. Как я помню, и у него происходили подобные разговоры и с Добрыниным, и с министром.
Анатолий Федорович написал в «Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962-1986)»: «Я с удовольствием и благодарностью вспоминаю коллег по совместной нелегкой работе в посольстве - Юлия Воронцова, Александра Бессмертных, Георгия Корниенко, Георгия Мамедова, Владилена Васева, Олега Соколова, Виталия Чуркина, Виктора Комплектова, Виктора Исакова...»
Г.К.: Не тесновато было, извините, в одной берлоге гигантам советской и мировой дипломатии?
Ю.В.: Нет. Поскольку мы находились все-таки в разных весовых категориях. Добрынин - прекрасный эксперт по США, вытянувший себя за уши на это дело. Знаете, сколько он просидел за океаном (улыбается)?! Двадцать четыре года! А заменил его на посту дуайена дипкорпуса в американской столице посол Швеции граф Вильхельм Ханс Фредрик Вахтмейстер, который сам собирался уезжать, даже устроил все прощальные приемы, всем пожал руки. Но в Стокгольме, как узнали, что пост дуайена освобождается, срок пребывания Вахтмейстера продлили. Важна была позиция дуайена в Вашингтоне.
Г.К.: Рекорд для «Книги Гиннесса»?
Ю.В.: Действительно, высшее достижение! Правда, дольше Добрынина в США проработал посол Никарагуа - чуть более 25 лет. Его сбросила их революция, а то он еще бы долго оставался дуайеном в Вашингтоне. Его преемником в дипкорпусе стал Добрынин. За 24 года он, конечно, очень преуспел. Понял американцев. Те как-то поняли его, и у них вместе неплохо получалось. Кроме того, он весьма доходчиво и очень упорно 108


читал лекции о США на заседаниях Политбюро ЦК КПСС, объясняя, что такое Америка и почему там действуют именно так, а не иначе. Дипломаты не живут постоянно в одной стране. Их перебрасывают с места на место примерно через три-четыре года. Правильно? Наверное. Но опыт Добрынина показывает: проработав в США 25 лет, он давал безошибочные советы. Раньше в истории русской дипломатии послы сидели в странах по 10-12 лет. Неплохо. Теперь считается, что надо чаще менять.
Г.К.: Анатолий Федорович читал лекции в присутствии Громыко?
Ю.В.: Да! Министр, пользуясь этим, явно придерживал Добрынина за границей. Чтобы не ощущать конкуренции. И, видно, неизменно убеждал коллег в Политбюро: столь блестящего посла менять нельзя! Добрынин вернулся домой лишь после того, как Громыко перешел в Президиум Верховного Совета СССР.
Г.К.: В тот короткий период, когда Добрынин и Корниенко работали в ЦК КПСС, они согласно принятой в СССР субординации должны были курировать МИД во главе с Шеварднадзе. Не вспыхивали между ними конфликты с учетом личных антипатий?
Ю.В.: Междусобойчики, конечно, возникали. Шеварднадзе не особенно допускал и того, и другого к совместной работе. Его не интересовало ни мнение Добрынина, ни тем более Корниенко. Ведь их ориентировали на «взаимодействие с мировым коммунистическим и рабочим движением» - на то, чем долгие годы на посту Секретаря ЦК КПСС занимался академик Пономарев. Кстати, и Горбачёв - я очевидец - не обращался к Добрынину по внешнеполитическим делам.
Госсекретарь Шульц рассказал Добрынину полуанекдотический эпизод. Когда он сообщил президенту Рейгану, что Добрынин уезжает в связи с избранием на высокий партийный пост по международным вопросам, то президент с изумлением спросил: «А разве он коммунист?!» Рейган, видимо, не знал, что в то время все советские дипломаты обязательно были членами КПСС. Во всяком случае, в устах Рейгана такой вопрос в условиях идеологического противостояния звучал чуть ли не комплиментом.
109


Г.К.: Однако, согласитесь, «бросать» Анатолия Федоровича, почти три десятилетия (!) работавшего в Вашингтоне, на коммунистическое движение - вопиющая и грустная непрактичность. Добрынин и Корниенко понимали, что их задвинули?
Ю.В.: К сожалению, и понимали, и ощущали. Им перепадали второстепенные записки в ЦК КПСС. Отнюдь не через них Шеварднадзе стремился пропускать «свои» вопросы. Он всегда напрямую выходил на Горбачёва. Поэтому мало кто удивился, когда через некоторое время Добрынина и Корниенко «выселили» со Старой площади.
Однажды, находясь в кабинете Горбачёва, я оказался случайным свидетелем его неприязни к Добрынину. Вдруг позвонил Анатолий Федорович, и я по выражению лица Михаила Сергеевича понял, насколько ему был не интересен разговор. Горбачёв сморщился, когда положил трубку... У них ничего не получилось. Добрынин и Корниенко были на голову выше Горбачёва и Шеварднадзе. Добрынин, покинув Смоленскую площадь, оказался полезным экспертными оценками решений МИД, ибо мог и критиковать, и поправлять, и дополнять.
Добрынин и Корниенко в 1989 г. ушли в отставку, но продолжали выступать в печати с критикой Шеварднадзе и его политики. Добрынин отказался давать интервью для книги С. Экедэля и М. Гудмана «Войны Эдуарда Шеварднадзе»*, заявив, что Шеварднадзе «был моим хорошим другом, но ничего доброго я о нем сказать не могу».
Такие люди, как Примаков, Добрынин, Бессмертных, Комплектов, - «динозавры», как их называют между собой мидовцы.
Интервью взяты в 2004-2006 гг. Из книги Г. Карапетяна и В. Грачева-Селиха «От Молотова до Лаврова. Ненаписанные воспоминания Юлия Воронцова»
* Pennsylvania, State University, 1997.
110


Б.В. ГОЛОВИН*
А.Ф. Добрынин и ретрограды
В мае 1985 г. мне попалась на глаза только что вышедшая книга вице-президента американской корпорации «Ксерокс» Пола Страссманна под названием «Отдача от информационных технологий» (Paul A.Strassmann. «Information Payoff. The Transformation of Work in the Electronic Age», McMillan, New York, 1985).
Книга представляла собой одну из первых серьезных попыток определить эффективность вложений бизнеса США (на тот момент - уже многомиллиардных) в персональные компьютеры и другие информационные системы, оценить влияние ИТ- затрат американских компаний на их конкурентоспособность.
При том, что проведенные исследования не позволили установить прямую корреляцию между инвестициями фирм в ИТ и их прибыльностью, они выявили следующую принципиально важную закономерность: использование компьютеров для автоматизации конторского труда дает заметный экономический эффект только в тех компаниях, где налажена грамотная, рациональная система управления. Сам по себе компьютер не является панацеей от плохого хозяйствования. Автоматизируйте успех, а не неудачу - так автор сформулировал одно из основных правил для бизнеса в области ИТ.
Ознакомившись с этими выводами, я подумал, что было бы неплохо довести их до сведения высших советских руководителей, и прежде всего избранного всего два месяца назад нового Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачёва.
* Головин Борис Вячеславович (1945) - Чрезвычайный и Полномочный Посол. Окончив МГИМО (1968), работал в МИД СССР/России, дважды в посольстве СССР в США (1974-1978; 1982-1986). Посол России в Уругвае (1993-1999).
111


Если учесть, что в тот момент я был советником посольства СССР в Вашингтоне, руководителем его экономического отдела, а дипломатические депеши «первого по важности» советского посольства, руководимого столь авторитетным послом, как А.Ф. Добрынин, регулярно докладывались «на самый верх», то можно понять, что пришедшая мне в голову идея не была столь уж фантастичной.
Актуальность доклада руководству страны по этой теме не вызывала у меня сомнений. Во-первых, в Москве всегда проявляли повышенный интерес к достижениям США в области научно-технического прогресса под углом зрения экономического, и особенно военного, «соревнования двух систем». С марта 1983 г. этот интерес дополнительно «подпитывала» объявленная президентом Р. Рейганом программа Стратегической оборонной инициативы - так называемая программа «звездных войн», рассчитанная на перевод гонки вооружений в область высоких технологий, где у США, как считали в Вашингтоне, было «явное преимущество».
Во-вторых, американский опыт «сплошной компьютеризации» был интересен и с точки зрения тех реформ, которые начались еще при Ю.В. Андропове и которые, судя по первым заявлениям, намечались к продолжению М.С. Горбачёвым в целях придания нового динамизма малоэффективной, затратной советской экономике.
До нас из Москвы доходили слухи о серьезных спорах в среде «околовластных» советских экономистов, некоторые из них даже формулировали нелицеприятный вердикт о том, что наша система хозяйствования «не восприимчива в принципе к научно-техническому прогрессу». Вместе с тем, существовали иллюзии на тот счет, что с помощью компьютерной техники мы сможем достаточно успешно перевести экономику на новые рельсы. В этом смысле предостережение авторитетного американского эксперта о том, что информационные технологии не отменяют необходимости грамотного хозяйствования, имело, как мне казалось, стратегическое значение и было очень кстати. С этим пониманием я и приступил к работе над депешей.
Здесь, видимо, надо пояснить, что по заведенному А.Ф. Добрыниным порядку старшие дипломаты посольства, допущенные к шифропереписке (так профессионально называется способ общения посольства с центром через кодированные радиосообщения), могли готовить проекты депеш без предварительного 112


согласования их тематики с послом, ориентируясь на собственное «чутье» и понимание того, что может представлять интерес для Москвы.
Согласно этому порядку действовал и я: постарался кратко и понятно изложить основные тезисы работы Страссманна, дополнив их имевшейся у меня информацией о бурном развитии информационных технологий в США, своеобразной моде, охватившей благодаря стараниям фирм - производителей компьютерной техники американских предпринимателей. Показал подготовленный проект коллегам из научно-технического отдела посольства на предмет терминологии.
Анатолий Федорович имел обыкновение засиживаться глубоко за полночь в своем кабинете в здании посольства на 16-й стрит, где он, в частности, много писал сам, а также просматривал и, как правило, подписывал проекты, подготовленные старшими дипломатами. Для непосвященного читателя, видимо, надо сделать пояснение, что оперативная (через шифросвязь) переписка посольства с МИДом осуществляется только за подписью посла (либо - в его отсутствие - временного поверенного). Закончив поздно вечером работу над депешей, я тоже оставил ее дежурному для передачи на визу моему непосредственному начальнику, советнику-посланнику В.Ф. Исакову и далее - на подпись послу, а сам поехал в жилой комплекс посольства на Висконсин-авеню.
На следующий день я поинтересовался у соответствующего специалиста посольства, отвечающего за связь, ушла ли телеграмма, и с удивлением (точнее, наверное, сказать - с разочарованием) услышал отрицательный ответ. Первым делом я связался с советником-посланником и убедился в том, что
В.Ф. Исаков своевременно завизировал проект. Кстати сказать, он и еще один советник-посланник посольства О.М. Соколов наряду со своими непосредственными обязанностями много времени и сил отдавали редактуре подготовленных другими дипломатами сообщений, приводя их, когда это было необходимо, в соответствие со «стилем посольства», - непростая и, я бы сказал, деликатная работа, с которой оба справлялись блестяще. Виктор Федорович сказал мне, что материал ему понравился и стоит подождать; возможно, у Анатолия Федоровича до него просто не дошли руки.
Прошло еще несколько дней, и в отсутствие новостей я принял решение переговорить с самим А.Ф. Добрыниным. Через 113


руководителя секретариата посла В. Грачева я «запросился» к Анатолию Федоровичу и после недолгого ожидания был приглашен в кабинет.
Посол по обыкновению стоял за пюпитром (своеобразный способ борьбы с сидячим образом жизни) и просматривал очередные бумаги. В просторном кабинете, лишенном по соображениям безопасности естественного освещения, ярко горели лампы дневного света. Отчетливый шумовой фон, создаваемый системой кондиционирования воздуха, заметно усиливался работающей установкой антиподслушивающей защиты, однако разговору это не мешало. После короткого приветствия посол взглянул на меня своим несколько лукавым и одновременно доброжелательным взглядом, блеснув золотой оправой очков, и пригласил к разговору.
Я изложил Анатолию Федоровичу суть дела: американский опыт показывает, что компьютеры не являются панацеей от неэффективного хозяйствования и этот стратегический вывод будет полезен и нам в условиях активизации реформаторских усилий нашего руководства. Поскольку соответствующая телеграмма «не ушла», я сделал вывод, что у посла есть какие-то возражения.
Добрынин выслушал мой вопрос и, не вдаваясь в обсуждение по существу, ответил примерно в том ключе, что тема действительно интересная, но ее надо «развить» и направить в центр не «верхом» (по каналам оперативной шифросвязи), а дипломатической почтой в виде справки.
Я не мог скрыть своего разочарования. Ведь между телеграммой посольства и информационным продуктом, называемым справкой, существовала колоссальная разница: если дипломатические депеши имеют, как правило, политическое значение и нередко докладываются в правительство и ЦК КПСС, в том числе - по наиболее важным вопросам - политическому руководству страны, то справки предназначены, как правило, для экспертов и нечасто даже выходят за стены МИДа.
Видя мою реакцию, Анатолий Федорович счел необходимым объясниться. У посла, кстати, была своеобразная манера говорить: он это делал очень быстро, как бы «сжимая» слова (мы, его коллеги, шутили между собой, что речь у посла не поспевала за мыслью), и эта скорость даже заметно влияла на ритмику фразы. В любом случае мне, знавшему Анатолия Федоровича с 1974 г., было абсолютно ясно то, что он мне тогда 114


сказал (воспроизвожу не буквально, но за смысл ручаюсь): «Вы должны понимать, что у нас среди руководства есть и ретрограды, которые принципиально против компьютеров, и они могут использовать нашу депешу в своих целях».
На этом наша беседа закончилась. Я, честно говоря, был не очень удовлетворен ответом, хотя позднее, «по зрелому размышлению», был вынужден признать, что в основе моей реакции было скорее уязвленное авторское самолюбие и что у Добрынина, хорошо знакомого с настроениями в среде высшего советского руководства, наверняка были веские причины для того признания, которое он сделал в разговоре со мной. Понятно, что это признание из уст члена ЦК КПСС в условиях, когда наша официальная пропаганда не уставала трубить о «монолитном» характере партийного и государственного руководства, носило доверительный характер.
Я в соответствии с указанием посла подготовил подробную справку «Об американских оценках экономического эффекта использования компьютерной техники», которая в середине мая 1985 г. была направлена наряду с МИДом в ГКНТ и Академию наук СССР (от академика Е.П. Велихова, кстати, в посольство затем поступил положительный отзыв).
Эпизод с депешей о компьютерах проливает, как мне кажется, дополнительный свет на многогранную личность А.Ф. Добрынина, а именно: показывает его вовлеченность - пусть зачастую и косвенную - в ту весьма острую борьбу, которая велась в высшем партийно-государственном руководстве нашей страны вокруг вопроса о путях ее дальнейшего развития.
Находясь 24 года в США в качестве советского посла в Вашингтоне, Добрынин, как, пожалуй, никто из того состава ЦК, в который он входил, понимал наши слабые стороны в соперничестве с Соединенными Штатами и пытался, иногда в весьма завуалированной, «эзоповской» форме, подсказывать Москве необходимость тех или иных прогрессивных изменений во внутриполитической или хозяйственной сферах жизни страны. Порой эта же логика указывала Добрынину на необходимость «придержать» какую-то информацию, как это было в случае с депешей о компьютерах, чтобы не навредить интересам реформаторов в руководстве страны.
Что касается ретроградов и компьютеров, то весьма любопытной представляется статья, появившаяся в феврале 2012 г. в американском журнале «Newsweek» под заголовком «Поза115


бытая холодная война: 20 лет спустя». Ее автор Лесли Гелб, известный в США авторитет по вопросам ограничения вооружений, воспроизводит свою откровенную, «не для протокола» беседу в Министерстве обороны СССР с начальником Генерального штаба СССР маршалом Н.В. Огарковым в марте 1983 г. (Гелб тогда был корреспондентом газеты «Нью-Йорк тайме», а ранее занимал ответственные посты в Министерстве обороны и Госдепартаменте США).
По версии Гелба, Огарков резко возразил против его утверждений о наращивании советского военного присутствия в Европе, сказав буквально следующее: «Перестаньте пороть чушь, Лесли. Вы ведь знаете, что Ваша страна имеет военное преимущество над моей страной и что это преимущество растет. Вся современная военная мощь опирается на экономическую инновацию, новые технологии, экономическую силу. Военные технологии основаны на компьютерах. Вы очень сильно опережаете нас по компьютерам. Мы сейчас пройдем с Вами по министерству, и Вы увидите, что даже здесь во многих кабинетах нет компьютеров, а в Вашей стране у маленьких детей, начиная с 5 лет, уже есть свой компьютер. Мы так отстали от Вас потому, что наше политическое руководство боится компьютеров. Политические руководители в моей стране видят в свободном доступе к компьютерам смертельную угрозу их контролю за информацией и их власти» (цитируется в переводе с английского по ссылке: http://www.thedailybeast.com/ articles/2011/12/23/the-forgotten-cold-war-20-years-later-myths- about-u-s-victory-persist.html).
Точность воспроизведенной американцем беседы остается на его совести, тем более что его собеседника не стало в 1994 г. Однако основной посыл утверждений, приписываемых маршалу Огаркову, явно перекликается с темой нашего откровенного разговора с послом А.Ф. Добрыниным, который я постарался описать выше.
116


В.В. ГРАЧЕВ*
Это было недавно, это было давно
(заметки помощника посла)
Анатолий Федорович Добрынин был советским послом в США в течение 24 лет. Цифра эта поражает: это 288 месяцев, 1248 недель или 8760 дней. И все эти годы, месяцы, недели и дни Анатолий Федорович и Ирина Николаевна провели в доме на 16-й улице в квартире на третьем этаже.
Утром посол спускался на этаж ниже в свой кабинет, потом поднимался по лестнице на ланч, снова спускался после обеда, уходил из кабинета на ужин, а потом возвращался, чтобы часто до полуночи подписывать телеграммы в Центр, которые, как считал Добрынин, должны были быть доложены руководству страны с самого утра.
Безусловно, советский посол, а впоследствии и дуайен дипломатического корпуса в Вашингтоне (с 1979) активно участвовал в различного рода встречах и протокольных мероприятиях вне посольства, много ездил по стране, нередко бывал в Москве в рамках визитов на высшем уровне и как член ЦК КПСС. Однако все это ни в какое сравнение не идет с четвертьвековой рутиной в доме на 16-й улице.
Отдушиной для посла была дача в Пионерпойнте, приобретенная в 1972 г. Анатолий Федорович использовал любую возможность, чтобы хотя бы ненадолго побывать на берегу Чесапикского залива в воскресные дни. Для него это был не только побег от интенсивной рутинной работы в посольстве, но и ред* Грачев Владимир Владимирович (1952). Окончил МГИМО (1975). Был помощником посла СССР в США А.Ф. Добрынина (1981-1986). Советник посольства СССР/России в Индии (1988-1993). Старший советник исполнительного секретариата Генерального Секретаря ООН (1993-2003). Директор Управления конференционного менеджмента Отделения ООН в Женеве.
117


кая возможность побыть наедине со своей семьей, а именно: супругой и внучкой Катериной, родившейся в 1970 г. и удочеренной четой Добрыниных. Очень поздно вечером в пятницу Анатолий Федорович садился за руль «Кадиллака» - для него вождение было и развлечением, и отдыхом - и направлялся в Пионерпойнт. В течение двух дней, если, конечно, везло и не приходилось возвращаться в посольство из-за какой-нибудь срочной телеграммы или очередного кризиса, он катался на велосипеде, бороздил водные просторы на посольском катере или просто высыпался. Все это происходило на фоне продолжающейся работы, ибо и на даче Добрынин читал газеты и сообщения, полученные по телетайпным лентам ТАСС, АПН, UPI и Reuters.
Особой радостью Анатолия Федоровича, безусловно, была внучка. Дочь Елена Анатольевна работала в Москве или находилась за рубежом с мужем. Сына у четы Добрыниных не было, может, поэтому Катерине были присущи многие мальчишеские склонности: тяга к технике (дед ее рано научил водить машину), к спорту, в том числе к подводному, к аттракционам, от которых захватывало дух.
Но вернемся к рутинной жизни посла. Каждый день, приходя в кабинет, Анатолий Федорович надевал неизменный синий шерстяной жакет (когда помощники в восьмидесятые годы попытались купить ему такой же новый, он взбунтовался и запретил трогать его любимую вещь) и становился к высокому пюпитру, на котором лежали газеты «Вашингтон пост» и «Нью- Йорк тайме».
В течение дня он просматривал бесконечное количество материалов и расписывал их сотрудникам посольства. Кстати, многие из этих сотрудников в течение 24 лет «добрынинского» пребывания в Вашингтоне приезжали в две-три командировки и вырастали от атташе до генконсулов и послов. Некоторые - до замминистров, в то время как Добрынин оставался на своем посту.
В течение дня Анатолий Федорович пил чай и кофе с молоком, которые стояли в двух термосах на его столе. Иногда, очень поздно вечером, он мог позволить себе шоколадную конфету из бара, который находился в кабинете. «Бар» - название весьма условное: кроме бутылки армянского коньяка, присланного из Москвы, другого спиртного там не было. Бутылка оставалась непочатой в течение многих месяцев, а вот конфеты 118


убывали. Особенно Анатолий Федорович любил конфеты под кодовым названием «Белка». Как-то раз он попросил достать ему из бара эту самую «Белку», и я выдал ему конфету «Белочка». Посол сказал: «Я же просил «Белку», там еще на обертке этот зверь нарисован». Пришлось ответить, что именно «этот зверь» и нарисован на обертке конфеты «Белочка», на что Добрынин ответил, что обертка должна быть зеленой. Так я к своему удивлению узнал, что на конфетах «Грильяж», которые так любил посол, тоже нарисована белочка.
У Анатолия Федоровича было удивительное чувство юмора, которое он внутри коллектива почему-то скрывал. Как дуайену дипломатического корпуса ему приходилось много выступать и на проводах своих коллег-послов, и на мероприятиях по линии страны пребывания. Обычно перед ними он надиктовывал помощнику примерное выступление или тост, а потом просил добавить туда «хохмы», которые подходили бы к данному событию. Такие же «хохмы» вставлялись и в его выступления, в том числе и в Американо-советском экономическом совете, на различного рода встречах с американской общественностью и в университетах. Анатолию Федоровичу нравилось, когда количество аплодисментов и смеха в ходе его выступления превышало подобное количество у его американских партнеров. Особенно он радовался, когда такие соревнования он выигрывал у «шутника» Р. Рейгана.
Анатолий Федорович не только разбирался в шахматных баталиях мастеров, но и сам хорошо играл. В его квартире в Вашингтоне и на посольской даче всегда можно было увидеть доску с расставленными фигурами. Он выписывал шахматные журналы и вестники. Между прочим, чемпион мира А.Е. Карпов в дни своих визитов в США неизменно получал аудиенцию у Добрынина.
Г. Скотт в своей книге «Дипломатический танец. Новая посольская жизнь в Америке» отмечала, что Воронцов называл Анатолия Федоровича «мой гуру в дипломатии и в шахматах». «За доской Добрынин всегда меня обыгрывал. Да, я играю в шахматы, но Добрынин по сравнению со мной - профессиональный мастер».
В один из осенних дней 1985 г., незадолго до окончательного возвращения в Москву, Анатолий Федорович пришел в Концертный зал имени Чайковского. Там возобновилась «вечная» шахматная дуэль двух «К» - А. Карпова и Г. Каспарова. Добры119


нин сидел в первом ряду и, судя по мимике, отлично разбирался в бурно развивавшейся партии.
После окончания поединка журналист Г. Карапетян, дождавшись его в фойе, попросил дать в удобное для него время мини-интервью исключительно в качестве любителя шахмат. «В принципе нет возражений, - утешительно ответил посол. - Но Вы же понимаете, что означает фраза «в принципе» на дипломатическом языке».
Анатолий Федорович очень быстро говорил. Нить мысли у него иногда убегала далеко вперед, но Добрынин всегда знал, куда вести дело. Поэтому американцам полемизировать с ним было трудновато.
Как-то, когда я работал в генконсульстве СССР в Нью- Йорке, меня вызвали к находившемуся на сессии Генассамблеи ООН первому заместителю министра иностранных дел В.В. Кузнецову, который дал указание поехать в Вашингтон, чтобы передать слово в слово устное сообщение для Добрынина.
Добравшись до посольства - это было 7 ноября 1977 г., - я попал на праздничный прием по случаю годовщины пролетарской революции. Помощник Добрынина, покойный Александр Германович Розанов, сообщил послу, что у меня есть информация от Василия Васильевича. Меня подвели к Анатолию Федоровичу. После того как все передал, я переспросил: «Будет ответ для Кузнецова?». Тут Добрынин быстро-быстро заговорил аж на пять минут. Я с ужасом понял, что ничего не понял, не запомнил и поэтому не смогу сообщить первому замминистра важную информацию. Выразительно взглянув на меня, Анатолий Федорович спросил: «Ничего не запомнили?» - «Нет». Тогда он очень медленно все вновь повторил.
Правда, потом я научился не только понимать Добрынина с полуслова, но и знал, каким советникам посла надо расшифровать почерк Анатолия Федоровича, ведь он не только стремительно говорил, но и так же быстро писал, причем микроскопическими буковками. Однажды расписал какую-то вырезку - «т. Рейгану». Я зашел и в шутку спросил, надо ли это переправить в Белый дом? «Что-что? О чем Вы?» - изумился Добрынин. «Да Вы тут президенту разметили бумагу». Посол усмехнулся и махнул рукой.
Уверен, что мои старшие товарищи и коллеги по работе в советском посольстве в Вашингтоне в своих очерках об Анатолии Федоровиче подробно расскажут о его исключительных 120


профессиональных знаниях и способностях. Про такого, как Добрынин, говорят - «штучная работа». В этой связи я не хотел бы подробно останавливаться на деятельности посла на дипломатическом поприще. Об этом он мастерски рассказал в своей книге «Сугубо доверительно». Представляется целесообразным заострить внимание читателя на каких-то бытовых моментах, которые, на мой взгляд, характеризуют Анатолия Федоровича как человека.
В нашей прессе опубликовано немало статей о Л.И. Брежневе - любителе автомобилей. Известно, что основатель и владелец компании «Оксидентал Петролеум» Арманд Хаммер подарил Генеральному секретарю ЦК КПСС белый «Роллс-ройс». Видимо, действуя по накатанному сценарию, в один из зимних вечеров 1988 г. доктор Хаммер явился без предварительной договоренности в посольство, сказав, что ему нужно срочно переговорить с послом. Разговор в приемной комнате оказался коротким, и Хаммер пригласил Добрынина выйти во дворик посольства, где стоял шикарный синий «Мерседес» SEL 560. «Это, - сказал Хаммер, - Анатолий, тебе подарок. Не все же время тебе ездить на старом «Кадиллаке». После этого олигарх быстро ретировался. Вернувшись обратно в кабинет, Добрынин вызвал меня и поручил на следующий же день вернуть подарок Хаммеру. На мои робкие возражения типа: может быть, поставим хорошую машину на баланс, тем более даром досталась, Анатолий Федорович сказал: «Володя, вы еще молоды и многого не понимаете. Этот «Мерседес» обяжет меня идти на всякие услуги Арманду, который будет бесконечно просить об исключениях в пролетах его частного самолета, организации встреч с высшим советским руководством и т.д.».
В 1985 г. министр иностранных дел СССР Э.А. Шеварднадзе приехал из Нью-Йорка, где он находился на сессии Генеральной Ассамблеи, с визитом в Вашингтон. В ходе пребывания в американской столице ему пришла в голову идея привезти М.С. Горбачёву телепромтер, которым тогда уже активно пользовались во время своих выступлений американские президенты. Где взять или приобрести этот аппарат, никто не знал, а его наверняка и не было в массовом производстве. Добрынин озадачил помощников, а те позвонили Хаммеру и переадресовали ему эту проблему. За несколько часов до отлета спецрейса в Москву к посольству подъехали два микроавтобуса, из которых сотрудники «Оксидентал Петролеум» стали выгружать ящи121


ки. Позднее прибыл сам доктор Хаммер, который сказал, что «позаимствовал» телепромтер у руководства Демократической партии США. Не стоит забывать о том, что у власти были республиканцы. Э.А. Шеварднадзе потребовал, чтобы посольство подготовило краткую инструкцию на русском языке, как использовать прибор. Мало того, что этот инструмент никто и в глаза не видел, но и описание пользования им было толщиной в ладонь. Американцы, привезшие аппаратуру, сказали, что команда, обслуживающая телепромтер, должна состоять, как минимум, из четырех человек. Научились ли пользоваться телепромтером в нашей столице или нет, я не знаю, но ящики после проверки загрузили в самолет, улетавший с министром в Москву.
Поздней осенью 1985 г. Добрынина вызвали на встречу президентов Горбачёва и Рейгана в Женеву. Рейс в город у озера улетал не из привычного Даллеса, а из аэропорта Балтимора, куда можно было добраться по Балтимор-Вашингтон хай- вэй. Загвоздка состояла в том, что в окрестностях аэропорта в то время строилось здание Агентства национальной безопасности, и маршрут был закрыт для советских дипломатов. Пришлось просить у Госдепартамента исключение на поездку в аэропорт на проводы и встречу посла. Если в Даллесе они были накатанным делом, то в Балтиморе случилась накладка. Самолет из Женевы прилетел на час раньше, и Добрынина не встретили. Когда посольская кавалькада прибыла в аэропорт, посла там уже не было, а его чемодан одиноко стоял в зале прилета. Сами понимаете, что пришлось испытать поверенному в делах и другим руководителям посольства, приехавшим на традиционную встречу А.Ф. Как потом выяснилось, Добрынин взял такси и поехал в посольство, в которое его, кстати, отказался впускать дежурный комендант, мотивируя это тем, что посол, де, еще в Женеве, а «советские люди на провокации не ведутся». Только после того, как Добрынин потребовал, чтобы офицер по вопросам безопасности вышел за калитку посольства и удостоверил его личность, уставший дуайен дипломатического корпуса вошел в свою резиденцию. Безусловно, позднее состоялся «разбор полетов», во время которого желающих оказаться виноватыми было немного. Пришлось стать добровольцем, чтобы прикрыть коллег из консульского отдела. Анатолий Федорович спросил: «Ну и какое наказание Вы себе назначаете?» Не услышав ответа, он сказал: «Подготовьте приказ по по122


сольству, что второму секретарю Грачеву В.В. обратить внимание на исполнение им служебных обязанностей». Я сходил в машбюро, где напечатали приказ: «Грачеву В.В. поставить на вид». Когда бумага легла на стол послу, он заметил, что формулировка «поставить на вид» пойдет в мое личное дело, в то время как «обратить внимание» не несет тяжелых последствий. Я ответил, что нет такого взыскания «обратить внимание», а «поставить на вид» - самое мягкое из всех остальных наказаний. Анатолий Федорович бумагу не подписал и вернул со словами: «Оставьте себе на память». Этот приказ до сих пор в моем архиве.
Свой последний день рождения в ранге посла СССР в США Добрынин отметил в 1985 г. Сотрудники посольства будто бы предчувствовали, что посол будет отозван в Москву и свой следующий день рождения он встретит вне Вашингтона. Поэтому было решено накрыть стол в «Золотом зале» и поставить на него цифры «66». Анатолий Федорович был приятно удивлен этим сюрпризом и с удовольствием пообщался с коллегами в непринужденной обстановке. Так случилось, что через 11 лет, 16 ноября 1996 г., А.Ф. отметил 77 лет в том же зале. За столом собрались многие из тех, кто был с Добрыниным в 1985 г. Прозвучало немало тостов и здравиц в адрес Добрынина, и ему вручили памятный подарок - рыцарский меч. Среди многочисленных поздравлений было и поздравление от Генерального секретаря ООН Бутроса Гали, которое Постоянный представитель РФ в ООН С.В. Лавров переслал из Нью-Йорка.
Я в то время работал с Департаменте операций по поддержанию мира, которым руководил Кофи Аннан. Естественно, я привез поздравление и от него, тем более когда А.Ф. работал в Нью-Йорке над американским изданием своей книги, он несколько раз встречался с Кофи Аннаном, который очень интересовался деятельностью Добрынина в ООН во времена Д. Хаммаршельда. Кофи Аннан выражал надежду, что Добрынин напишет еще одну книгу с его ценными взглядами на искусство дипломатии. Аннан приглашал Добрынина во время его следующего приезда в Нью-Йорк встретиться, чтобы продолжить интересные обмены взглядами, начатые несколько лет назад. Передавая это послание, я заметил, что Добрынин получил сразу два послания от генеральных секретарей ООН - действующего и будущего. Многие были удивлены этим высказыванием, но через месяц так и случилось.
123


Завершу рассказ анекдотом, рожденным в стенах посольства. Как-то раз Добрынин вернулся с очередного Пленума ЦК КПСС, в кулуарах которого ему намекнули, что его кандидатура рассматривается на замену министра внешней торговли Па- толичева.
- Ходят слухи, что Вам предложили стать министром внешней торговли, а Вы отказались.
Добрынин - Ну и что дальше?
- А Патоличеву предложили уйти на пенсию, и он тоже отказался.
Все это было уже давно, а вспоминается, как будто это было вчера. Я часто возвращаюсь в мыслях к тому времени, когда мне посчастливилось работать у Анатолия Федоровича. Это был бесценный опыт жизни.
124


Г.А. ЁЛКИН*
Богатырь отечественной дипломатии
Мне повезло поработать под руководством Анатолия Федоровича Добрынина в посольстве СССР в Вашингтоне в 1979- 1984 гг. в качестве руководителя латиноамериканской группы.
На вечере памяти А.Ф. Добрынина в МИД России 16 ноября 2010 г. практически в семейной обстановке собрались люди, которые общались или работали вместе с ним и для которых имя и деяния этого замечательного человека значат очень многое. Символично, что именно в день рождения непревзойденного американиста А.Ф. Добрынина - 16 ноября 1933 г. - были установлены советско-американские отношения.
Первое, что приходит на ум, когда думаешь о А.Ф. Добрынине, - это то, что он был золотой человек во всех проявлениях, более того - бриллиант, который ярко сверкал всеми гранями своего таланта в повседневной жизни и деятельности.
А.Ф. Добрынина отличал глобальный подход к международной проблематике. Он, как горный орел, с высоты своего таланта, знаний и опыта брался за разрешение самых острых и насущных вопросов в области региональных конфликтов, конфронтации СССР и США и во многом способствовал успешному урегулированию обстановки вокруг Кубы, Ближнего Востока, Афганистана, Индокитая, Германии. Неоценим вклад А.Ф. Добрынина в нормализацию и развитие стабильных советско-американских отношений.
* Ёлкин Георгий Александрович (1939) - советник 1 класса. Окончив МГИМО (1967), работал в постпредстве СССР при ООН (1967-1970) и посольстве СССР в Аргентине (1973-1977). Первый секретарь посольства СССР в США (1979-1984). Советник посольства РФ в США (1993- 1997). Главный советник Департамента по вопросам безопасности и разоружения МИД России (1997-2004).
125


Беспрецедентный по длительности срок пребывания на посту посла в Вашингтоне (почти 25 лет) предоставил А.Ф. Добрынину возможность непосредственно взаимодействовать с шестью президентами США - от Дж. Кеннеди до Р. Рейгана - и поддерживать при этом полезные связи на самых высоких уровнях американских администраций как республиканских, так и демократических, а также с представителями высшего политического, экономического и научного эшелона страны. Став дуайеном дипломатического корпуса в Вашингтоне, А.Ф. Добрынин в значительной мере укрепил свои контакты с местными властями и послами различных стран мира.
Заметно расширились отношения и с послами стран Латинской Америки. А проблем на этом направлении в тот период хватало: это политика США в Латинской Америке, ситуация вокруг Кубы, Никарагуа, Сальвадора, вторжение американских войск на Гренаду, англо-аргентинская война из-за Фолклендских (Мальвинских) островов и так далее.
От меня требовалось оперативно ориентировать посла и, соответственно, Центр о происходящих событиях на латиноамериканском континенте. Кроме того, для бесед с послами стран Латинской Америки мне приходилось каждый раз готовить для А.Ф. Добрынина памятки, которые он активно использовал, сопровождая своими комментариями.
Весьма часто Анатолий Федорович и сам вызывал меня в свой кабинет и тут же делал задиктовку состоявшейся беседы с латиноамериканским послом на каком-нибудь протокольном мероприятии. Причем он диктовал о содержании своей беседы по памяти, не прибегая ни к каким записям. Поражали конструкции предложений и богатство его языка. Выводы и оценки были последовательными и выверенными. Все это делало документ весьма интересным и запоминающимся.
Феноменальная память А.Ф. Добрынина, помноженная на созданную им систему восприятия информации, весьма озадачивала его американских собеседников, особенно когда речь шла о сложной военно-политической проблематике. Они были убеждены в том, что советский посол носит с собой какое-то записывающее устройство.
При А.Ф. Добрынине нельзя было работать плохо, спустя рукава. Его пример трудоголика заражал всех сотрудников посольства.
126


Рабочий день посла начинался с прочтения местной прессы, сообщений ТАСС, Юнайтед пресс Интернэшнл, Ассошиэйтед пресс, Франс пресс, Рейтер. В его кабинете постоянно работали телевизор и приемник. В середине дня начинались деловые встречи, протокольные мероприятия. И только к вечеру, собрав, как губка, всю информацию, он начинал выдачу продукции «на гора». Тут поспевали и мы со своими проектами телеграмм. Таким образом, рабочий день Анатолия Федоровича, как правило, заканчивался далеко за полночь.
Анатолий Федорович всегда внимательно выслушивал мнения своих младших коллег, даже если и не совсем соглашался с ними. Мне ни разу не приходилось слышать, чтобы А.Ф. Добрынин повысил голос или использовал для подкрепления своей аргументации ненормативную лексику. Присутствие А.Ф. Добрынина в посольстве после его поездок в Москву в отпуск или командировку всегда придавало дополнительные стимулы к работе, уверенность в своих действиях по выполнению поставленных задач.
Высокие требования А.Ф. Добрынин предъявлял и к своим сотрудникам. Анатолий Федорович настаивал, чтобы направляемая ими в Центр информация была оперативной и достоверной, содержала анализ и выводы. Главное, чтобы эта информация «не била по хвостам уже прошедших событий», а предугадывала их возникновение и возможное развитие.
Приведу характерный пример. Буквально в день открытия XXVI съезда КПСС 23 февраля 1981 г. Госдепартамент США опубликовал явно в пропагандистских целях антисоветскую так называемую «Белую книгу» о якобы «подрывной деятельности» Советского Союза в Центральной Америке.
Посол поручил мне вечером того же дня любыми средствами достать эту книгу (как потом выяснилось, всего было выпущено 100 экземпляров). Быстро еду в Госдепартамент, так как рабочий день там подходил к концу. Проскакиваю без пропуска мимо охраны на второй этаж в пресс-центр. На мою удачу встречаю знакомого сотрудника. Объясняю ему причину моего появления в его офисе. В ответ на мою просьбу о книге он сказал, что у него остался только один ее экземпляр, но он готов передать его мне.
Так же незаметно мимо секьюрити выскакиваю на улицу, возвращаюсь в посольство и докладываю послу о выполнении его поручения. Так как эта книга содержала около 300 страниц, 127


предлагаю дать о ней информацию в Центр на следующий день. Посол был краток: «Сегодня». При этом он посоветовал мне перекусить на приеме, устраиваемом в этот вечер военным атташе по случаю Дня Советской Армии, и приступить к написанию телеграммы, что мною и было сделано.
На следующее утро в местных СМИ было опубликовано сообщение из Москвы об открытии XXVI съезда партии и о пресс-конференции по этому случаю. Каково было мое удивление, когда я прочитал, что наряду с другими на пресс-конференции был задан вопрос об опубликованной в США «Белой книге» и что пресс-секретарь практически полностью, слово в слово, использовал информацию, полученную из посольства.
А.Ф. Добрынин с пониманием относился к тем сотрудникам посольства, которые попадали в какие-либо пикантные ситуации, например когда американские СМИ грубо извращали интервью наших дипломатов, которые могли бы в их интерпретации нанести ущерб интересам Советского Союза. Он называл это «профессиональными издержками». Посол также старался детально разобраться, когда речь шла о так называемых «нарушителях норм поведения советских граждан за границей». Он более сдержанно относился к ним, чем даже представители спецслужб, справедливо полагая, что нарушителей на Родине ждет, как правило, увольнение с места службы. Посол старался по возможности дать таким людям шанс на исправление во время дальнейшей работы в посольстве.
В одну из таких историй попал и я. Как-то вызвал меня А.Ф. Добрынин и поручил посетить никарагуанское посольство, чтобы сообщить о том, что, по имеющимся у нас сведениям, со стороны американцев готовится крупная провокация против Никарагуа. Однако, чтобы не очень-то пугать никарагуанцев, не рекомендовал делать этот вопрос главной темой беседы, а поговорить сначала на отвлеченные темы.
Понимая важность поручения посла, тут же договорился с никарагуанским посланником о встрече. Помня о напутствиях А.Ф. Добрынина, как бы между прочим в начале беседы поинтересовался, сославшись на местные СМИ, насколько соответствуют действительности сообщения об аресте в Никарагуа пяти коммунистов. По ходу дальнейшей беседы рассказал посланнику о готовящихся провокациях.
Пропустив мимо ушей самое главное, возможно, преднамеренно, никарагуанец сообщил в Манагуа о пяти арестованных 128


коммунистах. Как потом выяснилось, в тот же день МИД Никарагуа вызвал советского посла и сделал ему по этому поводу представление. Посол сразу же направил сообщение об этом в Москву.
На следующее утро меня вызывает А.Ф. Добрынин. Кроме него в кабинете сидят два советника-посланника и читают пришедшие из Москвы телеграммы. Посол молча дает мне телеграмму и продолжает читку.
Читаю. В телеграмме за подписью первого заместителя министра иностранных дел запрашивается, что послужило поводом для первого секретаря посольства Г.А. Ёлкина обратиться в никарагуанское посольство с вопросом об аресте коммунистов. Все это интерпретировалось как вмешательство во внутренние дела Никарагуа.
Прочитал телеграмму не раз. Подумалось, что меня ждет серьезный разговор с послом. «Ну, что скажете?» - спросил посол. Я изложил ему суть вопроса с учетом нашего вчерашнего разговора.
А.Ф. Добрынин начал рассуждать вслух. А почему советские граждане, тем более коммунисты, не могут интересоваться судьбой своих единомышленников даже в том случае, если они находятся в другой стране. «Я давно заметил, - продолжал Анатолий Федорович, - что никарагуанское посольство в Вашингтоне укомплектовано какой-то разношерстной публикой. Никарагуанский посол ни разу не посетил меня как дуайена. Более того, на днях во время беседы на приеме с мексиканским послом к нам подошел молодой человек. Мексиканец представил нас. Это оказался никарагуанский посол. Как только он узнал, что я представляю Советский Союз, он тут же повернулся и ушел».
А.Ф. Добрынин поручил мне написать об этом телеграмму в Москву, отметив, что в данном случае я действовал в соответствии с его поручением. Что я с радостью и сделал. На этом благодаря послу инцидент был исчерпан.
Интересно заметить, что никарагуанский посол через несколько дней, захватив всю кассу посольских денег, убежал к американцам.
А.Ф. Добрынин уделял большое внимание быту и отдыху сотрудников посольства. Велика его заслуга в том, что был положительно решен вопрос о строительстве и финансировании нового здания посольства и жилого комплекса при нем, куда
129


органично вписались школа, детский сад, актовый зал, спортивный зал и площадка, библиотека, магазин, бассейн.
Кроме того, А.Ф. Добрынин добился разрешения на покупку прекрасной дачи на берегу залива Атлантического океана, где были построены несколько финских домиков. Он всегда побуждал сотрудников посольства активно использовать эту дачу для отдыха.
В результате настойчивости Анатолия Федоровича удалось постепенно обеспечить всех дипломатических сотрудников посольства служебными автомобилями.
Анатолий Федорович одним из первых узнавал о надвигающихся на Вашингтон штормах или снегопадах и давал команду сотрудникам загодя покинуть здание посольства, чтобы не попасть в дорожные пробки.
Нельзя не отметить с благодарностью неоценимый вклад супруги Анатолия Федоровича - Ирины Николаевны, которая постоянно вникала во все аспекты жизни коллектива, опекала женсовет, школу, детский сад и решала многие бытовые вопросы сама или с помощью Анатолия Федоровича. В ответ на такую заботу сотрудники посольства с большим уважением относились к чете Добрыниных.
В ноябре 1982 г. все мы с большим воодушевлением, радостью и гордостью восприняли в Вашингтоне известие о присвоении А.Ф. Добрынину звания Героя Социалистического Труда.
Это заставило многих политиков в США задуматься, за какие такие заслуги советский посол был удостоен столь высокой награды. Они сопоставляли это с возможным ущербом, который А.Ф. Добрынин мог на своем посту нанести американским интересам. В Конгрессе США нашлись даже такие горячие головы, которые потребовали от администрации объявить А.Ф. Добрынина персоной нон грата.
16 ноября 2009 г., как обычно, позвонил по телефону Анатолию Федоровичу, чтобы поздравить его с 90-летием. Трубку взяла Ирина Николаевна и сообщила, что Анатолий Федорович очень плохо себя чувствует и не может разговаривать по телефону. Попросил Ирину Николаевну передать Анатолию Федоровичу поздравление и наилучшие пожелания, сказав в заключение, что горжусь тем, что мне посчастливилось работать под руководством такого замечательного человека, как Анатолий Федорович.
6 апреля 2010 г. Анатолия Федоровича не стало. Вечная память гению отечественной дипломатии!
130


Жизненный путь А.Ф. Добрынина, его профессиональное дипломатическое искусство, несомненно, нуждаются в самом тщательном изучении и популяризации, особенно среди молодых дипломатов.
На посту посла Советского Союза в США Анатолий Федорович дал путевку в жизнь министру иностранных дел СССР А.А. Бессмертных, 10 заместителям министра иностранных дел СССР/России, более 25 послам. Тем самым сохраняется преемственность. Накопленные ими опыт и знания дипломатической службы, в том числе благодаря А.Ф. Добрынину, передаются новому поколению российских дипломатов.
В 1996 г. А.Ф. Добрынин прилетел в Вашингтон на презентацию своей книги на английском языке «In Confidence». Его преданный ученик посол Ю.М. Воронцов организовал уже в посольстве России встречу с А.Ф. Добрыниным всех сотрудников, которые когда-либо работали в посольстве вместе с Анатолием Федоровичем. Я поинтересовался у А.Ф. Добрынина, почему книга вышла только на английском языке. Он посетовал на то, что на все его предложения ни одно издательство в Москве не взялось опубликовать его книгу на русском языке под надуманным предлогом, что эта книга теперь «не актуальна».
Однако здравый смысл все-таки возобладал, и эта книга была, наконец, опубликована в России под названием «Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США. (1962-1986 гг.)».
На мой взгляд, эта книга, а также изданный МИД России и Госдепом США сборник документов «Советско-американские отношения. Годы разрядки. 1969-1976», где значительная часть материалов отражает деятельность А.Ф. Добрынина, должны стать настольными книгами не только американистов, но и всех тех, кто занимается внешнеполитической проблематикой.
На упомянутой встрече с А.Ф. Добрыниным мы, его соратники, подарили ему меч. В своем выступлении я, в частности, отметил, что с этим мечом Анатолий Федорович похож на былинного русского богатыря Добрыню Никитича. Это действительно так, но каждый - на своем месте в истории России: один - как воин, другой - как миротворец. Одним из ярких примеров выдающейся миротворческой деятельности А.Ф. Добрынина может служить его личный весомый вклад в урегулирование Карибского кризиса, поставившего весь мир на грань войны.
131


А.П. ЛОСЮКОВ*
Из ближнего окружения
Есть люди, как вехи, ведущие тебя по жизненному пути. Оглядываясь назад на без малого пятидесятилетнюю работу в МИДе, могу сказать, что за это время встретил немало прекрасных людей, сыгравших важную роль в моем становлении как дипломата, особенно в начальный период моей дипломатической карьеры. Среди них однозначно выделяются несколько всем известных фигур. Это Василий Васильевич Кузнецов, в его секретариате я проработал почти шесть лет; это Анатолий Федорович Добрынин, помощником которого в течение трех лет являлся в Вашингтоне, и, наконец, Михаил Степанович Капица, чьим помощником я был четыре года.
Вообще, работа в секретариатах министра и заместителей министра в мидовской системе представляет особый интерес. Она дает прекрасную возможность познакомиться со структурой и работой отдельных подразделений министерства, посмотреть поближе, как трудятся самые опытные и умелые дипломаты, что и как делают наши посольства в разных странах. Огромный повседневный поток информации, проходящий через секретариаты, лучше всякого учебника расширяет горизонты понимания различных проблем. Анатолий Федорович, кстати, тоже * Лосюков Александр Прохорович (1943) - заместитель министра иностранных дел России (2000-2004, 2007-2008). Генеральный секретарь МИД РФ (1999-2000). Чрезвычайный и Полномочный Посол. Окончил МГИМО (1968). Второй секретарь, первый секретарь посольства в США - помощник посла (1978-1981). Работал в секретариатах первого заместителя и заместителя министра иностранных дел СССР. Посол РФ в Новой Зеландии (1992-1993), в Австралии (1993-1997) и в Японии (2004- 2006). Заместитель генерального директора ГК «Роснано» (2008-2012). Ныне президент Международного комитета по сохранению наследия Рерихов.
132


поработал в секретариатах прежде, чем вышел на самостоятельную службу за рубежом, которую он так блистательно осуществлял. Всегда считал, что для меня лично годы, проведенные в секретариате Василия Васильевича Кузнецова, стали вторым дипломатическим университетом.
Именно секретариатская работа помогла познакомиться с Анатолием Федоровичем. Василий Васильевич, многие годы вплоть до ухода в Верховный Совет СССР бессменно трудившийся первым заместителем министра иностранных дел, помимо прочего курировал американское направление работы МИДа. Понятно, что, приезжая в Москву, Анатолий Федорович непременно приходил побеседовать с Василием Васильевичем, а потому мы довольно часто видели его в нашем секретариате. Всегда оживленный и остроумный, он пользовался у нас симпатией и уважением. Но более близкое знакомство с ним состоялось уже в Вашингтоне, куда по его приглашению я приехал на работу в 1978 г., заменив помощника посла Александра Розанова, уезжавшего на родину.
Моей первой длительной командировкой за рубеж была поездка в Афганистан, где я провел пять лет. Работа в секретариате первого заместителя министра позволила увидеть и другие страны, в частности побывать с коротким визитом в США. Америка при ближайшем знакомстве ошеломляла изобилием, сложностью, активностью, богатством, иной психологией и иным укладом политической и общественной жизни. «Прописываться» в ней в любом отношении было непросто. Тем более непросто было стать полезным помощником посла, который к тому времени 25 лет жил и работал в этой стране. Да и посольство было неординарное. Еще в Москве в качестве сотрудника секретариата мне приходилось по роду обязанностей знакомиться с перепиской посольства с Центром. Информация из Вашингтона всегда выделялась оперативностью, четким и глубоким анализом и, как правило, содержала какую-то «изюминку», будь то интересный словесный оборот или любопытный поворот мысли. Чтение этой эпистолярной информации вызывало интерес и уважение к тем, кто ее выдавал. И, конечно, эта «продукция» немало говорила об уровне посла и умело организованной им работе. Во многом эти факторы и повлияли на мое стремление попасть в коллектив нашего вашингтонского посольства.
Было известно, что Анатолий Федорович подбирает людей «штучно», что посольство в США является своего рода мини133


стерством в миниатюре, в котором есть специалисты высокого класса по разным регионам мира и проблемам внешней политики. На европейские вопросы ехал специалист из европейских отделов МИД на азиатские - из азиатских, Латинской Америкой занимался кто-то из «латиносов» и так далее. Коллектив оказался поэтому весьма пестрым, но спаянным и доброжелательным, что опять-таки делало честь его руководителю. Царила здоровая конкуренция на почве добывания и подачи информации по принципу «дипломата ноги кормят». Сачковать и отлынивать от работы было не модно и неудобно, поскольку посол, несмотря на усердие сотрудников, как-то ухитрялся всегда быть на пару шагов впереди по информированности о проблемах и событиях. Очень нередко вызванные с раннего утра сотрудники выходили из кабинета посла, озадаченные тем, что узнавали от него последние новости по ведомому ими досье.
Интернета и мобильных телефонов, столь облегчающих нынешнюю жизнь дипломатов, тогда еще не было, и только встав утром, Анатолий Федорович включал радио и телевизор и внимательно знакомился с новостями. Когда сотрудники утром появлялись в посольстве, завезя детей в школу, а жен - тех, которые трудились в наших учреждениях, - на работу, посол уже был в своем рабочем кабинете, будучи в курсе событий, в боевом настроении и готовый - в отличие от своих растерянных подчиненных - обсуждать нашу реакцию на не известные им события. Да и уходил из своего кабинета Анатолий Федорович только поздно вечером, отправив солидную порцию сегодняшних телеграмм, чтобы рано утром с учетом разницы во времени они оказались на столе у московского руководства.
Анатолий Федорович был человеком, абсолютно «заточенным», как сейчас говорят, на работу. Маршрут квартира- кабинет занимал у него не более минуты (жил он в посольстве этажом выше своего рабочего места). Квартира посла - весьма скромное по нынешним меркам помещение, не идущее в сравнение с обителями некоторых нынешних послов, которых, однако, и сравнивать с ним трудно. В ней была комнатка со спортинвентарем, который помогал послу компенсировать до известного предела вынужденную малоподвижность. Из скромных развлечений в редкие дни и часы - поездки на дачу посольства в Пионерпойнт на берегу Чесапикского залива примерно в 80 км от Вашингтона. А еще, когда изредка выдавался вечер посвободнее, Анатолий Федорович один или с супругой 134


Ириной Николаевной мог сбежать из посольства куда-нибудь в пригород Вашингтона погулять или посмотреть в торговых центрах какие-нибудь технические новинки, которые он очень любил. Говорят, он мог в магазине сразиться в шахматы с появившимся тогда в продаже шахматным компьютером.
А в остальном это была работа и работа, которая и являлась его реальным существованием. Помощникам в силу такого графика приходилось дежурить в посольстве в две смены. Пример посла соответствующим образом настраивал на рабочий ритм все посольство. Какие могли быть отговорки и оправдания, если руководитель сам показывал пример самоотверженной работы? Все личные дела сразу отходили, когда было нужно, на второй план, хотя, конечно, семьи, жены и дети, требовали от сотрудников в специфических американских условиях немало внимания и времени. Посол всегда относился к этому с пониманием.
Не стану заниматься оценками роли и заслуг Анатолия Федоровича в решении конкретных внешнеполитических проблем. Во-первых, они достаточно хорошо известны. А во-вторых, в то время мне было, по понятным причинам, сложно адекватно это сделать, ведь в Вашингтоне я работал на скромных должностях второго, а затем первого секретаря. Гораздо больше прав на это имеют и сейчас те, кто непосредственно контактировал (не люблю это слово) с Анатолием Федоровичем по оперативным вопросам. Прежде всего это работавшие тогда в посольстве посланники (их было два) и советники. Хотя теперь, когда за плечами опыт работы послом в ряде стран и два срока работы заместителем министра иностранных дел, гораздо лучше понимаешь мотивы тех или иных действий и поведения этого человека.
Зато помощник посла, особенно такого опытного, как Анатолий Федорович, имел счастливую возможность наблюдать его в непосредственной близости в трудные и менее сложные - спокойных, пожалуй, не бывало - периоды его жизни в Вашингтоне, видеть, если можно так сказать, кухню его работы изнутри. Некоторыми из этих наблюдений и примечательными, а порой забавными деталями нашей жизни в Вашингтоне того времени я хотел бы поделиться.
Считаю, что по всем параметрам Анатолий Федорович был почти идеальным послом. Примеров абсолютного идеала не знаю, вряд ли знают и другие. Имея техническое образование, 135


он оказался дипломатическим представителем нашей страны в государстве, во-первых, являвшемся ведущей экономической и военной державой мира, а во-вторых, «главным противником» нашей страны. Ведь тогда «на дворе» вовсю и во всем (почти) развивалось противостояние двух великих держав. Надо сказать, что успешно проработать в таких «замечательных» условиях в США на протяжении 24 лет в качестве посла вряд ли смог бы даже просто незаурядный человек.
В Анатолии Федоровиче счастливо сочетались интеллект, большая образованность, многие таланты, включая актерский, и, конечно, высокие морально-человеческие качества. Думаю, что человек таких возможностей не потерялся бы на любой другой работе. Волею судеб он оказался на дипломатическом поприще, а возможность вблизи и так долго наблюдать другой мир, которым, несомненно, являлась, да и сейчас является для нас Америка, была им стопроцентно использована. Ведь работу дипломата можно сравнить с творчеством переводчика. Именно творчеством, потому что хороший переводчик не просто буквально передает сказанное или написанное словами другого языка, а старается донести реальный смысл текста или устной информации, зачастую их глубинное, скрытое содержание. Так и хороший дипломат должен быть не просто передаточной инстанцией, а доводить до своего правительства и общественности истинный смысл собранной информации или передаваемого через него сигнала, даже если этот сигнал носит нелицеприятный для получателя характер. В случае с советско-американскими отношениями такая проблема вставала сплошь и рядом. Думаю, что все годы своей работы в США Анатолию Федоровичу постоянно приходилось искать такую форму подачи негативного материала «наверх» в Москву, которая не вызвала бы гипер- или недореакцию. Вместе с тем, и настроения в Москве, и ее сигналы для Вашингтона тоже требовали разъяснений, которые правильно воспринимались бы американцами. Ведь цена ошибки или недопонимания мотивов и намерений друг друга в советско-американских отношениях того времени могла бы быть очень высокой. Тому факту, что наши отношения с Америкой прошли в бытность Анатолия Федоровича послом через ряд серьезнейших кризисов, не свалившись в силовой конфликт, мы во многом обязаны усилиям этого человека.
Будучи человеком широких взглядов, прекрасно понимающим, что плохо, а что, без дураков, скажем, хорошо в северо136


американском государстве, Анатолий Федорович учил нас объективно оценивать американскую действительность, устанавливать и поддерживать доверительные отношения с американскими коллегами, особенно теми, которые обладали полезной информацией. Должен сказать, что в посольстве была невиданная для той поры свобода для установления дипломатами рабочих контактов с иностранцами, прежде всего, конечно, американцами. И это несмотря на жесткое и внимательное по тем временам отношение к таким контактам со стороны как американских, так и советских спецслужб.
Не буду вдаваться в эту специфическую тему, но отмечу, что никаких серьезных «проколов» в плане контактов с иностранцами, по крайней мере за время моей работы в Вашингтоне, в посольстве не наблюдалось. Подвести такого посла, как Добрынин, даже мелкими промашками считалось среди сотрудников недостойным делом. Слишком высок был его авторитет.
Всякий посол по понятным причинам старается поддерживать тесные отношения с представителями руководства страны пребывания. Анатолий Федорович в этом смысле не был исключением. Напротив, за годы, проведенные в США, благодаря открытости и умению расположить к себе партнеров он создал себе немало друзей и хороших знакомых среди высокого уровня политиков, деловых людей, общественных деятелей, ученых США. За время шести американских президентств одни из них приходили во власть, другие уходили, чтобы потом вернуться, третьи оставались на своих влиятельных позициях при всех президентах и так далее. Особое место в этих контактах занимали, понятно, те, кто «делал» американскую внешнюю политику, прежде всего госсекретари.
В Вашингтоне я застал период смены декораций. Прошли очередные президентские выборы, и президент Дж. Картер уступил Белый дом президенту Р. Рейгану. Если при Дж. Картере наши отношения пережили целый ряд серьезных кризисов, прежде всего это Афганистан и бойкот Московской Олимпиады, а также проблема прав человека, то приход в Белый дом Р. Рейгана, хорошо известного в Москве как ярый консерватор, жестко настроенный в отношении СССР, обещал еще большие проблемы. Госсекретаря С. Вэнса, с которым у Анатолия Федоровича, несмотря на все трудности картеровского периода, сложились неплохие взаимоуважительные рабочие отношения, сме137


нил в новой администрации бывший генерал А. Хейг. Тут-то и произошел знаковый случай, о котором я хотел бы рассказать подробнее, поскольку был его непосредственным участником.
Рядом с секретариатом посла, где сидели помощники, находилась крохотная телефонная комнатка, в которой стояли несколько телефонов прямой связи с аппаратами Белого дома и госсекретаря. Еще в бытность госсекретарем США Г. Киссинджера, а затем С. Вэнса, т.е. около 12 лет, в силу доверительных отношений этих деятелей с послом сложилась следующая практика. Когда посол собирался посетить госсекретаря в его офисе на седьмом этаже здания Госдепа, именуемого по старому названию этого района Вашингтона - Фогги Боттом (что означает «туманное дно» - рядом протекает река Потомак, испарения которой, видимо, в старые времена и дали название этой местности), то помощники посла снймали трубку госдеповско- го телефона и договаривались с помощниками госсекретаря о визите. При этом обязательно уточнялось, куда подъезжать - в подвальный гараж Госдепа, откуда посол на лифте поднимался прямо в офис госсекретаря, или к центральному подъезду Госдепа. Использовались и тот, и другой варианты в зависимости от официального или конфиденциального характера посещения, а также желания или нежелания госсекретаря оповестить или не оповещать прессу (которая постоянно дежурила у центрального входа в Госдеп) о встрече с советским послом. Поскольку в последние годы заезд в гараж использовался чаще и приобрел характер рутины, то в разговорах с помощниками госсекретаря мы именовали этот вариант «обычным». Анатолий Федорович, естественно, ценил эту маленькую, но важную привилегию, которой не пользовались другие послы в Вашингтоне. К тому же вскоре после моего приезда он стал дуайеном вашингтонского дипкорпуса. Тем не менее, каждый раз в разговоре с помощниками госсекретаря мы уточняли порядок подъезда.
Передо мной лежит книга мемуаров Анатолия Федоровича, в которой он вспоминает один неприятный случай, невольным участником, но не виновником которого я стал.
Наступил день, когда Анатолий Федорович должен был нанести первый официальный визит новому госсекретарю. Он вызвал меня утром в кабинет, попросил связаться с офисом госсекретаря и договориться о встрече. Мое обращение было принято, и через короткое время нам сообщили о приемлемом для 138


госсекретаря времени встречи. При этом я, как водится, уточнил, подъезжать ли послу «как обычно», т.е. в гараж, или прибыть к центральному входу. На что получил ответ: «как обычно».
В соответствующее время Анатолий Федорович уехал, а мы остались ждать его возвращения. Вернувшись, он быстро прошел в кабинет и через некоторое время вызвал к себе двух советников-посланников А.А. Бессмертных и В.М. Васева. Потом, пригласив меня, попросил очень подробно описать, как происходил разговор с помощницей госсекретаря, что я и сделал. Поблагодарив, он отпустил меня. Вернувшись в секретариат и включив через некоторое время телевизионные новости, к своему удивлению, я увидел телерепортаж, как машина посла с советским флагом подъезжает к закрытым воротам гаража Госдепа. Из них выходит охранник-полицейский, который объясняется с водителем. Ворота так и не открываются, а машина начинает пятиться назад, разворачивается и уезжает.
Как оказалось, американцы не пустили машину посла в гараж, а попросили развернуться и подъехать к главному входу. Разговор с госсекретарем состоялся, но эта тема не поднималась. А инцидент с разворотом машины выглядел некрасиво. Анатолий Федорович, конечно, вернулся в посольство с неприятным осадком от такого «подарка». Его первая мысль, когда это случилось, была, по-видимому, о том, что это его помощник что-то не так понял в разговоре с аппаратом госсекретаря. Я сам был очень расстроен.
Надо отдать должное Анатолию Федоровичу, несмотря на его явное недоумение на этот счет, он ни словом, ни интонацией не продемонстрировал мне сомнений - если они и были - насчет моих действий. В результате обсуждения этой темы с посланниками и моего «допроса» пришли к выводу, что действия американцев похожи на сознательно организованный «спектакль». Уж очень подозрительно было то, что у входа в гараж дежурил корреспондент с телекамерой. Ведь пресса о таких визитах заранее в известность никогда не ставилась. Более того, находиться у ворот, через которые госсекретарь въезжает в здание, ни прессе, ни кому другому охраной Госдепа не разрешалось по соображениям безопасности. А тут и камера «весьма кстати» оказалась в нужном месте, и сразу же в теленовостях запущен «острый сюжет».
Отмечу, что возможные сомнения Анатолия Федоровича насчет правильности моих действий никак не отразились на 139


моей работе в качестве его помощника. Все шло, как обычно, а когда завершался срок моего пребывания в Вашингтоне, он предложил мне продлить этот срок. Хотя мне казалось, что некоторая доля неуверенности относительно причин неприятного инцидента у него оставалась. Может быть, это моя мнительность не давала мне покоя? Ведь, как и другим сотрудникам посольства, мне очень не хотелось бы подводить глубоко уважаемого мною человека.
Сам, поработав послом, понимаю, как обидно было ему столкнуться с, я бы сказал, коварством американских партнеров, в своих целях решивших продемонстрировать публике, как они «развернули» советского посла. Глупое и непорядочное шоу. Ведь с Александром Хейгом посол был лично знаком и до его назначения на пост госсекретаря, хотя эта история очень в традициях американской политической элиты. Кому, как не Анатолию Федоровичу, это было лучше знать.
Окончательно успокоился я насчет оценки Анатолием Федоровичем этого инцидента, только когда взял в руки и пролистал вышедшую в 1995 г. из печати книгу его мемуаров «Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962-1986)». Приведу на память выдержку из этой книги: «Во время моего первого визита к Хейгу произошел случай, который получил широкую огласку как символ бескомпромиссной позиции новой администрации в отношении Советского Союза. ...Когда я встретился с Хейгом в следующий раз и объяснил ему, как это произошло, он извинился за «недопонимание», как он это назвал, и сказал, что его помощнику следовало заранее предупредить нас о новом порядке. К тому времени было ясно, что все это было разыгранным политическим шоу. Это не увеличило моего доверия к новому госсекретарю».
Маленький инцидент в большой политической игре, и насколько ясно в нем отражаются личные качества этого человека! Ведь проще всего было бы в данной ситуации «спустить собак» на «нерадивого помощника».
Еще раз о личных качествах Анатолия Федоровича, в том числе и актерских. Объективности ради скажу, что он не всегда был самим очарованием и любезностью. Вот Анатолий Федорович выступает перед американской аудиторией, собравшейся в посольстве. Действительно, он буквально излучает жизнерадостность, хорошее настроение, шутит и «заводит» собравшихся. В зале смех и заинтересованность в глазах американ140


цев. Происходящее не имеет ничего общего со знакомым им по американским кино и прессе стереотипам советского чиновника, как правило, туповатого и неповоротливого. Присутствую в зале, зная, что его уже ждут в кабинете сотрудники с очень срочным вопросом. Под восторженные аплодисменты Анатолий Федорович завершает свое выступление и быстрым шагом выходит из зала. Выражение лица у него резко меняется на озабоченное, это уже другой человек, мгновенно полностью переключившийся на неотложное дело. Почти бегу за ним, пытаясь задать ему какой-то вопрос, но он не слушает и даже отмахивается. Буквально залетает в кабинет, с силой захлопывая за собой толстую стальную дверь - кабинет оборудован особой системой защиты. Едва успеваю выдернуть руку из дверного проема.
Полуиронично, полувсерьез в его отношениях с помощниками, да и другими младшими дипломатами всегда присутствовал - подаваемый, правда, в мягкой, шутливой и необидной форме - подтекст недопонимания и незнания ими американских реалий. По сути, это, конечно, так и было. Ведь он знал Америку и понимал ее гораздо лучше любого из нас. Но поскольку нередко приходилось выполнять самые разные его поручения вне посольства, то, как бы загодя, подразумевалось, что что-то будет сделано не так. Может быть, и не намеренный, но по существу мудрый психологический ход со стороны посла. Ведь нам приходилось постоянно доказывать, что мы не так уж плохи, как это представляется послу. А его это, по-моему, по- доброму забавляло. И обижаться на него было невозможно.
Вспоминаю один показательный эпизод, связанный, в частности, с его отношениями с А. А. Громыко. Министр, как правило, приезжал в Нью-Йорк на открытие очередной ежегодной сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Анатолий Федорович в качестве посла в США всегда входил в состав нашей делегации, а помощник, как правило, тоже выезжал в Нью-Йорк, но только заранее, чтобы решить ряд организационных проблем. А они действительно были.
Первым важным мероприятием посла в Нью-Йорке была встреча министра в аэропорту вместе с нашим представителем в ООН, которым в то время являлся Олег Александрович Трояновский (еще один корифей нашей дипломатии). Приезд министра в США в силу непростых наших отношений с Америкой обставлялся тогда американцами с особой тщательно141


стью с точки зрения безопасности. До последнего дня было неизвестно, где в огромном нью-йоркском аэропорту будет запаркован спецсамолет министра. Как проехать к этой стоянке в сложной сетке окружавших аэропорт шоссе и подъездных путей, тоже было большим вопросом. Пробраться через несколько кордонов спецслужб, охранявших данную стоянку, через лабиринт окружающих ее ангаров со снайперами на крышах было задачей не для слабонервных.
Улетая накануне одного из приездов А.А. Громыко в Нью- Йорк, договорился с Анатолием Федоровичем, что он вылетит позднее Шаттлом за два часа до прилета министра (самолет вылетал каждый час по маршруту Вашингтон - Нью-Йорк и обратно и за полчаса доставлял пассажиров до места). Я должен был поджидать его в аэропорту Ла Гуардия вместе с его лимузином и шофером, тоже выезжавшим в Нью-Йорк заранее. Из Ла Гуардии надо было перебраться к месту посадки самолета министра в международном аэропорту Кеннеди. График движения был просчитан мною довольно точно, хотя и с некоторым запасом времени на^непредвиденный случай. Дел у посла перед отъездом в Нью-Йорк, конечно, было предостаточно, а вот времени, как всегда, не хватало. Как обычно, отнесся он к моему расчету скептически, похмыкал, глядя на него, но спорить о времени не стал, вроде согласился.
В условленное время стою в Ла Гуардии на выходе пассажиров из Вашингтона, а Анатолия Федоровича среди них не вижу. Он не прилетел. Начинаю волноваться, звоню в посольство и узнаю, что он вылетает следующим рейсом через час. Ну, вот, наш график уже «поехал»! Надо сказать, что отсутствие посла на встрече министра в конкретной стране - событие в дипломатической практике экстраординарное, особенно имея в виду довольно сложные отношения Анатолия Федоровича с Андреем Андреевичем, которые не были для нас секретом. Посол мог не приехать на встречу министра только в случае, как говорится, форс-мажорных обстоятельств. Но пришлось бы еще доказывать, что они были. Словом, ситуация начинала двигаться в сторону критического варианта. Осложняло дело и то, что министр приезжал в пятницу ближе к вечеру - время начала американского «священного уикэнда», когда начинается жуткий трафик из Нью-Йорка и все дороги абсолютно забиты транспортом.
Анатолий Федорович действительно появился в Ла Гуардии через час, ничего не сказал, и мы быстрыми шагами напра142


вились к машине. Шофер выехал со стоянки, и тотчас лимузин уперся в сплошную стену ползущих по шоссе черепашьим ходом автомашин. Пытаясь «отыграться» за скепсис, проявленный в мой адрес в Вашингтоне, шутливо упрекаю посла за опоздание - ведь мой расчет был верен. Но он шутливого тона не принимает, явно волнуется, и в мой адрес раздается серия коротких, как выстрелы, вопросов-требований: «Следите за дорогой! Вы знаете, как проехать к месту посадки? Сколько времени это займет? У нас есть пропуска? Самолет точно прилетает по графику? Трояновский уже выехал на встречу?». Стараюсь успокоить Анатолия Федоровича, ведь мы с водителем действительно заранее проверили дорогу. Но тогда не было столь напряженного трафика. Увидев, что шофер как-то неуверенно двигается в густом потоке автотранспорта, Анатолий Федорович просит остановить машину и требует, чтобы шофер уступил мне место за рулем. Мы пересаживаемся, а он велит двигаться по резервной полосе, что по американским законам является довольно грубым нарушением правил.
Мчимся по резервной. Везение с нами, потому что удается проскочить до поворота на самолетную стоянку без общения с полицией. Правда, под неодобрительные гудки американцев, сильно не жалующих дипломатов и с большим уважением относящихся к резервной полосе, по которой в Штатах ездят не высокопоставленные лица, а только машины скорой помощи и аварийных служб.
«Прорвавшись» через кордоны, выезжаем на простор самолетной стоянки. Огромное пространство пусто и почти безлюдно, за исключением охраны, цепочки лимузинов и людей, уже стоящих в линейку вдалеке от нас в дальнем углу стоянки. По-видимому, это встречающие самолет министра сотрудники советских учреждений в Нью-Йорке во главе с О.А. Трояновским. А за соседним бетонным забором уже плывет торжественно высокий хвост подруливающего самолета. Успеваем - с облегчением понимаю я и нажимаю на газ. Но тут же следует команда Анатолия Федоровича остановить машину. В недоумении торможу, и машина замирает почти посередине поля стоянки. Анатолий Федорович, не торопясь, вылезает из машины, спокойно снимает пальто, аккуратно сворачивает его и кладет на заднее сиденье. Закрывает дверцу и медленным прогулочным шагом, картинно широко улыбаясь, направляется к группе встречающих. Навстречу ему буквально вприпрыжку 143


с возгласами: «Толя, ну где же ты?! Мы все телефоны оборвали!» бежит Олег Александрович, которому, понятно, не хотелось бы невразумительно отвечать на вопрос приехавшего министра: «А где же наш посол?» Они тепло обнимаются и под ручку направляются к останавливающемуся самолету, трап уже едет к нему. Министр прибыл. Мы успели. И как красиво и, главное, очень вовремя! Эта сцена, по накалу страстей и высоте театрального искусства приближающаяся к Шекспиру, ясно стоит у меня перед глазами до сих пор.
Анатолий Федорович не читал нам лекций, не проводил семинаров и даже не сильно ругал за ошибки. Но он был из той категории Учителей в университете жизни, которые образовывают личным примером и делают это в реальном процессе работы. Такая учеба дорогого стоит, а ее уроки оседают в сознании на всю жизнь. Недаром столько его подчиненных выросли в российских дипломатов самого высокого ранга.
Анатолий Федорович был почти идеальным послом, но он не был иконой. Он занимался трудной и, я бы сказал, вредной работой, потому что работа на его посту в США в то время требовала особой отдачи, массу таланта и сил. Наверное, и на последнем этапе своей трудовой жизни он мог бы принести гораздо больше пользы своей стране, если бы имел такую возможность. Но меняется время, и меняются люди. По калибру профессионала и человека, да и по недоиспользованному для интересов страны потенциалу знаю только одного, подобного ему. Это Евгений Максимович Примаков. Любопытно, что они были хорошо знакомы. Наверняка, другие профессии знают других таких же людей высокого профиля. Их должно быть больше.
Как оценить реальный вклад Анатолия Федоровича в дипломатию нашей страны? Просится слово «великий», но имеем ли мы, современники, право присваивать такое звание? Оставим это истории.
Анатолий Федорович, несомненно, был выдающимся российским дипломатом. Ирония судьбы в том, что, внеся столь крупный вклад в дипломатическую историю своей страны, воспитав столько видных дипломатов, он не был ни министром, ни заместителем министра иностранных дел. Но разве от этого его фигура менее значима для нас, а заслуги перед страной менее ценны? Отнюдь, нет.
И, что особенно важно, он был замечательным Человеком. Спасибо ему огромное за это.
144


АНКЕТА
ВОПРОСЫ
ОТВЕТЫ
1. Фамилия, имя и отчество
2. Если изменяли фамилию, имя или отчество, укажите, когда, где и по какой причине
.3. Год, число, месяц и место рождения (село, деревня, город, район, область)
fyc^cu,
4. Национальность
5. Социальное происхождение
fdc/boG
6. Партийность, год вступления, № партбилета или кандидатской карточки
Чл-u, КПСС с
7. Состоите ли членом ВЛКСМ, с какого времени и № билета
Дес
8. Состояли ли ранее в КПСС, когда и
* по какой причине выбыли
u<_
•9. Имеете ли партийные взыскания, когда, кем, за что и какое наложено взь:- * скание
k<
10. Образование и специальность по образованию. когда и какое учебное « заведение окончили
1
: CU^OAi, С Crfr*****^. f t9*f&f
—/9^6», Га-маАс
ЙА <VwT* Й4>УН«^ИЛоДи<Г ,
11. Учёная степень, учёное звание
t***k*yA. koyk '
12. Имеете .та научные труды, изобрете- t НИЯ
|6*МИА.„ 2>«Л*«Ла,'агн<Ц (U**a.*
twaw* •б^^Иалйк.
Анкета А.Ф. Добрынина, 1960 г.


