Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
ИСТПАРТ
ОТДЕЛ КРЫМСКОГО ОБЛАСТНОГО КОМИТЕТА ВКП(б) ПО ИЗУЧЕНИЮ ИСТОРИИ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ И ВКП(б).
М. КАЛЬВАРИ.
ИНТЕРВЕНЦИЯ В КРЫМУ
Крымское Государственное Издательство
1930


Напечатано в 5-й Гостипографии „Крымполиграфтреста“ в количестве 2500 экземпл. Заказ № 462. Крымлит № 2332.


ПРЕДИСЛОВИЕ.
История революционной борьбы рабочего класса и бедноты в союзе с середняцким крестьянством против иностранной интервенции в Крыму представляет одну, из ярких страниц революционного движения, еще не исследованную до сих пор и неосвещенную полностью в нашей литературе.
Книга т. КАЛЬВАРИ, посвященная этому вопросу, делает попытку обобщить разрозненный документальный и литературный материал, в котором различные авторы и участники борьбы освещали отдельные моменты интервенции и борьбы с нею.
Автор в художественной форме местами очень живо восстанавливает потрясающие события времен интервенции в Крыму. Его очерки вскрывают не только зверские похождения „доблестной“ Добрармии белогвардейцев, наглое поведение и неслыханные зверства интервентов над трудящимися массами, но и героическую борьбу рабочего класса и бедноты в союзе с середняцким крестьянством, под руководством большевистской подпольной организации Крыма за диктатуру пролетариата.
Страницы, рисующие героическую борьбу керченских и евпаторийских партизан с белогвардейщиной и интервентами, волнения французских матросов на кораблях интервентов, расстрел демонстрации рабочих в Севастополе,  — не забываемы.
Существенными недостатками книжки т. Кальвари является почти полное отсутствие показа органической связи международной контрреволюции и, прежде всего, интервентов с отечественной, российской. Оторванно От социально-экономической жизни Крыма показана и деятельность Краевого Правительства Соломона Крыма. Совершенно не затронут национальный вопрос и, наконец, как-то в тени показана героическая борьба Красной армии. Слабо оказалось исследованным и крымское большевистское подполье.


И все же, при всех этих недостатках, Крымский Истпарт ОК ВКП(б), имея перед собой задачу издания в недалеком будущем ряда других работ, восполняющих указанные недочеты, считал возможным издание книги т. Кальвари.
Предлагаемые очерки должны найти своего читателя среди рабоче-крестьянских масс Крыма и СССР.
В особенности обращается внимание на эту книжку молодого поколения рабочих и основных масс деревни, не пережившего гражданской войны за диктатуру пролетариата
Крымский Истпарт Областного Комитета ВКП(б).


ОТ АВТОРА.
Это не роман и не повесть. Это только исторический очерк написанный несколько более простым языком, рассчитанный на массового читателя рабочего, колхозника, рядового бедняка и середняка, на краснофлотца и красноармейца. Им и бывшим участникам севастопольской трагедии, сумевшим пламенным словом и делом пробудить в сердцах французских матросов классовое сознание и интернациональную пролетарскую солидарность—автор и посвящает эту книгу.
Я слышал вопросы: почему нет о Врангеле? Почему нет о красно зеленой повстанческой армии, мало истории развития крымского подполья? Чтобы рассеять такие сомнения в будущем, должен сказать, что автор и не задавался целью объять необъятное и в сравнительно  небольшой книжке описать всю обширнейшую историю Крыма времен гражданской войны от февральской революции и немецкой оккукации и вплоть до падения Перекопа. Мы расчитанно взяли только одну эпопею борьбы за Советский Крым  —  англо- французскую, точнее  —  французскую интервенцию и связанную с ней неразрывно деятельность „Крымского краевого правительства“ и деникинских отрядов в Крыму того периода. Эта эпопея вполне заслуженно может считаться одним из самых ярких моментов борьбы за Крым.
Основное, что автор хотел выпятить в книжке  —  это то, о чем говорил В. И. Ленин  —  „Мы отняли у Антанты ее солдат“, о победе интернациональной пролетарской солидарности над вооруженными дредноутами и танками силами империализма.
Если читатель-рабочий, колхозник, бедняк, середняк прочитав эту книгу, осознает свои задачи в грядущей войне против пролетарского Союза республик и интернациональное значение этой борьбы—автор будет считать свою задачу выполненной.


ГЛАВА 1.
МЫ ОТНЯЛИ У АНТАНТЫ ЕЕ СОЛДАТ.
Адмирал Амет, генерал Вертело и полковник Труссон снова бряцают оружием. Ни тринадцать лет пролетарской революции, ни десять лет со дня провала интервенции, ни уроки Парижской коммуны, ни Черноморское восстание и новые, все более грозные вспышки революционного движения, — ничто не пробивает медные лбы цивилизованных разбойников. Они снова готовы силой оружия, обработкой общественного мнения, поповского дурмана и палочной дисциплины повести новые полчища обманутых пролетариев и крестьян на борьбу с революцией, в поход на мировое революционное движение и его пламенный очаг  —  СССР.
Красный призрак бродит по Европе, призрак коммунизма. Призрак воплотился в железные остовы индустриальных гигантов и рабочих дворцов. Он перестал быть призраком. Это уже шестая часть света, строящая социализм. Это могучий и грозный фактор мировой социальной революции.
Пятилетка, индустриализация, социалистическое строительство, коллективизация, ликвидация кулачества как класса,  —  вот новый источник злобы к стране строящегося социализма. Каждый лозунг, каждое это слово вызывает там, в Сити и Белом Доме, Бельведере и Версале припадок звериной ненависти, так же, как 12—13 лет назад злобу и ненависть вызвали новые тогда слова и лозунги, реявшие над рабоче-крестьянским, колониальным, угнетенным миром.
— Пролетарская революция! Ленин! Коммунистическая партия! Большевизм!
— Мир хижинам, война дворцам!
— Вся власть советам! Пролетарская диктатура!
— Заводы рабочим, земля крестьянам!
— Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
— Коминтерн!
7


Тогда англо-французский капитал послал на удушение пролетарской революции дредноуты и танки, попов и зуавов. Десятки тысяч зуавов из французских колоний, греческие священники из подчиненной французскому капиталу Греции и собственного производства танки и дредноуты, — вот оружие, с которым мировой капитал вышел на войну с рабочим классом.
Это было тогда, в 1918—19 годах!
Сейчас из дряхлого и кровавого Ватикана вылез римский папа. Запахло „святой“ инквизицией, смрадом и гниющими трупами средневековья. Зловещие крылья мирового попа хлопали в такт „Таймсам“ и „Танам“ 1). Хищный клюв каркал на весь мир:
Крестовый поход против СССР.
В этот клич римский папа слил и объединил всю злобу гниющего капитализма, услышавшего наши новые лозунги, лозунги побеждающего социализма.
Сорвалось!
Времена теперь уже не те. Затея римского папы блистательно провалилась. Боевыми демонстрациями 1-го августа 1929 и 1930 года, 6 марта 1930 года, забастовками и саботажем молебствий рабочий класс всего мира показал, на чьей стороне его симпатии. И хотя вся придворная челядь господина капитала — от фашистов и консерваторов и до пепеэсовцев, лейбористов 2) и социал-демократов — радостно потирала руки, предвкушая желанную победу над рабочим классом, восставшим и победившим „мертвый дом“ царско- капиталистической России — маршалам, адмиралам и попам пришлось спешно бить отбой. Новая интервенция под знаком креста и танка сорвалась. Уроки первой интервенции не забыты рабочим классом, и тысячи Марти из-за тюремных решеток напоминают о ней ежедневно, ежечасно.
„Товарищ“!
„Это было вчера, 7 февраля.
1) „Таймс“  —  большая газета английских консерваторов. „Тан“  —  газета французских реакционеров-
2) Лейбористы  —  так по английски называется „Рабочая партия“, возглавляемая Макдональдом, партия предателей рабочего класса и верных слуг капитала
8


„Не напоминает ли вам это число 1919 год и Тирасполь?
„После годов молчания, которые не заглушили моих угрызений совести, я начинаю винить себя за ту позорную роль, которую я, рабочий, играл тогда бессознательно. Я долго сохранял эти воспоминания и теперь передаю их вам. Примите их, как доказательство преданности от человека, который не сумел последовать примеру черноморских матросов“.
7 февраля 1927 года.
Бывший солдат 301 полка 1).
Это письмо французского солдата, участника интервенции 1919 года на юге России, тогда еще темного и обманутого пролетария. Тысячи и десятки тысяч рабочих и крестьян, Англии, Франции, Америки, Греции и других капиталистических стран, в бушлатах и шинелях, обманутых попами и генералами, высадились тогда в портах русской Вандеи для удушения первого в мире пролетарского государства. Их руками капитал пытался восстановить „мертвый дом“ царско- капиталистической России, забрать в вечную кабалу советскую страну и превратить ее в колонию. Их руками англофранцузский капитал расстреливал рабочих и крестьян из наганов и пулеметов, орудий и бомбометов, хозяйничал, грабил... Но из недр темной, обманутой попами и генералами массы солдат и матросов раздались первые пламенные призывы к братанию с русскими рабочими, призывы бросить оружие, требования прекратить интервенцию, увести суда и войска, призывы обратить оружие против своих начальников и командиров.
Случилось то, что вовсе не входило в расчеты и планы интервентов и путало все карты. „Революционная зараза“, которую союзники хотели потушить в России, проникла в союзническую, англо-французскую армию и флот, в кубрики
1) Такое письмо было получено тов. Андре Марти. Он приводит его в своем знаменитом письме маршалу Фошу, напечатанном во французской газете „Юманите“ 26 августа 1927 г.
9


дредноутов и казармы. Красная армия теснила поддерживаемых союзниками белогвардейцев извне, революционные рабочие и классово-сознательные элементы в войсках и флоте союзников били по контрреволюции изнутри.
Победила революция. Интервенты ушли с позором, увозя награбленное и расхищенное. Память об интервенции жива, революция хранит эту память в архивах, сердцах и кладбищах, чтобы на весь мир поведать о годе, когда от петроградского октябрьского пожара загорелись костры пролетарских революций в Германии и Венгрии, Баварии и Болгарии, когда тушить костры и пожары пожаловало войско капитала, когда господа „пожарные“ должны были поспешно ретироваться восвояси.
Как это случилось, что все попытки мирового капитала задушить социальную революцию в России были разбиты, его образцовые войска и корабли, танки и снаряды оказались бессильными против революции?
Одиннадцать лет тому назад тов. Ленин дал на это ясный и недвусмысленный ответ:
„Мы отняли у Антанты ее солдат“,  — сказал Ильич.
„Как могло свершиться такое чудо, что два года продержалась в отсталой, разоренной и уставшей от войны стране Советская власть, несмотря на упорную борьбу сначала с германским империализмом, который считался тогда всесильным, а затем с империализмом Антанты, расправившейся год-два назад с Германией и не знавшей себе соперников..
Чем же объяснить, что эта попытка потерпела неудачу? Она кончилась тем, что Антанте пришлось убрать из России войска, потому что войска Антанты оказались неспособными вести борьбу против революционной Советской России...
С самого начала революции мы говорили, что мы представляем из себя партию интернационального пролетариата, и как бы ни велики были трудности революции, придет время, и в самый решительный момент скажется сочувствие, солидарность рабочих, угнетенных международным капитализмом.
10


