ГРИГОРИЙ КУТЕПОВ
ВОССТАНИЕ НЕДР
ВОСПОМИНАНИЕ ПОДПОЛЬЩИКА
КРЫМСКОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО


Сдано в производство 25/X—31 г.
Подписано к печати 27/XI—31 г.
Пл. шр. 35 тыс. зн. 4  1/4 печ. л.
Ст. ф. А5. № 149.
Редактор Ларионов.
Напечатано в 1-й Гостиполитографии „Крымполиграфтреста“ в Симферополе в количестве 5000 экз. Лит. Крымнаркомпроса № 2469. Заказ № 5276, 1931 г.


Посвящаю погибшим бойцам каменоломен и Крымскому Комсомолу
Автор


Г. Кутепов


ЭТО БЫЛ 1914-й...
Спирт привел моего отца к могиле.
Уже теряя нить мыслей, лежа на больничной койке, он виновато глядел в безучастное лицо матери, впервые ощущая себя трезвым.
Это был 1914-й год, и год моей возмужалости. В дымное утро я стоял у ворот керченского металлургического завода, уже чувствуя на плечах груз семнадцати лет: я остался единственным кормильцем в семье.
Тут же у заводских ворот скучно топтались человек сто ищущих, как и я, работы и хлеба.
И так  —  день ото дня. Час, когда раскрывалась заводская утроба, окрылял надеждой. Тиская в руках шапки, люди в опорках останавливали проходивших через ворота мастеров, цеховых инженеров:
— Работы ба...
Иной мастер медлительно осмотрит с головы до пят и, если лицо человека понравится, величаво бросал:
— Ладно, придешь...
Но принимали, конечно, физически крепких, тех, кого осмотрит врач. И в ожидании этой счастливой минуты тянулись недели.
Между тем безработица в городе росла. Мелкие заводы работали исключительно на армию по ремонту снаряжения. Крестьянство подвергаюсь бесконечным мобилизациям: хватали по указке Николая кровавого и лошадей и людей. Реквизировали хлеб самым беспощадным образом  —  ни денег,
5


нн даже квитанции не выдавалось, конфискации не прекращались ни на день.
Через три месяца мне удалось попасть в доменный цех молотобойцем. Жалованья положили рубль десять копеек в день.
Капитал купил мою жизнь. С шести часов утра я бил молотом, в шесть часов вечера я опускал его. Не явиться по гудку  —  значит, штраф, либо того хуже  —  расчет.
Летом было еще относительно легче, но зима становилась форменным бичом для пролетария: продираешь глаза  —  на дворе унылая темь. Четыре часа утра. Одежонка и обувь худые, еле ноги волочатся, и пока добредешь до завода, промерзнешь до костей. А ведь впереди  —  томительный, каторжный труд на долгие часы.
Но вот работа окончена. Свинцовая тяжесть опускается на руки и плечи. Гонимый ветром, знакомой, черной дорогой  —  опять к себе домой. Приходишь  —  уже ночь.
О, эта ночь... Ее видишь, просыпаясь. И когда смыкаются веки, она приходит вновь...
Особенную строгость начала проявлять администрация после забастовки, которую сумел организовать на заводе в 1914 году некий Гуров.
Тогда на общем собрании рабочих решили не выходить к станкам, пока не увеличат заработную плату, не сократят рабочего дня, и пока не кончатся издевательства, которыми награждала нас администрация, подчас избивая рабочих и незаслуженно их штрафуя.
Нужно было, чтобы стали доменные печи, а это стоило заводу не дешево. Но нашлись штрейкбрехеры. Крадучись, они пробирались через Капканские ворота и работали, не выходя, закусывая хозяйской колбаской, которую доставляла туда услужливая администрация. Предательство и сорвало забастовку.
Так постепенно в мое сознание стучалась борьба.
6


* * *
Через несколько месяцев меня перевели из кузнечного цеха в медницкую мастерскую в качестве трубопроводчика на доменной печи.
В мастерской было холодно, грязно. Медная окись оседала в легких, и после нескольких лет работы приходил туберкулез, выхватывая из рабочих рядов десятки жизней.
Когда работы в медницкой не было, нас отправляли на ремонт вагонеток. Во дворе набухали снежные сугробы, метель слепила глаза, и голыми руками мы очищали от снега промерзлые скелеты вагонеток. А если кто и заикнется о прибавке,  —  на него смотрят по-волчьи, как на бунтаря, либо просто указывают на ворота.
Однажды на доменной печи сгорела холодильная трубка. Я был срочно вызван для ее ремонта. Трубка находилась высоко, и нужно было взбираться по лестнице.
Ступень за ступенью я поднимался, как вдруг могучая опаляющая струя газа оглушила меня и я ринулся вниз. На счастье подручный удержал меня.
Очнулся я в больничном дворе. Был сильный мороз. Рядом со мной, уткнув лицо в воротник полушубка, сидел санитар.
Так шло время, мороз прихватывал ноги и, очевидно, закоченев, санитар, крякнув, поднялся, заткнул мне в нос вату с нашатырем и ушел, притоптывая.
Я слышал, как скрипел снег под ногами, а затем белое безмолвие сдавило мне голову,..
Проснувшись, я едва шевелил конечностями, но все же решил не оставаться здесь ни минуты. Добравшись до завода и провалявшись некоторое время в мастерской, я опять пошел работать.
Еще один случай: около кауперов доменной печи надо
7


было срубить угольник, работа эта сопряжена с риском. Мне пришлось взять в руки молот.
Каупера находились на высоте нескольких метров, и для нас устроили рештовку в воздухе, привязав за пояс меня и котельщика. Срубить нужно было десять заклепок.
Не помню, на которой я промахнулся. Сорвавшись с рештовки, полетел вниз и повис в воздухе на веревке, омертвев от испуга.
ПЕРВЫЕ ДНИ РЕВОЛЮЦИИ
Донеслись к нам отголоски московских и питерских событий. В доменный цех пришел Степанищев, житель деревни Аджимушкай, и разъяснил сущность происшедшего.
По совету Степанищева я, раздобыв красную рубаху, водрузил ее на палку и отправился по цехам, горя непонятным мне еще чувством молодости.
Отовсюду сбегались встревоженные рабочие.
— В город, в город идем!  —  раздавались голоса.
Заводская полиция безучастно наблюдала за начавшимся брожением среди рабочих.
День был на исходе, когда все рабочие собрались с красным знаменем у главных ворот. Тут возникла заминка, некоторые не советовали итти в город на ночь, опасаясь возможной провокации. Другие настаивали на том, чтобы отправиться немедленно. В конце-концов решили итти обычным порядком, группами, как всегда возвращались с работ.
И это решение подтвердила действительность: на другой день мы узнали, что в городе нас ожидали с пулеметами, будучи осведомлены заводской полицией о нашем намерении устроить организованную манифестацию.
8


* * *
День за днем приносил новое. На заводе родились меньшевистские и эсеровские организации, которые охватили большую часть рабочей массы. Соглашатели именовали себя представителями рабочих, частенько выступая против администрации и тем самым завоевывая все большее сочувствие огромнейшего заводского коллектива.
Однако, симпатии масс были явно устремлены к эсерам, орудовавшим ультра-„левой“ фразой. Но, мало-по-малу, и в них разочаровывались: то и дело на любом собрании раздавался лозунг: „Земля и воля“. Но вот за эту то землицу, оказывается, надо платить именно тем, у кого землю отнимают, т. е. тому же кровососу-помещику.
Понятно, что такая „программа“ эсеровской партии оттолкнула от себя очень многих, тем более, что большинство работавших на заводе были из крестьян. Тем не менее, эсеры взяли вначале перевес над меньшевистскими конкурентами, которых было, правда, маловато.
Спустя некоторое время на заводе сократили штат.
В те дни завод выполнял военные поставки, изготовляя бомбы, снаряды, рельсы.
Администрация ревностно принялась за сокращение, радуясь этому случаю, который давал возможность избавиться от неугодных элементов.
Получил отставку и я. Из четырех тысяч на заводе оставили человек двести, главным образом, эсеровских и меньшевистских лидеров, поддерживавших интересы администрации.
В первые дни февральской революции влиянием среди городских рабочих заметно пользовались меньшевики, среди крестьян  —  эсеры, наперебой, словно купцы  —  товар, обещавшие землю и на ней райские блага.
9


Во время выборов обе партии выставляли на показ всю свою бутафорию  —  знамена, лозунги, портреты, чтобы люди, часом, не спутали  —  кто за что борется, ибо все эти организации-меньшевиков, эсеров, бундовцев помещались в одной гостинице (быв. Сидоренко).
Любопытен следующий эпизод. Однажды в окнах меньшевистской лавочки запылало пышное знамя: „Земля и воля“. Явившийся от эсеров представитель поднял шум:
— Вы, извиняюсь, наш лозунг стащили! Землю даем только мы. Безобразие!
Стоявший неподалеку мужичек покачал головой:
— Кажись, вы оба вместе надавали нам земли, вот тольки кажете.
* * *
Немалый вес имела и партия народной свободы, куда входил табачный магнат Месаксуди.
— Петр Константинович в нашем списке!  —  надрываясь кричали буржуазные сынки, когда происходило голосование кандидатур.
Месаксуди, увертливый и хитрейший дипломат, пользовался у рабочих авторитетом. Во время выборов они носили своего хозяина на руках, в то время как этот матерой капиталист умел ловко обернуть своих подневольных вокруг пальца, украшенного перстнем.
Обычно рабочие сами ставили вопрос о повышении заработка. У Месаксуди же было наоборот: он сам обращался к рабочим: почему, мол, не просите? Изберите делегацию и присылайте! Казалось, неподдельная обида звучала в голосе Месаксуди.
Хищническая сущность такой политики вскрывалась без особого труда. Сегодня рабочие Месаксуди спрыскивают
10


грошевую прибавку, а завтра на каждый десяток папирос накидывалось пол-копейки. Табаки Месаксуди были зарекомендованы, сбыт обеспечен. Таким образом, фактически, прибавлял жалование рабочим не „благодетель“-хозяин, а потребитель. Неудивительно, что в результате столь тонкой тактики Месаксуди удалось стать городским головой.
БОРЬБА НАЧИНАЕТСЯ
Когда пронеслась весть о приезде в Россию Ленина, зашевелились контрреволюционные элементы. Из каждой подворотни поползли  ужами всякие „слухи“ и сплетни. Ущемленный, шкурно и злобно настроенный обыватель даже пописывал подпольные стишки, вроде таких:
„Из далекой границы,
На германский мильон,
Появился в России
Германский шпион“.
Всполошились меньшевики. Имя величайшего вождя вызывало среди них взрыв бешенства. Везде, где только можно, эти ищейки капитализма старались доказать, что Ленин подкуплен германской буржуазией и что его приезд в Россию преследует цель  —  отвлечь внимание от событий на фронте, ослабить его и тем самым облегчить наступление армии кайзера.
Но большевики не дремали. Началось оформление фракции.
Припоминаю первых большевиков: Нейман М., Рыжих Антон, Абрамов  —  штукатур, Дементьев, Соколов С., Иващенко, Цынгарелли П., Цынгарелли Н., Цынгарелли Ж., Чаплинский, Самойленко, Лазаревич, Юрченко (впоследствии Кристи, Лурих и Шевяков). Спустя немного приехал Абрамов и был избран председателем фракции.
11