ВОПРОСЫ
ОТВЕТЫ
13. Какими иностранными языками и языками народов СССР владеете и в какой степени (читаете и переводите со словарем, читаете и можете объясняться, владеете свободно)
(ЪЮоАлЛл сЛ"*** — d*fry**> ■ г •,
Dt IbtOAbyltAAA- и "Л*
<fba 'г^а^
14. Привлекались ли Вы к судебной ответственности, когда и за что
/q eta «А .
15. Были ли Вы за границей, где, когда и с какой целью
e CUAJ : ( (VlS'l-S'S'vJj /be*
16. Имеются ли у Вас родственники за границей, где, с какого времени и чем занимаются (фамилия, имя, отчество и степень родства)
I-Lt. Ьс-ь-ио
17. Были ли Вы или Ваши ближайшие родственники в плену или интернированы в период Отечественной войны,, где, когда, при каких обстоятельствах освобождены
Ас Л
X
18. Ваши ближайшие родственники (жена
Ж*?, /у ■ Варлчы'
Фамилия, имя, отчество*)
(муж), отец, мать, взрослые братья, сестры и взрослые1
Год и место
Место работы,
рождения
I.
должность
1
А л рее местожительства
<г^, . Л&е*’.*£»_•
i
/ллМсалур, /Я£6». Лб<* слыхала v
’) Если жена имеет фамилию мужа, необходимо указать также её девичью фамилию.
|


19. Выполняемая работа с начала трудовой деятельности (включая учёбу в высших и средних специальных учебных заведениях, военную службу, участие в партизанских отрядах и работу по совместительству) .
При заполнении данного пункта учреждения, организации и предприятия необходимо именовать так, как они назывались в свое время, военную службу записывать с указанием должности.
Месяц и год
Должность с указанием учреждения, организации, предприятия, а также министерства (ведомства)
Местонахождение учреждения, организации, предприятия
IkBCiyn- . ления
ухода
1*- ?.^<4сД
<{ J ' t f
г Jama-&£« Wfblft.j
НА
Up l-fl* .*•* НГ А/КГДЛ
J
Й г- ^лл>*л - ,Д-»*Гй
pl
im
?Z Л(лАЛсЛ>,
-Г~^~ ' •“ ’
7 Л/СюЛ*
1Ы.
1 'Л f -----
?Ъ<иГн^Г O/4A* Ji If 8 (Tof, »ч> vpfMHC
‘ 1
jr f '**■ Jr
,1352.
2 Зал.
ь 7.
pl. a Q. Л . ..
Ын
СН^ИмЛ - k*o»a***«*i£ км<Ох^уА
CmaJL f >5 J
СС<И* ■€ □ «UMMhafHic.
IM-
t. MamJL
Li£t_
'bbJA. CtAAforda^A (Г&И
(to J fi. to* )
?)оЛ. Ьу£ч*ла>М (уи^Ч/ь,
k Л t S' ' ’
1.
7 f -
1
1
, *
_...
1
I


Месяц и год
вступления
ухода
Должность с указанием учреждения, организации, предприятия, а также министерства (ведомства)
Местонахождение учреждения, организации, предприятия
20. Участие в центральных, республиканских, краевых, областных, окружных, городских, районных, партийных, советских и других выборных органах
Местонахождение выборного органа
Название выборного органа
В качестве кого избран
Год
избрания
! выбытия
of .
Т
—-я j
%
21. Какие имеете правительственные награды
h • rt. 1 —

(когда и чем награжде
22. Отношение к воинской обязанности и воинское звание
Состав — — — рОд войск - f
(командный, политический, административный, технический и т. д.) л
23. Домашний адрес: J
Тел. № j
Подпись


lb
/%4<а/ЪЛ44и. 8/9/9 A/^Ao^A^ Ашошл, joa^crtf# , ’8^° А/ЬЯс^яи?
Mca , С?/92/3 г. f /%о££, 8 /9.2? /t^Aiftft/e^f
ксАълл/ ~ ^LaJ^lf-d//^^ и / /93/ **$9 * $
/ft Jkx /^А/сЛ^м' ЛС+сАтААщ^ Abaft/ftA-
*m*2 /9?/г> с ft/’vA&A ияЪла /?л£о
mA 3-ftc* Ac/ /*/<</t> эАхА^ащщ
trtl 3^^»fta /9^/ га/q. & /t*u^<> /9/( /*?
'AftU^O^t^cJ^ C ^A^c/a/ft/b^ A /?л^а( ~ CZ/Of^
u <>'/&ltMJ<x e 8tJ^2 г/^,
у ft. 9Ауа,мМ. АоЛ^шК £кя /о^А^жМ^А^Г 2/*<Cfh///a/ U 3<я/^сс^я^ мем
euyfctn^ cfta^u ^k^CtMJt/c^^ 8ftff
Ъл2А<2 A acA^u/iObKfft/^. 2tocfti/jft/ai f,a^y^at^ ta+ta еллсо,(^A&jjUft^. Оаыш* I943z, Ji^ (bu C Afadcty ftju^ jpiAiryn^ А (ЗУи^л^кл^ Ы4<Л A /^ягс^4? 5^Л4%Х <
'fO 2y»M CtrifU^JMjifU/UjeJtn» КИ^а^тг 3Lfar£/td. @,C, Ш,. /o(xA/c+Ajat Ли /t^fCL/е W
Автобиография А.Ф. Добрынина, 1947 г.


U. olcon/Mt* с л^ли/гсиць f/9^6 z<>£p , t/tt/ъал /9^7 гуа защш Ha (fSUAvypo k&*ybjctfa
H°“^ .
13/9^61. npJca/)^ dltiwtcft* 2t^c^ecf<sc4&»L (2)** ffirf G> , о^в Прис/Ьм
р(*Ж/2 - OAktlA^\ ЛАА<Л .
Z? ?. — f’cbH'Z 2 слЛу>*
f/lfo&k , 2^A(XA^,
?<* f^aH^aAA^Acf'e^^o /o<*J2y*y f z^*-C<*f>H4bA< ty&>cjz 3-^a
^ko^&tcA no ^ааЗозоуц
frjofic&LA* S 3^-И, fitoCUce* 2^*^
1и4с»^и< (ЛМ2) C^CP^ ktHcy.AJf'autj' fyb
f? З^рХ, (\ftA^ CCtr p
ОгЩ , f^ сс£'1лг^‘^ ^O pdoyUK
p^AO^OiA Ж* HOUA^AJ <1ЛЛсеуэ*Л4 СаСА^еЛаЛ^^ ( f^>
, Oj'aYlAJt^^A' ). ^CUJf
САЛСЛрАЛА Ko p^AAO/AAVUj i*'jU-A<jjlf f f < JtA^fb/UAXjiiA*— MCCeCpAiAA KA> СОЖ^Л^НЛА#.


угорал* ' и /%ь*ьес^л&**ъ+
1 'Лил^а, (i^VLO* — С/&, ^Яс+нуэ ^.Н^а Я* 53
г ,
/23/?.
\Q 'Х^ЗЯЛ'h?S. С /93/?.^et^B^OLXOf
у^лъл*^ aS /4щ>л(^ e^ff„ '2r&^' S/oC^ou> WJLoc+bf^a,
//uSoAeLcSta ъ&сЛ^М'Цла, Sc&isz^or >'S/*c£' //SfCUj, 2^&n/fc^ir^yli S /9^/г^^у, /%4+ъжх —
&H4<f&?rUr 'fan*? &b£fOT-4tf-'
Tfypar S/CtSltSx Я/ //ая^^боу/l S
l^w.
• fya+nJ^S c^wief - Z6^»?w r^2^/ 2.SaucJt7^a3
| //My>4 CC <y> SotfWtX 'fowaJud- МУН
/^* ^/^еЛАХЛ<Л?л? /{^ЛЩЯЛМ? J+f’pLLfap'H^
><№ Я ЦЛА ОЛАИХ ,
I
*
''£/?_£? £ / t SSXe>S}t+**


А.Ф. Добрынин с супругой в Посольстве СССР в Вашингтоне, конец 1940-х гг.


Б.И. Караваев, И.Н. Добрынина и А.Ф. Добрынин в Посольстве СССР в Вашингтоне, начало 1950-х гг.


Беседа с известным американским общественным деятелем, певцом П. Робсоном. Слева направо: П. Робсон, А.Ф. Добрынин,
Б. Л. Колоколов. Вашингтон, начало 1950-х гг.
А.Ф. Добрынин, 1957 г.


Гавана, 1961 г.
А.Ф. Добрынин с супругой и Р. Никсон, 1962 г.
V


В здании ООН, 1959 г.


А.Ф. Добрынин на приеме в Белом доме танцует с супругой Президента США Б. Джонсон, 1966 г.
И. Н. Добрынина на приеме в Белом доме танцует с Президентом США Л. Джонсоном, 1966 г.


А.Ф. Добрынин с супругой, помощник Президента США по национальной безопасности Г. Киссинджер и астронавт на космодроме «Дж. Ф. Кеннеди» во Флориде, 1970 г.
Сотрудники Посольства СССР, 1970 г.


А.Ф. Добрынин, Министр иностранных дел СССР А. А. Громыко, Президент США Р, Никсон, Государственный секретарь США У. Роджерс, помощник Президента США по национальной безопасности Г. Киссинджер на беседе в Белом доме, 29 сентября 1971 г.
А.Ф. Добрынин, Президент США Р. Никсон, Государственный секретарь США Г. Киссинджер в Посольстве СССР в Вашингтоне, 1974 г.


А.Ф. Добрынин и сотрудники отдела США МИД СССР на праздновании 50-летия Г.М. Корниенко, 15 февраля 1975 г.
А.Ф. Добрынин и заведующий отделом США МИД СССР Г.М. Корниенко на его 50-летии (Москва, 15 февраля 1975 г.). На юбиляре головной убор вождя индийского племени - подарок сотрудников Посольства СССР в Вашингтоне.


А.Ф. Добрынин, А.А. Громыко, Я.А. Малик, К. Вальдхайм, 1972 г.
А.Ф. Добрынин с известным американским политическим деятелем А. Гарриманом (в центре) на приеме в Посольстве СССР в Вашингтоне, 11 июня 1978 г.


А.Ф. Добрынин с супругой в резиденции Р. Никсона в Сан-Клементе, 12 июля 1972 г.
На приеме в посольстве СССР в Вашингтоне. Слева направо: советник-посланник Посольства СССР А.А. Бессмертных, бывший президент США Р. Никсон, А.Ф. Добрынин, Г. Киссинджер, 1980-е г.


А.Ф. Добрынин приветствует Е.М. Примакова, Вашингтон, 1980-е гг.
Дипломаты на XXVI съезде КПСС, 1981 г.


А.Ф. Добрынин с супругой и Президент США Р. Рейган с супругой в Белом доме, 3 мая 1983 г.
Р. Рейган, А.А. Громыко, А.Ф. Добрынин, 1984 г.


39-ая сессия Генеральной Ассамблеи ООН, 1984 г.
А.Ф. Добрынин после беседы с Президентом США Р. Рейгеном в Белом доме (на заднем плане - советник-посланник Посольства СССР О.М. Соколов и заведующий отделом США МИД СССР А.А. Бессмертных), 8 апреля 1986 г.


Во время визита М.С. Горбачева в Индию. Слева направо: Министр иностранных дел СССР Э.А. Шеварнадзе, Премьер-министр Индии Р. Ганди, С. Ганди, Р.М. Горбачева, М.С. Горбачев, А.Ф. Добрынин, ноябрь 1986 г.
Перед началом советско-американских переговоров, 1988 г.


А.Ф. Добрынин и М.С. Горбачев, 1990 г.
А.Ф. Добрынин и Е.М. Примаков , 1990 г.


Чрезвычайные и Полномочные Послы в Дипломатической Академии МИД России, начало 90-х гг.
А.Ф. Добрынин подписывает книгу своих мемуаров в дар библиотеке Госдепартамента США (Слева от автора - Посол России в США Ю.М. Воронцов), ноябрь 1997 г.


Е.М. Примаков вручает А.Ф. Добрынину памятную медаль «В память 850-летия Москвы», 1997 г.
Встреча с молодыми дипломатами, 1998 г.


А.Ф. Добрынин, 2001 г.


А.Ф. Добрынин и И.С. Иванов, 2002 г.
А.Ф. Добрынин с супругой и внучкой Екатериной в самолете.


А.Ф. Добрынин с правнучкой


Один из последних снимков А.Ф. Добрынина с супругой.


Л.В. Максакова, З.К. Церетели, Екатерина Добрынина
и И.Н. Добрынина на церемонии открытия мемориальной доски
в честь А.Ф. Добрынина на доме, где он проживал, 27 июня 2011 г.


Э.Р. МА Л АЯН*
Слово об учителе
...Когда в сентябре 1973 г. я грустно брел по одному из мидовских коридоров после очередной беседы в Отделе кадров (так тогда называлось соответствующее подразделение МИД СССР) и встретился со своим добрым приятелем Л.Л. Яцы- ной, с которым проработал несколько лет в столице Демократической Республики Конго - Киншасе, не ожидал, что начинается моя «американская одиссея», продолжавшаяся свыше 30 лет (с 1973 по 2000 г. - Центр, посольство, Центр, посольство, Центр; 2009-2012 гг. - посол по особым поручениям, Президентская российско-американская комиссия). Причина моего нерадостного состояния заключалась в том, что по возвращении из первой заграничной командировки в Конго отсутствие московской прописки (теперь - регистрации) и холостяцкий статус являлись, как мне разъяснили, препятствиями для положительного решения вопроса о дальнейшем трудоустройстве в системе МИД. А мне-то казалось, что после трех напряженных лет работы в Киншасе встреча на Смоленской- Сенной будет чуть ли не триумфальной...
Как говорится, все предопределено Судьбой, но она, увы, во многом состоит из случайностей. И, если честно, до сих пор не знаю, как бы обернулся мой дальнейший жизненный путь, если бы не эта встреча с Л.Л. Яцыной (его, к сожалению, уже нет на свете, но для меня в памяти он по-прежнему остается мудрым * Малаян Эдуард Рубенович (1947) - Чрезвычайный и Полномочный Посол РФ в Мексике (с 2012). Окончил МГИМО (1970). Дважды работал в посольстве СССР/России в США. Заместитель директора Департамента Северной Америки (1997-2000). Посол России на Ямайке, а также в Содружестве Доминики, в Антигуа и Барбуде по совместительству (2000-2005), в Люксембурге (2005-2009). Посол по особым поручениям (2009-2012).
145


и интеллигентным дипломатом, внимательным человеком с широкой душой и замечательным чувством юмора). Поинтересовавшись, как складываются дела и какие вырисовываются перспективы, Лев Леонидович придал мне немного надежды, заметив, что постарается помочь. Оказывается, накануне в Отделе США прошло партсобрание, на котором его заведующий Г.М. Корниенко сообщил о принятом решении руководства МИД расширить этот один из ведущих отделов министерства на пике «разрядки» советско-американских отношений, обратившись к собравшимся на партсобрании с призывом рекомендовать на работу в ОСША «достойных ребят», независимо от их специализации и места предыдущей командировки. В итоге - после того как Л.Л. Яцына поручился за меня перед бывшим тогда заместителем заведующего Отдела В.Г. Комплектовым и дальнейших собеседований (в порядке возрастания должностных позиций) с О.М. Соколовым, В.В. Михайловым и самим В.Г. Комплектовым, меня представили Г.М. Корниенко, и вопрос был решен. Кстати, тогда же на этой волне набора по «разрядке» на американское направление пришли Ю.С. Капралов, В.Д. Средин, А.А. Чурилин и др., все ставшие затем видными работниками системы, послами, директорами департаментов и заместителями министра. Нашлось мне и жилье в общежитии МИДа на набережной Т. Шевченко, где в одной из квартир было прописано не меньше людей, чем сейчас это делается иногда с нелегальными иммигрантами. Мой паспорт с указанием местожительства - «одна койка-место» долго служил предметом шуток со стороны коллег.
Буквально в эти же дни, когда решался мой вопрос, разгорелась октябрьская арабо-израильская война 1973 г., и мне было сказано немедленно выходить на работу. Одним из первых поручений явилось дежурство в качестве представителя ОСША в государственном особняке на Ленинских горах, куда прибыл с секретной миссией государственный секретарь США Г. Киссинджер. Вот тогда я и впервые услышал имя нашего посла в Вашингтоне А.Ф. Добрынина, навсегда вошедшего в мою профессиональную жизнь.
Для нас, молодых американистов, А.Ф. Добрынин был легендарной фигурой, вершиной той высокой горы, восхождение на которую, возможно, мы только начинали, человеком, чьи тонкие дипломатические ходы и блестяще написанные документы становились образцом нашей непростой работы. Мы с 146


интересом расспрашивали у тех сотрудников, которым уже довелось поработать в Вашингтоне, о стиле его деятельности, личных качествах, отношении к сотрудникам посольства и неизбежно приходили к выводу о сочетании в нем не только требовательного руководителя, но и яркой, творческой личности, простого в общении и по-человечески мудрого. Впоследствии не раз предоставлялась возможность убедиться в правильности первых оценок.
Каждый раз, когда А.Ф. Добрынин прилетал в Москву по служебным или личным делам, он всегда заходил на наш 13-й этаж, где с 1952 г. располагался Отдел стран Америки, который он в свое время возглавлял, а теперь Департамент Северной Америки МИД России. Там и состоялось мое личное знакомство с ним.
Поначалу контакты с А.Ф. Добрыниным были спорадическими: ведь он постоянно находился в Вашингтоне. Иногда могли быть поручения от руководства Отдела что-то ему передать, когда А.Ф. (так мы его называли в своем кругу) пребывал в отпуске или в командировке в Москве. В связи с этим хорошо помню, как однажды Г.М. Корниенко поручил навестить А.Ф. в санатории «Барвиха», где он отдыхал с супругой Ириной Николаевной, и передать ему запечатанный конверт. Мне пришлось впервые прокатиться на служебной черной «Волге» в это заповедное место на Рублевском шоссе, которое в то время совсем не походило на сегодняшнюю магистраль. Запорошенные ели окаймляли дорогу, кое-где проскакивали заснеженные деревянные избы - словом, было ощущение путешествия в другое измерение. Оказалось, что А.Ф. прогуливался по похрустывающим от снега дорожкам прекрасного барвихинского парка, который с тех пор был неоднократно урезан в угоду частным дачным интересам. Прочитав документ в переданном мной конверте, А.Ф. пригласил присоединиться к нему пройтись по парку и в ходе прогулки расспрашивал о работе в Отделе, моем послужном списке и др. Другие встречи проходили, как правило, в ходе американских визитов, будь то президент Р. Никсон или государственные секретари Г. Киссинджер и С. Вэнс, так как после первого дежурства в особняке на Ленинских горах в октябре 1973 г. меня стали часто привлекать к обеспечению подобных визитов государственных деятелей США.
Одной из самых примечательных страниц из этого опыта стало почти месячное пребывание в ноябре 1974 г. во Влади147


востоке, где состоялась встреча Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева с Президентом США Дж. Фордом. В качестве представителя МИДа вместе с коллегами из отделов протокола и перевода мы работали с американской передовой группой по подготовке визита, решая его различные административные, протокольные и хозяйственные аспекты. В первый день встречи в верхах переговоры Л.И. Брежнева с Дж. Фордом затянулись глубоко за полночь, и предусмотренное мероприятие - обед от имени Л.И. Брежнева - было отменено. Когда Дж. Форд вернулся в отведенный ему особняк (он назывался «кимирсеновским», так как в нем в свое время останавливался лидер КНДР) на территории крайкомовской базы отдыха «Океанская», ко мне в комнату дежурных прибежал запыхавшийся адъютант президента майор Р. Баррет, с которым у нас за проведенное там время сложились теплые товарищеские отношения, и буквально выпалил: «Президент хочет есть». Пришлось срочно расталкивать уже подремывающих официантов и поваров, чтобы успеть накрыть на стол Президенту США. Буквально за считанные минуты эти высококвалифицированные профессионалы соответствующей службы КГБ СССР пригласили в столовую, где ломились блюда со всяческими дальневосточными яствами. Дело, однако, на этом не кончилось. Баррет сказал мне, что президенту «скучно» есть одному и он приглашает меня разделить с ним трапезу, в ходе которой Дж. Форд делился своими первыми впечатлениями от встречи с Л.И. Брежневым, расспрашивал о нашей стране и Владивостоке, обсуждал спортивные новости (будучи бывшим игроком в американский футбол, он внимательно следил за проходящим в это время финальным матчем в США, ему помощники периодически докладывали о ходе игры).
Где-то часа в 3 утра я направился в номер Г.М. Корниенко, где в это же время находился ряд других участников переговоров, в том числе А.Ф. Добрынин, и изложил о состоявшемся разговоре за обеденным столом. Мне тут же было поручено составить документ с изложением ночной беседы для доклада «наверх».
По прибытии в Вашингтон на работу в посольство в январе 1979 г. в качестве третьего секретаря мне поручили заниматься вопросами региональных конфликтов в советско-американских отношениях, в частности проблемами Юга Африки, Африканского Рога и др. (А.Ф. хотел использовать мой афри148


канский опыт). Должен отметить, что первые впечатления от работы в Вашингтоне не отличались от московских ожиданий.
A. Ф. при помощи своих ближайших сотрудников - советников- посланников А.А. Бессмертных, В.М. Васева, О.М. Соколова,
B. Ф. Исакова мастерски руководил нашим большим коллективом, в котором царила по-настоящему товарищеская, творческая атмосфера. За все годы работы в Вашингтоне как при А.Ф., так и впоследствии я не припомню каких-либо личностных конфликтов, склок или скандалов, которые порой случаются в коллективах загранучреждений. Как думается, превалировало понимание важности, ответственности нашей работы, значение ее слаженности для конечного результата. Ну и, конечно, тот пример, который нам подавали А.Ф. и другие руководители посольства. Хотел бы отметить еще одну вещь - отношения между представителями различных ведомств, которые работали под крышей посольства. Они всегда отличались в Вашингтоне доверительностью, взаимопомощью и товарищеским духом. Этому способствовала и личная дружба А.Ф. с руководителями представительств различных служб, и общая концентрация на решении важнейших внешнеполитических задач нашей страны.
А.Ф. и Ирина Николаевна никогда не позволяли себе опускаться на уровень бытового мышления отдельных сотрудников: никто не копался в «грязном белье», даже те, кто, по идее, должен был заниматься данными вопросами по определению. Задача была единой: искать пути развязки решения наших проблем с США и возможного улучшения всего комплекса советско-американских отношений.
Новый этап в наших отношениях с А.Ф. наступил, когда он стал дуайеном дипломатического корпуса в Вашингтоне после революции в Никарагуа в 1979 г., в результате которой был смещен диктатор Сомоса и, соответственно, посол этой страны в США, его близкий родственник, находившийся там чуть ли не со времен Второй мировой войны. Помощники А.Ф. - в разные периоды в этом качестве побывали А.Г. Розанов, А.П. Лосюков, В.Д. Средин, В.Д. Терехов, В.В. Грачев, Б.Ю. Марчук и др. - тут же прикрутили к его «Кадиллаку» номер № 1 (кстати, когда у меня родился сын, А.Ф. распорядился выделить эту представительскую машину для доставки малыша из госпиталя домой). А.Ф. отнесся к исполнению своих новых обязанностей по дипкорпусу со всей ответственностью; однако вскоре 149


понял, что эта работа отнимает у него много времени. Тем не менее, он регулярно принимал своих коллег-послов, в том числе вновь прибывающих, и часто меня приглашал на беседы с африканскими послами, когда можно было продемонстрировать, что у него среди сотрудников есть дипломат со знанием французского языка. Эта школа во многом мне помогла в дальнейшем, так как после беседы А.Ф. поручал делать т. наз. «болванки» для последующих сообщений в Москву, хотя общеизвестно, что практически все телеграммы, в том числе о беседах с руководством США, А.Ф. писал сам.
Через какое-то время я получил продвижение по службе, затем - еще и стал руководить группой по двусторонним отношениям, включая и их культурные, образовательные и спортивные аспекты. В этом качестве рабочих контактов с А.Ф. стало гораздо больше, хотя повседневная работа в основном курировалась советниками-посланниками. Часто задаюсь вопросом, в чем заключались уроки А.Ф., за счет чего он добивался того, что наше посольство в Вашингтоне работало, как четко налаженный часовой механизм, как филиал МИДа, выдавая «на гора» сотни и сотни нужных для Центра сообщений, информации и рекомендаций (на одном из юбилеев А.Ф. мы попытались посчитать, сколько погонных метров в архивах МИДа занимают тома с депешами, направленными с 1962 г. в Москву за подписью А.Ф., и оказалось - чуть ли не с километр). Ведь он не читал нравоучений, не проводил мастер-классов, просто весь его стиль работы, преданность своему делу и даже самоотверженность не могли не оказать на нас своего воздействия.
В этом плане одним из самых ярких и, пожалуй, драматических для меня эпизодов во всей моей дипломатической карьере был следующий: где-то глубокой ночью, примерно между 2 и 3 часами, у меня в квартире раздался звонок дежурного пограничника (думаю, мало кто знает, что практика привлечения к работе по охране наших посольств за рубежом действующих сотрудников погранслужбы была инициирована А.Ф. по примеру использования американцами солдат морской пехоты), сообщившего, что меня вызывает А.Ф. Можете представить мое состояние: в голове проносились всяческие мысли - на Родине с родителями что-то случилось, меня объявили персоной нон грата и т.д. Срочно собравшись и стараясь не разбудить своих, я по пустынным улицам ночного Вашингтона прибыл на 16-ю улицу. Пограничник сказал, что А.Ф. ждет меня у себя 150


в квартире. Мои нервы были на пределе, когда, осторожно постучавшись, я открыл дверь и увидел в углу гостиной освещенный лампой письменный стол, за которым А.Ф рассматривал накопившиеся за день документы (судя по всему, он был на каком-то вечернем мероприятии и не успел «выпустить» все телеграммы; обычно же он приходил в свой кабинет где-то в 9:30 и был там до часа дня, после чего обедал и обязательно отдыхал; вторая половина рабочего дня начиналась после 16:00 и затягивалась до поздней ночи; а все сотрудники посольства ожидали вечерних новостей по основным телеканалам, начинавшихся в 19:00, и уже в зависимости от событий продолжали работу либо уезжали домой). Поздоровавшись с А.Ф., я еле слышно буркнул: «Вызывали?». Посол кивком головы подозвал меня к письменному столу и протянул один документ. Это был проект составленной мной телеграммы по результатам беседы в Госдепартаменте США по поводу американской политики в ЮНЕСКО (в тот период американцы отказывались платить членские взносы в эту международную организацию). А.Ф. обратил мое внимание на 1-2 фразы, дописанные в конце телеграммы, спросив, не меняет ли исправленное и дописанное им сути составленной мной депеши. У меня отлегло на сердце, я поспешил сказать, что эти фразы даже придают сообщению дополнительную глубину. «Идите», - не поднимая головы, попрощался А.Ф.
Для меня вся эта сцена не выходит из памяти: до сих пор не знаю, сделал ли А.Ф. это специально - по большому счету ему необязательно было со мной советоваться - или он счел нужным все-таки со мной проконсультироваться по теме, деталями которой не владел. Но для меня это был не только моральный шок, урок на всю жизнь - до меня дошло, насколько ответственно надо подходить к написанию телеграмм, какой непростой и тяжелый, по сути, груз взвалил на себя А.Ф. Представьте себе - разбираться каждый вечер в каракулях десятков сотрудников, десятилетиями проводить время в служебном кабинете без окон, без естественного освещения и доступа свежего воздуха; это ли не подвиг, это ли не пример самоотверженности?! Поэтому, когда А.Ф. было присвоено самое почетное звание в нашей стране - Героя Социалистического Труда, мы, сотрудники посольства, испытали искреннее чувство гордости за него (кстати, это явилось одним из самых последних решений Л.И. Брежнева до кончины - Указ был подписан 4 ноября 1982 г.). К слову 151


будь сказано, что все три Героя в системе МИДа, кроме министра А.А. Громыко, имели отношение к американскому направлению - А.Ф. Добрынин, первые заместители министра В.В. Кузнецов и Г.М. Корниенко (Василий Васильевич состоял на партучете нашей ячейки, и я регулярно, когда работал в центральном аппарате, заходил к нему за членскими взносами, а он по возможности принимал участие в наших партсобраниях).
А.Ф. умело руководил не только основной - дипломатической - деятельностью посольства, но и принимал активное участие в жизни его коллектива. Не было случая, чтобы он не присутствовал на вечерах отдыха или концертах самодеятельности, которые проходили в клубе на территории построенного в конце 1970-х годов посольского комплекса на Висконсин- авеню, проявлял самый живой интерес к результатам спортивных соревнований между коллективами советских учреждений Вашингтона и Нью-Йорка и всегда с удовлетворением отмечал победу вашингтонцев (поскольку в течение многих лет меня избирали руководителем месткомовской - профсоюзной - организации, честь победного доклада доставалась мне), а потом вместе со всеми нами весело проводил время на праздничных товарищеских ужинах, которые проходили на даче посольства в Пионерпойнте на Чесапикском заливе в штате Мэриленд.
Как руководитель месткома я знал всех сотрудников посольства и членов их семей, так как по приезде в Вашингтон они становились на соответствующий учет. В связи с этим не раз бывало, когда А.Ф. напрямую звонил мне и спрашивал: «А это кто такой?»
А.Ф. всячески поддерживал стремление сотрудников посольства основательнее познакомиться с повседневной жизнью американцев, поездить по американской глубинке, хотя в то время существовали и по-прежнему существуют известные ограничения, внедренные американскими властями, - 25-мильная зона свободных передвижений, нотификация при поездке в другие штаты, закрытые зоны. Он часто передавал нам поступающие на его имя приглашения выступить с лекциями в различных университетах и учебных заведениях, торговых палатах отдельных штатов, в клубах «Ротари» или «Лайонс». Благодаря этому удалось посетить практически все штаты страны, побывать не только в популярных местах типа Колорадо, Калифорния или Флорида, но и в Вайоминге, Неваде или Аризоне.
152


В посольстве в те времена работали сотрудники не только из центрального аппарата МИДа, но и представители различных советских республик - Украины, Литвы и др., которые по консульской линии занимались вопросами поддержания связей со своими диаспорами. Узнав, что я владею армянским языком, хотя в посольстве в то время работали и другие советские дипломаты армянского происхождения (В.С. Микоян, Р.А. Григорян), А.Ф. стал поощрять меня к встречам и поездкам в армянские общины, которые традиционно занимали дружественную позицию в отношении Советского Союза. Эта ипостась моего пребывания в США в советские времена не раз заставляла американские спецслужбы, постоянно держащие нас в поле своего наблюдения, ломать голову над моей основной профессиональной деятельностью.
Прожив в Вашингтоне почти 25 лет в качестве посла СССР, А.Ф. не мог не стать знаковой фигурой для столичной жизни, где каждые четыре года в зависимости от исхода выборов в Белый дом наблюдался отлив или прилив новой публики (за годы работы А.Ф. послом в США сменилось шесть президентов этой страны!). У него были не только доверительные и прочные связи практически со всеми ведущими американскими политическими деятелями, многих из которых мы имели возможность наблюдать на проводимых посольством приемах, но и в кругах крупного бизнеса, среди журналистов и просто общественности (А. Хаммер, братья Рокфеллеры, Д. Кендалл, Д. Андреас, К. Грэм, Э. Кеннеди и др.).
Свои связи и контакты А.Ф. умело использовал для продвижения наших интересов, решения тех или иных вопросов. Припоминаю один случай, когда дружба А.Ф. с четой Гар- риманов нашла свое конкретное выражение. В 1980-е годы известный кинорежиссер Л.А. Кулиджанов работал над публицистической документальной кинокартиной о судьбах XX века и прибыл в Вашингтон с целью работы в американских киноархивах, в частности Национальном архиве США (там были найдены уникальные цветные кинопленки домашних съемок А. Гитлера и Е. Браун, которые в настоящее время широко используются в фильмах о нацистской Германии), снять интервью с видными американскими политическими и общественными деятелями, в частности с американским дипломатом, бывшим послом США в СССР в годы войны (1943-1946 гг.) А. Гарри- маном. Надо сказать, что А. Гарриману в это время было уже 153


далеко за 90, и он страдал болезнью Альцгеймера. А.Ф. взялся помочь нашему кинодеятелю и позвонил Памеле - супруге А. Гарримана. Англичанка (она в свое время являлась невесткой У. Черчилля) не могла отказать своему давнему другу и согласилась принять киногруппу, предупредив, что А. Гарриман не будет давать никакого интервью, его можно будет снимать только в течение 2-3 минут. Когда мы прибыли в имение Гар- риманов под Мидлбургом в штате Вирджиния, стоял прекрасный осенний день того периода времени, который американцы называют «индейским летом». П. Гарриман провела нас в гостиную, извинившись за краткость предстоящей встречи с ее престарелым мужем, но наша киногруппа приготовила уникальный сюрприз: она привезла с собой кадры кинохроники о пребывании А. Гарримана в Москве, его встречах с И.В. Сталиным и др. И, когда эти пленки стали демонстрироваться на экране видеопроектора, глаза А. Гарримана зажглись, и он стал вспоминать детали происходящего на экране, рассказывать о своем пребывании в Москве. Памела и все окружающие были изумлены - мы явились свидетелями какого-то необыкновенного медицинского явления, когда зрительный ряд привел к активизации умственных, уже угасших мозговых клеток, фактически мы стали свидетелями чуда. Вернувшись в Вашингтон, Л.А. Кулиджанов рассказал о произошедшем послу, который с большим интересом просмотрел интервью и заснятые кадры. Ему было явно приятно лицезреть плоды своей помощи. К сожалению, работа над фильмом не была завершена, и мне неизвестна судьба этих воистину уникальных кадров.
Должен отметить, что А.Ф. имел особенное пристрастие к кино. Каждую пятницу его водитель заезжал в штаб-квартиру Американской ассоциации кинопроизводства, где добрый приятель А.Ф., президент этой организации Дж. Валенти, с которым он познакомился еще в те годы, когда Валенти был помощником президента США Л. Джонсона, выдавал для частного просмотра 2-3 новые киноленты Голливуда, еще не вышедшие на американский экран. Просмотры, как правило, устраивались в доме посла на даче в Пионерпойнте, и на них приглашались руководители посольства. Иногда этой чести удостаивался и я.
Другой страстью А.Ф. были шахматы, которыми он увлекался серьезно и, как говорили специалисты, играл на профессиональном уровне. Многие объясняли его выдающиеся интеллектуальные способности и стратегическое мышление именно 154


умением хорошо играть в шахматы. Как-то в посольство поступило сообщение о предстоящем приезде в США выдающегося гроссмейстера, многократного чемпиона мира М.М. Ботвинника. А.Ф. вызвал меня к себе и поручил отправиться в Нью-Йорк, где должен был находиться наш шахматист, прибывший для участия в научной конференции по кибернетике (М.М. Ботвинник был доктором технических наук), «отловить» его и пригласить провести уикэнд на даче посольства. Для этих целей мне даже был выделен посольский «Кадиллак». С поручением удалось справиться: могу только представить, с каким удовольствием А.Ф. «отрывался» в эти дни в общении с М.М. Ботвинником.
На даче А.Ф. регулярно ездил на велосипеде (эта процедура была ему предписана врачами); в прогулках по полям и лесам графства Кент его сопровождал охранник.
В 1980-е годы из-за американских санкций в связи с вводом советских войск в Афганистан культурные обмены были фактически сведены к нулю. Лишь изредка в США наезжали по особым программам или в рамках деятельности общества «Родина» по развитию связей с соотечественниками такие видные поэты, режиссеры и певцы, как Е.А. Евтушенко, А.А. Вознесенский, Б.Ш. Окуджава, Н.С. Михалков, И.Д. Кобзон, и ряд других. А.Ф. принимал наших деятелей культуры, если они бывали в Вашингтоне. На моей памяти единственный раз, когда А.Ф. целиком присутствовал на выступлении наших артистов, пришелся на концерт Б.Ш. Окуджавы в Золотом зале посольства (комплекс на Висконсин-авеню еще не был построен); он присутствовал на этом концерте с начала до конца. Думаю, не открою большого секрета, если скажу, что А.Ф. продолжал поддерживать отношения и с «опальными» М.Л. Ростроповичем и Г.П. Вишневской, которые тогда проживали в Вашингтоне.
Следующая история, пожалуй, не столь известна, так как не уверен, описал ли это событие в своих мемуарах поэт А. А. Вознесенский, но, думаю, ее стоит рассказать, так как она говорит еще об одной грани дипломатического предвидения А.Ф. Находившийся в Вашингтоне по приглашению Института Кеннана А.А. Вознесенский позвонил в посольство и сообщил мне, что его приглашает на беседу президент Р. Рейган. Не уверен, был ли его звонок лишь данью вежливости, но я ему сказал, что передам об этом А.Ф., который без колебаний одобрил «поход» в Белый дом. Как известно, в первый срок президентства Рейгана отношения между нашими странами докатились, пожа155


луй, до самой низшей точки в послевоенное время, и, как сейчас стало известно из различных мемуарных источников, под влиянием своей супруги Н. Рейган, не желавшей, чтобы ее муж вошел в историю как президент-«вояка», он стал задумываться о том, как выстраивать отношения с Советским Союзом. По совету своего помощника - известного «русиста» Дж. Мэтлока (посол США в СССР в 1987-1991 гг.) Р. Рейган решил проводить беседы о «таинственной русской душе» с автором известной в то время книги «Николай и Александр» Сьюзан Мэсси. Именно этот знаток истории России, знавшая А.А. Вознесенского, посоветовала Р. Рейгану встретиться с ним. После состоявшейся беседы поэт пришел в посольство и рассказал мне о ее содержании, смысл которого сводился к тому, что Р. Рейган был искренне удивлен его свободной манерой изъяснения, тиражами поэтических сборников в СССР, хорошим английским языком, элегантной одеждой, эрудицией. У А. А. Вознесенского сложилось впечатление, что Президент США действительно считал всех советских людей «ходящими в телогрейках по заснеженным улицам», т.е. был полностью в плену устоявшихся стереотипов времен «холодной войны». Разумеется, в тот день с подачи А.Ф. в Москву ушло наше сообщение об этой уникальной встрече.
Разумеется, мы все в посольстве считали, что А.Ф. достоин большего, но, с другой стороны, понимали, что, пока министром иностранных дел СССР остается А.А. Громыко, другого варианта, как продолжать работать в Вашингтоне, у А.Ф. не остается. Поэтому, когда в воздухе запахло переменами и было объявлено о «перестройке», среди дипломатов появились ожидания. Прекрасно помню, как рано утром, уже услышав новость из Москвы о назначении Э.А. Шеварднадзе министром иностранных дел СССР, я шел вдоль бассейна в жилом комплексе посольства, в котором в одиночестве выполнял свой ежедневный марафон советник В.И. Кузнецов. Когда я его спросил: «А знаешь ли, что у нас новый министр?», он с надеждой в голосе выкрикнул: «Добрынин?!». Узнав о новости, он чуть было не пошел топором ко дну.
Последующие назначения А.Ф. Секретарем ЦК КПСС по международным вопросам, советником Председателя Президиума Верховного Совета СССР, а потом и Президента СССР несколько удалили нас от него, но, тем не менее, контакты продолжались: мне приходись бывать у него и в кабинете в третьем 156


подъезде на Старой площади, и в Кремле, где-то на верхотуре. Когда я был послом в Люксембурге, один из ветеранов местного МИДа А. Майш рассказал мне, что в свою бытность послом в США имел довольно частые контакты с А.Ф. В один из своих приездов в Москву при встрече с А.Ф. - он уже в основном проводил время дома - сказал ему о Майше, и, к моему удивлению, А.Ф. подтвердил, что контакты с Майшем часто использовались им для передачи через него западникам тех или иных соображений. Должен с гордостью и без излишней скромности подчеркнуть, что всегда, когда мои иностранные собеседники узнают, что имел честь проработать под руководством А.Ф. семь лет, неизбежно начинают задавать о нем вопросы, проявляют знание написанной им книги «Сугубо доверительно». Имя А.Ф. Добрынина работает как пароль, ключ для подтверждения принадлежности классической школе дипломатии, своего рода визитная карточка.
Целью этих заметок была попытка показать А.Ф. не как выдающегося дипломата, отдавшего свой недюжинный талант защите внешнеполитических интересов страны - по большому счету мы на своем уровне могли лишь иметь общее представление обо всех успехах, а может, и неудачах на дипломатическом поприще А.Ф., - но просто как руководителя нашего посольства, члена общего коллектива с присущими ему характерными чертами, как человека. Он был мудрым, добрым, щедрым, хорошо понимающим проблемы молодых дипломатов, и старался их решить (так, например, благодаря его усилиям по вашингтонским улицам, привлекая внимание любопытной публики, разъезжали на служебных «Жигулях» молодые сотрудники посольства, которым приходилось до этого приобретать машины самим). А.Ф. отличался тонким чувством юмора, словом - ничто человеческое ему не было чуждо. Как-то, возвращаясь из Москвы в Вашингтон на спецрейсе «Аэрофлота» (регулярные рейсы в США не осуществлялись из-за санкций, а в Москве застряла большая группа отпускников, и А.Ф. «пробил» спецрейс), сидя в кабине первого класса, он услышал звуки веселья, доносившиеся из основного салона, где летели сотрудники посольства. Дело в том, что, как говорится, с нами «было» - на этот раз большая трехлитровая бутыль чистейшей карабахской тутовой водки, которую я вез из Еревана. А.Ф. заглянул в салон и, увидев нашу веселящуюся компанию, попросил налить ему. В результате бутылка была конфискована - водка 157


ему понравилась, а взамен нам передали из первого класса не менее «теплые» напитки. Вдобавок А.Ф. поручил завхозу посольства в Вашингтоне вручить мне еще несколько бутылок хорошего вина...
В последующие годы мы встречались с А.Ф. несколько раз, когда на правах одного из вашингтонцев, работавших с ним, посещал его - обязательно 16 ноября, в день его рождения - с подарками и поздравлениями от всех американистов. У него оставалась прекрасная память, живой ум. Он жаловался на проблемы со зрением, но был всегда в форме - надо было быть готовым отвечать на его вопросы, комментировать те или иные события международной жизни, быть в курсе дел. Увы, не довелось проводить его в последний путь, так как находился в длительной загранкомандировке.
Всю свою любовь и уважение к этому человеку постарался выразить при подготовке мемориальной доски в его честь, которая была установлена на стене дома, где он жил с 1968 г., - по улице Спиридоновка, 12. Эта работа президента Академии художеств России, народного художника СССР З.К. Церетели с изображением улыбающегося А.Ф. будет символом нашего признания в любви и уважении к нему - Послу, Учителю и Наставнику.
158


48C<
Ю.А. МАЛОВ*
Вспоминая А.Ф. Добрынина
Я никогда не принадлежал к близкому окружению Анатолия Федоровича Добрынина ни по службе, ни по жизни. Однако в то время, когда Анатолий Федорович, по его собственным словам, находился в середине 1970-х годов прошлого века на пике своей дипломатической карьеры, занимая должность советского посла в Вашингтоне, мне повезло работать в аппарате торгового советника при Посольстве СССР в США, преобразованного затем в торгпредство, быть свидетелем и скромным участником ряда событий, которые во многом определялись и осуществлялись при непосредственной роли А.Ф. Добрынина. Безусловно, мои отрывочные и поверхностные воспоминания не претендуют на воссоздание сколько-нибудь полной картины деятельности Анатолия Федоровича в Америке в середине 1970-х годов, однако даже они, мне кажется, дают представление о некоторых гранях его личности - дипломата, политика и просто человека.
Мое первое визуальное знакомство с Анатолием Федоровичем происходило на общих собраниях, хозяйственных активах, инструктивных совещаниях, которые регулярно проводились в советском посольстве после прошедших в Москве очередных съездов, пленумов КПСС, принятия важных постановлений ЦК КПСС и правительства страны. Такие собрания традиционно проводились по установленному регламенту. Сначала следовал доклад освобожденного секретаря объединенно* Малов Юрий Александрович (1935) - публицист. Окончив МГИМО (1959), работал по линии МВТ СССР в Ливии, Танзании, США, Великобритании. В Вашингтоне - начальник экономического отдела торгпредства СССР, в Лондоне - заместитель торгпреда. Автор книг «Россия - США: экономическое сотрудничество на качелях геополитических амбиций» (2009) и «Реквием по министерству» (2012).
159


го парткома советской колонии, затем прения участников по этому докладу, которые завершались выступлением посла.
Обсуждая очередное решение партии и правительства, выступавшие в прениях на таких собраниях обычно не скупились выражать свое безоговорочное одобрение принятых в Москве постановлений, решений съезда или Пленума, отмечая их своевременность и целесообразность. Они знали, что подробные протоколы таких собраний направляются в отдел ЦК КПСС, от которого во многом зависело дальнейшее карьерное продвижение лиц, попавших в соответствующую номенклатуру.
Заключительные выступления А.Ф. Добрынина на таких активах не могли не удивлять своей простотой, человечностью и логической последовательностью постановки задач перед коллективом, которые он выстраивал, не прибегая к партийной лексике и идеологическим штампам.
Свои выступления посол обычно начинал с рассказа о Москве, о последних московских новостях, о тех интересных людях, которые повстречались ему во время проведения мероприятий, в которых ему приходилось принимать непосредственное участие. А в заключение А.Ф. Добрынин просто и понятно определял конкретные задачи, которые на данный момент выдвигались перед посольством и другими советскими загрануч- реждениями в США. И все это без общепринятого тогда пафоса восхваления мудрости партии, ее ленинского ЦК КПСС во главе с Генеральным секретарем. Такая нетипичная для того времени раскованность выступлений посла бросалась в глаза.
В начале 1970-х годов у нас с американцами начались серьезные переговоры о возможности совместных разработок наших северных месторождений нефти и природного газа и последующего экспорта этих углеводородов в США. Помнится, в Вашингтон впервые прибыла представительная делегация советских высокопоставленных работников и экспертов нефтегазовой промышленности. На встречу с нею собрались руководители ведущих нефтегазовых корпораций США. Пригласили принять участие в этих переговорах А.Ф. Добрынина, хотя вполне вероятно, что еще в ходе подготовки этой встречи он самостоятельно обозначил свое присутствие на ней.
Переговоры начались в просторном холле одного из вашингтонских ресторанов, расположенного на окраине города. За длинным столом напротив друг друга разместились две делегации, в каждой из них было человек по 15. Переговоры об160


служивал один переводчик, который прибыл вместе с советской делегацией. Минут через 30 после начала переговоров стало ясно, что по своей языковой подготовке он не соответствует уровню проходящей встречи: излишне погружается в детальный перевод несущественных нюансов выступлений, не акцентируя содержательной сути заявлений, к тому же слабо владеет специфической лексикой самого предмета переговоров. Интерес сторон к происходящему обмену мнений в такой интерпретации стал, естественно, постепенно угасать. Участники встречи заскучали, стали переговариваться.
Оценив всю серьезность складывающейся ситуации, Анатолий Федорович тактично предложил переводчику передохнуть и принялся сам переводить выступления как с русского на английский, так и с английского на русский. Причем включился он в это дело сразу, без раскачки, и быстро сумел направить поток двухсторонних выступлений в нужное русло. Энергично, в темпе и по существу он, подобно дирижеру сводного оркестра, полностью взял под смысловой контроль ход и развитие дискуссии, что обеспечило этой деловой встрече полный успех.
Эти переговоры положили начало реальной попытке наладить взаимное сотрудничество между двумя странами в нефтегазовой отрасли, которое вскоре ознаменовалось подписанием ряда протоколов о намерениях. То, что дальше намерений дело тогда не пошло, неудивительно. И сегодня мы видим, с каким трудом ломаются сложившиеся стереотипы поведения в отношениях США с Россией. Что же говорить о возможности стратегического партнерства двух стран в те годы! Но попытка к этому была сделана, и заслуга в этом по праву во многом принадлежит Анатолию Федоровичу Добрынину.
Недавно попалась на глаза большая статья в «Известиях» под броским заголовком «От “Беркута” до “Триумфа”». В ней речь шла о создании системы противовоздушной обороны вокруг Москвы, строительство которой началось в 1960-е годы и продолжалось до начала 1990-х. На боевое дежурство по охране центра страны против угрозы от потенциального противника, с законной гордостью отмечалось в этой статье, была тогда поставлена совершенно оригинальная с технической точки зрения система ПВО, получившая шифрованное название «Беркут».
В этой связи нельзя не вспомнить то разочарование, которое высказал посол СССР в США А.Ф. Добрынин, когда его
161


как-то спросили, о каких упущенных возможностях в советско-американских отношениях он сожалеет.
«В 1966 г. министр обороны США Макнамара, - ответил Добрынин, - в беседе поднял вопрос о взаимном отказе от создания противоракетной обороны (ПРО). В тот период началось строительство ПРО вокруг Москвы и Таллина. Министр сказал мне, что в Вашингтоне идет без особой огласки активная дискуссия, что делать в данной ситуации США. Строить или нет? Он также сообщил мне, что по его указанию Пентагон провел расчеты, которые показали: на ближайшее будущее эффективную ПРО создать ни СССР, ни США не смогут, а обойдется она в 30-40 миллиардов долларов.
Я послал в Москву шифровку, в которой сообщал об этом, со своими рекомендациями. Никакого ответа на этот счет я не получил. Впоследствии я узнал, что наши военные были против такой договоренности с американцами. Они считали: те разработки, которые у них имелись, позволяли вырваться вперед. Когда я приехал в Москву, то пытался объяснить, что США, имея огромный промышленный и финансовый потенциал, быстро догонят нас. Но руководство страны в тот период было убеждено в правоте наших военных».
В реальной жизни, как и в политике, не существует сослагательного наклонения. Поэтому оставим это инициативное предложение А.Ф. Добрынина без комментариев.
К сожалению, это было далеко не единственным разочарованием в дипломатической карьере А.Ф. Добрынина. Припоминается, в частности, его интервью журналу «Огонек» в 1997 г.
«Если говорить о моем отношении к нему (Горбачёву), - позволю еще раз процитировать Добрынина, - то оно достаточно уважительное. Он начал устанавливать нормальные отношения с США, и это можно было приветствовать. Однако у него не оказалось хорошо продуманной внешнеполитической концепции. Он стал сдавать с необъяснимой поспешностью важные геополитические и военные позиции, которые были крайне необходимы стране. Вскоре мне, и не только мне, стала ясна его наивность во внешней политике. В этом ему помогал Шеварднадзе. Если говорить сегодня о проигрыше в «холодной войне», то в первую очередь ее проиграл Горбачёв. Я уверен, что из периода «холодной войны» наша страна могла бы выйти, имея взаимные договоренности с Западом. И эти договоренности учитывали бы все наши интересы. Мы вполне 162


могли бы сохранить достоинство и уважение со стороны наших партнеров. Тем самым могли оставить для будущего хорошую основу, на которой строились отношения с США, НАТО, Западом в целом... М. Горбачёв упустил эти возможности. Но это уже история».
Анатолия Федоровича Добрынина отличала естественность, которая была ему присуща в любой ситуации, в любом окружении, в любом интерьере. На официальном приеме или во время отдыха на посольской даче под Вашингтоном он был одинаково прост, приветлив, доброжелателен, улыбчив, доступен. У него полностью отсутствовал так называемый синдром начальника, который часто проявляется у многих наших руководителей даже тогда, когда они подчеркнуто «по-товарищески» пытаются общаться со своими подчиненными в неформальной обстановке. В этом, как мне представляется, ему во многом помогала его талантливая и обаятельная супруга - Ирина Николаевна. Она однажды, как об этом с восторгом сообщалось в известном американском издании, произвела форменный фурор во время одного из элитных вашингтонских приемов, когда, аккомпанируя себе на рояле, исполнила вместе с мужем несколько самых популярных на тот момент американских и русских песен.
Ирина Николаевна не только помогала мужу в его дипломатической работе, но и добровольно, не афишируя, взяла на себя заботу о женском коллективе советской колонии в Вашингтоне, который в то время насчитывал свыше 250 женщин и 200 детей. Ведь от нормального климата в этих семьях во многом зависело качество работы мужей. И заботилась она о наших женщинах не формально, а с душой и большой человеческой добротой. Могу объективно судить об этом - по отзывам своей жены и жен коллег по работе, которые регулярно участвовали в ее домашних посиделках-чаепитиях, на которых она тактично рассказывала об особенностях жизни, в которой приходилось пребывать нашим семьям, о том, как наиболее эффективно вести семейное хозяйство в местных условиях, и о многих других вещах, которые интересовали наших женщин.
Несколько лет тому назад в воскресный летний день вместе с женой мне пришлось по каким-то делам ехать на троллейбусе по Садовому кольцу от Зубовской в сторону площади Маяковского. На остановке у метро «Смоленская» в троллейбус вошли Анатолий Федорович и Ирина Николаевна. Он был в ру163


башке с коротким рукавом, в полотняных брюках и выглядел так, как будто, кроме московского троллейбуса, он в жизни больше ни на чем другом и не ездил. Поздоровались. Анатолий Федорович пожаловался на глаза, хуже стал видеть, поэтому и не узнал сразу. Но тут же переключился на рассказ о Норвегии, в которой только что побывал: какая замечательная страна, удивительный народ. К сожалению, нам скоро нужно было выходить. Попрощались.
Не думали, что видим Анатолия Федоровича в последний раз.
164


-э8с-
И.С. НЕВЕРОВ*
Равняться на посла
Это была весна 1977 г. Срочный вызов в деканат не радовал - идет к концу учеба на четвертом курсе, беспокоимся о будущем. Перебирая в уме свои студенческие грехи, предстаю перед начкурса, и разговор берет неожиданный оборот: «Как Вы знаете, на преддипломную практику Вы были утверждены в Лондон, но есть мнение перенаправить вас в наше посольство в США, готовьтесь». Потом выясняется, что завидное место практиканта в Лондоне «ушло» моей сокурснице Ирине Щелоковой, и я до сих пор ей благодарен.
Этот эпизод определил мою мидовскую судьбу. Тогда я еще не понимал, что представляется уникальный шанс сразу с МГИМОвской скамьи попасть на «передовую» под присмотр лучших профессионалов своего дела и потом всегда с полным на то основанием считать себя учеником «школы Добрынина».
Конечно, между стажером, потом референтом-секретарем посольства, подросшим за первую командировку до атташе, и Послом Советского Союза на самом передовом рубеже - дистанция невероятного размера. Но с самых первых дней в посольстве возникло чувство принадлежности к особенному сообществу людей, которым доверена работа на американском направлении, и этот допуск к дипломатии «на линии огня», * Неверов Игорь Святославович (1956) - Чрезвычайный и Полномочный Посол, посол России в Швеции (с 2009). Окончив МГИМО (1978), работал в посольстве СССР в США. Позднее был экспертом делегации на Женевских переговорах с США по ядерным и космическим вооружениям, исполнительным секретарем делегации на многосторонних переговорах в Вене по ограничению вооруженных сил и вооружений в Центральной Европе. Участвовал в работе комиссий по вопросам разоружения в Женеве и Вене. Советник-посланник посольства РФ в США (1998-2002). Возглавлял Департамент Северной Америки МИД России (2002-2009).
165


конечно, поднимал самооценку и амбиции показать, на что способен в деле. А начало пути под крылом выдающегося человека вызывало гордость за выбранную профессию, сформировало интересы и увлекло на всю жизнь.
Первый перелет в Вашингтон на бывалом ИЛ-62 не показался долгим за разговором с соседями, симпатичной и пожилой (как мне тогда казалось) парой, - возвращавшимися из отпуска директором школы при посольстве с женой-учительницей. Запомнилось, с каким достоинством они говорили о том, что работают в уникальном коллективе, где все стараются равняться на своего посла и гордятся им: «Это наш Добрыня». Верно сказано и совершенно искренне.
Конечно, такая ассоциация с былинным богатырем возникала у многих и буквально напрашивалась, ярче всего характеризуя Анатолия Федоровича и всеобщее к нему отношение. Но пафосность и восхваление начальства были совсем не в традициях посольства (был свидетелем, как елейный тост «за руководителя» на одном из посольских мероприятий, кажется, от секретаря парткома, Анатолий Федорович быстренько укоротил шуткой). Вообще обстановка была такова, что выступать перед товарищами с банальностями было бы просто неловко. Напротив, ценились нестандартность и неформальность, чувство юмора, дружелюбная ирония. Как-то по посольской традиции мы с энтузиазмом верстали новогоднюю стенгазету, в которой среди прочих «приколов» на центральном месте наклеили этикетку от особо ценной в условиях страны пребывания банки русской селедки: «Специальный баночный посол» с красочным изображением рыбины. Перед вывешиванием стенда в Золотом зале к общепосольскому новогоднему вечеру были приглашены к Анатолию Федоровичу в кабинет на утверждение (ответственность - ничуть не меньше, чем за годовой отчет). Рассмеялся: «Какой это такой баночный?».
Простота и доступность Анатолия Федоровича для всех «посольских» совершенно естественным образом сочетались с требовательностью, пунктуальностью и строгостью по делу. Мог и резко отчитать, причем самое ругательное слово у него было почему-то «тумак». Но энергия, уверенность и сила, которые от него исходили, всегда были с позитивным зарядом. В условиях постоянных колоссальных перегрузок это дорогого стоит, и все это понимали, старались соответствовать и не подвести. Его пример мобилизовывал и объединял всех в стремлении 166


трудиться на совесть. Действительно, климат в коллективе был уникальный.
Это первое и главное впечатление, когда трое «зеленых» стажеров МГИМО оказались принятыми в посольскую семью. Растеряться нам не дали. Наш наставник - советник А.А. Кокорев сразу дал задания: делать переводы, писать справки, а самое интересное - «начитываться» и впитывать американскую специфику, идти на Капитолийский холм, в библиотеку Конгресса, мозговые центры. И вскоре: «Анатолий Федорович приглашает». Робея, входим в «святая святых», его кабинет. Проницательный и заинтересованный взгляд, вопросы об учебе в МГИМО, планах по жизни, теме дипломной работы, пожелания включаться в работу, советоваться. Напутствия по-доброму, свойственной ему скороговоркой. Вышли окрыленные, под ироничный прищур его помощника А.П. Лосюкова: «Ну что, студенты?» Что тут скажешь, свой заряд получили.
При всей поглощенности дипломатов работой, когда они к ночи, бывало, шатались от усталости и напряжения, атмосфера симпатии, дружелюбия и взаимной поддержки ни разу не нарушалась. Наверное, это было необходимой предпосылкой крепкого здоровья и сплоченности посольского организма в, мягко говоря, недружественном окружении под пристальным прицелом американцев. Но ведь и они, кого ни возьми, попадали под обаяние и силу интеллекта Анатолия Федоровича. А это не только президенты от Кеннеди до Рейгана, Раск, Макнамара, «Кисс», Вэнс, Шульц, «Збиг», но и сенаторы, бизнес-элита, общественники - сотни «творцов политики», фигур крупного калибра, по меньшей мере с уважением относившихся к нашей стране. И отношение это было в немалой степени персонифицированным - через расположение и уважение к личности Чрезвычайного и Полномочного Посла державы по ту сторону «занавеса».
Анатолий Федорович мог спокойно и невозмутимо круглосуточно пропускать через себя «электричество» мировых событий и зашкаливавших перепадов советско-американских отношений, в кризисных ситуациях уже не на пределе, а за пределом «нормальных» человеческих возможностей. И так - без одного года четверть века, на критических перекрестках истории, честно сделав все, как Анатолий Федорович сам позже напишет, чтобы «холодная война» не превратилась в «горячую».
167


Не забуду, как один из уважаемых советников посольства задумчиво произнес (хорошо, что в узком кругу): «Да, этот человек может быть руководителем государства...». Чувство гордости за возможность работать под началом Добрынина я ощутил у всех, с кем довелось разделить командировку. Может быть, сложилось несколько субъективное впечатление по молодости, но это было содружество талантливых, интеллигентных, увлеченных делом людей, «горячих сердец» и «холодных голов», настоящих патриотов Отечества.
Не случайно среди работавших в Вашингтоне в то или иное время выпускников «добрынинской школы», как я подсчитал, - ровным счетом три десятка Чрезвычайных и Полномочных Послов. А в первых строках этого списка - руководители нашего министерства, слава отечественной дипслужбы, чьи имена вписаны в нашу новейшую историю.
А тогда в посольском кругу все тесно общались и дружили «без рангов», и не только потому, что, как нам, новичкам, весомо сказал советник (и генерал) Д.И. Якушкин, «в советском посольском коллективе нет чужих людей». Просто была в этом потребность, и таковы были добрые традиции, которые заложил Анатолий Федорович. Что и говорить, даже на ежемесячных собраниях «профорганизации политреферентур», да и «физкультурной» организации было необычайно интересно, потому что речь шла не просто об установках «Групко- ма», а о практических задачах по работе, анализе обстановки, вариантах действий - нестандартно, ярко и никакого догматизма.
Мы восхищались (не зная, естественно, глубины всего), как Анатолий Федорович был эффективен и скор в работе. Диктовал свои бесчисленные беседы с американским руководством, сразу начисто (они настолько «живые» - я уверен, это ценнейший фонд нашего Архива внешней политики), перемещался по городу - Белый дом, Госдеп, Капитолий, делал звонки (при мне в закутке перед кабинетом было два прямых аппарата с наклейками «Сайрус» и «Збиг»), проводил совещания («позовите Бессмертных...»). Шел по коридору стремительно, минуты на вес золота («скороговорка» казалась необходимостью, когда слова не могли поспеть за мыслью). На посольских приемах был само обаяние, смеялся, шутил, делал вид, что пригубливает рюмочку водки, но она у него оставалась почему-то полной до конца мероприятия.
168