Попытка англичан и французов своими войсками задушить Советскую Россию кончилась крахом. Английские войска ушли из Архангельска, французские войска, высаженные на юге, все были увезены на родину. Мы знаем теперь, что письма английских солдат из Архангельской области все-таки в Англию попадали и там печатались. Мы знаем, что имя француженки тов. Л а б у р, которая поехала работать в коммунистическом духе среди французских рабочих и солдат и была расстреляна в Одессе, стало известно всему французскому пролетариату...
То, что писал однажды тов. Радек, что горящая революционным пожаром почва революционной России окажется недоступной для войск Антанты, то, что казалось простым увлечением публициста, оказалось фактом, до точности осуществившимся на деле. Действительно, на нашей почве, несмотря на всю нашу отсталость, несмотря на всю тяжесть нашей борьбы, рабочие и крестьяне Англии и Франции бороться против нас оказались не в состоянии.
В первый раз, когда попробовали двинуть против нас массовые военные силы, благодаря правильному классовому инстинкту это привело только к тому, что французские и немецкие солдаты привезли из России только ту самую язву большевизма, против которой выступали немецкие империалисты, когда высылали из Берлина наших послов.
Мы отняли у Антанты ее солдат!
Победа, которую мы одержали, когда вынудили убрать французские и английские войска, была самая главная победа, которую мы одержали над Антантой: мы у нее. отняли ее солдат, мы на бесконечное военное и техническое превосходство Антанты ответили тем, что отняли это превосходство солидарностью трудящихся против империалистических правительств.
...Они (буржуазные демократы) говорят: „Мы защищены от большевиков, у нас господствует порядок“, который они называют демократией. Как же могло случиться, чтобы отдельные английские солдаты и французские матросы могли заставить убрать войска Антанты из России? Что-то тут
11


не так. Значит, народные массы за нас, даже в Англии, Франции, Америке“ 1).
„Мы отняли у Антанты ее солдат“  —  вот причина победы.
Это было „в первый раз, когда попробовали двинуть против нас массовые военные силы“...
Но это может случиться и во второй раз. Империалисты всего мира готовятся ко второй интервенции, к новой войне с СССР. Эта опасность никогда не исчезала перед Советским союзом, наоборот, она с каждым годом усиливается и углубляется. Капитализм все время бешено готовится к новой интервенции, и никогда эта опасность не была так велика, как сейчас.
„Обострение всех противоречий империалистической системы происходит наряду с обострением противоречий между СССР и окружающим капиталистическим миром. Ненависть международной буржуазии к единственному в мире государству пролетарской диктатуры и его революционизирующему влиянию выражается в попытках организации экономической блокады, в борьбе против советского экспорта, в кампании церковников, в бешеной клеветнической кампании буржуазной и социал-демократической печати, в усилившейся подготовке войны против СССР“.
Такую оценку наших отношений с капиталистическим миром дал 16-й съезд партии, подчеркнув опасность новых войн, новой интервенции.
„...Съезд поручает ЦК и впредь вести твердую и решительную политику мира и укрепления братской связи и солидарности рабочих и трудящихся масс СССР с рабочими и трудящимися капиталистических стран“.
Вот те, указанные 16 съездом партии, пути, которыми мы отнимаем и будем отнимать у капитала его солдат.
„...Съезд подчеркивает все значение большевистских темпов социалистической индустриализации страны для обеспечения экономической самостоятельности СССР, для укрепления обороноспособности пролетарского государства и отпора
1) Из речи Ленина на 7 С'езде Советов от б декабря 1919 годэ Сочинения В. И. Ленина, ГИЗ. Том 1б-й, стр. 403—4—5—б.
12


всяким попыткам интервенции со стороны международного империализма“.
Этими средствами мы побеждали, ими мы победим.
Крымская республика дала и даст свои уроки международной солидарности и борьбы с интервенцией. Ведь Крым был вторым, после Одессы, плацдармом интервенции времен гражданской войны. Главные после Одессы интервенционистские силы были сгруппированы в Севастополе, в водах Крыма. На его улицах и водах разыгрался заключительный акт интервенции  —  попытка восстания и демонстрация пролетарской солидарности моряков: его улицы были обагрены кровью пролетариев Парижа и Севастополя.
Крымские уроки интервенции, наряду с другими, напоминают о возможностях новой интервенции, в борьбе с которой Крыму предстоит сыграть исключительную роль. Как базе Черноморского флота, как передовому аванпосту на советских морских границах, ему придется принять первые и сильнейшие удары.
13


ГЛАВА 2.
СОЮЗНИКИ ДЕЛЯТ ЕДИНУЮ И НЕДЕЛИМУЮ.
Тайное стало явным. Один за другим публикуются в мировой печати тайные договоры, соглашения и политические векселя, подписанные в годы интервенции и до нее различными государствами Антанты с белогвардейскими правителями, между собой, даже со вчерашними врагами. В свете уже опубликованных в газетах и книгах документов, интервенция и причины, ее вызвавшие, выступают во всей неприглядности, без прикрас и фиговых листков красивых деклараций и клятв.
Замыслы Антанты, то-есть, главным образом, Англии и Франции, были огромны:
Задушить Октябрьскую революцию, предвестницу и толкач мировой пролетарской революции, уничтожить Советскую власть, восстановить в России капиталистический строй.
Расширить свои колонии за счет богатейших районов России, за счет Украины и Крыма, Кавказа и Урала, Архангельска и Новороссийска, чтобы получать оттуда даровое сырье  —  хлеб, лес, нефть, руду, уголь.
Вернуть потерянные с революцией старые владения и предприятия, рудники и заводы юга России, в которые мировой капитал, главным образом, Франции и Англии, вложил больше двух миллиардов рублей.
Получить с огромными процентами те миллиарды рублей, которое царское правительство должно было заграничным капиталистам, и при помощи этого долга закабалить края и области бывшей Российской империи, забрать рудники и железные дороги, порты и житницы.
Это были настоящие и главнейшие причины интервенции Англии и Франции в России в первые годы революции. Они вначале тщательно скрывались Антантой и от соседних государств, и особенно от рабочего класса и трудящихся своих
15


стран, так как носили слишком уж открытый грабительский характер. Как и всегда буржуазия прикрывала хищнические дела и намерения громкими красивыми декларациями о благе, свободе и справедливости, о борьбе с немецким игом.
Но еще не началась сама интервенция, когда было заключено перемирие между Германией и Антантой.
Западный фронт.
Компьен.
Вагон французского командующего маршала Фоша.
Здесь 11 ноября 1918 года между союзным и германским командованием было подписано перемирие. Война кончилась, Германия оказалась побежденной, и как будто отпали причины интервенции: по соглашению германская армия должна была сама очистить оккупированные районы, Украину и Крым, восточный фронт не существовал с момента прекращения военных действий.
И сам мистер Черчилль, тогдашний военный министр Англии, один из главных организаторов интервенции, ныне на старости лет написавший о ней целую книгу, теперь признается на страницах этой книги:
„Союзники пришли в Россию против воли и по военным соображениям. Но война кончилась. Они старались не дать немецким армиям получить огромное снабжение из России, но эти армии больше не существовали. Они старались освободить чехов, но чехи спасли сами себя. Поэтому все аргументы, которые вели к интервенции, исчезли“ 1).
В устах вождя твердолобых это звучит внушительно и цинично. Но это было так. Ибо только с окончанием войны стали ясными и вскрылись главнейшие пружины готовящейся интервенции. Интервенция только еще разворачивалась. Было это недели через три после заключения мира с Германией. Война кончилась. Победители-союзники начали наводить порядки.
„Три человека встретились на острове Уайт (или может быть Джерсей) и согласовали все практические меры,
1) Черчилль (на английском языке), стр. 23. Цитируется по „Правде“, где книге Черчилля была посвящена большая статья тов. И. Минца („Правда“ за 5 августа 1930 года).
16


которые бы поставили мир опять на ноги на время продолжительного мира“.
Это рассказывает в своей книге все тот же мистер Черчилль. „Три человека“ были: французский президент Клемансо, английский премьер-министр Ллойд-Джордж и американский президент Вильсон. Заседала конференция о мире. Учредили Лигу Наций и единогласно решили, что она и будет стоять на страже мира и спокойствия. Потом конференция перешла к русским делам. Это были самые неприятные для господ президентов дела. Россия, не спросясь союзников, первая вышла из войны, призывая к тому всех солдат и матросов, рабочих и крестьян воюющих стран. А утвердившийся в России новый, советский строй, определенно портил всю разбойничью музыку стран-победителей. Он не признавал ни старых долгов, ни старых обязательств, и, что самое главное, раздувал искры мирового революционного пожара.
„У них одна мысль: как бы искры нашего пожара не перепали на их крыши“,  — говорил в те годы Владимир Ильич об одной из главнейших причин интервенции 1).
Этот пожар империалистическая троица—Клемансо, Вильсон и Ллойд-Джордж  —  решает тушить . Учредиловкой. „Русский народ должен получить возможность выбрать Учредительное собрание...“  —  решает конференция. Ибо „нет  смысла восстановить Лигу Наций без России. Большевики не представляют России. Они представляют такую международную идею общественных отношений, которая целиком чужда и даже враждебна всему тому, что известно под именем цивилизации“. Так передает разговоры на конференции Черчилль в своей книге. Итак учредительное собрание противопоставляется президентами советской власти, диктатуре пролетариата. Ну, а если „русский народ“  —  рабочие, крестьяне, солдаты, матросы не хотят буржуазного учредительного собрания, а признают только власть Советов, только пролетарскую диктатуру? Тогда на помощь кадетско-эсеровско- меньшевистской учредиловке ее империалистические покро-
1) В. И. Ленин. Сочинения. Том 22 й, изд. 2 и 3, стр. 249.
2
17


вители призывают интервенцию. „Мы не вмешиваемся во внутренние дела России“ — заявляли все время союзники. Президент Вильсон даже в свое время приветствовал съезд Советов... Либеральными фразами, благородными жестами империалистическая банда пыталась замазать сбое разбойничье нутро! Но как быстро отлетела прочь либеральная шелуха, как только пролетарская диктатура показала свои когти, как только искры петроградского пожара зажгли Германию, Болгарию, Венгрию...
Когда речь на конференции президентов и премьеров зашла об учредительном собрании, президенты стали в  тупик: каким образом навязать рабочим и крестьянам России ненужное им и выгодное капиталистам учредительное собрание? Тогда позвали на помощь... маршала Фоша. Какое отношение имел этот умерший недавно специалист капиталистической бойни и кровопролитной контрреволюции к столь „демократическому“ учреждению, как учредительное собрание? Оказывается, это было не спроста. Маршал Фош берется „устроить“ в России учредительное собрание. Сделает это он просто: интервенцией, войной против Советов. Он берется на англо-французских штыках принести России учредительное собрание, он берется разогнать Советы, свернуть большевикам шею, а там уже „устроить“ учредительное собрание. Презрительно и гордо маршал Фош заявляет:
„Как легко это сделать после того, как мы разбили немцев 21 марта и в сентябре 1918 года 1)!“
Приведем еще один пункт резолюции президентской конференции, о котором сообщает Черчилль:
„Германия должна быть приглашена на помощь освобождению России (речь идет об освобождении от большевиков) и восстановлению Восточной Европы“.
Так окончательно была разоблачена ложь относительно целей интервенции.
Не против германской армии и германского „засилья“, а против революционной России организовали интервенцию англо-французские капиталисты. Больше того: вместе
1) Из той же книги Черчилля.
18


с вчерашним врагом, поверженным и разбитым, собирались они в поход против рабочих и крестьян Советской республики. Ценой уступок Германии покупали победители ее участие в интервенции.
Всю лживость громких фраз о „помощи храброму русскому народу“ и „освобождении его от германского ига“ уже начинали понимать все. Тогда истинные цели интервенции даже в газетах и парламентах начинают выступать более открыто. Парламентские болтуны, буржуазные журналисты, министры и депутаты теперь куда более откровенны. Они говорят:
„Задача союзников  —  изгнать из России дух большевизма; Франция стремится помочь своим друзьям в России, борющимся против анархии, угрожавшей и самой Франции“ 1)...
Это сказал 26 декабря 1918 года тогдашний французский министр иностранных дел Пишон на заседании парламентской комиссии по иностранным делам.
„Большевики, как опасная сила, должны быть уничтожены и во всяком случае удержаны в пределах России“ — заявлял английский капитал на страницах своего лейб-органа  — газеты „Таймс“ 2).
А английский премьер-министр Ллойд-Джордж еще во время мирной конференции с Германией написал целый доклад об огромной опасности для „цивилизованного человечества“ со стороны русских большевиков и германских спартаковцев.
Так в парламентах и газетах готовилась интервенция против большевистской России. Но готовилась лишь для „общественного мнения“, задним числом. Еще раньше французский премьер-министр Клемансо дал приказ готовить войска для вторжения в Россию. Еще 27 октября 1918 года Клемансо отправил генералу Франше д’Эсперэ, главнокомандующему военными силами Антанты на Ближнем Востоке, такую телеграмму:
„На последнем военном совете Антанты были начаты переговоры об интервенции в России. Если соглашение по
1) Истпарт ЦК. Д. Кин. „Деникинщина“, стр. 21, 22.
2) Там - же.
19