Тогда же перекочевали в нижний этаж гостиницы Сидоренко, где помещался меньшевистский совет. Никаких средств в распоряжении фракции не было, членские взносы составляли, в общем, мизерную сумму. В то же время работу предстояло развертывать большую. Но нашли удачный выход из положения.
В один из дней по городу мчались мальчишки и газетчики:
— Только десять копеек. Долой большевиков! Читайте Десять копеек!
Листовки шли нарасхват, и в них, под заголовком „Долой большевиков“, рассказывалось, почему того требуют фабриканты, генералы, попы и помещики.
* * *
После сокращения на Брянском заводе я был мобилизован и попал в 35-й запасный полк в Феодосию, откуда перевели меня в восьмую бригаду румынского фронта, в Одессу.
Материальное положение наше было очень тяжелое. Издевательства офицеров не прекращались, и невольно сжимались кулаки при виде несчастных забитых солдат, которых ежедневно, эшелонами, угоняли на фронт.
На митинге 5 июня 1917 года Керенский агитировал первый пулеметный полк, доказывая необходимость отправки его на фронт. Однако, симпатии пулеметчиков были на стороне большевистских ораторов, призывавших кончать братоубийственную войну.
Нас, было, хотели арестовать, но пулеметчики, открыв стрельбу вверх, разогнали керенщиков. Мне удалось бежать на судно „Казак“, стоявшее в порту.
12


Там я встретил знакомых товарищей-керчан, но был. однако, вынужден вновь вернуться в 35-й запасный полк. На руках у меня не было ни одной бумажки. К счастью штаб полка предложил желающим направляться в Керчь для охраны казначейства.
Понятно, я с радостью изъявил свое согласие и, подобрав группу человек в пятнадцать, с помощью секретаря ротного комитета Васи Заболотного, выкрал бланки и литера за подписями и печатью. Таким образом мы отправили на родину почти всю шестую роту.
В ноябре, по приезде в Керчь, я был назначен начальником охраны местного казначейства и вскоре связался с большевиками  —  Абрамовым, Иващенко, Нейманом, Соколовым и другими.
Тогда же я приступил к организации военно-морского батальона, состоявшего исключительно из дезертиров.
„Война  —  войне“, таков был ленинский лозунг батальона, который нес охрану взрывчатых веществ, находящихся в крепости и представлявших собой петроградский запас, эвакуированный еще царским правительством.
Требовалась неусыпная бдительность, ибо малейшая неосторожность грозила поднять на воздух город и пригороды, в радиусе на двадцать километров.
Поскольку я был председателем батальонного комитета, мне не представило особых затруднений заблаговременно завербовать фронтовиков, которые пришлись так кстати в дни переворота.
А в те вихревые дни нам пришлось выполнять различные боевые задания, из которых нужно остановиться на операции в Брянском заводе. Полицейский участок, находившийся там, был отлично вооружен. К тому же на заводе имелась, как указывалось ранее, меньшевистско-эсеровская организация.
Тщательно подготовившись, с помощью хорошо воору-
13


женных фронтовиков нам удалось обезоружить администрацию завода и полицейский участок. Мы забрали 50 маузеров и 25 тысяч патронов.
Хороший гостинец был приготовлен капиталистами для своих рабочих.
* * *
Военноморской батальон сыграл во время переворота немаловажную роль. В составе батальонного комитета находились Дмитриев К., Цынгарелли Н., Носов Яков, Каменев, Тарасенко и я  —  командиром.
Батальон чрезвычайно нуждался в средствах, однако, городская дума была настроена к нам очень недоброжелательно, предлагая ловить дезертиров. Но ловить самих себя было неудобно, даже неприлично-
После ликвидации меньшевиков и эсеров революционный штаб, помещавшийся тогда на тральщике „Аю-Даг“, назначил меня комиссаром станции Владиславовка.
С двенадцатью вооруженными красногвардейцами  —  Яковом Носом, Кирюшей Дмитриевым, Федором Мармутовым и другими, мне была предложена задача: занять станцию, организовать отряд и помочь нашим частям выбить из Феодосии засевшую там контрреволюцию.
Мы погрузились в эшелон в составе двенадцати вагонов и уже в пути решили разойтись по вагонам по одному и, что есть мочи, распевать революционные гимны. Пусть думают, что нас не двенадцать, а двенадцать вагонов.
Едва мы вышли, собралась толпа любопытных. Ребята хладнокровно и с достоинством объясняли, что прибыл керченский большевистский отряд в сто человек и направляется в Феодосию для подавления контрреволюции. Сто человек с оружием в руках  —  в то время солидная цифра.
14


На станции мы узнали, что путь между Феодосией и Владиславовкой разобран. Тогда, переодевшись в форму железнодорожников, мы погрузились на дрезину, спрятав оружие.
Но не успели мы доехать до места, как были остановлены вооруженным всадником. Это был татарин, и мы ничего не могли разобрать из того, что он говорил, размахивая кулаком для пущей убедительности. Единственное слово которое мы поняли,  —  „большевик“.
Кивком головы мы отвечали: „нет“ и, сойдя с дрезины, сопровождаемые вооруженным, направились в маленький дворик железнодорожной будки.
Оказалось, что во дворе расположился отряд в двенадцать человек. Воспользовавшись тем, что кавалеристы разбрелись кто куда, мы овладели сторожевой будкой, яро принявшись за исправление развороченных шпал. Через некоторое время со стороны Феодосии показался паровоз, на котором мощно реяло красное знамя.
Однако, опасаясь подвоха, мы были наготове.
Паровоз остановился в десяти саженях от будки, выбрасывая тяжелые струи пара. Несколько человек направлялись к нам. В одном я узнал председателя керченской фракции Абрамова.
Он сообщил, что в Феодосии кипит бой, и он, захватив паровоз, направляется в Керчь за подкреплением.
Все вместе мы направились обратно на Владиславовку. Там, навербовав добровольцев, мы наскоро организовали нечто наподобие конницы и направились к Феодосии.
Еще не добравшись до города, мы узнали, что контрреволюционеры выбиты и ушли в леса.
Мы вернулись обратно на Владиславовку, где меня ожидала телеграмма, отзывавшая, вместе с красногвардейцами, снова в Керчь.
15


МЫ СОБИРАЕМ СИЛЫ
В Керчи я был назначен политработником среди моряков шестого и третьего дивизионов. Мы производили реквизицию и конфискацию оружия, припрятанного буржуазией, и арестовывали всех политически неблагонадежных, выступавших против советской власти.
В один из дней, еще до переворота, в английском клубе мы устраивали бал-маскарад в пользу батальона. Публика собралась самая разношерстная. Воспользовавшись присутствием большинства наших товарищей на вечере, мы попросили заведующего клубом отвести свободную комнату.
О нашем собрании узнали присутствующие, среди танцующих пролетел слух, и тотчас вспыхнула паника. Все хлынули к выходу, давя и терзая друг друга, забыв о пальто и галошах.
— Большевики, большевики, спасайтесь!..
Мы бросились к дверям, предложив возвратиться обратно в зал.
Умолк веселый гомон, омертвел оркестр. На мою долю выпало успокоить присутствующих. Я рассказал, кто такие большевики, что, мол, мы удивлены происшедшим, ибо о нас, очевидно, имеют тут превратное суждение.
Я даже не ожидал, что выступление произведет такой успех. Раздались аплодисменты, некоторые из присутствующих рабочих закричали:
— Да здравствуют большевики!
*  * *
Вскоре нам стало известно, что в Симферополе организовалась контрреволюция. Ее вооруженные силы составлял кавалерийский эскадрон, навербованный из обманутых, мало-
16


сознательных крестьян, кулаков и мурзаков, под руководством белых офицеров. Между тем в Феодосии уже формировался красногвардейский отряд, организатором которого был Федько. Я, с разрешения фракции, отправился туда и
застал отряд уже на станции Сейтлер.
Федько бравый малый, отличался хладнокровием и выдержкой,  —  качествами, весьма ценными в те грозные времена. Но адъютант его Живодеров  —  прямая противоположность. Этот бывший моряк сквернословил исключительно виртуозно. Когда Живодерову требовался красногвардеец, он подходил к нему и стрелял из нагана под ухом.
— Трус! Сучий сын!  —  кричал, в бешенстве топая ногами, если красногвардеец вздрогнул.
Спустя некоторое время Федько предложил мне направиться в Керчь за пополнением, снарядами и продовольствием.
Большевистский совет в Керчи был на ногах. Прибыл эвакуировавшийся Джанкойский совет. Мы достали все, что требовалось, и на следующий день устроили митинг на Генуэзском молу.
Собрались рабочие-грузчики и моряки дивизиона тральщиков. Большинство с готовностью откликнулось на наш призыв, и в течение двух часов удалось навербовать до 600 добровольцев. Моряки и грузчики тотчас приступили к съемке с судов скорострелок, пулеметов,  —  брали все, что попадет под руку. Отгрузили целый вагон консервов, конфискованных у фабриканта Копелиовича.
Между тем правые эсеры и украинцы, вдохновителем которых был некто Афанасьев, работавший на керченской крепостной радиостанции, усиленно агитировали в городе.
— Напрасно готовитесь,  —  говорили они,  —  воевать вам не следует, никаких немецких войск там нет. В Крым идут наши братья.
Агитация эта поддерживалась, конечно, на всех парах меньшевистско-эсеровским охвостьем.
Восстание недр 2
17


* * *
На станции Владиславовна мы получили телеграмму Федько о том, что отряд отступает, противник зашел в тыл.
— Срочно подготовьте пароходы к погрузке всего отряда из Феодосии и Керчи,  —  приказывала депеша.
Пришлось поворачивать оглобли на Керчь. По дороге остановились на станции Ойсул. Там было шумно, словно готовились кого-то встречать. Мы услыхали, подходя к телеграфу:
— Да здравствует Украина, да здравствует немецкая армия!
К нам подошел человек, похожий на кучера, с кнутом в черных руках и сообщил с хитрой ухмылкой, что его хозяин, помещик, очень обрадовался, когда телеграф сообщил, что красногвардейцы отступают под натиском немцев.
Был уже поздний вечер. Известие об отступлении раздразнило. Мы с шумом вбежали в станционное помещение, спрашивая начальника. Но он отсутствовал. Его помощник? сидел у телеграфного аппарата и- тут же находился человек очень внушительной комплекции. Это и был, как оказалось, тот самый помещик, который „обрадовался“.
Увидев нас, оба смутились. Тучный человек пытался проскользнуть в двери, но помешала комплекция, и мне удалось-таки вытянуть его по спине шашкой.
В Керчи нам удалось забрать для эвакуации находившиеся в порту тральщики „Лена Купа“, „Леля Купа“, „Тарас Бульба“ и „Аю-Даг“ и два болиндера, на борту которых имелись 75-мм. орудия.
Через двое суток, когда пришел весь отряд Федько, приступили к погрузке. Все суда были набиты доотказу, осталась даже часть продовольствия, которое роздали беднейшему населению.
18


Отряд направился в Ейск, куда уже съежились феодосийский. джанкойский, керченский, одесский советы, во главе с командующим одесскими морскими силами Каниным.
На совещании представителей советов решили несколько судов направить в Мариуполь, и если в городе еще нет белых, занять его. Для этой операции снарядили суда „Тарас Бульба“, „Лена Купа“ и яхту Николая Николаевича Романова, где разместилось командование.
На пути в Мариуполь нам повстречался баркас с бежавшими моряками, которые рассказали, что город в руках австро-германцев, а плененных наших моряков раздевают и приковывают к железной палубе.
Это сообщение несколько расстраивало наши планы, тем не менее мы тронулись дальше. Уже в нескольких километрах от города мы различили треск. То был гидросамолет. Он кружил подобно мощному коршуну и, разом снизившись, начал бомбить.
Пришлось мгновенно изменить курс, так как у нас не было активных средств противовоздушной обороны. В Ейске меня вызвал Федько и сообщил, что Керчь, если верить радиосводке, уже несколько дней никем не занята, и предложил немедленно отправляться.
* * *
Нас было трое: Дмитриев, я и один керчанин.
Мы шли сухопутьем через станицу Ясенскую, но не успели еще достичь переправы через, реку, чтобы взять направление на деревню Ахтары, как примчался казачий отряд, предложив нам возвращаться в станицу.
Сопротивление было нелепым. В станице нас определили в какой-то сарай, где уже томились человек пятнадцать, в
19