Загадка, как он успевал отдохнуть и восстановиться?! Посольство - это его основное жизненное пространство: наглухо изолированный кабинет и квартира этажом выше, где его ждала Ирина Николаевна. Правда, еще есть дача, «залог здоровья», где можно подзарядиться на природе, подышать воздухом заповедного Чесапика и побыть в кругу своих с внучкой Катей. Любил пройти на стареньком катере по Честер-ривер и, заякорившись, почитать в тишине посреди водного пространства толстые воскресные газеты. А у помощников в числе обязанностей было забрать для него к выходным в американской Ассоциации кинопроизводителей тяжеленные жестянки с новым кинофильмом (по дружбе с Дж. Валенти это могли быть даже еще не вышедшие в прокат ленты Голливуда). В целом очень организованный и строгий образ жизни. Но как-то, войдя в кабинет, я ужаснулся, случайно увидев в приоткрытом ящике стола кучу лекарств...
Одним словом, для всех, кто причастен, добрынинское посольство остается высочайшим эталоном. Я навечно благодарен ближайшим соратникам Анатолия Федоровича (и моим наставникам) А.А. Бессмертных, В.М. Васеву, О.М. Соколову,
С.П. Тарасенко и, конечно, В.Г. Комплектову и Ю.М. Воронцову, под руководством которых как послов в США мне посчастливилось трудиться.
Уже в Москве, когда Анатолий Федорович занимал должность директора Департамента Северной Америки (2002-2009), у нас с ним сохранялась «оперативная связь». Было немного грустно - сначала проблемы со зрением, а потом и выходить из квартиры на Спиридоновке по здоровью он уже не мог.
Жизнь стремительно бежит вперед, российско-американские отношения «искрят». Но вот в трубке по «личному» директорскому номеру энергичный и молодой голос: «Что нового?» У нас была договоренность: созваниваемся по важным событиям, подсылаю ему домой подборки материалов - выступлений министра, пресс-релизов, американских заявлений. Все перипетии саммитов Анатолий Федорович отслеживал и осмысливал, хотел быть полностью в курсе: «А Лавров что сказал?», «А Райс что ответила?» «Точечные» вопросы и комментарии («Ну здесь она «мимо цели», а вообще, что она понимает?»).
Дома Анатолий Федорович встречал, сидя за письменным столом, на котором аккуратно в объемистых папках были систематизированы вырезки из прессы, фотографии и материалы 169


по США. Кабинет был темным, без окон, и очень напоминал тот, посольский, на 16-й стрит. Из вещей, которые свидетельствовали о годах в Вашингтоне, были заметны книги, фотографии и кресло с эмблемой госсекретаря США - подарок Дж. Шульца, куда усаживался гость. Анатолий Федорович был очень рад, когда к нему заглядывали коллеги. Г. Киссинджер, приезжая в Москву на «группу мудрецов», заходил регулярно.
Анатолий Федорович не раз говорил, что хочет дописать главу к своей книге «Сугубо доверительно» о том, как он воспринимает, «что было после» в отношениях с Америкой, ведь повествование заканчивается «не на той ноте» - распад СССР, конец эпохи. Он глубоко чувствовал, что «процесс идет», происходят драматические, противоречивые события в отношениях с США, но главное - наша страна ведет диалог с Америкой уверенным, сильным голосом, заставив себя уважать. Жаль, эти планы не удалось осуществить.
И всегда рядом была Ирина Николаевна. Ее самоотверженная забота о муже вызывала восхищение. Ее глаза светились мудрой добротой и, наверное, силой и решительностью, которая могла поддерживать государственного человека в любых ситуациях. Эти отношения «длиною в жизнь» вряд ли можно пытаться как-то характеризовать, просто склонить голову. Лишь один штрих - когда мы в ДСА к ее дню рождения традиционно готовились подвезти букет цветов, обязательно раздавался «конспиративный» звонок от Анатолия Федоровича: «Вы не забыли? Ирина Николаевна будет очень рада поздравлению из МИДа. Все-таки всю жизнь посвятила дипломатии...».
Когда мы с С.А. Рябковым в августе 2009 г. вошли в квартиру к Добрыниным, чтобы по поручению министра вручить Анатолию Федоровичу, Герою Социалистического Труда, российский орден Почета за большой вклад в реализацию внешнеполитического курса Российской Федерации и многолетнюю дипломатическую службу, нас встретила приветливая и энергичная Ирина Николаевна. «Проходите, ребята. Толя!» Мы сели, говорили сбивчиво слова поздравлений, признательности и уважения. Анатолий Федорович сидел за своим рабочим столом в теплом домашнем кардигане, на который мы прикрепили орден. Ему было трудно. Он благодарил, расспрашивал, как дела. Ирина Николаевна принесла всем по рюмочке коньяка. Мы выпили за его здоровье. Это была наша последняя встреча.
Стокгольм, март 2012 г.
170


—98*
В.Д. НИКОЛАЕНКО*
Доверяя молодым
Работа дипломата любого ранга в Вашингтоне во многом благодаря личности посла А.Ф. Добрынина становилась подлинной школой и профессионализма, и воспитания характера, личных качеств, обретения широкого внешнеполитического и дипломатического кругозора. Наше посольство в Вашингтоне в силу многочисленных вопросов, которыми оно занималось, и высокого уровня, на котором выполнялась работа, являлось по существу МИДом в миниатюре, и не только МИДом, так как там работали представители целого ряда наших министерств и ведомств. И сердцем, и умом всей этой многогранной работы был Анатолий Федорович.
Я приехал в Вашингтон в 1975 г. и стал заниматься латиноамериканским направлением. Будучи первым секретарем, я сразу же поразился той свободе, которую посол предоставлял молодым дипломатам, тому доверию, с которым он к ним относился.
В США часто проходили самые разнообразные конференции по Латинской Америке, на которые мы получали приглашения. Обычно я информировал об этом Анатолия Федоровича, который спрашивал: «Считаете ли Вы наше участие важным, необходимым?» И в случае положительного ответа всегда давал свое согласие. Причем в такие командировки, пусть и неблизкие, я выезжал, как правило, один, хотя в других посольст* Николаенко Валерий Дмитриевич (1941) - заместитель министра иностранных дел СССР (1991).Чрезвычайный и Полномочный Посол. Окончив МГИМО, работал в ряде стран Латинской Америки. Посол СССР в Колумбии (1987-1988) и Никарагуа (1988-1990). Посол РФ в Греции (1992-1997), Казахстане (1997-1999) и Коста-Рике (2004-2008). Секретарь Организации Договора коллективной безопасности (1999— 2004). Профессор Дипакадемии МИД РФ, доктор политических наук.
171


вах, где я раньше работал, в подобные поездки в то время направляли обычно не менее двух дипломатов. Конечно, к вновь прибывшим в посольстве поначалу присматривались - и посол, и советник-посланник Ю.М. Воронцов, которому я непосредственно подчинялся.
Середина-конец 1970-х годов, надо сказать, были периодом серьезных событий и процессов в развивающемся мире, и в Латинской Америке в особенности. Приходилось много «отписываться» в Центр, иногда - по нескольку телеграмм в день. Это, как мне потом говорили коллеги в Москве, вызывало определенное недовольство наших послов в некоторых латиноамериканских странах, в чью «вотчину» мы поневоле вторгались. Но центральная роль США в латиноамериканских делах, наличие в Вашингтоне штаб-квартиры Организации американских государств, высококлассного и высокостатусного латиноамериканского дипкорпуса, а также влиятельных иммигрантов из стран региона давали нам исключительный по важности наблюдательный пункт - источник эксклюзивной и уникальной информации. Анатолий Федорович поощрял эту работу, более того - в отдельных случаях, когда дело было срочное, а его по той или иной причине не было в посольстве, давал мне указания отправлять такие сообщения за его подписью. Это, считаю, высшая степень доверия, и я старался посла не подводить.
Анатолий Федорович всячески поощрял наши контакты с широким кругом американских деятелей различного ранга, представителями третьих стран и международных организаций. Для этого в случае необходимости выделялись и соответствующие средства на проведение ланчей, небольших приемов и т. п. Тот круг знакомств, которые я и мои коллеги приобрели в Вашингтоне, очень помогли в дальнейшей работе. В частности, впоследствии, например, в бытность послом в Никарагуа в конце 1980-х годов мне пришлось тесно общаться в Манагуа с близким окружением бывшего президента США Картера и с ним самим, поскольку его фонд являлся одним из инициаторов и наблюдателей за выборами в Никарагуа, но с большинством из этих людей я установил контакты еще в Вашингтоне.
Наш посол лично оказался затронут латиноамериканскими пертурбациями. Когда в 1979 г. в Никарагуа победила Сандинистская революция, а дуайеном огромного вашингтонского дипкорпуса был ближайший родственник свергнутого дикта172


тора Сомосы посол Севилья Сакаса (он вручал верительные грамоты еще президенту Франклину Д. Рузвельту), встал вопрос о его замене на хлопотном посту дуайена. Следующим по старшинству был Анатолий Федорович, на чьи плечи легла еще и эта огромная ноша.
Посол при всей его занятости всегда находил время для обсуждения латиноамериканских проблем. При идеологизированной внешней политике тех времен это были, конечно, в первую очередь вопросы, связанные с Кубой, Никарагуа, освободительным движением. Он, в частности, всячески поощрял мои поездки в Нью-Йорк для встреч с находившимися там кубинскими дипломатами. В последующем тесные контакты были установлены с главой секции интересов Кубы, созданной в период администрации Картера. Причем это важное решение США мы всячески стимулировали.
Анатолий Федорович всегда привечал наших послов в латиноамериканских странах, проезжавших через Вашингтон. Он обычно устраивал для них обед, в ходе которого проявлял глубокое знание самых разнообразных вопросов, касающихся наших отношений даже с такими небольшими странами, как Ямайка, Коста-Рика, положения в соответствующих странах и т.п.
Личное общение с Анатолием Федоровичем всегда было чуть ли не праздником, особенно учитывая его непринужденность поведения и чувство юмора. Он всегда нацеливал нас - регионалыциков - на панорамное видение проблем в контексте широких национальных интересов нашего государства. Не забывал и подтрунивать над собеседником фразами типа: «А найдете ли Вы на карте Суринам?»
Главной же заботой Анатолия Федоровича на протяжении его посольской, да и всей дипломатической карьеры была задача предотвращения ядерной войны, и критической точкой здесь, несомненно, был Карибский кризис - в мирном разрешении его Добрынин сыграл ключевую роль. Мы, его соратники, постоянно ощущали эту непреходящую заботу. Вся его плодотворная деятельность предотвращала худшее в отношениях двух ядерных сверхдержав, что было очень важно для мира в целом. В этом - его историческая заслуга.
173


*SB>
И.А. РОГАЧЕВ*
Легенда отечественной дипломатии
Прежде всего хотел бы рассказать о том, как происходило наше знакомство с Анатолием Федоровичем Добрыниным.
В 1965 г. я работал в секретариате первого заместителя министра иностранных дел СССР Василия Васильевича Кузнецова (в качестве первого секретаря). У Анатолия Федоровича были очень дружественные отношения с моим начальником В.В. Кузнецовым. Каждый раз, когда Анатолий Федорович приезжал в Москву в командировку, он приходил к нам и подолгу беседовал с Василием Васильевичем. И вот у Анатолия Федоровича появилась идея (это была вторая половина 1965 г.): он решил, что ему в штате советского посольства в Вашингтоне надо иметь дипломата, который хорошо разбирается в азиатских проблемах, и особенно в китайских делах. До тех пор в практике посольства ничего подобного не было. А еще через некоторое время Анатолий Федорович обратился с просьбой к Василию Васильевичу, чтобы он разрешил занять этот пост в Вашингтоне именно мне. Не знаю, как проходил этот разговор, но, в конечном счете, Василий Васильевич дал добро.
13 декабря 1965 г. я вместе со своей семьей отбыл самолетом через Европу и Нью-Йорк в Вашингтон. И тут я хочу сказать, что Анатолий Федорович был, видимо, одним из первых наших крупных политических деятелей, и особенно дипломатов, кто обратил внимание на важность для национальных ин* Рогачев Игорь Алексеевич (1932-2012) - Чрезвычайный и Полномочный Посол. Окончив МГИМО как китаист (1955), работал в МИД СССР/РФ. Первый секретарь посольства СССР в США (1965-1969). Заместитель министра иностранных дел СССР (1986-1992). Посол России в КНР (1992-2006). Член Совета Федерации РФ (2006-2012). Доктор исторических наук.
174


тересов нашей страны Азиатско-Тихоокеанского региона, на то, что там происходит, а ведь тогда кроме всего прочего уже шла война между США и Вьетнамом. Все вопросы, связанные с этим регионом, посол поручил вести мне.
Об особенностях работы в Вашингтоне можно рассказывать очень много и долго. Хочу лишь отметить, что с самого начала моего пребывания в Вашингтоне я увидел, почувствовал, что за мной установлена слежка со стороны американских специальных органов (Анатолий Федорович предупреждал нас, дипломатов, об этом). Буквально каждый день я убеждался в этом. Во-первых, если я выезжал в город на машине и сам был за рулем, то за мной обязательно следовало сопровождение, и там всегда сидели двое. Когда заходил вечером в свою квартиру и открывал ключом дверь, то сразу обнаруживал следы пребывания неизвестных людей. Однажды они дошли до того, что оставили непогашенную сигарету.
Другой эпизод. Мы жили в городе на шестом этаже многоквартирного дома. Как-то вечером, выйдя из машины, я посмотрел вверх и увидел, что в окнах квартиры горит свет, а я хорошо знал, что в этот вечер жена пошла в гости и ее нет. Я обрадовался, подумал: «Хорошо, жена дома». Поднимаюсь на лифте наверх, подхожу к своей квартире, открываю ее, а там никого нет и темно. Были и другие, еще более нахальные эпизоды, когда в мое отсутствие жене раздавались звонки и неизвестные лица начинали вести с ней разговоры по-русски, смысл которых был один: «Если бы Вы оказывали нам помощь и содействие, то мы были бы благодарны и могли бы материально Вас поддержать».
Еще один эпизод. В Детройте проходила большая научная конференция Всемирной азиатской ассоциации, я получил приглашение участвовать в ней и приехал туда. Все участники были разбиты на секции, «круглые столы», и я, разумеется, выбрал секцию «Положение в китайском руководстве». Меня пригласили в небольшой зал, и началась очень интересная лекция. Одним из первых выступал директор департамента ФБР с соответствующим докладом. Я пытался записывать, но не мог все успеть. Когда объявили перерыв, я подошел к лектору и спросил, нет ли у него копии выступления. Он уже собирался уходить и ответил, что у него только одна собственная копия, но он готов мне ее передать, и передал. Позднее (и это в посольстве позабавило моих друзей) стало известно, что лектору был вынесен чуть ли не выговор за то, что он передал копию своего 175


доклада советскому дипломату. Лектор оправдывался так: «Я понятия не имел, кто со мной разговаривает».
Всегда буду благодарен Анатолию Федоровичу за то, что он активно использовал меня в своей работе. Много раз по его поручениям я выезжал в командировки в самые различные штаты и выступал перед студентами, перед учеными, на собраниях общественных организаций. Конечно, моя активность вызывала беспокойство в соответствующих кругах. Об этом говорит такой пример. Спустя год или два после моего возвращения в Москву ко мне пришли друзья, с которыми я работал в США, и принесли книгу «Who is Who in KGB» («Кто есть кто в КГБ»). На мой вопрос, зачем мне эта книга, они предложили посмотреть статью на букву «Р» - Рогачев. Я открыл и увидел свою биографию. Первая фраза была такая: «Игорь Рогачев - активный сотрудник КГБ, который проработал в Вашингтоне в 1965- 1969 гг. Участвовал во многих мероприятиях...» и т. д. Стараюсь удержаться от улыбки, но ведь это своеобразная оценка работы, которую мне поручал Анатолий Федорович.
Анатолий Федорович Добрынин - это мой учитель и наставник по всем линиям дипломатической работы. Будь то выступления, написание отчетов в Центр или общение с иностранными партнерами - очень многому мы все научились у него. Блестяще владея английским языком, он регулярно встречался с руководителями Соединенных Штатов, причем даже без переводчиков, а потом сам писал отчеты об этих встречах.
Было для меня и такое необычное поручение. Он попросил меня, чтобы я каждую осень ездил в Нью-Йорк и присутствовал на сессиях Генеральной Ассамблеи ООН. Для чего? Оказывается, там была необходимость сравнивать тексты на различных языках, и никто никак не мог сравнить текст китайский с английским, русским и т. д. Как вы помните, в то время Китай был представлен в ООН Тайванем. Этот остров и сейчас носит название «Китайская Республика». Так вот, я оказался в компании с представителями Тайваня, и каждый раз, каждую осень мы садились вместе и сравнивали тексты - русский и китайский, вносили поправки, изменения и т. д.
Об одной из таких встреч с тайваньцами я хотел бы рассказать. Дело было за ланчем после заседания. Мы обсуждали ситуацию вокруг Китайской Народной Республики. И вот в один из моментов тайваньский дипломат с гордостью заявляет: «Ну что же, теперь у нас, у Китая, есть своя атомная бомба». 176


Меня это заявление поразило, потому что в то время Тайвань и Китай, Тайбэй и Пекин были на разных полюсах, враждовали до последней степени. И когда я услышал такое заявление, понял, что все китайцы по своей природе - националисты до глубины души. Уже тогда после этого я поверил в то, что Китай континентальный и Тайвань рано или поздно воссоединятся.
Еще одна встреча, которая проходила по инициативе Анатолия Федоровича Добрынина. Я активно включился в деятельность Общества американо-советской дружбы. И как-то летом меня командировали в Сан-Франциско для выступления перед студенческой аудиторией в университете. Но оказалось не все так просто. Вечером за мной в гостиницу заехали представители Общества дружбы, и мы на машине направились к центральным воротам университета, который был расположен в большом парке. Но когда мы подъехали к воротам парка, то поняли, что проехать нельзя. Несколько сот человек с лозунгами стояли и что-то скандировали. Я не совсем разобрал, что именно, а потом увидел на одном из плакатов надпись: «Рогачев! Надо выводить войска из Вьетнама!». Тут мне все стало ясно, и после обмена мнениями с сопровождающими решили заезжать с черного входа, с противоположной стороны парка. Там нас пропустили без всяких осложнений, мы зашли в зал, сели. Началось заседание, объявили о моем докладе, а доклад у меня был посвящен перспективам развития советско- американских отношений. Я поднялся на трибуну, начал говорить, и вдруг дверь распахивается, и человек шесть-восемь врываются в зал с теми же лозунгами: «Рогачев, прекратите вмешательство в дела Вьетнама. Выведите свои войска из Юго- Восточной Азии». Что-то в этом духе. К счастью, полицейские и охранники очень быстро расправились с ними. Всех их скрутили и вытащили из зала.
Одним из решений Анатолия Федоровича, касающихся повседневной практической работы нашего посольства, было указание об усилении службы безопасности, что мы очень строго пытались реализовать, воплотить в жизнь. Эта служба, в частности, предусматривала, что каждый из дипломатов один раз в течение месяца должен был сутки провести на дежурстве на первом этаже посольства рядом с дежурным комендантом. Этот комендант сидит недалеко от входа, у него на столе телефоны, другая техника, и он, так сказать, отвечает за безопасность входа и выхода. И каждый дипломат был обязан выхо177


дить на дежурство, которое начиналось в 9 утра и продолжалось 24 часа. Особенно важным, с точки зрения безопасности, был ночной период.
Вот настает моя очередь дежурства. Если я не ошибаюсь, это было 22 февраля 1967 г., накануне Дня Советской Армии. Я уже не раз выполнял этот долг, был дежурным и спокойно собирался работать в кабинете рядом с дежурным комендантом, буквально за стенкой. Где-то часов в 12 или час ночи я выключил свет и задремал. Под утро раздался мощный взрыв, который сотряс стены посольства, зазвенели стекла в окнах. Я выбегаю из кабинета, бросаюсь к коменданту, а тот кричит: «Игорь Алексеевич, взрыв! Кто-то подложил нам взрывчатку на подоконник первого этажа!». Весь вестибюль посольства начинает заполняться дымом. Мы быстро установили, откуда идет дым - из кабинета советника-посланника, самого первого кабинета с левой стороны от главного входа. Все стекла там вылетели, и не только в этом кабинете, но и в соседних. Более того, вылетели стекла и в доме напротив, где находились американские службы, которые наблюдали за нашим посольством круглые сутки.
Анатолий Федорович, который жил на третьем этаже, быстро спустился к нам по лестнице и спрашивает: «В чем дело? Что такое случилось?». Мы ему ответили, что кто-то снаружи положил на подоконник непонятный предмет и убежал, а потом раздался взрыв. Разумеется, мы сделали все, что полагается делать в таких ситуациях, - позвонили в полицию, известили дипломатов. Дело было ранним утром.
Вскоре стали появляться сотрудники посольства. Мы оцепили здание и не разрешали никому подходить, продолжали разбор происшествия. Потом подъехали американские пожарные машины, и пожар в кабинете советника-посланника был быстро ликвидирован. Все это было в канун Дня Советской Армии.
Вот такой неприятный сюрприз преподнесли нам провокаторы-террористы. По утверждению американцев, а расследование велось несколько дней, это сделали участники съезда украинских националистов, который проходил в эти дни в Вашингтоне. К сожалению, кроме этого, ничего нам официально не сообщили. На следующий день все местные газеты («Вашингтон пост», «Нью-Йорк Таймс») вышли с большими заголовками и фотографиями: «Сенсация! Взрыв в советском по178


сольстве в Вашингтоне в канун праздника Советской Армии». Вот такие трудности и препятствия приходилось преодолевать нашим дипломатам.
Теперь о том, как мы расставались с Анатолием Федоровичем. В начале февраля 1969 г. мне передали, что посол просил меня зайти к нему в кабинет. Когда я пришел, он показал мне телеграмму из Москвы. Смысл ее был примерно такой: «Уважаемый Анатолий Федорович, просьба переговорить с И.А. Рогачевым. Есть предложение перевести его снова на работу в Китай (я уже работал там до этого.) Обстановка в Китае становится все более напряженной, похоже на начало «культурной революции». У нас острый дефицит китаеведов. Мы предлагаем перевести его с повышением - в должности советника». Анатолий Федорович спрашивает мое мнение об этом предложении из Москвы. Я ответил так: «Анатолий Федорович, Вы - посол, хозяин положения. Я поступлю так, как Вы решите». В ответ я услышал: «У меня как у посла есть своя традиция: если моего сотрудника повышают по должности, то я никогда этому не препятствую».
После двухдневного размышления и многочисленных советов друзей я дал согласие и в конце февраля того же года вылетел в Москву. Всегда буду помнить доброе отношение ко мне Анатолия Федоровича Добрынина.
И, наконец, еще один момент. Это произошло сравнительно недавно, уже в Москве. Когда я приехал в отпуск из Пекина, А.Ф. Добрынин обратился ко мне с просьбой помочь в издании его книги в Китае. Его книга широко известна. Она посвящена Америке, советско-американским и российско-американским отношениям. Он просил меня связаться с соответствующими китайскими учреждениями, чтобы сделать перевод книги на китайский язык и договориться о ее издании в Пекине. Я это обещал и, вернувшись в Пекин, все это сделал. Причем надо сказать, что в таких случаях китайцы все очень быстро оформляют и, самое главное, очень быстро делают перевод. Книга Анатолия Федоровича вышла в Китае большим тиражом и вскоре была распродана.
179


О.М. СОКОЛОВ*
Дипломат на все сезоны
Впервые увидел я Анатолия Федоровича в марте 1962 г., когда он прибыл в Вашингтон послом СССР в США. К тому времени я уже полтора года работал в нашем посольстве, будучи распределен туда сразу после окончания МГИМО. Под началом этого человека мне довелось пройти большую часть зарубежной дипломатической жизни - около 15 лет: от референта посольства до советника-посланника. Похоже, мы с А.А. Бессмертных и Анат.А. Громыко остаемся последними посланниками, кто трудился рядом с Анатолием Федоровичем в этом качестве.
Вне всякого сомнения, А.Ф. Добрынин был гигантом нашей дипломатии новейшего времени. Гигантом и в прямом смысле - он превосходил своим огромным ростом даже, как правило, высоких американцев, - и как крупнейшая фигура на их дипломатическом небосклоне в течение почти четверти века. Это признают все не только у нас, но в не меньшей мере и за рубежом. Вот как отзывается о нем, например, Г. Киссинджер, с которым у Добрынина сложились особые отношения и с которым он активно и продуктивно взаимодействовал целый ряд лет.
«Добрынин, - пишет Киссинджер, - умнейший человек с выдающимися аналитическими способностями. В рамках тех * Соколов Олег Михайлович (1937) - Чрезвычайный и Полномочный Посол. Окончил МГИМО (1960). Был советником-посланником посольства СССР в США (1981-1987). Посол СССР на Филиппинах (1987- 1990). Посол СССР/РФ в Республике Корея (1990-1992). Директор Департамента по разоружению и контролю за военными технологиями МИД РФ (1992-1995). Постоянный представитель РФ при международных организациях в Вене (1995-1999).
180


полномочий, которые предоставило ему государство, он был весьма гибким, квалифицированным и надежным партнером. Будучи преданным представителем своей страны, он посвятил себя улучшению американо-советских отношений. Я уважал его человеческие качества». И далее: «Он понимал, что репутация надежного человека является важным достоинством в сфере внешней политики. Обладая тонким чутьем и высокой внутренней дисциплиной, доброжелательный, но всегда сохранявший бдительность, Добрынин очень умело поддерживал контакты с представителями высших эшелонов власти Вашингтона».
Но Анатолий Федорович был не только дипломатом, хотя, конечно, дипломатом прежде всего. Он был настоящим государственным деятелем международного масштаба. И не только в силу того, что блестяще отстаивал и умело проводил государственные интересы нашей страны в отношениях с таким трудным и важным партнером, как США. И не только потому, что при этом он всегда оставался государственником по своим политическим убеждениям. Но в первую очередь - в силу той роли, которую он реально играл в формировании нашей внешней политики на американском направлении.
Фактически посольство в Вашингтоне при Добрынине далеко не ограничивало свою деятельность функциями информационного центра, хотя оно сообщало в Москву разностороннюю и точную информацию о положении дел в США и об их внешней политике. Посольство, разумеется, служило также надежным каналом связи между двумя правительствами. Но помимо всего этого оно было настоящей творческой лабораторией по выработке рекомендаций для Москвы в деле проведения внешнеполитических мероприятий. При этом именно Анатолий Федорович лично стоял за подавляющим большинством таких предложений.
Одаренный огромным интеллектуальным потенциалом, постоянно находясь в творческом поиске, он буквально бурлил, фонтанировал идеями. При нем было заведено, чтобы примерно раз в полторы-две недели, а то и чаще посольство вносило крупные, обобщающие соображения по разным аспектам наших отношений с США, которые были глобальными по своему характеру и касались далеко не только двусторонних связей, но и, скажем, ближневосточной проблемы или других международных вопросов, не говоря уже о разоружении - стержне наших отношений с Соединенными Штатами. Решения по 181


таким предложениям принимались на самом высоком уровне советского руководства.
Будучи исключительно умелым проводником нашей внешней политики, А.Ф. Добрынин, однако, никогда не был жертвой той идеологии, которая часто пронизывала эту политику. Он всегда оставался дипломатом-прагматиком, ориентированным не на конфронтацию с США, а на разрядку напряженности. Там же, где это было возможно, - на конструктивное сотрудничество.
Он, как никто, понимал, что, если пустить отношения с Америкой на самотек, они очень скоро пойдут под откос - в силу самой инерции противоборства двух систем, в том числе инерции мышления людей с той и другой стороны, которые выросли и воспитались на таком противостоянии. А это повело бы к непредсказуемым, точнее - как раз предсказуемым, но весьма печальным, даже страшным, последствиям. Можно определенно сказать: в том, что этого удавалось избегать даже в самые острые периоды «холодной войны», есть огромная заслуга А.Ф. Добрынина.
Нельзя не вспомнить в этой связи Кубинский кризис 1962 г., который врезался в мою молодую тогда память еще и потому, что был первым и, пожалуй, самым серьезным международным кризисом в моей жизни. Да и не только в моей.
Переговоры по урегулированию этой острейшей конфронтации вел, как известно, А.Ф. Добрынин, причем его партнером с американской стороны выступал родной брат президента Роберт Кеннеди (впоследствии тоже убитый, как и Джон). В прохладные вечера второй половины октября, когда кризис достиг наивысшего накала, Роберт (он называл себя Бобби) приходил в наше посольство к А.Ф. Добрынину, одетый в пальто с поднятым воротником (очевидно, надеясь, что это скроет его от наружного наблюдения со стороны ФБР, которое постоянно велось за посольством из противоположного дома на 16-й улице). В мою функцию как помощника посла входило встретить Бобби Кеннеди у входа в посольство и провезти его в лифте на третий этаж в квартиру Анатолия Федоровича, а затем, после беседы, проводить обратно.
В один из вечеров, часов в 8 или 9, Бобби в очередной раз пришел в посольство - как раз тогда, когда в представительских залах на втором этаже шел прием по случаю отъезда прежнего военно-морского атташе и приезда нового. (Это надо себе 182


представить: прием по этому поводу в разгар Кубинского кризиса!). По пути к лифту, пока мы шли по вестибюлю, со второго этажа слышались, как это обычно бывало к концу приемов, шумные голоса гостей. Чтобы как-то объяснить происходящее, я упомянул Бобби о смене наших военно-морских атташе. «Какое у нового атташе звание?» - быстро среагировал он. Я ответил: «Вице-адмирал». (У нас, как известно, это не самое высокое звание во флоте, а у американцев вице-адмирал командовал всем т. наз. карантином, т. е. блокадой Кубы). Уверен, что у Бобби Кеннеди осталось впечатление, что Москва специально прислала в Вашингтон с учетом обстановки морского офицера высокого ранга, хотя на самом деле это было давно запланированное, можно сказать, рутинное перемещение.
Этот незначительный эпизод, тем не менее, по-своему высвечивает, до какой степени у действующих в кубинском конфликте лиц были напряжены нервы и насколько близко мы действительно находились тогда к непоправимой катастрофе. Вот здесь и сыграли свою неоценимую роль мужество, выдержка и дипломатический талант А.Ф. Добрынина.
Хотел бы поделиться впечатлениями о работе с Анатолием Федоровичем, так сказать, изнутри, «из недр» посольства в Вашингтоне.
В чем состоял феномен Добрынина, что обеспечивало успех его деятельности на посту посла в США почти четверть века? Мне кажется, он базировался на четырех неотъемлемых качествах этого человека. Во-первых, это был сильный, острый и одновременно гибкий ум, несколько ироничный. Последнее, кстати, немало помогало ему в работе на американском направлении, где без необходимой доли юмора и иронии мало что получится.
Во-вторых, это его поразительная, просто неимоверная работоспособность. Он работал постоянно. Прилетая из Москвы после консультаций или отпуска (обычно довольно поздно вечером после 10-11 часов лета), он через полчаса-час появлялся в своем кабинете и работал далеко за полночь.
В-третьих, это его потрясающее умение общаться с людьми, вовлекать их в разговор, располагать к себе. Он был исключительно интересным собеседником. Он мог разговорить абсолютно каждого вплоть до президентов США, что, собственно, ему часто и приходилось делать. Вообще это был, как говорится, «человек на все сезоны».
183


И, наконец, четвертое - его доверие к людям, сотрудникам посольства, к своему окружению. Проиллюстрирую на собственном примере.
Когда Анатолий Федорович приехал послом в Вашингтон, мне было 25 лет. Я тогда сидел в его «предбаннике» и составлял (для прежнего посла) подборки наиболее интересных материалов из американской прессы. Где-то через неделю после приезда Анатолий Федорович заметил, наконец, молодого человека в своем секретариате, вызвал и спросил: «Чем Вы тут занимаетесь?» Я объяснил. «Ну вот что, - сказал Добрынин, - я даю Вам полный карт-бланш на контакты с американскими журналистами, так, чтобы Вы их знали лично и чтобы я мог у Вас спросить, чего стоит та или иная статья, скажем, в «Вашингтон пост» или телерепортаж «Эй-Би-Си». Такова была моя «инаугурация» в качестве пресс-атташе советского посольства в Вашингтоне. Бросить молодого парня в пасть «акулам» американского пера - это, прямо скажем, было весьма смело по всем стандартам. Но таков был Добрынин. Он умел доверять людям, верить в них. Слава Богу, «проколов» на этом поприще у меня практически не было.
Зато были «проколы» на других направлениях, хотя и на них Анатолий Федорович реагировал по-доброму, по-добрынински. Приведу один забавный, но для меня лично нервический эпизод, относящийся к первым месяцам работы Анатолия Федоровича в качестве посла.
Устанавливая в начальный период связи в самых разных кругах американцев, он как-то приехал в Нью-Йорк, где побывал на двух бродвейских спектаклях. В одном из них играл уже тогда хорошо известный Питер Устинов (он же был и автором пьесы под названием «Фото-финиш»; она теперь идет у нас в театре Ермоловой). В другом театре играл тоже хороший актер - Зеро Мостёль. Анатолий Федорович познакомился с ними обоими и, вернувшись в Вашингтон, послал меня в Нью-Йорк отвезти им от него подарки. Для Устинова предназначалась прекрасная монография о художнике Шишкине, для Мостёля - что-то другое, сейчас не помню. К обоим сувенирам прилагалось «нечто цилиндрическое» (как написал потом Устинов в письме Добрынину), «вполне характерное для авиационного инженера», каковым был Анатолий Федорович по первоначальному образованию (речь шла, понятно, о бутылках водки). На коробках были наклеены конверты с адресами обоих арти184


стов. Устинову подарок я вручил сам в театре после спектакля; Мостёля в его театре не оказалось, и я оставил сувенир одному из служащих. Возвращаюсь в Вашингтон с чувством исполненного долга. Проходит несколько дней. Вдруг в посольство приходит письмо от Устинова. В нем он благодарит за хорошо проведенное с Добрыниным время в Нью-Йорке и, конечно, за подарок, который «любезно доставил мне в театр молодой человек из посольства». «Каково же было мое удивление, - пишет далее Устинов, - когда, вскрыв конверт, я обнаружил, что подарок предназначен не мне, а моему хорошему другу Зеро Мостёлю. Я пребываю в недоумении, г-н посол, и ожидаю инструкций от советского правительства, как поступить, оставить ли подарок себе или передать его моему другу».
Полдня я ходил, как потерянный, хотя и было ясно, что в момент упаковки сувениров на коробку для Устинова была наклеена карточка для Мостёля и наоборот. Но делать нечего, надо было показывать письмо Устинова послу.
Я ожидал крупного разноса, а то и выговора. Наконец, собравшись с духом, пришел в кабинет и показал письмо Анатолию Федоровичу. Он прочитал, хмыкнул и сказал лишь: «Ну идите, разбирайтесь». Вот и все, что было, если не считать своего рода продолжения этой истории спустя 35 лет, уже в Вене, где я работал постпредом при международных организациях.
Устинов приехал туда для презентации отснятого им фильма о Петербурге, в котором, разумеется, большое место было отведено архитектурным шедеврам, созданным в свое время знаменитым семейством Бенуа-Лансере, к которому, между прочим, принадлежал сам Устинов. До начала презентации в нашем культурном центре меня посадили с ним рядом. Я сказал ему, что, хотя он наверняка об этом забыл, мы уже давно знакомы, и рассказал о злополучном эпизоде с подарком от Добрынина. Устинов рассмеялся, заметил, что он все хорошо помнит, и добавил: «Это был первый и единственный случай, когда я запрашивал инструкции у советского правительства».
Работать с А.Ф. Добрыниным было и интеллектуальным вызовом, и профессиональным удовольствием, хотя надо сказать, что руководителем он был весьма требовательным. Но эта требовательность никогда не перерастала в упреки, понукание, тем более в ругань. Внутри посольства он - всем масштабом своей личности - раз и навсегда установил такую высокую планку для работы, что каждый дипломат, независимо от ранга 185


или должности, почитал за честь трудиться, как говорят, не за страх, а за совесть, выкладываться до конца, чтобы соответствовать стандарту А.Ф. Добрынина. Помню, жена одного нашего советника как-то заметила: «Когда Сережа приходит домой раньше десяти часов вечера, он ходит скучный, чем-то неудовлетворенный, явно не в своей тарелке. Зато когда он является в одиннадцать часов, а то и позже, он весь светится, что-то напевает и вообще ведет себя, как молодой петушок».
Такой эталон работы в посольстве сложился как бы сам собой, казалось бы, без всяких усилий со стороны посла - просто в силу его таланта как дипломата и его высоких человеческих качеств. Такова была «школа Добрынина». Мы, я думаю, можем с полным основанием говорить о такой школе. И все, кто ее прошел, - все «птенцы гнезда Добрынина», а среди них такие крупные деятели нашей дипломатии, как Корниенко, Воронцов, Бессмертных, Комплектов, всегда были и будут благодарны Анатолию Федоровичу.
186


—Эйс-
А.В. ТОРКУНОВ*
Академики добрынинской школы
Для людей, а тем более дипломатов или, шире, международников имя Добрынина всегда было, да и остается легендой. Помню, когда совсем юным, 17-летним, пришел в 1967 г. в МГИМО, то многие преподаватели старшего послевоенного поколения с придыханием говорили: «Анатолий Федорович много лет был у нас доцентом, преподавал историю международных отношений». Относительно того, что много лет, - это немножко преувеличение (хотя как считать). Передо мной личное дело доцента А.Ф. Добрынина, потемневшая от времени и архивной пыли папка. Начато в 1947 г., окончено в 1952 г. Именно тогда после защиты кандидатской диссертации в Высшей дипломатической школе (сегодня Дипломатической академии) А. Добрынин пришел в МГИМО и начал работать доцентом кафедры ИМО. Кстати, звание доцента он тоже вскоре получил - в 1949 г.
Конечно, не мне судить, каким был А.Ф. Добрынин преподавателем. Но, зная, какие тогда были студенты - требовательные, зрелые, многие прошли фронт, - уверен, что он был им интересен. Да это и понятно. У него за спиной тоже было уже немало: авиационный институт, который он окончил с отличием в 1942 г., работа мастером и инженером-конструктором на военных заводах, учеба в ВДШ и ее аспирантуре. Летом 1946 г. ему был присвоен первый дипломатический ранг атташе, а уже через год - ранг 2-го секретаря.
* "Горкунов Анатолий Васильевич (1950) - Чрезвычайный и Полномочный Посол. Академик РАН. Член Коллегии МИД России. Закончил МГИМО (1972). Прошел путь от помощника ректора, декана факультета, первого проректора до ректора МГИМО (1992 - по наст. вр.). Был в посольстве СССР в США вторым, первым секретарем (1983-1986). Профессор, доктор политических наук.
187


Но это все из его дела. Мое знакомство с делами именитых выпускников в связи с их юбилейными датами, а также с историей университета показало, что за пять коротких лет А.Ф. Добрынин успел стать наставником тех, кто впоследствии был украшением нашей и дипломатии, и науки. Так, в зачетках в графе «История международных отношений» оценки «отлично», подписанные Добрыниным, значатся у трех будущих академиков - Иноземцева, Арбатова, Виноградова. Всем бы нам таких учеников (и такого учителя, осмелюсь заметить).
В студенческие и в молодые аспирантские годы мне доводилось иногда мельком видеть А.Ф. Добрынина. Но, как известно, он уже тогда начал свой поход к рекорду по длительности пребывания послом СССР в одной стране. И не просто в стране, а в супердержаве, одной из двух, как тогда было принято говорить. В Москве он бывал редко.
Первое более длительное общение произошло в 1975 г., когда в составе делегации с амбициозным названием «группа молодых лидеров» (такое название ей было дано Комитетом молодежных организаций - боевым крылом ЦК ВЛКСМ) я оказался впервые в США для встреч с такими же «молодыми лидерами». После дискуссии и поездки по стране мы прибыли в Вашингтон, где в посольстве был устроен прием. Хозяином приема был А.Ф. Добрынин. И, может быть, тогда я впервые увидел и почувствовал, что такое дипломат «золотой пробы». Он не только был в курсе тем наших обсуждений, знал о путях нашего маршрута, но и живо интересовался, как проходило обсуждение в разных аудиториях. У советских участников встречи спрашивал, какое впечатление произвели американские аудитории (мы встречались со студентами, деятелями Ассоциации молодых христиан, с коммунистами, с мормонами), у американцев - удалось ли лучше понять, что такое СССР и советская молодежь. Оказалось, он знал о творчестве певца Полада Бюль-бюль оглы и барда С. Никитина, которые входили в делегацию. Держался очень просто, источал явно неподдельное радушие. Меня долго расспрашивал об институте; было видно, что пять лет в его стенах памятны и приятны. Сетовал на то, что тогдашний ректор Н.И. Лебедев (я был его помощником) никак не доберется до США. Вообще его доброжелательность создавала какую-то особую ауру и вокруг нас, и в посольстве в целом.
После этой памятной встречи я оказался в США через год и как раз с Н.И. Лебедевым. Но так случилось, что в это время 188


А.Ф. Добрынина в Вашингтоне не было, и Лебедева принимали и окружали своим гостеприимством Ю.М. Воронцов и А.А. Бессмертных, соратники и товарищи А.Ф. Добрынина, которые впоследствии, как известно, тоже служили послами в американской столице. Мне довелось бывать, в том числе в молодые годы, во многих наших посольствах за рубежом, но в Вашингтоне поразило то, что у дипломатов (а Воронцов тогда был посланником, Бессмертных - советником) не было никакого чванства. Они держались на равных как с Лебедевым, так и со мной, звали нас в гости домой вместе, не делили на начальника и подчиненного. Никогда не забуду, что А.А. Бессмертных, когда мы были у него дома, предложил всем нам, мгимовцам, обращаться друг к другу «на ты» (правда, я этим предложением не воспользовался, хотя всю жизнь поддерживаю с Александром Александровичем самые товарищеские отношения). Было видно, что, работая и тяжело работая, они трудятся в атмосфере, где существуют товарищеские и уважительные отношения друг к другу (что для больших посольств не всегда было типично). Об А.Ф. Добрынине говорили всегда с пиететом, но без подобострастия.
В том, что Добрынин был стержнем не только дипломатической работы, но и нормальной, спокойной обстановки в посольстве в далеко ненормальной ситуации в наших отношениях с США - шла «холодная война», одно за другим происходили отягощающие ее происшествия (уничтожение южнокорейского «Боинга», диссидентские истории, взаимные «шпионские» обвинения), я убедился, когда сам в начале 1980-х оказался там в качестве второго, а затем и первого секретаря. Кстати, пригласил меня туда поехать сам А.Ф. Добрынин первым секретарем. Но в кадрах что-то сбилось, и отправили меня туда вторым. Через полгода А.Ф. Добрынин перевел на должность первого, сдержал обещание. Вообще, поехать в Вашингтон считалось большой честью и ответственностью. Как говорили и в МИДе, и в ЦК КПСС (кто забыл или не знал, там был так называемый отдел загранкадров, который давал «добро» на командировки, что лукаво называлось «решением инстанции»), все кандидатуры, начиная со второго секретаря, А.Ф. Добрынин рассматривал сам, и без его O’key никого не назначали.
Конечно, оказаться в чужой стране с маленькой дочкой на руках, заниматься рутинной тяжелой работой, когда у тебя нет подчиненных и помощников (а я поехал в Вашингтон с долж189


ности проректора), было поначалу не просто. Но обстановка в посольстве помогала. В коллективе существовал некий «культ» Добрынина и его супруги Ирины Николаевны, который никак не был связан с подхалимством или лизоблюдством. Просто все понимали, что Добрынин - непререкаемый авторитет, но авторитет, с которым можно спорить, можно предлагать свою точку зрения. Что мы, молодые, впрочем, и делали.
Надо сказать, что А.Ф. Добрынин чутко чувствовал, что в нашей стране назрели перемены. В огромном потоке информации, которую посольство отправляло в Центр (а объем этой информации в разы превышал то, что шло из других советских посольств), четко прослеживалось желание не просто дать анализ того, как в Америке видят ситуацию в СССР, какие шаги осуществляют и планируют в отношении Москвы, но и рекомендовать те или иные внешнеполитические действия и инициативы с нашей стороны. В общем-то это должно делать любое посольство. Но, как мне и тогда казалось с моей невысокой колокольни, и как я четко вижу сегодня, А.Ф. Добрынин в своих телеграммах подспудно стремился предостеречь советское руководство от некоторых ошибок внутри страны в рамках начатых реформ, поведать о том, как многие события видятся издалека. Он, по-видимому, руководствовался принципом «лицом к лицу лица не увидать». Конечно, делал это осторожно, со ссылками на мнения американцев, на разные публикации.
Обо всем этом лучше и детальнее могут рассказать те, кто многие годы с ним работал (А. Бессмертных, О. Соколов, В. Трифонов, В. Грачев и др.). Но я позволю привести лишь один эпизод. В середине 1980-х (думаю, это был 1984 г.) в Вашингтон приехала делегация видных ученых из Академии медицинских наук. Тогда было принято, что приезжавшие знаменитости (а их было не так уж много) выступали перед коллективом в клубе посольства. Я по поручению парткома был какое-то время ведущим этих «сред» (встречи проходили по средам). И вот руководителя делегации - маститого академика среди многих вопросов спросили про СПИД (тогда название этой тяжелой болезни и произнести толком не могли) и нет ли опасности его распространения в СССР. Ученый с иронией и непередаваемым превосходством посмотрел на ведущего и спросившего и без тени на голубом глазу заявил, что это - болезнь обезьян в Африке и что она никогда (!) не будет проблемой для нашей социалистической родины. Дня через три после этого события 190


меня пригласил А.Ф. Добрынин (я в этот момент исполнял обязанности руководителя группы в связи с отпуском советника В. Трифонова) и передал заметку, по-моему, из «Washington Times», о том, что в Китае создаются мобильные медицинские лаборатории для проверки на предмет СПИДа, в том числе въезжавших иностранцев. «Что-то у нас там неоправданное благодушие по поводу СПИДа, - сказал А.Ф. Добрынин. - Сошлитесь на американские сообщения о действиях китайцев, но напишите пожестче. Раз уж китайцы так озаботились, то и нам нельзя терять время». Знаю, что эта телеграмма привлекла большое внимание в Москве.
Хочу сказать еще об одном эпизоде, характеризующем деликатность А.Ф. Добрынина. Готовилось празднование Нового года (кажется, 1985-го). По традиции это делалось в посольстве на 16-й улице с многочисленными тостами (борьба с алкоголем, которая бессмысленным трактором прошлась по нашим диппредставительствам, началась позже). Учитывая мой опыт ведущего «сред», мне было предложено быть, что называется, тамадой. Мы с В. Грачевым - помощником посла, человеком остроумным и хорошо владеющим ситуацией, принялись сочинять вводные для тостов, конечно же, шуточные. Среди тех, за кого надо было по традиции поднять бокал, был и атташе по мелиорации и ирригации (до чего только не додумывались высокопоставленные мыслители в Москве). Человек это был беззлобный, симпатичный, но смысл его деятельности многим из нас был не очень понятен (по-моему, и ему самому). Так вот мы написали новогодний текст к тосту о том, что пока товарищ N. трудится в Вашингтоне на ирригированных и мелиорированных с его помощью полях и садах, в СССР колосится тяжелая пшеница, зреют килограммовые яблоки и пасутся тучные стада рогатого скота (напомню, что несмотря на огромные средства в обводнение и учреждение «мелиоративных атташе» ситуация с продуктами в стране была аховая). Ну что-то в этом духе, как нам казалось, ироничное и остроумное. Когда же В. Грачев стал пересказывать это А.Ф. Добрынину, тот никакую иронию не только не принял, но и пожурил нас, молодых. Дескать, у нас в коллективе взаимоуважение - залог успеха. Так что шутить надо с умом. Впрочем, новогодний вечер прошел отлично.
Уверен, что уроки А.Ф. Добрынина четко и коротко излагать суть события и его оценку сыграли неоценимую роль в судьбе каждого из нас, кто с ним работал. Могу лишь сказать, 191


что все советники или первые секретари, служившие там с начала 1980-х до 1986 г., когда Добрынин покинул пост посла, стали впоследствии послами, а многие служат послами до сих пор. Вот что значит «школа Добрынина». Кстати, мастерство письма А.Ф. Добрынина можно оценить по его блестящей книге «Сугубо доверительно», которая должна быть настольной для каждого, кто интересуется дипломатией.
Когда А.Ф. Добрынина перевели в Москву, избрали Секретарем ЦК, казалось, что его интеллект и таланты будут не только востребованы, но и помогут выбрать правильный вектор реформ. На мой взгляд, этого не произошло. Слишком уж они различались - блестящий Добрынин и довольно серые члены руководства КПСС. Да и 24 года, проведенные в США, вне Москвы, вне главной политической «кухни» и «подковерной борьбы», не могли не сказаться. После своего назначения министром иностранных дел Э. Шеварднадзе перехватил инициативу во внешнеполитических делах, и международный отдел ЦК оказался на второстепенном положении, если не сказать на третьестепенном.
Как «изначальный» специалист по Корее не могу не напомнить о том, что А.Ф. Добрынин сыграл огромную и, я бы сказал, историческую роль в установлении наших официальных отношений с Южной Кореей, о чем, кстати, сегодня подзабыли. Именно он, используя свои неформальные связи в США, организовал в июне 1990 г. встречу М. Горбачёва с президентом Южной Кореи Ро Дэ У в Сан-Франциско, где обсуждались детали установления дипломатических отношений между двумя странами. 30 сентября 1990 г. отношения были оформлены и уже более двух десятилетий успешно развиваются.
Уверен, что дипломаты разных поколений, а особенно молодые, многие годы будут обращаться к опыту Анатолия Федоровича Добрынина, равно как и к его фундаментальной книге, и черпать оттуда интересные мысли, глубокие суждения, чисто человеческое здравое вйдение жизни и дипломатического искусства.
192


Утверждена нэ заседания Партбюро ВДШ 23/Ш-194бг.
ХАРАКТЕРИСТИКА.
На ДОБРЫНИНА Днатолия Федоровича, члена ВКП/б/ с 1345 года
Тов. Добрынин А.Ф., слушатель П курса, английской секции Высшей Дипломатической Школы, за время учебы в Школе с мая 1944 годэ имел и имеет только отличные оценки.
Благодаря упорной работы т. Добрынан смог стать одним из сильных слушателей ,владеющих английским языком.
Успешно справляется с отдельными поручениями Партбюро и Дзержинского Райкома ВКП/б/.
Политически и культурно развит. Рэботзет над повышением своего идейно- теоретического уровня. Разбирается в вопросах Международной жизни.,
Дисциплинирован. Морально устойчив. Вежлив, общителен, держится просто и с достоинством. Пользуется авторитетом среди слушателей и преподэвзтелай*
Дирекция и Пэртбюро ВДШ рекомендуют тон. Добрынина А.Ф. на заграничную работу.


П Р И.К A S ЛМ-О
ПО МИНИСТЕРСТВУ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ СССР
. //»
от
июля .1946 г.
В связи с тем, что слушатели Зесшей Дипломатической
Школь 2-го курса западного факультета и 3-го курса восточного факультета полностью выполнили учебный план школы и сдали государственные экзамены, считать нижеследующих товарищей с мЖ!.с/г. ОКОНЧИВШИМИ Вйсшую Дипломатическую Школу и отчисленными в распоряжение / МИД СССР:
25. ДОБРЫНИНА Анатолия Федоровича


МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ СССР
I
н
•>
1Год рождения.
АТТЕСТАЦИЯ
ДОБРЫНИНА Анатолия Федоровича
(фамилия, имя, отчество) советника Посольства СССР в США
(должность, наименование загран, учреждения или отдела МИД)
1919
русский
рациональность
Партийность ^Д-КПСС с 1945 года Образование высшее, в 1942 году юнчил Московский авиационный Етитут и в 1946 году Высшую шломатическую школу МОД СССР.
5. Знание иностранных языков—ЗНает английский язык /за 4'гЙдаать
в какой степени знает Т1зык), ,, программы/ и французский^/4-^ курс/.
6. Награды
[идат исторических наук.
7. Трудовая деятельность:
17-1942 - студент Московского авиационного института.
L2-I942 - технолог технического отдела завода № 1 ЖАЛ СССР,
Г гор. Москва.
IL42-1943 - старший даб^_ант.г.Д1омо.щник. декана, аспирант...Московского авиационного института.
«43-1944 - инженер-конструктор завода № 115 НКАП СССР, гор.Москва.
$44-1946 - слушатель Высшей дипломатической школы НКОД СССР, г. Москва.
«46-1947 - в резерве МОД СССР, гор. Москва.
$47-1947 - второй секретарь Учебного отдела МОД СССР, гор.Москва.
Ы7-1948 - второй секретарь секретариата заместителя Министра Ино-
I странных Дел СсСР, гор. Москва.
№-1949 - первый секретарь секретариата Заместителя Министра Иностранных Дел тов.Зорина, гор. Москва.
94S-I952 - и. о. помощника, помощник заместителя Министра Иностранных I Дел СССР тов. Зорина, гор.’Москва. "
1952-
- советник Посольства СССР в США,


ft
- — ——
II. Заключение аттестационной комиссии МИД СССР
Занимаемой должности соответствует
Считать необходимым присвоить
| I дипломатический ранг —
'называется фамилия и инициалы)
Справка:
Зав. отделом Управления кадров
1Д СССР 2003—2000


в
Проект
ПОСТАНОВЛЕНИЕ ЦК КПСС
Вопрос МИД
1. Командировать т.Добрынина Анатолия Федоровича
на работу в качестве Заместителя Генерального Секретаря Организации Объединенных Наций.
2. Отозвать т.Чернышева Илью Семеновича с поста Заместителя Генерального Секретаря Организации Объединенных Наций после получения согласия Секретариата ООН на назначение на этот пост т.Добрынина А.Ф.
3. Присвоить т.Добрынину Анатолию Федоровичу дипломатический ранг Чрезвычайного и Полномочного Посла.


ьнику управления кадров МИД СССР тов.Бажнову Н.П,
1 I6C/35,
13 ПРЕЗИДМ ВЕРХОВНО! РАДИ GPCP 3 ПРЭ31ДЫУМА ВЯРХОУНАГА САВЕТА СССР F ОЛИЙ СОВЕТИ ПРЕЗИДИУМИНИНГ ФАРМОНИ ' ЖОГАРГЫ СОВЕТ! ПРЕ3ИДНУNЫНЫЦ УКАЗЫ ььй датам ььзагсь мамой АЛИ СОВЕТИ P3JAC3T hEJ’OTHHHH ФОРМАНЫ AUKSCIAUSIOSIOS TARTBOS PREZIDIUMO 1SAKAS
УКАЗУЛ ПРЕЗИДИУМУЛУЙ СОВЕТУЛУЙ СУПРЕМ АЛ УНИУНИЙ РСС PSRS AUGSTIKJS PADOMES PREZIDIJA DEKRETS СССР ЖОГОРКУ СОВЕТИНИН ПРЕЗИДИУМУНУН УКАЗЫ УКАЗИ ПРЕЗИДИУМИ СОВЕТИ ОЛНИ СССР UIHHT ЧЬРиЧПЬЭЪ UOtbSh TPliiriniUlbP!!
СССР ЁКАРЫ СОВЕТИНИН ПРЕ3ИДИУМЫНЫН УКАЗЫ KSV LIIDU 0LEMKOUKOEU PRESIIDIUMI SEADLUS
УКАЗ
ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР
О назначении Добрынина АЖ Чрезвычайным и полномочным Послом СССР в СНА
Назначить ДОБРЫНИНА Анатолия Федоровича Чрезвычайным и Полномочным Послом СССР в Соединенных Штатах Америки.
(
шосква. Кремль,
30 декабря 1961 г


KEN HECKLER. W. VA. CHARLES A. MOSHER. OHIO
OLIN E. TEAGUE, TEX.. CHAIRMAN
COMMITTEE ON SCIENCE AND TECHNOLOGY
U.S. HOUSE OF REPRESENTATIVES
SUITE 2321 RAYBURN HOUSE OFFICE BUILDING
WASHINGTON, D.C. 20515
July 22, 1975
EXECUTIVE DIRECTOR
HAROLD A. GOULD PHIL1F B. YEAGER
MINORITY COUNSEL:
CARL SWARTZ
Ambassador Anatoly F. Dobrynin
Ambassador Extraordinary and Plenipotentiary Union of Soviet Socialist Republics 1125 16th Street, N.W.
Washington, D. C. 20036
Dear Mr. Ambassador:
On behalf of the Committee on Science and Technology, and myself, I would like to extend to you congratulations on the successful fulfillment of all the international objectives of the Apollo-Soyuz Test Project.
In addition to the readily apparent technology success of the joint rendezvous and docking, our two nations have achieved a level of cooperation in a most complex and demanding field.
It is my hope that through the example of the Apollo- Soyuz Test Project, our nation will be able to find new ways to cooperation beneficial to the people of both our nations and the world.
Chairman


/о
The Honorable
Olin E.Teague
Chairman, Committee
on Science and Technology U.S. House of Representatives Washington, D.C. 20515
July 29» 1975
Dear Mr. Chairman:
Thank you very much for your good letter of congratulations on behalf of the Committee on Science and Technology on the successful fulfillment of the Apollo-Soyuz Test Project.
I take this opportunity to congratulate you and members of the Committee on this outstanding experiment in space made possible through joint efforts of our two nations. I fully reciprocate your hope that the successful completion of thiB flight of the Soviet and American spaceships which marks an important step in developing Soviet-American scientific and technological cooperation will open up new ways to joint work of our countries as well as other nations beneficial to peace and progress of the whole of mankind.
Sincerely,
>7/7, Anatoly F.Dobrynin Soviet Ambassador


THE WHITE HOUSE
WASHINGTON
September 17, 1971
Dear Mr. General Secretary: '•
I have asked General Stafford, Colonel Slayton and Mr. Brand to convey my personal greetings to you on this auspicious occasion.
The members of the Apollo-Soyuz crew have travelled . together above our planet for thousands of miles. Their present exchange of visits is a fitting’way to celebrate \ the successful conclusion of our remarkable joint enter-\ prise in space. These courageous men shook hands and worked together as they orbited our earth. Nov/, travelling together in the Soviet Union and soon in the United States, they demonstrate in very human terms the fruits of our cooperation.
I am confident you will agree that we should not rest content with these important achievements, but should continue working together to widen man’s horizons and knowledge in space and to ensure peace and better understanding among nations on earth.
Once again, my greetings and sincere best wishes for > , the continued development of mutually beneficial coopera tion and good relations between our two countries. /
Sincerely,
His Excellency
Leonid I. Brezhnev
General Secretary of the Communist Party of the Soviet Union
The Kremlin
Moscow


/7
Перевод с английского
XR-75I7556
БЕЛЫЙ ДОМ г.Вашингтон
17 сентября 1975 года
Уважаемый г-н Генеральный секретарь,
Я попросил генерала Стаффорда, полковника Слейтона и г-на Бранда передать Вам мои личные поздравления по случаю этого выдающегося события.
Члены экипажа “Аполлон-Союз" совершили над нашей планетой путешествие во много тысяч миль. Нынешний обмен визитами предпринимается ими в ознаменование успешного завершения нашего совместного эксперимента в космоса. Эти отважные люди обменялись рукопожатиями и трудились вместе на околоземной орбите. Путешествуя сейчас по Советскому Союзу, а вскоре - и по Соединенным Штатам Америки, они демонстрируют - в самом гуманном смысле этого слова - плоды нашего сотрудничества.
Уверен, что Вы согласитесь с тем, что нам не следует останавливаться на этих важных успехах, напротив, мы должны продолжать работать совместно, расширяя горизонты человеческого знания и науки о космосе, и добиваясьхлучшего взаимопонимания между народами на Земле.
Еще раз примите мои поздравления и самые искренние пожелания того, чтобы взаимовыгодное сотрудничество и добрые отношения между нашими странами получили дальнейшее развитие.
Искренне,
Дж.Форд
Его Превосходительству
Леониду Брежневу
Генеральному секретарю
Коммунистической партии Советского Союза
Кремль
г.Москва


OCCIDENTAL PETROLEUM CORPORATION
10889 WILSHIRE BOULEVARD • SUITE 1500
LOS ANGELES, CALIFORNIA 90024
(213) 879-1700 • (213 ) 477-0 0 6 6
(213) 879-1700
CE OF THE
OF THE BOARD
ANO
CUTIVE OFFICER
February 20, 1976
His Excellency A. F. Dobrynin Ambassador of the U. S. S. R.
Washington, D. C.
My dear Anatoly:
I enclose a letter for General Secretary Brezhnev and a copy for Minister Patolichev in which I provide the good news that, at last, we have made significant progress in regard to the World Trade Center project.
I thought you would all find this of interest and believe that at this particular time, when detente is under attack, a project like the Trade Center is of major importance and acquires new dimensions.
As always, Frances and I send our warmest expressions of esteem to Irene and yourself. I trust you will have a successful and happy stay at home and look forward to seeing you when you return and I recover from my illness.
Sincerely yours
Armand Hammer
AH:teb
Enclosures


'ж
йшистеротво иностранных дел СССР
13 ЛРЕЗИДП BEPIOBHOI РАДИ СРСР 3 ПР331ДЫУМА 8ЯР10УНАГА САВЕТА СССР Г ВАИЙ COBETI П Р Е 3 К Д И У М МН И Н Г ФАРШИ ’ МОГАРГЫ COBETI ПРЕЗМДИУМЫНЫН УКАЗЫ
ЬМ ЗЬЗ'ЭП^ПЬ ЖВДЬО ЙЗМЬ iiWOllIA >11 ЛАИ СОВЕТА P3JAC3T ЬЕГЭТШН ФЗРМАНЫ 3 AIIK^IAUSIOSIOS TARTBOS PREZIDIUMO JSAKAS
УКАЗУ! ПРЕЗМДМУМУЯУЙ СОВЕТУЛУЙ СУКРЕ! АВ УНИУНИЙ РСС PSRS AUGSTIUS PADOMES PREZIDIJA DEKRETS СССР ЖОГОРКУ СОВЕТИНИН ПРЕЗМДИУМУНУН УКАЗЫ
УКАЗ! ПРЕЗИДИУМА СОВЕТИ ОЛЛИ СССР IIIITIf ЧЬРИЧПМЬ UAlbSh lillMHIlWBini Ш111ОР1! СССР ЁКАРЫ СОВЕТИНИН ПРЕЗИДНУ1ЫНЫЦ УКАЗЫ ИЗУ LIIDU OLENNOUKOGU PRESIIDIUNI SEADLUS
УКАЗ
ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР
О награждении тов.Добрынина А.Ф. орденом Ленина
За заслуги на дипломатической работе и в связи
с шестидесятилетием со дня рождения наградить Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР в Соединенных Штатах Америки тов.ДОБРЫНИНА Анатолия Федоровича орденом ЛЕНИНА.
Президиума Совета СССР
Президиума Совета СССР
Л.БРЕЖНЕВ.
М.ГЕОРГАДЗЕ.
г
Москваг Кремль.
15 ноября 1979 г.
1057-Х •.


я* Щ
ашстерство иностранных дел СССР
! ПРЕЗИД1Г ВЕРХОВНО! РАДИ CPGP 1 ЛРЭ31ДЫУМА ВЯРХОУНАГА САВЕТА СССР ) АЛИЙ СОВЕТИ ПРЕЗИДНУМИНИНГ ФАРМОНИ
■ HtOfAPfbl СОВЕТ! ПРЕЗИДИУМЫНЫЦ УКАЗЫ зж bw дом иаь^^эьп ышь мжтаьь fuilH СОВЕТИ P3JAC3T ЬЕГЭТИНИН ФЭРМАНЫ
AUKSCIAUSIOSIOS TARYBOS PREZIDIUIIO JSHAS
Не подлежит опубликованию
УКАЗУЛ ПРЕЗИДИУМУЛУЙ СОВЕТУЛУЙ СУПРЕМ дЛ УНИУНИЙ РСС PSRS AUBSTAKAS PADOMES PREZIDIJA DEKRETS СССР ЖОГОРКУ СОВЕТИНИН ПРЕЗИДИУМУНУН УКАЗЫ УКАЗИ ПРЕЗИДИУМ!! СОВЕТИ ОЛНИ СССР UIBIT ЧЬРЦЗПЬЗЪ IHHbSh 'ЫМШОЫЖЬ WIIWPI! СССР ЁКАРЫ СОВЕТИНИН ПРЕ3ИДИУИЫНЫН УКАЗЫ N8V LIIOU ULEMN0UK06U PRESIIDIUMI SEADLUS
УКАЗ
ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР
О награждении тов.Добрынина А.Ф, орденом Ленина
За активную дипломатическую работу по выполнению заданий Партии и Правительства в области внешней политики наградить Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР в Соединенных Штатах Америки тов.ДОБРЫНИНА Анатолия Федоровича орденом ЛЕНИНА.
Л.БРЕЖНЕВ.
М.ГЕОРГАДЗЕ.
Москва, Кремль.
25 февраля 1932 г.
'Л 6621-Х.’'


ц9
йнистерство иностранных дел СССР
ИЗ П Р Е 3 И ДIГ верховно! ради с р с р указул президиумулуй советулуй супрем ап униуний рсс
$ ПР331ДЫУМА ВЯРХОУНАГА САВЕТА СССР PSRS *U6STil(is PADOMES PREZIOIJA DEKRETS
if ОПИЙ СОВЕТИ ПРЕЗИДИУМИНИНГ ФАРМОНИ СССР ЖОГОРКУ СОВЕТИНИН ПРЕЗИДИУМУНУН УКАЗЫ
’ ЖОГАРГЫ COBETI ПРЕЗИДИУМЫНЫК УКАЗЫ УКАЗИ ЛРЕЗИДИУМН СОВЕТИ ОПИИ СССР
form ьи «мпь •эзьтаьп ышь мзют»ь mif чьрцлпквъ unibsb гкьвшьмцг тршпютрс
fl АЛИ СОВЕТИ P9JAC3T ЬЕТЗТИНИН ФОРМАНЫ СССР ЕКАРЫ СОВЕТИНИН ПРЕЗИДИУМЫНЫЦ УКАЗЫ
i AUKS6IAUSIOSIOS TARYBOS PREZIDIUMO JSAKAS NSV LIIOU 0LEMNOUKOGU PRESIIDIUMI SEADLUS
УКАЗ
ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР
О присвоении тов.Добрынину А.Ф. звания Героя Социалистического Труда
За заслуги в выполнении заданий партии и Советского государства в области внешней политики присвоить тов.ДОБРЫНИНУ I Анатолию Федоровичу звание ГЕРОЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ТРУДА с вручением ему ордена ЛЕНИНА и золотой медали ’’СЕРП и МОЛОТ".
Президиума
Совета СССР
Президиума Совета СССР
Л.БРЕЖНЕВ.
М.ГЕОРГАДЗЕ.
Москва, Кремль.
4 ноября 1982 г.
К 8195-Х.


Н'
Управление кадров шстерства иностранных дел СССР
Подлежит опубликованию в "Ведомостях"
i ПРЕЗИД11 ВЕРХОВНО! РАДИ СРСР ПР331ДЫУМА ВЙРХОУНАГА САВЕТА СССР ОЛИЙ СОВЕТИ ПРЕЗИДИУМИНИНГ ФАРМОНИ KOfAPfbl COBETI ПРЕЗИДИУМЫНЫЦ УКАЗЫ tab ььй имь ыйж иж» 1ЛИ СОВЕТИ P3JAC3T hEJ’OTHHHH ФОРМАНЫ AUKSCIAUSIOSIOS TARYBOS PREZIDIUMO ISAKAS
УКАЗУЛ ПРЕЗИДИУМУЛУЙ СОВЕТУЛУЙ СУПРЕМ АЛ УНИУНИЙ РСС PSRS AUGSTAKAS PADOMES PREZIDIJA DEKRETS СССР ЖОГОРКУ СОВЕТИНИН ПРЕЗИДИУМУНУН УКАЗЫ УКАЗИ ПРЕЗИДИУМ СОВЕТИ ОЛИИ СССР ИШ %М1Ш8Ъ UIHbSb WIWM IIHimiiW СССР ЁКАРЫ СОВЕТИНИН ПРЕ3ИДИУМЫНЫЦ УКАЗЫ KSV LIIDU 0LEMNOUKOGU PRESIIOIUMI SEADLUS
УКАЗ
ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР
Об освобождении тов.Добрынина А.Ф. от обязанностей Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР в Соединенных Штатах Америки
Президиум Верховного Совета СССР постановляет:
Освободить тов.ДОБРЫНИНА Анатолия Федоровича от обязанностей Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР в Соединенных Штатах Америки в связи с переходом на другую работу.
Секретарь Президиума Верховного Совета СССР
А.ГРОМЫКО.
Т.МЕНТЕШАШВИЛИ.
Москва, Кремль.
19 мая 1986 г.
№ 4676-XI.


МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
15,
ПРИКАЗ
15» июля 19 9$ № 7937
г. Москва
Доводится до сведения Указ Президента Российской Федерации:
“УКАЗ
ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
О награждении государственными наградами Российской Федерации
За заслуги в реализации внешнеполитического курса Российской Федерации и многолетнюю плодотворную дипломатическую деятельность присвоить почетное звание
"ЗАСЛУЖЕННЫЙ РАБОТНИК ДИПЛОМАТИЧЕСКОЙ СЛУЖБЫ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ"
ДОБРЫНИНУ Анатолию Федоровичу - Чрезвычайному и Полномочному Послу, город Москва
TfiSS-il-18 1116EST<
BOHaiwCNbi
г и ГТР-Сай-ДОБРИНИН 11-18 0101
С ‘ТТй-Сай-дОБРйНиНК
• ПР ОН 11 СОВЕТСКОЙУ ДИПЛОййТУ ВРУЧЕН ПОЧЕТНЕЙ
□ • ... . /ТАСС/. а ОДНОЙ ИЗ СТАРЕЙШИХ УНИВЕРСИТЕТОВ Сшп -
ДЮР ДиТйзНСКОН - ИпСТИТУТОН ПО иЗУЧЕнйю ДИПЛОМАТИЙ БИЛА ОРГйНиЗОВйай цЕ ( РЕМОНйЯ ВРУЧЕНИЙ ПОЧЕТНОГО ДИПЛОМА “ЗА ЗАСЛУГИ В ОБЛАСТИ ДиПЛОМАТии11 :
■: ..Т СО _ „ши, ССЗЕ.киКУ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ вЕг-ОапОГО СОВЕТА СССР й.й.ДСь
г -.-з. к НЕЙ ПРИНЯЛИ УЧАСТИЕ ВИАНИЕ ДЕЯТЕЛИ АМЕРИКАНСКОЙ ВНЕшНЕй ПОЛИТИКИ » ПРЕДСТйайТЕПй ДиПЛОНАТИЧЕСКОГО КОРПУСА, В ТОН ЧИСЛЕ ПОСОЛ СССг а Сип ю.а дзы’-.-? А ТАКшЕ АКАДЕМИЧЕСКИХ КРУГОВ, в ЗАКЛЮЧЕНИЕ СОСТОЯЛОСЬ айСТУПмЕни t A.i. ДОБРЫНИНА, ПОСВЯЙЕННОЕ АКТУйяьНИМ ВОПРОСАМ СОВЕТСКО-АМЕРИКАНСКИХ ОТ НШНПй В СВЕТЕ ПРЕДСТОЯЩЕЙ ВСТРЕЧИ К.С.ГОРБАЧЕВА И ДЩ.БУшй.
K0HEU ОРЕХОВ
. TASS-ll-iB 1128Е8Т<
С


СТАТЬИ И ИНТЕРВЬЮ А.Ф. ДОБРЫНИНА
«Международная жизнь», 1997, № 8
Наши отношения с США
ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ, что практически вся моя полувековая дипломатическая работа была связана с нашими отношениями с США. Из них почти 25 лет работал послом в Вашингтоне. Был свидетелем и участником всех советско-американских встреч на высшем уровне, начиная с Женевской встречи «большой четверки» в 1955 г. и до конца существования СССР.
В этой связи хотелось бы кратко поделиться некоторыми личными мыслями, наблюдениями и соображениями за весь этот период отношений с США. Важно не повторять ошибок прошлого и одновременно учитывать положительный опыт отношений двух наших стран как до, так и после ухода Советского Союза с исторической арены. Рассмотрим отдельно эти два периода.
СССР и США
ПЕРИОД советско-американских отношений получил краткое, но емкое определение: «холодная война». Ее основные составляющие - идеологическая непримиримость, политическое и военное противостояние - определяли конфронтационный характер наших отношений как главную черту той эпохи. Об этом хорошо известно, и нет нужды повторять эту тему.
Но было ли справедливо утверждать, что в этих отношениях все было так однозначно негативным и безысходным (как это подчас ныне кое-кто рисует), без всякого позитивного опыта, полезного для нынешних российско-американских отношении, которые сейчас активно формируются?
Думаю, что такой упрощенный подход был бы не только неправильным, но и даже вредным. Отношения между СССР и США носили по-своему уникальный характер. Обе страны 193


были в одно и то же время и противниками, и невольными партнерами в разделении особой ответственности за судьбы мира на Земле при важном молчаливом понимании недопустимости ядерной войны.
Каков итог? Хотя нашим отношениям пришлось пройти через ряд серьезных кризисов и конфронтации, ядерная война не была допущена - факт исторического значения. Важно, что в процессе всего этого между Москвой и Вашингтоном исподволь формировалось определенное взаимопонимание и порой даже взаимодействие по контролю над критически опасными международными ситуациями, которые могли бы привести к вооруженным конфликтам между СССР и США. Достаточно вспомнить, например, Кубинский кризис 1962 г. или ближневосточные войны 1967 и 1973 гг. Роль дипломатии при этом трудно переоценить.
В период советско-американских отношений (а затем и международных отношений вообще) был начат и развит процесс переговоров по контролю над гонкой вооружений. До сих пор имеют первостепенное значение заключенные тогда договоры и соглашения по ОСВ-1, ОСВ-2, ПРО, ограничению обычных вооружений, уничтожению ядерных ракет средней дальности и т. п.
В тот период в целом было заключено немало соглашений по разным аспектам двусторонних отношений. Далеко не все эти полезные договоренности получали необходимые признание или известность, ибо основные идеологические и другие противоречия оставались и довлели в умах современников. Однако многолетняя работа дипломатии обеих сторон принесла все же определенные результаты: была создана достаточно широкая ткань советско-американских международных договоренностей, которая - как своего рода страховочная сеть - помогла не только сохранить мир, но и двинуть его на более высокую ступень прагматизма и взаимопонимания.
Конечно, определяющую роль при этом играли встречи на высшем уровне, которые тщательно готовились дипломатией обеих стран. Так, во время первого государственного визита Президента США Никсона в СССР в 1972 г. была подписана совместная декларация «Основы взаимоотношений между СССР и США». Это был важный документ, закладывавший основы нового политического процесса в отношениях между двумя странами - процесса разрядки, хотя он и оказался недолговечным.
194


Процесс разрядки охватывал в основном 1970-е годы наших отношений, но элементы разрядки бывали и в другие годы, при разных президентах.
Разрядка была важным достижением тех лет и, пожалуй, звездным часом нашей дипломатии, полезный опыт которой можно использовать и сейчас. Она показала возможность развития - при определенных условиях - нормальных, даже партнерских отношений с США. К сожалению, период разрядки в условиях «холодной войны» так и оставил нерешенным принципиальный вопрос: что же было на самом деле основополагающим в советско-американских отношениях - разрядка напряженности или противоборство? Не случайно Президент Картер в 1978 г. в своем публичном выступлении, как бы обращенном к советскому руководству, задал свой знаменитый риторический вопрос о выборе: «конфронтация или разрядка?» Не дав при этом своего вразумительного ответа на этот вопрос, он сам же скатился через год к прямой конфронтации с СССР. Признаюсь, что мы, в советском посольстве в Вашингтоне, при избрании в США каждого нового президента обычно задавали себе тот же «гамлетовский» вопрос: «быть или не быть» разрядке или хотя бы просто более нормальным отношениям между нашими странами в очередное президентство? Правда, со своими прогнозами на этот счет мы не очень спешили в Москву: уж очень неустойчивыми и непредсказуемыми были эти отношения.
Почему же все-таки разрядка в советско-американских отношениях так и не состоялась и какие полезные уроки могут быть извлечены для нынешних отношений?
1. Основными непримиримыми факторами были полная идеологическая несовместимость и совсем разное видение исторических процессов. Это не могло не влиять решающим образом и на внешнюю политику и дипломатию обеих стран. Отсюда и разные концепции о сути разрядки, о сотрудничестве, партнерстве и о возможном будущем миропорядка, о практических путях развития отношений.
2. «Холодная война» показала, что военная разрядка (включая серьезные меры по разоружению) неотделима от разрядки политической. Они не могут стоять по отдельности. Разрядка не может быть выборочной, иначе она не будет прочной.
3. Важно не затягивать излишне те или иные переговоры по разоружению, а выбирать оптимальный момент для заверше195


ния их определенного этапа, памятуя, что погоня за лучшим может оказаться врагом уже достигнутого хорошего, если оно не будет вовремя зафиксировано и реализовано. Опыт показывает, что прогресс в военно-технических областях нередко обгоняет прогресс в затяжных дипломатических переговорах, тем более что такие переговоры всегда подвержены риску неудач из-за неожиданных политических кризисов, которых было немало в наших отношениях с США. Так, например, потребовалось дополнительно пять лет нелегких дискуссий по улучшению уже имевшейся важной «владивостокской договоренности» с президентом Фордом по ограничению стратегических вооружений, пока после долгих споров не был заключен в 1979 г. Договор ОСВ-2 с президентом Картером. Договор неплохой, но при этом было потеряно драгоценное время, так как происшедшая за этот период эрозия политической и общественной поддержки этого договора в самих США привела к тому, что он так и не был ратифицирован.
4. Крупным недостатком в целом в военной области была явная недооценка важности развития контактов и связей между военными кругами обеих стран. Справедливости ради отметим, что американская сторона несколько раз проявляла инициативу, приглашая министра обороны или начальника Генштаба СССР приехать в США для установления таких контактов. Однако советские военачальники с одобрения Политбюро уклонялись от принятия приглашений. Единственная отдельная встреча министров обороны Устинова и Брауна в 1979 г. в Вене (во время переговоров там Брежнева и президента Картера) закончилась полной неудачей.
5. Общие конструктивные отношения обеих стран не могут прочно строиться на узкой базе договоренностей только в одной, пусть даже и важной области, какой были вопросы контроля над вооружениями, по которым велись многолетние переговоры. В то же время, например, другая важная область - экономические отношения - практически полностью игнорировалась, так как она блокировалась американской стороной путем дискриминационного в отношении СССР законодательства (остатки такого менталитета сохраняются в Вашингтоне до сих пор).
6. Почти полное отсутствие постоянных связей и систематического позитивного диалога между влиятельными кругами общественности обеих стран, особенно между Конгрессом США 196


и Верховным Советом СССР, способствовало развитию политической нестабильности отношений с США. А такая стабильность не менее важна, чем стратегическая.
7. Во время «холодной войны» разрядка была в значительной степени похоронена на полях бесплодных конфронтаций в «третьем мире» (Ближний Восток, Африка, Куба, Вьетнам, Афганистан и т. д.). Советские лидеры были не в состоянии (или не хотели) это понять, считая, что региональные конфликты носят побочный, второстепенный характер и что их можно будет как-то изолировать от основных вопросов отношений с США, например от переговоров по ПРО или ОСВ. Впрочем, различные администрации в США сами были не прочь проповедовать «выборочную разрядку» в отношениях с СССР (делая все, например, чтобы не допустить усиления советского влияния на Ближнем Востоке).
8. Необходимо устанавливать внимательный контроль за тем, чтобы уже подписанные соглашения с США не забывались, а выполнялись обеими сторонами. Возьмем, например, упомянутый выше важный документ от 1972 г. «Основы взаимоотношений между СССР и США». Он, в частности, впервые касался согласованных принципов регулирования кризисных ситуаций. Однако в последующие годы, сравнительно скоро, обе сверхдержавы вели себя так, как если бы этот документ вообще не существовал. Надо сделать все, чтобы нынешний важный документ, Основополагающий акт о взаимных отношениях между Россией и НАТО, подписанный в Париже 27 мая 1997 г., не постигла та же печальная участь.
9. Особо следует отметить важность личных встреч на высшем уровне как последней инстанции, на которой принимались наиболее важные решения. К сожалению, в обеих столицах недостаточно оценивали необходимость таких регулярных встреч для обмена мнениями не только по текущим событиям, но и на перспективу. Как правило, встречи глав государств связывались лишь с подписанием уже подготовленных заранее документов. В результате встречи проходили нерегулярно, порой с интервалом в 5-6 лет, что было явно недостаточно.
10. В высокоэмоциональной и возбужденной атмосфере, которая часто складывалась вокруг советско-американских отношений, и Кремль, и Белый дом сильно нуждались в закры197


том и приватном канале в трудные и опасные времена для прямого диалога без какого-либо нежелательного вмешательства извне, например со стороны Конгресса США или средств массовой информации.
Так получилось, что в силу ряда обстоятельств вся нагрузка по поддержанию доверительных связей между главами обоих государств в период «холодной войны» начиная с 60-х годов приходилась на советского посла в Вашингтоне. Этот канал действовал даже в обход дипломатических служб. Знал о нем лишь строго ограниченный круг лиц (между Белым домом и мною, совпослом, была проложена даже прямая телефонная связь). По этому конфиденциальному каналу шла основная личная переписка между главами СССР - США, проходили поиски развязок кризисных ситуаций и тупиков сложных дипломатических переговоров.
Существование такого тайного канала, возможно, не совсем укладывается в привычные удобные схемы конфронтационных отношений периода «холодной войны». Но жизнь была шире таких схем. Конфиденциальный канал, будучи производным продуктом конфронтации, вносил элементы стабильности, известной предсказуемости в отношения ракетно-ядерных держав, уменьшая опасность серьезных просчетов и конфликтов между ними, и облегчал поиск взаимоприемлемых решений.
Атмосфера конфронтальности, взаимной подозрительности и недоверия резко тормозила развитие советско-американских отношений и подрывала их поступательное движение вперед. Она сопровождалась серьезными упущенными возможностями, просчетами и ошибками, происходившими по вине обеих сторон и оставившими свой след и на последующих отношениях уже между Россией и США. Приведем несколько примеров.
1955 год. В ходе обострявшихся послевоенных дискуссий между СССР и его бывшими союзниками - США, Англией и Францией - по вопросам европейской безопасности и германских дел советское руководство в лице Хрущёва на встрече «четверки» на высшем уровне в Женеве выразило, среди прочего, готовность обсудить вопрос о совместном взаимодействии и с НАТО в целом при решении указанных проблем, если это облегчит дело. Однако Эйзенхауэр уклонился от обсуждения такого вопроса с подачи госсекретаря Даллеса, для которого сама мысль о каком-то возможном постоянном сотрудничестве, тем более партнерстве с СССР в Европе, да еще с привлечете


нием к этому НАТО, была абсолютно неприемлемой. Вопрос о политическом взаимодействии СССР и НАТО как организации в целом больше никогда не поднимался. Получил он свое продолжение уже в совершенно иной исторической обстановке, когда между Россией и НАТО был подписан в 1997 г. Основополагающий акт об их взаимоотношениях, который должен еще найти свое реальное апробирование на практике.
1961-1963 годы. В эти годы между СССР, США и Англией шли непростые переговоры о полном запрещении ядерных испытаний. Камнем преткновения оказались подземные испытания: Запад настаивал на возможных инспекциях на местах в случае возникновения подозрений в нарушениях будущего договора. Москва упорно выступала против таких инспекций, считая их орудием шпионажа со стороны Запада и утверждая, что для контроля над договором достаточно национальных средств обнаружения возможных нарушений.
Был, однако, момент, когда Хрущёв, стремясь к полноценному договору и к улучшению своих отношений с президентом Кеннеди, при встрече с последним в Вене дал согласие на 2-3 инспекции в год (хотя эта хрущёвская уступка и вызывала недовольство среди его коллег в руководстве СССР). Но американский президент настаивал на 10 инспекциях, как минимум. Его советники считали, что, раз Хрущёв сошел со своей принципиальной позиции отказа вообще от инспекций, его можно будет «дожать» и в отношении увеличения числа инспекций на местах. Однако Хрущёв, рассерженный таким «торгом» и недостаточной оценкой значения его принципиальной уступки, которая далась ему непросто, неожиданно вновь твердо отошел на прежнюю позицию: «никаких инспекций!». В результате в 1963 г. был заключен Договор о прекращении испытаний в трех средах: в атмосфере, в космическом пространстве и под водой, оставив вне договора испытания под землей. Как впоследствии признался мне Сиборг, бывший тогда директором Атомного агентства США, «оценка хода переговоров с Хрущёвым в этом вопросе была серьезным просчетом администрации Кеннеди, ибо ей нужно было принять его уступку в надежде на ее расширение в будущем».
1962 год. «Кубинский кризис» был наиболее опасным кризисом «холодной войны», которая оказалась на краю настоящей «горячей» ракетно-ядерной войны. Она была предотвращена лишь быстрым и мучительным осознанием обеими сторонами 199


катастрофических последствий такого столкновения. Именно в силу этого особый упор был сделан на политическое решение конфликта. Стало ясно, что угрозой третьей мировой войны играть нельзя. Урок был усвоен: правительства обеих стран никогда больше не допускали в своих отношениях таких опасных кризисных ситуаций.
Однако Кубинский кризис имел и серьезные негативные последствия долгосрочного плана. Советское руководство не могло забыть унизительной потери своего престижа, когда ему на глазах всего мира пришлось вывозить обратно свои ракеты с Кубы. Советский военный истэблишмент воспользовался этим для того, чтобы добиться новой большой программы наращивания ракетно-ядерных вооружений. Таким образом, Кубинский кризис дал новый импульс гонке вооружений, что делало нестабильной военную, а значит, и политическую обстановку в мире.
В то же время у обеих держав в тот момент был неплохой шанс начать взаимно контролировать эту гонку, по крайней мере в отдельных областях. Мало кто помнит или знает, что одним из главных элементов урегулирования Кубинского кризиса было конфиденциальное соглашение о взаимном выводе советских ракет с Кубы и аналогичных американских ракет из Турции, где они уже были размещены. Надо было приложить усилия к тому, чтобы расширить такую договоренность путем взаимного запрета в целом на размещение всего класса таких ракет среднего радиуса действия (каковыми они, по существу, являлись в той конкретной ситуации). Однако США не стремились к этому, так как они уже имели подобные ракеты также в Италии и Англии (помимо Турции), а Советский Союз не размещал их в других странах (кроме Кубы). Понадобилось более десятка лет, чтобы весь вопрос был поставлен в плоскость переговоров, - когда уже Советский Союз сам стал инициатором новой гонки так называемых «евроракет», созданных в СССР и США и нацеленных на евроконтинент с территории разных европейских стран.
1967 год. Правительство Джонсона дважды поднимало перед Москвой новый, но важный вопрос о взаимном отказе от строительства систем противоракетной обороны. Аргументация: развертывание таких систем дестабилизирует общую стратегическую обстановку и повлечет за собой новую дорогую гонку ракетно-ядерных вооружений без реального обеспечения без200


опасности обеих стран. Впервые заговорил об этом министр обороны США Макнамара во время приватного ужина со мной у него дома вдвоем. Он привел при этом ряд расчетов, сделанных по его указанию американскими учеными (первоначальная стоимость, например, будет 30-40 миллиардов долларов, а строительство займет 10—15 лет). Макнамара предлагал совместно прикинуть возможности установления соответствующего взаимопонимания в строительстве сбалансированных ракетно- ядерных сил при полном запрете систем ПРО. Он выражал даже готовность с согласия президента Джонсона лично поехать в Москву для подобного первоначального обмена мнениями.
Однако Москва отмолчалась в связи с моей телеграммой (с положительной рекомендацией) на этот счет. Как я позже узнал, против каких-либо ограничений на системы ПРО решительно высказались советские военные, так как в СССР начали негласно создаваться первые элементы таких систем вокруг Москвы и Таллина, хотя они были еще весьма несовершенны (о чем мне прямо говорил и Макнамара).
Через несколько месяцев, в июне того же года, вопрос о запрете ПРО вновь, уже на своем уровне, поднял президент Джонсон при встрече с Косыгиным в американском г. Гласборо, которая была организована в связи с попытками урегулировать арабо-израильский военный конфликт. Косыгин ответил фактическим отказом по вопросу о ПРО.
До сих пор этот вопрос по своим разным аспектам (несмотря на важный договор 1972 г.) остается предметом разногласий и упорных переговоров обоих правительств. Так, в марте 1997 г. при встрече в Хельсинки Б. Ельцин и Б. Клинтон вновь сочли необходимым опубликовать специальное заявление по ПРО и ее различным типам. А ведь еще 30 лет тому назад была реальная возможность постараться договориться о полном запрете ПРО.
1974 год. США отклонили наше предложение не оснащать ядерные ракеты разделяющимися боеголовками (как дестабилизирующий фактор). Американская сторона считала, что она надолго вырвалась вперед в этой передовой технологии. Однако уже через пару лет СССР имел такую технологию. Открылась еще одна дорогостоящая область гонки стратегических вооружений, которая продолжалась почти 20 лет. Лишь в 1993 г. стороны договорились о возврате к тому, с чего начали, т. е. к моноблочным системам путем уничтожения всех уже имеющихся 201


многих разделяющихся боеголовок. Еще одна «ошибка» в гонке вооружений.
1975-1979 годы. Кризис вокруг «евроракет» (ядерных ракет средней дальности). Попытки договориться о взаимном не- размещении таких ракет в Европе (активную роль играл в этом и канцлер ФРГ Шмидт) окончились неудачей. На развертывание сотен новых советских ракет СС-20 НАТО ответила размещением 108 ракет «Першинг» и 464 крылатых ракет. Лишь в 1987 г. СССР и США договорились о взаимном уничтожении всех имевшихся ядерных ракет средней дальности. Опять миллиарды рублей и долларов были выброшены на ветер.
Так вновь и вновь затевалась очередная эскалация дорогостоящих вооружений новых поколений в призрачной погоне за «жар-птицей» - получением военно-стратегического превосходства, хотя весь ход «холодной войны» ясно демонстрировал бесплодность таких попыток, ибо никто из супердержав не хотел уступать.
Можно привести еще ряд других примеров упущенных возможностей, ошибок и просто глупостей в период «холодной войны». Главное - у правительств обеих стран не оказалось достаточной политической мудрости, не говоря уже о политической решимости, разорвать этот порочный круг. Не скрою в этой связи, что мне как послу приходилось временами сильно досадовать и переживать за подобные неудачи и нелепости в наших отношениях, которые не определялись по-настоящему столкновением наших национальных интересов.
К концу 1980-х и наяалу 1990-х годов в силу ряда объективных и субъективных причин довольно неожиданно создалась уникальная ситуация для конструктивного завершения «холодной войны». Эту войну во многих отношениях - особенно по ее геополитическим последствиям и радикальным изменениям политической карты Европы - вполне можно рассматривать как третью мировую войну, хотя и без прямых сражений. Парадоксом, пожалуй, было то, что быстрое окончание «холодной войны» явилось неожиданностью для всех. К такому ее окончанию никто не готовился, и для последовавшего этапа не была создана ни институционная, ни правовая база.
М. Горбачёв, говоря о новом мышлении во внешней политике, основную ставку делал на сотрудничество с США. В этом, собственно говоря, не было ничего предосудительного, ибо только так можно было покончить с «холодной войной».
202


К тому же у нас для дипломатического торга были тогда достаточно сильные военно-стратегические позиции. Вывод наших войск из Восточной Европы и объединение Германии, к чему так стремился Запад и был готов «заплатить» за это немалую цену, в конце 1980-х годов продолжали зависеть от решения Москвы. И такое решение на неконфронтационной основе было вполне закономерно обусловить - но только в договорном порядке - одновременными обязательствами Запада не расширять границы НАТО и не усиливать ее военную инфраструктуру, а также согласием на совместную выработку системы общеевропейской безопасности. Надо сказать, что эксперты МИД СССР предлагали именно такую схему. М. Горбачёв, вроде, был с этим согласен.
Однако постепенно в ходе личных встреч с Бушем, Колем и другими западниками он позволил им размыть указанную позицию. Подталкивая настойчиво советского лидера к нужным им скорейшим решениям, они, не смущаясь, давали ему обещание благоприятно рассмотреть его пожелания в дальнейшем. Возможно, в этот момент они и говорили довольно искренне, но, когда обстоятельства изменились в их пользу, они как политики предпочли не вспоминать о своих обещаниях. Все это можно найти в наших архивах, в записях бесед на высшем уровне, но они не имеют юридической силы, так как являются нашими односторонними документами.
К чему привели все эти ошибки и просчеты, теперь хорошо известно. Запад во главе с Вашингтоном уже фактически без согласования с нами сам стремится подвести свою одностороннюю черту под завершение «холодной войны» в виде перекройки политической карты Европы. Уникальность ситуации в том, что эта перекройка не фиксируется как будущий статус- кво, а открыто программируется на дальнейшее передвижение границы блока НАТО на Восток.
Таков был драматический итог наших взаимоотношений с Соединенными Штатами на критическом, переломном этапе от советско-американских к российско-американским отношениям.
Россия и США
БЫСТРЫЙ распад СССР и связанные с этим обстоятельства прекращения «холодной войны» явились полной неожиданностью для Запада и для нас самих. Ни у тех, ни у других не 203


было никаких серьезных наработок и продуманных планов действий на этот счет. Без конкретных путеводителей оказалась и дипломатия обеих сторон, особенно в непривычных условиях стирания идеологической борьбы, образа врага и затихания конфронтации. Наступил период некоторого своеобразного замешательства и неопределенности в дальнейшем курсе во взаимоотношениях двух бывших противников.
В США этот период продолжался сравнительно недолго. После некоторых первоначальных колебаний и внутренних споров и дискуссий, как относиться к событиям в России и как вообще воспринимать новую Россию, достаточно скоро стала формироваться двойственная позиция Вашингтона на этот счет. Основной вектор его внешнеполитического курса свелся к тому, чтобы максимально использовать временную слабость России для закрепления усилившихся позиций США уже в качестве единственной сверхдержавы в контексте создания по возможности однополярного мира во главе с Америкой.
Одновременно складывался курс на поддержку российских реформ, особенно отвечающих западным концепциям экономического и государственного устройства страны, на постепенное развитие взаимоотношений с Россией на различных международных форумах, где до сих пор господствовал только Запад, и на контролируемые шаги по интеграции экономики России в мировую экономику. Главное - не допустить возврата коммунистического строя в России, закрепив ее на реформистских путях с рыночной экономикой.
Вместе с тем подспудно прослеживался курс на сдерживание потенциальной мощи и влияния России, чтобы укрепить нынешний мировой баланс сил в пользу США. Не случайно Вашингтон предпочитает держать Россию на определенной дистанции от НАТО, что дает ему удобный повод для сохранения (и расширения) этого военного альянса даже после окончания «холодной войны», которая была главным мотивом создания НАТО. В этом смысле старый лозунг «сдерживания и изоляции СССР» не был отброшен целиком в сторону, а гибко трансформируется уже применительно к новым историческим условиям, хотя и без большой конфронтационной шумихи. Больше того, соответствующие негативные шаги (например, вокруг НАТО) сопровождаются успокоительными заявлениями или некоторыми подвижками в сторону Москвы. Вся эта двойственность, конечно, затрудняет пока установление подлинно парт204


нерских отношений с США, хотя полезное поле взаимовыгодных договоренностей с Западом в разных областях постепенно расширяет важную сферу сотрудничества между двумя странами.
В России в первые посткоммунистические годы - в ее новом политическом истэблишменте, среди интеллигенции, значительной части населения - царила атмосфера эйфории и даже иллюзий о том, что наши отношения с США и Западом вообще вступают чуть ли не в «золотой век» и что западные державы в знак благодарности за избавление от коммунизма непременно окажут нам всяческую поддержку и содействие. В этот период воображаемого братания с Западом наша дипломатия, освободившись от идеологических пут противоборства, оказалась, тем не менее, фактически почти полностью дезориентированной - ввиду отсутствия новой четкой государственной доктрины и национальной идеи и, по существу, шла в фарватере внешней политики западных держав под флагом антикоммунизма (пассивность нашей дипломатии объяснялась в определенной степени в эти дни и известной неустойчивостью внутреннего положения в стране).
Постепенно, однако, у нас стали уходить беспочвенные надежды на быструю ассоциацию с Западом, в особенности с США, а также рассеиваться большие ожидания существенной экономической помощи. На повестку дня встала необходимость суровой адаптации к современным реалиям международной обстановки и международной политики.
Ныне идет важный этап, когда формируется новый образ России, отрабатывается ее собственная внутренняя и внешняя политика. Наша дипломатия стала активно переходить к защите российских национальных интересов, к укреплению связей с СНГ, к развитию отношений сотрудничества с другими странами Запада и Востока на неконфронтационной основе.
Конечно, если говорить объективно, то надо признать, что российская дипломатия находится сейчас в сложном, если не сказать трудном положении. Экономика, военная мощь, идейная сплоченность общества, внутренняя стабильность нашей страны сейчас, несомненно, слабее, чем это было, когда мы были второй супердержавой мира. В то же время американская дипломатия по мере усиления США становится более настойчивой и напористой в достижении своих целей, а когда затрагиваются наши интересы, мы не можем не противодействовать.
205


В последние год-полтора предметом особой активности дипломатии обеих стран стал вопрос о расширении НАТО на Восток. Ошибки М. Горбачёва при завершении «холодной войны» и последовавшее затем в течение двух-трех лет нечеткое определение внешнего российского курса в этом вопросе не позволили нашей дипломатии с самого начала заблаговременно организовать необходимое твердое противодействие планам движения НАТО на Восток. Нам пришлось в последний год вести тяжелые арьергардные бои с не обеспеченных заранее позиций, чтобы максимально предотвратить ущерб нашей стране от реализации указанных американских планов.
В результате упорных переговоров и сложной борьбы с прямым участием обоих президентов в Париже 27 мая 1997 г. был подписан Основополагающий акт о взаимных отношениях, сотрудничестве и безопасности между Российской Федерацией и НАТО.
Это - непростой документ. Не все в нем для нас приемлемо. Б. Ельцин четко подтвердил, что мы остаемся убежденными противниками расширения НАТО за счет стран Восточной Европы, а особенно за счет бывших республик СССР (в этом последнем случае, заявил президент России, мы вообще будем рассматривать такой шаг как прямую угрозу России и будем вынуждены пересмотреть свои отношения с НАТО). Но де- юре эти позиции сторон в совместном акте не зафиксированы: стороны предпочли письменной фиксации как бы согласиться с тем, что они не согласны друг с другом в этих вопросах. Конечно, наше общественное мнение в этой связи с определенной настороженностью восприняло подписание такого акта. С этим нельзя не считаться. Не случайно Б. Ельцин счел необходимым заявить, что он не поедет в Мадрид в начале июля, когда намечалось официальное заседание НАТО по приему новых членов из Восточной Европы. Показательна и его реплика по возвращении из Парижа о том, что после подписания акта россиянам не совсем по себе и что надо немного прийти в себя. В ходе недавней встречи в Карелии с президентом Финляндии он вновь подтвердил нашу позицию, особенно подчеркнув неприемлемость приема в НАТО стран Балтии.
Вместе с тем необходимо понимать, что парижский Основополагающий акт имеет и определенные положительные стороны, которые позволили нам подписать этот документ. Иначе не было бы смысла идти на его подписание. По существу, речь 206


идет о политическом компромиссе между нами и НАТО (США), о попытке сбалансировать разные интересы обеих сторон, максимально сгладить отрицательные последствия для нас движения НАТО на Восток.
По своему значению этот акт - в зависимости от дальнейшего развития событий - может стать рубежным документом отношений между Россией и Западом. Он как бы фиксирует сейчас состояние динамического равновесия договоренностей в этих отношениях вокруг НАТО. Как всякое подобное равновесие, оно со временем может либо качнуться назад к возобновлению разногласий, либо позволить двинуться вперед к взаимной наработке новой концепции развития отношений с НАТО. В любом случае важно, чтобы этот документ (как, к сожалению, и некоторые важные документы наших отношений с США периода «холодной войны») просто не ушел в небытие без должных взаимных усилий реализовать его потенциальные возможности.
Что же все-таки позитивного заложено в Основополагающем акте? Ведь не секрет, что содержание акта комментируется в разных странах и в разных кругах по-разному.
Прежде всего этот акт - солидная основа возможного сотрудничества между двумя главными полюсами в Европе при взаимной официальной констатации, что Россия и НАТО более не рассматривают друг друга противниками.
Принципиально важным в этой связи является записанное в акте решение о создании постоянного механизма консультаций в виде совместного Совета Россия-НАТО. Такого постоянно действующего механизма у нас не было в период «холодной войны» ни с НАТО, ни в наших двусторонних отношениях с США, что мешало формированию их определенной стабильности, предсказуемости и элементов взаимного конструктивизма. А такой негатив был неизбежен в условиях отсутствия постоянного прямого диалога между нами.
В этом смысле Совет является, по существу, наиболее перспективным созданием Основополагающего акта (если только он будет реально и энергично задействован с самого начала), т. е. органом, где на уровне от послов до самого верха должен постоянно ткаться материал сотрудничества (Совет должен регулярно собираться дважды в год на уровне министров иностранных дел и обороны, ежемесячно - на уровне послов при периодических встречах на высшем уровне). При этом могут обсуждаться любые вопросы, представляющие интерес для 207


всех членов Совета, которые могут ставить их и по своей инициативе. В частности, предметом дальнейшего обмена мнениями между сторонами будут вопросы о трансформации НАТО в сторону развития политических функций альянса, переориентации его на миротворческую деятельность и укрепление европейской составляющей, на возможный пересмотр стратегических концепций, включая и развитие концепции национальной безопасности России.
После подписания акта может измениться ситуация к лучшему в области военного сотрудничества в рамках создаваемой структуры механизма Россия-НАТО. Это может помочь преодолеть в определенной степени психологические тормоза среди военных в отношении сотрудничества, что не удавалось, к сожалению, даже в период разрядки во время «холодной войны». При этом большую роль призваны сыграть важные военные положения акта, касающиеся новых членов НАТО, и связанные с этим возможные изменения в военной инфраструктуре НАТО (хотя тут не все до конца зафиксировано де- юре). Таким образом, открываются некоторые дополнительные перспективы строительства новой структуры безопасности Европы, что все же остается, конечно, непростым делом.
Вообще говоря, сейчас стоит большая задача совместного с США и другими членами НАТО обучения партнерству - через постоянные консультации, поиски общих решений, выдвижение необходимых инициатив, преодоление возможных рисков. Все это вместе даст нам возможность в определенных пределах избегать повторения конфронтации или оживления остатков «холодной войны».
Хотелось бы, однако, высказать одно важное предостережение. Основополагающий акт закладывает для всего сказанного выше позитивную основу. Не меньше, но и не больше. На этом фундаменте надо еще возводить и строить здание сотрудничества.
Что может помешать? Помешать может то, что, к примеру, обрекло на неудачу многие другие неплохие соглашения периода «холодной войны» или некоторые нынешние соглашения по СНГ. Обычное российское «подписано - и с плеч долой», а дальше - на самотек, т. е. без повседневного контроля над выполнением подписанных соглашений, которые нередко постепенно забываются и покрываются архивной пылью.
Важен будет и нерутинный подбор квалифицированных, инициативных и контактных кадров в аппарат нашего предста208


вительства при НАТО - как дипломатов, так и военных. Пассивный аппарат может загубить многое.
Трудность еще заключается в специфике исторического момента, в сохраняющейся пока психологической уязвленности значительной части нашего населения, помнящего о том, что наша страна в столь недалеком прошлом рассматривалась «на равных» с другой супердержавой - США. Для большинства россиян оценка такой трансформации является довольно болезненным процессом и будет, видимо, оставаться еще таковым немалое время. Однако основным для нас в данный момент является не выяснение того, как Россия дошла до такого состояния и кто виноват в этом, а как Россия должна двинуться вперед, ибо в мире наступила новая эра. «Продолжать ли нам заниматься несбыточной ностальгией по прошлой истории или энергично создавать новую историю?» - этот важнейший вопрос, к сожалению, остается еще нерешенным в душе многих россиян. Если пытаться снова переписывать историю, какой бы идеализированной она ни казалась, то никакой акт нам не поможет налаживать отношения с Западом и ни к чему иному, как к гибельной конфронтации, это не приведет.
Надо признать, что в основе кризиса вокруг НАТО лежит прежде всего застарелый кризис доверия между обеими сторонами в отношении дальнейших намерений друг друга. Разумеется, страны НАТО несут свою долю нынешней ответственности за все это, в частности за нежелание совместно подвести справедливую черту под окончанием «холодной войны». В США есть еще немало людей (например, в американском Конгрессе), придерживающихся недружественных взглядов даже в отношении новой России. Короче, процесс реализации Основополагающего акта во многом будет зависеть и от поведения самого Запада, от совместных усилий обеих сторон по разъяснению своей общественности значения этого акта, как и других позитивных результатов, достигнутых в российско-американских отношениях.
Оценивая в целом нынешнюю международную обстановку и настроения в правительственных кругах НАТО и России, можно, видимо, констатировать, что достижение определенных договоренностей в Париже и Денвере свидетельствует о том, что у обеих сторон, несмотря на имеющиеся разногласия, преобладает все же прагматический подход, достаточно рациональный и компромиссный взгляд на сущность происходящих
209


в мире перемен. Разумеется, предстоит еще дальнейшая нелегкая адаптация взглядов и позиций двух сторон, разработка дополнительной стратегии развития отношений России и НАТО, которая ныне становится новой активной составляющей всей европейской политики.
Российско-американские отношения остаются ключевыми для нашей дипломатии, хотя она и будет диверсифицироваться по другим важным азимутам мировой политики в рамках создания многополюсности международных отношений. Вообще же в период нашей временной относительной слабости роль российской дипломатии (при сохранении нашей ядерной мощи) должна неизбежно возрастать в качестве важнейшего фактора защиты внешнеполитических интересов России и обеспечения ее независимого государственного развития.
В целом основополагающий вывод, который следует сделать из всего опыта советско-американских и российско-американских отношений, сводится к тому, что «холодная война» с ее конфронтациями не является естественным историческим состоянием наших отношений с Америкой, а лишь их временным извращением, порожденным конфликтом идеологий, а не основных национальных интересов.
Процесс постепенного формирования новых отношений между Россией и США непрост, и на это потребуются время и взаимные усилия. Не следует терять терпение и предаваться излишним эмоциям, когда наши точки зрения не совпадают, а подчас и конфликтны. Надо терпеливо искать компромиссные решения, отстаивая, разумеется, национальные интересы. Только так можно проложить непростой путь к налаживанию и развитию нормального сотрудничества между нашими странами.
210


«э8с-
Интервью А.Ф. Добрынина программе телевидения «Их XX век»
(дано в 2001 г.)
Анатолий Григорьевич Лысенко. В каждой профессии есть люди-легенды. Вот об одном из таких людей мы хотим вам сегодня рассказать. Обычно посол представляет интересы своей страны в стране пребывания, как это говорят, пять-шесть лет. Дальше идет смена, дабы не засиделся.
Герой нашей сегодняшней передачи был послом Советского Союза в одной и той же стране почти четверть века и представлял ее интересы при шести президентах Соединенных Штатов Америки - Анатолий Федорович Добрынин.
Анатолий Федорович Добрынин. Цель дипломатии - это диалог с попыткой найти компромисс. Меньшиков передо мной был, он всегда писал: я по зубам дал президенту. Но после этого с ним никто не встречался. Госсекретари тоже не хотели с ним встречаться, потому что по зубам они тоже могут дать. Не в этом же цель дипломата. Большинство послов так с министрами не общаются, а с президентами так и вовсе.
Мне удалось поставить дело так, я считаю это в какой-то степени достижением, что со мной охотно встречались президенты. Разговоры один на один.
А.Г. Лысенко. О карьере дипломата Добрынин никогда не мечтал. Родители его - люди простые, были далеки от высших сфер. Отец - рабочий, мать работала билетером в театре. Анатолия привлекала модная тогда авиация. После школы поступил в Московский авиационный институт. По окончании был распределен в КБ Яковлева - знаменитого создателя истребителей. Руководитель КБ возлагал на Добрынина большие надежды. Но судьба в лице ЦК ВКП(б) распорядилась иначе.
А.Ф. Добрынин. Это было весной 1944 г. Шло заседание Политбюро. Сталин ходил там вокруг своего стола, курил тру211


бочку и говорил, обращаясь к своим соратникам по Политбюро, что дело ясное - мы выиграем войну, год-два - и мы победим. Но у нас нет кадров по дипсоставу. Он сам же перестрелял старые кадры, а теперь говорит, что их нет. Молодежи нет. Мало стран у нас охвачено. Нам надо пошире разворачивать дипломатические связи. Молотов говорит: «Я его спросил, а где я возьму этих специалистов? Потому что все гуманитарники на фронте, больше никого нет, откуда же брать?». А Сталин ему говорит: «А Вы возьмите с авиационных заводов. Ищите таких людей, используя директоров заводов, партийные организации. Таких молодых инженеров надо брать, которые хорошо умеют разговаривать с рабочими. Положение трудное, среди рабочих есть недовольство и прочее. Так вот надо выбирать таких инженеров, которые могут успокаивать, уговорить рабочих. При которых большой бузы нету на заводах. Там недовольство есть, но бузы нет. Если эти инженеры могут уговаривать рабочих, то уж они иностранных дипломатов как-нибудь уговорят».
Когда пришел к отцу и сказал, что меня посылают в дипломатическую школу, отец говорит: «Ты что, с ума сошел? Дипломаты все жулики». До 1946 г. я был в Дипшколе. Дипшкола для меня, рабочего парня, - все это было непонятно.
А.Г. Лысенко. Там язык, история...
А.Ф. Добрынин. Еда была самым интересным предметом. У нас была княгиня Волконская, нас сажали всех за большой стол, сервированный по всем правилам (сервировку - ложки, ножики, вилки - давали из МИДа). Потом она нам предлагает вообразить, что мы сидим на приеме у короля такого-то. Вот нам приносят первое, закуску (она дает название по-французски). И мы брали все приборы. Когда мы проходили полное меню из пяти-шести блюд (а мы все голодные, получали 400 граммов хлеба), то, конечно, после этого урока по этикету я приходил домой злой и голодный, как черт.
А.Г. Лысенко. Школа МИДа была жесткой. Достаточно сказать, что, когда Анатолий Добрынин начинал свою карьеру в министерстве, руководителем внешнеполитического ведомства был Вышинский. Андрей Ягуарьевич, как язвительно называли своего начальника сотрудники МИДа, переносил свой прокурорский опыт на дипломатическую работу. Зачастую тональность политических процессов звучала даже в его знаменитых речах в ООН.
212


А.Ф. Добрынин. Мне пришлось с ним немножко поработать в Нью-Йорке, Он любил такие эффекты, ему это нравилось. Сталину нравились его выступления, потому что он всех всегда громил. Всегда выступал так, что вся Генеральная Ассамблея сбегалась слушать Вышинского. Это был спектакль. Потому что он стоял, как прокурор, всех обвинял во всем, что необычно было для джентльменов, сидящих на Ассамблее.
Сталина он боялся просто безумно. Он знал, что у Сталина находился в сейфе приказ, подписанный Вышинским, об аресте Ленина - подлинник. Потом к Сталину попал. Сталин посмеялся и сказал: «Пусть у меня полежит».
А.Г. Лысенко. Вся его свирепость была результатом страха?
А.Ф. Добрынин. Я думаю, да. Поэтому он отыгрывался, понимаете, на нас, мидовцах. Кадровые все назначения рассматривались Вышинским на заседании вместе со своими замами. А нас по одному вызывали туда, рабов Божьих. Ну, меня вызывают как раз. Вышинский сидит: «Ну, куда его послать, такого здоровяка?» Все сидят, молчат. С ним никто не хотел связываться, потому что никто не знает, куда он ведет. Он помолчал- помолчал и говорит: «Знаете, давайте пошлем его в Америку». Я думаю про себя: почему в Америку? «У нас с Америкой очень плохие отношения; я думаю, дальше будет еще хуже. Вот такие здоровяки там и понадобятся. Пускай там ругается, дерется с американцами - это и нам польза, и ему будет».
А.Г. Лысенко. Отношения между Советским Союзом и США были омрачены не только «охотой на ведьм», но и шпиономанией. Вопреки сложившемуся мнению, этой болезни в равной степени были подвержены обе стороны. Это принимало порой комические формы.
А.Ф. Добрынин. Было десятилетие Объединенных Наций, и туда приехал Молотов. Он решил на поезде проехаться от Вашингтона до Сан-Франциско. Когда мы ехали, он посмотрел в окошко и говорит: «Мы где едем?».
Я ему назвал город.
«А покажите на карте, где это?». (А мы карту не захватили.) Я сразу пошел к представителю Госдепартамента и говорю: «Выручай, есть у тебя какая-нибудь карта?» Он говорит: «У меня карты нет, но на следующей станции я тебе достану». Подъехали к станции - он вышел, приносит нам такую карту - желез213


ная дорога до Сан-Франциско, и там помечены крупные станции и так написано: «Первая воздушная дивизия США».
А Молотов взял, посмотрел и сказал: «А это что такое?».
- А это расположение танковых частей, это у них база постоянная.
- Так Вы что же, Вас на провокацию взяли? А Вы не соображаете? Они Молотову подсунули карту со всеми базами, завтра все будет написано, что я ездил, собирал базы.
Распалился!..
Я говорю: «Вячеслав Михайлович, это у них, знаете, обычная вещь».
- Ничего не знаю, отдайте обратно сейчас же.
Я принес, а американец мне говорит: «Да вы сами можете выйти на любой станции и увидеть. Мы это делаем для наших пьяных солдат. Они часто едут куда-нибудь и не знают, куда ехать».
Когда Молотов приехал в Сан-Франциско, у нас там не было ни консульства, ничего. Мы поэтому сняли небольшую дачку. Ну и ему надо послать шифровки. Он дает шифровальщику, шифровальщик (а я тут посланник от посольства) ко мне: «Что делать? Где мне шифровать?». Соседский резидент говорит: «Давайте вот что сделаем. Пусть он ложится на кровать с блокнотами и шифрует, а мы над ним одеяло будем держать». И вот посланник, резидент, начальник охраны держали большое одеяло над ним, а он сидел, значит, под ним. Видимо, с тех времен остался этот эпизод.
Потом, когда сюда приезжали Никсон и Киссинджер, в Кремле дела обсуждали. Потом Киссинджер что-то хотел сказать Никсону. Он вытащил бумагу и так, чтобы не показать Громыко, так ее сделал и так вот ему подает. Громыко говорит: «Генри, ты правильно показываешь, потому что у нас еще со времен Ивана Грозного там дырка есть». Потому что Громыко знал об этой истории и так вот пошутил.
А.Г. Лысенко. Андрей Громыко руководил внешнеполитическим ведомством Советского Союза дольше всех. Человек, внешне лишенный эмоций, был, по свидетельствам многих дипломатов, самым сложным переговорщиком. Своей неуступчивостью он подтверждал прочно закрепившееся за ним прозвище «Мистер Нет».
А.Ф. Добрынин. У Громыко было несколько приоритетов в жизни, во внешней политике. Первый приоритет у него был, 214


он его нигде не афишировал, но я знал из общения с ним, если так просуммировать; первый - это ни в коем случае не допускать войны, особенно ядерной. Делать все, чтобы ее не было. Второй у него был приоритет - закрепить результаты Второй мировой войны в виде той послевоенной карты, которая сложилась. Он не был сторонником наших авантюр в «третьем мире». Он считал: главные направления - США и Европа.
У него были очень твердые принципы и убеждения, но он, конечно, смотрел, как Политбюро решало. В частности, с Хрущёвым я видел. Он обычно Хрущёву говорил то, что считал. Но если это явно противоречило, он старался это ему один на один сказать, чтобы тот знал его точку зрения. Если же возникал спор на Политбюро, Громыко обычно выступал, говорил, но если он чувствовал, что тот завелся, он не лез на рожон, уступал. Еще у него черта была такая - это удивительная дисциплинированность в исполнении решений. Если Политбюро решило, что за рубежом, то он уже ни на сантиметр, ни на миллиметр не отходил от того, что было. А при его общей такой, знаете, манере, когда он сидит, поджав губы, не улыбается, когда у него что- нибудь спросят, он одно слово скажет, молчит, такой совершенно неприступный человек, суровый. Он на самом деле не такой уж суровый. Если ему понравится какой-нибудь анекдот, он потом раза четыре вспоминает о нем: «А тут, знаешь, как интересно сказано». Опять: «Как интересно!» Такая замедленная юмористическая реакция.
А.Г. Лысенко. Анатолий Добрынин - явление уникальное в советской дипломатии. Чрезвычайный и Полномочный Посол Советского Союза в США. Он проработал на этом посту четверть века. Его политическое долголетие поражает воображение. Добрынин работал в Вашингтоне при шести американских президентах и пяти генеральных секретарях ЦК КПСС. Сенсационным было само назначение на этот пост. В дипломатической иерархии посол СССР в США занимает самое почетное положение. Это пик карьеры любого дипломата. Для Анатолия Добрынина это было первое назначение в звании посла. Случай в советской дипломатии исключительный.
А.Ф. Добрынин. Само назначение было довольно оригинальным. Должен сказать, что при Хрущёве, когда он стал Первым секретарем, он ввел такую практику, что на крупные вопросы внешней политики приглашал на заседание Политбюро 215


еще и заведующих отделами. Ну, так как американских дел довольно много, я бывал довольно часто. Когда у него вопрос возникал, он обращался не к Громыко, а обращался ко мне. Он объяснил это так: «Если Громыко скажет, ты же не будешь с ним спорить в присутствии Политбюро. А вот что ты думаешь, ты сам и скажи». Это было заседание Политбюро. Хрущёв говорит: «Теперь у нас еще один вопрос вне повестки дня - о назначении нового посла. Меньшиков там засиделся, говорит, у него что-то там не клеится, он ругается с американцами. Кого же нам можно послать новым послом?» Я сижу и лихорадочно думаю: сейчас он меня спросит, кого? Кого бы я мог ему предложить, перебираю быстро. Молчание. Хрущёв говорит: «Да чего нам долго думать? У нас, по-моему, есть уже посол. Вот здесь сидит. Он - не знаю, как, - наугад обычно, когда ему предлагают какие-то мероприятия сделать, он возражает, а потом получается, что американцы отвечают так же, как он говорил. Откуда он знает, я не ведаю. Он, наверное, разбирается в их американских делах».
А.Г. Лысенко. То, что Вы столько лет были в Штатах, сделало Вас как бы - ну, я не знаю - своеобразным элементом политической жизни, постоянным элементом политической жизни Штатов.
А.Ф. Добрынин. Это, конечно, помогало. Приходил американский посол к Громыко и говорит: «Андрей, Вы чего там загибаете?..». Разве я мог так сказать? Не мог. Так что я мог провести беседу, а потом сказать Г. Киссинджеру: «Слушай, Генри, ну чего ты защищаешь?». Он говорит: «Ну, слушай, так, дескать, надо. Президент мой зациклился, я не могу, я должен тебе сказать». Бывал такой разговор. Если его записать, никто не поверит никогда. Ну, например, что Никсон мне говорил про юристов США, они его съели бы сразу. Это когда он один на один со мной говорил.
А.Г. Лысенко. Значит, получалось, что, знаете или нет, Вас называли «свой среди чужих, чужой среди своих».
А.Ф. Добрынин. Могло быть. Но среди своих я был достаточно вхож.
А.Г. Лысенко. Внешняя политика СССР строилась нареше- ниях партии. Политбюро было тем коллегиальным органом, который определял позиции Советского Союза по тому или иному 216


вопросу. Руководитель страны формально не мог отступить от выбранного курса. Практически ни один из них не имел достаточного опыта внешнеполитического общения. Поэтому для западных политиков поведение наших вождей было непонятным и загадочным.
А.Ф. Добрынин. Хрущёв, на мой взгляд, был по-своему от рождения достаточно талантлив. У него были здравые мысли, интересные мысли. Но он был настолько плохо образован, у него были такие пробелы в знании истории, чего-то такого, что он мог ляп какой-то сделать, исходя из собственного соображения, а на самом деле ничего не было. Строил какие-то умозаключения, из которых делал выводы, которые ниоткуда не вытекали. Вот это у него было. Второе - это эмоциональность. Эмоциональность у него была колоссальная. В дипломатии это один из... Хороший дипломат не может быть эмоциональным. Мы могли договориться о запрещении ядерных испытаний еще в 1961 г. Там шел спор о подземных испытаниях. Американцы говорят: испытания подземные, но должен быть наземный контроль, инспекции. Хрущёв никаких инспекций не признавал - это шпионаж. Он как-то и говорит Кеннеди в момент, когда у них был относительно такой приличный разговор: «Ну, хорошо, ну на две-три в крайнем случае я могу согласиться». Тот хмыкнул, и они записали все. В 1962 г. они притащили это. Хрущёв сказал: «Да, не обязаны». Кеннеди прислал письмо: «Этого мало - две-три. Нужно штук десять». Хрущёв вскипел: «Как так? Я им в минуту слабости уступил две-три. Они хотят руку откусить. Ничего, никаких инспекций». И вот он уперся и все - никаких инспекций. А мне потом говорили помощники Кеннеди: «Он согласился бы на три-четыре, мы пошли бы на это дело».
А.Г. Лысенко. А его предложение, чтобы мы в НАТО вступили - это тоже были эмоции или это продумано было?
А.Ф. Добрынин. Когда была встреча в Женеве в 1955 г., там Эйзенхауэр был, Хрущёв и Булганин. Со стороны англичан Иден был и от французов - Фор. Там началось опять. Хрущёв со свойственной ему энергией начал нажимать на Эйзенхауэра, что они агрессивная страна и прочее-прочее. Тот говорит: «Какие мы агрессивные, господин Хрущёв? Да нет, мы за мир и прочее». Он говорит: «А НАТО у нас тоже миролюбивая организация». Хрущёв говорит: «А почему же я просился меня принять, 217


а вы отказались?». Эйзенхауэр тут глазами захлопал: «Вы просились?». Он говорит: «Просился. Даже Вам ноту послал». Эйзенхауэр покраснел. Этот самый Даллес ответил нам. Они привыкли, что ответы, не ссылаясь на нас, подавались в письменном виде. Даллес не показал Эйзенхауэру даже.
А.Г. Лысенко. А вот, скажем, смена Хрущёва на Брежнева. Помню, что в первый момент был он молодой, красивый. Ну как бы два Брежневых, наверное, было. Ранний и поздний.
А.Ф. Добрынин. Мне приходилось дело иметь с Брежнвым в разных ипостасях. Примерно лет девять-десять он был вполне приемлем. В каком смысле приемлем? Он слушал, т.е. прислушивался, задавал вопросы. Если ему что-то сказать: «Леонид Ильич, этого делать нельзя потому-то, потому-то». Он говорит: «Да, ну хорошо». То есть он «в бутылку не лез». С ним было легко общаться. Громыко он практически слушался беспрекословно во внешнеполитических делах. Сложно было в последнее время. Сложно было в том смысле, что тут уже была полная беспомощность. И просто нам было уже неудобно, понимаете, когда он, ну явно, «плавал». И тут уже Громыко его переводил, как говорится, деваться уже некуда было. Жалко было. И страну жалко, и государство жалко. И он старался, видно было, старался. Не то, что он задавался. Хрущёв, тот все пузырился: «Я-я», - ничего не признавал. А этот понимал, что он, конечно, не тянет.
А.Г. Лысенко. Анатолий Добрынин - автор книги мемуаров. Ее название «Сугубо доверительно» очень точно отражает особенности его деликатной работы дипломата. По роду своей деятельности он оказывался вовлеченным в самые важные события советско-американских отношений. Он знал, как организовывать секретные визиты и проводить конфиденциальные переговоры. Он был вольным и невольным свидетелем закулисных бесед, не предназначенных для чужих ушей. Но никто из политиков, с которыми приходилось ему работать, не воспринимал его как постороннего, ибо знали, что информация о происходящем никогда не будет разглашена.
А.Ф. Добрынин. И в то же время, был один эпизод с Р. Никсоном, когда Брежнев говорил с Никсоном у него на даче, в его собственном доме в Калифорнии. Они остались вдвоем (я присутствовал как переводчик, так случилось). Тот предло218


жил виски, Брежнев выпил виски, к которому он не привык, - он не знал его. Ему понравилось, он хватил побольше. И когда его развезло, он начал жаловаться этому Никсону. Он на «ты» его уже называл (смеется). Он говорит ему: «Знаешь... у меня вот есть Политбюро. Ты думаешь, говорит, легко с ним работать? Вот Подгорный... Это ж такой дуб, каких на свете мало, но он из себя воображает, что он чуть ли не Генеральный секретарь». Он то-то, то-то, то-то. И он Косыгина не любит, Косыгин - тоже. Тот главный хозяйственник. Ну, ладно, он в политике не разбирается, но он особо и не лезет. Он начал перечислять всё Политбюро. Причем характеристику совершенно убийственную давал. В том числе по политике. Он начинает высмеивать своих членов в его присутствии. Вижу, Никсон сидит, ему даже неудобно. Я переводил с пятого на десятое, пропускал больше половины. Брежнев утром меня вызывает: «Анатолий, слушай. Я вчера здорово выпил?». Я говорю: «Здорово». «И много я наговорил?». Я говорю: «Много». «Ну и что же? Ты все переводил?». Я говорю: «Да нет. Я больше половины не переводил». «Вот ты молодец. Вот - дипломат!».
А.Г. Лысенко. 31 марта 1962 г. Анатолий Добрынин вручил верительные грамоты Чрезвычайного и Полномочного Посла Советского Союза Президенту США Джону Кеннеди. А в октябре того же года разразился самый опасный за все годы «холодной войны» Карибский кризис, вызванный тайной поставкой советских ракет с ядерными боеголовками на Кубу. Безответственность и амбиции политиков поставили мир на грань ядерной войны. Противостояние двух систем достигло своего апогея. Хрущёв авантюрно не просчитал последствий своего намерения пощекотать Америке в носу. А в дни кризиса, по мнению Добрынина, допустил серьезную дипломатическую ошибку. Он не добился огласки взятого Джоном Кеннеди обязательства: в обмен на вывод советских ракет с Кубы вывести американские ракеты из Турции. Это нанесло серьезный удар как по престижу Советского Союза, так и по самому Хрущёву. Карибский кризис стал настоящим боевым крещением нового посла.
Первоначальная репутация советского посла оказалась под угрозой: знал ли он о поставках ракет?
А.Ф. Добрынин. Я знал, что ракеты там наши ввозят. Но ракеты, я думал, не среднего действия, а ближнего действия, тактические ракеты - только на залив, как говорится. Держать 219


оборону. Как говорится, если будет морское вторжение. А мы же ввозили туда среднего действия, которые покрывали все Соединенные Штаты. Об этом же мне ни слова не говорилось. Больше того, были ракеты ядерные. Об этом вообще ничего не говорилось. Я даже понятия не имел об этом.
А.Г. Лысенко. Может быть, чтобы легче было отбрехиваться, как говорится?
А.Ф. Добрынин. Ну, может быть, и такое. Правда, я эпизод могу рассказать. В 1989 г. семинар был по Кубе. Американцы прислали свою делегацию во главе с Р. Макнамарой, которого я знал очень хорошо. Мы с ним в шахматы играли всегда, когда он был министром обороны США. Он мне говорит: «Слушай, Анатоль, ну, по-честному ты мне скажи: ты что, не знал?». В присутствии всех. Я говорю: «Конечно, не знал». «Почему, конечно?». «Потому что о таких вещах посла не информируют». Он тогда к Громыко обращается: «Вы что, не информировали посла?». Тот говорит: «А я думал, что наш посол знает. Потому что от нашего посла никаких секретов нет» (смеется). Он думал, что я знаю. А что это с неба что ли свалится мне?
Понимаете, я ведь фактически был, как попугай, когда был разговор... Мне повезло, когда брат Кеннеди пришел в 3 часа ночи. Я с женой только был вдвоем во всем посольстве и охранник. Мы с ним вели беседу. Он говорит: «Что же нас Хрущёв обманывает?». Он не говорил о ядерном. Он тоже не знал. «И вы ракеты такие поставили, которые покрывают все Соединенные Штаты. Значит, он обманщик! Ваш...».
В 1989 г. на том семинаре присутствовал командующий нашими ракетами на Кубе. Он американцам говорит: «Да, там были ядерные. Там 42 ракеты были. Они все примерно по мощности, как Нагасаки и Хиросима. Но две были ракеты по мегатонне». Он так раздумчиво сказал: «Это примерно на Чикаго» (смеется). Макнамара говорит: «Вот такие у вас были?». Мы переглянулись. Да.
Но тогда мы увезли все это дело. Иначе, если американцы бы знали, что у нас там привезены ядерные ракеты, то разбомбили сразу бы. Не дали бы даже ничего размещать.
А.Г. Лысенко. Анатолий Добрынин работал в Вашингтоне при шести американских президентах. С каждым из них Добрынин установил особые, доверительные отношения, что является достижением, не имеющим параллели в современной исто220


рии. Кабинет советского посла в Вашингтоне соединялся прямой связью с кабинетом госсекретаря. Он мог непосредственно звонить президенту. Факт удивительный, но Добрынин умудрялся расположить к себе президентов страны, которую на родине называли наиболее вероятным противником. Он находил подход к каждому. Несмотря на все их различия, а как показала практика, с американскими президентами порой приходилось быть большим дипломатом.
Верительные грамоты Вы вручали Джону Кеннеди, да?
А.Ф. Добрынин. Да.
А.Г. Лысенко. Что это был за человек? Так по сей день, как бы у нас было какое-то странное такое ощущение в стране, что вроде такой, даже друг, добрый такой. Кстати, может ли быть президент Соединенных Штатов другом Советского Союза?
А.Ф. Добрынин. Да нет, конечно. Это все, конечно, чепуха. Президент - друг своей страны. Это ясное дело. Но президент может быть разумным и неразумным. В который раз скажу: такая симпатия вызывалась несколькими причинами. Во-первых, молодой, который, после Кубинского кризиса вроде вырулил на хорошие отношения. Мы подписали договор о нераспространении ядерного оружия, о запрещении ядерных испытаний. Телефонная линия была установлена. Ряд других соглашений был заключен, около 20 соглашений. В наших глазах он был убит реакционером, который был против... Кругами, которые были против улучшения отношений с Советским Союзом.
Перед тем как в Вене была первая встреча Хрущёва и Кеннеди, в 1961 г., когда он был только избран, состоялось заседание Политбюро. Я там был. Хрущёв выступил перед своими коллегами с изложением того, что он будет говорить Кеннеди. И все, что он говорил о том, что и как будет вести, было воинственно настроено, конфронтационно. Я, мол, этого молокососа, который только пришел, я, мол, его прижму. Он из Берлина должен выметаться. Ишь, засел в центре Европы, понимаешь, там, в Германии, в ГДР. Вот так вот. Все молчат, сидят. Как же так? Даже кивают все. Все там сидели: типа Козловы, Полянские сидели. Те: «Да, да» - с важным видом.
Один Микоян сказал: «Слушай, Никита, а нужен тебе такой задиристый тон с ним? Ты же первый раз с ним встречаешься. Посмотри, что он за человек».
221


А.Г. Лысенко. Никсон. Он был такой... В стране к нему было негативное отношение.
А.Ф. Добрынин. Вот, Вы правильно сказали. Никсон был, конечно, вначале ярый наш враг, а потом, когда дело дошло до конкретной политики, то он враждебность отключил. Договор по ПРО при нем был заключен. Договор об ОСВ-1 при нем был заключен. Договор о принципах взаимоотношений между СССР и США был при нем заключен. Я могу перечислить большое количество договоров, которые были заключены при нем. Хороших, весомых, которые составляют в какой-то степени существенную часть того багажа, которая осталась от советско-американских отношений, которую мы сейчас используем.
А.Г. Лысенко. Нам очень часто говорят: он - случайный человек, который стал президентом. Он - случайная фигура. Может ли президентом Соединенных Штатов стать случайный человек?
А.Ф. Добрынин. Может, конечно, может. Многие президенты, как американцы говорят: «Дерево не для того, чтобы сделать из него президента».
Рейган - самая интересная фигура, на мой взгляд, из того, что было у меня. Он, конечно, как человек, был... пришел: «империя зла», особенно «звездные войны». У него актерское стремление такое было и осталось. Он, как правило, дел не знал совсем. Он мог ляпнуть, чего хочешь. И потом разбирались: или он пошутил или?.. Звонят по телефону: «То, что президент сказал, всерьез не принимайте». Это у него очень часть бывало. То есть не знал. Но у него было чутье. Очень хорошее чутье. То есть первое: как понравиться своей публике? Он был как президент самый популярный, не считая Ф. Рузвельта (это другой период и то к концу). Он умел себя так поставить, так представлять себя защитником американцев! И таким человеком, который не ищет какого-то личного обогащения, а который готов положить все на алтарь Отечества. В то же время у него была определенная, конечно, консервативность. Ракет - больше всех. Это - он. Это у него безоговорочно. Он был таким крепким парнем. У него, между прочим, толковая жена была, которая его не боялась накручивать: ты брось, мол, там задираться и все. Первые четыре года она не видна. А потом она уже начала его: ты что же - войдешь драчуном таким воинствующим? Ну и что такое? Таких в истории Америки много было. В это время 222


стало модным быть «писмейкером». Ведь модно было быть человеком, борющимся за мир. Это переплетение. Это человек, прошедший через Голливуд, у него оставалось все время актерство в душе.
А.Г. Лысенко. Вот за столько лет американцы, просто как люди, стали Вам близки?
А.Ф. Добрынин. Ну конечно. Они высоко патриотичны. Но это не отличие. Отличие своеобразное. Мы патриоты не меньше. Больше даже. Но они патриоты, я бы сказал, в сугубо эгоистическом плане. Америка превыше всего. Это почти немецкий лозунг. Мы не говорим, что Россия превыше всего. Они это говорят. Сейчас, к сожалению, у них микроб появился. Микроб высокомерия такого.
Причем они это даже и не сознают. Скажут, что высокомерие - они обидятся.
У них будут трудности в перспективе. Однополярность, она им в дальнейшем («Лонгранд», как говорят американцы), она им боком выйдет.
А.Г. Лысенко. На протяжении десятилетий Советский Союз и США с переменным успехом искали точки соприкосновения друг с другом. Но политика разрядки, которую с таким трудом строило несколько поколений политиков, потерпела крах. С приходом к власти Горбачёва срок службы Добрынина в Вашингтоне истек. Новый руководитель поначалу призвал отказаться от догматического подхода во внешней политике, искать новые пути развития отношений с бывшими идеологическими противниками. Но позднее разочаровал опытных дипломатов некомпетентностью и спешкой во внешнеполитических делах. Даже западные политики были поражены, когда Горбачёв, не выставив никаких условий, согласился на членство Германии в НАТО.
А.Ф. Добрынин. Мне американцы сами говорили (я уж не хочу называть фамилию, но она известна): «Если бы вы потребовали за объединение Германии миллиардов 20, то вам бы и 30 дали, даже 50 миллиардов бы дали. И мы бы, американцы, помогли, чтобы только вы ушли из Германии». Понимаете, была эта возможность. Но, к сожалению, мы так сделали. К сожалению, у Михаила Сергеевича Горбачёва не оказалось на этот момент никакой продуманной внешнеполитической программы. У него была программа такая либеральная, манилов223


щина. Вот если мы будем хорошие и говорим, что мы хорошие, то все будут тоже хорошие и все пойдут к нам.
По общеевропейским делам. Идея правильная. Общеевропейская безопасность нужна. Система нужна. Работать над ней нужно. Но ее нужно увязывать.
Вопросы Германии, допустим. Но мы сами не понимали простую вещь: за это мы должны просто что-то получить. Получить не как торговцы, а потому, что мы уступаем завоеванную часть. Для этого мы должны получить, если хотите, даже не побоюсь этого слова, вознаграждение за те жертвы, которые мы понесли. И не только вознаграждение, но и на будущее задел, который и для нас хорош, и для них. И для американцев, и для тех же немцев, для европейцев. Это должно быть равенство. Ведь это - подведение черты. Черты, под которой, как говорится, не будет больше «холодной войны».
Сейчас мы берем курс на выправление. И это правильный курс. Потому что мы сейчас начинаем говорить... Да, у нас есть серьезные разногласия с Америкой. И сейчас остаются. Но мы готовы работать над их исправлением. Совместно, как говорится. Мы, конечно, стоим за то, чтобы работать совместно над созданием многополярного мира, но американцам это не нравится. Мы готовы к диалогу. Это хорошо. Но к диалогу - не просто, что вам отдаем, а вы глотаете. А к диалогу, который должен учитывать взаимные интересы. Вот это сейчас начинает пробиваться. По крайней мере это более или менее четко во внешнеполитической доктрине, которая недавно была принята. Я надеюсь, что она будет выполняться.
224


*8*
«Профиль», 27 июля 1998 г.
Анатолий Добрынин, сделано в США
Силу его обаяния испытываешь сразу же, как только переступаешь порог квартиры на Спиридоновке - довольно скромной для Чрезвычайного и Полномочного Посла (ранг этот сохраняется пожизненно).
Добрынин, в отличие от многих траченных молью коммунистических вождей, не кажется старомодным. Он держится с невероятным достоинством, не пытается ни оправдать, ни переосмыслить прошлое. Он как документальное кино - рассказывает, как все было. И эта его беспристрастность (по всей видимости, следствие технического образования и технарского склада ума), помноженная на хорошую память и коммуникабельность, создает образ этакого патриарха отечественной дипломатии, каковым Добрынин, наверное, и является.
Он проработал в Вашингтоне четверть века. Был нашим послом в США в самый разгар «холодной войны». Кто знает, возможно, благодаря ему «холодная война» так и осталась холодной.
Дорога в облака
О карьере дипломата Добрынин никогда не мечтал. Родители его были людьми простыми, далекими от «высших сфер»: отец Федор Павлович - рабочий-водопроводчик, мама - билетерша Малого театра.
- Она писала с жуткими грамматическими ошибками, - вспоминает Анатолий Федорович. - Например, своим подругам, проверявшим билеты у входа: «Прапустите яго в театр». Это чтобы я мог приобщаться к прекрасному.
И юный Добрынин от души приобщался. В довоенной Москве он пересмотрел (и не раз) репертуар всех московских 225


театров. И уверяет, что до сих помнит не только всех актеров, которые были заняты в той или иной труппе, но и спектакли вплоть до мизансцен.
Юноша мечтал о модной тогда авиации - после школы поступил в Московский авиационный институт, а оттуда распределился в КБ Александра Яковлева, знаменитого создателя истребителей. Руководитель КБ возлагал на Добрынина большие надежды и хотел лет через десять сделать своим замом.
Но судьба в лице ЦК КПСС распорядилась иначе. Партия ведь у нас тогда была чем-то вроде прорицательницы-пифии у древних греков. Партия знала и предвидела: «Есть мнение, что Вы должны стать великим дипломатом», - грозно сказала она. И, что удивительно, не ошиблась.
Ум,честь и совесть
В один прекрасный день Анатолия Федоровича пригласили в ЦК и предложили поступить в Высшую дипломатическую школу.
Как когда-то говорил князь Меттерних (а он знал толк в дипломатии): «Единственное, что нужно, чтобы стать хорошим дипломатом, - это ум. Ум же - вещь двоякая: либо он есть, либо его нет». Добрынин дипломатом стал.
В 1946-м, окончив дипшколу, он попал на работу в Министерство иностранных дел. Самое выдающееся событие тех лет - разговор со Сталиным.
- Произошло это случайно, - рассказывает Анатолий Федорович. - Политбюро затребовало какую-то справку из МИДа, и я повез ее в Кремль. В одном из кремлевских коридоров я и столкнулся со Сталиным.
Видя его замешательство, Сталин подошел, расспросил, кто он и где работает, а потом добавил: «Молодежи нечего опасаться товарища Сталина. Он ей друг».
Каша Молотова
В 1952 г. Добрынина послали советником в наше посольство в Вашингтон. Там ему пришлось заниматься «неинтересной» работой - изучать экономику и внутреннюю политику США, 226