этому вопросу будет достигнуто, интервенция Антанты в Южной России явится естественным продолжением военных операций союзных войск на Востоке. Операции в России должны развиваться согласно плану, предложенному генералом Вертело в его рапорте за № 12913/83“ 1).
Мистер Черчилль в своих запоздалых разоблачениях идет еще дальше. Он лишний раз подтверждает, что к интервенции капиталисты начали готовиться еще раньше, тотчас же, как только грянула пролетарская революция в России. 25-го октября 1917 года рабочие Петрограда взяли власть в свои руки, а меньше, чем через 2 месяца, 23-го декабря 1917 г. англо-французские империалисты устроили раздел России. Черчилль писал:
„23 декабря 1917 года в Париже состоялось англо-французское соглашение между Клемансо, Пишоном, Фошем с одной стороны, лордом Мильнером, лордом Р. Сесилем и британским военным представителем с другой, регулирующее будущие действия Франции и Британии в Южной России. Это соглашение имело в виду поддержку генерала Алексеева, тогда находившегося в Новочеркасске, и разделило географически сферу действия двух государств так, чтобы они могли действовать свободно. Французские действия распространялись бы к северу от Черного моря против врагов, т. е. Германии и враждебных русских, Англия— к востоку от Черного моря против турок. Отсюда следовало, как сказано в § 3, что французская зона состояла из Бессарабии, Украины и Крыма, а английская зона — из казацких территорий, Кавказа, Армении, Грузии и Курдистана“ 2).
Но Черчилль замалчивает, он не все сказал. Он спрятал в тени другую, не менее разбойничью цель этого раздела России, всей подготовки к интервенции — экономические, колониальные планы союзников.
До войны Россия вела огромные экономические, торговые дела с германским капиталом. С началом мировой войны Англия и Франция, при всей дружественности между
1) Я. Марти. Красный флаг над французским флотом. Стр. 38.
2) Из той же книги Черчилля
20


„сердечным согласием“ (точный перевод слова Антанта), грызлись между собой и вели спор о том, кто займет место германского капитала в России после войны, после победы над Германией. И те и другие воевали ведь за новые рынки сбыта для своих промышленных товаров. По сути дела, для всех „великих“ капиталистических государств Россия была заманчивым и лакомым кусочком —  необъятно огромным рынком для ввоза и сбыта машин и промышленной продукции и вывоза из России хлеба, горного и сельско-хозяйственного сырья.
Действительно, стоит только разобраться в экономике разделенных областей, как грабительская, хищническая цель этого раздела выступает в самом неприкрытом виде. В дореволюционное время французские капиталисты эксплоатировали украинскую руду, железные дороги, уголь, вложив в южные металлургические и угольные предприятия Донбасса сотни миллионов рублей: подавляющее количество акций этих предприятий держали французские банки. Все эти „Южно-Русские синдикаты“, „Брянские общества“ по сути носили русское название на французские капиталы. И эти самые края  —  Украина, Крым и Бессарабия со своими рудами, угольными шахтами и хлебными житницами отходили к Франции по соглашению о разделе России.
Наоборот, английский капитал царил на Востоке, он протягивал свои руки к кавказской нефти, горным богатствам Урала, и ему по соглашению 23 декабря 1917 года предоставлялись эти области. Короче—французскому капиталу— уголь Донбасса, железо и хлеб Украины, англичанам  —  бакинская нефть, архангельский лес и уральская руда. Это на языке капиталистов называлось „разграничение зон действия Франции и Англии в России“.
Каждая из этих стран, Франция и Англия, должна была прислать свои войска в целях интервенции и захвата разделенных областей именно в те места, которые указывались соглашении. Разбить советскую власть и захватить богатства России—такова вкратце цель знаменитого соглашения 23 декабря 1917 года.
21


Таким образом, план интервенции был задуман задолго до начала гражданской войны. План превращения России в колонию разрабатывался еще во время мировой войны, когда Брестский мир даже еще не был заключен. Интервенция намечалась чуть ли не на другой день после Октябрьского переворота. И этот план был своего рода „генеральной линией“ интервентов, этим планом союзники руководились все время. И как только настал удобный момент, они не распустили свои разбухшие за время войны армии, а послали их войной на Советскую Россию!
Соглашение 23 декабря 1917 г. вступило в силу!
В ноябре 1918 года на рейде Новороссийска появились первые суда англо-французской эскадры. Почти одновременно другая эскадра английских, французских, греческих и других иностранных судов появилась в водах Севастополя и Одессы. В Одессе уже начиналась высадка иностранных десантов. Белогвардейские армии юга, воевавшие против Красной армии, подбодрились. Буржуазия ликовала, попы служили молебны, купцы и чиновники восторженно встретили интервентов, видя в них крепкую защиту от революции. Путь интервентов буржуазией был усыпан цветами, крики „ура“ и „виват“ раздавались над нарядной толпой расцвеченной нарядами буржуазии.
Союзники пришли. Интервенция началась.
22


ГЛАВА 3.
ПОКУПАЮТ и ПРОДАЮТ.
Генеральный план интервенции, удушения пролетарской революции и захвата в колониальных целях юга России был задуман дьявольски-хитро.
Еще вчера французские и немецкие генералы и попы „воодушевляли“ своих солдат итти против „варваров“, как они друг друга аттестовали. Еще вчера поп, генерал и буржуазный писака каждой воюющей стороны рассказывали солдатам и матросам, рабочим и крестьянам о жестокости и подлости другой воюющей стороны. Еще только заключено перемирие 11 ноября 1918 года, по которому германские войска должны очистить занятые ими Украину, Крым и другие области. Но союзники не только не торопят германское командование с эвакуацией, но даже оговаривают в соглашении, что германские войска должны очистить Украину и Крым только тогда, когда союзники признают это возможным.
To-есть пока сами союзники не захватят Украины и Крыма!
Побежденный германский империализм стал на колени перед всемогущим победителем—англо-французским. Он служит ему верную службу. Он берется охранять захваченные им ранее области для союзников от большевиков. А в Одессе французский консул „с особыми полномочиями“ Энно даже поручает охрану Одессы германским войскам. И так было все время. Союзнические отряды, захватывая потом одну область за другой, силами немецких отрядов оттесняли красные войска. Немецкие части не раз заставлялись оборонять и защищать от красных различные пункты Украины. Когда Григорьев во главе большого отряда Красной армии (было это еще до измены Григорьева) наступал на Херсон, французское командование приказало выступить против него
23


немецким частям, стоявшим в Николаеве. Бронепоезд немцев участвовал в боях под Херсоном и Николаевом,  он по приказу французских генералов, вчерашних врагов, осыпал красные части тысячами снарядов.
В этом таился хитрый и необычайно-выгодный расчет. Французское командование, по соглашению 23 декабря 1917 г. занявшее юг России, использовало и старалось использовать для интервенции и захвата богатств его всякую военную силу, всех, кто только шел против пролетарской революции, против большевиков, независимо от политических убеждений и окрасок. Да, притом, мало кто считался с политическими убеждениями! Они быстро слиняли перед лицом революции и у монархистов, и у кадетов, и у эсеров, и меньшевиков.
Всех, кого пугала и кто ненавидел революцию, — всех поставили себе на службу французские генералы. Интервенты чувствовали и считали себя хозяевами в занятых областях и диктовали свои законы и условия всяким „правительствам“ и властям, которых много народилось в те годы. Те беспрекословно и послушно выполняли приказы французского командования, видя в нем единственного „верного“ защитника от красной опасности. А эти „защитники“ и здесь вели двойную игру. Бороться с Красной армией французское командование также решило прежде всего чужими руками, руками русских же белогвардейских войск, руками остатков немецких войск, и всеми, кто только шел против Советской власти. Свои войска, не слишком многочисленные для ведения войны с Красной армией, французы держали постоянно в тылу, для борьбы с революционными вспышками, с забастовками и восстаниями, для подавления выступлений рабочего класса в занятых ими городах и местностях. Драться же на фронте, по планам французского командования, должны были русские белогвардейские части, снаряженные заграничными танками, снарядами, оружием и припасами. Победить революцию, Красную армию, завладеть новыми колониями, не потеряв притом ни одного французского солдата,  — вот чего хотело французское правительство.
У него были на то свои причины. Пригнанные в Россию войска, и французские, и греческие, устали от долгой войны-
24


Солдаты и матросы воевавших стран по окончании мировой войны горячо ждали демобилизации, ждали возвращения домой. А их вместо этого пригнали в Россию. К концу войны революционное брожение достигло высшей точки. Россия, Германия, Венгрия пламенели пролетарскими революциями, и не спокойно было в остальных странах. Чтобы не вызвать волнений среди матросов и солдат, французские генералы обманывали их, заявляя, что они прибывают в Россию „на короткое время“ и притом не для войны, а только для „урегулирования“ между правительствами воюющих сторон разных вопросов... мира, а также в ожидании демобилизацинных документов, которые, будто, „где-то готовятся“.
„Вы пускали в ход ложь; так например, в приказе по восточной армии от 8 декабря 1918 года (генеральный штаб, 3-е бюро, № 6224/3) говорилось, что 156 дивизия оставляет Салоники не для войны, но „для гарнизонной службы в Одессе и Севастополе, где она будет расквартирована с „комфортом“. Одновременно с этим „Бюллетень союзных армий“ и другие органы того же типа не переставали рассказывать самые фантастические истории о русской революции“...  —разоблачал французский революционер тов. Андре Марти интервентов в своем знаменитом письме к маршалу Фошу 26 августа 1927 года  1).
Понятно, посылка рвурщихся домой солдат на настоящий фронт против Красной армии, внушительной регулярной военной силы, быстро бы обнаружила обман и могла вызвать революционные вспышки среди солдат. Это хорошо понимали французские генералы, держа своих солдат в тылу для „наведения порядка“.
Армию Деникина, атамана Краснова с его „Всевеликим Войском Донским, Скоропадского с гетманщиной, державшегося силой немецких генералов, и сами немецкие войска, и Петлюру
1) Из тюрьмы, где А. Марти сидел за участие в революционном движении, он написал открытое письмо маршалу Фошу в ответ на его интервью в английской газете „Рефери“ о интервенции в России. Письмо тов. Марти было напечатано во французской коммунистической газете „Юманите“ 26 августа 1927 г. За это письмо Марти был вновь осужден французским буржуазным судом.
25


с его самостийной Украиной, и „демократическое правительство“ Крыма  —  всех поставил себе на службу французский капитал обещанием помощи в уничтожении революции снаряжением, орудиями. Все они, борясь с Красной армией, с большевизмом, охотно и верно служили союзникам и сами звали их все время. Бежавшие из Москвы и Петрограда и других занятых революцией мест России тысячи выгнанных революцией купцов, чиновников, министров, офицеров, помещиков,  — вместе с местной буржуазией они страстно ненавидили пролетарскую революцию и все готовы были отдать за уничтожение ее тому, кто вернет потерянную власть и капиталы, поместья и чины. Этим широко пользовался французский капитал.
Шел торг, грандиозный и подлый. Деникин и Краснов, Скоропадский и Петлюра продавали по частям богатства и ценности Украины, Крыма, покупая за это помощь иностранным снаряжением для борьбы с большевизмом. Французские генералы и полковники, выполняя „социальный заказ44 своего капитала, скупали за бесценок рудники и железные дороги, порты и земли в обмен на снаряды, на дипломатическое признание и притом еще обеспечивали для своего капитала уплату царских долгов.
Это была грандиозная спекуляция!
Спасая свои государства от революционной заразы, от „красного призрака“, удушая пролетарскую революцию в России, французские генералы на юге, так же, как англичане на востоке и севере, продавали свою помощь в борьбе против рабочего класса в обмен на колонии. А белогвардейские генералы и правители, в которых „патриотизм“ и „любовь к родине“ бесследно испарились при первых же шагах революции, в обмен на военное снаряжение и вооруженную помощь в борьбе против революции готовы были отдать и продать все, что угодно.
Французский капитал широко пользовался этим. За каждую дивизию войск, купленных у другого генерала, за каждый танк и орудие они требовали угля, железных дорог, гарантии уплаты долгов с огромными процентами, требовали рудников и хлеба. Таких договоров, заключенных француз-
26