том числе секретарь сельревкома, подозреваемые в большевизме.
Казачий отряд, вернувший нас, как оказалось, восстал против Красной гвардии и сумел отбить у нее большое количество оружия и снаряжения, которое отправляли ахтарские большевики в Ейск.
В станице, меж тем, началась суматоха. Все казачество стало под ружье. Приглашенное духовенство служило молебны в честь победы над большевиками и призывало к борьбе с антихристом.
К вечеру у меня внезапно схватило сердце. Когда я пришел в себя, товарищи сказали:
— Бежать надо. Светом нас прикончат.
Густая ночь радушно скрыла нас под своим холодным покрывалом. Мы пробирались через огороды, то и дело отступаясь и проваливаясь в рыхлую подобревшую землю. В одном месте мы миновали мирно храпевшего часового.
Снаряженная запоздалая погоня нас не настигла. Нырнув под спасительный шатер огромного, словно хата, куста, мы притаились, и горячее дыханье коней явственно донеслось к нам на мгновение.
Путь наш был нелегок: в какую сторону ни подайся  — всюду кипят станицы: „Долой... долой...“.
Внезапно земля стала легкой, пружинистой, будто резина: то было болото.
Мы шли, и только звезды, словно забытые монеты, светлели над головой. Болото казалось нескончаемым, с каждым шагом становясь все глубже и глубже.
Словно чугунные гири тянули в хлябь, дышать становилось нечем. С величайшим трудом мы вырвались из болотного плена. Так добрели до Тамани. У двоюродной сестры моей я раздобыл денег. Вместе с нею, ее мужем и еще одним матросом наняли на Средней косе баркас и, переодевшись на всякий случай рыбаками, направились в Керчь.
20


* * *
На Таманской пристани в Керчи  —  сухощавый немец в каске. Он равнодушно посмотрел на нас и, очевидно, приняв за рыбаков, пропустил в город.
Там уже хозяйничали немцы, и мы разошлись в разные стороны. Я направился к Митридату, откуда через еврейское кладбище на баштан к своему зятю Паскуале Ботто.
На баштане я и скрывался. За несколько дней ко мне примкнули еще три большевика: Вася Воронов, Филя Янович, бывший мариупольский комиссар, оба моряки, и третий  — керчанин, которого звали Игнашкой.
Днем приходилось работать на баштане, ночевать отправлялись под скалу Тарханскую, близ деревни Катерлез, ибо показаться в городе значило обречь и себя и других на провал. Даже в степи, где солнце опаляло как смерч и людей и землю, нашлись шпионы.
На баштанах много жителей Катерлеза. Повидимому, кто либо проговорился по глупости, либо попросту донес о нашем местопребывании, ибо почти одна за другой грянули две облавы. Но чаша сия и на этот раз нас миновала...
ДЕЛО В ШЛЯПЕ
Мне сообщили из дому о смерти сестры Марии. Мать со свойственной старикам непреклонностью просила, чтобы я зашел проститься с прахом.
Ночью, вооружившись карабином, наганом и двумя бомбами, я отправился.
Гроб возвышался на столе, в углу старичок бормотал
21


псалмы. Оглядевшись, я увидел знакомые лица. Мое появление, конечно, удивило. Старичек, прервав даже очередного апостола, стащил с закрасневшего носа очки и заговорил со мной, сожалея о столь тяжкой для меня утрате.1
Внезапно кто-то легонько тронул меня в плечо. Обернулся  —  старшая сестра Татьяна.
— Спасайся,  —  шепнула она,  —  дом оцеплен.
Я спокойно, не подав виду, направился к воротам, сжимая в руках карабин, приготовив бомбы. Но было уже поздно: стоял солдат и, словно адмиралтейская игла, сброшенная с высоты, отсвечивал в лунном неверном свете штык его винтовки.
Я бросился в противоположную сторону двора, но увидел движущиеся с улиц тени.
Деваться некуда. Итти напролом, с оружием, либо хитрить. Времени для размышления не оставалось. Мгновенно взобравшись на крышу, я распластался по ней, изображая распятье, укрывшись шинелью. Защитный ее цвет помогал, как нельзя кстати.
Прислушиваясь к суете, начавшейся во дворе, я понял, что это обыски, и решил не ожидать рассвета. Привязав пояс к трубе, я опустился в соседний двор и  —  на баштан!
* * *
Дни на баштане выматывали душу. Томительное неведение одолевало меня и моих товарищей. Мы жаждали, словно то было чудо, увидеть живых людей. Ведь есть же, в самом деле, кто-то в мире еще кроме нас, обреченных на волчью жизнь!..
1 Этот апостольского вида старичок был, как оказалось, квалифицированным шпиком. Это при его участии была произведена облава.
22


И однажды мы направились в город. Сперва все было прилично, но на Воронцовской улице подошел постовой. Наган угрожающе чернел в его руках.
— Ступай за мной,  —  неожиданно приказал городовой одному из наших товарищей  —  Павлу Астафурову.
Сбитые с толку, мы следовали позади арестованного, а затем я свернул влево, остальные два  —  Янович и Воронов  — вправо.
Но не успел я пройти несколько саженей, как услыхал: — Стой!
Я продолжал путь.
— Стой, буду стрелять!
Пришлось подчиниться. Я приготовил маузер и бомбы. К постовому, сопровождавшему Астафурова, подошел еще один блюститель бывшего имперского спокойствия, и с ним некто в штатском.
Мысль вспыхнула мгновенно: действовать смело и решительно.
— Стой,  —  взревел я,  —  куда идете?
Не подействовало. Тогда я выстрелил дважды. Первый постовой свернулся, за ним второй, но человек в штатском опрометью кинулся к берегу.
Как обычно, собралась толпа. Бежать!  —  отдалось в мозгу, и я помчался по направлению к старому базару.
Бежал долго. Кровь глухо била в висках. Обернувшись, я увидел настигавших меня конных. Я посылал им навстречу пулю за пулей, тем самым заставляя своих преследователей держаться на известной дистанции.
Наступившие сумерки помогли моему бегству.
Как выяснилось спустя много лет, человеком в штатском был некто Царицын  —  провокатор и предатель, отдавший с помощью своей благоверной супруги в руки палачей не одного большевика.
Царицын знал меня еще по Брянскому заводу, он был
23


десятником, а я работал в доменном отделении медником. Этого предателя удалось вытащить на солнышко в 1924 г. в Феодосии, где он пристроился звонарем местного собора, отпустив бородку.
28 ноября 1924 года Царицын вместе с супругой предстали перед пролетарским судом. Тогда-то, на суде выяснилась причина столь внезапного ареста Астафурова.
Царицын растолковал городовым, что хватать надо того, кто будет в шляпе. Но  —  увы  —  Павел Астафуров не предупредил исполнительного служаку, Что будет, как и я, в шляпе. Сбитому с панталыку городовому пришлось выбирать между двумя, и шляпа Астафурова, очевидно, показалась наиболее революционно настроенной.
ПОДПОЛЬЕ В ДЕЙСТВИИ
Белый террор все возрастал с помощью немецких войск и курултая. Но росли и крепли революционные силы керченских рабочих и крестьян.
Красная армия, уже одерживая победу за победой, гнала белые полчища к сердцу Таврии, и только на Акманайском перешейке им удалось закрепиться, сосредоточив силы. Со стороны двух морей белую армию готовились поддержать англо-французские военные корабли.
Однако эта поддержка не всегда приходилась по вкусу белобандитам. Так, в одну из ночей, под прикрытием густого тумана, красные части повели наступление и прорвали фронт, союзные суда открыли ужасающий огонь. Красные войска вынуждены были отступить на прежние свои позиции и белобандиты продвинулись вновь на оставленные, было, участки. Но орудия кораблей все извергали огонь, испепелявший людей.
24


— Что вы делаете?  —  в отчаянии сигнализировали на суда.  —  Вы же бьете по своим. Это же мы, мы!..
— Нам все равно, кого бить,  —  деловито ответили оттуда,  — за каждый снаряд получаем пшеницей...
* * *
По мере укрепления фронта на Акманайском перешейке в Керчи группировались революционные силы. Вдохновителями движения были большевики. Часть из них не успела погрузиться во время отступления красной гвардии, другие же были присланы для подпольной работы.
Меньшевики и эсеры крепко спелись с белогвардейцами и, чем упорнее становились решающие бои за Крым, чем крепче были удары Красной армии, тем острее ощущали белые необходимость насыщения своих потрепанных частей новым пушечным мясом.
Белые армии таяли неумолимо. Ежедневно целые вагоны с трупами солдат, замерзших в окопах, выгружались в Керчи. На кладбище зияла пугающей пустотой гигантская яма, и мертвецов, на чьих лицах застыла ледяная улыбка, сваливали, как бревна.
Некоторые солдаты, обогревшись в куче бесчисленных тел, оттаивали. Священник Дубинин, приглашенный для отправления религиозных обрядов, категорически протестовал против такого страшного „погребения“.
— Дубинин сошел с ума,  —  объявил керченский благочинный Станиславский,  —  ему мерещится, будто покойники оживают...1
1 Во время восстания 23 мая 1919 г. Станиславский, установив, с божьего благословения, пулемет на колокольне собора, поливал огнем рабочих.
25


* * *
В один из дней появился приказ о мобилизации родившихся в 1896, 7 и 8 годах. Большевики тотчас развернули пропаганду. Однако агитаторов было очень мало. Моя память подсказывает имена Юрченко, Самойленко, Чаплинского Горбульского, Мешкова, Перепелицы, Назарова, БаЙдыкова Неймана Крепса, П. Урсатьева, М. Ховрина, Е. Макаренко, Григорьева, Бурсова Шапаренко Стацевича Мандыча, Тимофеева. Прежде всего мы стремились не допустить на призыв молодежь и развернуть агитацию непосредственно в частях белой армии за прекращение бойни.
Работа закипела. Первое наше собрание было в школе, танцев Андрея Хрони-Яворского, усердно посещаемой керченской молодежью. Там нам удалось завербовать надежный актив. Хорошим помощником нам оказался брат Андрея Хрони, Василий, впоследствии помощник военного комиссара революционного штаба.
Мало-по-малу расширялась сеть подпольных наших ячеек, развертывавших агитационно-пропагандистскую работу. Из Симферополя мы получали директивы и листовки и разносили по городу. В конце-концов мы решили организовать свою типографию. Уговорились с рабочим-печатником Никанором Головачевым стащить типографский станок и поместить его на новом кладбище, в склепе. Мы даже специальное совещание устроили в этом веселом месте и наметили план действий.
Но  —  увы  —  белогвардейцы поставили у типографии охрану, и от заманчивого плана пришлось отказаться. Пробовали смастерить печатную доску, Головачев притащил несколько комплектов шрифта, но ничего не получилось.
Впервые многолюдным наше собрание было в квартире рабочего Игната Цвелика, по 5-й Продольной улице. На
26


Конспиративная квартира по 5-й Продольной в г. Керчи в 1919 г.
этом собрании нескольким товарищам было поручено наладить работу в деревнях  —  Аджимушкай, Булганаке, Осовинах, Катерлезе и Куте. Кут и Осовины предстояло использовать для переправы на случай различных директив от центра, ибо обе эти деревни на берегу Азовского моря.
На следующий же день группа товарищей направилась в Булганак. Там нам быстро удалось организовать ячейку, куда вошли Коваленко П., Снитко И., Еремеев И., Панфилов С., Шашков Д., Ковальчук К., Хорошун Л., Еремеев П., Соколов П., Петров, Хрони В., Ольшевский М., Гуков И., Панченко Ф. и другие.
На следующий день направились в Кут, устроив собрание в рыбацком сарае, в Катерлезе установили связь с Григорием Лихачевым, которого называли „катерлезский фельдшер“. Правда, ячейку здесь организовать не удалось, но все наши директивы вызвался проводить Лихачев.
27