сопровождать высокопоставленных чиновников из Москвы. Одним из них оказался министр иностранных дел Молотов.
В своих мемуарах Добрынин описывает случай, рисующий ментальность руководителей сталинского типа. Возвращаясь из США в Европу на пароходе «Куин Мэри», Молотов практически не покидал каюты. Завтраки, обеды и ужины ему носили прямо туда. На завтрак министр ел только «свою кашу», которую ему готовил личный повар. Каждое утро пассажиры фешенебельного парохода наблюдали ритуальную процессию: из каюты советского министра выходила цепочка людей. Впереди - советник-посланник Добрынин, за ним - повар с котелком. Замыкал процессию начальник охраны. Не меньшее удивление эта троица вызывала на кухне. Любые предложения хоть чем-то разнообразить скромное меню советского министра Молотов безапелляционно отвергал.
Прямолинейно и догматично он вел себя не только в быту, но и в дипломатии. Это обстоятельство во многом объясняет те теплые чувства, которые американцы позднее питали к Добрынину: он был принципиально другим.
Tete-a-tete
В новом качестве полномочного посла Добрынин приехал в Вашингтон в 1962 г.
На первой же встрече с президентом Кеннеди он отошел от привычного протокола. Он разговаривал с Кеннеди один на один, без секретаря и переводчика. Это был беспрецедентный случай. Предыдущие послы слабо знали английский, и потом традиционно считалось, что оставаться с американцами с глазу на глаз крайне опасно.
Но Добрынин правилами пренебрег. Он передал Кеннеди привет от Хрущёва. Президент в ответ вспомнил встречу с советским лидером в Вене, попросил поблагодарить Хрущёва за лекарства, которые доставили из Москвы для его больного отца, и все такое. Ничего сверхъестественного в этой беседе не было - кроме самого факта, что она состоялась и прошла именно таким образом.
Очень быстро определился особый статус Добрынина. Он был не просто послом - он был конфиденциальным источником. Через него Кремль и Вашингтон общались друг с другом 227


напрямую: он передавал письма Хрущёва Кеннеди и ответные послания, подробнейшим образом информировал Москву о настроениях в американских верхах.
Осведомленность в квадрате
Не менее осведомленной персоной была и «вторая половина» Добрынина - Ирина.
- Однажды на приеме, - рассказывает Анатолий Федорович, - моя жена сидела рядом с начальником американских ВВС, который рассказывал другой своей соседке об авиации и зачем-то написал на салфетке формулу Жуковского. По этой формуле вычисляется подъемная сила крыла самолета. Увидев его каракули, Ирина деликатно вмешалась в беседу: «Простите, генерал, но Вы забыли в этой формуле вторую степень».
Об этом тут же стало известно журналистам, и они потом долго обсуждали и вторую степень, и степень разведподготов- ки жен советских дипломатов. На самом же деле все гораздо проще: Ирина, как и я, окончила авиационный институт.
Советские лидеры охотно пользовались связями и возможностями Добрынина. Перед визитом Никсона в Москву Брежнев намекнул Добрынину, что хочет получить в подарок «Кадиллак» последней модели.
И вот когда завершились переговоры по подготовке визита, советник президента США Генри Киссинджер спросил советского посла, что лучше подарить Брежневу. «Ружье? Он ведь заядлый охотник». «Лучше автомобиль. Леонид Ильич еще и заядлый автолюбитель», - ответил Добрынин и сам смутился от этого явного вымогательства. Но все понимающий Киссинджер ему подмигнул: «Нам это ничего не будет стоить. Автомобильная корпорация даст машину бесплатно. Для них это сумасшедшая реклама».
...Конфиденциально обсуждая с Добрыниным условия очередных переговоров, Киссинджер признавался ему: «Я готов уступить Советам три пункта. Но пусть Брежнев на меня надавит, иначе мне трудно будет объяснить эти уступки американским сенаторам».
По совету Добрынина Брежнев «давил». Когда Киссинджер приезжал в Москву, Леонид Ильич во время переговоров вел себя театрально жестко. Госсекретарь «сдавал» русским три 228


означенных ранее пункта и с чистой совестью ехал докладывать в Вашингтон о твердолобости советских лидеров. А Брежнев отчитывался перед товарищами по Политбюро - и они восторгались его волей и мудростью.
В общем, все были счастливы, как дети в песочнице, словно делили не ядерное оружие, а пластмассовые ракеты и оловянных солдатиков.
Американские новости
На вопрос, кто из руководителей США запомнился больше или был самым приятным собеседником, Добрынин (наверное, так и положено дипломату) отвечает уклончиво. Дескать, все по-своему интересны. Отношение же их к СССР колебалось в зависимости от ситуации.
- Наибольшего прогресса мы достигли во времена Никсона, когда три года подряд проходили встречи на высшем уровне. Самым напряженным моментом был, безусловно, Кубинский кризис 1962 г., - говорит Анатолий Федорович.
О размещении ядерных боеголовок на Кубе Добрынин узнал... от американцев. Кремль специально не информировал своего посла в Вашингтоне насчет ракет, чтобы тем самым ввести в заблуждение Кеннеди и заставить его постфактум смириться с нашим военным присутствием на Кубе.
Анатолий Федорович же до последнего момента уверял американцев, что СССР не собирается слать кубинцам ядерное оружие. А потом 22 октября 1962 г. неожиданно последовало заявление Кеннеди: если русские не уберутся с Кубы, США примут самые решительные меры.
Добрынин тогда встречался с Хрущёвым и говорил о том, что Америка действительно пойдет в своем сопротивлении до конца, до атомных бомбардировок.
В результате главы государств решили, что СССР уберет ракеты с Кубы, а американцы свернут военные базы в Турции: с их территории ракеты средней дальности могли долететь до СССР, что очень раздражало Хрущёва. Пункт о турецких базах остался «за занавесом»: американской общественности о нем не сообщили, чтобы победа Кеннеди была более очевидна.
- На самом же деле для Кеннеди и Хрущёва разрешение Кубинского кризиса не было ни большой победой, ни крупным 229


поражением, - комментирует сегодня Добрынин. - Кеннеди восстановил статус-кво, а Хрущёв красиво вышел из затруднительного положения и даже добился уступок по Турции.
Одинаковые лидеры
Артистизм Брежнева Добрынин вспоминает с доброй улыбкой.
- Серьезно во внешней политике разбирались лишь Андропов и Рыжков, - говорит Добрынин. - Справедливости ради скажу, что ничуть не уступали советским лидерам и американские президенты, тоже особо не вникавшие в тонкости международных отношений.
Непросто складывались у Добрынина отношения с его непосредственным шефом Андреем Громыко.
- Во время переговоров с американцами, - рассказывает Анатолий Федорович, - Брежнев мог встать, подойти ко мне и о чем-то там пошептаться. Громыко это задевало, ему казалось, что я рано или поздно его подсижу. Но мне, откровенно говоря, гораздо больше нравилось на оперативном просторе - в Америке.
Goodbye, America
Закат карьеры Добрынина совпал с новым международным курсом Горбачёва. В 1986 г. Анатолия Федоровича отозвали в Москву. На прощальном приеме, который он дал в советском посольстве в Вашингтоне, гости по полчаса стояли в очереди, чтобы пожать послу руку.
В Москве Добрынин стал заведовать международным отделом ЦК. Это был чисто декоративный орган, занимавшийся связями с зарубежными компартиями. До реальной политики Добрынина не допустили. Время от времени он выполнял конфиденциальные поручения Горбачёва: встречался с канцлером Колем, президентом Бушем, главой Афганистана Наджибул- лой и премьером Индии Радживом Ганди.
- Во внешней политике у Горбачёва не было продуманной концепции, - говорит Анатолий Федорович, - он просто сдавал одну позицию за другой. Горбачёв согласился на объедине230


ние Германии, не увязав его с общей системой европейской безопасности. Поэтому, когда все наши бывшие союзники по Варшавскому Договору попросились в НАТО, России просто не было чем ответить.
Или предложение Горбачёва по одностороннему сокращению наших Вооруженных Сил на 500 тысяч человек! Или вывод советских войск из стран Восточной Европы! Военным и их семьям просто было негде жить. Эти броские программы были совершенно не просчитаны с финансовой точки зрения. В результате все бремя по сокращению армии легло только на СССР, хотя в этом запросто мог поучаствовать и Запад.
- В обмен на все эти уступки, - продолжает Добрынин, - Горбачёв и Шеварднадзе могли, должны были получить большие компенсации для страны. Но они не проявили необходимой настойчивости. В результате Россия сегодня ужалась до границ 1653 г., и мы с трудом находим военные силы для обороны южных рубежей.
Когда слушаешь Добрынина, становится немного стыдно за собственный щенячий восторг времен перестройки. Как мы, рядовые граждане, радовались нашей новой миролюбивой политике! А нам, оказывается, не ответили взаимностью...
Сам Добрынин в этом смысле оказался более удачлив. Вот и со своим шефом на новой должности, нынешним секретарем Совета безопасности Кокошиным он познакомился в Америке: тот был молодым стажером, проходившим практику в советском посольстве. Через много лет Кокошин отплатил Добрынину взаимностью, призвав на службу почти 80-летнего патриарха.
Вадим Белов
231


-айс-
«Итоги», 22 октября 2002 г.
Кризис без конца
Кто миротворец?
В истории Карибского кризиса разногласий не вызывает лишь вопрос, кто спровоцировал конфликт, едва не приведший к войне. Решение разместить на Кубе ядерное оружие принял в мае 1962 г. лидер ЦК КПСС Никита Хрущёв. Причем до того, как превратить Кубу в непотопляемый авианосец, в Москве рассматривали самые экзотические варианты размещения ядер- ного оружия поближе к потенциальному противнику.
По версии, которой придерживаются американские, а теперь и российские исследователи, миротворцы сидели в Москве: мирные инициативы Кремля якобы были переданы американской стороне через резидента советской разведки в Вашингтоне Александра Феклисова.
Как утверждает разведчик, инициатива об условиях перемирия (СССР вывозит с Кубы ракеты под контролем ООН, США снимают блокаду и берут на себя обязательства не вторгаться на Кубу) исходила от американской стороны. Проект соглашения был получен им лично от влиятельного американского журналиста Джона Скалли, приятеля президента США Джона Кеннеди.
- Александр Семенович, посол СССР в США Анатолий Добрынин обвиняет Вас в том, что на самом деле Вы не только мир не спасли, но даже не поспевали за развитием событий...
- А Добрынин ничего не прозевал? Пора бы уже знать, что я не имею отношения к инициативе по урегулированию кризиса. Эта заслуга полностью принадлежит президенту США. После подтверждения данных о том, что ракеты с ядерными боеголовками находятся на Кубе, кризис возник моментально. 232


Что я мог прозевать? Кстати, когда я разговаривал с Андреем Громыко (тогдашний министр иностранных дел СССР - «Итоги»), он у меня спрашивал: «Ну как, ругаетесь с Добрыниным?» Я ответил, что не ругаемся, просто не могу понять, почему посол не отправил 26 октября мою телеграмму с предложениями американцев. Громыко согласился со мной и сказал, что Добрыниным была совершена грубая ошибка.
- Бывший посол в США считает, что он не обязан был отправлять телеграмму от своего имени с информацией об американских условиях перемирия. Вы могли воспользоваться своими каналами.
- Это неверно. Посол является главой всех руководителей ведомств в стране (разведка, военный атташе и др.). Начальник разведки при назначении посла сообщает, что все важные телеграммы будут ему докладываться. В том случае Добрынин, советник-посланник Корниенко и советник Зенчук четыре часа изучали подготовленную мной телеграмму. Потом Добрынин сообщил мне неуверенным голосом, что он не может подписать телеграмму, потому что МИД не давал ему указания вести такие переговоры.
- Получив отказ Добрынина подписать телеграмму, Вы все же направили ее своему начальству в Москву?
- Да. Я не мог ждать, страны находились на грани войны.
- Некоторые исследователи утверждают, что план урегулирования конфликта был Вам спущен из Москвы в качестве ориентировки на переговорах со Скалли. Есть, мол, такой документ, который обсуждался на заседании Президиума ЦК КПСС.
- Это вранье.
- Но этим «враньем», например, академик Фурсенко поделился с коллегами на заседании Президиума РАН в 1999 г. По Фурсенко, план Кеннеди накануне Вашей встречи со Скалли уже обсуждался на заседании Президиума ЦК КПСС.
- И никто из членов Президиума РАН не протестовал во время заседания, слушая эту глупость?
- Судя по стенограмме, нет.
«Итоги» провели собственное расследование истории возникновения «академической» версии, поставившей Феклисо- 233


ва по крайней мере в двусмысленное положение. Мы попытались найти документ ЦК, повторяющий положения мирного плана Кеннеди. Но никаких следов в материалах Президиума ЦК КПСС за последнюю декаду октября 1962 г. не обнаружили. На всякий случай посмотрели более поздние документы и нашли протокол заседания Президиума ЦК КПСС, на котором был одобрен «Проект декларации правительства СССР в Совбезе ООН», действительно поразительно созвучный плану Кеннеди. Скорее всего именно он и лег в основу версии Фурсенко. Только вот датирован документ не 26 октября, а 26 ноября 1962 г.!
О «плане ЦК» мы расспросили посла СССР в Вашингтоне Анатолия Федоровича Добрынина.
- Анатолий Федорович, что Вы можете сказать о плане урегулирования кризиса, якобы выработанном в Москве накануне встречи Феклисова со Скалли?Будто бы детали этого плана были переданы разведчику для ориентировки...
- Такого документа я не видел. Как член ЦК я имел доступ к решениям Президиума, и когда был после кризиса в Москве, я просил в Общем отделе ЦК выписки по работе посольства. Да и не было такой практики, чтобы нас информировали в виде выписки из протокола заседания Политбюро. Никто вам не будет в шифропереписке писать о каких-то деталях плана.
- Какова, на Ваш взгляд, роль Феклисова?
- На мой взгляд, здесь вся штука в том, что он как руководитель разведки прозевал все это дело - в отношении того, что и как делали американцы. Тот факт, что резидент никого из своего аппарата не послал, а сам пошел на встречу со Скалли в ресторан на полпути между посольством и Белым домом, - это тоже показательно. Хоть что-нибудь надо было получить! Я его не осуждаю. В такой сложной обстановке, когда была реальная угроза военного столкновения, все средства хороши.
- Так был ли у одной из сторон заранее подготовленный план разрешения кризиса или все решала импровизация?
- Москва получает послание Кеннеди, которое звучало как ультиматум. Экстренно собирается Политбюро. Обсуждают, что делать. Обстановка была лихорадочная, заседания были почти непрерывными и многочасовыми, так как все передава234


лось через несколько рук плюс шифровка, дешифровка. Мне трудно предположить, что в такой обстановке можно было выработать какой-то план. Все слишком быстро менялось.
- В ходе Ваших переговоров с американцами поднимался ли ими вопрос о количестве и характеристике советских вооружений на Кубе?
- Такого рода переговоры вел Кузнецов (Василий Кузнецов - первый замминистра иностранных дел - «Итоги») в Нью-Йорке. В моих разговорах с американцами эта тема не затрагивалась...
Денис Бабиченко
235


—^эвс-
ОБРАЩЕНИЯ А.Ф. ДОБРЫНИНА И Г. КИССИНДЖЕРА К ЧИТАТЕЛЯМ ДВУХТОМНИКА «СОВЕТСКО-АМЕРИКАНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ.
ГОДЫ РАЗРЯДКИ. 1969-1976»
Обращение А.Ф. Добрынина
Признаюсь, что не без волнения перечитывал эти документы более чем тридцатилетней давности, впервые предлагаемые широкому читателю. Они пробуждают в душе много чувств и воспоминаний. И это не случайно, ибо речь в них идет об уникальном периоде в истории советско-американских отношений, свидетелем и участником которого мне довелось быть, - периоде прорыва к их новому качеству. События тех лет хотя и не означали прекращения «холодной войны», но все же привели к серьезному и беспрецедентному улучшению отношений между нашими странами.
На то были весомые объективные причины - достижение военно-стратегического паритета и необходимость перевода гонки ядерных вооружений в более безопасное и предсказуемое русло, общая потребность в снижении уровня военно-политического противостояния между двумя блоками. В США республиканская администрация искала выход из тупика вьетнамской войны, новые подходы к сдерживанию растущей ракетно-ядерной мощи СССР и приведению внешнеполитических обязательств Америки в соответствие с ее сократившимися возможностями. В Москве были серьезно озабочены угрозой конфликта с Китаем, стремились облегчить бремя гонки вооружений для советской экономики и стабилизировать отношения с западными странами, в том числе и для развития торгово-экономических связей. Открывалось редкое «окно возможностей» для ослабления напряженности «холодной войны».
В этом прорыве не было автоматизма: для того чтобы вовремя уловить эту возможность и использовать ее, потребовались немалая дальновидность, смелость и политическая воля с обеих 236


сторон. Советское руководство при всех его тогдашних идеологических комплексах действительно хотело улучшения отношений с Соединенными Штатами, видя в этом ключ к решению своих важнейших международных и внутренних социально- экономических проблем. Активную роль в этом играл Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев, связавший свою политическую репутацию с успехом разрядки в отношениях с Западом. Наши будущие заокеанские партнеры - президент Р. Никсон и его главный внешнеполитический советник, энергичный помощник Генри Киссинджер начали к тому времени исподволь искать выход из бесперспективной «холодной войны» на путях более гибкого подхода к преодолению сложившихся традиций и стереотипов американской политики, прежде всего в отношениях с СССР.
И все же несмотря на это, в обеих странах было очень непросто отказаться от тяжелого наследия настроений «холодной войны» не только в обществе, но подчас и в своих руководящих кругах и правящей партии, как это было в СССР.
Достаточно сказать, что первый официальный визит Никсона в Москву, который все-таки состоялся в мае 1972 г., долгое время оставался под вопросом. Война во Вьетнаме, периодические осложнения на Ближнем Востоке и другие конфликты, сопровождавшиеся вспышками пропагандистских кампаний, никак не способствовали налаживанию теплых отношений. И в Москве, и в Вашингтоне сторонников сохранения жесткого курса было более чем достаточно, а активные противники визита Никсона, считавшегося у нас рьяным антикоммунистом, имелись и среди членов Политбюро. Дело дошло до того, что Брежневу, чтобы добиться согласия на этот визит, пришлось созывать негласно внеочередной пленум ЦК партии, что было исключительным случаем, так как вопросы о приглашении иностранных руководителей в Москву всегда решались только Политбюро. Подготовка визита затянулась, но итоги встречи вопреки ожиданиям многих и в США, и у нас оказались достаточно впечатляющими. Сама международная ситуация требовала принятия ряда назревших решений. В результате в ходе визита был подписан важный договор по противоракетной обороне (ПРО) и некоторые другие соглашения. В целом создалась достаточно благоприятная атмосфера для того, чтобы после этого визита уже в ближайшие два года (совершенно необычно для долгой эпохи противостояния сверхдержав) состо237


ялись еще две встречи на высшем уровне: Брежнев побывал в США, а Никсон еще раз приехал в СССР. На этих встречах были подписаны новые важные советско-американские документы в области ограничения гонки вооружений, развития экономических отношений и даже решен эмоциональный для США вопрос о еврейской эмиграции из СССР.
Все эти соглашения и договоренности за два-три года привели к заметному улучшению отношений между США и СССР, дав повод историкам впоследствии говорить о ранней разрядке 1970-х годов.
Важную, хотя и мало кому известную тогда роль играл активно функционировавший негласный канал прямой связи между Никсоном и Брежневым, который практически реализовывался через двух их доверенных лиц: помощника президента по вопросам национальной безопасности Генри Киссинджера и посла СССР в США.
Вкратце история организации этого секретного канала такова. Вскоре после вступления на пост президента Никсон при первой же встрече с советским послом наедине неожиданно сам поднял вопрос о целесообразности такого канала в обход привычной связи между правительствами.
Есть ряд вопросов, сказал он мне, важных, срочных и конфиденциальных, которые лучше обсуждать напрямую между главами государств через их доверенных лиц, минуя громоздкий правительственный бюрократический аппарат, который подчас неповоротлив и - что еще опаснее - допускает утечки важной информации в прессу, часто вызывающие ненужные осложнения при решении важных проблем. Он, Никсон, знает, что у посла Добрынина были полезные негласные контакты с доверенными людьми президентов Кеннеди и Джонсона, но они были нерегулярными. Вот почему он, Никсон, предлагает генеральному секретарю установить такую же практику, но на постоянной основе.
Через день я получил ответ из Москвы о полном согласии с предложением президента. Этот важный конфиденциальный канал между Белым домом и Кремлем действовал в течение всего периода президентства Никсона. Порой и сам президент встречался с советским послом наедине. Когда международная ситуация стала требовать более частых негласных регулярных встреч Киссинджера со мной, Белый дом (по взаимной договоренности) провел прямую закрытую телефонную линию связи со мной в посольстве.
238


По этому каналу проходили неформальный зондаж и согласование позиций обоих правительств, шел обмен доверительной информацией, оперативно достигались развязки срочных и сложных проблем. Проблемы эти нередко выходили за рамки наших двусторонних отношений, поскольку советско-американское взаимодействие затрагивало вопросы урегулирования региональных кризисов, ограничения стратегических и обычных вооружений, процессы европейской разрядки и многое другое.
Оглядываясь назад, могу с достаточной уверенностью сказать, что без этого канала вряд ли были бы своевременно достигнуты многие ключевые соглашения, снималась бы периодически возникавшая опасная напряженность. Берлин, Куба, Ближний Восток, дебаты по ПРО и ОСВ, наконец, все дальнейшие переговоры по подготовке встреч на высшем уровне - все это шло через конфиденциальный канал.
Тема «Уотергейта», сыгравшего впоследствии роковую роль в политической судьбе Никсона, сначала не затрагивалась по нашему конфиденциальному каналу с Вашингтоном, поскольку ей на первых порах не придавалось серьезного значения. Однако по мере разгорания скандала и серьезного вовлечения в него лично Никсона стала чувствоваться его растущая растерянность, неуверенность в себе и самоустраненность от других дел. Это было видно и из наших контактов в Вашингтоне. Советское руководство всерьез задумалось о негативных последствиях такого развития ситуации для наметившегося в последнее время позитивного поворота в советско-американских отношениях. В результате обсуждения сложившегося положения Политбюро и лично Брежнев решили морально поддержать и подбодрить Никсона.
В этой связи мне было поручено срочно негласно встретиться с президентом для передачи «только ему в руки» личного послания Брежнева наедине и без переводчиков (к их помощи я, кстати, никогда не прибегал).
В начале послания говорилось о желании Брежнева и его коллег поделиться с ним «некоторыми мыслями, главным образом в человеческом плане». От имени Брежнева мною далее было сказано следующее: «Мы внимательно следим за развитием известных событий в США. И хотя, прямо скажем, многое из происходящего для нас не очень понятно, нам все же ясно, что есть силы - и, как видно, немалые, - которые основа239


тельно ополчились против Вас. Ясно и то, что во всем этом присутствуют, как нам кажется, не только внутренние моменты, но вовлекается и область внешней политики. Однако, как мы видим дело на расстоянии, эта область оказалась как раз наиболее твердым орешком для тех, кому хотелось бы свести на нет или основательно подорвать все то ценное и важное, что нашло свое выражение прежде всего в известных советско-американских соглашениях и договоренностях. [...] То, что при всем внимании, которое Вам приходится сейчас уделять внутренним делам, Вы по-прежнему держите в поле своего зрения и внешнеполитические дела, в том числе вопросы советско- американских отношений, представляется нам совершенно правильным. [...] В таких случаях действительно нужны выдержка и твердость духа. Ведь наверняка кое-кто - да и не только в США - рассчитывает: быть может, Ричард Никсон не выдержит, надломится. Но, как мы с удовольствием отмечаем, Вы не собираетесь доставлять им такое удовольствие. Мы говорим все это, исходя из сложившихся между нами добрых отношений и веря в успех предстоящей нашей новой встречи» (речь шла об их предстоящей встрече, которая состоялась в Москве летом 1974 г.).
Я сказал далее Никсону, что генеральный секретарь рассматривает это свое послание как сугубо конфиденциальное и что о нем в Москве знает лишь строго ограниченный круг лиц. (Оно действительно так и осталось тогда неизвестным.)
На Никсона все это произвело сильное впечатление. После минутного молчания он медленно стал говорить о том, что хотел бы в эту минуту без каких-либо формальностей прежде всего поблагодарить генерального секретаря за то, что он, пожалуй, единственный из руководителей других государств, включая и союзников, нашел простые человеческие слова, чтобы подбодрить его в связи с теми трудностями, которые ему сейчас приходится преодолевать в собственной стране. «Прошу передать в Москву, что такое не скоро забывается и что я полон решимости, несмотря на некоторые наши размолвки и упорную оппозицию определенных внутренних и внешних сил, идти по пути развития и укрепления советско-американских отношений».
Вскоре, в конце июня 1974 г., состоялся ранее запланированный еще один визит Никсона в Москву. Это была уже третья по счету личная встреча Никсона и Брежнева. Было заметно, что груз «Уотергейта» давил на Никсона во время этого визита.
240


И все же эта встреча ознаменовалась принятием ряда новых важных документов в области советско-американских отношений. Однако их практическое осуществление пришлось (с американской стороны) уже на новую администрацию в Вашингтоне, возглавляемую президентом США Джеральдом Фордом, который не был вовлечен в давний конфиденциальный диалог между Никсоном и Брежневым. Правда, в первый период правления Форда ему в этом смысле помогал Киссинджер, которому Форд предложил остаться на некоторое время в Белом доме. Впрочем, этот период был недолгим.
Так получилось, что вскоре после встречи Брежнева и Никсона в Москве (и связанными с этим некоторыми надеждами) в решающую и неожиданно быстро завершившуюся фазу вступил «Уотергейт». Бурное развитие внутренних событий привело к тому, что Никсон был вынужден выступить по национальному телевидению с сенсационным заявлением о своем решении уйти в отставку. Закончилась и продолжительная двусторонняя связь между Белым домом и Кремлем в период президентства Никсона. У меня также прервалась регулярная связь с ним, так как мне как послу сразу пришлось заняться активной работой по налаживанию контактов с новой администрацией Форда.
Никсон неожиданно напомнил мне о себе, когда в прессе появились сообщения о моем возвращении в Москву в связи с новым назначением после многолетней (почти четверть века) работы на посту посла в США. Никсон прислал мне через посольство теплое прощальное письмо. Он писал, что хотел бы, чтобы я знал, как высоко он ценил возможность работать со мной, когда он был в Белом доме, и что ни один из иностранных послов, которых он знал в течение последних 40 лет, «не служил своей стране с большей отдачей, чем Вы. Без Вашего дипломатического таланта невозможно было бы установить новые отношения между нашими странами». Не скрою, мне было приятно получить такое письмо, редкое в дипломатической практике, а тем более в далеко не простой истории советско- американских отношений.
Возвращаясь к сегодняшнему дню, хочу подчеркнуть, что предлагаемый читателю сборник документов из российских и американских архивов уникален не только с точки зрения столь крупного раскрытия тайн дипломатии. Он интересен тем, что раскрывает большой объем представленных обеими
241


сторонами архивных материалов, а также тем, что впервые затрагивает важную актуальную проблематику и посвящен изучению становления процесса разрядки между СССР и США, анализу ее успехов и причин неудач. В сборнике рассматриваются конкретный пример и опыт первой, можно сказать, ранней разрядки в отношениях между СССР и США в 1970-х годах, одной из наиболее заметных в этом отношении глав в истории отечественной дипломатии.
Этот совместный российско-американский проект посвящен приближающейся юбилейной дате - 200-летию установления дипломатических отношений между Россией и Америкой.
Хотелось бы надеяться, что данная публикация документов будет полезна не только для историков, но и для практиков, особенно для нового поколения российских и американских дипломатов, которым придется еще более активно и целенаправленно заниматься улучшением двусторонних отношений. Наши народы давно заслужили право жить в более безопасном и предсказуемом мире, над чем нам всем предстоит еще немало поработать.
Обращение Г. Киссинджера
25 марта 1971 г., как указано в записи моего телефонного разговора с советским послом Анатолием Добрыниным, я сказал ему: «Когда мы оставим государственную службу, а я оставлю ее гораздо раньше, чем ты, то, надеюсь, у меня будет возможность ознакомиться с теми донесениями, касающимися меня, которые ты направлял в Москву». Это замечание было сделано в шутливом тоне, которого мы с Добрыниным всегда придерживались, чтобы несколько компенсировать крайнюю серьезность обсуждавшихся вопросов. Учитывая хорошо известную склонность советской стороны к строгому соблюдению секретности, я не питал каких-либо иллюзий относительно того, что мы сможем когда-нибудь, еще при моей жизни, получить доступ к советским архивам. Однако благодаря инициативе Исторической службы Государственного департамента США и в результате ее совместной работы с соответствующим подразделением Министерства иностранных дел в Москве стало возможным опубликовать уникальную подборку материалов, отражающих общение помощника американского президента по вопросам 242


национальной безопасности с советским послом. Это явилось знаковым свидетельством того, насколько изменился мир с тех пор, как мы, встречаясь с Добрыниным чаще всего в Картографическом кабинете Белого дома, пытались найти пути к выходу из кризисов, грозивших поставить мир на грань ядерной катастрофы, и размышляли о том, сможет ли мир измениться в лучшую сторону, и если да, то каким образом наш диалог может этому способствовать.
Мои слова, адресованные Добрынину, - это лишь один из первых эпизодов в наших отношениях, которые в итоге приняли форму практически ежедневных бесед. То, что впоследствии стали называть каналом прямой связи, изначально представляло собой просто обмен мнениями. Начиная с 1971 г. этот канал стал главным механизмом американо-советских отношений. Благодаря ему был достигнут целый ряд важных договоренностей, включая согласование подходов к проблеме ограничения стратегических вооружений (май); подписано соглашение о доступе в Берлин (сентябрь); объявлено о достижении договоренности относительно проведения советско-американского саммита (октябрь) и состоялся визит президента Никсона в Москву в мае 1972 г., когда были заключены соглашения, наиболее значимыми из которых являются договор по вопросам противоракетной обороны и соглашение о замораживании на пять лет развертывания новых стратегических наступательных вооружений. Обе стороны опубликовали также совместное заявление о принципах взаимоотношений.
Такой прогресс в американо-советских отношениях был достигнут после периода крайней напряженности. С момента, когда в январе 1969 г., всего через полгода после советского вторжения в Чехословакию, президент Никсон вступил в должность, мы с Добрыниным строили свои отношения в условиях, казалось бы, нескончаемых кризисов. Среди наиболее значимых из них - многочисленные конфликты в сентябре 1970 г., когда советский военный персонал и боевые самолеты были направлены в район Суэцкого канала для обслуживания расположенных там объектов противовоздушной обороны; осуществлен захват палестинскими радикалами четырех самолетов, выполнявших международные рейсы, с их последующим угоном в Амман; произошло вторжение в Иорданию сирийских войск, вооруженных Советским Союзом, а также развернулось строительство в Сьенфуэгосе (Куба) базы советских атомных 243


подводных лодок. В следующем году за несколько месяцев до запланированного визита президента Никсона в Пекин начались военные действия между Пакистаном и Индией, в результате чего на дипломатической арене США и СССР оказались по разные стороны баррикад. Через шесть месяцев, когда северовьетнамские войска, вооруженные Советским Союзом, начали массированное наступление на Южный Вьетнам, отношения стали еще более напряженными. Администрация Никсона ответила возобновлением бомбардировок Северного Вьетнама и минированием его портов за три недели до проведения запланированного саммита в Москве. Такие действия грозили крахом всей системе, для создания которой и был организован этот канал.
За четыре года трений, противостояния и совместной работы у нас сформировались особые отношения. Добрынин и я представляли страны, которые были политическими и идеологическими противниками. Будучи послом в США, Добрынин был избран членом Центрального Комитета КПСС. Свою карьеру он закончил на посту заведующего Международным отделом ЦК. Таким образом, он являлся заметной фигурой как в формировании, так и в проведении внешней политики Советского Союза, нацеленной на подрыв американских позиций на международной арене. И я всегда помнил об этом во время наших бесед с Добрыниным.
Я никогда не забывал и о том, что Добрынин - умнейший человек с выдающимися аналитическими способностями. В рамках тех полномочий, которые предоставило ему государство, он был весьма гибким, квалифицированным и надежным партнером. Будучи преданным представителем своей страны, он посвятил себя улучшению американо-советских отношений. Я уважал его человеческие качества. Мы оба пытались сгладить постоянное ощущение возможной катастрофы в случае провала переговоров, общаясь в очень вежливой, порой шутливой манере. Это подчеркивало значимость происходивших время от времени переходов к конфронтации и помогало в тех случаях, когда договаривались о сотрудничестве.
Ни один из нас ни на секунду не забывал о том, что страны, которым мы служили, обладали арсеналами ядерного оружия, способными уничтожить все человечество. Осознавая нашу особую ответственность в качестве ключевых дипломатических фигур, мы делали все возможное, чтобы избежать ката244


строфы, отстаивая в то же время интересы наших стран и их союзников. В своих мемуарах я написал о Добрынине так: «Он понимал, что репутация надежного человека является важным достоинством в сфере внешней политики. Обладая тонким чутьем и высокой внутренней дисциплиной, доброжелательный, но всегда сохранявший бдительность Добрынин очень умело поддерживал контакты с представителями высших эшелонов власти Вашингтона». В свою очередь он выразился более сдержанно, подарив мне свои мемуары с надписью: «Генри - оппоненту, партнеру и другу».
...В телеграммах Добрынина чувствуются такая проницательность и широта взглядов, которые редко встречаются в сфере дипломатии. Поскольку и Добрынин, и я сами вели записи бесед, была велика вероятность недопонимания и неправильной передачи информации, особенно в том, что касается деталей проводимых нами сложных переговоров по широкому кругу вопросов. Этого, однако, не происходило. Мнение, высказанное Добрыниным в его мемуарах, озаглавленных «Сугубо доверительно», соответствует моим собственным взглядам и опыту: «Хотя порой (отсутствие официальных записей) могло стать причиной различий в толковании того, что было сказано и что имелось в виду, на деле каких-либо проблем с пониманием действительного смысла сказанного в ходе предыдущих бесед на переговорах не возникало».
...Мы с Добрыниным не были философами, занятыми поиском некой абстрактной истины. Мы были дипломатами, стремившимися отстаивать интересы своих стран в период «холодной войны». Этим объяснялось, что порой наши аргументы служили сиюминутным задачам и не раскрывали конечных целей.
Так, в сборнике «Советско-американские отношения. Годы разрядки. 1969-1976» есть свидетельства заверений Добрынина относительно стремления Советского Союза снизить напряженность в Индокитае, хотя в это же время его страна осуществляла крупномасштабные поставки оружия в данный регион. Кроме того, в начале 1970 г. Добрынин рекомендовал Москве направить в Египет боевые самолеты и советских летчиков, чтобы усилить давление на Соединенные Штаты. Американская стратегия заключалась в том, чтобы показать неспособность СССР изменить ситуацию на Ближнем Востоке с помощью военных поставок и тем самым побудить арабские 245


страны переориентироваться в своей дипломатии на США. Судя по материалам сборника, обе стороны понимали суть и правила игры. Однако это не мешало нам в то же время обсуждать принципы окончательного урегулирования.
Другой пример - обсуждение вопросов, касающихся Восточной Европы. С самого начала пребывания Никсона у власти Добрынин, следуя, очевидно, указаниям Москвы, старался добиться признания доминирующей роли Советского Союза в Восточной Европе. 18 февраля 1969 г. я представил Никсону следующий анализ адресованной ему ноты СССР по вопросу европейского урегулирования: «В ней нет ни малейшего упоминания о брежневской доктрине «социалистического суверенитета», может быть, по той причине, что СССР считает ее относящейся только к их половине Европы, спокойствие в которой мы согласились бы не нарушать».
Таких гарантий в отношении внутренней обстановки в Восточной Европе никогда не давалось, что подтверждают неоднократные попытки Добрынина заручиться ими. Территориальных границ мы напрямую не оспаривали (за исключением стран Балтии), и Никсон не раз на это намекал. Вместе с тем мы старались поощрять гибкость политики государств Восточной Европы, обеспечивая возможность развития их национального самосознания, напрямую ведя дела прежде всего с теми странами, которые стремились отстаивать свои национальные интересы, такими как Румыния, Польша и (особый случай) Югославия. Мы полагали также, что ослабление напряженности в отношениях между США и СССР снизит вероятность советских репрессивных действий в Восточной Европе.
Так, в июне 1969 г. Добрынин сообщает, что Соединенные Штаты признают итоги Второй мировой войны в Восточной Европе (терминологическая вольность с его стороны, поскольку подобная формулировка никогда не использовалась американцами и не встречалась в американских документах).
... Мы оба, Добрынин и я, понимали, что цель взаимных заверений - подчеркнуть неизменное стремление к снижению уровня конфронтации, хотя стратегические задачи состояли в том, чтобы улучшить собственные позиции на переговорах. Каждый из нас понимал конечную стратегическую цель другой стороны. Так, 13 марта 1969 г., спустя месяц после того, как Никсон в беседе с советским послом намекнул на сдержанность США в отношении Восточной Европы, Добрынин сооб246


щил, что линия «сдерживания» подкрепляется по возможности давлением на Советский Союз с двух флангов: с западногерманского (НАТО) и китайского.
Эта стратегия достигла наибольшего расцвета при администрации Форда во время проведения в 1975 г. Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, которое в то время подвергалось резкой критике, а сегодня рассматривается как одно из основополагающих событий в ряду тех, которые привели к падению советского режима правления в Восточной Европе.
В конечном счете значение канала прямой связи заключалось не столько в урегулировании кризисов в период «холодной войны», сколько в том, чтобы попытаться выйти за рамки отношений, обусловленных этими кризисами, и продвинуться вперед в направлении большей стабильности и безопасности в мире. Отсюда необходимость рассмотреть историю появления канала прямой связи и его значение.
Канал прямой связи: история появления и метод функционирования
Никсон пришел к руководству страной, погрязшей во вьетнамской войне, когда армия численностью более 500 тысяч человек вела боевые действия в самом удаленном от берегов Америки регионе. Война уже начала угрожать расколом нации. Массовые демонстрации и акты гражданского неповиновения способствовали уходу Линдона Бейнса Джонсона с президентского поста. Настроенный против администрации Конгресс урезал оборонный бюджет. Никсон был преисполнен решимости положить конец вьетнамской войне, но сделать это таким образом, чтобы сохранить доверие к Америке как стране, способной обеспечить защиту союзников, которые полагались на предоставленные Америкой гарантии. В то время как страна увязла во Вьетнаме, Советский Союз наращивал свои стратегические силы, достигнув действенного паритета в области наступательных вооружений. Осенью 1968 г. Красная Армия оккупировала Чехословакию. Все арабские страны от Северной Африки до Ирана разорвали дипломатические отношения с Соединенными Штатами в результате арабо-израильской войны 1967 г. В течение 20 лет не развивались отношения с Китаем.
В такой почти безвыходной ситуации президент Никсон начал планомерно проводить курс на формирование новой мо¬


дели международных отношений с помощью средств, которые в своей речи при вступлении в должность он определил как методы эпохи переговоров. Советское вторжение в Чехословакию подорвало усилия его предшественника - президента Джонсона, направленные на организацию встречи с высшим должностным лицом в Советском Союзе. Кто на самом деле являлся таким лицом в СССР - Николай Подгорный, председатель Президиума Верховного Совета СССР, Алексей Косыгин, занимавший пост председателя Совета Министров, или же Леонид Брежнев, Генеральный секретарь Коммунистической партии, - не было известно до лета 1971 г., когда основной фигурой в руководстве страны стал Брежнев. Добрынин посоветовал мне адресовать наши послания именно Брежневу, а не Косыгину.
Никсон стремился к достижению прогресса на нескольких направлениях одновременно. Он начал упорядоченный вывод войск из Вьетнама, при этом предпринимая дипломатические шаги, направленные на обеспечение вьетнамскому народу возможности самому определить свою дальнейшую судьбу. Столь же систематически он предпринимал усилия по восстановлению отношений с Китаем, стремясь установить новый баланс сил в международных отношениях. Но самой главной проблемой на протяжении всего периода «холодной войны» оставались отношения с Советским Союзом. Никсон понимал, что стратегические позиции обеих сверхдержав в корне изменились. Их ядерные арсеналы практически достигли паритета, и обе сверхдержавы понимали, что их способность воплотить свою ядерную мощь в политическое влияние уменьшилась. В эпоху ядерной уязвимости наращивание чисто военного потенциала уже не вело автоматически к пропорциональному укреплению безопасности государства. Таким образом, возникла необходимость, как я говорил, «дисциплинировать силу», чтобы сила «рациональным образом соотносилась с теми целями, которые могли являться предметом спора».
При наличии в Москве аналогичного понимания ограничений и требований ядерной эпохи в условиях примерного стратегического равенства можно было попытаться найти точки соприкосновения для создания более стабильной системы международных отношений. На этой основе и были выработаны соглашения, подписанные Никсоном и Брежневым на их первом саммите в мае 1972 г. Они устанавливали ограничения на стратегические вооружения и содержали согласованный 248


свод правил, или «кодекс поведения». Опытный в вопросах внешней политики и недоверчивый по своему характеру Никсон не полагался на официальные заявления о сдержанности. Он рассматривал их в качестве полезного инструмента в случае, если они будут работать, и в качестве средства, пригодного для формирования общественного мнения в целях противодействия нарушениям со стороны СССР, в том случае, если они окажутся неэффективными.
Через канал прямой связи было проведено беспрецедентное число переговоров. До этого он использовался для урегулирования столь же беспрецедентного числа кризисных ситуаций. Дважды Соединенные Штаты приводили свои вооруженные силы в состояние повышенной готовности, не приближаясь, однако, вплотную к «ядерному порогу», и, насколько нам было известно, Советский Союз также однажды принял аналогичные меры.
Сложившееся положение нашло отражение в «концепции увязок». Мы пытались избегать чередования кризисов и периодов временного снижения уровня напряженности, а наши усилия, в сущности, пробуксовывали из-за стремления достичь продвижения вперед на широком фронте. Мы обусловливали прогресс в каждом направлении, прежде всего в вопросах, представлявших особый интерес для Советского Союза, достижением прогресса по ряду других направлений, а также необходимостью проявления общей сдержанности в международных делах. Стремление Никсона провести встречу на высшем уровне в Москве, которой отведено особое место в данном сборнике документов, объяснялось его желанием обеспечить форум для обсуждения широкого круга вопросов. Своим авторитетом президента он хотел придать значимость той многоплановой повестке дня, которую предлагал. Тем самым он также пытался смягчить реакцию советской стороны на контакты с Китаем, особенно после того, как группа ведущих сотрудников Государственного департамента, бывших послов (Чип Болен, Фой Колер, Томми Томпсон и Джордж Кеннан), предупредила его о том, что сближение с Китаем сопряжено с риском войны с Советским Союзом. Никсон не согласился с таким суждением; он был уверен, что наша политика по отношению к Китаю в долгосрочной перспективе приведет к улучшению отношений с Советским Союзом, что в действительности и произошло.
249


Создание канала прямой связи означало, что Никсон твердо решил вести важнейшие переговоры с Советским Союзом непосредственно из Белого дома под своим личным контролем. Он был уверен в своем внешнеполитическом опыте и знал, что Государственный департамент не поддержит идею такой связи, поскольку там исходили из необходимости индивидуального подхода к выбору формата конкретных переговоров, в зависимости от их значимости. После увольнений, проведенных в 1950-х гг. среди китаистов, высокие руководящие посты заняли эксперты по Советскому Союзу, которые как раз и выражали тревогу в связи со сближением с Китаем. Учитывая все это, Никсон испытывал обеспокоенность ввиду трудностей, связанных с межведомственными согласованиями, полагая, что они помешают его попыткам добиться решительного продвижения вперед.
Вначале советские руководители пытались использовать предложение Никсона о проведении саммита для того, чтобы увязать этот вопрос с другим, обусловив свое согласие достижением прогресса на переговорах по Берлину. (Добрынин в своих мемуарах писал, что эта инициатива исходила от министра иностранных дел Андрея Громыко.) Однако, как оказалось, это был крупный просчет. Парламент Западной Германии не поддержал бы «восточную политику» канцлера Вилли Брандта (и не ратифицировал бы договоры с СССР и Польшей) без достижения соглашения о доступе в Берлин, ключ к заключению которого был в наших руках. Пока Москва откладывала принятие предложения о проведении встречи на высшем уровне, мой секретный визит в Китай в июле 1971 г. позволил нам включить эту страну в число членов «дипломатического уравнения». После появления сообщения об этом визите в Пекин наметился быстрый прогресс в советско-американских отношениях, в том числе и в вопросе о проведении саммита.
Вступая в должность, Никсон полагал, что он сможет использовать практику увязок для того, чтобы убедить Советский Союз оказать давление на Северный Вьетнам для достижения урегулирования. Такое суждение оказалось поспешным. Донесения Добрынина свидетельствуют о том, что в 1969 г. Советский Союз рассматривал войну во Вьетнаме как возможность в свою очередь использовать практику увязок для оказания давления на Соединенные Штаты. Однако к 1972 г. эта 250


практика начала действовать в нашу пользу. Никсон отдал приказ о возобновлении бомбардировок Северного Вьетнама и за три недели до намеченного саммита в Москве объявил о блокаде портов Северного Вьетнама. Москва не сочла возможным отменить саммит, поскольку московская встреча была ей необходима в качестве противовеса пекинскому саммиту, проведенному полгодом ранее, и поскольку вопрос о ратификации договоров с Германией все еще находился в подвешенном состоянии. Визит Никсона в Москву в момент активизации боевых действий против союзника СССР фактически означал изоляцию Ханоя и почти наверняка способствовал тому, чтобы переговоры по Вьетнаму сдвинулись с мертвой точки. Большая часть вопросов, имевших отношение к этой практике увязок, согласовывалась по так называемому каналу прямой связи.
Как функционировал канал прямой связи
... История канала прямой связи началась с первой встречи Никсона с Добрыниным в феврале 1969 г., когда президент сказал, что хочет наладить прямую связь Белого дома с советскими лидерами для обсуждения наиболее важных вопросов. Как видно из представленной подборки документов, он вновь высказал это предложение в ходе другой частной встречи с Добрыниным в следующем году, а также во время встреч с советским министром иностранных дел Андреем Громыко. Политбюро дало согласие на это.
Канал прямой связи работал на двух уровнях. Была налажена прямая передача сообщений между Брежневым и Никсоном. Они обменивались мнениями, как правило, в начале очередного раунда переговоров, с тем чтобы достичь рамочных договоренностей. Стороны поддерживали интенсивный обмен посланиями, особенно в периоды кризисов. В период кризисов, особенно во время индо-пакистанской войны 1971 г. и эскалации военных действий во Вьетнаме в преддверии саммита 1972 г., многими ключевыми посланиями обменивались лидеры. Добрынин или я передавали их по каналу прямой связи вместе со всеми необходимыми разъяснениями.
Каналом прямой связи чаще всего пользовались Добрынин и я...
Поскольку мы были решительно настроены на то, чтобы избегать самопроизвольного развития кризисов, мы начали проводить совещания по принципу «размышлений вслух», цель 251


которых заключалась в том, чтобы дать возможность советским руководителям в неофициальном порядке изучить наши идеи и мнения прежде, чем будут представлены конкретные предложения.
О канале прямой связи часто говорят так, будто я самостоятельно вел переговоры без какой-либо помощи со стороны других должностных лиц или специалистов. В действительности все обстояло иначе. Практически по всем вопросам сложившийся аппарат параллельно готовил или проводил переговоры. Как это ни парадоксально, такое явное дублирование содействовало работе канала.
... Другими словами, конкретные вопросы, которые мы с Добрыниным обсуждали на различных переговорах, большей частью подготавливались в рамках межведомственного процесса. Например, Группа контроля, которой было поручено вырабатывать позиции по переговорам, касающимся ограничения вооружений, собиралась около 50 раз в первый президентский срок Никсона, а Группа по оборонной политике, в ведении которой были вопросы уровня вооруженных сил, - около 20 раз.
... Действуя таким образом, нам удалось дважды достичь прорыва на переговорах по ОСВ: в мае 1971 г. было принято решение одновременно вести переговоры об ограничении оборонительных и наступательных вооружении, а в мае 1972 г. в Москве достигнуто соглашение по вопросу о порядке учета подводных лодок-ракетоносцев. Затем созданным переговорным группам было поручено довести процесс до конца по обычным каналам (в случае встречи на высшем уровне в Москве сроки были весьма сжатыми, поскольку приближалась церемония подписания). Аналогичным образом берлинские переговоры проводились в основном четырехсторонней группой - послами США, Франции, Великобритании и Советского Союза в Германии. Целью переговоров было получение от Советского Союза гарантий свободного доступа в Берлин. На переговорах по Берлину задача канала прямой связи заключалась в том, чтобы вывести переговоры из тупика, выработав согласованную точку зрения по различным вопросам между канцлером Западной Германии Вилли Брандтом, Никсоном и руководством Советского Союза. После такого согласования полученные результаты использовались для продолжения начатого переговорного процесса - как правило, по предложению, внесенному на 252


четырехсторонних переговорах одной из сторон, общающихся по каналу прямой связи.
Несмотря на свою сложность, эта процедура, несомненно, приводила к полезным результатам. Соглашение по Берлину оставалось в силе вплоть до падения Берлинской стены. Временное соглашение по наступательным вооружениям, по сути своей противоречивое, соблюдалось даже после того, как формально истек срок его действия, всеми администрациями, в том числе даже президентами, критиковавшими эту концепцию в ходе своих предвыборных кампаний. Оно обеспечивало стратегическую рамочную основу до тех пор, пока в результате распада Советского Союза не был выработан совершенно новый пакет соглашений.
Взаимодействие канала прямой связи с бюрократическим аппаратом было менее тесным при решении вопросов по Ближнему Востоку.
... Добрынин совершенно верно отразил нежелание Белого дома использовать канал прямой связи для проведения детальных переговоров по Ближнему Востоку в своем сообщении от 31 января 1971 г.: «Последние беседы с Киссинджером по вопросу ближневосточного урегулирования показывают, что хотя Белый дом и выражает согласие возобновить конфиденциальный двусторонний обмен мнениями с нами по этому вопросу, однако на деле они дальше общих фраз и заверений пока не идут».
Как это ни парадоксально, канал прямой связи функционировал наиболее эффективно, пока о его существовании не знал бюрократический аппарат. Тогда у участников межведомственного механизма был стимул корректировать свои позиции таким образом, чтобы они соответствовали возможным, по их представлениям, вариантам решений; в целом никто не хотел брать на себя ответственность за отсутствие прогресса на переговорах по причине недостаточной гибкости. Но, как только существующие ведомства поняли, что я - deus ex machina по выводу ситуаций из тупика, они в своих действиях повернулись на 180 градусов. Они стали придерживаться самой крайней позиции в своих ведомственных взглядах, а я должен был брать на себя груз ответственности за уступки.
Таким образом, ко второму президентскому сроку Никсона канал прямой связи начал давать сбои, что не проявлялось со всей очевидностью в связи с нарастающим внутренним кризисом вокруг Никсона в начале нового срока.
253


Когда я стал государственным секретарем, механизм канала прямой связи переместился в Госдепартамент - в том смысле, что там проходило большинство моих встреч с Добрыниным. Однако поддержка мне оказывалась по установленной схеме (теми же сотрудниками, поскольку Сонненфельдт и Хайленд вместе со мной перешли в Госдепартамент, но нужно сказать, что она была более существенной, чем в Белом доме).
Несмотря на вызванную каналом прямой связи бюрократическую неразбериху, он представлял собой новаторское средство, позволявшее преодолеть формальности дипломатической системы, бюрократизация которой все усиливалась. Он способствовал сдерживанию кризисов, помог Америке пережить период внутренних противоречий и позволил наметить перспективы укрепления мира во всем мире.
И в заключение несколько слов об участниках по обе стороны канала прямой связи. Я продолжаю интересоваться развитием отношений между США и Россией как обычный гражданин, участвую в программах обмена и встречаюсь с российскими руководителями. Добрынин до 1990 г. работал в Центральном Комитете КПСС, а затем ушел в отставку. Он написал содержательные и поучительные мемуары. Мы с Добрыниным встречались всякий раз, когда он приезжал в США, а я - в Россию. По случаю моего 70-летия, отмечавшегося в Нью-Йорке, он произнес прекрасную речь. Я навещал его в его московской квартире, когда он восстанавливался после одного из недугов, которые приносит возраст. Он сохранил острый ум и колкий юмор. Мы остаемся друзьями, и нас объединяет сознание того, что в критический период истории нам была предоставлена возможность участвовать в совместных усилиях наших народов, направленных на ослабление напряженности и на обеспечение более реальных мирных перспектив.
254


—98*
ИЗ ФОЛИАНТА «СУГУБО ДОВЕРИТЕЛЬНО»
Анатолий Федорович Добрынин и его книга «Сугубо доверительно»
Время беспощадно, особенно - в нынешнем суетливом веке, который живет сегодняшним днем, быстро забывая о дне вчерашнем и не задумываясь о завтрашнем. Но есть авторы и книги, над которыми невластно даже время, ибо сами они стали неотъемлемой частью нашей истории. Таков Анатолий Федорович Добрынин и его мемуары, предлагаемые теперь читателю во втором издании. Дело не только в том, что первое быстро разошлось и превратилось в библиографическую редкость. Произошло нечто более редкое - книга словно обрела второе дыхание и спустя 12 лет стала актуальнее, чем раньше. Тогда среди смуты и международного унижения России 1990-х годов она казалась обломком советского прошлого, ностальгическим напоминанием о канувшей в Лету великой державе и ее политике. Сейчас, когда Россия вновь возвращается на мировую арену в достойном ее качестве, воспоминания и размышления выдающегося отечественного дипломата-державника становятся востребованными самой жизнью.
С годами лишь упрочилось и место самого автора в истории дипломатии нашей страны и ее отношений с США. Еще во время пребывания в Вашингтоне он стал поистине легендарной фигурой в дипломатическом сообществе. Когда дуайен дипломатического корпуса в столице США Добрынин покидал ее после почти четвертьвековой посольской службы, «Нью-Йорк тайме» писала о «конце эры», а госдепартамент (редкий случай) сделал публичное заявление по поводу его «долгой и выдающейся карьеры». Но только теперь, после публикации документов, мемуаров его партнеров по переговорам и многочисленных научных исследований международных отношений того времени, стало возможным по-настоящему объективное 255


осмысление мировой политики тех лет и той роли, которую играл в ней посол Добрынин. Она определялась сочетанием двух решающих обстоятельств: личного таланта и стоявшей за его спиной мощью мировой державы. То был редкий случай, когда масштаб личности дипломата соответствовал масштабу представляемой им страны и исторических задач, стоявших тогда перед двумя ведущими державами мира.
За 200 лет российско-американских отношений в Петербурге, Москве и Вашингтоне перебывало немало других ярких и крупных послов обеих стран. И все же вряд ли кого-то из них можно поставить рядом с А.Ф. Добрыниным по степени влияния и вкладу в развитие этих отношений. Ему принадлежит видная роль в урегулировании смертельно опасного Карибско- го кризиса и военных конфликтов 1967 и 1973 гг. на Ближнем Востоке, в подготовке важнейших советско-американских соглашений по стратегическим вооружениям (ОСВ-1, ОСВ-2, ПРО, Соглашение о предотвращении ядерной войны 1973 г.), в продвижении европейского процесса, венских переговоров по обычным силам и вооружениям в Европе и четырехстороннего соглашения по Западному Берлину (1971 г.). Венцом добрынинской дипломатии стал исторический прорыв к разрядке в советско-американских отношениях начала 1970-х годов, который вряд ли был возможен без знаменитого «секретного канала Добрынин-Киссинджер», не имевшего аналогов во всей новейшей истории дипломатии. Обо всех этих событиях подробно и увлекательно рассказывает в книге сам автор. Но есть вещи, о которых он предпочитает не говорить, ибо справедливо считает некорректным давать оценки собственным достижениям и личным качествам, предоставляя это другим, более отстраненным наблюдателям. В чем же секрет «феномена Добрынина», над которым бились его современники и продолжают размышлять историки?
Интеллект, эрудиция, обаяние, проницательность («Добрынин видит людей насквозь», в один голос говорили мне и его помощники, и знакомые с ним американцы), прекрасное знание страны пребывания, мастерство переговорщика - эти необходимые любому хорошему дипломату качества отмечаются всеми, знающими Анатолия Федоровича. Но от профессионала большого калибра - участника важнейших внешнеполитических решений требуется нечто большее. Он должен обладать высоким авторитетом в обеих столицах, иметь прямой доступ 256


к высшему руководству обоих государств и пользоваться его доверием.
В этом отношении Добрынину просто не было равных. Член ЦК КПСС с многолетним стажем, участник многих заседаний Политбюро, он хорошо знал реальное положение дел и настроения в советских верхах, что высоко ценилось в Вашингтоне. Не просто было блестящему аналитику и тонкому знатоку американской действительности не отрываться от кремлевской политической «кухни» на протяжении стольких лет пребывания в Вашингтоне, находя общий язык с членами Политбюро, многие из которых плохо разбирались в тонкостях дипломатии и придерживались откровенно антиамериканских предубеждений. При этом он никогда не подлаживался под примитивные настроения такого рода, давая объективную оценку американским мотивам и намерениям, что, как правило, подтверждалось и на практике.
Еще более уникальным был доступ Добрынина к высшему эшелону американского руководства на протяжении всей его работы в Вашингтоне. У посла СССР был такой постоянный личный контакт со всеми современными ему лидерами «главного противника», что ему могли позавидовать послы государств - ближайших союзников Америки: он был вхож к обоим братьям Кеннеди, его в любое время суток сразу же соединяли с Л. Джонсоном, у него была прямая секретная телефонная связь с Белым домом при Р. Никсоне и свой, скрытый от посторонних глаз вход в здание Госдепартамента. «Обладая тонким чутьем и высокой внутренней дисциплиной, радушный по манере держаться, но остававшийся всегда начеку, Добрынин с большим искусством вращался в высших кругах Вашингтона», - писал о своем партнере по «секретному каналу» не падкий на похвалу Генри Киссинджер.
Добрынину отдавали должное даже его критики. К примеру, бывший посол США в Москве Малькольм Тун, который (как, впрочем, и другие его коллеги) не мог простить Добрынину его исключительного статуса в Вашингтоне, называл его «самым способным иностранным дипломатом двадцатого века по степени непомерного влияния на вашингтонской политической арене». Советский посол был лично знаком практически со всеми американскими политиками высокого ранга, а также многими крупными деятелями бизнеса, науки и культуры. Секрет успеха здесь был в его редком чутье на людей, обладающих реаль257


ным политическим весом, что позволяло ему безошибочно отличать подлинную элиту от мнимой.
Расчетливые американцы привечали Добрынина не за «красивые глаза». Они видели в нем прежде всего авторитетного и самостоятельного представителя Кремля, который не только исправно донесет их позицию до высшего советского руководства, но и выскажет при этом свое мнение, способное повлиять на принятие решений в Москве. И в самом деле, посол часто сопровождал свои важные депеши собственными рекомендациями, которые учитывались при подготовке решений и нередко возвращались к нему уже в качестве инструкций из Центра. При этом Добрынин никогда не боялся вызвать неудовольствие начальства, даже если его точка зрения была не совсем «ко двору» в Москве.
Ценилась и надежность Добрынина как партнера по переговорам: чувство ответственности, умение держать слово и сохранять конфиденциальность, нацеленность на честный поиск взаимоприемлемых решений. Вопреки расхожей поговорке о том, что «посол - это честный человек, которого посылают за границу врать ради своей страны», обман в дипломатии, как писал еще в XVII веке один из ее основоположников де Кальер, «имеет крайне ограниченное применение, поскольку нет большего проклятия, чем бумеранг разоблаченной лжи...
Она может привести к успеху сегодня, но породит атмосферу подозрительности, которая завтра сделает дальнейший прогресс невозможным... Переговорщик должен быть честным человеком, уважающим правду, иначе к нему не будет доверия». Доверие партнеров было главным капиталом Добрынина, который накапливался годами и подкреплял его высочайшую профессиональную репутацию. А без доверия нет и доверительности, столь ценной в деликатном дипломатическом искусстве. Не случайно и книга называется «Сугубо доверительно». Благодаря этой доверительности посол получал от американских лидеров уникальную информацию, удивлявшую даже многоопытного А.А. Громыко: «Неужели он (президент, госсекретарь, министр обороны. - В.П.) Вам так и сказал с глазу на глаз?» - допытывался он, бывало, у Добрынина при личной встрече.
Что самое замечательное, Добрынин, как отмечалось во многих отзывах о нем, в том числе в специальном исследовании Конгресса США о советской дипломатии, завоевал это отношение, «не поступаясь интересами своей страны и не теряя 258


доверия советского руководства... Хотя он и не выставляет свою идеологию напоказ, Добрынин является верным служителем коммунистического правительства». Но другого правительства в России тогда не было, а посол служил не идеологии, а Российскому государству. Недаром патриарх американской дипломатии Джордж Кеннан в разговоре с автором этих строк называл Добрынина «лучшим представителем русской дипломатической школы». Это редкое умение глубоко погружаться в инородную среду, быть «своим среди чужих», не теряя при этом собственной национально-государственной идентичности и радения за интересы своей страны (всегда оставаясь начеку), отличает подлинных корифеев дипломатии от уступчивых приспособленцев к властям страны пребывания, с одной стороны, и от чванливых чинуш, думающих только о том, как бы угодить своему начальству, - с другой.
Впрочем, своя идеология у Добрынина все-таки была и остается. Это искренняя вера в возможность и необходимость улучшения отношений между нашими странами, на которых лежит особая ответственность за судьбы мира. Даже в худшие годы «холодной войны» он был глубоко убежден в том, что (как говаривал в своем кругу), «если бы не дураки и демагоги с обеих сторон, наши отношения можно было свести к набору решаемых проблем». Этой цели он посвящал свои многолетние усилия, в том числе - борясь с «дураками и демагогами», которых всегда было немало по обе стороны Атлантики. Этой же цели по-своему служит и предлагаемая читателю книга.
Главная ее научная ценность состоит в том, что она является основным и незаменимым источником по истории советско- американских отношений 1960-1980-х гг., представляющим нашу сторону. Американская позиция представлена в десятках мемуаров президентов, государственных секретарей и советников по национальной безопасности, среди которых выделяется капитальный трехтомник главного партнера Добрынина - Генри Киссинджера. Советские деятели тех лет писали гораздо меньше: сухие официозные воспоминания А.А. Громыко да небольшая, хотя и близкая Добрынину по духу книга его соратника по американскому направлению Г.М. Корниенко, - вот, пожалуй, и все, чем располагали историки и заинтересованные читатели вплоть до середины 1990-х годов. Поэтому общая картина советско-американского взаимодействия оставалась далеко не полной и крайне однобокой. С тем большим нетер259


пением ожидалась книга Добрынина, которая вышла сначала в США (1994 г.), а затем и в России (1996 г.). Ожидания эти полностью оправдались. Фундаментальная по своему замыслу, объему и воплощению, книга сразу заняла почетное место в ряду документальных свидетельств главных участников событий в отношениях между нашими странами, причем - именно в качестве источника, далеко выходящего за рамки чисто мемуарного жанра.
Книга написана не по изменчивой и избирательной памяти, а с прочной опорой на документы, прежде всего донесения и записи бесед самого Добрынина, предоставленные автору отечественными государственными архивами в ходе работы над книгой. Тщательную выверенность и документальную достоверность книги отмечали все ее профессиональные рецензенты, которые придирчиво проверяли каждое слово.
Теперь внимательный читатель может убедиться в этом и сам, сопоставив книгу Добрынина с недавно опубликованным в издательстве «Международные отношения» двухтомником документов «Советско-американские отношения. Годы разрядки: 1969-1976», подготовленным совместно Министерством иностранных дел России и Государственным департаментом США. Главным украшением этого сборника по общему признанию являются добрынинские шифротелеграммы, впервые публикуемые в оригинале. Кстати, если собрать все шифровки Добрынина за время работы в Вашингтоне, то получился бы добрый десяток больших томов увлекательного чтения. Когда данный двухтомник еще только готовился к печати и Анатолий Федорович снова просматривал свои теперь уже рассекреченные телеграммы, он сказал нам - составителям сборника, что и сейчас не стал бы менять в них ни одной строки. И действительно, его профессиональная и человеческая совесть может быть чиста перед судом истории и потомков.
Вот только один пример блестящей добрынинской аналитики по горячим следам событий - его депеша от 8 марта 1972 г. об итогах и последствиях исторического визита Р. Никсона в Пекин в феврале 1972 г. Здесь дается точное определение сути происшедшего - дело не в американо-китайском сговоре, как таковом, а в том, что «положено начало новой стратегической расстановке сил в Азии», что начинается «новая игра», дальний прицел которой - «сковывание для Советского Союза “свободы маневра” в его азиатской, да и во всей внешней поли260


тике в целом». При всей серьезности и негативности американо-китайского сближения для Советского Союза Добрынин проницательно предвидит и глубинные долгосрочные противоречия между двумя державами, свидетелями которых мы стали только сегодня, - противоречия, «проистекающие из фактически одинаковых подспудных устремлений американских правящих кругов и нынешнего китайского руководства к господству в Азии, а затем, по возможности, и к мировой гегемонии». Здесь же, наконец, содержатся и тонкие рекомендации о том, как можно свести к минимуму негативные последствия этого визита и даже обернуть его себе на пользу: «Ныне, после “китайских похождений” Никсона, у него заметно также стремление оправдаться перед нами, доказывать, что в Пекине “ничего не произошло”. Это психологически ставит Никсона сейчас, перед встречей в Москве, в оборонительное положение, и указанное обстоятельство нам следует использовать в полной мере».
Так же как деятельность Добрынина стала одной из вершин советской внешней политики, так и его книга вошла в золотой фонд трудов корифеев мировой дипломатии. Сейчас ни одно серьезное исследование советско-американских отношений того периода не обходится без ссылок на эту работу, которая по уровню своей цитируемости во всем мире занимает ведущее место среди трудов российских авторов. При этом дело не ограничивается проблематикой двусторонних отношений, поскольку в створе взаимодействия двух великих держав находились многие другие проблемы мировой политики: региональные конфликты, блоковое противостояние, ограничение вооружений и т.д.
Книга Добрынина - не только увлекательный рассказ участника великих событий об этих событиях, но и мастерская дипломатического искусства, незаменимая для начинающих дипломатов и всех, интересующихся этой древней профессией. Школу Добрынина прошла целая плеяда его соратников и учеников, ставших видными и яркими дипломатами. Поэтому и книга Добрынина - квинтэссенция его педагогики. Она учит тактике поведения, мастерству ведения переговоров, способности аргументировать свою позицию и находить общий язык с партнерами и соперниками. «Посол, - пишет об этом его искусстве заместитель Добрынина по посольству в течение многих лет А.А. Бессмертных, -умел выстраивать варианты бесед в за261


висимости от характера собеседника и ситуации. Тщательно к ним готовясь, он раскладывал (тут ему помогало хорошее знание тактики в шахматной игре) систему собственных аргументов и пытался предвидеть систему защиты или нападения другой стороны. Получалось некое ветвистое древо будущих переговоров». Что не менее важно, книга учит гражданскому долгу дипломата - всегда руководствоваться интересами своей страны, уметь отстаивать их в любой самой сложной обстановке, не поддаваясь давлению, лести или эмоциям, но сохраняя при этом уважение к законным интересам партнера. Кто знает, что могло бы быть, если бы этот дух «просвещенного эгоизма» и трезвого расчета не покинул советскую дипломатию на судьбоносном рубеже 1990-х годов. Тогда, возможно, не была бы упущена «великая возможность» покончить с «холодной войной» на основе равенства и учета жизненных интересов нашей страны, о чем с горечью пишет автор книги в заключении.
Конечно, дипломатия не всесильна; как и любая политика, это - искусство возможного. Чтобы быть эффективной, она должна опираться на прочный внутренний тыл и силу государства. Сегодня, когда Россия вновь обретает и то и другое, ей крайне необходим верный тон в отношениях с окружающим миром - спокойный и твердый, уверенный в себе (но без бравады) и последовательный (но тактически гибкий) в защите своих национальных интересов. Именно эти качества отличали добрынинский стиль дипломатии, встающий со страниц данной книги.
Она актуальна и еще в одном отношении - глубоком анализе нашего непростого американского партнера. Тем не менее, и с таким трудным партнером можно иметь дело, как показывает опыт сотрудничества наших стран и в годы «холодной войны», и в последующий период. Но это требует больших целеустремленных усилий с обеих сторон, искусной дипломатии, которая решала бы сложные задачи сегодняшнего дня, опираясь на опыт и лучшие достижения прошлого.
Об этом говорят вся профессиональная жизнь Анатолия Федоровича Добрынина и его книга.
В.О. Печатное, профессор, доктор исторических наук, Заслуженный деятель науки РФ
262


Предисловие автора к книге «Сугубо доверительно»
В начале 1962 г. я прибыл в Вашингтон в качестве посла и покинул этот пост в марте 1986 г., иными словами, 24 года спустя. По своей продолжительности это был рекордный срок в советской, да и во всей русской дипломатической истории. Лучшие годы моей жизни - а она охватывает 50 лет дипслуж- бы - были отданы работе в качестве посла.
Мне довелось иметь дело с шестью американскими президентами, весьма разными по своему характеру, знаниям, темпераментам, умению вести государственные дела, прежде всего в области внешней политики и отношений с Советским Союзом. Были среди них действительно крупные фигуры, надолго запомнившиеся, и те, которые оставили сравнительно небольшой след в памяти, но каждый из них, несомненно, обладал своей индивидуальностью. Я работал послом при президентах: Кеннеди, Джонсоне, Никсоне, Форде, Картере и Рейгане, с которыми мне приходилось периодически встречаться. Лично был знаком также с президентами Трумэном, Эйзенхауэром и Бушем. Фактически я оказался единственным здравствующим свидетелем всех советско-американских встреч на высшем уровне, начиная с конференции в Женеве в 1955 г.
В своей практической деятельности я повсдневно общался с государственными секретарями, а также помощниками президентов по национальной безопасности. Достаточно назвать некоторых из них: Раек, Роджерс, Киссинджер, Вэнс, Маски, Бжезинский, Хейг, Шульц, Скоукрофт и др.
Каждый из них являлся по-своему колоритной фигурой. Всякое бывало: конфликты и договоренности, напряженные переговоры и соглашения, претензии и контрпретензии, доверительные беседы и эмоциональные споры, но вместе с тем, как правило, сохранялись хорошие личные деловые контакты, а подчас и дружеские отношения, что сильно помогало, особенно в тот сложный период, именовавшийся «холодной войной». О многих моих партнерах остались хорошие воспоминания. С некоторыми из них я поддерживаю контакты и сейчас.
263