сними торгашами в погонах с антисоветскими правителями и правительствами и превращавших ряд крупнейших и богатейших районов и областей России в колонии французского империализма, было заключено немало. Победа красных войск, поспешный уход интервентов положили предел этой колониальной политике и деятельности французских интервентов. Пролетариат, выбросив в Черное море белогвардейцев и их союзников  —  интервентов, уничтожил и эти кабальные договоры. Они сейчас достояние истории. И в историю интервенции эти договоры вписали много ярких страниц о истинной деятельности союзников в России, о их действительной „помощи бедному русскому народу“.
Вот некоторые из этих документов.
Французский министр Пишон, когда к нему обратился представитель „Украинской Директории“ (Петлюровской) за помощью в борьбе против Красной армии, заявил, что он согласен вступить в переговоры, если Директория примет следующие условия:
1.  „Франция получает концессию на 50 лет на все украинские железные дороги.
2.  Украина берет на себя обязательство по уплате части военных долгов России, падающих на ее долю.
3.  Уплата займов гарантируется доходами железных дорог.
4.  Директория обязана в один год организовать 300-тысячную армию.
5.  Вся финансовая, торгово-промышленная, военная и железно-дорожная политика Украины ведется под непосредственным контролем представителей французского правительства в течение пяти лет со дня подписания договора“ 1).
Петлюровские „полпреды“ долго торговались, французское же командование еще более увеличивало свои требования. Петлюра хотел во что бы то ни стало заручиться помощью и содействием интервенции (в первое время французское командование относилось враждебно к Украинской Директории и к Петлюре, считая его и украинских министров
1) А. И, Гуковский. Французская интервенция на юге России, стр. 146.
27


чуть ли не... большевиками) и почти уже к концу интервенции послал французскому командованию совершенно официальную „ноту“.
„Директория, признавая сделанные ею ошибки, —  говорилось в ней,  —просит французское командование о помощи в борьбе против большевиков. Директория отдает себя под покровительство Франции и просит представителей Франции взять на себя руководство управлением Украины в областях: военной, дипломатической, политической, финансовой, экономической и судебной в течение всего времени, пока будет продолжаться война с большевиками Директория надеется, что Франция и другие державы Согласия проявят великодушие, когда после окончания борьбы с большевиками возникнут вопросы о территориях и нациях“ 1).
А сменивший впоследствии Деникина новый белогвардейский вождь, генерал Врангель, подписал такого рода договор:
1.  Признать все обязательства России и ее городов по отношению к Франции и уплатой процентов на проценты.
2.  Уплата процентов и ежегодного погашения гарантируется: а) передачей Франции права эксплоатации всех железных дорог Европейской России на известный срок; б) передачей Франции права взимания таможенных и портовых пошлин во всех портах Черного и Азовского морей; в) предоставлением в распоряжение Франции излишка хлеба на Украине и Кубанской области в течение известного количества лет, при чем за исходную точку берется довоенный экспорт; г) предоставлением в распоряжение Франции трех четвертей добычи нефти и бензина на известный срок, при чем в основание кладется добыча довоенного времени; д) передачей четвертой части добычи в Донецком районе угля в течение известного количества лет. Указанный срок будет установлен специальным соглашением... Пункты б, в и д вступают в силу немедленного по занятии войсками ген. Врангеля соответствующих территорий. Суммы, вырученные благодаря экспорту сырья, имеют быть использованы для уплаты процентов по старым долгам... 2).
1) А. И. Гуковский Французская интервенция, стр. 148.
2) Там - же, стр. 22.
28


Так осуществлялось парижское соглашение между Англией и Францией от 23 декабря 1917 года.
Для сведения же „широких масс“ предназначалась красивая вывеска интервенции в виде следующего воззвания, расклеиваемого и печатаемого везде, где только появлялись интервенты 1).
„Всем воинским частям, органам печати, администрации и населению южной России.
Жители южной России! Вот уже скоро два года, как ваша богатая страна раздирается бесконечной гражданской войной. Настоящие уголовные преступники захватили в некоторых местах власть, угрожая жизни и имуществу граждан и друзей порядка. Преступники эти ввергли вашу страну в состояние настоящей анархии, которая приведет ее к полному разрушению. Мы, ваши союзники, никогда не забывали ваших усилий на общее дело и хотим, чтобы страна ваша снова наслаждалась миром, снова стала богатой и великой. Поэтому мы решили занять своими войсками юг России, чтобы дать возможность здоровым гражданским элементам восстановить порядок. Государства Антанты дадут вам все, в чем вы ощущаете недостаток, чтобы вы, наконец, получили возможность свободно, не опасаясь угроз со стороны преступных элементов, решить, какое правительство вы желаете иметь. Союзные войска приносят с собой свободу и безопасность и уйдут, как только будет восстановлено спокойствие. Боритесь со всей энергией с влиянием дурных советчиков, заинтересованных в том, чтобы сеять в стране смуту, и отнеситесь с полным доверием к государствам Антанты“.
Они несли мир при помощи пушек  —  так охарактеризовал это воззвание тов. Андре Марти, участник восстания матросов французской эскадры интервентов. Но дело не только в этом. Прямое назначение этого воззвания было замазывание истинных разбойничьих целей, так же как и всех остальных документов интервенции, предназначенных для „широкой публики“. „Любовь к терзаемому гражданской войной несча-
1) А. Марти. Красный флаг над французским флотом, стр. 58.
29


стному русскому народу“, непоколебимое решение „помочь русскому народу навести порядок в стране, победить и изгнать варваров-большевиков“ — были только ширмой для того, чтобы возможно скорей, лучше и выгодней провести в жизнь контрреволюционные и колониальные планы белогвардейских армий и их союзников  —  англо-французских правительств.
Ближайшие же дни и недели показали, как выполняли интервенты свои обязательства „не вмешиваться во внутренние дела России“. Для широкой публики предназначались заявления „о помощи храброму русскому народу“, а для узкого круга французских офицеров генерал Франше д‘Эсперэ произносил такие речи:
„Русские  —  варвары и негодяи. Из-за них мы ввязались в эту войну, но они же изменили нам и предали нас, так что мы должны были выдержать натиск всей германской коалиции... Я вас прошу не стесняться с русскими. С этими варварами надо поступать решительно, и поэтому чуть что— расстреливайте их... Ответственность я беру на себя“ 1).
О такой речи узнал представитель адмирала Колчака при французском штабе и в официальном порядке, в секретном пакете, сообщил об этом Колчаку. Архив Октябрьской революции сохранил эту „дружественную русскому народу“ речь французского генерала.
— Не стесняться!
И интервенты не стеснялись.
Интервенты свирепствовали, как у себя в колониях. Внешне все это прикрывалось громогласными декларациями о „невмешательстве во внутренние дела“...
В те дни широкой рекой лилась кровь еврейских трудящихся. Петлюровские и деникинские банды устилали еврейские местечки и города тысячами трупов. Наиболее сильная волна еврейских погромов прошла на Украине в феврале и марте 1919 года, то-есть в то самое время, когда в украинских и других южных городах и портах стояли англофранцузские войска и корабли.
1) А. И. Гуковский. Франц. интервенция на юге России, стр. 83.
30


„Еврейский национальный центр“  —  заграничная буржуазная организация—послал французскому командованию ходатайство о помощи в ликвидации погромов. Французское командование молчало. Тут интервенты решили действительно не вмешиваться во „внутренние дела“. Как рассказывает в своей книге „Украина и политика Антанты“ (на стр. 126) один из буржуазных деятелей эпохи интервенции, вращавшийся во французских кругах, Марголин:
„...Я умолял Фредамбера (французский полковник. Автор) выступить от имени Франции или всей Антанты с печатным словом и резким осуждением погромов... Но последовал отказ. Союзники не пожелали „вмешаться во внутренние дела“.
Этим сказано все. Облик воинствующего капитализма сказался в этой формуле во всей своей неприкрытой наготе. Торгующие благородством министры и генералы Западной Европы произносят пламенные речи и посылают войска для „защиты“ евреев в Палестине, ибо это усиливало позиции империализма там, оттесняя революционные арабские массы. Но здесь были ведь не революционные арабы, а „свои“ — деникинские и петлюровские банды, на которые Франция и Англия опирались в своей контрреволюционной борьбе. А в этой борьбе против рабочего класса все средства хороши, даже погромы.
Таков капитал!
31


Глава 4.
САМОЕ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО.
Интервенция захватила огромнейший кусок России: почти весь юг Украины, Кавказ, Крым, Новороссию, Кубань, север — Архангельск, Мурман, Дальний-Восток. Словом, почти все области, где действовали белогвардейские генералы и их армии, были поделены в соответствии с соглашением 23 декабря 1917 года между Англией и Францией. Среди этих областей был Крымский полуостров, который по этому соглашению подпал „под влияние“ Франции.
Крым был лакомым кусочком для французского империализма, как первоклассная военно-морская база для империалистической политики Франции на Ближнем Востоке и Юго-Востоке. Захват Севастополя усиливал морское могущество ее флота и всей Франции на Черном море. В Севастополе  —  база и немалые еще остатки старого Черноморского флота. Там хранились огромные запасы военного снаряжения и имущества, к которому протягивали руки и Деникин, и донской атаман Краснов, и даже сами французские генералы. Наконец, Крым хорошо защищен с материка узкими перешейками и мог служить прекрасным плацдармом для собирания и укрепления сил против „красной опасности“.
Все, это отлично учитывало французское командование, захватывая Крым. Избрав два центра и базы для начинающейся интервенции, французское командование одним из них сделало Севастополь (главной базой была Одесса). И 24 ноября 1918 года на севастопольском рейде появился своеобразный империалистический „интернационал“: эскадра французских, английских, итальянских, греческих кораблей.
Крымская буржуазия горячо ждала союзников. Сюда также сбежалось много выброшенных революцией генералов, заводчиков, купцов, чиновников, помещиков. В Крыму они чувствовали себя более безопасно, но страх перед револю-
3
33


цией не знал пределов. Осев в Крыму, они вместе с местной буржуазией, чиновной знатью и верхами интеллигенции отчаянно звали на помощь, звали всех, кто мог бы спасти их от революции, уничтожив ее. Звали Деникина, еще более горячо призывали „цивилизованных союзников“, чтобы за их дредноутами, танками и дивизиями укрыться от революции и уничтожить ее.
Выразителем этой кучки сливок старого, капиталистического общества было созданное незадолго до прихода союзников Крымское краевое правительство. Чаяния и желания их сказались на всем поведении этого правительства. Оно сменило первое краевое правительство Сулеймана Сулькевича, генерала царской службы. Это правительство было создано в начале немецкой оккупации с „милостивого разрешения“ германских Генералов. Правительство Сулькевича глядело на мир глазами немецкого командования, ибо создано было и опиралось на его штыки. Сулькевич со своими министрами верно служил оккупации и вильгельмовским генералам, помогая им ограблять Крым. Правительство Сулькевича по приказу немецкого командования разгоняло „демократические“ учреждения в виде земских собраний, городских самоуправлений. А когда собрание земских гласных запротестовало против разгона, Сулькевич без лишних слов послал полицейские отряды занять помещение земских гласных и разогнать их.
Это еще более усилило ненависть к правительству Сулькевича. И как только пронеслись первые вести о поражении Германии и договоре о перемирии, по которому германские войска должны были очистить все занятые ими области, правительство Сулькевича начало трещать по всем швам. Протесты русской буржуазии и интеллигенции усилились. От Сулькевича требуют отставки.
Генерал Сулькевич еще цепляется за власть. Но немецкие штыки уже не надежны, а другой опоры нет. Став вдруг ярым „демократом“, Он „соглашается“ передать власть лишь тому новому правительству, которое будет избрано „волей большинства населения“... Это было уже в первой половине ноября 1916 года когда из Крыма поспешно ухо-
34