* * *
Стояла серьезнейшая задача  —  укрепиться в Аджимушкае. Оставаться в городе не было никакой возможности и необходимо было постепенно перебираться в каменоломни.
Переодевшись техниками, с Василием Хрони направились в Аджимугкай. Некто Михаил Тарабунов повел нас под скалу, где мы встретили двоих  —  Иллариона Дросова и Николая Чуйкова.
У нас имелись сведения,  что в аджимушкайских каменоломнях спрятано значительное количество оружия, а это нас чрезвычайно интересовало. Однако, разыскать нам его не удалось.
Мы уговорились с товарищами собраться в ближайшее воскресенье в аджимушкайской школе, где предполагался какой-то вечер. В назначенный день Хрони, Ольшевский и я явились в школу. Переговорив еще кое с кем, мы решили собраться в скале, между Булганаком и Аджимушкаем.
На школьном вечере мы были часов до двух ночи, но я рекомендовал товарищам не ночевать в Аджимушкае, а уйти в город.
Хрони долго упорствовал. Однако мое предостережение оказалось не лишним. Мы вышли из деревни в третьем часу, а в четыре она была оцеплена казаками. Перерыли все, причем оружие искали в шкатулках, пулеметы в комодах. Это  —  ради приличия, а в действительности  —  набивали карманы всякими ценностями.
Через несколько дней мы познакомились с неким Левандовским, который отрекомендовался представителем центрального комитета РКП(б) и заявил, что сумеет нам во всем помочь.
Признаться, ко всем приезжавшим до того, как их не прощупаем со всех сторон, относились недоверчиво. Ле-
28


вандовский попросил сообщить ему, какими мы располагаем силами. Это сразу заставило насторожиться. Далее Левандовский настаивал, чтобы ему дали возможность перебраться на советскую территорию, уверяя, что привезет оттуда целую баржу с оружием.
Переправу Левандовского мы, исподволь, подготовляли, но наблюдали за ним, ибо никто из нас его хорошо не знал.
Однажды, Левандовский предложил убить Пуришкевича, который в очередном турнэ по России объявился на керченском горизонте и читал лекции о „крепости монархизма“.
Убийство этой гадины я взял на себя. Левандовский должен был привести Пуришкевича в школу к братьям Хрони. Этого черносотенца я до тех пор не видел, но, по описанию Левандовского, он должен был быть во фраке, с большими бакенбардами.
Но каково же было мое положение, когда в условленное время я увидел Левандовского, который сопровождал человека в военной форме с полковничьими погонами.
— Предал!  —  пронеслось в мозгу, и я мгновенно исчез.
Этот случай заставил нас усилить бдительность в отношении Левандовского. Позже он рассказал, что Пуришкевич, собираясь отправляться в школу, внезапно пожелал облачиться в полковничий мундир, а Левандовский не успел конечно, предупредить нас.
Правда, одно обстоятельство говорило в его пользу: в доме по Николаевской улице, где проживал Левандовский, он значился под фамилией Левина и у него были частые обыски.
Несмотря на обещанное Левандовским оружие, мы все же предприняли свои меры.
29


ТАК ДОБЫВАЛАСЬ ПОБЕДА
В то время, как в Карантинскик каменоломнях собиралась братва и увеличилось количество наших ячеек, белогвардейский террор усиливался.
Генерал квартирмейстер штаба добрармии Коновалов с тревогой сигнализировал в Керчь белому командованию:
„Имеются достоверные сведения, что на Керченский полуостров из Геническа, Бердянска и Мариуполя беспрерывно просачиваются шаланды с большевиками, которые усиливают каменоломни. Командарм приказал усилить наблюдение за Азовским морем и кроме того просить союзное командование потопить в указанных пунктах все пловучие средства“.1
Мы должны были во что бы то ни стало объединить все наши ячейки, собрать оружие и направляться в каменоломни, ибо дальнейшее пребывание в городе грозило неминуемой гибелью.
И вот на солонцах, близ одинокого кургана я повстречался с Горбульским, Чаплинским, Мешковым и Самойленко. Синие стекла его очков весело поблескивали. На специальном совещании в квартире Григория Желновача решили все силы и оружие направлять в Аджимушкайские каменоломни.
12 марта люди ушли под скалу.
* * *
Мне было поручено временно оставаться в городе, содействуя переправе бойцов и оружия в каменоломни. Однако необходимо было озаботиться и о продовольствии. В этом
1 Этот и последующие документы взяты из архивных материалов, опубликованных в 44-м томе журнала „Красный архив“.
30


отношении нас братски поддерживали местные крестьяне, рыбаки и рабочие, отчислявшие в нашу пользу, кто что мог. Подчас продовольствие вырывали под пулеметным дождем у белых.
Вылазки нашего отряда не давали покоя белым и держали их в непрерывном напряжении. В конце-концов терпение их истощилось.
23 марта начальник гарнизона Керчи получает следующую телеграмму за подписью полковника Коновалова:
„Командарм приказал принять все меры к уничтожению банд, скрывающихся в каменоломне. Делаются распоряжения о временной посылке вам двух орудий полевых“.
Следом  —  вторая депеша командующему керченским крепостным районом:
„Командарм приказал спешно ликвидировать шайку в каменоломнях и об исполнении донести“.
Но не так то легко это было выполнить белогвардейцам.
Одеты были наши люди  —  кто в чем пришел. Заплату починяли заплатой, так что в конце-концов тлевшая одежда превращалась в лохмотья.
— Там черти сидят! Они идут в бой голые, а зубы блестят, как у волка,  —  говорили враги.
Действительно, зубы блестели у каждого, словно выдуманные, ибо иссиня-черного лица давно не касалась холодная свежесть воды.
Для оказания медицинской помощи в боях был организован отряд в составе восьми фельдшеров и двадцати санитаров под руководством Диденки. Бывало, для серьезных операций привозили хирурга из города, в закрытой карете, глухой ночью, либо, снабдив больного фальшивым документом, устраивали в городскую больницу.
Самое страшное было вода. Ее добывали из находящихся неподалеку колодцев, Но это было возможным не во всех действовавших каменоломнях. Сельдь, которую привозили


рыбаки, сжигала горло, и в Багеровских каменоломнях, куда отряд был загнан белыми, люди припадали к камням, высасывая скопившуюся на них влагу, капля за каплей.
Ютились в соломе, сырость съедала ее с угрожающей быстротой. Керосиновые коптилки представляли собой первобытное выражение электрификации, но затем и их не стало: просто крутили фитили, обкладывали их салом. Двадцать  —  тридцать таких адовых свечек превращали наше каменное убежище в продымленную кочегарку третьеразрядного парохода.
Так добывалась победа. И все же мы твердо строили свою организацию по принципу настоящей, хотя и подземной, республики. Создали следственно-юридическую комиссию, которая разбирала спорные вопросы в быту отряда; специально техническая часть занималась сооружениями оперативного порядка: рыли окопы, возводили секретные вышки для обстрела неприятельских позиций, даже специальный бассейн для воды соорудили, но белым удалось взорвать его.
Для руководства всеми наличными силами повстанцев избрали штаб. Ряды бойцов заполняли, главным образом, рабочие, моряки, крестьяне, рыбаки, перебежчики из белого лагеря и дезертиры.
Такие же отряды были созданы в Карантине, Багерово и в Петропаловских каменоломнях. Мы даже издавали газету, где публиковались решения и постановления штаба и сообщались разные новости. Газету печатали на пишущей машинке, выкраденной из клуба моряков.
*
* *
В деревне Аджимушкай, расположенной в 4 верстах от города, насчитывалось до двухсот дворов. Беднейшее крестьянство составляло основное население. Часть занималась
32


хлебопашеством, другие уходили в город на подработки, третьи дробили недра каменоломен, зарабатывая жалкие гроши.
И люди, потом и кровью вырывавшие эти гроши у мрачных, угрюмых скал, были сами угрюмы, и когда заносили черные кисти руки над головой, казалось, звенит кирка в последний раз и больше не взметнутся руки для нового удара.
Каменоломен в деревне было много: греческая и еврейская, смотря по тому, к какой национальности принадлежал владелец, Вергопольская, Барыкинская и другие. Повстанческий штаб помещался в греческих каменоломнях, имевших много выходов и представлявших собой превосходные естественные укрепления.
На Керченском полуострове было много и других каменоломен, но последующие бои развертывались лишь в Аджимушкайских, Карантинских, Багеровских и Петровских.
Заходы каменоломен расходились в разные стороны, вглубь и вширь, до полутора верст и имели бесчисленные выходы. Таким образом, взять скалу приступом не было никакой возможности.
Бывало, белогвардейцы закладывали под скалой бурку в сорок пудов пироксилина. Тогда колыхалась земля, словно стало ей тесно от людей, а в каменоломнях качало бойцов, как в зыбке.
Динамит, вода и газы,  —  вот что устремляли палачи в зловещие впадины недр. Некто Махров, деловито, будто речь идет о двух фунтах гвоздей из скобяной лавки, уведомляет в Екатеринодаре начальника военных сообщений:
„Для ликвидации каменоломен в окрестностях Керчи, где скрываются до восьмисот бандитов, постоянно угрожающих железным дорогам и пристаням, необходимо срочно подать в распоряжение коменданта крепости сто пудов динамита, капсюлей и бикфордова шнура на двести взрывов“.
Восстание недр 3
33


A 6 апреля 1919 г. в ежедневной меньшевистско-эсеровской газете „Волна“, издававшейся в Керчи, в рубрике „местная жизнь“, сообщалось с хладнокровием, присущим патентованным вешателям:
„Вот уже третий день, как внимание населения приковано к нашему фронту Старокарантинских каменоломен. Всех интересует вопрос, чем закончатся военные операции, которые предприняты на сей раз в больших размерах. Производившийся вчера артиллерийский обстрел каменоломен заставил бандитов, вышедших вначале наружу в открытый бой, спрятаться в каменоломни. Благодаря этому добровольческие части могли подойти вплотную к каменоломням. После этого выстрелы оттуда почти не раздавались. Установить точное число убитых бандитов нельзя было, так как они унесли их с собой в каменоломни. Со стороны же добровольческих частей убит один казак, бросившийся в каменоломню.
После того, как войска подошли вплотную, решено было приступить к взрыву каменоломен, и вчера уже часть каменоломен взорвана на значительное расстояние. Предполагают, что часть бандитов погибла при этом. Операции по взрыву продолжаются. Тем не менее, к ним приступили не сразу: был еще план  —  затопить каменоломни, а также пустить ядовитые газы, но остановились на том, чтобы каменоломни взорвать. Вся окружающая местность оцеплена войсками и сообщение со Старым Карантином прервано.
Сообщают, что и французы принимают участие в операциях против каменоломен“.
34