Я с удовольствием и благодарностью вспоминаю своих коллег по совместной нелегкой работе в посольстве - Юлия Воронцова, Александра Бессмертных, Георгия Корниенко, Георгия Мамедова, Владилена Васева, Олега Соколова, Виталия Чуркина, Виктора Комплектова, Виктора Исакова и многих, многих других.
На мой длительный период пребывания в США, к сожалению, наложили свой отпечаток идеологическая непримиримость, резкие колебания в советско-американских отношениях, а также общая неустойчивость послевоенной международной обстановки. Набирала обороты гонка вооружений, которая опережала переговоры по их ограничению. Отношения с Вашингтоном переживали то подъем, то резкий спад. Улучшения обычно были связаны со встречами на высшем уровне. Обострения - с кризисами в тех или иных регионах мира. Эти колебания были присущи периоду правления почти каждого президента.
Отношения между СССР и США носили уникальный характер. Обе страны были в одно и то же время и противниками, и невольными партнерами в разделении особой ответственности за судьбы мира на земле при важном взаимном понимании недопустимости ядерной войны.
Так получилось, что в силу ряда объективных и субъективных обстоятельств нагрузка по поддержанию доверительных связей между обоими правительствами в этот период приходилась в основном на советского посла в Вашингтоне. Через него действовал так называемый конфиденциальный канал между руководством обеих стран, часто в обход дипломатических служб. По этому каналу шла основная личная переписка между главами СССР и США, а также проходили поиски развязок кризисных ситуаций, тупиков сложных дипломатических переговоров и обмен мнениями по отдельным «чувствительным» проблемам. В период наибольшей интенсивности использования этого канала между Белым домом и советским посольством была даже негласно проложена прямая секретная телефонная связь. О том, как функционировал конфиденциальный канал, и о моей роли в качестве «связного» между Кремлем и Белым домом я впервые рассказываю в этой книге.
Свою задачу я видел в правильном и объективном «переводе» непростого диалога между руководством обеих стран, в поддержании позитивных сторон наших отношений, в добросовестном ведении сложных переговоров. При этом я старался не сби264


ваться на вполне понятные эмоции из-за тех или иных негативных событий, которых, к сожалению, бывало немало.
Оглядываясь назад, сожалею, конечно, что почти четверть века работы послом в Вашингтоне пришлась в основном на сложный период советско-американского соперничества. Сколько полезного можно было бы обеим державам сделать за это время для сближения наших народов, если бы наши отношения уже тогда можно было бы поставить на здоровую основу. И все же я могу честно сказать, что делал все, что было в моих силах, чтобы «холодная война» не превратилась в «горячую», чтобы постепенно закладывались семена взаимопонимания и добрых отношений между нашими странами. К этому я всегда стремился.
Главное теперь для обеих стран - избавиться от менталитета «холодной войны» и развивать непростое, но действительно необходимое стратегическое сотрудничество в пользу мира, благосостояния и других общих интересов, не позволяя в то же время возможным, а подчас и неизбежным разногласиям и трудностям вредить этому главному делу.
Работая над книгой, я использовал дипломатические архивы и мои дневниковые записи, которые до этого не публиковались. В ней нашли отражение практически все наиболее важные беседы и встречи с президентами, госсекретарями, помощниками президентов по национальной безопасности, сенаторами, политическими и общественными деятелями Соединенных Штатов, а также с советскими руководящими деятелями того периода. Эта книга, по моему мнению, довольно полно передает дух времени, атмосферу и хронику советско-американских взаимоотношений на их последнем критическом этапе. Свидетельства современников и документальные материалы того периода могут быть полезны для всех, кто интересуется непростой историей наших отношений, которая служит красноречивым предостережением против повторения печальных ошибок столь недалекого прошлого.
А.Ф. Добрынин
265


О Карибском кризисе 1962 г.*
...4 сентября я встретился с Робертом Кеннеди (беседа была наедине). Хотя инициатива встречи исходила от нас и в связи с другим вопросом, тем не менее состоялся крупный разговор о Кубе. В начале встречи я передал ему соображения премьера Хрущёва относительно прекращения испытаний ядер- ного оружия...
...Но Р. Кеннеди в тот день, похоже, больше интересовало другое. Он в довольно раздраженной форме поднял вопрос о советской военной помощи Кубе. Американское правительство, сказал он, с растущим беспокойством наблюдает за увеличением советских военных поставок на Кубу и появлением там советских военных специалистов. Особенно беспокоит правительство США рост военных поставок, и в частности прибытие на Кубу ракет «земля-воздух». Пока ракеты в руках советских специалистов, тут есть гарантии, а когда они перейдут в руки «эмоциональных кубинцев»? Возникает и другой, весьма важный для безопасности самих США вопрос: куда в перспективе, если продолжить логическую линию, могут привести такие поставки на Кубу? Не появятся ли более мощные ракеты, которые могут достичь и территории США? Не смогут ли они в конечном счете иметь и ядерные боеголовки? Правительство США в этом случае определенно не сможет допустить, чтобы безопасность его страны зависела от тех или иных решений нынешнего правительства Кубы. Именно поэтому, сказал в заключение мой собеседник, правительство придает сейчас столь большое значение вопросу о советских военных поставках Кубе.
В ответ я указал на право Кубы на самооборону. Что касается ядерных ракет, то известна позиция СССР в пользу скорейшего заключения соглашения о нераспространении ядерного оружия (откровенно говоря, я вообще не допускал тогда мысли о размещении наших ядерных ракет на Кубе).
Я обошел вопрос о наличии других, неядерных ракет и советских военных специалистов на Кубе, о чем говорил Р. Кеннеди (не подтверждая и не отрицая, так как у меня самого не * Даны страницы из книги «Сугубо доверительно», с. 60-89.
266


было никакой информации из Москвы на этот счет вплоть до начала кубинского кризиса). В целом же я хорошо понимал важность и значение поднятых Р. Кеннеди вопросов и срочно попросил Москву сориентировать меня.
Ответ из Москвы был весьма лаконичен: в беседах с американцами подтверждайте, что «на Кубе находится только советское оборонительное оружие»*. Никаких других пояснений или деталей мне не сообщили даже для моей личной ориентировки.
Больше того, Большаков, вернувшись из отпуска, сказал буквально то же самое Р. Кеннеди со ссылкой на самого Хрущёва. Короче, Москва продолжала свой курс на дезинформацию администрации Кеннеди насчет своих намерений разместить советские ядерные ракеты на Кубе.
В середине сентября в советских газетах было опубликовано специальное заявление ТАСС. «Советскому Союзу не требуется перемещать в какую-либо страну, например на Кубу, имеющиеся у него средства для отражения агрессии, для ответного удара. Наши ядерные средства настолько мощны по своей взрывной силе, и Советский Союз располагает настолько мощными ракетоносителями для этих зарядов, что нет нужды искать место для размещения их где-то за пределами СССР». Это заявление ТАСС было передано и в наше посольство, но без каких-либо комментариев или пояснений со стороны советских должностных лиц. Опять это была дымовая завеса.
И я, и Большаков в результате исходили в дальнейшем из того, что поставляемые на Кубу советские ракеты по своим параметрам неспособны были достичь территории США и не были ядерными. Я аккуратно докладывал о всех своих разговорах с американскими официальными лицам на эту тему. Сообщал также, что отвечал на эти вопросы в духе заявления ТАСС. И ни разу ни Хрущёв, ни Громыко не поправили меня. Факти* Этот ответ вводил в заблуждение. В Москве считали под этим термином любое оружие, которое могло бы пригодиться для обороны Кубы от вторжения. Американцы же исходили из того, что это охватывает виды оружия для обороны лишь на подступах к Кубе, но не достигающие территории самих США (мы и их включили в понятие «оборонительные», так как исходили из того, что мы и Куба сами не будем нападать на США). Эта казуистика, в конце концов, обернулась против нас, когда в конце кризиса нам пришлось вывезти с Кубы не только ракеты, но и самолеты среднего радиуса действия, ибо они подпали под категорию «наступательного оружия».
267


чески они умышленно использовали своего посла вплоть до начала самого кризиса в целях дезориентации американской администрации в отношении намерений Москвы (хотя прямых указаний насчет дезориентации мне не давали). Такое поведение моих руководителей потрясло меня, когда я узнал о реальном положении вещей уже в ходе самого кризиса...
18 сентября я сообщил Р. Кеннеди об устном послании Хрущёва президенту Кеннеди. Это послание (на 15 страницах) было самым развернутым и самым важным изложением взглядов советского руководства на отношения с администрацией Кеннеди незадолго до Кубинского кризиса...
«Ваше выступление, г-н президент, с угрозами против Кубы - это просто невероятный шаг. Мы были вынуждены ответить заявлением ТАСС, а затем в выступлении на Генеральной Ассамблее ООН. Если бы не было Вашего выступления по Кубе, то мы, естественно, не стали бы ничего говорить о Западном Берлине. Мы сожалеем, что эта опасная линия продолжается и сейчас. Самые серьезные последствия может иметь резолюция Сената по кубинскому вопросу. Содержание этой резолюции дает основание сделать вывод, что США, видимо, готовы взять на себя ответственность за развязывание ядерной войны. Резолюция говорит об отказе США в помощи любой стране, которая торгует с Кубой. Это полный произвол!
Мы и сейчас надеемся, что нам удастся нормализовать наши отношения. Но для этого США должны перестать вмешиваться в дела других стран. Мир разделен на два лагеря - капиталистический и социалистический. Единственно правильной политикой является политика мирного сосуществования».
...Ретроспективно я спрашивал себя: была ли эта напряженность вокруг Берлина умышленным маневром Хрущёва, чтобы отвлечь внимание Кеннеди от Кубы, где размещались советские ракеты? Возможно, это так и было, хотя у меня нет конкретных доказательств на этот счет, нет таких данных и в наших архивах. Но я подозреваю, что он увязывал эти два вопроса, надеясь таким путем оказать на Кеннеди соответствующее давление в надежде добиться от него определенных уступок. Эти иллюзии рассеялись с Кубинским кризисом...
Администрация Кеннеди в этот период основную угрозу кризиса в советско-американских отношениях видела в берлинском вопросе, а не в кубинских событиях, которые разразились буквально через несколько дней.
268


После провала интервенции на Кубе в апреле 1961 г., предпринятой кубинскими контрреволюционерами, США продолжали оказывать всесторонний нажим на Кубу. В январе 1962 г. они добились исключения Кубы из Организации американских государств и прибегли к экономической блокаде.
Летом и осенью 1962 г. обстановка в Карибском бассейне еще более обострилась. К берегам Кубы направлялись американские корабли, в воздухе в этом районе круглосуточно находились самолеты стратегической авиации США. ЦРУ и Пентагон разработали долгосрочный план под кодовым названием «Мангуста». Он был направлен на подрыв и свержение режима Кастро. План был одобрен президентом Кеннеди.
Усиливался психологический «прессинг» на Кубу, а также пропагандистская кампания против СССР в связи с оказываемой Москвой военной и экономической помощью Кубе.
В заявлении ТАСС от И сентября 1962 г. Советское правительство осудило ведущуюся в США враждебную кампанию против СССР и Кубы и подчеркнуло, что «сейчас нельзя напасть на Кубу и рассчитывать, что это нападение будет безнаказанным для агрессора»...
Хрущёв предлагает Кубе ядерные ракеты; Ф. Кастро соглашается. О чем думал Хрущёв?
Здесь следует сказать о важных конфиденциальных договоренностях, которые начиная с мая 1962 г. были достигнуты в строжайшей тайне между советским руководством и Ф. Кастро.
Советник нашего посольства на Кубе А. Алексеев (сотрудник КГБ) поддерживал дружественные доверительные связи с Кастро, и последний охотнее общался с ним, чем с послом Кудрявцевым, не сумевшим установить должный контакт с кубинским руководителем (что не осталось незамеченным в Москве). В начале мая Алексеев был неожиданно вызван в Москву и приглашен к Хрущёву. Как рассказывал впоследствии сам Алексеев, Хрущёв сказал ему следующее: «Мы назначаем Вас послом на Кубе. Ваше назначение связано с тем, что мы приняли решение разместить на Кубе ракеты с ядерными боеголовками. Только это может оградить Кубу от прямого американского вторжения. Как Вы думаете, согласится ли Кастро на такой наш шаг?»
269


Алексеев был поражен таким оборотом дела и несколько растерялся. После некоторой паузы он сказал, что Фидель строит всю свою стратегию защиты кубинской революции на солидарности с ней народов Латинской Америки и вряд ли согласится с нашим предложением. Советское военное присутствие на Кубе будет использовано американцами для полной изоляции Кубы на латиноамериканском континенте.
Через день, в воскресенье, Хрущёв собрал у себя на даче почти всех членов Президиума ЦК КПСС, Громыко и нескольких военачальников. Хрущёв сказал присутствующим: «Вот Алексеев говорит мне, что Фидель Кастро испугается нашего решения и вряд ли согласится на размещение ракет. Я думал над этим и пришел к выводу, что, может быть, нам не следует говорить ему об уже принятом решении, а заявить, что для спасения кубинской революции требуется смелый шаг. Поскольку в этом регионе мира соотношение сил не в нашу пользу, Советское правительство могло бы рассмотреть даже вопрос, если Фидель сочтет это приемлемым, о размещении на Кубе советских ракет. Ракеты необходимо доставлять и размещать незаметно, с соблюдением всех мер предосторожности, чтобы поставить американцев перед свершившимся фактом». «Важно, - добавил он, - избежать утечки сведений в прессу до окончания в США промежуточных выборов - 4 ноября, чтобы не обострять обстановки там. Когда же выборы пройдут и накал предвыборной борьбы стихнет, то американцам ничего не останется, как проглотить эту горькую пилюлю. Ведь мы же вынуждены мириться с американскими ракетами, размещенными вблизи наших границ в Турции». Затем он отметил, что мысль о размещении наших ракет на Кубе пришла ему в голову, когда он недавно был на отдыхе в Варне (Болгария) и размышлял о средствах, которые позволили бы защитить кубинскую революцию от прямой американской агрессии.
Как вспоминает Алексеев, Фидель, к его удивлению, спокойно воспринял советские соображения. Он немного задумался, а затем заявил следующее: «Это очень смелый шаг, и, чтобы сделать его, мне необходимо посоветоваться со своими ближайшими соратниками. Но если принятие такого решения необходимо социалистическому лагерю, я думаю, мы дадим свое согласие на размещение советских ракет на нашем острове. Пусть мы будем первыми жертвами в схватке с американским империализмом». Его еще раз заверили, что единственная 270


цель сделанного предложения - это защита Кубы от возможной американской агрессии.
И все-таки, какая необходимость двигала поступками Хрущёва, когда он принимал такое опасное решение, как доставка советских ракет с ядерными боеголовками на Кубу? Защита Кубы от постоянной угрозы нового вторжения контрреволюционных сил при поддержке, а то и при прямом участии США? Несомненно, это было одной из главных причин.
В своих мемуарах Хрущёв называет только эту причину как основной мотив. Могу, однако, засвидетельствовать, что у него вызывал тревогу стратегический паритет с США, который в ту пору явно складывался в пользу американской стороны ввиду ее большого преимущества в ракетно-ядерном потенциале (СССР имел тогда 300 ядерных боеголовок против 5000 американских). На Политбюро он не раз вспоминал слова Сталина, сказанные незадолго до смерти: «Когда меня не будет, американцы свернут вам шею как цыплятам». Установкой ядерных ракет на Кубе, которые могли бы поразить значительную часть территории США, Хрущёв рассчитывал определенным образом выправить военно-стратегический паритет с США. При этом он, разумеется, думал не о ракетно-ядерной войне, а о получении дополнительного политического статуса в отношениях с США, дополнительного веса в переговорах с ними по разным сложным вопросам, в том числе и по Западному Берлину.
Надо сказать, что Хрущёв сильно надеялся на то, что Кеннеди проглотит, как он говорил, «горькую пилюлю», когда узнает о советских ракетах. Ведь сами американцы уже разместили свои аналогичные по дальности ракеты в Турции, Италии и Англии. И Москве пришлось это терпеть, так как с международно-правовой точки зрения ничто не препятствовало США сделать это с согласия правительств стран, где такие ракеты размещались. А теперь Куба давала такое же согласие Москве. Почему не поступить так же, как американцы? - так примерно рассуждал Хрущёв. Но он не учитывал важный психологический фактор: американцы делали это открыто, а он пытался сделать это в глубокой тайне, да еще прибегая к умышленной дезинформации правительства Кеннеди, чем усиливал подозрения Вашингтона в отношении намерений Хрущёва. Интересно, что сам Кастро понимал этот фактор и первоначально предлагал Хрущёву сделать все это открыто, заключив соответствующее советско-кубинское соглашение. Но Хрущёв не 271


хотел неизбежных длительных публичных споров с США, решив поставить их перед свершившимся фактом.
...Как свидетельствовал Аджубей, Хрущёв все чаще задавался вопросами, отчего американцы узурпировали право ставить ракеты так близко к нашим границам? Почему США окружили нашу страну военными базами? Почему Вашингтон может держать своего соперника, мир в постоянном страхе, а мы не можем?
Эти мысли толкали Хрущёва к поиску ответного решения. На Кубе, например, есть американская военная база в Гуантанамо. Отчего не быть здесь и советской? Для равновесия. Тем более что такие базы не противоречат международным правовым нормам. Хрущёву, судя по всему, очень хотелось, чтобы с ним во всем мире больше считались, может быть, даже так, как в свое время со Сталиным.
В июне в Москву прибыл с рабочим визитом Рауль Кастро, который вместе с министром обороны Малиновским парафировал секретный договор о размещении на Кубе советских ракет. Затем в Москве побывал Че Гевара, который сообщил поправки Кастро к парафированному договору. Все поправки были безоговорочно приняты Хрущёвым, но формально соглашение так и не было подписано, так как вскоре начались тревожные дни Кубинского кризиса.
По свидетельству генерала Грибкова, непосредственно осуществлявшего переброску ракет, всего на Кубе были установлены 42 ракеты средней дальности, которые обслуживались 40-тысячным контингентом советских войск. Больше того, эти ракеты, как выяснилось лишь много лет спустя, имели ядерные боеголовки, способные уничтожить крупнейшие города Америки. Мощность боеголовок равнялась бомбам, сброшенным на Хиросиму и Нагасаки, а пара боеголовок была в несколько раз больше. К счастью, в тот момент правительство США не знало о таком вооружении наших ракет, иначе весь конфликт мог перерасти в крупнейший и даже катастрофический кризис.
Надо сказать, что все эти шаги держались в глубокой тайне не только от общественности, но и от всей дипломатической службы СССР. Даже я, посол СССР в США, и постоянный представитель СССР при ООН Зорин были в полном неведении на этот счет. Более того, у нас была инструкция общего порядка: на все возможные расспросы о ракетах отвечать, что на Кубу поставляем только «оборонительное оружие», не вдаваясь ни в какие детали.
272


Короче, Москва умышленно в целях сохранения тайны не только не информировала меня о таком драматическом развитии событий, как поставка ядерных ракет на Кубу, но и фактически сделала своего посла невольным орудием обмана, поскольку я упорно повторял американским собеседникам, что на Кубе находится только «оборонительное оружие», а ведь в моих верительных грамотах, врученных президенту Кеннеди, правительство СССР призывало его «верить» всему, что будет говорить посол от имени правительства! В еще более нелепом положении оказался наш посол в ООН Зорин, который до последнего дня говорил об этом же, но публично, на заседаниях Совета Безопасности ООН.
Через несколько лет Раск рассказывал мне, что сразу же после Кубинского кризиса в Белом доме даже обсуждался вопрос о том, не потребовать ли моего отзыва с поста посла в Вашингтоне за то, что сознательно вводил в заблуждение правительство США. Однако в результате обсуждения у президента Кеннеди пришли к выводу, что посол сам не был информирован о действиях своего правительства, и поэтому ему несправедливо предъявлять подобные обвинения.
Любопытен и такой эпизод. Весной 1989 г. в Москве проходил советско-американский семинар по Кубе. В нем участвовали в числе других Громыко и я. Один из американских участников спросил, был ли я информирован заранее о ракетах на Кубе. Я ответил отрицательно, переадресовав вопрос Громыко. Последний сказал, что, конечно, «странно, что не информировали; секретов от посла не должно было бы быть».
Громыко не говорил правду, а она заключалась в том, что вся операция с ракетами считалась исключительно секретной, и о ней знал очень узкий круг людей. К тому же, не зная всего этого, мы, т.е. Зорин и я, могли бы уверенно защищать фальшивую версию о ракетах. Цинично? Да. Но это было именно так.
Для общего настроя в Белом доме накануне Кубинского кризиса довольно показателен закрытый брифинг о международном положении, который провел в середине октября для группы ведущих редакторов президент Кеннеди. Характерно, что, говоря о возможном источнике нового кризиса, упор он больше сделал на Берлин, а не на Кубу.
Буквально через пару дней Кеннеди пришлось срочно переоценивать кубинскую ситуацию. 14 октября американские самолеты У-2 засекли на Кубе стартовые площадки, предназначенные для ракет средней дальности. 16 октября фотоснимки
273


и заключение военных экспертов были представлены президенту США. В Белом доме начались лихорадочные заседания созданной при президенте «кризисной группы», куда, как позднее стало известно, входили: Р. Кеннеди, Макнамара, Раск, директор ЦР Маккоун, председатель Комитета начальников штабов генерал Тэйлор, специальные помощники президента Банди, Соренсен и Ачесон, заместитель госсекретаря Болл, постоянный представитель США при ООН Стивенсон, бывший посол США в СССР Томпсон*.
Насколько можно судить по опубликованным позднее материалам и мемуарам, наиболее агрессивную позицию в «кризисной группе» занимали Тэйлор, Ачесон, Маккоун и отчасти Банди. Они пользовались полной поддержкой генералитета Пентагона и лидеров Конгресса и выступали за немедленную бомбардировку обнаруженных стартовых площадок и, возможно, высадку на Кубу американских войск. Некоторые генералы допускали вроде даже возможность использования ядерного оружия (но всерьез этот вопрос не ставился).
Судя по всему, президент Кеннеди после колебаний пришел к выводу, что при решении возникшей проблемы предпочтение должно быть отдано прежде всего дипломатии, переговорам и компромиссам при одновременном использовании силового нажима.
В беседах, которые Р. Кеннеди вел со мной по поручению президента, он делал намеки по поводу эмоциональной атмосферы, царившей в «кризисной группе», хотя порой казалось, что он несколько сгущает краски, чтобы в драматическом свете представить нажим военных и добиться советского согласия на вывоз ракет. Однако в целом, я думаю, он достаточно правдиво передавал напряженную обстановку в Белом доме, и мои сообщения об этом показывали Хрущёву серьезность всей ситуации.
Встреча Громыко с президентом накануне кризиса
Именно в момент лихорадочной закулисной активности американской администрации вокруг кубинских дел 18 октя* Кстати, только недавно стало известно, что Кеннеди, как и Никсон, имел у себя секретную записывающую аппаратуру. Однако она включалась не автоматически, а после незаметного нажатия президентом соответствующей кнопки.
274


бря состоялась встреча президента Кеннеди с министром Громыко, который приехал в Вашингтон из Нью-Йорка с сессии Генеральной Ассамблеи ООН.
Я присутствовал на этой далеко не ординарной встрече. Беседа с Кеннеди, как признавал позже в своих мемуарах Громыко, была, пожалуй, самой сложной из тех бесед, которые ему пришлось вести за 48 лет с каждым из всех девяти президентов США.
Беседа изобиловала резкими поворотами, недоговоренностями. И Кеннеди, и Громыко нервничали, хотя внешне старались этого не показывать. Разговор в значительной степени шел вокруг Кубы и политики США и СССР в этой связи. Президент вел дело к тому, что обострение обстановки произошло из-за действий СССР, осуществляющего поставки оружия Кубе. Впрочем, он не проявлял особой воинственности. Даже повторил свое признание, сделанное еще в Вене, что вторжение на Кубу в прошлом году было ошибкой.
Диалог шел в рамках довольно привычной дискуссии об «оборонительном» и «наступательном» оружии на Кубе, т.е. без ссылок с обеих сторон на ракеты. Следует отметить, что президент на протяжении всей беседы ни разу не поднял вопрос о наличии на Кубе советского ракетного оружия (хотя, как позже выяснилось, снимки стартовых площадок советских ракет у него лежали в столе). Следовательно, и мне, писал, оправдываясь, в своих мемуарах Громыко, не надо было давать ответ, есть на Кубе такое оружие или нет.
Почему промолчал президент Кеннеди? Ответа на это нет у меня, но думается, что он не имел еще ясного отработанного плана действий, а без этого он вряд ли хотел вступать в бесцельную дискуссию с Громыко.
Обсуждались, как обычно, и германские дела с Западным Берлином.
По ходу беседы Громыко исполнил «поручение Москвы»: передать президенту Кеннеди предложение советского руководства о проведении советско-американской встречи на высшем уровне для урегулирования спорных международных проблем и рассмотрения вопросов, вызывающих расхождения между СССР и США.
Хотя непосредственно во время беседы Кеннеди положительно реагировал на это предложение, позже, в тот же день, Громыко было сообщено, что, по мнению американской сто275


роны, указанная встреча, если бы она состоялась в ноябре 1962 г., носила бы неподготовленный характер и вряд ли привела бы к положительным итогам. Таким образом, Вашингтон, не отрицая возможности встречи на высшем уровне, отложил ее на неопределенное время.
Громыко, будучи введенным в заблуждение довольно спокойным поведением Кеннеди, в целом остался доволен беседой с президентом. Весьма показательно его «оптимистическое» сообщение об этой важной встрече с президентом США, которое он сразу отправил в Москву.
Все то, что нам известно о позиции правительства США по кубинскому вопросу, докладывал Громыко, позволяет сделать вывод, что обстановка, в общем, вполне удовлетворительная. Это подтверждается как официальными заявлениями деятелей США, включая президента Кеннеди, в том числе заявлением последнего в беседе с нами 18 октября, так и всей информацией, которая доходит до нас по неофициальным каналам. Есть основания считать, что США сейчас не готовят вторжение на Кубу и сделали ставку на то, чтобы путем помех экономическим связям Кубы с СССР расстроить ее экономику и вызвать голод в стране, а тем самым и восстание против режима. Главная причина занятой правительством США позиции, продолжал министр, состоит в том, что правительство США поражено смелостью акции СССР по оказанию помощи Кубе. Оно рассуждает так: Советское правительство отдает себе отчет в том, какое большое значение американцы придают Кубе и ее положению и насколько болезненным для США является этот вопрос. Но раз СССР, зная об этом, идет на оказание такой помощи Кубе, значит, он полон решимости дать отпор в случае американского вторжения на Кубу. Нет единого мнения в том, как и где будет дан этот отпор, но что он будет дан - в этом не сомневаются.
В последние дни, писал далее Громыко, острота антикубин- ской кампании в США несколько уменьшилась и, соответственно, стала больше выпячиваться острота вопроса о Западном Берлине. Газеты шумят о надвигающемся кризисе в связи с Западным Берлином, о предстоящем чуть ли не в самое ближайшее время подписании мирного договора с ГДР и т. п. Цель такого изменения в деятельности пропагандистской машины и состоит в том, чтобы несколько отвлечь внимание общественного мнения от кубинского вопроса. Все это делается не без 276


участия Белого дома. Есть даже слух о том, что СССР будто бы дает понять, что он сможет смягчить свою позицию в кубинском вопросе, если Запад смягчит свою позицию по Западному Берлину.
Полностью, конечно, нельзя и теперь быть застрахованным от неожиданностей и авантюр со стороны США в кубинском вопросе, заключал он. И все же, учитывая объективные факты и сделанные нам соответствующие официальные заверения об отсутствии у США планов вторжения на Кубу (что их, бесспорно, во многом связывает), можно сказать, что в этих условиях военная авантюра США против Кубы почти невероятна.
Таков был в целом успокоительный вывод Громыко накануне Кубинского кризиса. Я попытался убедить его дать более осторожную оценку ситуации. Он не согласился: видимо, ему хотелось сделать приятное Хрущёву.
Начало кризиса. В центре событий
22 октября я вылетел в Нью-Йорк, чтобы проводить Громыко, который улетал в тот же день в Москву. Но и тогда он не сказал мне, что на Кубе размещаются советские ракеты с ядер- ными боеголовками (много лет спустя он заявил мне, что «исходил тогда из того, что я уже знал об этом»).
Как только в полдень улетел самолет Громыко, ко мне на аэродроме подошел сотрудник американской миссии при ООН и передал просьбу Раска посетить его в Госдепартаменте в тот же день, в 6 часов вечера. Поскольку у меня была уже назначена деловая встреча в Нью-Йорке вечером того же дня, я попросил американца узнать у Раска, нельзя ли перенести нашу с ним встречу на следующий день. Однако этот сотрудник сразу же сказал, что у него твердые инструкции от госсекретаря обеспечить эту встречу обязательно сегодня вечером. Мне стало ясно, что речь идет о чем-то очень серьезном, ибо Раск никогда до этого так категорично не настаивал на определенном часе наших встреч, соглашаясь на взаимоприемлемое время. Внутренний голос подсказывал - произошло нечто важное, но что именно, я не знал - то ли этот вызов связан с Кубой, то ли с Западным Берлином.
Я срочно вылетел в Вашингтон и был у Раска в назначенное время, т.е. в 6 часов вечера 22 октября.
277


Госсекретарь сказал, что у него есть поручение президента передать через меня личное послание президента Хрущёву по кубинскому вопросу, а также вручить для сведения текст обращения президента к американскому народу, с которым он намерен выступить в 7 часов вечера по радио и телевидению. Раск предупредил далее, что у него на этот раз имеются инструкции не отвечать ни на какие вопросы по тексту обоих документов и не комментировать их. «Эти документы, - добавил он, - говорят сами за себя».
В своем обращении к народу 22 октября Кеннеди объявлял об установлении «карантина на все виды наступательного оружия, перевозимого на Кубу».
В личном письме, направленном Хрущёву, Кеннеди указывал, что, как и в берлинском вопросе, он в свое время прямо заявлял, что если события вокруг Кубы примут определенную направленность, то США сделают все необходимое для защиты своей безопасности и своих союзников. Тем не менее, быстрое развертывание баз для ракет средней дальности на Кубе и другого наступательного оружия произошло. «Я должен Вам заявить, что США полны решимости устранить эту угрозу безопасности нашего полушария». Кеннеди говорил, что принимаемые им меры составляют лишь «необходимый минимум», и выразил надежду, что Советское правительство воздержится от любых акций, могущих лишь углубить этот опасный кризис.
Я выразил удивление, что ни президент, ни Раск не сочли необходимым открыто переговорить по всем этим вопросам во время встречи с Громыко.
Раск промолчал. Он был явно взвинчен, хотя и старался это скрыть. На этом встреча закончилась. Затем в Госдепартамент были вызваны почти все послы (кроме социалистических стран). Им вручили тексты речи президента с соответствующими комментариями руководящих сотрудников Госдепартамента. Перед моим уходом Раск заметил, что пока не предполагается опубликование личного письма Кеннеди Хрущёву, но что в целом такую возможность исключать нельзя (письмо так и не было тогда опубликовано).
Вернувшись в посольство, я минут 10-15 провел в одиночестве в своем кабинете, чтобы немного «остыть» и по возможности взвешенно оценить обстановку. Разговор с Раском вызвал у меня понятную тревогу. Я впервые так остро почувствовал всю серьезность ситуации. Дело явно шло к крупному и опасно278


му кризису в отношениях с Соединенными Штатами. Об этой оценке я немедленно доложил в Москву, понимая, что моя телеграмма о беседе с Раском явится для советского руководства большой и тревожной неожиданностью в свете недавней успокоительной телеграммы Громыко о его беседе с президентом Кеннеди. Осторожный Громыко давно так не ошибался в своих оценках!
Но главный просчет был допущен самим Хрущёвым. Он не предвидел возможности внезапной резкой реакции США, и у него не было запасного сценария на такой случай. В результате он был вынужден лихорадочно импровизировать по ходу бурных событий и оказался в опасной кризисной ситуации, которая сильно подорвала его позиции в мире и в стране.
После отправки срочной телеграммы правительству о беседе с Раском я тут же созвал руководящий состав посольства. Поручив всем дипломатам самым внимательным образом следить за развитием событий, я подчеркнул серьезность ситуации, чреватой возможными осложнениями для самого посольства. Было введено круглосуточное дежурство дипломатических сотрудников. Семьи дипломатов, живших вне посольства (а таких было большинство), были предупреждены о необходимости соблюдать дополнительную осторожность. Было проведено отдельное совещание с руководителями наших разведслужб в связи с назревавшим кризисом и необходимостью сбора и подготовки для Москвы оперативной информации о развитии событий. В целом настроение в посольстве было тревожное, но не паническое. Продолжали работать по заведенному порядку. Массового сжигания документов, как спекулировали некоторые американские газеты, в посольстве не проводилось, так как мы считали, что кризис не дойдет до взаимной эвакуации посольств, хотя, конечно, некоторые документы и уничтожались. Уникальность обстановки для посольства заключалась в том, что я так и не получил из Москвы какой-либо ориентировки, что же именно сейчас происходит? Насколько были правдивы обвинения президента Кеннеди? Полное и загадочное молчание.
На следующий же день, во вторник 23 октября, Хрущёв направил ответное послание президенту Кеннеди (оно также не публиковалось). В послании меры, объявленные Кеннеди, характеризовались как агрессивные против Кубы и СССР, как недопустимое вмешательство во внутренние дела Кубы и нару279


шение ее права «на оборону от агрессора». Отвергалось право США устанавливать контроль над судоходством в международных водах. Выражалась надежда на отмену соответствующих мер, объявленных Кеннеди, во избежание «катастрофических последствий для всего мира».
Посольство сообщило в Москву, что после телевизионного выступления Кеннеди напряженность обстановки в Вашингтоне возросла. Макнамара заявил, что США не остановятся перед потоплением советских судов, доставляющих на Кубу оружие «наступательных видов», если эти суда откажутся подчиниться требованиям американских военных кораблей. Отмечалось, что американцы сами начинают нервничать, ожидая, когда подойдет к Кубе первое - после заявления Кеннеди - советское судно (с этим вопросом многие американцы обращались прямо в посольство) и чем закончится эта первая «проба сил». Эта атмосфера напряженного ожидания вступила в новую фазу, когда президент опубликовал в тот же день официальное заявление, провозгласившее введение в действие «карантина» на поставки Кубе «наступательного оружия» с 14 часов 24 октября.
Напряженность в самом нашем посольстве усугублялась еще и тем обстоятельством, что я по-прежнему так и не получил в эти дни никакой информации из Москвы о нашей позиции в связи с объявленным «карантином». Вообще не было никаких указаний или ориентировок.
Надо сказать, что в начале кубинского кризиса произошел драматический эпизод из войны разведок. Он был неизвестен до последнего времени, но мог иметь самые роковые последствия. 22 октября в Москве был арестован Олег Пеньковский, давно завербованный американской (и английской) разведкой. Официально он работал в Комитете по делам науки и техники СССР. Но как сотрудник ГРУ Пеньковский имел доступ к важнейшей советской военной и государственной информации, которую он регулярно передавал ЦРУ. За эти заслуги ему было тайно присвоено, по его же тщеславной просьбе, звание американского полковника. Он добивался также негласной аудиенции у президента Кеннеди, а также у английской королевы, но в этом ему было отказано.
Как рассказал впоследствии видный американский ученый Гартхофф, работавший одно время в ЦРУ, Пеньковский получил от американской разведки только два кодирован280


ных телефонных сигнала, которые он должен был использовать для срочного уведомления ЦРУ: один - в случае непосредственной угрозы ареста; другой - в случае немедленной угрозы войны в результате подготовки советского ракетного удара по США.
Получилось так, что у Пеньковского непосредственно перед арестом было несколько минут для посылки сигналов, но он почему-то послал только один сигнал - о неминуемой угрозе войны, а не о своем аресте. Видимо, Пеньковский решил: если ему и погибать, то погибать со всем миром!
Несколько ответственных сотрудников ЦРУ, которые все эти годы работали с Пеньковским, немедленно доложили о его аресте (о чем им стало известно по другим каналам) директору ЦРУ Маккоуну, но умолчали о сигнале Пеньковского насчет войны. Они взяли на себя большую ответственность, но полагались на глубокое знание своего подопечного, страдавшего преувеличенным самомнением.
Трудно себе представить, как развивались бы события в разгар Кубинского кризиса, если бы президент Кеннеди узнал о чрезвычайно тревожном сигнале Пеньковского. Американские вооруженные силы и так уже были приведены в глобальном масштабе в состояние повышенной боевой готовности.
23 октября поздно вечером ко мне пришел Роберт Кеннеди. Он явно был возбужден. Кеннеди сказал примерно следующее: «Я пришел по своей личной инициативе. Я счел необходимым пояснить, что именно привело к нынешнему весьма серьезному развитию событий. Более всего важно то, что личным отношениям президента и советского премьера, от которых так много зависит, нанесен серьезный ущерб. Президент чувствует себя обманутым, и эти чувства нашли свое отражение в его обращении к американскому народу».
Напомнив ряд предыдущих бесед на тему о поставках советского оружия на Кубу, Кеннеди отметил, что президент поверил всему, что говорилось с советской стороны, и, по существу, «поставил на карту свою политическую судьбу», публично заявив в США, что поставки на Кубу носят чисто оборонительный характер, хотя ряд республиканцев утверждали обратное. И вдруг президент получает достоверную информацию о том, что на Кубе вопреки всему тому, что говорилось советскими представителями, включая последние заверения Громыко в бе281


седе с президентом, появились советские ракеты, поражающие почти всю территорию США. «Разве это оружие для оборонительных целей, о которых говорили Вы, Громыко, Советское правительство и Хрущёв?» - спросил он.
Президент почувствовал себя обманутым, и обманутым преднамеренно. Кеннеди воспринял это как тяжелый удар по всему тому, что он стремился сохранить в личных отношениях с главой Советского правительства: взаимную веру в личные заверения друг друга.
Р. Кеннеди высказался далее в том смысле, что и конфиденциальный канал оказался скомпрометированным, если «даже советский посол, пользующийся, насколько нам известно, полным доверием своего правительства, не знает, что на Кубу уже доставлены ракеты, которые могут угрожать США, а не оборонительные ракеты, способные защищать Кубу от какого-либо нападения. Выходит, что, когда мы с Вами говорили раньше, Вы также не имели надежной информации» (в этом Р. Кеннеди был прав, и мне нечего было ему сказать).
В целом разговор на тему обмана президента носил напряженный и порой просто острый характер. После некоторых колебаний я дословно передал в Москву все резкие высказывания Р. Кеннеди, включая не очень лестные относительно самого Хрущёва и Громыко, чтобы там по-настоящему почувствовали настроение, которое царило в самом близком окружении президента. Это я считал важным для правильной оценки Кремлем общей нервозной обстановки в Вашингтоне. (Как я позже узнал от помощников Громыко, он распорядился вообще не рассылать эту мою телеграмму членам советского руководства, сказав, что доложит ее сам лично Хрущёву; как он поступил с ней дальше - неизвестно, но он не вернул эту телеграмму помощникам, и ее нет в архиве.)
В конце беседы Р. Кеннеди несколько успокоился и на мое заявление о том, что Хрущёв дорожит личными отношениями с президентом, сказал, что последний, несмотря на случившееся, также продолжает дорожить ими.
Прощаясь, уже перед уходом, Р. Кеннеди как бы мимоходом спросил, какие имеются указания у капитанов советских судов, идущих на Кубу, в свете вчерашнего заявления президента Кеннеди и только что подписанной им декларации о недопущении - вплоть до применения силы - наступательного оружия на Кубу.
282


Я ответил, что мне известно о твердых указаниях, которые были даны капитанам ранее: не подчиняться чьим-либо незаконным требованиям об остановке и обысках в открытом море, как нарушающим международные нормы свободы судоходства. Приказ этот, насколько мне известно, не отменен.
Р. Кеннеди, махнув рукой, сказал: «Не знаю, чем все это кончится, ибо мы намерены останавливать ваши суда».
«Но это будет актом войны», - тут же предупредил я. Он покачал головой, но ничего не сказал.
И даже после этого важного разговора Москва продолжала держать наше посольство в полном неведении насчет своих намерений. Кстати, до конца кризиса посольство так и не было информировано о наличии на Кубе наших ядерных ракет. Позднее заместитель министра В. В. Кузнецов объяснил мне все это состоянием полного замешательства и растерянности Хрущёва и всего советского руководства, когда Кеннеди отказался проглотить «горькую пилюлю» и когда они неожиданно для себя оказались вовлеченными в опасный водоворот событий вокруг Кубы.
Несколько слов о моих встречах с Робертом Кеннеди во время Кубинского кризиса. Проходили они, как правило, поздно ночью (1-3 часа ночи), чтобы сохранить факт встречи в глубокой тайне. Встречались мы или у меня, в посольстве, или у него, в здании Министерства юстиции, в его кабинете, куда я приходил через особый подъезд.
Когда он приезжал ко мне, то я встречал его у входа, а затем мы вдвоем поднимались на третий этаж в мою гостиную. Здесь мы и беседовали в ночной тишине. На встречах никто никогда не присутствовал, кроме нас двоих. Жена обычно оставляла нам кофе, а затем уходила в спальню. Все это накладывало отпечаток некоторой таинственности, отражая в то же время общую атмосферу напряженности тех дней в Вашингтоне. К тому же мой собеседник по своему характеру не был общительным и не обладал должным чувством юмора, что обычно помогает при сложных переговорах. Он бывал вспыльчив. Так или иначе наши беседы, подчас продолжительные, носили сугубо деловой характер.
23 октября президент Кеннеди послал Хрущёву новое письмо (текст был передан в МИД утром 24 октября). В нем Кеннеди выразил надежду, что Хрущёв немедленно даст указание советским судам соблюдать условия «карантина», который объявляет правительство США.
283


В этот же день МИД передал в посольство США текст ответного письма Хрущёва. В нем говорилось, что Советское правительство рассматривает нарушение свободы международного мореходства и международного воздушного пространства «как акт агрессии, толкающий человечество на грань пропасти мировой ракетно-ядерной войны». Соответственно, Советское правительство не может дать указание своим капитанам подчиняться приказам американских военно-морских сил, блокирующих остров Куба. Разумеется, «мы не будем только наблюдать за пиратскими действиями американских судов в открытом море; мы будем вынуждены со своей стороны принять необходимые меры для защиты наших прав; для этого у нас есть все необходимое».
24 октября был, пожалуй, самым напряженным днем за все длительное время моего пребывания на посту посла в США. По всем американским телевизионным станциям показывали нам, как советский танкер (возможно, с ракетами на борту) приближался к черте, установленной американской декларацией о «карантине», за которой военные корабли США собирались останавливать и задерживать наши суда, идущие на Кубу, вплоть до их обстрела.
Пожалуй, вся Америка, глядя в телевизоры, считала, сколько еще миль осталось нашему танкеру, сопровождаемому американскими эсминцами и самолетами, до роковой черты: «пять... три... одна миля». Наконец, он пересекает, не останавливаясь, эту черту. Но американские военные корабли не стреляют, пропускают его дальше. Общий вздох облегчения. И прежде всего у всех сотрудников нашего посольства.
Угроза непосредственного военного столкновения на море была несколько отодвинута, продолжались лихорадочные дипломатические поиски компромиссного выхода. В дальнейшем, в разгар кризиса, советские суда не пересекали больше «карантинной линии», чтобы не спровоцировать нежелательные инциденты. Однако строительство на Кубе площадок для ракет продолжалось.
25 октября посольство сообщило в Москву, что обстановка в Вашингтоне остается весьма напряженной. В прессе появляются сообщения о том, что правительство США обсуждает возможность массированного налета американской авиации на строящиеся на Кубе ракетные площадки. Некоторые источники сообщают, что наиболее воинственную линию в правитель284


стве занимают Р. Кеннеди, Банди и военные, которые настаивают на ликвидации ракетных баз на Кубе, не останавливаясь при этом даже перед вторжением на этот остров.
Возможно, говорилось далее в телеграмме посольства, эта информация носит сознательно направленный характер, чтобы оказать на нас дополнительное давление. Вместе с тем, следует считаться с тем, что сам президент, как азартный игрок, по существу, поставил на карту свою репутацию государственного и политического деятеля и связанные с этим перспективы переизбрания в 1964 году. Вот почему нельзя исключать возможности того, что он может, особенно учитывая его окружение, пойти на такие крайние шаги, как бомбардировка ракетных баз на Кубе или даже, может быть, вторжение на Кубу, хотя последнее явно менее вероятно.
Посольство отмечало общее нагнетание обстановки в США по радио, телевидению и в прессе, включая сообщения из различных штатов о приведении в полную готовность систем гражданской обороны, противоатомных убежищ, о закупках населением продуктов и других товаров первой необходимости.
Поздно ночью 25 октября было получено письмо от президента Кеннеди для Хрущёва. В нем президент стремился доказать, что не он первым бросил вызов в вопросе о Кубе. Он делал при этом ссылки на прежний диалог между обоими правительствами по поводу характера наших военных поставок, которые мы все время называли оборонительными, хотя теперь выяснилось, что речь шла о ракетных базах. Вот почему он считает оправданными действия, которые недавно предпринял в связи с событиями вокруг Кубы. В заключение Кеннеди призвал вернуться «к прежней ситуации».
В течение 26 октября, как сообщало посольство, средства массовой информации - явно по подсказке сверху - все более настойчиво утверждали, что на Кубе форсированными темпами продолжается строительство ракетных площадок, а сами ракеты приводятся в оперативную готовность. К концу дня с официальными заявлениями по этому поводу выступили представитель Госдепартамента Уайт и секретарь президента по вопросам печати Сэлинджер. В заявлениях они довольно ясно намекали, что «указанный факт дает основание» правительству США принять дальнейшие, более серьезные меры против Кубы. В прессе по-прежнему подчеркивается возможность вторжения на Кубу, но тема бомбардировок ракетных баз вы285


ходит сейчас на первое место, отмечалось в телеграмме посольства. Сообщалось также о дальнейших мобилизационных мероприятиях правительства США, о приведении в боевую готовность тактической и стратегической авиации.
По свидетельству нашего посла на Кубе Алексеева, Фидель Кастро, который в ночь с 26 на 27 октября пробыл у нас в посольстве до 5 часов утра, был крайне встревожен развитием событий и отсутствием перспектив решения кризиса. Обе стороны стояли на своем, не просматривалось никаких признаков разрешения кризисной ситуации. Кастро допускал возможность нанесения американцами бомбовых ударов по Кубе и даже предложил нашему послу отправиться с ним в бункер на командный пункт, оборудованный в одной из пещер под Гаваной.
Одновременно Фидель послал телеграмму Хрущёву (получена в Москве в субботу, 27 октября), в которой наряду с тревожной оценкой ситуации предложил использовать в переговорах с американцами такой козырь, как угрозы применения Советским Союзом ядерного оружия, если США отважутся на бомбардировку Кубы.
Хрущёв намекает на возможность компромисса
Волнения, вызванные нарастанием кризиса, не могли не повлиять на поведение самого Хрущёва. Он понял, что надо срочно искать компромиссный выход из кризиса, чтобы избежать развязывания войны и предотвратить вероятный удар США по Кубе.
26 октября через посольство США в Москве было передано подробное письмо Хрущёва для Кеннеди.
Письмо носило примирительный характер, хотя, отражая смятение самого Хрущёва, оно было составлено довольно сумбурно.
Хрущёв оспаривал правильность квалификации президентом Кеннеди советских ракет как наступательного оружия, утверждая, что они носят сугубо оборонительный характер и посланы по просьбе кубинского правительства лишь для обороны самой Кубы. Он продолжал критиковать введенный американцами «карантин», утверждая при этом, что на советских судах, которые сейчас движутся к Кубе, вообще нет военных грузов. Куба уже получила все средства для обороны. «Нападать на 286


США советское руководство не собирается. Война между СССР и США была бы самоубийством. Идеологические различия должны решаться мирными средствами. Давайте нормализо- вывать отношения».
Хрущёв призвал президента совместно проявить здравый смысл. Со своей стороны он предложил следующее: советская сторона объявляет, что суда, идущие на Кубу, не будут осуществлять никаких военных поставок вообще; американская сторона заявляет, что США не будут осуществлять интервенцию на Кубу и не будут поддерживать силы, которые имеют такое намерение. Хрущёв предложил срочно сделать такие заявления и в любом случае не прибегать к тем опасным акциям, которые могут вытекать из ранее сделанных президентом заявлений в отношении Кубы и судов, идущих к ней. Он намекнул, что в случае такого решения причина размещения советских ракет на Кубе будет вообще устранена. Хотя в этом послании прямо не говорилось о вывозе советских ракет (а на этом настаивал Кеннеди), в Белом доме поняли, что Хрущёв готов идти на поиск политического компромисса и, по существу, первый пошел на попятную.
27 октября был днем активной дипломатической деятельности. Не успел еще Кеннеди подготовить свой ответ на последнее послание Хрущёва, как утром этого же дня он получил новое срочное послание. Опасаясь поспешной неблагоприятной реакции президента (в частности, начала бомбардировок Кубы) на свое предыдущее послание, где не говорилось четко о советских ракетах, Хрущёв на этот раз ясно заявил о согласии СССР вывезти с Кубы ракеты, а точнее «те средства с Кубы, которые Вы считаете наступательными». Вместе с тем Хрущёв, чувствуя недовольство своих коллег и военных, предпринял еще одну отчаянную попытку в последний момент спасти свое лицо и прикрыть публичное отступление. Дополнительно к обязательству США о невторжении на Кубу, о чем говорилось в его предыдущем письме, Хрущёв предложил «вывезти аналогичные американские средства из Турции», т.е. как бы обмен закрытием баз.
Таким образом, в этот день (названный позже американцами «черной субботой») Кеннеди и его команде предстояло найти непростое решение, как ответить на оба послания Хрущёва. Задача осложнялась тем, что свое очередное послание Хрущёв очень спешил передать по радио, т.е. фактически публично пере287


вел вопрос о турецких базах в контекст Кубинского кризиса, чего Кеннеди всячески стремился избежать. После длительных споров в Белом доме в этот день было решено вести дальнейший диалог как бы в двух плоскостях: в официальном (публичном) ответе Хрущёву игнорировать вопрос о турецких базах, переведя его в русло конфиденциального канала.
В тот же день Кеннеди послал Хрущёву свое официальное послание, которое было ответом на послание советского премьера от 26 октября. Однако на последнее послание Хрущёва от 27 октября (где упоминались базы в Турции) никаких ссылок в ответе президента не делалось с явным намерением не вступать в переписку по вопросу о Турции.
В своем послании Кеннеди приветствовал желание Хрущёва найти быстрое решение кризиса. Однако в первую очередь, по его мнению, следует прекратить все работы на ракетных площадках и привести все наступательное оружие на Кубе в бездействующее состояние под международным контролем. Одновременно он выражал готовность договориться о разрешении Кубинского кризиса на следующих условиях: СССР вывозит с Кубы ракеты и другое наступательное оружие, а США отменяют блокаду и дают заверения в том, что Куба не подвергнется вторжению ни со стороны США, ни со стороны других стран Западного полушария.
Кульминация кризиса. Решающая встреча с Р. Кеннеди
В тот же день, 27 октября, меня пригласил к себе поздно вечером Р. Кеннеди. В его кабинете был большой беспорядок. На диване валялся скомканный плед, - видимо, хозяин кабинета тут же урывками спал. Важный разговор состоялся наедине.
«Кубинский кризис, - начал он, - продолжает быстро углубляться. Только что получено сообщение, что сбит американский невооруженный самолет, осуществлявший наблюдательный полет над Кубой. Военные требуют от президента отдать приказ отвечать огнем на огонь. Отказываться от таких полетов США не могут, так как только таким путем можно быстро получить сведения о ходе строительства ракетных баз на Кубе, которые представляют собой очень серьезную угрозу нашей 288


национальной безопасности. Но если начать ответный огонь, то быстро начнется цепная реакция, которую будет очень трудно остановить. То же относится к существу вопроса о ракетных базах на Кубе. Правительство США полно решимости избавиться от этих баз - вплоть до их бомбардировки, ибо, повторяю, они представляют большую угрозу для безопасности США. Но на бомбардировку этих баз, в ходе которой могут пострадать советские военные специалисты и советские охранные подразделения, Советское правительство, несомненно, ответит нам тем же где-то в Европе. Начнется самая настоящая война, в которой погибнут прежде всего миллионы американцев и русских. Мы хотим избежать этого во что бы то ни стало. Уверен, что такое же стремление есть и у правительства СССР. Однако промедление с нахождением выхода связано с большим риском (здесь Р. Кеннеди как бы вскользь заметил, что у них много неразумных голов среди генералов, да и не только среди генералов, которые так и рвутся “подраться”). Ситуация может выйти из-под контроля с непоправимыми последствиями», - подчеркнул мой собеседник.
«В этой связи, - продолжал он, - президент считает, что подходящей базой для урегулирования всего Кубинского кризиса могли бы явиться письмо Хрущёва от 26 октября и ответное письмо президента, которое сегодня, 27 октября, отправлено через посольство США в Москве Хрущёву. Главное для нас - получить как можно скорее согласие Советского правительства на прекращение дальнейших работ по строительству ракетных баз на Кубе и осуществление мер под международным контролем, которые сделали бы невозможным применение упомянутого оружия. В обмен правительство США готово помимо отмены всех мер по “карантину” дать заверения, что не будет никакого вторжения на Кубу и что другие страны Западного полушария - в этом правительство США уверено - готовы будут дать такие же заверения».
Компромисс, предложенный Р. Кеннеди, как и послание президента от 27 октября, страдал тем недостатком, что он не включал обмена «базы на базу». Поэтому я, хотя и не имел на этот счет никаких указаний из Москвы (полного текста послания Хрущёва от 27 октября у меня еще не было, поскольку сперва оно было вручено в Москве посольству США), тем не менее спросил: «А как быть в отношении американских ракетных баз в Турции?».
289


Оказалось, что Р. Кеннеди имел на это ответ, санкционированный президентом, но который до того момента они не сообщили еще Хрущёву, держа его в запасе на крайний случай.
Президент и его брат, видимо, решили, что этот наш разговор и был таким случаем.
«Если в этом сейчас единственное препятствие к достижению упомянутого выше урегулирования, то президент не видит непреодолимых трудностей в решении и этого вопроса, - четко ответил Р. Кеннеди. - Главная трудность для президента - публичное обсуждение вопроса о Турции».
Формально размещение ракетных баз в Турции было оформлено официальным решением НАТО. Объявить сейчас (односторонним решением президента США) о закрытии в Турции ракетных баз - это значит ударить по всей структуре НАТО и по положению США как лидера союза, где, как, несомненно, хорошо известно Советскому правительству, существует и так немало споров.
«Однако президент Кеннеди готов негласно договориться и по этому вопросу с Хрущёвым. Думаю, что для свертывания таких баз в Турции, - сказал Р. Кеннеди, - потребовалось бы 4-5 месяцев. Это - минимальное время, которое необходимо правительству США, чтобы сделать такие шаги с учетом процедуры, существующей в рамках НАТО. По турецкому аспекту можно продолжить обмен мнениями, используя для этого наш с вами канал связи. Однако публично об этом плане, - снова сказал он, - президент ничего не может сейчас сказать». Р. Кеннеди предупредил, что его сообщение о Турции является весьма конфиденциальным, и в Вашингтоне помимо него и брата о нем знают еще только 2-3 человека. «Вот все, что президент просил передать Хрущёву, - подчеркнул Р. Кеннеди. - Президент просил также Хрущёва дать ответ на высказанные соображения по возможности в течение завтрашнего дня (воскресенье). Нынешняя ситуация, к сожалению, складывается таким образом, что времени для решения вопроса остается весьма мало. К несчастью, события развиваются слишком быстро. Отсюда просьба дать ответ завтра. Президент надеется, что глава Советского правительства его правильно поймет». Сказав это, Р. Кеннеди дал мне номер прямого телефона в Белом доме, по которому я мог бы сразу связаться с ним лично.
Нужно сказать, что в течение нашей встречи Р. Кеннеди не скрывал своего волнения, во всяком случае я его видел в таком 290


состоянии впервые. Он даже не попытался вступить, как это он делал часто, в спор по тому или иному вопросу, а лишь настойчиво возвращался к одной теме: время не терпит, нельзя его упустить. После встречи со мной он сразу же поехал к президенту, с которым, как сказал Р. Кеннеди, он сейчас, по существу, проводит почти все время.
Надо сказать, что в течение всех дней кризиса Политбюро практически заседало непрерывно. Американские журналисты писали, что и в Белом доме, и в Кремле окна светятся всю ночь напролет. Узнав об этом, Хрущёв перенес заседания Политбюро из Кремля за город, на дачу в Ново-Огарево, и оставался там до 28 октября. Правда, он посетил в эти дни Большой театр. Но это была игра на «публику».
Как позже мне стало известно от членов Политбюро, согласие президента на вывод их ракетных баз из Турции, сообщенное мне Р. Кеннеди, явилось поворотным пунктом в разрешении Кубинского кризиса, ибо оно позволило Хрущёву «спасти лицо», когда он был вынужден согласиться на вывоз ракет с Кубы. Сам Хрущёв в своих мемуарах не оставляет никаких сомнений в том, что мой разговор с Р. Кеннеди решил все дело. «Это была кульминация кризиса», - подчеркивал он.
События к этому моменту продолжали развиваться своим чередом. Множились тревожные сведения о готовящейся американцами бомбардировке ракетных баз на Кубе. По данным советской разведслужбы, бомбардировки вроде намечены были на 29 или 30 октября. Напряжение среди советского руководства, как и в Белом доме, сильно возросло. Беспокойство усилилось, когда из моей беседы с Р. Кеннеди стало известно, что президент подчеркнуто ждет нашего ответа на следующий день, т.е. в воскресенье, 28 октября. Дело явно шло к драматической развязке конфликта. Накал достиг критической точки, когда в Политбюро поступила ошибочная информация от военной разведки о том, что президент собирается выступить по телевидению с важным обращением к нации насчет Кубы в 5 часов дня по вашингтонскому времени (в Москве опасались, что это могло быть решение о бомбардировке Кубы).
Именно в этих условиях, как свидетельствует помощник Хрущёва О. Трояновский, после лихорадочных дискуссий в советском руководстве в ночь с 27 на 28 октября, а также утром 28 октября было принято окончательное решение: принять предложение Кеннеди, тем более что впервые полученное че291


рез меня принципиальное согласие президента на вывоз американских ракет из Турции позволяло «прикрыть» наше отступление на Кубе, или, как сказал сам Хрущёв на заседании Политбюро, предоставило «достойный выход из конфликта».
В 4 часа дня 28 октября я получил срочную телеграмму от Громыко: «Немедленно свяжитесь с Р. Кеннеди и скажите ему, что Вы передали Н.С. Хрущёву содержание беседы с ним. Н.С. Хрущёв прислал следующий срочный ответ: «Соображения, которые Р. Кенеди высказал по поручению президента, находят понимание в Москве. Сегодня же по радио будет дан ответ на послание президента от 27 октября, и этот ответ будет самый положительный. Главное, что беспокоит президента, а именно: вопрос о демонтаже ракетных баз на Кубе под международным контролем, - не встречает возражений и будет подробно освещен в послании Н.С. Хрущёва». Громыко послал свою телеграмму, не дожидаясь даже, пока будет готов полный текст ответного послания Хрущёва.
Не скрою, получив эту телеграмму, я почувствовал большое облегчение, ибо хорошо понимал, что ожидавшийся ответ Хрущёва касался вопроса быть или не быть военному конфликту. Нервное напряжение последних дней как-то сразу спало. Стало ясно, что наиболее критический момент кризиса благополучно пройден. Можно было вздохнуть более спокойно.
Я тут же позвонил Р. Кеннеди, и мы условились о немедленной встрече.
Он с большим вниманием выслушал ответ Хрущёва. Поблагодарив за сообщение, сказал, что немедленно вернется в Белый дом, чтобы информировать президента «о важном ответе» главы Советского правительства. «Это - большое облегчение», - добавил Р. Кеннеди. Эти слова вырвались у него как- то непроизвольно. «Я, - сказал он, - смогу сегодня, наконец, повидать своих ребят, а то совсем отбился от дома». Впервые за все время кризиса он улыбнулся.
Прощаясь, Р. Кеннеди снова просил держать пока в строгом секрете договоренность о Турции.
Я ответил, что в посольстве, кроме меня, никто не знает о вчерашнем разговоре с ним.
Нетрудно догадаться, что ответ Хрущёва был встречен с большим облегчением и президентом Кеннеди, и даже наиболее воинственными представителями его ближайшего окружения.
292


Тем временем в Москве 28 октября текст обещанного обращения Хрущёва к Кеннеди был в большой спешке передан по радио и одновременно в американское посольство, чтобы опередить предполагаемое выступление президента (в ответе не было ссылок на турецкие базы).
Следует отметить, что спешное решение Хрущёва эвакуировать и ликвидировать ракетные базы не было согласовано с кубинским руководством, что сильно обидело Ф. Кастро и создало серьезные осложнения в советско-кубинских отношениях.
Кеннеди в ответ тут же приветствовал послание Хрущёва, назвав его важным вкладом в дело мира.
29 октября я передал через Р. Кеннеди конфиденциальное послание Хрущёва для президента. В нем говорилось, что советский премьер понимает, сколь сложно для президента публичное рассмотрение вопроса о ликвидации американских ракетных баз в Турции. Учитывая сложность этого вопроса, он согласен с пожеланием публично не обсуждать его. Выражалось согласие продолжать разговор на эту тему в конфиденциальном порядке через меня и Р. Кеннеди.
В послании особо отмечалось, что договоренность по Кубе была достигнута с учетом того, что президентом дано согласие на решение вопроса об американских ракетных базах в Турции. Это согласие надо как-то оформить.
На следующий день, 30 октября, Р. Кеннеди сообщил мне, что президент подтверждает договоренность о ликвидации американских военных баз в Турции и что будут приняты меры к ее выполнению, но без ссылок на то, что это связано с кубинскими событиями. Он заявил далее, что Белый дом не может оформить такую договоренность в виде даже самых конфиденциальных писем, так как они вообще опасаются вести переписку по такому деликатному вопросу. Он добавил сугубо доверительно, что не хотел бы исключить, что сам он когда-нибудь может баллотироваться на пост президента, а обнародование такой переписки, в обход НАТО, может ему сильно повредить.
1 ноября я передал Р. Кеннеди, что Хрущёв согласен с этими соображениями и не сомневается, что слово, данное лично президентом по вопросу, относящемуся к Турции, будет выполнено.
Самое любопытное в этом диалоге с Кеннеди о сохранении в тайне договоренности по американским ракетам в Турции было то, что сам президент был готов в наиболее критический 293


момент кризиса признать такое обязательство публично, чтобы только не сорвать из-за этого важную договоренность с Хрущёвым об урегулировании кризиса.
Как сообщил мне Раск много лет спустя, госсекретарь предложил, а президент дал согласие, в случае необходимости, еще на один шаг: Раск звонит Эндрю Кордье, старому другу и заместителю Генерального секретаря ООН, и передает ему текст заявления, которое будет опубликовано У Таном. Заявление Генерального секретаря будет содержать как бы его собственное предложение о вывозе как советских ракет с Кубы, так и американских - из Турции. Кордье должен был передать этот документ У Тану только после специального дополнительного сигнала лично от Раска. Однако события развивались быстро и таким образом, что такого сигнала не потребовалось, ибо Хрущёв согласился на негласную договоренность. А текст «заявления» У Тана так и остался в глубокой тайне, известный только президенту, Раску и Кордье.
То, что Хрущёв не настоял на том, чтобы Кеннеди дал не конфиденциальное, а публичное обязательство (а он мог этого добиться, как это видно из слов Раска) о выводе ракет из Турции, было его большой ошибкой и стоило ему впоследствии дорого. Кеннеди был провозглашен средствами массовой информации как несомненный победитель в опасном кризисе, поскольку никто не знал о секретной сделке по «обмену базами» на Кубе и в Турции, а все видели только унижение Хрущёва, когда вывозились советские ракеты.
Фактически же окончательное урегулирование кризиса не было ни большой победой, ни крупным поражением для обоих лидеров. Кеннеди, по существу, добился восстановления status- quo, которое существовало вокруг Кубы до ввоза советских ракет. Но ему пришлось де-факто согласиться с присутствием на Кубе советского военного персонала. Главное, Хрущёв добился обязательства от Кеннеди не нападать на Кубу (т.е. то, что он и Кастро хотели), а также дополнительного обязательства о вывозе американских ракет из Турции. Правда, последнее обязательство осталось «за занавесом», это дало Кеннеди большое пропагандистское преимущество.
Потребовалось еще около двух месяцев интенсивных дипломатических переговоров и обменов посланиями на высшем уровне, и только 7 января 1963 г. заместитель министра иностранных дел СССР В. Кузнецов и постоянный представитель 294


США при ООН Э. Стивенсон направили Генеральному секретарю ООН совместное письмо, в котором в связи с урегулированием Кубинского кризиса предложили снять этот вопрос с повестки дня Совета Безопасности.
Итоги и уроки кризиса
Все последующие администрации США в той или иной форме подтверждали готовность придерживаться договоренности 1962 г. Вместе с тем периодически американская сторона предъявляла нам разного рода претензии, пытаясь расширительно, к своей выгоде толковать смысл договоренности 1962 г., которая не была оформлена в том году в письменном виде, поскольку от этого тогда уклонилась администрация Кеннеди. (Кеннеди уклонился от официального оформления своего обязательства не нападать на Кубу, поскольку Кастро отказался разрешить Соединенным Штатам проконтролировать на кубинской территории вывоз советского наступательного оружия. Хрущёв вынужден был удовлетвориться устным заверением о том, что США не будут нападать на Кубу, если на ней не будет размещено советское наступательное оружие. Здесь также сказалась спешка, в которой действовал Хрущёв.)
Мне навсегда запомнилась лихорадка октябрьского ракетного кризиса, когда всеобщий мир буквально висел на волоске и когда руководители СССР, США и Кубы вынуждены были, что называется, «на лету» вчитываться в тексты адресованных друг другу посланий. В решающий момент кризиса Кеннеди и Хрущёв оказались на высоте, проявив политическое мужество и выдержку. Что, если бы на месте Кеннеди оказался Рейган, вместо Макнамары - Уайнбергер, а госсекретарем был бы не Раск, а генерал Хейг?
Чтобы понять всю опасность военного конфликта вокруг Кубы, достаточно напомнить, что советские ракеты тактического и среднего действия имели десятки ядерных зарядов, целями которых могли стать крупнейшие города Америки, включая Нью-Йорк, Вашингтон, Чикаго.
Оценивая в целом Карибский кризис, хотел бы отметить его значение для последующего развития советско-американских отношений - он убедительно показал опасность прямого военного столкновения двух великих держав, которая была предот295


вращена - на грани войны - лишь быстрым и мучительным осознанием обеими сторонами катастрофических последствий такого столкновения. Именно в силу этого упор был сделан на политическое решение конфликта, чему в немалой степени помогло наличие прямого конфиденциального канала между руководителями обеих стран. Даже сейчас, много лет спустя, это совместное решение можно считать моделью успешного управления кризисом. Стало ясно, что третьей мировой войны можно избежать.
Кубинский кризис имел важные долговременные последствия. Оба правительства, оба лидера - Хрущёв и Кеннеди вольно или невольно стали осознавать большую опасность возможности повторения такого кризиса, в котором они прямо противостоят друг другу. Более того, они осознали необходимость ослабления напряженности после урегулирования кризиса. В течение следующего, 1963 г. был подписан ряд соглашений между Москвой и Вашингтоном, включая договор о частичном запрещении ядерных испытаний и соглашение об установлении «горячей линии» (прямой связи) между обеими столицами.
Кроме того, зависело это или нет от октябрьского кризиса 1962 г., но ни в 1963 г., ни позднее не возникало новых серьезных кризисных ситуаций, связанных со спорами вокруг другого опасного очага - Берлина. Не возникало больше и угрозы американского вторжения на Кубу.
Однако Кубинский кризис имел и серьезные негативные последствия долгосрочного плана. Советское руководство не могло забыть унизительной потери своего престижа, граничившего с поражением, когда ему пришлось на глазах всего мира признать свою слабость и вывозить обратно свои ракеты с Кубы. Наш военный истэблишмент воспользовался этим для того, чтобы добиться новой программы наращивания ракетно-ядерных вооружений, что дало новый импульс гонке вооружений, которая по набиравшей силу инерции продолжалась еще почти 30 лет, хотя и делались попытки ограничить какими-то рамками эту гонку.
Кубинский кризис сыграл свою роль и в политической судьбе самого Хрущёва. Когда через два года на специальном Пленуме ЦК партии в Москве решался вопрос о его отставке со всех постов, то многие в своих выступлениях весьма критически отзывались о личной роли Хрущёва в создании Кубинского кризиса.
296