дили германские войска. Сулькевич невольно меняет окраску. Он еще воюет с земскими гласными, представителями буржуазной демократии. Подделываясь под „демократический“ тон, он выпускает 14 ноября 1918 года „правительственное сообщение“, в котором ярко отражается тогдашнее положение со сменой властей.
„18 октября 1918 года  —  говорится в сообщении  —  совещанием земских гласных был выдвинут вопрос о формировании нового состава правительства, опирающегося на широкие слои населения, о чем было доведено до сведения совета министров Крымского правительства.
„Обсудив это заявление, Крымское правительство не нашло возможным передать управление края лицам, избранным совещанием земских гласных, имея в виду, что члены совещания не являлись представителями всего населения Крыма, и в частности, татарского населения, представители которых в совещании не участвовали. Отнюдь не намереваясь оставаться у власти вопреки воле населения, правительство объявило о созыве парламента в кратчайший срок, поручив одновременно разработку положения о выборах особой комиссии.
„Состоявшиеся вслед за этим съезды земских и городских деятелей и чрезвычайный съезд татар в полной мере отразили волю населения Крыма, подтвердив также необходимость скорейшего созыва парламента, и дали возможность выделить смешанную согласительную комиссию для образования нового кабинета, опирающегося на все элементы населения.
„В виду изложенного, правительство объявляет, что оно передаст немедленно власть тому кабинету, который будет сформирован представителями общественных деятелей по соглашению с представителями национальных групп“.
Председатель Совета министров Сулькевич 1).
Всем было ясно, что демократические потуги Сулькевича были чистейшей болтовней, желанием поблагородней уйти
1) „Красный архив“, № 22 за 1927 год.
35


из нечистой игры. Каждый день все более накалялась почва под ногами Сулькевича, и на другой день он поспешил со своим правительством в отставку: 15 ноября он выпустил последнее. 267-е по счету, постановление:
„Во исполнение правительственного сообщения от 14 сего ноября, сего числа правительство, мною возглавляемое, передало управление краем правительству, возглавляемому председателем Таврического губернского земского собрания С. С. Крымом.
Председатель совета министров Крымского краевого правительства, генерал-лейтенант Сулькевич“ 1).
Так официально родилось „краевое правительство“ Соломона Крыма, правительство, „опирающееся на все слои населения“. Какие это были „слои“, и какое было это правительство, можно было судить по одному только его составу. Глава правительства  —  председатель нового совета министров  —  Соломон Соломонович Крым был крупным феодосийским помещиком. Среди его министров было два царских сенатора  —  В. Д. Набоков  —  министр юстиции и М. М. Винавер  —  министр внешних сношений, генерал Бутчик  —  „военный министр“ и ряд царских чиновников.
Это было правительство партии крупного капитала, партии помещиков-кадетов, членами которой были и сам С. Крым, и министры Богданов, Набоков, Винавер и другие (последние два были даже членами ЦК кадетской партии). И для „демократического духа“ введены были в правительство слуги капитала  —  эсэр Никонов и „плехановец“ Бобровский.
И все-таки правительство Соломона Крыма считало себя чуть ли не „самым демократическим правительством в мире“. Оно на каждом шагу хвасталось тем, что пришло к власти без всякого оружия или воинской силы, что оно было выбрано „широким, демократическим большинством“. Да, оно получило „большинство“, оно большинство крупной буржуазии, чиновников и буржуазных интеллигентов. Волю этого большинства оно и выражало, как показывает программная декларация, выпущенная правительством С. Крыма при вступлении во власть:
1) „Красный архив“, № 22 за 1927 г.
36


„Крымское краевое правительство, следуя призыву земства, принимает власть в тяжелую и ответственную историческую минуту.
„Наступает конец мировой войны, но нет единой и великой России, образовавшейся в течение тысячелетней исторической жизни. Россия распалась на части, и на значительном ее пространстве преступные силы, разжигающие взаимную ненависть и низменное своекорыстие, продолжают дело разрушения культуры, основ права, правды и всего человеческого общежития.
В таких условиях первым патриотическим долгом каждого гражданина и национальной задачей, выше всех стоящей, правительство признает стремление к возрождению единой России.
„... В настоящее время наибольшей угрозой восстановлению нормальной жизни в Крыму, как и по всей России, являются те разлагающие силы анархии, которые довели нашу родину и край до теперешнего бедственного положения.
„Правительство призывает все население помочь ему в его борьбе с этими злейшими врагами права и свободы. В этой борьбе правительство не остановится перед самыми решительными мерами и воспользуется как всеми средствами, имеющимися в его распоряжении, так и готовой ему содействовать военной силой.
„...Пусть умолкнут гибельные призывы к дикой вражде, ненависти и взаимному Истреблению.
„Пусть тревога, страх, неуверенность в завтрашнем дне исчезнут, и да объединятся все в одном высоком стремлении послужить великому и святому делу спасения и возрождения нашей родины.
Подлинный подписали:
Председатель Совета министров, член 1-й государственной думы и совета, председатель таврического губернского земского собрания С. С. Крым.
Министр внутренних дел, член 1-й государственной думы, сенатор Н. Н. Богданов.
37


Министр юстиции, член 1-й государственной думы, сенатор В. Д. Набоков.
Министр продовольствия, торговли и промышлен., председатель краевой продовольственной управы А. А. Стевен.
Министр народного просвещения, исповеданий и труда, член учредительного собрания С. А. Никонов.
Министр внешних сношений, член 1-й государственной думы, сенатор М. М. Винавер.
Краевой контролер и краевой секретарь П. С. Бобровский“.
Все здесь, в этом откровенном документе, обличало старорежимный реакционный дух, ненависть к рабочему классу от первой и до последней строки и вплоть до подписей: под декларацией „демократическое“ правительство, „демократические“ министры подписались всеми своими полными дореволюционными, царскими титулами. А ведь это было через полтора года после свержения царского самодержавия!
Рабочему классу и закабаленному кулаками и помещиками крестьянству Крыма нечего  было  ждать  от такого правительства. Все ведь читали лицемерную, контрреволюционную „декларацию“, где „патриотическим долгом каждого гражданина и национальной задачей, выше всех стоящей, правительство признает стремление к возрождению единой России“
Откуда это, из арсенала какого лагеря? Знакомые лозунги, знакомые слова. Это были лозунги генерала Деникина, под этими знаменами его белогвардейская армия совершала кровавые рейды на Советскую Россию, вешала, расстреливала и выжигала целые села и деревни.
Это не было случайным. Еще только готовясь вступить к власти, Соломон Крым и его „демократическое“ правительство, хваставшееся тем, что оно пришло к власти „без помощи всякой военной силы“, ищут эту самую военную силу, на которую можно опереться в борьбе против рабочих, против внешних и своих, „внутренних“ большевиков. Этой силой и оказался реакционнейший вождь российской контрреволюции генерал Антон Иванович Деникин. „Демократическое“ правительство, еще не приняв власти, уже вело переговоры с черносотенным генералом о вступлений его „Добровольческой армии“ в Крым. Деникин в своих эми-
38


грантских мемуарах „Очерки русской смуты“ рассказывает об этом откровенно, раскрывая все махинации „демократов“. Соломон Крым первым поспешил договориться с Деникиным о совместных действиях и даже „общей политике“, прося Деникина о военной помощи. В письмах к Деникину Соломон Крым распинается в своем патриотизме, в том, что „Крымское правительство с таким же нетерпением призывает и ждет единую великую Россию“, как и Деникин с  его добровольческой армией, что правительство считает необходимым вместе с белой армией бороться против общего врага— большевизма, со „скрытой и временно подавленной присутствием германских войск организацией анархических элементов Крыма“.
Так с первых же дней Крымское краевое правительство, прозванное остряками „кривым“ правительством, установило контакт с белогвардейской армией. Оправдываясь уже перед историей, уже после падения „кривого“ правительства, один из его членов, министр внешних сношений Винавер написал на память потомству обстоятельную „справку“ о деятельности Крымского краевого правительства. В этой „справке“ Винавер лицемерно излагает историю Крымского правительства, его деятельность, законы, в ней он рассказывает и о тесном содружестве „демократического“ правительства с белогвардейскими офицерами в общей борьбе против революции, о „семейных“ спорах с ними. В ней он вынужденно признает, как вела себя белогвардейская деникинская банда в Крыму.
Опуская первую ее часть, где Винавер нудно разглагольствует о „свободах“, „реформах“ и „заботах“ правительства в финансовой, административной, судебной и экономической областях, мы приведем целиком, без всяких комментариев, всю остальную часть записки. Пусть рабоче-крестьянский читатель из уст буржуазного министра прочтет о прелестях пребывания белогвардейской армии в Крыму 1).
1) Крымцентроархив. Там хранится „Справка“ М. М. Винавера. Справка М. М. Винавера очень велика, она охватывает собой три периода деятельности Крымского краевого правительства. Чтобы не утомлять читателя и вести повествование в последовательном порядке, мы по ходу событий будем публиковать „справку“ Винавера по частям.
39


„...Крымское правительство лишено было собственной военной силы. Приняв власть во время немецкой оккупации, перед самым уходом немецких войск, правительство, в виду создавшегося изнутри взрыва большевизма 1), обратилось за воинской помощью к той единственной представительнице русской воинской силы, какой являлась на юге России Д. А. 2) Генерал Деникин ответил сочувственно на обращение правительства, При этом отношения между правительством и Д. А., формулированные как в письмах и телеграммах ген. Деникина, так и в обращениях к населению, исходивших от правительства и от Д. А., должны были покоиться на следующих двух началах: полное невмешательство Д. А. во внутренние дела Крыма и полная самостоятельность Д. А. в вопросах военного командования. Начало невмешательства, к сожалению осуществлено, было не соответственно первоначальным предположениям. Д. А. не могла прислать в Крым сколько-нибудь значительных сил, а по качеству своему отряды, присланные в Крым, особенно в Ялту, были таковы, что поведением своим вызывали негодование со стороны мирного населения. Отряды эти сочли себя в праве взять в свои руки расправу с теми, кого они признавали большевиками, и самовольными убийствами, арестами, разгромами типографий газет вызвали во всем населении Крыма крайне недружелюбное отношение к Д. А. Репрессий со стороны командования Д. А. не взирая на настояния правительства не последовало. В скором времени Д. А. объявила, что она вынуждена пополнить свои ряды путем принудительной мобилизации, чего правительство ранее в виду не имело. Такая мобилизация вообще непосильна для правительства, не имеющего сильного аппарата принуждения,
1) Первый вымысел Винавера. Его разоблачает другой министр Крымского правительства, Бобровский, давший к этим словам такое примечание: „Неверно, в тот момент никакого взрыва большевизма не было“.
2) Д. А. — Добровольческая Армия — так официально назывались белогвардейские войска Деникина.
40


но она совершенно неосуществима в такой атмосфере несочувствия, которая создавалась под влиянием первых шагов Д. А. Правительство боролось с этим несочувствием всеми мерами, участвуя в организации комитетов и обществ, содействующих Д. А., делая соответственные обращения к населению и принимая на себя производство ряда мобилизаций и ответственность за них перед лицом населения. Мобилизации эти дали плачевные результаты. В виду массового характера уклонения от поступления в Д. А., преследование уклоняющихся представлялось и с точки зрения Д. А. бесцельным 1). Главное командование Д. А. со своей стороны также стало скоро проявлять стремление к вмешательству во внутреннее управление края, требуя от правительства борьбы с большевиками путем введения военного положения, при котором вся власть фактически перешла бы в руки военного командования. Правительство не соглашалось с этим, исходя не только из принципа невмешательства, но и из глубокого убеждения, что Крыму, при наличии союзнических и добровольческих сил, не грозит, при усвоенной правительством системе управления, никакая опасность от большевиков внутренних, а грозит лишь опасность от внешнего врага. Действительность подтвердила это воззрение, ибо в течение 5 месяцев не было ни одного серьезного большевистского эксцесса, а севастопольская забастовка, организованная проникшими извне большевиками и протекшая совершенно мирно, окончилась, как сказано, поражением
1) Очередная ложь в „справке“: уклонения от мобилизации носили действительно массовый характер (читайте главу VIII), но деникинцы не только не считали „бесцельным“ преследование убегавших от мобилизации рабочих и крестьян, но отправляли против них много карательных отрядов, вешавших и расстреливавших непокорных, орудийным и пулеметным огнем сносивших целые села с лица земли.
41