НЕ ЗНАЛ Я...
Помимо организации отрядов в каменоломнях была оставлена в городе для связи ячейка. Она развертывала пропаганду среди мобилизованных солдат и моряков, сообщая штабу о предполагаемых операциях белобандитов, месте средоточия их главных сил, указывая пункты расположения продовольственных и военных запасов.
Повстанцы нередко устраивали рейды в тыл  —  на телеграф, полицейские участки, вокзал, сея смятение в рядах врага. В свою очередь городская ячейка ожесточенно дралась с представителями желтых профсоюзов.
Эсеровских лидеров белогвардейцы посылали на фабрики и заводы. Бряцая своими заржавевшими доспехами, социал-революционеры, уже переродившись в агентуру интервенции, до седьмого пота уговаривали рабочих форсировать ремонт военного снаряжения.
Но население особо сочувственно относилось к повстанцам. Кто только мог, тащили оружие в каменоломни, под страхом смерти перебираясь в скалу.
* * *
Закончив подготовительную работу в городе, мы направились в Аджимушкайские каменоломни.
Там я получил задание немедленно направиться в Багеровские каменоломни и принять отряд от Даниила Абазали. Там же необходимо было взорвать железнодорожный путь, чтобы преградить отступление белогвардейских эшелонов, направлявшихся с Перекопа.
Штаб прикомандировал мне в помощь Левандовского.
35


Необходимые инструменты для взрыва были готовы, и мы направились в Катерлез, к Григорию Лихачеву, и уже оттуда, на его лошадях, в Багерово.
Едва мы достигли скалы, раздался выстрел. Было видно, как от скалы, спотыкаясь, бежал человек в военной форме, потрясая винтовкой.
Свинцовый дождь настигал его, но человек бежал в иступлении, взяв направление на станцию Багерово.
Между тем, наши уши уже явственно различали свист пуль. Я соскочил с линейки в тот Момент, когда Григорий Лихачев, сбитый с толку, неистово хлопнул лошадей и они понесли.
Левандовский помчался к Багерово, вдогон человеку с винтовкой. Но тот, отбежав уже далеко, внезапно выронил винтовку и будто влип в землю.
Я был один. Будто разъяренные шмели пели пули, посылаемые из скал. „Кому они предназначаются  —  размышлял я. обдумывая положение,  —  нам или человеку с винтовкой“.
Вытащив револьвер, я направился к скале. Будь, что будет. Но каково же было мое удивление, когда я увидел знакомые лица аджимушкайцев  —  Сербулева, Абазали и других.
— Это вы что? Упражнялись, что-ль?
Сербулев объяснил, что они вот уже третьи сутки, как под скалой, а на станции Багерово находится белогвардейский пост. Боясь, чтобы на них не напали, белые отправили разведчика.
* * *
Через три дня в. скалу пришел Денисов с отрядом из Старокарантинских каменоломен.
Денисов привел человек полтораста, и отряд тотчас разместился в другом заходе багеровской скалы. Я направился
36


туда вместе с Даниилом Абазали и Лагутиным. Достаточно было беглого ознакомления, чтобы увидеть отсутствие в отряде Денисова той железной дисциплины, которая всегда является основой успеха в бою:  кто как хотел,  так и действовал.
Не успели мы поговорить, как прибежал, едва переводя дух, вестовой:
— Обозы идут!..
Я и Лагутин помчались в свой отряд. Абазали было задано, чтобы он, оставаясь с отрядом под скалой, пристально наблюдал за действиями нашего отряда и, если придется нам туговато, бросился на помощь.
Обозы врага шли вдоль железной дороги. Соскочив с линейки, мы рассыпались в цепь. Нас было восемь бойцов.
Белые остановились, и мы подходили все ближе и ближе. Я насчитал до двадцати бричек, на каждой из них сидели по двое.
Внезапно, резко повернув назад, обоз помчался, громыхая. Мы начали преследование.
— Та... та... та... та...  —  зачастил пулемет, за ним другой, третий. Однако, обозные лошади так крепко несли, что пулеметный огонь не представлял для нас особой опасности.
Одна из повозок стала отставать.
— Даешь ходу!  —  что было мочи мы хлестнули своих лошадей, уже разгоряченных погоней.
Белогвардейскую повозку нагнали, глядим: ездовой и с ним конвоир  —  безусый птенец в форме гимназиста.
Полуоткрыв мертвенные губы, он поднял руки вверх, с жадностью и отчаянием впиваясь стеклянными глазами в наши лица.
— Вертай барахло,  —  сурово бросил кто-то из наших, беря под уздцы взмыленную лошадь.
Вернувшись к скале, мы обследовали захваченное в бричке добро: патроны, белье, каски и прочую награбленную дребедень.
37


Патронам, конечно, наши бойцы обрадовались больше всего, тотчас поделив между собой, словно от родных гостинец.
Гимназистик стоял, учащенно мигая воспаленными глазами, окруженный людьми. Казалось, они были высечены из камня, который стал им жилищем.
— В расход его!  —  вырвался чей-то крик.
— Не торопись, хлопцы. Кончить не тяжко, всегда поспеем. А кого кончать-то. Он, ишь, сосунок еще! Нешто он знает.
— Правильно,  —  поддержали некоторые,  —  нехай с нашей жистянкой столкуется.
— Ты кто будешь-то, сынок?
— Я из феодосийской гимназии,  —  нетвердо ответил он.  — А записался добровольно. Товарищи пошли, и я тоже пошел.
— А знал, зачем идешь?
Он посмотрел в небо. С запада края облаков уже окрашивались в багрянец.
— Не знал я,  —  ответил тихо.
— Так... А ты кто будешь?  —  обратился я к ездовому.
Он суетливо фыркнул и приободрился.
— Я же феодосийский фурщик. Показали мне винтовку: „запрягай, жид“. Ну, и что мне делать. Я, таки, простой человек,  —  он снова фыркнул, метнув взгляд на гимназиста.  — А потом посадили этого дурака, и я вез, и не знаю, куда вез...
Мы отпустили фурщика. Сначала он шел настороженно, еще не веря в свое освобождение, но затем, обернувшись несколько раз и кланяясь, засеменил по каменистой тропе, смешно приседая.
— А ты, браток, повоевать хотел? С нами побудь.
— Эшелон на горизонте!  —  раздался вдруг голос наблюдателя.
38


ЖЕСТОКАЯ ПОРА
Отряд Денисова был расположен в нескольких саженях от нас. Когда мы отбивали подводы со снаряжением, некоторые бойцы Денисова заворачивали частные подводы, груженные вином. И теперь, разгоряченные хмелем, развернув красное знамя, бросились навстречу приближавшемуся эшелону. Некоторые из наших, тоже сгоряча, хотели, было, примкнуть, но им приказали не двигаться. Нелепо было подставлять открытую грудь под пулеметы и орудия врага.
Меж тем, по гладкой степи бойцы Денисова двигались, пошатываясь, к эшелону. Приказано построить из штучного камня бойницы, залечь в них и наблюдать: что будет.
На крышах вагонов выросли пулеметы, словно маленькие тигрята, приготовясь к прыжку, и зачастили. Похоже будто автоматический молоток вбивал в воздух гвозди.
Тотчас несколько человек из отряда Денисова свалились.
Тогда я подал команду:
— Взвод, по эшелону пли!
Прицел взяли хороший. Эшелон дернулся и медленно стал отходить. Цепь Денисова, под прикрытием нашего огня, отступила. Раненые карабкались к скале на брюхе, кромсая землю несгибающимися пальцами.
Эшелон прибавлял ходу, обстреливая расположившихся в бойницах повстанцев, но безрезультатно. Наконец, эшелон скрылся в направлении Керчи.
— Кавалерия из города!  —  сноза передал наблюдатель, и снова лихорадочно защелкали затворы винтовок.
Мы встретили всадников дружным залпом. Из двадцати человек остались в седле двое-трое, но и они, вонзив шпоры и нахлестывая коней, помчались к станции Багерово.
Меж тем, опять показался эшелон со стороны Акманая. Из вагонов выскакивали солдаты, рассыпаясь в цепь. Я ре-
39


шил попугать их. Принесли два обозных колеса, положили на них дрючки, вымазали черным, из заржавленной жести смастерили щит  —  и полевое орудие было по всей форме. А для того чтобы получилась полная иллюзия, шедшие впереди бойцы взрывали бомбы.
Хитрость удалась. Сперва белогвардейцы не решались итти, страшась орудия, но затем человек четыреста двинулись на нас, под прикрытием пулеметов.
Огонь с их стороны крепчал, и мы вынуждены были уйти под скалу. Так началась жестокая пора в боевой жизни отряда.
* * *
Через несколько дней мы услыхали, как впервые вздохнули недра своей мощной каменной грудью. Заговорил динамит. Белые палачи рассчитывали похоронить нас под черными глыбами.
Изнуренные голодом и осадой, мы решились на штурм. Чайная ложка смальца,  —  это все, что получал боец в сутки.
Белогвардейские посты выросли у заходов. Мы не могли видеть лица солдат, но могли переговариваться.
— Сымай погони с начальства, ходи к нам, братва!  — кричали бойцы.
Однажды, стоявший на вершине скалы часовой, упал и не мог найти выхода. Мы подобрали беднягу. Он оказался братом одного из наших товарищей.
Бывало и так: кто-либо из наших развернет меха гармошки. Оглушительный ее рев пронесется сквозь недра, и по ту сторону начинается пляс. Как-то юркий чеченец в погонах завертелся в горячем и стремительном кружении и вдруг, словно сразу утомившись, опустился наземь: меткая пуля нашего стрелка поймала лихого танцора.
40


Но это жуткое веселье не успокаивало. Впереди вставала грозная перспектива голодной смерти. Любой ценой, но прорваться в Аджимушкай!
*
* *
Нас насчитывалось до двухсот двадцати человек, в том числе восемнадцать кавалеристов. Сперва мы выслали в разведку Ховрина и Лося, за ними заградительный отряд, человек в двадцать. Остальные, по одному, не дыша, выползали из недр, залегая в цепь.
Кавалерию выводил я. С командирами денисовского отряда договорились о совместном руководстве и приступили к вылазке.
Пока выходила пехота, все было благополучно. Но когда тронулась кавалерия, произошел конфуз: кони, находившиеся долгое время без воздуха, радостно заржали. Конечно, мы были тотчас обнаружены.
Договор был таков: раненых не оставлять. В крайнем случае пристреливать, но живыми не давать на пытку.
Наконец, кавалерия вышла. Наша цепь лежала в заграждении. Белые открыли огонь.
— Кавалерия, за мной!  —  скомандовал я, и все смешалось. Белые стреляли по коням, наша, цепь, желая нас защитить, в свою очередь открыла стрельбу. Таким образом, доставалось и нам, и вскоре, помимо меня, в седле остался еще один всадник.
Все же наша кавалерия вызвала переполох. Белые бросились бежать.
— Спасите, спасите!  —  неслись крики в кромешной тьме.
Воспользовавшись замешательством, мы собрали всех и двинулись к Аджимушкаю, выслав вперед четырех бойцов предупредить, что мы прорвались.
41


Целый час мы ожидали возвращения разведки.
— Не видать, что-то...
— Може, засыпались, грешные?  —  уже раздавались взволнованные голоса.
Тогда я верхом направился навстречу, но не успел достигнуть скалы, вижу: идет человек с винтовкой, будто и наш человек.
— Кто идет?
— Я, Кутепов. Разве не знаешь? С отрядом пришел.
— Пропуск.
А чорт его знает, что за пропуск! Отвечаю наугад:
— Свисток.
Мгновенно человек вскинул винтовку.
Осечка...
Дело дрянь! Мозг лихорадочно заработал. Человек снова приложился к винтовке. Я, было, дернулся спрятаться за коня, но грянул выстрел и я ощутил в правой ноге жгучую боль, словно от укуса. Конь мой помчался, а я побежал, превозмогая боль, удерживая кровь, и у стены свалился.
Позже выяснилось, что тут сплоховал штаб, выслав в караул вместо своего человека, одного из пленных.
В июле 1921 года, когда успели уже зарубцеваться старые раны, я получил письмо:
„...вы меня наверно знаете, многоуважаемый товарищ Кутепов,  —  повествовал мой корреспондент.  —  Когда мы были вместе в Ажимушкайских каменоломнях, и помните, когда вы переходили из каменоломен Багеровских в Аджимушкайские, и когда ваши разведчики пришли еще завидно, а вы с отрядом пришли поздно, а я в то время стоял на посту. Когда вы стали подходить до скалы, я вас стал спенять, чтоб пропуск, а вы мне отвечали совершенно другой пропуск. А я в то время вскричал два раза, что прошу пропуск, а за третьим разом дал выстрел, и как-то вас попал в ногу. Я не знал в то время, что вы той ночью прибудите,
42