Кризис дал обоим правительствам и лично мне как послу хороший дипломатический урок: сохранение негласных контактов между противоборствующими сторонами, особенно в период острых кризисов, имеет большую ценность. Я не берусь предсказывать, чем бы мог закончиться Кубинский кризис, если бы не было тогда таких контактов. Во всяком случае, последствия могли бы быть самыми катастрофическими.
Опыт кубинских событий, по существу, задал основное направление моей дальнейшей четвертьвековой дипломатической деятельности на посту посла: я хорошо понял, сколь важно быть активным звеном сугубо конфиденциального постоянного канала связи на высшем уровне для прямого, порой не всегда приятного, но по возможности откровенного диалога между высшими руководителями обеих стран. Думаю, что подчас это был, пожалуй, единственный путь, который не дал «холодной войне» превратиться в горячую. Дальнейшая история наших отношений, которая излагается в других главах книги, это подтверждает.
Сам конфиденциальный канал должен действовать на постоянной основе, а его непосредственные участники должны обладать определенным дипломатическим и политическим багажом и кругозором. Главное, однако, заключается в том, что такой канал не должен использоваться правительствами для дезинформации. Дипломатическая игра, конечно, всегда присутствует, но намеренная дезинформация недопустима, ибо рано или поздно она обнаружится, и канал связи потеряет всякую ценность. Так и произошло, например, в случае с Большаковым.
Кстати, в американской печати получила хождение версия о том, что видную роль в решении кризиса сыграл телекомментатор Скалли, который якобы с ведома Белого дома поддерживал контакты с резидентом нашей разведки в Вашингтоне советником посольства Александром Фоминым (его настоящая фамилия Феклисов). В одном из вашингтонских ресторанов, где они встречались, предприимчивый хозяин даже повесил позже табличку с соответствующей надписью. Правда, впоследствии они разругались, когда каждый стал проталкивать в прессу наиболее выгодную для себя версию событий. Я был в курсе этих встреч, но исходил из того, что конфиденциальный диалог шел через Р. Кеннеди.
После того как острота кризиса спала, Р. Кеннеди предъявил мне претензии по поводу того, что мы искали другие кана297


лы помимо его собственного. Он подчеркнул, что Скалли действовал по своей инициативе, без какого-либо одобрения Белого дома, лишь в ответ на обращение сотрудника посольства (который, однако, отрицал это: по его словам, Скалли сам разыскал его). Об этом же упомянул и президент Кеннеди в своем письме Хрущёву от 14 декабря, заметив, что устанавливать какую-либо доверительную связь через корреспондента телевизионной компании опасно, так как никогда нельзя быть уверенным в том, что это, в конце концов, не попадет в печать.
На этом и закончилась «связь» Фомин - Скалли. Сам Фомин был вскоре отозван в Москву.
Думаю, что объяснялась вся эта история довольно просто: обе разведки искали в момент кризиса контакты между собой. Факт остается фактом, что разведслужбы обеих стран оказались не на высоте в период кризиса. Американская разведка не смогла обнаружить наличие советских ракет на Кубе вплоть до середины октября. Наша разведка не имела в тот момент надежных источников информации в Вашингтоне. Не случайно сам резидент Фомин отправился в бар-ресторан добывать сведения от корреспондента.
Что же касается Р. Кеннеди, то он неожиданно решил порвать доверительный канал связи через Большакова. Мы узнали, что готовится статья Бартлета и Олсопа о Кубинском кризисе, в которой впервые упоминаются имя Большакова и его встречи с Р. Кеннеди. Поскольку Бартлет был близок к Белому дому, Большаков через Р. Кеннеди хотел предотвратить публикацию этой статьи, поскольку она обесценивала на будущее значение их конфиденциальных контактов. Он обратился к Роберту Кеннеди, но неожиданно услышал раздраженный и грубый ответ: «Мы считаем, что в кубинском вопросе нас обманывали все, в том числе и Вы. Использование этого канала в дальнейшем - целиком Ваше дело». Статья была опубликована.
Судя по всему, в Белом доме решили пожертвовать каналом с Большаковым, чтобы обезопасить Р. Кеннеди на будущее от возможной критики, что он занимается не своими делами. Одновременно таким образом можно было дополнить версию «обмана» президента в преддверии Кубинского кризиса также ссылкой на канал Большакова, который незадолго до возникновения кризиса передал Р. Кеннеди устное сообщение из Москвы об отсутствии на Кубе «наступательного оружия».
298


В свете этого решено было вскоре отозвать Большакова домой, хотя к нему с нашей стороны не было никаких претензий. Он - в порядке вежливости - зашел к Р. Кеннеди попрощаться. Тот устроил довольно лицемерную сцену прощания со «своим другом», сожалел, что он уезжает, и очень просил написать ему из Москвы о том, как у него сложатся дела. Большаков вернулся домой, где и продолжал работать еще около 20 лет, после чего ушел на пенсию.
Микоян в Вашингтоне
Пик Кубинского кризиса миновал. За ним наступил период, когда надо было, говоря словами Библии, «собирать камни». Поэтому 29 ноября Микоян по пути на Кубу встретился с президентом в Белом доме. После встречи, занявшей около 3,5 часа, Микоян послал в Политбюро сообщение следующего содержания.
Президент: По ходу беседы утверждал, что Куба все более превращается «в плацдарм советской политики, направленной на подрыв Латинской Америки». Он подчеркивал, что имеет в виду не столько действия самой Кубы, сколько расширение влияния СССР в этом районе мира. «Не Куба - что она действительно может сделать против нас, - а действия СССР - вот что имеет для нас значение». Истолковывая завоз советских ракет на Кубу как попытку изменить существующее соотношение сил в этом районе, Кеннеди намекал достаточно недвусмысленно на желательность того, чтобы СССР ограничил свою деятельность рамками только своей страны, своим внутренним строительством. Тогда и США готовы сделать то же самое. «А то сейчас, - говорил президент, - создалось такое положение, когда, хотя обе наши страны и не имеют каких-либо территориальных претензий друг к другу, мы сталкиваемся с вами почти повсюду, что в нынешний ракетно-ядерный век связано с большими опасностями для всеобщего мира. Как только где-либо вспыхивает искра революции, ваше присутствие становится заметным. Вы тут как тут. Надо взаимно избегать обострения обстановки в различных частях света. Главное же, чтобы мы с Хрущёвым хорошо понимали друг друга».
Микоян: «Мы - за решение вопросов, а не подвешивание их. Искра революции? Но на Кубе мы сперва вообще не имели 299


никаких связей (Кеннеди согласился с этим). Революции были и будут. И в странах Америки они победят, и у вас, в США, она победит. Возможно, Вам самому придется оказаться в роли Ф. Кастро, который, не будучи марксистом, повел Кубу к социализму».
Президент рассмеялся: «Не я, но мой младший брат может оказаться в таком положении». (Этот обмен репликами, хотя и в шуточной форме, показателен, вместе с тем, с точки зрения общего настроя тогдашнего советского руководства в отношении победы марксистской идеологии в международном масштабе. -АД.)
Далее Микоян сообщил, что у него с Кеннеди состоялась дискуссия по поводу американской формулировки гарантии невторжения на Кубу - американцы явно не хотели ясной формулировки для публикации в ООН. Кеннеди было сказано, что мы никогда не согласимся санкционировать облеты американскими самолетами кубинской территории, так как это было бы грубым нарушением суверенитета и Устава ООН.
Кеннеди упорно навязывал мысль о том, чтобы вместо согласованных документов ООН ограничиться отдельными заявлениями Хрущёва и Кеннеди с изложением согласованных и несогласованных вопросов. Но все же, отвечая на прямой вопрос Микояна, президент подтвердил, что США не будут вторгаться на Кубу и что они не отходят от позиций, изложенных во взаимных посланиях во время самого кризиса. «Как я уже говорил, США не нападут на Кубу сами и не позволят сделать это другим. Мы с Хрущёвым понимаем друг друга, и я выполню взятые на себя обязательства». Президент также заметил, что он придерживается мнения, что американские ракетные базы в Турции и Италии не имеют большого значения и что правительство США изучает вопрос о целесообразности дальнейшего сохранения упомянутых баз.
В целом из беседы с президентом Микоян помимо конкретных кубинских дел особо выделил соображения Кеннеди в отношении желательности сохранения статус-кво между СССР и США, так сказать, в мировом масштабе. Правда, своих рекомендаций или комментариев в этой связи осторожный Микоян в телеграмме не высказывал.
В разговоре со мной Микоян признал, что в Москве был момент «большой тревоги» по поводу возможных военных акций США против Кубы 29 или 30 октября. Считались весьма веро300


ятными такие действия, которые были бы чреваты крупным военным конфликтом между СССР и США, а советское руководство понимало крайнюю нежелательность и опасность такого развития событий и стремилось срочно найти выход из положения (которое, добавлю от себя, возникло в результате его же спорного решения о размещении ядерных ракет на Кубе).
Взаимное потрясение, которое пережили оба правительства в период кризиса, как согласились Микоян и Кеннеди, убедило их в том, что надо исподволь искать пути, более подходящие для решения конфликтов, вообще держать курс на улучшение отношений между обеими странами.
Как видно из наших бесед с президентом и его братом, а также из переписки на высшем уровне, вопрос о взаимном доверии стоял достаточно остро во времена администрации Кеннеди, особенно в связи с Кубинским кризисом.
Что касается доверия, приведу один трагикомический эпизод, который имел место на одной из сессий Генеральной Ассамблеи ООН в те годы. Шло обсуждение какого-то малозначительного вопроса, а поскольку никаких голосований по нему не предполагалось, то большинство делегаций послало на заседание своих младших сотрудников (с единственной целью обозначить свое присутствие).
Так получилось, что в зале собралось довольно мало представителей, и председательствующий решил проверить кворум путем опроса присутствующих в алфавитном порядке. Начал он с Австралии. Австралиец ответил «да» (это означало, что он присутствует). Затем спросил: «Белоруссия?» Ее представитель сразу сказал «нет». Председатель удивился и снова переспросил. И снова получил тот же четкий ответ. Председатель с некоторым удивлением и иронией сказал клерку: «Запишите, пожалуйста, что представитель Белоруссии, хотя он и сидит здесь, говорит нам, что он не присутствует».
После заседания мы спросили этого молодого сотрудника, попавшего впросак, почему он так непонятно действовал. Он ответил, что впервые в жизни присутствовал на заседании Ассамблеи, толком не понимал, что происходило, но твердо знал, что поскольку Австралия - член всяких враждебных нам блоков говорит «да», то он должен, разумеется, сказать «нет».
Думаю, что и для политиков в этом эпизоде заключен свой урок: невозможно о чем-либо договориться, если вы уже запро301


граммированы на определенную волну и не желаете или не можете понять друг друга.
Наши отношения с администрацией Кеннеди после Кубинского кризиса стали настраиваться на более реалистическую волну.
Кризис миновал. Отношения налаживаются
В феврале 1963 г. был предпринят еще один шаг, ведущий к дальнейшему снижению напряженности вокруг Кубы. Я передал Раску официальную памятную записку о предстоящем выводе части советского военного персонала с Кубы и попросил его информировать об этом президента Кеннеди, который проявлял личный интерес к этому вопросу.
Раск назвал это сообщение «весьма ободряющим» и выразил уверенность, что президент воспримет его «с большим удовлетворением». Этот шаг положительно скажется на улучшении отношений между СССР и США.
Постепенно острота обстановки вокруг Кубы спадала, но сам кубинский вопрос долго оставался постоянным раздражителем в наших отношениях с США, воздействие которого особенно усилилось - уже после администрации Кеннеди - вовлеченностью Кубы в события в Африке и Латинской Америке.
По мере нормализации ситуации вокруг Кубинского кризиса на арену политической жизни снова выходили старые проблемы: германский и берлинский вопросы, проблема запрещения ядерных испытаний, другие вопросы советско-американских и международных отношений.
302


ИЗ КНИГ, МАТЕРИАЛОВ ПРЕССЫ И ИНТЕРНЕТА
«Итоги», 1 июня 2011 г.
Дипломат
А.А. Бессмертных: Из универсальной школы Громыко я уехал на работу к другому мэтру дипломатии - Анатолию Федоровичу Добрынину, много лет возглавлявшему наше посольство в Вашингтоне.
- Почему Добрынина называли суперпослом?
А.А. Бессмертных: Он этот титул заслужил, будучи человеком исключительно талантливым. Понимаете, можно, как говорят, натаскаться на чем-то и быть успешным. Добрынин был изначально талантлив! Меня поражали метаморфозы его карьеры. Начинал с работы авиаконструктора. Когда в конце Отечественной войны возникла необходимость обеспечить кадрами опустевшее Министерство иностранных дел, Сталин распорядился провести набор людей инженерного плана. Добрынин был одним из них. Поступив в МИД, сумел быстро перестроить свой мозг. Защитил кандидатскую по истории, написал книгу о политике США в русско-японской войне 1904-1905 гг., которая и сейчас читается взахлеб. Года через два его направляют в ООН на должность заместителя генерального секретаря. В 1962 г. он становится послом в Вашингтоне, где проработает 24 года.
Вы спросили, почему его считают суперпослом. Конечно, продолжительность пребывания в должности - еще не основание, чтобы претендовать на это звание. Добрынин сумел стать влиятельным участником процесса принятия решений. Он лучше других ощущал риски. Хороший посол - это ведь мембрана, которая улавливает потоки политики. И он тонко подсказывал центру рациональные решения.
Существует легенда, будто Громыко побаивался возвращать его в Москву, чтобы он не составил ему конкуренцию. Но это, поверьте, не соответствует действительности. Громыко знал себе 303


цену, а Добрынин не стремился уезжать из Вашингтона, где он чувствовал себя, как дома. У них был хороший, годами проверенный тандем, который был важной составной успеха того и другого. В свою очередь, и все американские госсекретари отмечали высокий дипломатический класс Добрынина: он умел в любых ситуациях удерживать отношения на плаву. Это устраивало Москву и Вашингтон.
Как личность он был обаятелен, улыбчив, дружелюбен и мажорен. Простые американцы и правители видели в нем воплощение классической русскости - ум, волю, душевность и силу. Известна такая история с Рейганом. Когда Добрынина в 1986 г. отозвали в Москву на должность Секретаря ЦК КПСС, Рейгану доложили об этом. С неподдельным удивлением он спросил: «Как? Разве Добрынин коммунист?». Для него-то он был чуть ли не свой!
Добрынин - это тоже мой университет и большая веха в жизни.
Фактически мы прощупывали Соединенные Штаты на готовность к снижению рисков «холодной войны» с начала 1960-х годов. Обе стороны стали задумываться о том, что делать с ядер- ным оружием. Начались первые контакты. А уже в 1970-х годах у нас появились первые договоренности. Все, что касалось ядерного оружия, тогда было большим секретом. Настолько, что о наших контактах с Вашингтоном знала в Москве лишь узкая группа лиц. В посольстве только три человека допускались к секретным данным: Добрынин, Воронцов, который впоследствии тоже служил послом в Вашингтоне, и я. Анатолий Федорович, помню, вспоминал о громыкинских советах, как вести переговоры: «Не увлекаться без нужды идеологическими спорами» и еще: «Ищите к партнеру по переговорам свой подход с учетом его сильных и слабых качеств».
Должен сказать, что американцы были так же настороже, как и мы. Меня как-то пригласил замгоссекретаря для конфиденциального разговора. Мы уселись в уголке у настольной лампы. «Я передам Вам по поручению госсекретаря информацию о нашей новой позиции», - полушепотом сказал он. «Хорошо, - ответил я, - мы ее срочно переправим в Москву». И протянул руку, чтобы забрать бумаги. «Нет, нет, - воскликнул он. - Мне запрещено передавать эти документы». «А как Вы передадите тогда Вашу позицию?» - «Мне велено зачитать ее Вам».
304


Я откинулся в кресле: «Вы хотите, чтобы я запомнил столь ответственный текст на четырех страницах?» Собеседник смущенно ответил: «Материал высокой секретности. Мне разрешено лишь медленно зачитывать его, чтобы Вы успели его записать». Делать было нечего. Мы оба чувствовали себя идиотами, но секретность есть секретность. Он диктовал, я писал.
Через какое-то время пришел ответ из Москвы, и Добрынин поручил мне передать его в Госдепартамент. Мы по традиции перевели текст на английский, и я сказал послу: «Может, в порядке взаимности и мы американцам подиктуем?» Он засмеялся: «В указаниях из Москвы этого нет».
Прошло много лет, и мы с Анатолием Добрыниным, когда уже были не на службе, посетили Даллас по приглашению американских друзей. Стояла солнечная осень, и мы решили пройти пешком ту дорогу, по которой двигался три десятка лет назад обреченный президентский кортеж, и тот поворот возле книжного склада, из окна которого (кажется, на седьмом этаже) убийца стрелял в Кеннеди. Дорога была почему-то совсем пустой, никто не обращал на нас внимания. Интересующий нас участок завершался высоким кустарником и каким-то низким строением. И мы с Анатолием Федоровичем, два пинкертона, склонились в сторону той из существующих версий, которая предполагает, что в американского президента одновременно стреляли сзади - из книжного склада и спереди - из-за кустов. Это был самый надежный вариант для заговорщиков.
Олег Пересин
305


Сайт: Знаменитости http://100top.ru/encyclopedia/
Дипломат Анатолий Федорович Добрынин
В подтверждение правильности принципа «никогда не пытайся “сгибать правду”, - Добрынин рассказывал коллегам следующую историю. Это было во времена Никсона-Киссинджера. Брежнев, отстаивая какой-то аргумент в переговорах с Киссинджером, взял и дословно зачитал ему телеграмму своего посла о беседе, которая у того состоялась ранее с госсекретарем. «Если бы в эту запись, - говорил Анатолий Федорович, - вкралась хоть крупица неточности, я бы не только навсегда утратил возможность вести конфиденциальные беседы с американским руководством, но и в глазах наших лидеров предстал бы в профессионально неприглядном виде. Это была бы катастрофа».
Администрация США, стремясь выбраться из Вьетнама с наименьшими политическими потерями, пошла на сближение с Китаем, пытаясь одновременно воздействовать и на Москву. Добрынину вместе с разведкой удавалось разгадывать американские маневры. Дипломат подсказывал Москве ходы и контрходы, для того чтобы нейтрализовать негативные для СССР последствия такого развития событий. Посол в эти трудные месяцы сумел сохранить и развить конфиденциальные связи на самых высоких уровнях американской администрации.
Следует отметить редкий дар Добрынина устанавливать и поддерживать надежные связи с высшей элитой США. Он был знаком почти со всеми политиками высокого ранга. Это относилось не только к официальным лицам правительства, членам Конгресса, но и к ведущим фигурам общественной и культурной жизни, деловых кругов и прессы. Причем Анатолий Федорович никогда не вставал на сторону какой-то одной партии - демократов или республиканцев.
Стекавшаяся в посольство информация тщательно анализировалась. Даже в мелочах Добрынин неожиданно усматривал проявление какой-то важной тенденции и, как правило, оказывался прав. Именно Добрынину удалось впервые открыть конфиденциальный канал с президентом США. Недалеко от 306


его кабинета в защищенной камере стоял телефон прямой связи с президентом.
Все основные вопросы отрабатывались сначала на уровне Добрынина-Киссинджера, где велся поиск развязок, определялись рамки возможных компромиссов. Когда достигался определенный уровень взаимопонимания, достаточно согласованные по этому каналу позиции затем передавались на правовую и техническую доработку делегациям в Хельсинки.
Об этом канале знал очень узкий круг людей как в Вашингтоне, так и в Москве. Успешное применение двухуровневого подхода, когда одновременно работали тайные и открытые каналы, привело к блистательным результатам в области переговоров по ограничению и сокращению вооружений.
Киссинджер и Никсон были сторонниками скрытой дипломатии, полагая, что таким образом можно добиться большего, чем на открытых переговорах. Никсон позднее писал, что «молчание является особенно эффективным вариантом дипломатической тактики. Если даже действия говорят громче, чем слова, все равно бывают времена, когда молчание говорит все же громче». Примером успешного применения этой тактики он считал разоруженческие переговоры Добрынина-Киссинджера.
На плечи посла ложилась ответственность за ведение переговоров особого технического свойства. Тогда-то ему очень помогло его образование авиационного инженера.
Соглашения по ОСВ-1, прежде всего Договор по ПРО, явились фундаментом всего процесса по ограничению и сокращению ядерных и стратегических вооружений. Не менее трудными были переговоры и по ОСВ-2, в которых Добрынин и посольство сыграли наряду с нашей делегацией в Женеве ведущую переговорную роль.
Характерной особенностью дипломатической деятельности Добрынина была постоянная заинтересованность в сохранении стабильных отношений с США. Добрынин считал, что достигается это прежде всего умной, расчетливой дипломатией. Анатолию Федоровичу в сложнейших ситуациях удавалось убедить или уговорить американское руководство не идти на обострения, опасные и для самих США.
Александр Бессмертных, видный российский дипломат, с восторгом пишет о своем учителе А.Ф. Добрынине: «Посол умел выстраивать варианты бесед в зависимости от характера собеседника и ситуации. Тщательно к ним готовясь, он раскла307


дывал (тут ему помогало хорошее знание тактики в шахматной игре) систему собственных аргументов и пытался предвидеть систему защиты или нападения другой стороны. Получалось некое ветвистое логическое древо будущих переговоров. Добрынин вообще нестандартно вел даже официальные беседы. Он крайне редко брал с собой помощников, никогда, досконально владея американским вариантом английского языка, - переводчиков. Он не приглашал с собой записывающего беседу, что делают обычно другие послы, а представители американской администрации непременно полагаются на специалистов- стенографов. Он приходил на разговор, как правило, один и по ходу диалога ничего не записывал. Это, надо сказать, нервировало американцев, они не были уверены, действительно ли он докладывает в Москву все те нюансы, которые они излагают. Они порой предпринимали меры, в том числе через своего посла в Москве, чтобы перепроверить, насколько достоверно Добрынин доносил до своего руководства сказанное в Белом доме или Госдепартаменте.
Понятно, не было ни одного случая, когда бы они обнаружили какую-то неточность. Обладая феноменальной памятью, Добрынин по возвращении с беседы, бывало, закрывался в кабинете и бисерным почерком записывал содержание разговора. В более поздние годы он стал надиктовывать текст советнику- посланнику, который потом оформлял его - с небольшой стилистической шлифовкой - в виде шифротелеграммы в Москву. Это был, по сути, точный пересказ беседы. Но этим посол не ограничивался: он либо в той же телеграмме, либо сразу вслед за ней давал анализ полученного сообщения, вскрывал мотивы демарша, предлагал конкретные ответные ходы».
Добрынин понимал, что для принятия решений Москва прежде всего должна знать мотивы происходящего и, что особенно важно, истинные намерения другой стороны. И только опытность посла, его профессионализм, умение добыть сведения, оценить настроение другой стороны могут помочь правительству принять верное решение, предостеречь его от ходов, которые могут нанести вред интересам государства. Добрынин поднял роль посла до непосредственного участника выработки решений по крупнейшим вопросам мировой политики...
По словам А. Бессмертных, «ему удалось вывести дипломатию на уровень филигранного искусства, тончайшей отточки ее методов и приемов...». Известный американский специалист 308


по внешней политике Смит Симпсон в книге «Кризис в американской дипломатии» писал: «Мы должны исходить из того, что посол Добрынин с двадцатилетним стажем в Вашингтоне более искушен в международных делах, чем любой высокопоставленный американский деятель, которого вносят в Вашингтон и выносят оттуда приливы и отливы внутренней политики; более искушен, чем наши президенты, которые на своих постах бывают максимум восемь лет; более искушен, чем наши госсекретари и их заместители; более искушен, чем любой из членов кабинета; более искушен, чем все советники президента по вопросам национальной безопасности... Советский Союз обладает такой совокупностью непрерывного опыта, стратегического мышления и целеустремленности, к которой мы не можем даже близко подойти».
309


«Комсомольская правда», 16 ноября 2009 г.
Кеннеди, Ли Харви Освальд и КГБ
Когда американцы объявили, что по обвинению в убийстве Кеннеди арестован Ли Харви Освальд, паника в Москве только усилилась. Федеральное бюро расследований не может не знать, что Освальд несколько лет жил в Советском Союзе. Значит, американцы решат, что убийца Кеннеди действовал по заданию Москвы...
22 ноября днем советский посол в Вашингтоне Анатолий Федорович Добрынин находился у зубного врача. Ему должны были поставить пломбу. Когда по радио сообщили о смерти Кеннеди, Добрынину уже было не до пломбы. Он бросился в посольство.
Добрынин сразу заподозрил, что советская политическая или военная разведка как-то связаны с убийцей президента. Добрынин вызвал к себе резидента внешней разведки, который официально был советником посольства. Это был Павел Павлович Лукьянов. Он только что приехал в Вашингтон и сменил полковника Александра Семеновича Феклисова, более опытного офицера, который дважды работал в Соединенных Штатах и со временем стал Героем Советского Союза.
Резидент поклялся послу, что у КГБ нет никаких связей с Освальдом. Резидент сказал не все. Или, возможно, не все знал сам. Кстати, он не задержался на этой должности. Вскоре его сменил будущий генерал Борис Александрович Соломатин, которого высоко ценили в разведке и даже прочили в начальники первого главного управления КГБ...
Посол Добрынин отправил шифровку в Москву с предложением ничего не скрывать и немедленно передать американцам фотокопии переписки советского посольства с Освальдом и его женой. Это был беспрецедентный шаг, но Москва ответила согласием. Советские руководители были готовы на все, лишь бы развеять подозрения Соединенных Штатов.
Елена Чинкова
http://www.e-reading-lib.com/chapter.php/39546/29/Mlechin
310


Д.М. Гвишиани
Мозговой штурм. Москва, 1967 год
«Начиная строить мост на своем берегу, - говорил Банди, - быстро понимаешь, как важно знать, заинтересован ли в этом кто-нибудь на другом берегу. Одно совершенно ясно: при постройке любого моста необходимы усилия обеих сторон».
Поскольку американцы с самого начала планировали привлечь к работе Советский Союз, по словам Банди, «в то время в Соединенных Штатах был один человек, с которым имело смысл начать переговоры. Я встретился с советским послом Анатолием Добрыниным. Те из нас, кто занимался вопросами советско-американских отношений раньше в Вашингтоне, давно знали, что посол Добрынин был дипломатом и общественным деятелем высочайшего класса. Я описал Добрынину свою задачу и рассказал ему о том, что мы знали и чего не знали о возможной форме и содержании «моста», который нам приказано было построить. Он обещал посмотреть, может ли рекомендовать кого-либо с советской стороны для обсуждения этих возможностей, и вскоре назвал мне имя профессора Гвишиани».
Телеграмму посла Добрынина, сообщавшую о встрече с Банди, Министерство иностранных дел СССР сначала рассматривало с чисто политической точки зрения, помня, что Банди был советником президента США по безопасности, хотя в тот момент он уже возглавлял Фонд Форда. Если «мост» политический, это дело специалистов по внешней политике, а если нет, непонятно, при чем тут советник президента по вопросам безопасности... Если бы по поручению президента США выступал советник по науке и технике, - другое дело. Поэтому начались долгие размышления: как быть и кому этим заняться? Несколько раз обращались с вопросами к Добрынину, который еще раз подтвердил целесообразность рассмотрения моей кандидатуры для ведения переговоров. Это первоначально вызвало некоторое недоумение в МИДе, запрашивали Академию наук СССР, ГКНТ и, разумеется, отделы ЦК КПСС.
Получив от Добрынина чуть более подробную информацию, я сразу понял всю важность идеи, - не потому, что обладаю осо-
311


бым даром предвидения, а потому, что она попала в русло моих собственных научных размышлений, сильно увлекавших меня в то время.
Не имея пока официального поручения ЦК КПСС, но по предварительному согласованию с МИД и Академией наук я приступил к изучению этого вопроса. Не располагая достаточной информацией, мы в Москве, конечно, еще не могли в полной мере уловить конкретный смысл американских предложений. Но, тем не менее, было ясно, что речь пойдет о возможности совместной инициативы СССР и США по созданию нового международного института. Поэтому надо было, хотя бы в самом предварительном порядке, прозондировать, получит ли эта идея действенную политическую поддержку. Предварительные консультации в МИД СССР, в Академии наук, ГКНТ, в аппарате ЦК КПСС мало что могли прояснить на данном этапе, хотя в принципе реакция большинства работников этих организаций была вполне положительной. Возникало, конечно, много разных вопросов, и едва ли не самым сложным из них был вопрос о том, можем ли мы признать общность интересов развитых стран и существование общих с ними проблем, противопоставляя их значение другим важнейшим проблемам современного мира? Как отнесутся к этому развивающиеся страны? Что скажут страны социалистического содружества? Не пахнет ли тут конвергенцией, отказом от нашей социалистической ориентации, совершенно отличной от капиталистической? Как повлияет это на будущее индустриального мира?..
Некоторые соображения, высказанные в ответ на эти вопросы, ссылки на то, что мы уже, в сущности, начали признавать общечеловеческую ценность научно-технического сотрудничества, заключив двусторонние межправительственные соглашения с ведущими европейскими развитыми странами, и пр., находили понимание, но окончательный ответ был привычным: «надо посоветоваться наверху».
http://www.kossygin.ru/fenomen_kossygina.html
312


«Международная жизнь», 2013, № 8
Дипломатический юмор времен «холодной войны»
...Дипломатический юмор в эпоху «холодной войны» все- таки существовал, о чем свидетельствуют воспоминания замечательного дипломата Анатолия Добрынина, с которым - я горжусь этим - я когда-то был знаком. Он был несколько десятилетий послом СССР в Вашингтоне.
Дин Раск, госсекретарь США при Кеннеди и Джонсоне, был, судя по фотографиям, типично улыбчивым для американских политиков человеком. Где-то два раза в месяц он встречался с Добрыниным. Причем в неофициальной обстановке. Обе стороны задавали друг другу одни и те же вопросы и получали одни и те же ответы. Заученные до единого слова и стандартные.
У Раска было гораздо больше полномочий, чем у Добрынина (хотя и у последнего было изрядное чувство юмора). Так вот, госсекретарь США предложил советскому послу что-то вроде этого: а зачем мы теряем столько времени, давайте занумеруем вопросы и ответы. Я буду говорить: задаю вопрос номер пять, а Вы будете отвечать: ответ номер шесть. Затем Вы пишете в Москву, а я даю отчет президенту. Сэкономим массу времени.
Вообще-то оба дипломата сидели во время своих неофициальных встреч без пиджаков и галстуков, причем пили виски, и я лично подозреваю, что экономия времени была предназначена именно для последнего.
Вообще советские руководители в плане юмора были тяжелыми людьми. Москва формально поддерживала компартию США, хотя никогда не верила в ее способность влиять на ситуацию в своей стране. Вашингтон тоже относился к ситуации с большим юмором (я не про Маккарти, разумеется). В партии в лучшие времена было не больше 10 тысяч человек, на деле в лучшем случае в два раза меньше. Да и то, как ехидно говорил Киссинджер Добрынину, половина из них была агентами ФБР.
Разумеется, сейчас в дипломатии подобные воспоминания (или предположения) считаются недопустимыми. Но они присутствовали во время «холодной войны».
313


Перечитывая воспоминания Добрынина, я действительно горжусь, что был знаком с Анатолием Федоровичем и тем, что наши кабинеты в МИДе очень недолго были рядом. Я даже до сих пор помню его обаятельную улыбку. И его воспоминания о дипломатическом юморе меня не удивляют.
Владимир Разуваев
314


«Пепелацы» летят на Луну!
Операция носила кодовое название «Giant Lance». Приказ о подготовке операции был отдан лично Никсоном еще 10 октября 1969 г. Миссия была настолько секретна, что даже старшие офицеры авиационного командования не были проинформированы о ее истинной цели.
В течение двух недель американское военное командование должно было подготовить эскадрилью тяжелых стратегических бомбардировщиков Б-52, оснастить их водородными бомбами самого крупного калибра и подготовить экипажи к длительному барражированию у границ СССР в ожидании приказа о применении ядерного оружия...
Утром 27 октября 1969 г. поднялись в воздух 18 единиц Б-52 с ядерным оружием на борту и взяли курс на СССР. Сменяя друг друга и используя дозаправку в воздухе, американская воздушная группа у границ СССР создала реальную опасность перерастания ситуации в настоящую ядерную войну, чем вызвала серьезную озабоченность руководства СССР.
А дальше уже Никсон, как заправский параноик, вдохновлял Киссинджера идти дальше и разыграть перед советским послом (а тот обязательно поинтересуется происходящим) сценку такого содержания: Киссинджер хватается за голову, закатывает глаза и кричит: «О Боже, о ужас, он (президент) полностью вышел из-под контроля и замыслил что-то ужасное! У него кнопка!».
И, как полагал Никсон, не пройдет и двух дней, как сам дедушка Хо Ши Мин прибежит в Париж подписывать мир.
Далее приводится весьма оригинальное описание спектакля, разыгранного Никсоном для советского посла Анатолия Добрынина. Добрынин начал разговор, выражая тревогу по поводу действий Белого дома. В ответ Президент США обрушился на советского посла, требуя, чтобы Москва помогла (!) США во Вьетнаме. Никсон заявил, что если помощь не будет оказана, то тогда США оставляют за собой право использовать свои собственные методы, чтобы положить конец войне-
Никсон дважды подчеркнул, что он никогда не примет унизительных условий поражения во Вьетнаме и что США - тоже 315


великая страна (как СССР), в Кремле сидят уважаемые люди, но и он (Никсон) тоже не дурак...
Впрочем, на Добрынина это все не произвело впечатления, и он осторожно заметил, что политика урегулирования вьетнамского вопроса с помощью военной силы является не только бесполезной, но очень опасной...
Никсон хотел показать себя в образе психопатического идиота, и, надо отдать должное, ему это удалось: по итогам встречи Добрынин сообщил в Москву, что Никсон не в состоянии контролировать себя даже в разговоре с иностранным послом.
А всего через три дня, 30 октября 1969 г., операция «Giant Lance» прекратилась так же внезапно, как и началась: блеф провалился. В Москве, видимо, еще долго недоумевали: что это было?!
Аркадий Велюров, Free-Inform
316


А.А. Соколов
Из книги «“Суперкрот” ЦРУ В КГБ»
...Был однажды случай, когда я вместе с семьей долетел из Москвы прямо до Вашингтона, заплатив всего по три рубля за каждого из нас - чуть больше шести долларов в пересчете по советскому «твердому» курсу. Дело обстояло так. В начале февраля 1969 г. посол Анатолий Федорович Добрынин возвращался из Москвы в Вашингтон. Не помню сейчас по каким причинам, но послу предложили лететь на личном самолете Председателя Совета Министров СССР Алексея Николаевича Косыгина. Посол, в свою очередь, пригласил лететь с ним находившихся в отпуске в Союзе дипломатов - первого секретаря посольства Анатолия Дюжева и меня с семьями. Свои обратные билеты, купленные за доллары, мы сдали и заплатили за полет на спецрейсе всего лишь стоимость страховки - по три рубля с пассажира.
...Очень кратко расскажу о коллективе посольства. Посол Добрынин и два резидента Соломатин и Полоник, при которых мне пришлось работать, сумели так выстроить отношения в коллективе, что за все годы трудно вспомнить хотя бы один случай серьезного конфликта, склоки, грязного доноса или чего-то подобного. Они прежде всего сами вели себя достойно и друг другу не мешали, каждый занимался своим делом, отвечал за него. Этих неписаных правил придерживались все дипломаты и технические работники посольства. Немаловажную роль играло также и то, что в Вашингтон, как правило, направлялись перспективные дипломаты. Многие из них в дальнейшем стали послами, заняли руководящие должности в министерстве.
Группу по культуре возглавлял, т. е. был моим руководителем по прикрытию, советник посольства Валентин Каменев, умный и интеллигентный человек, чуть старше меня, умевший налаживать ровные и равные взаимоотношения и в коллективе, и с американцами. Проблем у меня с ним не возникало, при необходимости он всегда помогал и советом, и делом. С ним постепенно установились близкие товарищеские отношения.
http://www.usinfo.ru/kalugin.htm
317


Радио «Голос России», 17 марта 2010 г.
Мастера
Д. Берлин: Кого Вы можете назвать своими учителями - Мастерами? Конечно же, в первую очередь, я понимаю, Андрея Андреевича. Но все-таки, кто еще?
Анат. Громыко: Из людей, у которых я многому научился, я должен сказать, что это Анатолий Федорович Добрынин. Наш легендарный дипломат. Посол Соединенных Штатах почти четверть века. У него мне пришлось учиться... Этому был очень рад, и вот работа с ним, работа с такими дипломатами, в то время уже известными, как Юлий Воронцов. Он работал советником-посланником у Добрынина. В Вашингтоне. И, конечно, Александр Александрович Бессмертных, который потом стал министром иностранных дел, сейчас возглавляет Внешнеполитическую ассоциацию, с которой мы продолжаем сотрудничать. Проводим совместные «круглые столы», конференции. Я - президент движения, которое я Вам назвал. Считаю, что в области дипломатии Андрей Андреевич, Добрынин, Воронцов и Бессмертных безусловно повлияли на меня как на подающего надежды молодого дипломата.
318


Анат.А. Громыко
Из книги «Андрей Громыко. Полет его стрелы»
А вот мнение об Андрее Громыко легендарного дипломата, человека высокой культуры и искусства вести переговоры Анатолия Федоровича Добрынина, четверть века работавшего послом СССР в США. Добрынин вспоминает подходы отца к дипломатии, его высказывания на этот счет:
«Переговоры надо уметь вести, опираясь на силу политики, а не на политику с позиции силы».
«Дипломат - официальный представитель своего государства. Он не имеет права нести отсебятину или импровизировать. Если не уверен, что говорить - лучше промолчи. Компетенция - непременное качество дипломата».
«Не следует торопиться в переговорах, иначе проиграешь; абсолютно недопустимо сразу раскрывать все карты, хотеть решить проблему одним махом. Это иллюзия!»
«Не давать в переговорах волю эмоциям, но использовать эмоциональность другой стороны».
«К каждому партнеру по переговорам важен свой подход с учетом его сильных и слабых качеств».
«Не увлекаться без особой нужды идеологическими спорами по ходу переговоров. Вы никогда не выиграете подобных споров; это будет лишь напрасная потеря времени, ведущая в тупик».
Добрынин приводит красноречивое высказывание бывшего госсекретаря США Генри Киссинджера:
«Он говорил, что вступать в переговоры с Громыко, не зная деталей или истории вопроса, было равносильно самоубийству. Он разорвет оппонента на части. Он похож на тяжелый локомотив, который идет в заданном направлении и, подминая под себя силой своей аргументации, упорно стремится достичь поставленной цели».
Из книги воспоминаний об А. А. Громыко, дипломате, политике, ученом. М., 2000. С. 27-28.
http://www.gromyko.ru/Russian/100/poletstreli.htm
319


«Экономические стратегии», 2009 г., № 7
У шахматной доски
Шахматы - именно та связующая нить, которая роднит стратегию (в том числе экономическую) и спорт. Комбинации и жертвы, ставки и шансы, мощь и безопасность - все эти стратегические реалии включают в себя шахматы. Многократный чемпион мира по шахматам, международный гроссмейстер, президент Международной ассоциации фондов мира Анатолий Евгеньевич Карпов в беседе с главным редактором «ЭС» Александром Агеевым описывает те политические декорации, в которых происходила порой борьба за чемпионский титул, дает оценку событиям недавней российской истории и делится своим видением процессов, происходящих в мире сегодня.
Збигневу Бжезинскому принадлежит выражение свели- кая шахматная доска». Насколько достоверно шахматная игра может описывать социальные процессы?
Трудно сказать. Бжезинский - шахматист не очень сильный, но увлеченный.
Вы с ним играли?
Играть не играл, но очень давно его знаю. Летом 1977 г. я возвращался из Венесуэлы, где решался вопрос о правилах матча на первенство мира по шахматам - это тот самый знаменитый матч с Корчным, который состоялся в 1978 г. в Багио. По пути в Москву я остановился в Вашингтоне. Тогда советским послом в США был Анатолий Федорович Добрынин. Мы встретились, и он неожиданно спросил, не хочу ли я побывать в Белом доме. «Сейчас я позвоню Бжезинскому, - сказал Добрынин, - и он организует Вам экскурсию». А со мной был журналист Александр Борисович Рошаль, и если бы я не взял его с собой, он бы на меня смертельно обиделся. Поэтому я попросил Добрынина представить его моим переводчиком. Когда экскурсия подошла к концу, к нам подошла секретарь Бжезинского, очень милая женщина, и передала его просьбу зайти к нему на пять-десять минут. Заходим, я здороваюсь, благодарю
320


его за предоставленную возможность осмотреть Белый дом. Разговор сначала идет по-английски, потом Бжезинский говорит: «Я поляк и немножко учил русский». И произносит несколько фраз с диким акцентом. Я предлагаю перейти на русский, но он не соглашается: «Нет, по-русски мне говорить тяжело, хотя когда я читаю газету «Правда» или журнал «Коммунист», то понимаю все». Потом Бжезинский сказал: «Знаете, я периодически играю с Добрыниным в шахматы и предложил ему решать сложные проблемы за шахматной доской - кто победил, тот и прав».
Позже Добрынин - а он очень хороший шахматист - сказал мне, что Бжезинский играет неважно.
321


В.Д. Саморуков*
Из книги «Дипломат Аэрофлота»
...Американцы тепло отозвались о нашем после в Вашингтоне Добрынине и говорили о подготовке к полетам на самом большом в мире самолете Боинг-747.
- Придет время, - сказали они, - и эти самолеты будут летать в Москву. А сейчас важно закончить подготовку к совместному открытию полетов между нашими странами. Все решается в авиационном отделе Госдепартамента США. А с ним общается ваше посольство в Вашингтоне.
Я созвонился с посольством. Получил согласие посла А.Ф. Добрынина на встречу.
Здание посольства - одно из старейших в Вашингтоне. В прошлом - дом знаменитого Пульмана, в котором он установил первый лифт, который до сих пор работает. В разговоре принимал участие советник посольства Владлен Михайлов.
Я доложил послу о планах руководства Аэрофлота по открытию полетов в Нью-Йорк, о своих встречах с руководителями «Пан Америкэн». Передал привет от ее президента Хуана Трипа.
- «Пан Америкэн» - авторитетная авиакомпания в США, - сказал Добрынин. - Ее поддерживают администрация президента, Госдепартамент и Комитет гражданской авиации США. При активном содействии «Пан Америкэн» было подписано соглашение о воздушном сообщении. С ней Аэрофлоту надо установить хорошее коммерческое сотрудничество и взаимопонимание.
- Соглашение подписано в ноябре 1966 г., - продолжал посол, а сдвига в его реализации не видно. Не решены вопросы * Саморуков Владимир Дмитриевич (1931-2012). Посвятил гражданской авиации СССР и России более 55 лет. Возглавлял ряд региональных и генеральных представительств Аэрофлота в странах Европы и Америки. Был первым генеральным представителем Аэрофлота в США и начальником Управления внешних сношений МГА СССР (1980-1988), начальником Коммерческого управления МГА СССР. Автор книг «Международные воздушные сообщения СССР», «Дипломат Аэрофлота» (М.; 2003). Кандидат экономических наук.
322


о промежуточных пунктах. Ваше руководство предлагает Берлин, Варшаву, Прагу. Американцы на это не пойдут. Самолет Ту-114 не подходит для полетов в Нью-Йорк из-за высокого уровня шумов. Это подтвердили произведенные замеры, когда на Ту-114 в Нью-Йорк прилетал Хрущёв. Об этом должны знать ваши специалисты. Никаких исключений американцы делать не будут. Надо искать выход. А вам надо действовать, тормошить свое начальство. Держите связь с Михайловым. Он поддерживает контакты с авиационным отделом Госдепартамента, Комитетом гражданской авиации США. Передайте большой привет министру Логинову и его первому заместителю Бугаеву, - закончил встречу Анатолий Федорович.
...Озадаченный послом Добрыниным, я позвонил в приемную (в то время) первого заместителя министра Б.П. Бугаева.
В назначенный час открыл дверь кабинета. Из-за стола навстречу вышел коренастый симпатичный генерал.
Мне понравилось, как Борис Павлович реагировал на мой рассказ. При необходимости он тотчас звонил по телефону.
- Как у нас обстоит дело с промежуточными посадками при полетах на Нью-Йорк? Направили предложение через МИД в Госдепартамент и ждете ответа? А вот у посла в Вашингтоне другая точка зрения. К вам зайдет Саморуков, доложит обстановку.
Теперь надо активно готовить открытие полетов. Держите меня в курсе дела. Докладывайте, как будут развиваться события. Передайте привет послу Добрынину. Я познакомился с ним, когда летал на Ту-104 в Нью-Йорк. Он и его жена - авиаторы, закончили МАИ. У них хорошее отношение к Аэрофлоту.
...Телеграмма Добрынина возымела действие. 6 мая 1968 г. состоялся обмен нотами между Министерством иностранных дел СССР и посольством США в Москве о новом приложении к соглашению о воздушном сообщении. Оно предусматривало возможность для обеих авиакомпаний - Аэрофлота и «Пан Америкэн» - совершать полеты между Москвой и Нью-Йорком в обоих направлениях через один из следующих пунктов: Монреаль, Стокгольм, Копенгаген или Лондон.
На запрос посольства из Москвы поступило указание: «Послать на слушания в Конгрессе представителей Аэрофлота и посольства СССР в Вашингтоне. Указать, что активы Аэрофлота составляют 125 млн. долларов». Вместе с В. Михайловым отправились на слушания.
323


Первым, кто посоветовал министру Б.П. Бугаеву «с чего начать», был посол Советского Союза в США Анатолий Федорович Добрынин... Помню, в какой напряженной обстановке приходилось работать в тот период. На рабочем столе - куча документов по шифровке посла Добрынина. Все их надо прочитать, осмыслить. По каждому принять решение.
- Мне звонил Анатолий Федорович, наш посол из Вашингтона, - сказал Борис Павлович Бугаев. - Он очень недоволен работой нашего представителя в Америке Штефана. Испортил отношения с «Пан Америкэн», Интурист на него жалуется. Просит его заменить.
- Дело не в Штефане, Борис Павлович, - пытался я возразить, - а в том, что...
- Я знаю, помолчи, - строго перебил он меня. - И в Штефане тоже... Посол просит направить в США персонально тебя. Сказал, что ты хорошо зарекомендовал себя в первой командировке. Я поддерживаю его просьбу. Надо исправлять положение Аэрофлота в Америке. У тебя большой опыт работы с американцами. Думаю, справишься.
- Надо подумать, Борис Павлович. Посоветоваться дома.
- Думать некогда. Нужно собираться и в самое ближайшее время вылетать в Нью-Йорк. Зайди ко мне в 5 часов. Я должен дать ответ послу, - закончил разговор министр.
К концу дня зашел к Борису Павловичу.
- Я переговорил с послом, - сказал он. - Дал согласие направить тебя как можно быстрее региональным представителем Аэрофлота в Северной Америке и Мексике.
...Я направил письмо с подтверждением готовности встретиться с экспертами «Пан Америкэн» и уверенностью, что наши общие усилия дадут плодотворные результаты.
Копию письма взял с собой в Вашингтон для доклада послу Добрынину.
С Анатолием Федоровичем встретились как старые знакомые.
- Вы не жалеете, что я Вас порекомендовал Бугаеву для работы в Америке? - сходу спросил он.
- Честно говоря, Анатолий Федорович, ситуация такая, что радоваться нечему, - ответил я.
- Главное сейчас не столько в «Пан Америкэн», сколько в отношениях к проблемам в авиации правительства США и Гос324


департамента, в частности. Мы только что получили очередную ноту от американцев, - сказал посол, - прочитайте.
Мне потом показали шифровку от посла Добрынина о прекращении полетов «Пан Америкэн» с рекомендацией воздержаться в этих условиях от направления гостевой делегации Аэрофлота в США. Он сказал: «Переживать это известие не надо, ничего особенного не произошло. Авиакомпании КЛМ, «Свисэр», «Эр Канада» также прекращали полеты в Москву».
- Разрешите лично поговорить с Добрыниным и убедить его, что в сложившихся условиях тем более надо направить нашу делегацию в США.
- Ты же видел разметку на шифровке. Она направлена по широкому кругу - в ЦК КПСС, в Совет Министров, МИД и т.д.
- Вот поэтому я еще раз прошу разрешить мне поговорить с послом и попросить его поддержать прибытие делегации Аэрофлота по случаю десятилетнего юбилея.
...Из Москвы срочно вылетел в Вашингтон. Позвонил в «Пан Америкэн», где подтвердили прием нашей делегации. Встреча у посла Добрынина вместе с его советниками В. Васевым и В. Комплектовым. Мнения разделились. Васев - против прилета делегации, Комплектов - за. Доложил послу, что «Пан Америкэн» подтвердила прием делегации. Анатолий Федорович поручил нам подготовить шифровку. При поддержке посла она ушла в тот же день в Москву. Ситуация с рекламно-гостевой делегацией выправлялась... Одна «воздушная яма» преодолена. Так что можно было с более или менее спокойным сердцем вылетать в Нью-Йорк.
О своих встречах доложил послу А. Добрынину. В Москву была направлена телеграмма с предложением незамедлительно начать работу над проектом будущей договоренности. Желательно позитивно решить вопрос об упрощении и введении единого порядка подачи и рассмотрения заявок на чартерные полеты американских авиакомпаний. Этот вопрос в свете авиационной политики, объявленной президентом США, является ключевым в достижении новой договоренности с американцами. Но наши предложения и пожелания запоздали. 2 ноября 1978 г. МИД СССР вручил ноту посольству США в Москве.
Ознакомившись с нотой, я сразу узнал почерк и жесткую руку начальника УВС С.С. Павлова. Вспомнил, как во время 325


моей первой командировки посол Добрынин говорил: «Начальству в Москву надо давать свои предложения, но как их испортить, оно знает лучше».
Наступал 1979 г. По определению посла А. Добрынина, третий год правления президента Дж. Картера был одним из самых сложных и противоречивых в советско-американских отношениях за предшествующие несколько лет. Это в полной мере касалось и отношений в области гражданской авиации.
В июле 1979 г. в Вене состоялась встреча на высшем уровне. Как отмечал посол А. Добрынин в своей книге «Сугубо доверительно», первая (и единственная) встреча руководителей обеих стран в период президентства Картера. Сам факт личной встречи двух руководителей имел большое политическое и психологическое значение.
В сентябре 1979 г. в связи с истечением срока действующей договоренности 31 октября 1979 г. в Комитет гражданской авиации США было направлено заявление Аэрофлота с просьбой продлить существующую договоренность до 31 октября 1980 г. Подчеркивалось, что такой срок необходим в связи с проведением в 1980 г. в Москве Олимпийских игр.
В конце декабря 1979 г. начался массовый ввод советских войск в Афганистан. «Советское руководство в первый период явно недооценивало всех негативных последствий своего шага, - пишет в своей книге посол Добрынин. - А Картер, по свидетельству ряда современников, в этом вопросе отдался полностью во власть антисоветских эмоций. Новый, 1980 г. начинался с резкого обострения советско-американских отношений без надежды на их улучшение. Период разрядки захлебнулся. «Холодная война» возрождалась и разгоралась с новой силой...
Перед представительством Аэрофлота начались беспрерывные антисоветские демонстрации и пикеты.
...Посол Добрынин направил министру гражданской авиации Б.П. Бугаеву сообщение со следующим сопроводительным письмом:
«Уважаемый Борис Павлович!
Посылаю Вам для сведения выдержку из протокола Конгресса США, в который крайне правый сенатор Голдуотер в связи с недавним инцидентом в вашингтонском аэропорту Даллес включил статью об Аэрофлоте, опубликованную ранее в журнале Вооруженных сил США «Армд Форсиз Джорнэл».
326


На наш взгляд, статья представляет интерес с точки зрения оценки американцами деятельности Аэрофлота за рубежом, а также возможностей нашего гражданского флота в чрезвычайных обстоятельствах».
Эти события были в какой-то мере прелюдией к самому драматическому событию 29 декабря 1981 г. - приостановке полетов самолетов Аэрофлота в США. Поводом послужили т. наз. польские события и введение военного положения в Польше при поддержке Советского Союза.
...8 февраля 1985 г. из посольства СССР в США поступила информация о приеме послом А.Ф. Добрыниным президента авиакомпании «Пан Америкэн» Экера. Он высказал пожелание возобновить коммерческое сотрудничество с Аэрофлотом и пригласил делегацию Аэрофлота в Нью-Йорк для проведения переговоров*.
* Приведенные выдержки из книги В.Д. Саморукова отобрал А.Б. Бугаев, помощник Генерального директора по международным делам - начальник протокольного отдела ОАО «Аэрофлот - Российские авиалинии», Он дважды работал в посольстве СССР/РФ в США (1984-1988; 1991-1996), пройдя путь от атташе до советника.
327


«Военное обозрение», 23 октября 2012 г.
Забытая директива
Последней жирной точкой становится Директива № 59 (PD-59), которую подписал Дж. Картер 25 июля 1980 г. Данный документ по праву считали самым противоречивым и спорным в период «холодного» противостояния. Он долго оставался засекреченным, но, когда осенью нынешнего года американские власти решили явить миру ряд хранящихся в Архиве национальной безопасности документов, среди них всплыла и директива PD-59. Некоторые ее цитаты и обрывки появлялись периодически на страницах крупных американских изданий, но полностью содержание приказа в момент ее создания не было известно даже многим членам правительства Картера. И лишь теперь, по прошествии более чем 30 лет, текст документа был обнародован.
По сути своей директива № 59, красноречиво названная «Принципы применения ядерного оружия», является свидетельством того, что Вашингтон всерьез рассматривал возможность ведения ядерной войны в одностороннем порядке. Изложенные в подписанном Картером документе положения являлись сводом принципов и правил, предусматривающих порядок вступления и ведения ядерной войны, итогом которой должно было стать нанесение значительного ущерба экономической мощи СССР вплоть до ее полного уничтожения. План Картера «на выживание» значительно расширял полномочия президента США, которому было предоставлено право самостоятельно принимать решение о возможном нападении на противника и нанесении ядерных ударов по его стратегическим объектам. Нелепость и в то же время опасность рассматриваемой директивы состояли в том, что президент всерьез полагал возможным и вполне разумным ведение «ограниченной» ядерной войны.
Анатолий Федорович Добрынин, который в рассматриваемый период был послом СССР в США, отмечал, что сама директива была преподнесена в Америке как внесение некоторых поправок в существующую стратегию ядерного сдерживания. Однако фактически она являлась подтверждением концепции
328


ядерной войны с СССР вопреки декларации, принятой при Никсоне. Посол сообщает, что в последующие дни президент подписал еще два свода инструкций, в которых шла речь о планах по перемещению военного и гражданского руководства на время кризиса в специально созданные убежища и защищенные помещения для высокопоставленных лиц и ценного технического оборудования. Кроме того, разрабатывался план мобилизации некоторых частных компаний и их коммуникационных средств, которые могут быть использованы для передачи важной стратегической информации на период «крупномасштабной войны».
Игорь Сулимов
329


Сбитый «Боинг»
В конце мая 1981 г. на Всесоюзном совещании руководящих работников органов и войск КГБ Андропов сказал, что главная задача нашей разведки - не просмотреть военных приготовлений противника, его подготовку к ядерному нападению. В КГБ разработали крайне дорогостоящую систему предупреждения о ракетно-ядерном нападении, которая включала контроль не только за активностью натовских штабов, но и за закупками медикаментов и запасов крови для больниц и госпиталей. Такие же указания получили разведки социалистических стран. В ГД Р началось строительство запасных командных пунктов на случай войны.
Это была самая крупномасштабная разведывательная операция послевоенного времени, продолжавшаяся с 1981 по 1984 г. Особую важность операция приобрела в 1983 г.
«МИД остался вне этой операции, - писал советский посол в Вашингтоне Анатолий Федорович Добрынин. - Никаких телеграмм или поручений на эту тему нашим послам не направлялось. Я сам узнал об этом лишь от резидента КГБ. Правда, мы с ним расценили все эти опасения довольно скептически, но должны были все же серьезно отнестись к ним, поскольку Москва могла располагать секретной информацией, о которой нам не было известно».
По мнению посла в Соединенных Штатах Анатолия Добрынина, в 1983 г. советско-американские отношения еще больше ухудшились. Они оказались в низшей точке со времен начала «холодной войны». Советские политики не уловили, что Рейган говорил об оборонительном оружии. Он не собирался нападать. Он хотел гарантировать своей стране безопасность от ядерного удара.
Рано утром 1 сентября 1983 г. советский самолет-перехватчик Су-15 двумя ракетами сбил южнокорейский гражданский самолет Боинг-747. Экипаж и все пассажиры погибли. Сначала советское руководство вообще отрицало, что самолет был сбит. Потом сообщили, что по самолету стреляли, но не попали. И только с третьего раза, через неделю, в заявлении от 6 сентября признали, что самолет был сбит, и выразили сожаление «по поводу гибели ни в чем не повинных людей».
330


Советский посол в Соединенных Штатах Анатолий Добрынин отдыхал в Крыму. Его вызвал Андропов. Распорядился:
- Поезжай без промедления обратно в Вашингтон и постарайся сделать все возможное, чтобы потихоньку приглушить этот совершенно ненужный нам конфликт. Наши военные допустили колоссальную глупость, когда сбили этот самолет. Теперь нам, видимо, долго придется расхлебывать эту оплошность.
Андропов, по словам Добрынина, был зол на «тупоголовых генералов, совсем не думающих о большой политике и поставивших наши отношения с Соединенными Штатами на грань полного разрыва». О смерти невинных людей он не говорил. Считал, что полет Боинга - провокация американских спецслужб, но самолет надо было не сбивать, а заставить сесть на один из советских аэродромов.
http://www.telenir.net/istorija/yurii_andropov_poslednjaja_nadezhda_ rezhima/p24.php
331


«Текущий момент», 24 мая 2012 г.
Непрерванный полет
Добрынин в мемуарах приводит, как он пишет, «только один пример». В апреле 1987 г. в Москву приехал госсекретарь США Шульц. К тому времени СССР решил отказаться от ракет средней дальности в Европе (реально это произошло еще при Черненко, но публично - при Горбачёве), поскольку в ответ на СС-20 американцы разместили в 1983 г. свои ракеты. Речь шла о взаимном сокращении баллистических ракет дальностью до 5500 км. Однако на вооружении СССР находились также оперативно-тактические ракеты «Темп-С» (СС-12) и «Ока» (СС-23) дальностью, соответственно, 900 и 400 км. Они сокращению не подлежали.
Добрынин вспоминал: «После длительного разговора Шульц сказал Горбачёву, что он может приехать в Вашингтон (как это давно планировалось) для подписания соглашения о ликвидации ракет средней дальности, если согласится включить в соглашение ракеты СС-23. После некоторых колебаний Горбачёв к большому нашему изумлению - Ахро- меева и моему - заявил: «Договорились». Он пожал руку Шульцу, и они разошлись... Так в течение нескольких секунд разговора с Шульцем он, никого не спрашивая и не получив ничего взамен, согласился уничтожить новые ракеты, стоившие стране миллиарды рублей». Позже Горбачёв согласится в одностороннем порядке на уничтожение СС-20 и в азиатской части СССР.
Анатолий Добрынин писал: «Сам Горбачёв вначале остерегался вступать в открытый конфликт с военными, но неожиданно ему помог непредвиденный случай. 28 мая 1987 г. небольшой одномоторный спортивный самолет, которым управлял летчик-любитель из ФРГ, пересёк советскую границу... и совершил сенсационную посадку на Красной площади. Горбачёв не замедлил использовать этот скандальный случай в своих интересах. Он созвал внеочередное заседание Политбюро, заявил об абсолютной беспомощно-
332


сти Министерства обороны, которое с должно еще объяснить народу и партии»- этот из ряда вон выходящий случай. ...Премьер Рыжков заявил, что наступила пора спросить и с армии, которая до сих пор была запретной для критики зоной ...Лигачёв (по предварительному сговору с Горбачёвым) призвал решительно обновить руководство Министерства обороны и усилить партийный контроль над армией. Шеварднадзе обвинил военных в том, что перестройка как процесс совсем не затронула армию...»-
Сергей Комарицын
333


«Вестник» № 9(216), 27 апреля 1999 г.
Из интервью с послом России в США Юрием Ушаковым
- Вашими предшественниками в Вашингтоне были Юлий Воронцов, Владимир Лукин, Анатолий Добрынин. Вы знакомы с кем-нибудь из них? Встречались ли перед отъездом из Москвы для консультаций и т.п.?
- Это серьезный вопрос, поскольку все названные Вами лица были блестящими дипломатами, и мне как бы брошен колоссальный профессиональный вызов. Кстати говоря, Вы забыли Александра Бессмертных, также проработавшего послом в Соединенных Штатах. Но абсолютный рекорд, который никогда не будет побит, принадлежит Анатолию Федоровичу Добрынину, возглавлявшему наше посольство в Вашингтоне ни много ни мало - 24 года! Я, естественно, со всеми с ними встречался, получил массу советов, часть из которых очень пригодилась мне сейчас. Глубину же остальных советов я пойму позднее, когда минет начальный этап моей работы здесь.
- Добрынин в моем представлении похож на Добрыню Никитича...
- Да, это такая глыба - во всех отношениях. Он знает здесь все от и до, все мелочи и тонкости. Анатолий Федорович сыграл уникальную роль во взаимоотношениях наших стран, да и в мировой политике. Конечно, время сейчас другое, чем тогда: министры иностранных дел и руководители государств чаще напрямую выходят друг на друга, постоянно общаются по телефону, обмениваются посланиями и т. д. Роль посла в наше время состоит в том, чтобы этим непосредственным контактам как бы подыгрывать, заполнять остающуюся после этих контактов незаполненной нишу. Ну, естественно, остаются тысячи других дел, которыми вплотную занимается посол.
Владимир Нузов
334


Короткой строкой
В советское время с 1962 по 1986 г. был такой посол в США Анатолий Добрынин. Уровень его влияния и глубина его знания предмета была такова, что наработки и инициативы посольства нередко развивались Москвой, а не наоборот, как это было принято, когда посол просто профессионально продвигал за рубежом инициативы своего руководства в КГБ и МИД. Вот он - пример дипломатической работы. Сейчас другие времена.
Александр Караваев, зам. гендиректора ИАЦ МГУ
* * *
Во время Карибского кризиса, которому исполнилось полвека, посол СССР в США Анатолий Добрынин следующим образом отправлял письма Джона Кеннеди Никите Хрущёву: шифрованная телеграмма передавалась приехавшему на велосипеде парнишке из Western Union, столь популярного сегодня у гастарбайтеров, и он отвозил ее в свой офис. Добрынин в такие минуты очень надеялся, что в соседних кварталах у парня нет подружки - задержка могла дорого стоить жизни на планете, в том числе самому существованию мальчишки из почтового агентства...
А. Колесников «Хрущёвская рулетка на американских горках» gazeta.ru, 23 сентября 2013 г.
335


ПОЗДРАВЛЕНИЯ А.Ф. ДОБРЫНИНУ В СВЯЗИ С ЕГО ЮБИЛЕЯМИ
«Российская газета», 17 ноября 1999 г.
Поздравление Президента РФ Б.Н. Ельцина
Президент Российской Федерации Б.Н. Ельцин направил поздравление известному российскому дипломату Анатолию Федоровичу Добрынину в связи с его 80-летием. В поздравлении, в частности, отмечается: «Блестящий дипломат, видный ученый-американист, Вы внесли важный вклад в укрепление внешнеполитических позиций и международного авторитета России. Ваша долгая и безупречная служба на чрезвычайно ответственном рубеже российской дипломатии является примером бескорыстного и самоотверженного труда во благо Отечества. В самые сложные моменты российско-американских отношений Ваш высочайший профессионализм, взвешенная и конструктивная позиция способствовали позитивному развитию диалога между двумя государствами».
Поздравление главы Правительства России
В.В. Путина
Уважаемый Анатолий Федорович!
Примите самые теплые поздравления в день Вашего 80-летия!
Ваша работа в условиях сложной международной обстановки позволяет говорить о Вас как о Дипломате с большой буквы.
Ваши знания и высокий профессионализм снискали уважение как в нашей стране, так и за рубежом.
Желаю Вам, уважаемый Анатолий Федорович, здоровья, бодрости духа, счастья и благополучия Вашим родным и близким.
В. Путин 16 ноября 1999 г.
336


Поздравление Президента России В.В. Путина
Уважаемый Анатолий Федорович!
Поздравляю Вас со знаменательным юбилеем - 85-летием со дня рождения.
Ваша жизнь - пример честного служения Родине, преданности долгу. На самых ответственных участках дипломатической работы Вы всегда проявляли высокие деловые и личные качества, умение грамотно и оперативно решать сложнейшие проблемы, твердо отстаивать национальные интересы страны.
Убежден, что Ваш огромный профессиональный и жизненный опыт и в дальнейшем будет служить России.
Желаю Вам доброго здоровья, успехов и всего самого наилучшего.
В. Путин 16 ноября 2004 г.
337


Поздравления Правительства США и посольства США в России
Уважаемый Анатолий Федорович,
От имени Правительства Соединенных Штатов Америки и посольства США в Москве хотел бы передать наши поздравления по поводу Вашего 85-летия.
Ваша карьера охватила исторический период в советско- американских отношениях. Ваши усилия во время кризисных ситуаций по поддержанию открытыми каналов диалога на самом высоком правительственном уровне и разрешению проблем мирным путем - вечное наследие искусства дипломатии. Мои коллеги и я надеемся на дальнейшую работу с Вами по углублению взаимного сотрудничества и понимания между двумя нашими великими странами.
Примите, пожалуйста, наши наилучшие пожелания крепкого здоровья и успехов.
С уважением, Джон Байерли
Временный поверенный в делах
16 ноября 2004 г.
Приписка от руки: «P.S. Уважаемый г-н Посол! Для ряда американских дипломатов, занимающихся советско- и российско-американскими отношениями в течение многих лет, Вы являетесь конспектом высокого профессионализма в искусстве дипломатии!»
338


Поздравление министра иностранных дел России
С.В. Лаврова
Уважаемый Анатолий Федорович,
От имени сотрудников Министерства иностранных дел Российской Федерации и от себя лично сердечно поздравляю Вас с 90-летием.
Вы всегда трудились на самых передовых и ответственных рубежах внешней политики нашей страны и заслуженно считаетесь легендой отечественной дипломатической службы. Ваша беспрецедентная по интенсивности и продолжительности работа в качестве посла в Вашингтоне, вместившая в себя целые эпохи в советско-американских отношениях, - одна из ярких страниц истории мировой дипломатии. Находясь на этом стержневом участке международной политики второй половины XX века, Вы поддерживали личный контакт и пользовались доверием лидеров СССР и шести президентов США, высоко ценивших в Вас мудрого собеседника, человека высокой культуры и по-настоящему государственного ума.
Вы внесли весомый вклад в воспитание многих поколений российских дипломатов, вдохновлявшихся Вашим примером и сохранивших добрую память о Вашем высочайшем профессионализме, колоссальной работоспособности, чутком отношении к людям. Глубоко признательны Вам за то, что Вы продолжаете внимательно следить за деятельностью российской дипломатии, радоваться ее успехам и всегда готовы поделиться своим уникальным опытом.
Примите, уважаемый Анатолий Федорович, самые искренние пожелания крепкого здоровья, благополучия и долгих лет жизни.
С. Лавров 16 ноября 2009 г.
339


«Комсомольская правда», 16 ноября 2009 г.
Юбиляра поздравили первые лица страны
16 ноября легенда советской дипломатии отмечает свое 90-летие. Карьера Анатолия Добрынина поистине уникальна: сын простого советского слесаря по воле партии сменил завод на Высшую дипломатическую школу, впоследствии став самым ярким послом СССР в Соединенных Штатах.
С юбилеем Анатолия Добрынина сегодня поздравили первые лица страны. «Вы по праву занимаете достойное место в ряду выдающихся деятелей не только отечественной, но и мировой дипломатии. На всем протяжении Вашей впечатляющей карьеры Вы всегда твердо и высокопрофессионально отстаивали национальные интересы нашей страны», - говорится в телеграмме Президента РФ Дмитрия Медведева.
Желая юбиляру крепкого здоровья и успехов, премьер Владимир Путин отмечает, что служба выпала на один из самых сложных периодов в истории отношений с США: «Ваша высокопрофессиональная деятельность, умение тонко и вместе с тем настойчиво продвигать позиции СССР на переговорах с американцами могут служить хрестоматийным пособием для российских дипломатов».
Елена Чинкова
340


«Вести», 21 ноября 2009 г.
Величайший дипломат столетия Анатолий Добрынин принимает поздравления
Легендарному ветерану отечественной политической службы - Анатолию Федоровичу Добрынину - исполнилось 90, из которых рекордные 24 года он был послом СССР в США. «Вести в субботу» присоединяются к поздравлениям.
На кадрах хроники 1962 г. - Куба, из-за которой между СССР и США чуть было не разразилась ядерная война. Именно тогда на весь мир впервые прогремело имя нового посла Советского Союза в Вашингтоне. Впрочем, к своим тогдашним 42 годам Анатолий Добрынин уже успел поработать и в Секретариате Молотова, и заместителем Генсека ООН.
Послом он был назначен Хрущёвым, но в коридорах советского посольства на 16-й улице в Вашингтоне (кстати, в российском эфире «Вести в субботу» показывают эти помещения, по сути, впервые) продолжал работать и при Брежневе, и при Андропове, и при Черненко. И, кстати, это руководство США просило советских руководителей из раза в раз продлевать командировку Добрынина - они считали именно его адекватным «каналом выдержанности» в непростых тогда отношениях двух сверхдержав.
С уходом из министров иностранных дел Андрея Громыко на этот пост прочили именно его, Добрынина. Но новый генсек предпочел Шеварднадзе. Впрочем, добрым словом и ветераны МИДа, и нынешние послы вспоминают именно Добрынина.
«Анатолий Федорович Добрынин, я считаю, - один из величайших дипломатов XX столетия», - говорит бывший министр иностранных дел СССР, бывший посол СССР в США Александр Бессмертных.
Постоянный представитель РФ при ООН Виталий Чуркин добавляет: «Умение очень непринужденно и дружески общаться с американцами, что, конечно, располагало к себе и всем было известно, что Анатолий Федорович и Ирина Николаевна - его супруга - это звезды социальной сцены вашингтонской».
«На его долю пришелся самый тяжелый период «холодной войны», - считает посол РФ в США Сергей Кисляк. - Молодой дипломат, только что прибывший в посольство, 42 года -
341