большевиков 1). Тем не менее требование введения военного положения предъявлялось столь настойчиво, что в последний раз генерал Деникин даже заявил ультимативно, что в случае отказа правительства ввести военное положение, он отзовет Д. А. из Крыма, и только указание местного командования на отсутствие у него военной силы на проведение в жизнь военного положения приостановило исполнение угрозы ген. Деникина. Не менее трений, чем вопрос о борьбе с большевизмом, вызывал и вопрос о сейме. Д. А. настойчиво требовала от правительства отмены выборов в сейм и в решительном отказе правительства усматривала стремление к сепаратизму. Такое именно обвинение в весьма резкой форме предъявлено было правительству в последней телеграмме ген. Деникина, адресованной правительству. Это непрерывное заподазривание правительства как со стороны местных добровольцев, так и со стороны главного командования создавало недружелюбное отношение к правительству среди армии, а делаемые правительством во имя сохранения добрых отношений уступки Д. А. стали вызывать неудовольствие в тех кругах общества и органах печати, на которые правительство опиралось. Продолжая поддерживать правительство, они требовали, однако, настойчиво эмансипации правительства от Д. А. В производимом Д. А. давлении на правительство крылся новый источник неудовольствия и отчужденности населения от Д. А.“.
Министр Винавер бьет на жалость. Действительно, правительство попало в прескверную историю. С одной стороны,
1) Насквозь лицемерная „справка“ М. Винавера (не надо забывать, что „справка“ писалась для оправдания перед... потомством) в этом месте самым лживым образом искажает факты. Это отметил даже Бобровский, другой министр Крымского правительства, просматривавший „справку“ М. Винавера. Как увидит читатель в последующих главах, дело окончилось поражением, но не большевиков, а самого правительства и всех поддерживавших его белогвардейских сил, как Деникина, так и интервентов.
42


деникинцы держали себя вовсе не по „демократически“, расстреливали и убирали, громили и грабили на каждом шагу, объявляли мобилизации, против которых население протестовало. Но что могло сделать правительство? Ведь оно само пригласило их, оно хотело опереться на штыки деникинцев. А тут штыки эти вот-вот готовы свергнуть само правительство, чтобы окончательно развязать себе руки для расправы со всеми кто казался белогвардейцам „подозрительным“. Да и кроме того, ведь правительство было родственно по духу лозунгам армии Деникина. У них одни и те же цели  —  борьба с большевиками, с рабочими и крестьянами. И правительство боялось, что как только уйдут деникинцы, власть захватят рабочие и крестьяне. А это было бы для него куда хуже всяких „бессудных казней“... И так уже все более накалялась почва под ногами „краевого правительства“. То и дело вспыхивали забастовки, партизанские наступления, рабочие, быстро раскусившие классовую суть этого правительства, горячо ненавидевшие его и белогвардейских союзников его, готовили силы для свержения всей капиталистическо-белогвардейской шайки.
И правительство шло все время на уступки, махнув рукой на „общественное мнение“, на „демократическую опору“, даже на своих мелкобуржуазных сторонников из среды либеральной интеллигенции и т. п. И скоро от власти этого правительства осталась одна только видимость. По всему побережью, в портах безраздельно властвовали французские интервенты, во всех остальных частях Крыма хозяйничали белогвардейцы.
Приглашение интервентов, так же, как и деникинцев, было дело рук самого „крымского краевого правительства“... Интересы и этого белогвардейского правительства, и французских генералов трогательно совпадали. Правительство кадетов, как это увидит читатель из следующей главы, само позвало интервентов и всемерно облегчило им занятие Крыма. Правительство помогало проводить в жизнь контрреволюционные и колониальные планы французского капитала.
43


Глава 5.
КРЫМСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ХЛОПОЧЕТ ОБ ИНТЕРВЕНЦИИ.
„Крымское правительство, так же, как и добровольческая армия, как и все антибольшевистские элементы России, рассчитывало с момента перемирия на помощь союзников. На долю Крымского правительства в виду особого положения Севастополя выпало тесное и близкое общение с союзниками. Правительство старалось использовать его, как для осведомления союзников о положении России и необходимости общей интервенции, так и для воздействия с целью добиться участия союзников в защите Крыма совместно с Доброармией. В целях осведомления предпринято было два специальных повременных издания на французском языке, („Bulletin“ и „Derniéres Nouvelles“1), распространявшихся в союзнической армии и флоте в Севастополе и Одессе.
„Воздействие в целях достижения военного участия союзников в делах Крыма происходило путем сношений с союзным командованием в Севастополе, Одессе и Константинополе, в результате чего:
а)  был высажен (в начале декабря) еще при английском командовании союзною эскадрою английский десант в 500 ч.;
б)  был высажен французский десант всех разрядов войск в 1.600 человек, усиленный затем до 3.000 человек; отряд этот оставался впредь до дальнейших инструкций в Севастополе, где сыграл между прочим решающую роль в ликвидации большевистской забастовки бдительною охраною города и заявлением в приказе командующего, что союзные войска будут охранять существующий порядок и не допустят образования большевистской власти;
1) В переводе с французского языка эти 2 газеты „Бюллетень“ и „Последние новости“.
45


в)  12 марта главнокомандующий союзными войсками на Востоке генерал Франше д'Эсперэ заявил русскому представителю в Константинополе Б. С. Серафимову в ответ на сообщенную ему последним просьбу Крымского правительства, что через 10 дней в Крым будут присланы достаточные греческие силы. И, действительно, 23 марта высадились два греческих батальона, численностью в 2 000 человек, и один из них на следующий же день был отправлен в Симферополь;
г)  командующий французской эскадрой, верховный французский комиссар на Востоке адмирал Амет как до 23 марта, так и впоследствии многократно указывал, что союзный десант давно был бы высажен в Крыму, что он приказывал для этой цели зафрахтовать несколько русских транспортов в Одессе, но генерал Деникин наложил запрет на это соглашение; адмирал Амет с большим ожесточением многократно говорил об этом факте, повторяя:
— Вы бы давно имели здесь наши войска, и если имеете хоть часть их теперь, вы этим обязаны тому, что я решил не подчиниться „указам“ Деникина.
д)  23 марта приехал в Севастополь генерал Франше д'Эсперэ и в беседе с правительством указал, что на-днях прибудет еще один греческий батальон и что нужно только две недели удержаться с наличными силами, из чего следовало, что через две недели даны будут новые подкрепления для защиты перешейков;
е)  с этого времени французское командование неоднократно обращалось к правительству с заявлением о необходимости приготовить казармы для имеющих вновь прибыть французских войск. Правительство с момента прибытия первого десанта союзников изъявило готовность предоставить союзным войскам часть довольствия (хлеб, сахар, вино), отопление, освещение и квартиры либо в казармах, либо в реквизируемых правительством частных домах.
После пребывания Франше д'Эсперэ правительство вследствие заявления французского командования решило в конце марта ассигновать на ремонт казарм для французских войск дополнительно еще авансом полтора миллиона рублей;
46


ж)  в конце марта, когда начался нажим большевиков на перешейках, двинута была из Симферополя одна греческая рота на Таганаш, а другая на Джанкой и из Джанкоя по направлению к Перекопу, где вместе с Д. А. приняла участие в бою с большевиками и понесла довольно значительные потери в людях.
Однако, с этого времени начинается поворот во всем отношении союзников к обороне Крыма. Вновь назначенный командующий всеми союзными силами в Крыму на правах дивизионного генерала полковник Труссон, ясно сознавая, что Д. А. слишком слаба для того, чтобы сдержать напор большевиков, и что можно было бы остановить большевиков, сила которых представлялась ему незначительной, путем посылки небольших союзнических подкреплений, заявил, что он готов послать не только греческие, но и французские подкрепления, что он даст все технические средства и даже займется организацией армии, соединив здоровые части Д. А. с союзническими и с местными новыми образованиями (татарскими, греческими, немецкими и др.), но только после того, как добровольцы сами удержат вторую линию позиций на Перекопе. Говоря это, полковник Трус- сон сообщил вместе с тем о состоявшемся уже решении относительно эвакуации Одессы. В этом странном решении поставить всю судьбу защиты Крыма в зависимость от поведения отряда Д. А., заведомо слабого и нуждающегося в поддержке с одной стороны, и в совершенно необъяснимой внезапной перемене настроений относительно Одессы, зашита которой недавно еще была объявлена неизменно предрешенною, с другой стороны,  —правительство усмотрело уже неминуемую опасность для Крыма. Вместе с тем, французское командование как будто не желало подать вида, что оно сразу оставляет правительство“ 1).
Однако, не будем забегать вперед. Эта часть „справки“ М. М. Винавера дает ясное представление и лишний раз доказывает, чьих рук дело интервенция в Крыму, что преследовали французские генералы и „демократические“ министры вооруженным вторжением союзников в Крым.
1) Крымцентроархив. „Справка“ М. М. Винавера.
47


Краевое правительство уже не чувствует такого страха перед большевиками. Военная сила нашлась, да еще какая. С севера, со стороны материка преграждали путь большевикам части Добровольческой армии. С юга, на море Крым защищали дредноуты и крейсера французского командования. Избавившись от панического страха перед Красной армией и своими „внутренними“ большевиками, правительство Соломона Крыма занялось внутренними делами. Первым вопросом стал созыв сейма.
„Земское собрание вручило правительству власть безответственную, — писал по этому поводу в своей „справке“ Винавер.  — Однако, эта безответственность и по мысли правительства, и по мысли земского собрания не должна была длиться бесконечно. Земское собрание установило власть, имевшую действовать „до воссоздания единой России“. Этот момент предполагался очень близким и исчислялся приблизительно 2—3 месяцами. Далее этого срока ни земское собрание, ни правительство не мыслили безответственной власти. Вследствие этого, при самом своем вступлении во власть, правительство обязалось, буде в течение двух месяцев не будет образована единая русская власть, созвать местный сейм, перед которым правительство было бы ответственно. В этом предположении впоследствии ошибочно усматривалось, в особенности со стороны командования Д. А. —
какое-то сепаратистское стремление; такое подозрение исключалось, казалось бы, не только составом правительства, но и текстом постановления земского собрания, в котором ближайшей целью деятельности правительства указывалось именно стремление к образованию единой русской государственной власти. Мало того: вопрос о будущей форме, устройстве русского государства был резолюцией земского собрания определенно изъят из ведения местного сейма и предоставлялся Всероссийскому учредительному собранию. При таких условиях всякое предположение О сепаратистских тенденциях, связываемое с созывом сейма, являлось либо результатом недоразумения, либо совершенно непонятного недоверия к правительству. Правительство считало себя обязанным исполнить свой долг. Правительство выработало
48