а ваши разведчики мне не предупредили, и такое недоразумение. Я считал, что это шли белые. Многоуважаемый товарищ Кутепов, как мне было жалко и больно, что я ранил своего товарища...“.
Славный то был боец, товарищ  —  убийца мой, Жидков!
ВОСЕМЬ ДНЕЙ ОСАДЫ
Наряду с ростом Аджимушкайских каменоломен начали организоваться Карантинские.
Уже был сформирован отряд, насчитывавший до полутораста человек. Кроме того, в каменоломни ушли мирные жители  —  родственники повстанцев.
Командиром отряда был Василий Денисов, однако и он и его брат Дмитрий плохо руководили, потворствуя уголовному элементу, случайно затесавшемуся в наши ряды и подрывавшему авторитет отряда в глазах рабочих и крестьянства.
Василий Денисов не терпел над собой никаких выборных организаций и не считался с большинством отряда, был храбр, как авантюрист, и жаден к деньгам.
Любопытен следующий эпизод.
Когда повстанцы в последний раз ворвались в Керчь, очутившись внезапно из-за неумелого руководства Денисова в огненном кольце белых, горсточка храбрецов остервенело билась у грозной стены Митридата, Пядь за пядью, окрашивая кровью, отходили повстанцы.
Денисов растерялся ища лазейку для бегства. Один из бойцов, Батура, подбежал к командиру, облизывая запекшиеся губы, и спросил, глядя исподлобья:
— Чего не руководишь? Гибнем...
43


Смолчав, Денисов вскочил на стену и крикнул, цепляясь за каменные уступы:
— Спасайся, кто может.
Камни низвергались под его цепкими ногами.
— Мать твою!...  —  прорычал Батура, целясь из нагана, но промахнулся...
После этого случая недовольство бойцов Денисовым росло изо дня в день. Десятки ненужных жертв приносил отряд только потому, что не было твердой, умелой руки, которая бы правильно расставила силы, сумела ориентировать в бою. На директивы штаба Денисов отвечал отчаянным матом и делал все по-своему.
Он кончил плохо.
Когда отряд уже пришел в Карасубазарские леса, Батура и два его товарища Чумаков и Звягин вызвали Денисова в чащу, устроили суд и расстреляли.
Дмитрий Денисов был инициатором неоднократных ограблений и бесчинств. Впоследствии ему отрубили голову, выбросив ее на свалку. Это Дмитрий Денисов убил председателя ревштаба Самойленко.
И штаб и городская ячейка всячески старались воздействовать на Денисова, который окружил себя группкой преданных командиров. Но работники, которых штаб посылал для оздоровления отряда, арестовывались. Так был схвачен Байдыков-Брагин, посланный в качестве комиссара отряда, Перепелица. Назарова хотели прикончить ночью, когда он спал.
Но все же Карантинский отряд под руководством штаба показал образцы высокого революционного героизма.
*  * *
Село Петровское, в старое время волость, с приходом советской власти было переименовано в Ленинск.
Село расположено в 50 километрах от Керчи и через
44


Общий вид Старокарантинских каменоломен в 1919 году.
него пролегает тракт. В те времена по тракту направлялись все белогвардейские обозы. Поэтому штаб принял меры к тому, чтобы во время эвакуации белых полчищ можно было приостановить отгрузки. Таким образом организовались еще одни  —  Петровские каменоломни.
Яркую картину боевой страды петровцев развертывает в своих воспоминаниях участник отряда Кириченко...
„Был тихий солнечный день. По небу мчались птичьи стаи, совершая путь от холодных краев.
Партизаны вылезли из сырого подземелья, расположились на траве у входа в каменоломни.
Ваня Опарин, кузнец, всеобщий любимец и весельчак, рассказывал, как он работал у помещика и ухаживал за его точкой. Дружный хохот прерывал его повествование.
45


Внезапно прибывшая разведка сообщила, что от деревни Кенегез движется большой отряд белогвардейцев по дороге, пролегающей у самых каменоломен. Командир Кацелов приказал готовиться к бою.
Залегли по лощинам, повзводно. Вскоре показался враг. Впереди казачья сотня. Едва казаки поравнялись, партизаны открыли беглый огонь
Как волна колыхнулась сотня, отступила. Ехавшие впереди офицер и несколько казаков были сняты партизанскими пулями с седел и пленены.
Однако подоспевшие пехотные части окружили партизан со всех сторон, под сильным пулеметным и ружейным огнем бойцы отступали в заходы каменоломен. Попытки белых проникнуть туда не увенчались успехом. Тогда они мобилизовали крестьян и под страхом смерти заставили бросать в заходы солому, а затем подожгли ее.
Огонь заставлял партизан отходит все Дальше, вглубь. Они призывали крестьян перебегать. Услыхав это, белые скомандовали: „Рота, пли“ и четверых не стало. На утро нашли только обгоревшие кости. Крестьян, отказавшихся бросать солому в заходы, пытали.
8 апреля белые повели решительное наступление на каменоломни. Они начали обстрел из 6-дюймовых орудий и пулеметов. После двухдневного боя повстанцы отступили вновь, и белые заняли заходы. Связь с внешним миром была для партизан потеряна.
При активном содействии кулачества белогвардейцы стали готовиться к взрыву каменоломен.
Первые удары пришлись туда, где хранились запасы продовольствия, где находились обоз и кухня. От взрывов сотрясался с огромной силой воздух, сбивая повстанцев с ног. Многие были задавлены глыбами камня.
Теплилась единственная надежда на спасение: сделать ночью вылазку, отбить белых и броситься на соединение с 46


аджимушкайски и товарищами. Однако, все попытки были бесплодны.
На четвертый день томительного ожидания вдруг колыхнулась земля от ужасающего взрыва. Когда опомнились, не досчитались многих, в том числе и командира Кацелова. Они все были засыпаны каменными глыбами.
Отовсюду неслись стоны. Кто просил помощи и спасения, кто смерти. Измученные люди, изнуренные голодом и жаждой, остались без руководства. Многие командиры взводов также были погребены под развалинами. Не один боец в те страшные дни потерял рассудок...
На восьмой день осады повстанцы отдали свои жизни в в палаческие руки“.
В тот же день белые расстреляли сорок наших товарищей. Сейчас их останки погребены в братской могиле на Петровском кладбище.
Между тем комиссар отряда Юрченко с горсточкой бойцов находились еще в каменоломнях. Белые продолжали взрывать их в течение нескольких дней сряду, а затем поставили охрану у заходов.
Однако Юрченко и его товарищам удалось произвести ночную вылазку и пробраться сквозь белогвардейскую цепь. Юрченко пришел в Аджимушкай с пробитым пулей ртом.
ДНИ ДОБЛЕСТИ И ГЕРОЙСТВА
Массовые выступления повстанцев становились все чаще. Каждый день вписывал в великую книгу восстания новые яркие и героические страницы.
Однажды рыбаки из Еникале с одним „смиттом“ в руках, в обойме которого не было пуль, задержали автомобиль
47


с полковником генерального штаба Коняевым и его адъютантом поручиком Ивановым. Оба совершали прогулку вместе с женами.
„Высоких“ гостей доставили в Аджимушкайские каменоломни. Штаб приказал настрого с пленными обращаться возможно учтивее и кормить хорошенько.
При обыске у задержанных нашли планы каменоломен. Коняев заявил, что послан специально Деникиным ликвидировать восстание недр.
В тот же вечер разведчики доставили еще двух „гостей“ — полковников Краснокутского и Крыжановского.
Едва в городе узнали об этом пикантном случае, комендант генерал Ходаковский всполошился не на шутку. Он тотчас направил к нам парламентеров  —  городского голову Сно, бывшего лидера эсеров Литкевича, Харитонова и Новикова.
Парламентеры в угрожающем тоне потребовали освобождения пленных. Им ответили, что сиятельных гостей временно задержат, но что генерал Ходаковский может за их жизнь не опасаться.
Парламентеры ушли, но к вечеру вернулись снова, с письмом от Ходаковского.
„Товарищи, бросим проливать кровь,  —  писал елейно настроенный палач,  —  подадим друг другу руки. Не трогайте наших, и мы не будем  трогать ваших. Освободите пленных“.
Одновременно по распоряжению Ходаковского было схвачено до двадцати мирных жителей, крестьян, среди которых оказались: Киселевский Тодоров, Конторович, Новиков, Аронович и Андрей Хрони. Последний сам принимал участие в организации отряда.
Ходаковский знал, куда бил. Из деревни ежедневно приходили в штаб делегации крестьян с просьбой согласиться на обмен арестованных.
Наконец, получили пакет от „самого“ начальника контр-
48


разведки, палача Стеценко. В пакете было письмо от арестованных, которые умоляли об освобождении, иначе им угрожает немедленная казнь, Стеценко же от себя добавлял, что если пленные офицеры не будут освобождены, то он той же ночью прикончит всех заложников.
На экстренном совещании штаба постановили обмен произвести и в случае нарушения обязательства со стороны белых, объявить беспощадный террор.
В час дня пленники были отпущены. Полковник Краснокутский неожиданно для всех обратился к отряду с речью
— Я увидел многое,  —  говорил он дрожащим от волнения голосом.  —  В скалах сидят не бандиты, а честные рабочие и крестьяне, которые борются за свое право. Я прошу разрешить мне после свидания с семьей вернуться обратно.
В ответ загремели боевые слова Марсельезы, и Краснокутский прослезился.
— Отныне вы мои друзья, но не те,  —  сказала жена Коняева, указав рукой в направлении города.
Позже ходили слухи, будто она была задержана в ресторане „Ампир“ за агитацию в пользу восставших, а Краснокутский разжалован.
* * *
Итак, обмен был произведен. Белые сдержали слово. Авторитет каменоломщиков возрастал не только среди рядовых мобилизованных солдат: даже офицеры начали перебегать к нам.
Так появился у нас ротный командир, мичман Алексеев. Он был одним из лучших командиров и погиб в бою за рабочее дело.
Поручик Константинов также геройски боролся.
Наступили дни затишья, а затем снова началась полоса жестоких боев.