через достаточно краткий период после того, как он освоился в этом здании, с этой работой, разразился Карибский кризис».
«В этом случае как раз дипломатия Добрынина сыграла выдающуюся роль, потому что его Кеннеди признавал, так сказать, непосредственным каналом общения, причем с американской стороны этим каналом выступал Роберт Кеннеди», - отмечает Чрезвычайный и Полномочный Посол, бывший советник-посланник посольства СССР в США Олег Соколов.
Личный переводчик Хрущёва, Брежнева, Громыко, Горбачёва, Чрезвычайный и Полномочный Посланник Виктор Суходрев продолжает: «У него были ровные, профессиональные, человеческие отношения практически со всеми госсекретарями, с которыми ему приходилось общаться, но, конечно, особо стоит вопрос о его личных взаимоотношениях с Киссинджером».
«Что касается Киссинджера - то он восхищал Добрынина, а Добрынин восхищал Киссинджера своими интеллектуальными способностями. Это была такая постоянная “шахматная игра”», - считает Александр Бессмертных.
«Анатолий был нетипичным советским послом, - подчеркивает бывший госсекретарь США Джордж Шульц. - Мы проводили с ним встречи раз в неделю. Сидели и обсуждали разные горящие вопросы и как их решить. Не было смысла нагнетать обстановку, делать ее хуже без всякой причины. Потом Добрынина перевели на партийный пост в Москву».
«Тогда был большой прием в связи с отъездом Анатолия Федоровича, - вспоминает Олег Соколов. - И эту шутку, похожую на правду, рассказал Шульц, который тогда был госсекретарем».
Шульц так пошутил: «Когда я сказал Рональду Рейгану, что Добрынин уезжает из Вашингтона, потому что его назначили Секретарем ЦК КПСС, Рейган сказал: “Что ж ты мне раньше не сказал, что он коммунист!?”», - рассказывает Виталий Чуркин.
«Работа-то эта связана была, в общем, с отношениями с компартиями, с братскими коммунистическими и рабочими партиями зарубежных стран. Мне казалось, что для этого, честно говоря, Добрынин меньше всего подходит», - признается Виктор Суходрев.
«Многие проблемы звучат похоже, аббревиатуры очень схожие - это правда, потому что предмет, над которым мы работали тогда, он остается и сегодня с нами, - рассуждает Сер342


гей Кисляк. - Стратегическое наступательное вооружение по- прежнему у обеих сторон».
«Анатолий Федорович - действительно легенда. Он - один из столпов школы дипломатии, которая у нас сейчас существует. Он - один из ее создателей, - констатирует министр иностранных дел РФ Сергей Лавров. - Это человек, который до сих пор несет в себе столько информации, столько анализа, я бы сказал, столько энергии и столько желания оставить как можно больше учеников, вооруженных его опытом, его знаниями, ну просто отрадно, что такие люди существуют».
Алексей Уразов
343


«Вести», 16 ноября 2009 г.
Дипломату Анатолию Добрынину исполнилось 90 лет
В понедельник, 16 ноября, патриарх отечественной дипломатии Анатолий Добрынин отмечает 90-летний юбилей. Почти четверть века он был советским послом в США. На время работы Анатолия Добрынина в Вашингтоне пришлось немало драматических и напряженных событий в советско-американских отношениях.
Он - свидетель почти всех советско-американских встреч на высшем уровне. Анатолий Добрынин - легенда отечественной школы дипломатии. Так долго послом не был никто. За это время в СССР сменились пять Генеральных секретарей ЦК КПСС, а в США - шесть президентов. И только Добрынину, как шутят коллеги, все эти политические «отливы» и «приливы» не были страшны.
«Всего у меня было в бытность мою послом шесть администраций, шесть президентов. Но до этого я тоже работал в посольстве, поэтому я был знаком (если так считать - на счет), я знал 11 американских президентов, начиная с Трумэна», - уточнил юбиляр.
Анатолий Добрынин родился в подмосковной деревне Красная Горка в обычной советской семье слесаря, по настоянию отца окончил авиационный институт и пошел работать на завод. Он мечтал о модной тогда авиации, но карьера инженера так и не сложилась. Судьба в лице ЦК КПСС распорядилась иначе - Добрынина направили на учебу в Высшую дипломатическую школу.
Его кандидатуру в качестве посла в США выставил Никита Хрущёв. В те годы основной проблемой в отношениях с Западом был «германский вопрос». Хрущёв и Громыко потребовали от Добрынина уделить максимальное внимание именно этой проблеме, но первым серьезным испытанием для советского посла стал Карибский кризис 1962 г., который поставил мир на грань ядерной войны. В ночь с 27 на 28 октября Анатолий Добрынин проводит тайную встречу с братом президента США Робертом Кеннеди. В итоге было решено демонтировать советские ракеты на Кубе.
344


Александр Бессмертных, с 1970 по 1983 г. занимавший пост первого секретаря, советника-посланника посольства СССР в США, вспоминает: «У него была линия прямой связи с Белым домом, т.е., если нужно было - он поднимал просто трубку, и на той стороне был либо президент, либо госсекретарь, либо помощник по делам национальной безопасности». Именно по этой закрытой линии в 1972 г. советский посол вел активные переговоры с американцами об ограничении стратегических вооружений. Тогда во многом благодаря Анатолию Добрынину был подписан один из первых договоров - о противоракетной обороне.
Вообще, с лидерами дипломат общался напрямую. Его стиль ведения официальных переговоров до сих пор называют нестандартным. Крайне редко Добрынин брал с собой на встречи помощников и никогда не записывал разговор. Порой это очень нервировало американцев. Они опасались, что в Москву он передаст не все, что они хотели сказать. «Когда Брежнев приехавшему в Москву Киссинджеру зачитал телеграмму Добрынина о беседе Добрынина с Киссинджером, Киссинджер прослушал и сказал: “Да, все правильно”», - вспоминает Александр Бессмертных.
Среди дипломатов и известных политических деятелей есть даже такое негласное понятие - «добрынинская школа». Ее прошли все, кто работал с послом и кто был в числе его учеников. Среди них - известный журналист, писатель, политический обозреватель Валентин Зорин. Он посещал семинары юного дипломата Добрынина, который в МГИМО преподавал новейшую историю Соединенных Штатов. Сам Валентин Зорин рассказал о юбиляре: «Он был мягкий по натуре, доброжелательный человек, но эта доброжелательность и мягкость никогда не приходили в противоречие с его принципиальностью, с его взглядами. И если мы заходили не туда, то он очень твердо возвращал нас на путь истинный».
Сегодня Анатолию Добрынину исполняется 90 лет. Сейчас он - советник секретаря Совета безопасности России и пожизненный Чрезвычайный и Полномочный Посол. Свой юбилей патриарх отечественной дипломатии встретит в кругу семьи.
Майя Тавхелидзе
345


Русская служба Би-Би-Си, 17ноября 2009 г.
90 лет дипломату эпохи
Добрынин был рекордсменом - 24 года послом в одной и той же стране - США.
«Это во всех отношениях приятная пара. Настолько приятная, что даже непонятно, как она может уживаться с советской системой», - так с удивлением отзывался о советском после в США Анатолии Добрынине и его жене Рональд Рейган.
Удивительно - такие похвалы из уст, из которых звучали самые резкие оценки советской власти, слова «империя зла».
Кто же был прав: Рейган или Леонид Брежнев, посчитавший Добрынина достойным высшей советской награды - звания Героя Социалистического Труда?
Не может же быть, чтобы были правы сразу оба?
Может. Добрынин пользовался глубоким уважением не только Рейгана, но и пятерых его предшественников - Кеннеди, Джонсона, Никсона, Форда и Картера.
Представитель дипменьшинства
С некоторыми американскими государственными секретарями, в том числе Генри Киссинджером, у Добрынина сложились приятельские, почти дружеские отношения.
Означает ли это, что он предавал свою страну и политическую систему, власть КПСС?
Ничего подобного, он твердо и последовательно отстаивал ее интересы - правда, главным таким «интересом» считал не ущемление «главного противника», а задачу избежать ядерной войны между двумя сверхдержавами, поиск путей к взаимопониманию.
Впрочем, такая роль отводилась ему и со стороны Политбюро (для других дел существовали другие ведомства).
Но надо заметить: большинство известных мне советских послов были более озабочены тем, чтобы бесконечно доказывать Центру свою политическую лояльность и большевистскую твердокаменность, нежели развитием и улучшением двусторонних отношений.
346


Некоторые из них пытались быть даже «святее Папы» - генеральных секретарей.
Но были и исключения - люди, бывшие прежде всего дипломатами, а потом уже советскими чиновниками.
Добрынин принадлежал к этому меньшинству. Разумеется, он тоже должен был и протесты заявлять, и оправдывать непопулярные действия Москвы (Чехословакия, Афганистан и т. д.) и даже уговаривать одуматься высокопоставленных перебежчиков.
Выступал на партсобраниях, прославляя сначала Хрущёва, потом Брежнева и главное - ЦК КПСС.
Но для него это были лишь неприятные производные от основной его работы. Во время Карибского кризиса сначала он был вынужден, подчиняясь приказу, доказывать американцам, что никаких ракет на Кубе нет, но через несколько недель он же сыграл большую роль в урегулировании конфликта, в том, что эти же ракеты не стали причиной мировой войны и были с Кубы убраны.
Добрынин, судя по всему, был умен, талантлив, в высшей степени работоспособен. Но в его уникальной судьбе огромную роль сыграл просто случай, везение.
...Уже за одно это он достоин был бы получить самые высокие награды - причем с обеих сторон (но получал, по понятным причинам, только советские).
Добрынин был рекордсменом - 24 года послом в одной и той же стране! Такое - редкость во всем мире, среди советских же дипломатов никто даже не приближается к нему по длительности пребывания на таком посту.
Американцы проложили линию прямой связи с ним из Государственного департамента. Президенты желали знать, где в любое время находится посол, с которым так легко находить общий язык в самых острых ситуациях, а потому вслед за послом по городу и по стране нередко следовал вертолет.
С 1979 г. он был дуайеном вашингтонского дипкорпуса - что создавало свои сложности. Ведь дуайен должен был присутствовать по протоколу и на официальных мероприятиях с участием представителей стран, с которыми СССР отказывался иметь дипломатические отношения, - Израиля, Южной Кореи, Тайваня.
Добрынину приходилось «вертеться-крутиться», чтобы избежать скандала и в то же время не «поступиться принципами».
347


Идеальная анкета
Тот факт, что он процветал и при разных министрах - и при Молотове, и при Шепилове, и при Громыко, не имея никаких особых родственных или приятельских «волосатых лап», говорит о его дипломатических способностях.
В конце войны оказалось, что советская дипломатическая служба испытывает смертельный кадровый голод - после довоенных страшных чисток 30-х годов и войны в посольствах и в аппарате МИД практически некому было работать.
У Добрынина оказалась идеальная анкета, точно соответствовавшая данным, установленным лично Сталиным. Был он сугубо пролетарского происхождения, русским, с высшим инженерным образованием и некоторым, хоть и небольшим, опытом практической работы. И, конечно, родственников с судимостью или проживавших за границей или на оккупированных территориях не имел.
И вот вместо фронта юный Добрынин попал в группу из примерно 50 человек, отобранных для учебы в Высшей дипломатической школе.
Это был первый счастливый билет, вытащенный Добрыниным. Второй выпал ему, когда он оказался под рукой у Молотова, когда тому понадобилось в последний момент заменить переводчика на ответственных переговорах.
В результате - в 30 с небольшим сначала советник, а потом и советник-посланник (заместитель посла) в США.
Ему не было и 40, когда он оказался заместителем Генерального секретаря ООН от СССР, а по возвращении в Москву стал заведующим отделом стран Америки МИД.
Так что Добрынин оказывался в нужном месте в нужный час.
Главное назначение
Специалистов такого класса к началу 1960-х годов в советской дипслужбе и вообще в верхних эшелонах власти было крайне мало.
Конечно, Добрынину сильно везло почти всю жизнь. Но, значит, повезло и СССР, и США, а значит, и миру. Он был правильным человеком на правильном месте в правильный час.
И потому всего лишь с должности завотделом он получил назначение, равное крупному министерству, - послом в США.
348


Наверное, в ЦК считали это временным решением (за неимением никаких более «солидных» кандидатов). Но Добрынин так сразу себя проявил, продемонстрировав и умение налаживать отношения, и способность принимать смелые решения под давлением, что вскоре получил репутацию незаменимого.
Сильный тон он взял и в отношениях с резидентурой КГБ - уважительный, но без подобострастия.
В некоторых случаях умело, без скандала противостоял и давлению разведки, что далеко не каждому послу удавалось.
В результате пользовался уважением и Хрущёва, и Брежнева, и Андропова, и Горбачёва.
«Попал не в тот коридор»
Когда началась перестройка, Горбачёв счел Добрынина самым естественным кандидатом для проведения новой политики «общечеловеческих ценностей» и выдвинул его на крупный партийный пост - Секретаря ЦК по международным связям.
Но функции международного отдела, создававшегося для продвижения дела всемирного коммунизма, в новую эпоху оказались неочерченными, смутными.
Отдел не мог дублировать МИД и аппарат президента, но и мировая революция совсем уж ушла с повестки дня.
Помню, работая в «Известиях» тех времен, видел резолюции Добрынина на попавшей в газету переписке и был неприятно удивлен - они звучали в духе мастодонта предыдущей эпохи Бориса Пономарева, а не современного политика и дипломата.
Видно, с «новым мышлением» у Анатолия Федоровича не сложилось...
С другой стороны, один из наиболее ярких руководителей отдела охарактеризовал ту ситуацию в отделе так: Добрынин попал «не в тот коридор»...
По всем этим причинам Добрынин долго на вершине ЦК не продержался - видимо, это была не его стихия.
Счастливчик Добрынин
Нашим далеким потомкам будет, наверное, интересно изучать «холодную войну».
349


Но подозреваю, что издалека им бы показалось, что идеологическая борьба вторична по сравнению с простой задачей выжить. Конкуренция систем - это, конечно, замечательно, но все же в людях 99,9% - общего и лишь 0,1% - разного.
И кто-то все же должен был эти несовместимые системы хоть как-то умиротворять. Нужны были хоть какие-то связки, которые помогли бы человечеству избегать самоуничтожения.
Одним из самых сильных таких звеньев был Анатолий Добрынин.
Андрей Остальский
350


~98G
В ДНИ ПРОЩАНИЯ
И.Н. Добрыниной, Е.А. Добрыниной, Е.А. Добрыниной
Уважаемые Ирина Николаевна, Екатерина Анатольевна, Елена Анатольевна, примите мои искренние соболезнования в связи с постигшей Вас тяжелой утратой.
Ушел из жизни Анатолий Федорович Добрынин - талантливый и яркий человек, высочайший профессионал, легенда российской дипломатии. С его именем связана целая эпоха в отечественной и мировой внешней политике. Невозможно переоценить личный вклад Анатолия Федоровича в разрешение Карибского кризиса и нормализацию советско-американских отношений.
Его блестящие способности переговорщика и аналитика ценили и коллеги, и оппоненты, а доброжелательность, глубокие знания и богатый жизненный опыт вызывали огромное уважение и располагали к нему окружающих.
Таким Анатолий Федорович Добрынин навсегда останется в памяти родных и близких, сослуживцев и учеников - всех, кто знал его.
8 апреля 2010 г.
Д. Медведев
351


Сайт правительства РФ, 8 апреля 2010 г. РИА Новости, «Российская газета», «Коммерсантъ», 8 апреля 2010 г.
«Независимая газета», 9 апреля 2010 г.
Скончался Анатолий Добрынин - дипломат, сыгравший большую роль в разрешении Карибского кризиса
Премьер-министр Владимир Путин направил телеграмму с соболезнованиями вдове дипломата Анатолия Добрынина, который скончался недавно на 91-м году жизни, сообщает сайт правительства РФ
«Крупный государственный деятель и блестящий дипломат, Анатолий Федорович Добрынин олицетворял целую эпоху отечественной внешней политики. Его продолжительная профессиональная деятельность является образцом преданного служения Родине, твердого и последовательного отстаивания ее интересов на международной арене:», - говорится в телеграмме.
Путин отметил работу Добрынина в течение почти четверти века на посту Чрезвычайного и Полномочного Посла в США. «На эти годы пришелся один из самых сложных и драматичных периодов отношений с США. Дипломатическое мастерство и политическая дальновидность Анатолия Федоровича не раз помогали находить выход из критических ситуаций, решать за столом переговоров острейшие глобальные проблемы», - говорится в соболезновании.
«Примите глубокие соболезнования, слова искренней поддержки и участия в связи с кончиной Анатолия Федоровича... Мы навсегда сохраним память об этом замечательном человеке», - говорится в телеграмме.
Добрынин - Герой Социалистического Труда, автор многочисленных публикаций в отечественной и зарубежной прессе. В частности, он является автором книги «Сугубо доверительно», переведенной на многие языки и являющейся, по сути, дидактическим пособием «добрынинской школы» дипломатии. В августе 2009 г. награжден орденом Почета за большой вклад в реализацию внешнеполитического курса РФ и многолетнюю дипломатическую службу.
352


Сообщение МИД РФ, 8 апреля 2010 г.
О кончине А.Ф. Добрынина
6 апреля после продолжительной болезни на 91 -м году жизни скончался выдающийся советский и российский дипломат, бывший заместитель Генерального Секретаря ООН, Герой Социалистического Труда, Чрезвычайный и Полномочный Посол, Заслуженный работник дипломатической службы Российской Федерации Анатолий Федорович Добрынин.
На всех этих ответственных постах он внес огромный личный вклад в решение сложнейших международных проблем, реализацию внешнеполитического курса нашей страны. Его широко известная и ярчайшая деятельность на передовом рубеже советско-американских отношений в качестве посла СССР в США в течение почти четверти века по праву считается образцом высокопрофессионального и преданного служения интересам Родины.
Заслуги А.Ф. Добрынина перед Родиной отмечены самыми высокими государственными наградами.
Коллектив Министерства иностранных дел Российской Федерации будет всегда чтить память о А.Ф. Добрынине. Выражаем искренние и глубокие соболезнования его родным и близким.
353


«Парламентская газета» № 17-18,9 апреля 2010 г. «Деловая газета», 8 апреля 2010 г.
Члены Совета Безопасности ООН отдали дань уважения ветерану российской дипломатии
Чуркин: Добрынин отличался талантом генерирования новых идей
Совет Безопасности ООН глубоко опечален кончиной выдающегося советского дипломата Анатолия Добрынина, говорится в заявлении председателя Совбеза для прессы, одобренном в среду.
«Члены Совета Безопасности глубоко взволнованы уходом из жизни выдающегося советского и российского дипломата, посла Анатолия Добрынина. Они отметили значительный вклад Анатолия Добрынина в обеспечение международного сотрудничества», - говорится в заявлении.
Члены СБ ООН также выразили искренние соболезнования семье Добрынина и правительству России.
Председатель Совета посол Японии Юкио Такасу сказал журналистам, что члены Совета отметили важный вклад Добрынина в развитие международного сотрудничества: «Его блистательная карьера включала и работу в должности заместителя Генерального секретаря ООН. В качестве советского посла в Вашингтоне он сыграл важнейшую роль в спасении человечества от ядерной катастрофы во время октябрьского кризиса 1962 г.».
В числе заслуг Добрынина - не только участие в урегулировании Карибского кризиса, но и продвижение политики разрядки в советско-американских отношениях в 1980-х годах. Постпред России Виталий Чуркин, работавший с Анатолием Добрыниным в Вашингтоне и Москве, отметил, что ему одновременно были присущи легкость в общении и твердость в отстаивании интересов своей страны.
«Мне довелось работать у Добрынина в последние годы его легендарного, почти четвертьвекового посольства в Вашингтоне, а затем в Москве, когда он был Секретарем ЦК по международным делам. Всегда поражали его неиссякаемый интерес к своему делу, живость ума, талант генерирования новых идей и огромная трудоспособность. Анатолия Федоровича Добры354


нина как дипломата отличало сочетание легкости в общении с твердостью отстаивания интересов своей страны», - сказал Чуркин журналистам в четверг.
Он также выразил свои искренние соболезнования по поводу ухода из жизни Анатолия Добрынина.
Ранее, в четверг, Совет Безопасности ООН выразил глубокую печаль в связи с кончиной Добрынина и направил соболезнования его родным и близким, а также правительству России.
355


«Эхо планеты», 8 апреля 2010 г. NEWSru.com, 8 апреля 2010 г.
Скончался Анатолий Добрынин - патриарх советской дипломатии
6 апреля на 91-м году жизни скончался известный дипломат, Чрезвычайный и Полномочный Посол Анатолий Добрынин.
Как вспоминает бывший заместитель министра иностранных дел СССР, позднее первый заместитель главы МИД РФ Анатолий Адамишин, в разговорах с ним Добрынин рассказывал, насколько тяжело приходилось в то время на столь ответственном посту. «Сложно приходилось Анатолию Федоровичу, 25 лет тащившему лямку посла в Вашингтоне. Он иногда жаловался, что даже во время острых кризисов - вроде Карибского - не был снабжен достаточной информацией в силу мании секретности в тогдашнем советском руководстве», - отмечает Адамишин.
Он рассказывает, что многое из «нашей внешнеполитической кухни» ему удалось узнать именно из бесед с ним. «Очень горько, что не стало такого человека», - заключил Адамишин.
«Анатолий Федорович был колоссом советской дипломатии, а с колоссом не очень-то побеседуешь на задушевные темы, - сказал «Коммерсанту» бывший заместитель министра иностранных дел СССР, позднее первый заместитель главы МИД РФ Анатолий Адамишин. - Хотя Анатолий Федорович буквально источал доброжелательность. Я счастлив, что в последние три-четыре года удавалось поговорить с ним откровенно и, как он любил выражаться, доверительно».
356


«Парламентская газета», 9 апреля 2010 г.
Советский дипломат от Бога
Писать добрые слова о великом русском дипломате Добрынине легко и приятно. Жаль только, повод выдался совсем не радостный. Анатолия Федоровича больше нет с нами. Конечно, можно сказать, что 90 лет - это хороший возраст. Дай, Бог, дожить каждому. Вопрос только в том - доживать или жить?
Анатолий Федорович не просто жил. Он до конца оставался в строю, хотя и не занимал в последние два десятилетия высоких постов. Впрочем, они и не требовались. Он уже был Добрыниным, а это понятие каких-то префиксов и суффиксов в виде громоздких титулов не требует. Без малого четверти века на посту полномочного представителя нашей страны в Вашингтоне уже достаточно, чтобы войти в историю. Есть такой фильм «Посол Советского Союза» - о дипломатической деятельности Александры Коллонтай. Я ничего не имею против Коллонтай. Но словосочетание «посол Советского Союза» лично у меня вызывает единственную бесспорную ассоциацию: Анатолий Федорович Добрынин. И не только потому, что мне повезло работать в Вашингтоне под началом этого дипломата от Бога, интеллектуала, настоящего русского интеллигента и хорошего человека.
Вспоминаются наши новогодние вечера в посольстве. Анатолий Федорович подходил с поздравлением к сотрудникам каждого отдела, которых он практически всех знал в лицо, и для каждого находил неформальные, добрые слова. Вспоминается его особый английский - прекрасный, совершенно свободный, но с ярко выраженным среднерусским акцентом. Мне даже кажется, он намеренно не утруждал себя фонетическими изысками. Мол, нет нужды выкаблучиваться.
Добрынин никогда и ни перед кем не выкаблучивался. Он был нашим послом при шести американских президентах, и менявшиеся администрации Соединенных Штатов неизменно просили Москву вновь и вновь продлевать командировку Анатолию Федоровичу, считая его образцом выдержки и конструктивности в эпоху непростых отношений двух сверхдержав. Из всего дипломатического корпуса только Добрынин обладал привилегией входить в здание Государственного департамента
357


не через общий подъезд и пользоваться отдельным лифтом. И он стал единственным советским послом, удостоенным звания Героя Социалистического Труда во время работы за рубежом.
Когда мы узнали, что Анатолий Федорович возвращается в Москву, практически все полагали, что он займет пост министра иностранных дел. Разве существовала лучшая кандидатура? Однако новый генсек, прораб перестройки, полагал иначе. Его выбор пал на человека, столь же далекого от внешнеполитической деятельности, как счетовод от балета, и свободно владевшего единственным языком - грузинским. Зато избранник с легкостью необыкновенной сдавал и разбрасывал собранное поколениями наших предков. Это глумливо называлось «новым политическим мышлением». Анатолий Федорович на такую роль не годился. Он был приверженцем старого политического мышления - отстаивания интересов своей страны.
Минувшей осенью довелось обстоятельно побеседовать с нынешним нашим послом в Вашингтоне. Сергей Иванович Кисляк напомнил мне Добрынина - и интеллектом, и интеллигентностью, и даже немного внешне. Это - хороший знак.
Юрий Субботин
358


Радио «Голос России», 8 апреля 2010 г.
Анатолий Добрынин: дипломат-легенда
6 апреля в Москве в возрасте 90 лет скончался известный советский дипломат, Чрезвычайный и Полномочный Посол Анатолий Добрынин.
Как вспоминает видный российский ученый-американист и журналист, политический обозреватель «Голоса России» Валентин Зорин, «Анатолий Добрынин был блестящим представителем плеяды советских, а потом и российских дипломатов. Это человек, сыгравший огромную роль в самые трудные моменты «холодной войны». Во время Карибского кризиса он был единственным каналом между президентом Кеннеди и советским руководством. Каналом, который способствовал тому, чтобы мир в то время отошел от пропасти ядерной войны».
«По уровню дипломатического искусства на протяжении полувека равных Анатолию Добрынину не было. И, пожалуй, вся плеяда нынешних российских дипломатов - в какой-то степени тоже ученики великого советского и российского дипломата Анатолия Добрынина, человека огромного таланта и добрых человеческих качеств», - считает Валентин Зорин
Как считает директор Института США и Канады РАН Сергей Рогов, «в день, когда президенты Медведев и Обама подписали Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений, уместно напомнить, что именно посол Добрынин сыграл очень важную роль в достижении самых первых советско-американских важнейших договоренностей. В частности, соглашений по ограничению стратегических вооружений ОСВ-1 и Договора по ПРО в 1972 г., договора ОСВ-2 - в 1979-м. Велика его роль и в подготовке договоров о ракетах средней и меньшей дальности и Договора СНВ-1».
«Добрынин навсегда войдет в историю отечественной дипломатии как выдающийся профессионал, человек, который сделал все, что дипломат может сделать для защиты интересов своей страны», - уверен Рогов.
Вернувшись в Москву в 1986 г., Анатолий Добрынин продолжал активную деятельность в сфере международной политики. Он был советником первого президента СССР Михаила Горбачёва, а затем вернулся в Министерство иностранных дел
359


как советник-консультант. Анатолий Добрынин охотно общался с журналистами, был прекрасным собеседником. Девяносто лет его жизни пришлись на сложный период истории, на время принципиальных перемен в сфере международных отношений.
Всегда и на всех постах, которые занимал Анатолий Добрынин, он отстаивал интересы своей Родины. Его успехи были обусловлены неизменным чувством ответственности, высочайшим профессионализмом, позволяющим говорить о подлинном искусстве дипломатии. На этом поприще, а также в истории российско-американских отношений Анатолий Добрынин, несомненно, оставил яркий след.
360


«Вести», 8 апреля 2010 г.
Добрынин ушел - добрынинская дипшкола осталась
Печальная новость. В Москве скончался Анатолий Добрынин - крупный советский и российский государственный деятель и блестящий дипломат.
Он - свидетель почти всех советско-американских встреч на высшем уровне. Анатолий Добрынин - легенда отечественной школы дипломатии. Так долго послом не был никто, только Добрынину, как шутят коллеги, все эти политические «отливы» и «приливы» не были страшны.
Среди дипломатов и известных политических деятелей есть даже такое негласное понятие - «добрынинская школа». Ее прошли все, кто работал с послом и кто был в числе его учеников.
361


Московский центр Карнеги, 8 апреля 2010 г.
Умер Анатолий Добрынин - один из великих дипломатов XX века
Легендарная личность, он оставался на ключевом посольском посту в Вашингтоне рекордные 24 года - с 1962 по 1986-й. Он был «своим человеком» в Белом доме и постоянным визави другого великого и, к счастью, еще здравствующего дипломата - Генри Киссинджера. Ни один другой иностранный посол - ни до, ни после Добрынина - не пользовался таким авторитетом в столице США.
Главные достижения Добрынина, однако, были связаны не с Вашингтоном, а с Москвой. Дело не в его недолгом секретарстве в горбачёвском ЦК, а в его успешной работе по подготовке советско-американской разрядки при Брежневе. И телеграммами из Вашингтона, и еще больше - личными беседами в Москве ему удалось убедить Политбюро «дать миру шанс». В том, что «холодная война» так и осталась холодной, - заслуга и Анатолия Федоровича Добрынина. Он ушел от нас, чтобы занять место в истории.
Дмитрий Тренин
362


Becmu.ru, Russian America, 9 апреля 2010 г.
Иностранные коллеги Анатолия Добрынина: этот дипломат заслуживает памятника
В США друзья и коллеги легендарного советского дипломата Анатолия Добрынина скорбят о его кончине. Посольство России в Вашингтоне, которым Добрынин почти четверть века руководил в годы «холодной войны», в телеграмме соболезнования подчеркнуло, что дипломатическая карьера Анатолия Федоровича всегда будет служить примером благородного, самоотверженного труда на благо Отечества.
«Ушел из жизни выдающийся русский дипломат, патриот, незаурядная многогранная личность, - указывается в телеграмме. - За его спиной - целая эпоха. Двусторонние отношения между СССР и США немыслимы без Анатолия Добрынина».
Помощник госсекретаря США Филип Кроули, открывая в четверг регулярный брифинг для журналистов в американском внешнеполитическом ведомстве, заявил, что сам он и все его коллеги были опечалены известием об уходе из жизни знаменитого дипломата. «Мы выражаем свои соболезнования российскому правительству и народу России в связи с этой колоссальной утратой, - цитирует Кроули ИТАР-ТАСС. - Умер человек, который на протяжении десятилетий работал во имя стабилизации американо-российских отношений».
Одним из наиболее плодотворных периодов в дипломатической работе Добрынина были годы «разрядки» напряженности при администрации Ричарда Никсона. Тогда его главным партнером был помощник президента и госсекретарь США Генри Киссинджер. Теперь тот вспоминает, что советский посол сначала был ему дипломатическим, а затем постепенно стал личным другом.
В свою очередь, президент Никсоновского центра в Вашингтоне Димитри Сайме заявил, что в американской столице никогда не было и скорее всего никогда больше не будет иностранного посла, который бы имел «такой же доступ в Белый дом и такое же влияние на политику США, как Анатолий Добрынин». «Свое особое положение в Вашингтоне советский посол приобрел не только потому, что представлял сверхдержаву, но и благодаря своим уникальным дипломатическим навыкам,
363


силе личности, способности внушать доверие своим американским собеседникам даже тогда, когда он напористо отстаивал национальные интересы своей страны», - подчеркнул вашингтонский политолог.
Узнав ранним утром от корреспондента ИТАР-ТАСС скорбную новость, близкий личный друг Анатолия Добрынина, видный американский бизнесмен Дональд Кендалл, долгое время руководивший компанией «PepsiCo», выразил мнение, что США и России следует вместе поставить памятник выдающемуся дипломату, не раз уберегавшему двусторонние отношения от чрезмерного нарастания напряженности.
«Надеюсь, Добрынин получит мемориал, которого он заслуживает, - сказал патриарх американо-российских деловых отношений. - Обе наши страны должны увековечить его память - во имя того, что он сделал для всех нас».
«Уважительно и сердечно» вспоминает своего друга Анатолия Добрынина бывший госсекретарь США Генри Киссинджер. Патриарх американской дипломатии подтвердил это в заявлении с выражением соболезнования по случаю кончины российского коллеги, переданном по электронной почте ИТАР-ТАСС.
«Сначала он был мне профессиональным партнером», а затем «постепенно стал личным другом», - вспоминает Киссинджер.
И хотя та политика, которую «умело и доходчиво» отстаивал советский посол, «порой вступала в противоречие» с подходами США, «он был привержен стремлению к миру, ослаблению напряженности и продвижению к более мирной жизни на планете», - пишет экс-госсекретарь США.
364


Анатолий Федорович Добрынин (1919-2010)
Сегодня стало известно, что 6 апреля умер Анатолий Добрынин. Вряд ли кто-нибудь в обозримом будущем побьет его рекорд пребывания послом в США - с 1962 по 1986, почти четверть века, в которые вместились и Карибский кризис, и встреча Горбачёва с Рейганом в Рейкьявике. Это - одна восьмая часть всей истории отношений между нашими странами (не вычитая из них и «годы непризнания»).
Его имя было близко к тому, чтобы стать нарицательным: Норман Сол в своей книге об истории первого столетия русско- американских отношений так и пишет об Александре Бодиско (русский посол в США в 1837-1854) - «Анатолий Добрынин XIX века».
Мемуары Добрынина - «Сугубо доверительно» - одна из самых зачитанных (коллегами и студентами) книг в моей библиотеке. В самом деле, он показал, что дипломат может открыться в мемуарах. Он прожил долгую жизнь, теперь она будет продолжена в трудах историков...
http://alliruk.livejoumal.com/202129.html
365


The Wall Street Journal, 9 апреля 2010 г.
Посланник «холодной войны»
При непосредственном участии Анатолия Добрынина две мировые сверхдержавы договорились о мирном сосуществовании в самые мрачные дни «холодной войны», и он стал дуайеном международного дипломатического корпуса в Вашингтоне.
Господин Добрынин умер во вторник в возрасте 90 лет. Он был главой дипломатической миссии СССР в Соединенных Штатах в течение четверти века. Его работа почти в буквальном смысле началась с места в карьер, так как в 1962 г., спустя всего несколько месяцев после его назначения, разразился Кубинский ракетный кризис.
Когда было обнаружено, что Советы готовят стартовые позиции для ядерных ракет на Кубе, президент Кеннеди ввел блокаду острова, и тогда казалось, что может начаться война.
Вооруженного конфликта удалось избежать после того, как господин Добрынин согласился с условиями сделки, согласно которой размещенные в Турции ракеты НАТО были удалены в обмен на вывод кубинских ракет, а США обещали не совершать агрессию в отношении этого островного государства.
В то время господин Добрынин наладил «обходной канал» связи с Белым домом, который включал в себя вход в Государственный департамент через гараж, а также использование личного лифта государственного секретаря. После прихода к власти настроенной на проведение политики разрядки администрации Никсона господин Добрынин пользовался специальной линией экстренной связи с Генри Киссинджером.
Бывший посол США в Советском Союзе Аверелл Гарриман (Averell Harriman) однажды назвал его «мой любимый большевик». Чрезвычайные дипломатические привилегии господина Добрынина были ограничены во время правления президента Рейгана, однако господин Добрынин в конечном итоге добился расположения даже этого инициатора наращивания военной мощи в 1980-е годы. Когда утонченный дипломат Добрынин был отозван в Москву и стал высокопоставленным чиновником Коммунистической партии, удивленный Рейган спросил: «А он что - коммунист?».
366


Господин Добрынин - первый посол СССР в Соединенных Штатах, родившийся после большевистской революции - вырос в семье слесаря и театрального билетера. Он окончил авиационный институт и в 1944 г. работал на заводе, выпускавшем боевые истребители. В тот год он был направлен в Министерство иностранных дел по приказу Сталина, который хотел, чтобы среди дипломатов было больше технических специалистов, а не интеллектуалов.
В 1950-е годы господин Добрынин работал в советском посольстве в Вашингтоне, а затем в ООН. Он сопровождал советского лидера Хрущёва в 1959 г. во время его визита в Соединенные Штаты.
После того как он помог разрешить Кубинский кризис, господин Добрынин принимал участие во всех важнейших дипломатических событиях, происходивших в отношениях между двумя сверхдержавами, включая проведение встреч в верхах, реализацию политики разрядки, а также заключение договоров об ограничении ядерных вооружений. Одно из главных его профессиональных достоинств состояло в умении доводить позицию США до сведения его хозяев в Москве.
Бывший заместитель государственного секретаря Строуб Тэлбот, работающий в настоящее время в Брукингском институте, как-то заметил: «Он был очень проницательным посредником с хорошим чувством юмора, которое проявлялось даже в самых критических ситуациях».
В своих мемуарах, вышедших на английском языке в 1995 г. под названием «Сугубо доверительно», господин Добрынин рассказал о том, как во время встречи в 1972 г. в Кемп-Дэвиде президент Никсон вручил Брежневу, как тому показалось, не очень ценный подарок - хрустального орла фирмы «Стубен». Брежнев передал его господину Добрынину и сказал: «Мне он не нужен. Возьми его себе».
Господин Добрынин проинформировал его, что этот подарок стоит 30 000 долларов или даже больше.
«Правда? - сказал Брежнев. - Тогда верни его».
Стивен Миллер
367


Spectator, 26 апреля 2010 г.
Московский друг Киссинджера
Советский дипломат Анатолий Добрынин, больше 20 лет занимавший пост посла в США, сыграл ключевую роль в том, что «холодная война» не превратилась в «горячую».
Смерть Анатолия Добрынина - он скончался в апреле в возрасте 90 лет - прошла для британской прессы почти незамеченной. А ведь сегодня становится все яснее, что этот человек был одним из самых выдающихся «игроков» периода «холодной войны» - и сделал очень многое для того, чтобы она не переросла в «горячую».
Более 24 лет он занимал пост советского посла в Вашингтоне, имея дело с шестью американскими президентами - Кеннеди, Джонсоном, Никсоном, Фордом, Картером и Рейганом. Но, пожалуй, наиболее красноречиво о значении деятельности Добрынина свидетельствует та роль, что он сыграл в период разрядки, когда его визави был Генри Киссинджер - всемогущий советник президента Никсона по национальной безопасности, а затем госсекретарь США.
Едва Добрынин прибыл в Вашингтон, его ждало первое серьезнейшее испытание - Карибский кризис. Ему было всего 42 года - он стал первым советским послом в США, родившимся уже после Октябрьской революции. Его отец был слесарем; Анатолий был первым в семье, кто получил высшее образование. Закончив Московский авиационный институт, он в 1944 г. поступил на работу в знаменитое Конструкторское бюро Яковлева. На работу в МИД Добрынин перешел скрепя сердце, но технические знания очень пригодились ему на дипломатическом поприще - в том числе и в ходе контактов с Киссинджером, плохо разбиравшимся в тонкостях ракетных технологий.
Что же касается самого Киссинджера, то он сразу же после вступления в должность завязал в интересах разрядки весьма необычную по тем временам дружбу с советским послом. Из тысяч документов, «записей телефонных разговоров» и «записей бесед», что мне довелось прочесть, когда я работал над книгой «1973: год Киссинджера», меня больше всего поразила тональность его общения с Добрыниным.
368


Встречаясь с величавым лордом Кромером, британским послом в Вашингтоне при премьере Эдварде Хите, Киссинджер был официален, холоден, а порой и отчужден, и это несмотря на то, что Британия уже давно считалась самым надежным союзником США. Их разговоры с Добрыниным, напротив, порой напоминают дружескую болтовню бывших однокурсников, а не представителей двух враждующих сверхдержав.
К примеру, 25 мая 1973 г. мы видим, как Добрынин поддразнивает Киссинджера тем, что его видели вместе с девицей с обложки Playboy, а Генри в ответ называет его «старикашкой с грязными мыслями». Для Киссинджера немалая часть удовольствия от такой пикировки, несомненно, состояла в том, что его утонченный русский собеседник отлично владел нюансами американского юмора - хотя никто не сомневался в его преданности коммунистической идеологии. Впрочем, за этим шуточным флером скрывалось весьма серьезное содержание.
6 октября 1973 г. началась «война Судного дня» между коалицией арабских стран и Израилем. Киссинджера - его разбудили в 6 утра, чтобы сообщить о начале боевых действий - наступление арабов застигло врасплох (как и ЦРУ, да и все мировое сообщество). Однако свой первый звонок он сделал не в Белый дом, Пентагон, Госдепартамент или израильское посольство - нет, он позвонил Анатолию Добрынину. Советский посол спросонок тоже не мог взять в толк, о чем идет речь, - он лишь повторял каждую фразу госсекретаря. Наконец, Киссинджер вышел из себя. Вот как выглядел их разговор:
Киссинджер: Мы срочно связываемся с израильтянами.
Добрынин: Вы?
Киссинджер: Да.
Добрынин: Связываетесь с израильтянами?
Киссинджер: Если так пойдет дальше, война начнется раньше, чем ты поймешь, о чем я тебе толкую.
Впрочем, подобную раздражительность он мог позволить себе только со старым, проверенным другом. Киссинджер решил поговорить с Добрыниным раньше, чем с кем-либо еще, по двум причинам. Он хотел выяснить, не приложили ли Советы ко всему этому руку, подстрекая своих арабских «клиентов» к нападению на Израиль, и понять, как война на Ближнем Во-
369


стоке может отразиться на разрядке - «Большой игре» СССР и США, которой отведена приоритетная роль во внешнеполитической концепции Киссинджера.
В последующие дни они еще много раз созванивались с Добрыниным, и Киссинджер удостоверился, что Кремль не ведет за спиной Вашингтона никаких грязных игр, не стоит за внезапным нападением Садата. Позднее он посетовал в разговоре с советским послом: «Ваши арабские друзья - такие обманщики!» Впрочем, друзей США - израильтян - он часто называл «главными безумцами Ближнего Востока».
Отношения доверия, которые Киссинджер через Добрынина установил с Брежневым, не имели прецедента в истории советско-американских отношений - ни до того, ни после. Вполне возможно, именно благодаря этому взаимному доверию в 1973 г. удалось устранить угрозу большой войны на Ближнем Востоке с активным участием СССР.
Впрочем, приятельские отношения не мешали госсекретарю и послу держать ухо востро. 20 октября 1973 г. Киссинджер по личной просьбе Брежнева срочно вылетел в Москву. Добрынин спросил, не найдется ли и для него место в самолете? «Хорошо, - парировал Генри, - только ты будешь сидеть в переднем салоне». Киссинджер явно не хотел, чтобы во время полета посол оказывал на него давление.
У дружбы Генри с Анатолием была и обратная сторона: ее результаты носили несколько односторонний характер. Добрынин добросовестно докладывал в Москву обо всех внутренних механизмах никсоновско-киссинджеровского Белого дома. Однако Кремль из-за своей всегдашней недоверчивости лишь изредка разрешал послу сообщать Киссинджеру о своих намерениях.
Впрочем, в ходе кризиса 1973 г. главное было в другом: Брежнев пришел к выводу, что в Вашингтоне нет безумцев, собирающихся внезапно напасть на СССР. Ни его предшественник Хрущёв, ни тем более Сталин никогда не были в этом уверены. Момент истины наступил вечером 24 октября. Эскалация угрожающих заявлений Москвы вызвала в Вашингтоне опасения, что СССР, возможно, готовит десантные войска для участия в боевых действиях на Ближнем Востоке. Никсон был «недоступен», а на самом деле - просто напился из-за стресса, связанного с Уотергейтом. В результате Киссинджер и министр обороны Джим Шлесинджер взяли ответственность на себя, 370


приказав привести американские войска по всему миру в состояние повышенной боевой готовности. Это решение, задуманное как предостережение Брежневу, было весьма рискованным - пожалуй, наиболее рискованным со времен Карибского кризиса 1962 г.
Брежнев, однако, почти сразу же «дал задний ход». Теперь из рассекреченных советских документов мы знаем, что тогда возник весьма острый момент: воинственно настроенные генералы на заседании Политбюро требовали занять жесткую позицию. Глава КГБ Андропов заявил: «На мобилизацию надо ответить мобилизацией». К счастью для всего мира, Брежнев на том решающем заседании проявил спокойствие и здравый смысл. Он отказался усиливать напряженность и выступил за урегулирование кризиса. «Безответственность американцев не должна нас спровоцировать, - подытожил он. - Я не намерен приводить советские войска в полную боевую готовность».
Итак, «старый медведь» высказался: и его слово было последним. Я, конечно, не советолог, но мне кажется, что традиционное восприятие фигуры Брежнева стоило бы пересмотреть. До сих пор его считают жестоким тираном, задушившим дубчековскую «Пражскую весну», но миру, несомненно, повезло, что в 1973 г. у руля находился не импульсивный Хрущёв, а Брежнев, прислушивавшийся к мнению своего «человека в Вашингтоне» - друга Киссинджера Анатолия Добрынина.
Алистер Хорн
371


The Washington Post, 9 апреля 2010 г.
Умер Анатолий Добрынин - бывший советский посол в США
6 апреля в России в возрасте 90 лет скончался Анатолий Добрынин - человек, участвовавший в переговорах по контролю над вооружениями, урегулировании Карибского кризиса и 24 года занимавший пост советского посла в США (он был дуайеном дипломатического корпуса в Вашингтоне). В официальном сообщении о месте и причине смерти не упоминается.
Добрынин, самый влиятельный дипломатический представитель Советского Союза в США за годы «холодной войны», в ходе Карибского кризиса 1962 г. помог двум сверхдержавам, оказавшимся на грани ядерного конфликта, найти компромисс. Его мастерское владение приемами неофициальной дипломатии «по конфиденциальным каналам» во многом способствовало обузданию гонки вооружений и началу эпохи разрядки в 1970-х.
Мало кто из дипломатов советской эпохи знал и понимал Америку так же глубоко, как общительный Добрынин, свободно владевший английским; впервые он приехал в Вашингтон еще в 1952 г. и три года проработал в советском посольстве. Посол, в равной мере преданный коммунистическим убеждениям и идее о возможности мирного сосуществования между двумя сверхдержавами-антагонистами, завязал в США широкий круг знакомств - в него входили президенты, конгрессмены, журналисты. Особо близкая и зачастую плодотворная «дипломатическая дружба» связывала его с Генри Киссинджером.
«Человек тонкий и организованный, обаятельный внешне, внутренне неизменно осмотрительный, Добрынин парил в верхних эшелонах Вашингтона с редким искусством», - заметил однажды Киссинджер.
В кабинете Добрынина в советском посольстве на 16-й улице не было окон; от электронного прослушивания он был защищен магнитным полем. В октябре 1962 г., через семь месяцев после того, как новый посол вручил верительные грамоты пре-
372


зиденту Джону Ф. Кеннеди, американские самолеты-разведчики обнаружили на Кубе советские ракеты. Кеннеди объявил о морской блокаде островного государства, расположенного в 90 милях от побережья США. Тем временем к Кубе направлялись советские корабли, которые американцы должны были бы остановить, и между двумя сверхдержавами началось острое тринадцатидневное противостояние, которое чуть было не привело к ядерной войне.
Добрынин вступил в переговоры напрямую с президентом и его братом - министром юстиции Робертом Ф. Кеннеди. Он предложил размен: США убирают свои ракеты из Турции, а СССР - с Кубы. Устаревшие американские ракеты в Турции не имели особой стратегической ценности, но советский посол понимал: подобная договоренность позволит Кремлю сохранить лицо. Советский премьер Никита Хрущёв согласился на этот вариант, советские корабли и подлодки повернули назад, и вооруженное столкновение было в последний момент предотвращено.
После этого еще четверть века ни один дипломатический маневр «холодной войны» не обходился без Добрынина: он участвовал в переговорах по Вьетнаму, Ближнему Востоку, саммитах, консультациях в связи с советскими вторжениями в Чехословакию и Афганистан. В подземном гараже Госдепартамента у советского посла было постоянное место для парковки, а с Киссинджером - советником президента Никсона по национальной безопасности - он связывался по прямой закрытой телефонной линии. В своих мемуарах, опубликованных в 1995 г., Добрынин рассказывал: этот аппарат «не требовал набора номера и не был связан с обычной телефонной сетью». Его неофициальные встречи с Киссинджером - зачастую проходившие в «комнате карт» Белого дома [Map Room - получила свое название из-за того, что в этом кабинете президент Рузвельт во время Второй мировой войны проводил совещания с командованием вооруженных сил. - Прим, пер.} - увенчались подписанием Договора по ПРО 1972 г., который, по сути, знаменовал собой окончание гонки вооружений между СССР и США.
Добрынин поступил на дипломатическую службу в 1944 г., еще при Сталине, а покинул пост посла в Вашингтоне в 1986 г., в эпоху горбачёвской гласности. Он напрямую взаимодействовал с шестью американскими президентами - от Кеннеди до 373


Рейгана. «Если когда-нибудь подлинная разрядка напряженности и ослабление угроз, которых требует наша эпоха, станут фактом, - писал Киссинджер в 1980-х, - необходимо помнить, что важнейший вклад в этот результат внес Анатолий Добрынин».
Анатолий Федорович Добрынин родился 16 ноября 1919 г. под Москвой в семье слесаря. Он закончил Московский авиационный институт и участвовал в создании новых истребителей, но затем был отобран для дипломатической службы. В 1950-х Добрынина направили на работу в советское посольство в Вашингтоне и постоянное представительство при ООН в Нью-Йорке; он быстро адаптировался к американскому образу жизни. Вместе с женой Ириной Николаевной он много путешествовал по Соединенным Штатам - в автобусе или на машине. Его вдове сейчас 89 лет; у Добрынина также есть дочь и внучка - дед с бабушкой вырастили ее в Вашингтоне. В свое время посол с внучкой иногда отправлялись на велосипеде в «Макдональдс».
Добрынин частенько играл в шахматы с советником президента Джимми Картера по национальной безопасности Збигневом Бжезинским: тот однажды назвал посла «самым восхитительным противником за все четыре года моей работы - очаровательным хозяином и мастерски уклончивым переговорщиком».
Более того, его общительность и «западная» манера поведения наводили некоторых наблюдателей на мысль, что Добрынин - в душе либерал и даже настроен проамерикански. Однако в 1986 г. Малкольм Тун, занимавший при Картере пост посла США в Москве, заметил: «Он никогда не был нашим другом. Он - убежденный коммунист».
Вернувшись в Москву, Добрынин стал советником Горбачёва по международным вопросам. Позднее он написал книгу воспоминаний «Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962-1986 гг.)». Ее сочли весьма откровенной - особенно для советского дипломата.
В своих мемуарах он, в частности, рассказал, что Брежнев сочувствовал Никсону во время Уотергейтского скандала и говорил, что останется «последним другом» подвергающегося нападкам президента. А вот другой случай: в 1973 г., во время саммита, проходившего в семейной резиденции Никсона в 374


Сан-Клементе (Калифорния), Брежнев, подвыпив, начал говорить гадости о своих предшественниках в Кремле и соперниках в рядах советского руководства. На следующее утро генсек спросил: «Анатолий, много я наговорил вчера лишнего?». «Было такое дело, Леонид Ильич, но я старался не все переводить», - дипломатично ответил Добрынин.
Мэтт Шу дель
375


ОБ УЧАСТИИ МИНИСТРА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ РОССИИ С.В. ЛАВРОВА В ОТКРЫТИИ МЕМОРИАЛЬНОЙ ДОСКИ А.Ф. ДОБРЫНИНУ
27 июня 2011 г. министр иностранных дел Российской Федерации С.В. Лавров принял участие в торжественной церемонии открытия мемориальной доски Чрезвычайному и Полномочному Послу, Герою Социалистического Труда А.Ф. Добрынину, установленной на доме, в котором он жил с 1968 г. до своей кончины в 2010 г. Присутствовали родные и близкие выдающегося дипломата, руководящие сотрудники Министерства иностранных дел и ветераны дипломатической службы, Посол США в России Дж. Байерли, представители российских и зарубежных СМИ, а также автор мемориальной доски Президент Российской академии художеств З.К. Церетели.
Выступая на церемонии, С.В. Лавров отметил значительный вклад А.Ф. Добрынина в укрепление международного авторитета нашей страны. За время беспрецедентного по продолжительности и интенсивности пребывания на посту посла в Вашингтоне в течение почти четверти века он последовательно проводил линию на выстраивание стабильных и конструктивных советско-американских отношений, твердо отстаивая наши национальные интересы. Этот опыт в полной мере востребован сегодня, когда Россия стремится к формированию качественно нового, прагматичного взаимодействия с США в непростых реалиях многополярного мира.
Министр подчеркнул, что после выхода в отставку А.Ф. Добрынин продолжал держать руку на пульсе международных событий, делился мудрыми советами с коллегами по внешнеполитическому ведомству. Его фундаментальный труд «Сугубо доверительно», раскрывающий сложнейшие процессы мировой политики, стал настольной книгой для дипломатов многих стран.
376


Глава американской дипмиссии в Москве Дж. Байерли отметил, что зарубежные партнеры А.Ф. Добрынина, в числе которых - шесть президентов США, высоко ценили его дипломатическое искусство и талант переговорщика, видели в нем человека исключительно высокого интеллекта и порядочности.
Участники церемонии вспомнили другие яркие страницы биографии А.Ф. Добрынина, высоко отзывались о его профессиональных и человеческих качествах.
Память о А.Ф. Добрынине навсегда останется в наших сердцах, будет служить примером верности профессиональному долгу и беззаветного служения Родине для многих поколений российских дипломатов.
27 июня 2011 г.
377


"•ЭЙС*
ТЕМАТИЧЕСКИМ УКАЗАТЕЛЬ
Афганистан - 31, 88, 125, 133, 197, 230,326, 347,373
Африка - 20,31,88,145,148,197, 247, 302
Ближний Восток - 20,26,31,83- 84, 86, 88, 125, 194, 197, 237, 243,253, 256, 369-371
Великобритания - 17-18, 198—
199, 252
Восточная Европа - 37, 84, 86, 97-98,246
Вьетнам - 31, 51, 54-55, 83, 86, 88, 175-177, 197, 237, 244, 247-248, 250-251, 306, 315- 316, 373
Германия - 18, 20-24, 26, 37, 51, 82, 86, 125, 221, 223-224, 231, 247,250-253,256,268,271,273, 275-276, 278, 296,302,330
Израиль - 51, 55, 83, 146, 247, 347,369-370
Индия - 230, 244, 251
Индокитай - 51, 84,125
Иран - 247
КНР, Китай - 20, 27, 51, 84, 86, 88,176,179,236, 244,247-250, 260,306, 347
Куба - 7,18,20-27,50-51,54,66, 76-77, 82, 86, 95-96, 125-126, 131, 173, 182, 194, 197, 199-
200, 220-221, 229, 232, 243,
256, 266-302, 335, 341, 344,
347, 351, 354, 356, 359, 366,
372-373
Латинская Америка - 20-21, 31, 88,108,125-127,131,149,171- 173,269,302
НАТО - 37, 163, 197-199, 203- 204,206-210,223,231,247,290, 293,366
ООН - 7, 15-16, 44, 53-56, 81, 123, 176, 212-213, 232, 234, 268, 272-273, 275, 277, 294- 295, 300-301, 303, 341, 348, 354-355,367,374
ПРО - 30,46,77,86-88,161-162, 194,197,200-201,222,237,239,
256.307.345.359.373
Проблемы разоружения - 18,22, 26-29, 33, 77, 86-88, 112, 116, 161, 194, 196-197, 199-200, 220-222,248,252,256,296,302, 304,307,315,328-333,359
США - 7, 11-12, 14-41, 43-55, 58-67, 69-73, 76-90, 93-101, 104-107,109,111-116,121-122, 125-131, 136-143, 147-163, 167-169,176-177,181-184,190, 193-317, 322-333, 338-340, 351-353,363,365,376-377
Турция - 25, 200, 229-230, 270- 271,287-294, 300,366,373
Уотергейт - 239-241,370,374
Франция - 17-18,93, 198, 252
Чехословакия - 51,83,243,247-
248.347.371.373
Швейцария - 16
Югославия - 246
378


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Адамишин А.Л. - 356
Аджубей А.И. - 271
Алексеев А.И. - 269-270, 286
Андреас, Дуэйн - 99,153
Андропов Ю.В. - 41, 112, 230, 330-331,349,371
Аннан, Кофи - 123
Арбатов Г.А. - 73,188
Афанасьев Е.В. - 99
Ахромеев С.Ф. - 332
Ачесон, Дин - 274
Байерли, Джон - 338, 376-377
Банди, Джон - 285, 311
Бессмертных А.А. - 42, 48-52, 58-59, 68, 74, 79-93, 99, 104, 108, 110, 131, 139, 149, 169, 180, 186, 189-190, 261, 264, 303-305,318,334,342, 345
Бжезинский, Збигнев - 61, 92, 96-97,167, 263, 320-321,374
Бодиско А.А. - 365
Болен, Чарльз - 249
Болл, Джордж - 274
Большаков Г.И. - 267, 297-299
Боровик Г.А. - 42, 52-58
Ботвинник М.М. - 155
Брандт, Вилли - 250, 252
Брежнев Л.И. - 41, 83, 88, 107, 121, 148, 151, 196, 218-219, 228-230, 237-241, 246, 248, 251, 306, 342, 345-347, 349, 362,367, 370-371,374-375 Бубнов И.Д. - 59, 74,94-102 Бугаев Б.П. - 323-324,326 Булганин Н.А. - 17, 217 Бутрос-Гали, Бутрос - 123 Буш, Джордж-младший - 87 Буш, Джордж-старший - 12, 39, 203, 230, 263
Бюль-Бюль оглы, Полад - 188
Валенти, Джек - 154, 169
Васев В.М. - 99,108,139,149,169, 264, 325
Вахтмейстер, Вильгельм - 108 Вашингтон, Джордж - 70 Велихов Е.П. - 115
Виноградов В.А. - 188 Виноградов Ю. - 96
Вишневская Г.П. - 155 Вознесенский А.А. - 155-156
Воронцов Ю.М. - 57, 59, 75, 99,103-110,119,131,169,172, 186, 189, 263-264, 304, 318, 334
Вышинский А.Я. - 15, 212-213 Вэнс, Сайрус - 96, 137-138, 147, 167, 263
Ганди, Раджив - 230 Гардтхофф, Раймонд - 280 Гарриман, Аверелл - 153, 366 Гвишиани Д.М. - 311-312 Гелб, Лесли - 116
Гертер, Кристиан - 18
Головин Б.В. - 111-116
379


Горбачёв М.С. - 33, 36-38, 41, 63, 72, 109-112, 121-122, 162, 202-203, 206, 223-224, 230- 231,332,342,349,359,365,374
Грачёв-Селих В.В. - 110, 114, 117-124,149,190-191
Грехам, Кэтрин Грэм, К. - 153 Грибков А.И. - 272
Григорян Р.А. - 153
Громыко А.А. - 17, 19-24,34, 49, 66, 68-70, 77, 81-82, 99, 106, 108-109, 141-142, 152, 156, 214-216, 218, 220, 230, 233, 250-251, 258-259, 268, 270, 273-279, 281-282, 292, 303, 318-319, 341-342,344,348
Громыко Анат.А. - 42,70,99,107, 180,318-319
Даллес, Джон Ф. - 16,198, 218 Джефферсон, Томас - 39 Джонсон, Линдон Б. - И, 26, 29-30, 83, 89, 96-97, 200-201, 238,247,257,263,313,346,368
Добрынин Ф.П. - И, 80, ill- 212, 225
Добрынина А.Т. - 11,211, 225 Добрынина Е.А. - 11,74,118,351
Добрынина Е.А. - И, 118, 351
Добрынина И.Н. - 11, 43, 50, 70, 74, 80, 92, 101, 117-118, 130, 135, 147, 149, 163, 169-170, 190,228, 283, 341,351,374
Евтушенко Е.А. - 155
Ельцин Б.Н. - 39, 201, 206,336
Ёлкин Г.А. - 125-131
Жискар д’Эстен, Валери - 93
Зарубин Г.Н. - 19,95
Зинчук А.И. - 233
Зорин В.А. - 15-16, 81, 94, 272- 273
Зорин В.С. - 345,359
Иден, Антони - 17, 217 Иноземцев Н.Н. - 188 Исаков В.Ф. - 99, 108, ИЗ, 149,
264
Итон, Сайрус - 99
Казимиров В.Н. - 42-43,74-75 Каменев В.М. - 99, 317
Капица М.С. - 132 Капралов Ю.С. - 146 Карапетян Г.А. - 103-110,120 Карпов А.Е. - 119, 320-321 Карпов В.П. - 59
Картер, Джеймс - 11, 29, 31, 34,
88-89, 96-97, 137, 195-196,
263,326,328, 346, 368,374 Каспаров Г.К. - 119 Кастро, Рауль - 272 Кастро, Фидель - 21, 269-272,
286, 293-295,300 Квицинский Ю.А. - 75 Кендалл, Дональд - 153,364 Кеннан, Джордж - 249,259 Кеннеди, Джон Ф. - И, 18, 20-
25, 77, 81-83, 89, 95-97, 126, 167, 182, 199, 217, 219, 221, 227, 229, 232, 234, 238, 257, 263, 268, 271, 273-276, 278- 283, 285-288, 290, 292-296, 298-302, 305, 310, 313, 341- 342, 346, 366, 368,373 Кеннеди, Роберт Ф. - 25,96,182,
220, 266-268, 274, 281-283,
285, 288-293, 297-299, 342, 344, 373
Кеннеди, Эдвард - 153 Кисляк С.И. - 341-343,358 Киссинджер, Генри - 27, 51, 59,
61, 71-72, 83-85, 87, 96-97, 104-105, 107, 138, 146-147, 167, 169, 180, 214, 216, 228, 237-238, 241-254, 256, 259, 263, 303, 306-307, 313, 315, 319, 342, 345-346, 362-364, 366,368-374
380


Клинтон, Билл - 39, 201
Кобзон И.Д. - 155
Козлов Ф.Р. - 221
Кокорев А.А. - 167
Кокошин А. А. - 231
Колер, Фой - 249
Коллонтай А.М. - 357
Колосовский И.К. - 99
Коль, Гельмут - 203, 230
Комплектов В.Г. - 42, 58-60, 75, 99, 108, 110, 146, 169, 186, 264,325
Кордье, Эндрю - 294
Корниенко Г.М. - 58-60,99,106— 110, 146-148, 152, 186, 233, 259, 264
Косыгин А.Н. - 30, 201, 219, 248, 317
Кроули, Филип - 363
Кудрявцев С.М. - 269
Кузнецов В.В. - 60,120,132-133, 152,174, 235, 283, 294
Кузнецов В.И. - 156
Кулиджанов Л.А. - 153-154
Кутовой Е.Г. - 99
Кэветт, Дик - 55
Лавров С.В. - 7-8,44,52,78,123, 169, 339, 343,376-377
Лебедев Н.И. - 188
Ленин В.И. - 213
Лигачев Е.К. - 333
Литвинов М.М. - 19, 81, 85-86
Лищенко В.Ф. - 72-74
Логинов В.П. - 99
Лосюков А.П. - 132-144,149,167
Лукин В.П. - 334
Лукьянов П.П. - 310
Лысенко А.Г. - 211-224
Маккоун, Джон - 274, 281
Макнамара, Роберт С. - 25, 29- 30, 162, 167, 201,220, 274, 280, 295
Малаян Э.Р - 63,145-158
Малиновский Р.Я. - 272
Малов Ю.А.-74,159-164 Мамедов Г.Э. - 63, 99, 108, 264 Марчук Б.Ю. - 149
Маски, Эдмунд - 96, 263 Медведев Д.А. - 52, 340, 351 Меньшиков М.А. - 19, 81, 211, 216
Микоян А.И. - 96, 221, 299-301
Микоян В.С. - 153
Михайлов В.В. - 59, 99, 146, 322,323
Михалков Н.С. - 68, 155
Молотов В.М. - 14-16, 66, 68,81, 106,212-214,226-227,341,348
Мэтлок, Джек - 156
Наджибулла, Мохаммад - 230
Неверов И.С. - 47, 63, 99, 165— 170
Никитин С. Я. - 188
Николаенко В.Д. - 59, 99, 171— 173
Никсон, Ричард М. - И, 26, 36, 51, 59, 71-72,83-87,89,96-97, 107, 147, 194, 214, 216, 218- 219, 222, 228, 237-241, 243- 244, 246-253, 257, 260-261, 263, 274, 303, 306-307, 315- 316, 328, 346, 367-368, 371, 374
Новиков Н.В. - 19
Огарков Н.В. - 116 Окуджава Б.Ш. - 155
Освальд, Ли X. - 310
Павлов С.С. - 325
Панюшкин А.С. - 19 Пеньковский О.В. - 280-281 Печатнов В.О. - 255-262 Подгорный Н.В. - 219, 248 Полоник М.К. - 317
Полянский Д.С. - 221 Пономарев Б.Н. - 349
381


Примаков Е.М. - 110,144
Путин В.В. - 336-337, 340, 352
Райс, Кондолиза - 169
Раск, Дин - 24-25, 77, 82, 96, 167, 263, 273-274, 277-279, 294-295, 302, 313
Рейган, Рональд - И, 25, 32-34, 36, 89, 96-97, 108, 112, ПЭ- 120, 122,126,137,155,167,222, 263, 295, 304, 330, 342, 346, 365-366, 368, 374
Рогачев И.А. - 59, 99,174-179 Рогов С.М. - 42,60-62, 359 Роджерс, Уильям - 96, 263
Розанов А.Г. - 120,133,149 Рокфеллер, Давид - 99,153
Романченко В.А. - 99
Ростропович М.Л. - 155
Рузвельт, Франклин Д. - 86,173, 222
Рунов Б.А. - 64-65
Рыжков Н.И. - 230,333
Рябков С.А. - 42-48,69,74,76,170
Садат, Анвар - 370
Сайме, Дмитрий - 363
Сакаса, Севилья - 173 Саморуков В.Д. - 322-327
Сергеев РА. - 42, 65-69
Сиборг, Джон - 199
Симпсон, Смит - 93,309
Скалли, Джон - 232-234, 297- 298
Скотт, Г. - 119
Скотт, Лен - 95
Скоукрофт, Джон - 61, 96, 263
Соколов О.М. - 59, 74, 99, 108, ИЗ, 146, 149, 169, 180-186, 190,264, 342
Сол, Норман - 365
Соломатин Б.А. - 310, 317 Сонненфельдт, Хельмут - 254
Соренсен, Теодор - 274
Средин В.Д. - 146,149
Сталин И.В. - 12, 81, 154, 211- 213, 226, 271-272, 303, 348,
370,373
Стивенсон, Эдлай - 274,295
Страссман, Пол - 111, ИЗ
Струнников П.Ф. - 15
Суходрев В.М. - 342
Сэлинджер, Пьер - 285
Тарасенко С.П. - 169
Тейлор - 274
Терехов В.Д. - 149
Томпсон, Томми - 249, 274
Торкунов А.В. - 187-192
Трифонов В.И. - 190-191 Трояновский А.А. - 19, 81
Трояновский О.А. - 16,141-144, 291
Трумэн, Гарри - 12, 263, 344 Тун, Малькольм - 257,374 Тэлбот, Строуб - 367
У Тан-294
Уайнбергер, Каспер - 25,295 Уайт - 285
Уманский К. А. - 19
Устинов, Питер - 184-185
Фалин В.М. - 38
Феклисов А.С. - 232-234, 297, 310
Фор, Феликс - 17, 217
Форд, Генри II - 99
Форд, Джеральд - И, 89, 96-97, 148,196,241,247,263,346,368
Фурсенко А. А. - 233-234
Хайленд, Уильям - 254 Хаммер, Арманд - 99,121,153 Хаммаршельд, Даг - 17,123 Хейг, Александр - 25, 96, 107,
137,140, 263, 295
Хемингуэй, Эрнест - 54
Хрущёв Н.С. - 17, 20-22, 24-25, 41,81,84,95-96,199,215-221,
382


227, 229-230, 232, 266-272,
274, 277-279, 282-296, 298-
299, 323, 335, 341-342, 344,
347, 349,367,370-371,373
Церетели З.К. - 158, 376
Че Гевара - 272
Червоненко С.В. - 107
Черненко К.У. - 33, 41, 332 Чернышев В.И. - 59,99
Черняков Ю.Н. - 99
Чурилин А.А. - 146
Чуркин В.И. - 63, 107-108, 264,
341,354-355
Шеварднадзе Э.А. - 109-110,121—
122,156,162,231,333,341
Шепилов Д.Т. - 17, 81, 348
Шлесинджер, Джим - 371
Шмидт, Гельмут - 202
Штефан - 324
Шульц, Джордж - 36, 96, 109, 167, 169, 263, 332, 342
Эйзенхауэр, Дуайт - 12, 17-18, 198,217-218,263
Экер - 327
Юдалл, Стюарт - 96
Яковлев А.Н. - 38
Яковлев А.С. - И, 49,76,80,211, 226, 368
Якушкин Д.И. - 168
Яцына Л.Л. - 145
383


ДИПЛОМАТ Анатолий Добрынин Сборник воспоминаний
Редактор В.Н. Казимиров Оформление художника А.Ю. Никулина Технический редактор Г.В. Лазарева Корректор Л А. Суркова Компьютерная верстка ЕА. Надиной
Подписано в печать 18.03.2014. Формат 60х90У16. Бумага офсетная. Гарнитура «Петербург». Печать офсетная. Усл. печ. л. 24,0. Изд. № 55/2012. Тираж 2000 экз. Цена договорная. Заказ №470.
Издательство «Международные отношения» 123022, Москва, Столярный пер., д. 3, стр. 5 Тел.: 8(499)253-13-24 www.inter-rel.ru e-mail: info@inter-rel.ru
Отпечатано в ППП «Типография «Наука» 121099, Москва, Шубинский пер., д. 6
9


ISBN 978-5-7133-1437-8
Международные отношения