и издало закон о выборах в краевой сейм и приняло все меры к производству выборов, которые не состоялись лишь в виду последовавшего к моменту выборов вступления большевиков в пределы Крыма“ 1).
Итак, если верить правительству и его министру Вина- веру, только вторжение Красной армии в пределы Крыма сорвало „демократические“ планы крымского правительства. Это, несомненно, правильно. Но суть не только в большевиках, не только в советской власти, которая, уничтожив и изгнав буржуазно-реакционное правительство, сделала невозможным и самый созыв столь же буржуазно-капиталистического сейма, „парламента“ крымских помещиков, буржуазии и чиновников.
С горькой откровенностью Винавер признает, что белогвардейские генералы были против сейма. Они боялись, что сейм помешает созданию единой и неделимой России, так как за созывом сейма может последовать отделение Крыма от „единой и неделимой“, столь возлюбленной Деникиным, России. И сейм стал настоящим яблоком раздора между „демократическим правительством“ и Деникиным. Генерал вообще не привык стесняться с разными „демократическими учреждениями“. Но здесь деникинцы вынуждены были терпеть и только огрызаться. Сейм находился фактически „под покровительством“ французских генералов, куда более сильных, чем белогвардейские. Французы были даже в известной степени рады сейму. Находясь в Крыму„ где образуется столь „демократическое“ учреждение, как сейм, они могли пустить пыль в глаза там, в Париже, и заявлять, что они душа в душу живут с „народом“, с „демократией“, что под их покровительством даже оживают демократические учреждения. Это нужно было генералам французского капитала для обмана трудящихся Франции, начинавших все больше и больше протестовать против интервенции.
Таким образом процветала кадетско-буржуазная „демократия“ под крылышком французских интервентов. До поры- до времени эта игра в „демократию“, в благородство устраи-
1) Крымцентроархив. „Справка“ М. М. Винавера.
4
49


вала обе стороны. По существу дела, хозяином в Крыму было и чувствовало себя французское командование. Но „официально“ „высшая государственная власть“ находилась в руках „краевого правительства“. Что это была за „государственная власть“, с которой не считались ни деникинцы, ни интервенты, показывали факты. Всякие приказы и предписания французского командования выполнялись и местными и „краевой“ властями в точности. Обе стороны всячески расхваливали благородство и порядочность друг друга, перед всеми декларировали полное согласие по всем вопросам. И даже впоследствии, когда „краевое правительство“ пережило много неприятных столкновений с французским командованием, правительство это по-прежнему льстиво кланялось интервентам и распиналось в своем „уважении“ к нему.
Почти перед самым падением правительства, в начале апреля 1919 года министр внешних сношений М. М. Винавер дал меньшевистской газете „Прибой“ в Севастополе следующее интервью 1):
„Министр внешних сношений М. М. Винавер принял вчера представителей печати, которые обратились к нему с вопросом: как сложатся по его мнению отношения французского командования к гражданскому управлению края, не ожидается ли оккупация Крыма, не будет ли введено в Крыму такое же гражданское управление, как в Одессе.
„Министр ответил, что отношения между французскими властями и крымским правительством, как они сложились до сих пор, не оставляют никакого сомнения в том, что никакая оккупация Крыму не грозит. При военной оккупации гражданская власть устанавливается военной властью и ей подчиняется. Французское командование никогда таких тенденций не проявляло. Крымское правительство никогда не признало бы для себя такой порядок вещей приемлемым- Крымское правительство видит смысл своего существования в своей полной независимости в вопросах гражданского самоуправления. С момента, когда оно должно было стать только орудием, исполняющим чужую волю, оно ушло бы. Я знаю, что и сейчас обвиняют правительство в том, что оно подчиняется чужой воле, а именно воле Д. А. (Доброволь-
1) „П р и б о й“, Севастополь, № 418 за 5 апреля 1919 г.
50


ческой, деникинской армии), что оно безвластно. Это глубокое заблуждение.
„Между правительством и командованием Добровольческой армии могут иногда возникать, как во всякой другой деятельности, недоразумения относительно пределов компетенции, иногда могут быть случаи нарушения этих пределов, но в основе своей первоначальные взаимоотношения сохраняются, и принцип невмешательства во внутренние дела обеими сторонами признается непоколебимым. В полном объеме принцип невмешательства соблюдается и французским командованием, и правительство уверено, судя по заявлениям как главнокомандующего генерала Франше д’Эсперэ, так и местного командования, что он будет соблюдаться все время, пока союзным войскам придется оставаться на территории Крыма. Таким образом, никакая оккупация при настоящих условиях Крыму не грозит. Думаю также, что Крыму не грозит и переход к той форме управления, которая установлена в Одессе. Насколько я мог заключить из многочисленных бесед с высшими представителями как морского, так и сухопутного командования, французские власти именно дорожат тем, что застали в Крыму нормально-действующее правительство и что им не приходится брать на себя заботу организации правительства. Во всяком случае могу удостоверить, что никогда, даже самым отдаленным образом, такая мысль не вырисовывалась в беседах, и я уверен, что французское командование было бы крайне удивлено, если бы узнало, что такая мысль бродит в чьей-либо голове“.
Тут был открытый обман, и что было всего опаснее, обман не только трудящихся России, знавших все же истинное положение вещей. Эти интервью помогали французским интервентам продолжать интервенцию. Как только во Франции, в Париже „социалистические“ партии, под давлением революционных рабочих и трудящихся, поднимали в парламенте вопрос о прекращении оккупации и интервенции (а как ни замазывал это министр Винавер, в Крыму была именно оккупация и интервенция, а не что-либо иное), консервативные министры тыкали им в глаза именно такими газетными сообщениями.
51


— Вот, в социал-демократической газете („Прибой“ был органом социал-демократов меньшевиков) напечатано интервью демократического министра демократического правительства, в котором заявляется, что никакой оккупации в Крыму нет...
И это до поры-до времени давало возможность продолжать интервенцию, давало возможность продолжать наглый обман трудящихся как Крыма, так и Франции и всех заграничных стран. Это явствовало из той же газеты „Прибой“, аккуратно сообщавшей своим читателям о намерениях „благородных“ союзников:
„БОРЬБА СОЮЗНИКОВ С БОЛЬШЕВИКАМИ“.
Константинополь, 31 декабря. Из Парижа сообщают:
В воскресенье в палате депутатов имели место значительные дебаты по внешней политике Франции. Министр иностранных дел Пишон выступал несколько раз и в точности определил деятельность Франции в России. Министр напомнил развитие операций союзников в различных областях России. Он сообщил о крупной победе, одержанной французскими войсками при взятии Перми, где взято 18 тысяч пленных, 50 орудий и 11 тысяч вагонов... 1).
Министр-президент (Клемансо) писал 13 декабря инструкцию французским генералам:
„Деятельность союзников имеет целью воспрепятствовать доступу большевиков на Украину, Крым, Кавказ и в Восточную Россию, создать, а также удержать оборонительный фронт перед означенными областями. Если бы для уничтожения большевизма потребовалось наступательное усилие, то оно должно быть организовано русскими силами... Наша помощь имеет своей целью лишь обеспечение материального превосходства над большевиками“ 2).
1) „Прибой“, № 355, 5 января 1919 г.
2) Там же.
52


А телеграммой 21 декабря 1918 года Клемансо добавил следующее:
„План союзников заключается в экономическом окружении большевизма. Союзные правительства во всяком случае не думают вмешиваться во внутреннюю политику России (?). Их единственная цель материально помочь России выйти из состояния анархии...“ 1).
В том же номере „Прибой“ продолжал „развивать“ в том же духе политику интервентов.
„ОКРУЖЕНИЕ СОВЕТСКОЙ РОССИИ“.
„...По поводу операций против большевиков Пишон сказал:
— Согласие (то-есть Антанта. Автор) предпринимает операции против большевиков не только с оружием в руках. В наших руках имеется более страшный способ — полное окружение и блокада Советской республики, чтобы заморить ее голодом. Большевизм будет уничтожен голодом. Изолирование Советской республики достигнуто уже с севера, востока и юга“ 2).
Ханжеским молчанием сопровождая эти строки, „Прибой“ продолжал:
„СОЮЗНИКИ И РУССКАЯ ДЕМОКРАТИЯ“
Париж. В одном из своих выступлений Пишон сказал:
„Россия истощена войной и режимом Советов превращена в полный хаос и парализована экономически и политически; такая Россия не в состоянии обойтись без иностранного вмешательства.
„Но русская демократия и вся Россия должны ли бояться этого? Нет, конечно, так как России больше нечего терять. Теперешний режим хуже режима Романовых, и история разъяснит, что он достоин своего предшественника. Из всего этого тот вывод, что только вмешательство союзников может произвести улучшение и дать возможность демократическим организациям страны скорее осуществить свои идеи“ 3).
1) П р и б о й, № 355, 5 января 1919 г.
2) Там же.
3) Там же.
53


Так меньшевистский „Прибой“ вместе с кадетской „демократией“, белогвардейскими „спасителями“ и французскими „покровителями“ успокаивал трудящихся. Но лицемерие сквозило из каждой фразы. Выбалтывая истинные намерения интервентов насчет „голода“ и взятия „18 тысяч большевиков“, эти сообщения невольно раскрывали глаза трудящимся на истинное положение вещей, разоблачали истинных хозяев положения. Но о политике меньшевиков, их отношении к интервенции и Советской России читатель прочтет в следующих главах.
54


ГЛАВА 6.
МЕНЬШЕВИКИ СПАСАЮТ ДЕМОКРАТИЮ.
В городах и селах Крыма возбуждение. Гул одобрений и... возмущений, радости и... злобы. Надежд и... разочарований.
Помещики, купцы, попы, офицеры, чиновники ликуют. В церквах молебствия за христолюбивое воинство деникиново. На площадях и в садах — виват и ура в честь добровольцев и союзников. Шире и гостеприимней двери кабаков и храмов. Звон шпор, блеск погонов, парады и торжества поднимают бодрость буржуазии.
Пир во время чумы.
Но все чаще и чаще торжественные, парадные шумы перебивает беспорядочная стрельба. Вдали рт фронта, в ночную тишь нет-нет  —  и раздастся то залп винтовок, то татакание пулемета, то взрыв бомбы, то редкая, одиночная стрельба из револьверов и ружей.
Кто это стреляет?
О том мы расскажем ниже. Сейчас пусть сводки белогвардейской контрразведки поведают о той силе, резко отгородившейся от празднеств и парадов, напоминавшей о себе все чаще и чаще, силе, которая одна приняла на себя руководство и всю тяжесть борьбы со всей сворой интервентов, белогвардейцев, кадетских демократов и их помощниками  —  эсэрами и меньшевиками.
„Вчера вечером на вокзал явилось 6 человек вооруженных револьверами в костюме рабочих. Взяв с чинов находящейся там железнодорожной охраны двух человек и поставив их в зал 1-го класса, эти неизвестные начали срывать погоны с находящихся там офицеров. Сорваны были погоны с 5 человек, двое были разоружены. Офицеры на это никак не реагировали, безмолвно подчиняясь этому. Все это происходило в присутствии многочисленной публики и железнодорожных служащих, кото-
55


рые сопровождали эти действия смехом; на просьбу по телефону коменданта станции прислать для задержания этих неизвестных воинский отряд, ответа получено не было... 1)
К этому времени относятся первые, еще неорганизованные выступления рабочих Крыма против интервентов и белогвардейцев.
В общей массе населения Крыма рабочие представляли собой небольшую горстку. Крым никогда не был пролетарским центром. Эта многонациональная область по своему промышленному развитию стояла на довольно низкой ступени. Сельское хозяйство  —  пшеница, табак, фрукты  —  занимало главное место в экономике Крыма, и даже та небольшая промышленность, которая существовала в Крыму, базировалась, главным образом, на сельском хозяйстве, работая почти целиком на сельскохозяйственном сырье: табачные, консервные фабрики, кожевенные предприятия, кустарные заведения, винодельни... Только два крупных завода тяжелой промышленности было в Крыму — Севастопольский морской завод, имевший в дореволюционное время больше 10 тыс. рабочих, и Керченский металлургический завод, Таганрогского общества (бывший Брянский), насчитывавший до 1917 года около 3.000 рабочих. Третий рабочий центр Крыма  —  Симферополь  — был главным образом городом легкой промышленности.
Но мировая война и последовавшая за ней гражданская война вконец подорвали и ту маленькую промышленность, которая была в Крыму. Пролетарские центры Крыма  —  Севастополь, Симферополь и Керчь  —  сильно поредели. На Севастопольском морзаводе к тому времени работало не свыше 3.000 рабочих. Керченский завод к концу войны совсем закрылся, рабочие разъехались, в Керчи осталась совсем ничтожная горстка пролетариев. На остальных крымских заводах было еще меньше рабочих: все десять табачных фабрик насчитывали не больше 2.000 рабочих; всякого рода
1) „Красный Архив“, № 28 за 1928 г., стр. 156 и далее Секретные политические сводки осведомительного бюро Добровольческой армии „Политическое  положение в Крыму“.
56