* * *
На второй день пасхи, 9 апреля, наблюдатели донесли, что со стороны города движутся цепи.
Мгновенно отряд был в боевой готовности. Действительно: пехотные части, растянувшись словно гигантские гусеницы, под прикрытием союзных кораблей, маячивших в море, шли со стороны Брянского завода, а у Булганакского моста гремел бронепоезд. С тыла плыла кавалерия.
И против всего этого  —  заржавленные винтовки и неугасимая воля повстанцев.
Отряд доблестно выдержал бой, потеряв лишь одного раненого, в то время как белые, оставив сотни убитых, бежали. Командование серьезно взволновалось, начав постепенно стягивать силы в Керчь.
С Кубанских степей были переброшены 2-й Таманский конный полк, алексеевский, корниловский, дроздовский, чеченский. Взяли под ружье торговую школу, гимназистов, всех, кто попадал под руку, и всю эту грозную лавину людей, вооруженных по последнему слову техники истребления, готовых под страхом ужасающей расправы перегрызть собственное горло, должны были встретить грудью те, что подняли недра земли, как знамя.
И были дни, когда мы зарывались вглубь скалы, пред которой отступал динамит. Тогда сгоняли немощных стариков и плачущих детей. Их заставляли засыпать заходы в каменоломни. Но повстанцы находили неведомые тайники, выползали наружу и шли на Керчь  —  громить участки, телеграф, тюрьму и снова той же волчьей тропой возвращались в каменоломни.
Все такие „экскурсии“ в Керчь предварительно тщательно разрабатывались повстанцами. Вот один из характерных документов, сохранившиеся в архивах:
50


Место внутри каменоломен, где помещалась 1-я рота в деревне Аджимушкай в 1919 году.
„Протокол военнореволюционного штаба, военной коллегии при штабе и председателя 1-й ячейки, 2 мая 1919 года.
Заслушав по делу о выступлении совместно войск Аджимушкайских городских скал, а также ячейки № 1, с целью деморализации войск в Брянском заводе, в крепости и других частей города и захвата оружия (снаряжения, военных, технических сил, с наведением паники среди добровольческой армии):
1.  Захватить в крепости все технические силы с боевым инвентарем.
2.  Та же операция по Брянскому заводу.
3.  Совместно напасть отряду Аджимушкайских скал на город для той же операции.
По пункту 1-му. Вся операция, как в крепости, так и в Босфорских казармах должна быть выполнена отрядом городской скалы.
51


По пункту 2-му. Вся операция по Брянскому заводу и городу должна быть выполнена отрядом Аджимушкайской скалы.
При выступлении городского и Аджимушкайского отрядов принять главные меры к перерыву телефонных и телеграфных проводов на местах.
Примечание: город будет захвачен с целью обезоружить добрармию и все технические и боевые силы, и держаться в городе постольку, поскольку будет возможным“.
Белые приходили в неистовство. Распространились небылицы, будто заходы каменоломен идут под. самый город, чуть ли не к Братской церкви. Вначале ее решили даже взорвать.
26 апреля по прямому проводу разговаривали:
— У аппарата наштарм генерал Чернавин.
— У аппарата генерал Ходаковский. Здравствуйте, Виктор Васильевич. Бандиты со дня на день наглеют. 24-го ночью шайка из каменоломен с бомбами сделала налет на Босфорские казармы... Вчера такой же налет произведен ночью на вокзал. В обоих случаях есть у нас убитые и раненые. Необходимо сейчас же покончить с каменоломней, что сделать собственными силами не могу. Необходимо мне выслать две роты, по крайней мере 150 штыков“.
3 мая лихим налетом повстанцы разгромили вокзал. Несколько раньше отряд в двадцать смельчаков, под командой Брагина, захватил в Азовском море, близ Чокрака, две баржи, груженые мукой и разным снаряжением.
Непрерывные налеты сломали фронт белогвардейщины, их силы были распылены. Керченские операции стоили им семи с половиной тысяч человек. Раненых возили подводами в город, все свободные помещения были набиты.
Однажды мы сооружили соломенных людей, выставив их перед фронтом. Белые открыли ураганный пулеметный огонь. Чучела стояли недвижно.
— Там дьяволы!  —  кричали палачи.  —  Их пули не берут!
52


* * *
Ночные атаки красных партизан на колонке Брянского завода были внезапны и стремительны. Там сосредоточивались значительные силы белых.
Однажды, выведав пароль, отряд разбился на группы. Одна повела наступление с северной стороны, другая, под командой Брагина, направилась на Брянскую пристань, к морю, где стоял караул в тридцать человек. Четыре катера, набитые разным барахлом, были под парами.
Группа Брагина явилась в погонах, честь-честью. Якобы под предлогом смены караула, повстанцы обезоружили его и тут же открыли на катерах кингстоны. Спустя несколько минут вода поглотила все.
Тогда отряд направился к колонке завода и там начали бомбить окна квартир, где проживало начальство. Белые выбегали, кто в чем. Брюхатые полковники, поддерживая непослушными пальцами телепавшиеся кальсоны, мчались к городу. Иное полковничье брюхо было таким внушительным, что приходилось тратить две-три пули, чтобы продырявить кожу.
ПУТЕВКА В ЖИЗНЬ
Карантинский отряд также производил налеты на Керченскую крепость, Босфорские казармы, не давая покоя. Керчь вошла в кольцо непрерывных боевых операций.
Однако и белые при помощи союзников проявляли активность. Однажды под напором превосходных частей карантинский отряд был вынужден возвратиться в Аджимушкай,
53


совершив по пути налет на деревню Булганак. Там офицеры собирались группами в крестьянских избах.
Били пачками, как мух, и бомбы рвались, шипя, словно ракеты. Только к утру подоспела белая кавалерия и бронепоезд. При поддержке аджимушкайского отряда кавалерия была разбита, и карантинцы благополучно добрались до Аджимушкая.
Об этой операции штаб керченского гарнизона доносив так:
„9 мая в 2 часа аджимушкайцы сделали набег на Булганак и вытеснили Крымский конный полк и казаков конвой командарма к железной дороге. В 4 часа полковник Счастлив дев, прибыв с двумя горными орудиями, собрал отступивших и под прикрытием огня бронепоезда и горных орудий перешел в контратаку и восстановил положение. Аджимушкайцы отступили к каменоломням. Потери еще не выяснены. В деревне найдены убитыми адъютант Крымского полка, неизвестный штаб-ротмистр и один казак. Полковник Бако пропал без вести.1 Сейчас начинается операция по захвату каменоломен“.
За этот героический рейд повстанцев белые отплатили жестоко.
В тот же день, спустя несколько часов, штаб гарнизона доносил:
„Сегодня английский миноносец“ № 77 открыл огонь по аджимушкайским каменоломням и деревне Аджимушкай. Английский миноносец № 68, уходя в Константинополь, по дороге остановился и, выпустив 89 снарядов по Аджимушкаю, продолжал свой путь. В 11 ч. 15 м. наши части ворвались в деревню и заняли часть каменоломен. Перевалов“.
1 В то время командир Крымского полка.
54


* * *
Тогда-то и произошло убийство председателя штаба Самойленко.
Однажды в штаб прибегает Василий Хрони и говорит, что неподалеку от захода в скалу можно снять стоящие там два пулемета. Самойленко не разрешил. Повидимому у него были какие-то свои планы на этот счет. Ведь дело не в пулеметах, хотя каждый патрон был для нас ценнее хлеба, а в том, чтобы не открыть себя врагу, ибо мы были в кольце.
Василий и Дмитрий Денисовы, присутствовавшие в штабе, начали настаивать.
— Хрони прав. Чего трусишься?
Самойленко накричал на братьев. Тогда, выхватив наган, Дмитрий Денисов выстрелил. Пуля залегла у Самойленко в сердце, и через несколько минут не стало товарища.
Тотчас на созванном совещании Брагин был избран председателем штаба, но на другой же день он был ранен в бою и командование передал мне. Но и я в тот момент был не в порядке: все еще шкандыбал на костылях.
*  * *
Убийство Самойленко произвело на повстанцев сильное впечатление. К тому же бытовые условия ухудшались с каждым днем: продукты были на исходе, выстроенный Горбульским бассейн взорвали белые, лишив нас воды.
Все это послужило толчком к массовому дезертирству. Скалы были оцеплены, мобилизованные крестьяне под плетьми Забрасывали заходы землей.
И однажды удушливый запах распространился в камен-
55


Группа активных участников каменоломен, вверху слева направо: 1) Ховрин, 2) Юрченко, 3) Кутепов, внизу: 4 Кириченко, 5) Назаров, 6) Овчаренко.
ной могиле. То были газы. Шаг за шагом отступали повстанцы пред ним, забиваясь в глухие галереи, возводили баррикады из камня, засыпая щели щебнем.
Медикаментов не было, единственным лекарством, которое нужно было беречь, как самого себя, оставалась вода, теплая, застоявшаяся. Между тем число раненых увеличивалось. Гнойные язвы у некоторых бойцов издавали невыносимое зловоние.
Бывало, что безнадежно раненый кончал сам с собою. Командный состав перебит, помощь из города прервалась, ибо многие работники уже томились в подвалах контрразведки, а желтый профсоюз, во главе с меньшевиками и эсерами, творил свое черное дело измены.
Сохранившиеся в архивах документы показывают, с какой
56


изощренностью белые палачи разрабатывали план уничтожения героев недр.
„Сейчас у меня был инженер Лебеденко,  —  пишет генерал Лукомский генералу Романовскому,  —  и сказал следующее. Он хорошо знает устройство Керченских каменоломен и знает, что из-за недостатка газов там ничего серьезного сделать не могут. Он говорит, что газ можно просто и легко получить на месте: все катакомбы состоят из известняка, и достаточно влить в имеющиеся колодцы (в шахтах каменоломен) кислоту  —  серную или соляную, чтобы получился углекислый газ, который, как тяжелый, распространится по ходам каменоломен и если и не зальет все пространство, то, во всяком случае, прервет сообщение между отдельными частями каменоломен, и все что там будет живое погибнет... Обещал составить инструкцию“.
Однако инструкция услужливого специалиста оказалась не вполне приемлемой: в ней отсутствовало главное, что волновало белых вождей,  —  как же уничтожить полностью, до конца и без пощады „красную заразу“. Вопрос сводился к практике удушения десятков и сотен повстанцев.
Были привлечены все силы, имевшиеся в распоряжении белого командования, в том числе начальник инженеров севастопольской крепости генерал-майор Щеглов и обер-офицер Питин. Посетив Керчь, эти господа ознакомились с вопросом на месте и пришли к заключению, что-де нет смысла тратить на „поганых большевиков“ такую уйму средств, людей и энергии.
„Предложение английского командования,  —  пишут эти обследователи в докладной записке,  —  уничтожить каменоломни огнем своей крупной судовой артиллерии (13-дюймов.) дает возможность ликвидировать бандитов в каменоломнях без затраты значительного времени, крайне ценных для нас запасов взрывчатых веществ, наконец, без потерь людьми“.
„Полагаю,  —  заявляет авторитетно военный инженер,  —  что
57


с затратой нескольких сот снарядов крупных английских судовых орудий, деревня, находящаяся над Аджимушкайской каменоломней, будет сравнена с землей в течение нескольких часов“.
* *  *
Однажды в скалу прибежал партизан. Придерживая рукой дергавшийся рот, он рассказал, что был пойман в соседней скале вместе с Горбульским. Того казнили невероятным образом: повесили за половой орган. Тело оборвалось и грохнулось наземь. Несчастный был еще жив. Подцепив ребро багром, Горбульского снова повесили, и он снова сорвался. Тогда ему шашкой раскроили череп, словно арбуз, и выбросили собакам. А партизана послали передать, чтобы мы сдались, тогда нас помилуют.
Штаб на эту удочку не поддался.
— Все здесь ляжем, но не впустим в скалу, ни из скалы!
Около заходов поставили пулеметы. Однако надо  было спасать хотя бы тех, кто мог еще передвигаться.
Мы взяли одного аджимушкайского жителя-старика, который хорошо знал расположение скалы. Подобрав надежных ребят  —  Юрченко, Мишу Ховрина, Бехлеванова и других, пошли в разведку.
Увы  —  наверху, где нужно было рыть ход, оказалась прорванной бурка и там сидел часовой. Свесив ноги, он весело посвистывал.
Все же надо было начинать работу. Штаб увеличил порцию хлеба тем, кто вызвался открыть путь, волю, в жизнь. Чтобы нас не услыхал сидевший над дырой часовой, мы сделали насыпь.
Вооружившись штыками, тесаками, чем попало, рыли, словно кроты, туда, где не было белогвардейской цепи. Пять
58


суток шла ожесточенная борьба с землей. Вопрос стоял так: погибнуть в скале от истощения, либо сдаваться. Но опыт Петровских каменоломен показал, что все, кто сдался, были расстреляны. Оставался третий путь  —  итти на город, победить, или...
И на этот последний путь встал штаб.
Выход прорыли в четыре с лишним метра, но он был так узок, что еле-еле можно было проползти на четвереньках.
Штаб приказал: кто может владеть оружием, тем построиться в колонну, чтобы, в случае нашего обнаружения, не сдаваться живьем и биться до последнего. Во второй колонне должны итти невооруженные, и за ними  —  раненые. Тех, кто лежал без движения, отнесли в отдельный заход и оставили смертный паек  —  мучных лепешек и воду: либо наши освободят, либо палачи сократят последние дни жизни. Иного исхода не было.
Белые, полагая, что нас засыпало землей, воодушевились.
Под руководством благочинного Станиславского было организовано торжественное шествие. Пели „христос воскрес“.
КЕРЧЬ ОБАГРЕНА КРОВЬЮ
Между тем штаб разрабатывал план последнего решительного боя. Доверить командование Василию Денисову штаб не согласился и назначил командиром повстанческого полка матроса Дмитрия Косенко.
План операции сводился к следующему.
Все силы отряда направить на вокзал, взять неприятельский бронепоезд; под прикрытием броневика вра-
59


сплох напасть на город и, не распыляя сил, направить отряд для захвата французской миноноски, стоявшей у мола; прервать телеграфную связь, лишив белых возможности подтянуть с фронта подкрепление; в случае удачного захвата города бронепоезду направиться к каменоломням для освобождения оставшихся товарищей. И, наконец, если не удастся захватить город, всему отряду сосредоточиться близ бронепоезда, подготовить платформы, уложить на них стрелков, забаррикадировавшись мешками с песком, и направиться прямо на фронт.
22 мая глубоким вечером повстанцы, подтянув ременным поясом голод, начали выходить из недр.
Плотно сжав губы, потушив в себе последнюю мысль о жизни, люди медленно ступали во тьме.
Кто-то тронул меня за рукав, и я услыхал:
— Ежели завидишь солнышко, детей моих найди. Ну... скажешь, погиб за революцию.
Это говорил один из подстреленных белыми, перебежчик-партизан.
Град пуль обрушился на беглецов. Растянувшись длинной цепью, повстанцы добрались к северной части Аджимушкая. Передохнув в Варгопольских каменоломнях, на следующую ночь двинулись в обход, мимо Булганака, на город.
Сторожевое охранение миновали благополучно, и с рассветом достигли нового кладбища. Тут отряд разделился на три группы. Две из них повели стремительное наступление.
Белые дрогнули. Их поразило неожиданное появление.
* *  *
„Светало, когда партизаны ворвались в город, завязывая с белыми бой,  —  вспоминают участники повстанческого отряда.  —  Партизанские гонцы помчались в рабочие кварталы. На зов: „К оружию“  —  дрогнули хилые домишки. Груз-
60


чики, моряки, строители, дрогали, хлебопеки, слесари  —  все поднялись. Улицы города охватило пламя восстания и, придя в смятение, белые начали отходить, бросая убитых и раненых.
Первыми пришли в себя английские и французские корабли. Они грохнули могучим раскатом по городу. С крепости ринулась лава белогвардейских рот и батальонов. Они охватили в кольцо весь город. Чувствуя активную поддержку союзников, белые с утроенной энергией бросились в атаку. На другой день к вечеру город был очищен от повстанцев. Генеральская контрреволюция торжествовала победу. Широко раскрылись двери собора, с колокольни которого попы и офицеры пулеметным дождем поливали повстанцев. Уставший от „тяжкой“ работы, отец благочинный поздравлял „христолюбивое воинство“...
Любопытно, что в информации штаба гарнизона, направленной командарму, всячески превозносится „доблесть“ и энергия белобандитов и сглажены острые углы:
„Бандиты прорвались из каменоломен в город  и присоединили к себе небольшую часть рабочих. Все рассеяны. Главная масса их уничтожена, остальные будут уничтожены... Осада и взрыв Аджимушкая продолжаются. Сегодня взорвано 17 больших дыр, 9 малых и засыпано 11 дыр... Наши потери небольшие. Бандитов перебито около пятисот“.
Город представлял собой сплошное кладбище. Редко встречалась семья, где бы не было жертвы. Начальник контрразведки Стеценко применял к схваченным прямо-таки средневековые пытки. Некто Доровец Никон был повешен ногами вверх. Вырезав на спине полосы, заполняли кровавые ложбинки уксусом. У партизана Столяренко вырезали две звезды: на груди и на спине. Вызвездили спину и Игнату Цвеликову. Старика Мессюру отвезли в крепость и там палачи предложили ему повесить сына, а затем расстреляли самого.
61


Группа активных участников. Слева направо вверху: 1) Тимофеев, 2) Юрченко, 3. Меликов. Внизу: 4) Кутепов 5) зав. истпартом  О. К.
Орехов, 6) Назаров, 7) Брагин.
Василий Хрони, рассудок которого помрачнел от пережитого, столкнулся на одной из улиц с контрразведчиком. Убив 4 белогвардейцев, Хрони крикнул:
— Да здравствует советская власть!  —  и пятой пулей кончил себя.
Стеценко, судимый в 1925 году в Харькове, скромно показал, что лично он расстрелял „только“ 800. Однако судебное следствие назвало ему, даже ему страшную, цифру  — пять тысяч.
Керчь обагрилась кровью.
Оставшиеся в живых партизаны бились до последней секунды, и только последняя пуля обрывала жизнь. Кому было мечем  —  тот бритвой...
Вот партизан. Его окружила распаленная свора. Он за-
62


перся в доме, отстреливаясь до последнего патрона. Тогда золотопогонные борзые подожгли дом. Горящие бревна обрушивались сверху. Тогда партизан снял с ноги постол:
— Берите, стервы, труп!  —  и босой ногой спустил курок винтовки, приставив ее к горлу.
В недрах стало тихо. Странная тишина... Будто остановилось время.
*  * *
Об одном эпизоде красочно рассказывает на страницах берлинского „Архива русской революции“ известный профессор государственного права Алексеев, перешедший в 1918 году на сторону Деникина и Проделавший с добровольческой армией почти всю авантюру на юге России.
„Не верилось,  —  говорит Алексеев,  —  что в такой близости от одной из главных баз Крымской армии, в самом сердце ее тыла, мог приютиться такой опасный и серьезный враг, с которым мы бессильны были справиться“.
В одну из ночей повстанцы напали на отряд белых. В темноте все смешалось. По тревоге выскочил с винтовкой и профессор.
„— Стой. Кто идет?
— Свой.
— Кто свой? Пропуск.
— Пушка, —  кричу я.
— Как?  —  слышу в ответ.  — Ишь, сволочь, говорить разучился!
— Пушка!  —  закричал я и похолодел. Я понял, что попал прямо на дозор большевиков.
Внезапно кто-то прокричал из темноты:
— Отваливай скорей, товарищ, а то прямо попадешь к кадетам“.
Произошло это потому, что у повстанцев в ту ночь пропуск был „мушка“. Это и спасло профессора.
63


ЖИЗНЬ В БЕЛОЙ ГОРЕ
После прорытия выхода выйдя из каменоломен, оставшаяся горсточка истощенных бойцов, с перебитыми руками я ногами, добралась к полю и залегла в высоких пахучих хлебах, скрывавших от слепящего прожектора.
Добрели к деревне Осовины. Тут начали расходиться, худа попало. Всего из сорока человек осталось пятнадцать.
По дороге из Осовин в Кут мы узнали, что там находится конная разведка. Мы решили напасть и забрать лошадей, ибо едва волокли ноги. Но когда ворвались в деревню, напрягаясь из последних сил, оказалось что белые давно покинули ее.
Попросив у жителей воды и хлеба, мы утолили голод и
жажду и двинулись к Белой горе. В четырех верстах от Кута наткнулись на небольшую пещеру, и так как наступал день, мы вползли туда, словно суслики, и прикрылись бурьяном, ожидая рассвета. Некоторые, не желая оставаться, разбрелись по полю, хоронясь в неубранных еще хлебах.
Утром мы видели, как раскинулась вражеская цепь по полям. Пойманных повстанцев кончали тут же, на урожае. Нас не нашли.
Так прошла еще одна ночь. Из пятнадцати человек нас осталось не более пяти. У подножия Белой горы нашли еще одну пещеру. В ней некогда прятались морские пираты. Но и тут мы не знали покоя.
В один из солнечных дней мы лежали на траве, у берега. Вдруг раздирающий душу крик:
— Спасайся, кто может!  —  это партизан Харин прыгнул с трехсаженной высоты, с обрыва.
Тотчас на нас обрушился град пуль. Забившись в пещеру, мы решили защищаться до последнего издыхания, приготовили бомбы, винтовки, револьверы.
Восстание недр 5
65


С минуты на минуту ожидали палачей. Но прошел час, другой  —  тихо. К вечеру грянул дождь, наше убежище залило наполовину и мы решили сделать вылазку.
Наверху никого не оказалось. Пронизывающий холод схватил нас в свои объятия, голодные спазмы подступали к горлу. Нарвав травы, мы, как были, в промокшей до нитки одежде, улеглись: двое посредине и двое по краям, обогревая друг друга.
Эта ночь показалась годом. В течение следующего дня стали появляться разрозненные кучки наших товарищей. Некоторые направлялись в Дыринские скалы, другие в Мессирские.
Еду добывали у крестьян. Они охотно кормили нас. особенно беднота.
Ко мне примкнули Юрченко и Бехлеванов. Решили всем вместе направиться в Мессирские скалы. Нам передали, будто там спрятаны два пулемета. Но когда мы добрались туда, ничего не нашли: пусто и одиноко. С трудом отыскали какую-то пещеру, куда можно было войти, лишь погрузившись по пояс в воду.
В пещере сидело трое, и глаза у них блестели по-волчьи
— Выходите, орлы, обогрейтесь!
После долгих колебаний товарищи решили выйти.
Близ пещеры, в болотистом озере плескался какой-то веселый человек. Ныряя подряд, он смеялся тихо и проникновенно.
— Ты чего тут делаешь?
— Я прибираюсь. Скоро до меня придет маты и батько, да возьмут до дому...  —  и снова рассыпался мелким блаженненьким смешком.
Нелегкие условия свели с ума партизана.
66


* * *
Мало-по-малу нac собралось человек двадцать пять. Тогда мы перебрались в Дыринскую каменоломню и целый день лежат, не высовываясь. Лишь ночью отправились на деревню за хлебом.
Пища наша на Белой горе была неприхотлива: трава да мышиные орешки, которые мы отыскивали на степи. Воду приходилось пробовать, подчас морскую.
— На фронт, к своим!..  —  единственную мысль, как ценный дар, лелеял каждый из нас.
Мы решили пробиваться. Я и Юрченко направились, было, к Акманаю. Отойдя версты полторы, мы в бессильи опустились в траву.
Так ползли вперед. Раскаленный воздух входил в легкие, словно пар.
— К своим!.. К своим,  —  шептали пересохшие губы...
* * *
Там, где партизаны в огненном кольце сражались за власть советов, сейчас  —  гигант-завод.
Идет новый бой. Бескровный, но такой же ожесточенный, непримиримый, рождающий новых героев. Бой за социализм.
67


СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
Это был 1914-й 5
Первые дни революции 8
Борьба начинается 11
Мы собираем силы 16
Дело в шляпе 21
Подполье в действии 24
Так добывалась победа 30
Не знал я 35
Жестокая пора 39
Восемь дней осады 43
Дни доблести и геройства 47
Путевка в жизнь 53
Керчь обагрена кровью 59
Жизнь в Белой горе 65


Цена 75 коп.
КРЫМГОСИЗДАТ — СИМФЕРОПОЛЬ, СОВЕТСКАЯ, 5