механические мастерские, карликовые заводики сельхозмашин, чугунолитейные и прочие  —  все вместе имели не больше полутора тысяч рабочих; два аэропланных завода давали работу тысяче рабочих, да около сотни кирпичных „заводов“ — попросту кустарных мастерских имели немногим больше 700 рабочих. 1)
Пролетарские силы Крыма были, таким образом, невелики. Союзник крымского пролетариата в классовой борьбе и его опора  —  деревенская беднота и идущая за ней масса середняков  —  были тогда очень слабо организованы; большевистская организация, будучи немногочисленной, не могла развернуть сколько-нибудь глубокой и постоянной работы в деревне. Еще одна крупная революционная сила, которая могла бы вместе с рабочими и крестьянской беднотой давать отпор и организовать борьбу с интервентами и белогвардейцами— матросы Черноморского флота  —  в основной своей массе отсутствовала. Не желая сдавать лучшие корабли флота немецким генералам, революционные матросы почти за год до описываемых событий увели часть военных судов из захватываемого немецкими оккупантами Севастополя в Новороссийк и там потопили их. Вместе с судами ушла из Севастополя основная масса революционных матросов. После потопления судов они разъехались по всем концам пламеневшей революцией России и там окунулись в самое пекло гражданской войны, воюя на всех фронтах против белогвардейцев.
Уход революционных черноморских матросов, расстрел татарскими националистами лучших руководителей рабочих и советов при ликвидации первой советской власти в Крыму и жестокий террор немецких генералов в период оккупаций сильно обескровили революционные пролетарские силы Крыма.
Таким образом, классовое соотношение сил в Крыму в начале интервенции было далеко не на стороне пролетариата. По одну сторону баррикад  —  дредноуты и крейсеры союзников, тяжелые орудия, богатейшее вооружение, греческие войска, отряды зуавов, белогвардейские войска Деникина,
1)  Л. И. Ремпель, 1927. Комсомол в Крыму, стр. 5.
57


жестоко расправлявшиеся с каждым, кто казался подозрительным, и самый аппарат и весь состав „краевого правительства“. А на другой стороне  —  несколько тысяч рабочих, ничтожная по численности большевистская организация и разрозненные партизанские группы в деревне. Силы были слишком неравны. Но неукротимый революционный дух, непримиримость в борьбе с классовым врагом, горячие симпатий к Красной армии, советской власти, бесстрашие и смелость отличали бойцов пролетарского лагеря классовой борьбы в Крыму. И кроме того, в руках рабочих было мощное оружие  —  пропаганда, действующая более убийственно, чем пушки и снаряды, пропаганда, которая могла до неузнаваемости изменить классовое соотношение сил и сделать могучее войско интервентов и белогвардейцев  —  солдат, матросов— друзьями рабочих.
Но для организованных выступлений, для организованной пропаганды, мощной, смелой, убийственной нужна объединяющая силы пролетариата  —  большевистская партия. Как мы писали выше, большевистская организация в Крыму была слаба.  При слабости же большевистской организации,  в Крыму, в частности  —  в Севастополе  —  центре интервенции  —  были куда более сильные организации меньшевиков, а в Симферополе  — эсэров. К началу интервенции меньшевики имели довольно большое влияние на рабочих, издавали большую ежедневную газету „Прибой“, насчитывали много членов, в Крыму работали ряд меньшевистских лидеров, занимавших в аппарате городских самоуправлений видные посты. В Севастополе, при интервентах, во главе городской думы стоял меньшевик Могилевский. В Крыму работали и видные меньшевистские лидеры Канторович, Духанин, Грищенко, Немченко. Они пользовались ранее значительным влиянием среди рабочих, насколько могли сдерживали и подавляли революционные порывы рабочих,  яростно агитировали против советской власти, против „кровавой диктатуры“ большевизма, вели разлагающую пролетарские ряды работу, призывая к мирному сожительству рабочих с буржуазией, к „защите своих интересов“ только в буржуазных демократических учреждениях, как городская дума, правительство и т. д. Меньшевики всячески
58


срывали забастовки, революционные выступления рабочих и призывали лишь к словесным резолюциям, к „узаконенным“ буржуазным правительством мерам.
Интервенция оказалась своего рода лакмусовой бумажкой, на которой проступили истинные цели и идеи меньшевиков. Предательство этой социал-соглашательской партии выступило здесь наиболее ярко.
В недалеком прошлом меньшевиков и эсэров Севастополя и Крыма рабочие помнили несколько таких ярких актов предательства и открытого соглашения с буржуазией и золотопогонниками. Это под их влиянием руководящие морские организации Черноморского флота в период керенщины оказались захваченными соглашательскими настроениями. Когда весь рабочий класс России готовился к решающим схваткам с капиталом, меньшевики и эсэры добились такого решения делегатского собрания Черноморского флота:
„Сообщается для сведения и распоряжения:
„Делегатское собрание Черноморского флота, гарни- низона и рабочих постановило всеми имеющимися средствами ни в коем случае не допускать приезда Ленина в Севастополь“. 1)
Это было в 1917 году, когда умами мелкой буржуазии и ослепленной патриотизмом части рабочих владел Керенский. облачившийся в тогу „освободителя“ и „спасителя“ России, когда меньшевики и эсэры, спасая свой авторитет в глазах обманутых ими. групп матросов, испугались разоблачения и в безмерной панике прятались от бичующего ленинского слова.
Зато в Севастополь был приглашен Керенский. В мае 1917 года приехал сюда этот кумир мелкой буржуазии, обходил офицерские кают-компании и матросские кубрики (демократический жест!) минной бригады, посетил ряд судов. Потом приезжал член государственной думы Туляков, произносил речи о „войне до победного конца“, о „великой свободной России“ на площади у Графской пристани.
1) Севастопольский музей революции. Документы Черноморского флота. 1917.
59


Один из старых севастопольских рабочих, тов Ф. Н., так передает поведение меньшевиков накануне прихода союзников в Севастополь.
— Вот придут наши союзники — говорили меньшевики и эсэры — дадут работу и откроют завод...
Многие рабочие, наголодавшиеся в период долгой безработицы, верили меньшевикам. Под их влиянием часть рабочих завода и военных мастерских послала к союзникам, лишь только они пришли, делегацию. Цель: просить командование соединенной англо-французской эскадры взять под свою опеку завод, пустить его, дав рабочим кусок хлеба.
Принимал делегацию французский адмирал. Из его уст рабочие получили первый урок классовой борьбы.
— Мы пришли сюда не заводы пускать  —  сказал почтенный адмирал,  — а только порядок восстановить. Найдите тех, кого вы расстреляли, воскресите их... Найдите тех, которые беспрестанно заботились о вас, о вашей жизни, давали вам работу и хлеб... Если вы их найдете, работа у вас будет.
Почтенный адмирал, сам того не сознавая, сослужил большую службу прежде всего большевикам, которых он так ненавидел, и разоблачил обман меньшевиков. Ответ адмирала делегации быстро облетел рабочие кварталы Севастополя. Отсюда начинается заметный перелом в настроениях той части рабочих, которые шли еще на меньшевистском поводу. Они делают „сравнительную“ оценку власти „тиранов- большевиков“ и „гуманнейшей власти союзников“, как выразился один из участников этих событий, тов. Ф. Н. Откровенно-поспешное заявление адмирала союзнической эскадры о истинных целях прихода в севастопольские воды многим открыло глаза на действительное положение вещей. Начинается знаменательный процесс полевения отсталой части рабочих.
Меньшевики знали хорошо, что слишком открытая поддержка буржуазии, французских интервентов и демократического правительства Соломона Крыма быстро могла разоблачить контрреволюционную, предательскую сущность самой партии. Здесь меньшевики ведут ту самую двойственную политику, политику двурушничества, которая всегда и везде
60


отличала меньшевиков всех мастей, всех стран. Они иногда осторожненько и „культурно“ критиковали отдельные действия союзников, Крымского правительства Немного более смело, под давлением рабочих, выступали на словах против бессудных расстрелов и жестокого террора озверевшей белогвардейщины, ибо в Севастополе белогвардейцы не были так сильны, как в Симферополе, Керчи и других более отдаленных от Севастополя городах. Меньшевики при всем их сочувствии французскому визиту в севастопольские воды старались показать, что они протестуют против белого террора. Они были бы довольны, если бы союзники были более приличны, сдержаны и не показывали везде так нагло и цинично своего превосходства, силы своих дредноутов и пушек. Критиковать, вернее —  разоблачать союзников, реакционное правительство Соломона Крыма, белогвардейцев смело и резко  —  у меньшевиков не  хватало ни смелости, ни желания, так как это привело бы только к еще большему полевению рабочей массы, к усилению большевистских идей, идеи советской власти. Это для меньшевиков было куда хуже буржуазной  реакции и диктатуры. Это не только наш логический вывод, эго открыто сказали крымские меньшевики на своем съезде, отчет о котором по меньшевистской газете  „Прибой“ мы дадим ниже.
Но чувствуя себя всесильными, союзники не хотели терпеть и такой „критики“. Нагло и цинично командуя во всех областях жизни Крыма, союзники не церемонились и со своими верными лакеями — меньшевиками. Союзники косились и на меньшевистский „Прибой“. Последний распластался перед союзниками десятками заискивающих статей и заметок и в море их тонули „критические“ статьи. Но в штабах и контрразведках французов и деникинской армии сидел целый штат информаторов и осведомителей и выискивал те мелкие порции „критики“, которыми спасала свое выцветшее и побелевшее „социал-демократическое“ знамя партия меньшевиков и ее крымский орган „Прибой“. „Прибой“ с первых же дней взял на себя роль союзнического официоза, аккуратно и любезно осведомляя читателей о переменах в командовании союзников, печатая официальные объявления интервентов.
61


Был случай, однако, что „Прибой“ согрешил перед союзниками. Он напечатал статью, критикующую румынское правительство и союзников и условия перемирия, заключенного с немцами. Тот самый полковник Рюйэ, которому „Прибой“ услужливо предоставил свои страницы для объявлений, нашел в этой статье „тяжкое оскорбление, нанесенное Румынии“. А так как Румыния являлась союзником французского правительства в мировой войне, то полковник решил вступиться за „поруганную честь“. Он объявил, что „Прибой“ в наказание закрывается на 8 дней, с 7 марта  1). Не церемонясь, Рюйэ послал в типографию воинский караул. Интересно, как об этом рассказывает „сторонний свидетель“ — представитель „Всевеликрго Войска Донского“ при Крымском правительстве, полковник Власов в своих регулярных секретных сводках-донесениях донскому атаману  —  генералу Краснову:
„...В конце концов одна из статей „Прибоя“, наполненная грубыми выпадами против союзников,  — особенно румын,  — вывела из терпения командующего сухопутными войсками французов в Севастополе, полковника Рюлле, (он же Рюйэ. Автор), который объявил „Прибой“ приостановленным на 8 дней и занял помещение типографии караулом. Краевое правительство осталось этим недовольно, хотя само оно решительно ничего не предпринимало для обуздания замаскированных большевиков. Министр внешних сношений Винавер поспешил в Севастополь и добился снятия караула в типографии „Прибоя“, а затем и выхода самой газеты, которая, таким образом, была приостановлена лишь на три дня. Вместе с тем от французов добились обещания, что впредь в подобных случаях они будут сначала обращаться к правительству, чтобы не ронять его престижа...  2).
Здесь все характерно. И безмерная тупость казачьего полковника Власова, считающего, подобно всем белогвардейцам, всякого, кто не носит трехцветного знамени, боль-
1) „Южные Ведомости“, № 51, 7/iii-19 г.
2) „Красйый Архив“, книга 29 за 1928 г. Стр. 76—80. Донесение Донскому атаману... полковника Власова от 25 марта 1919 г.
62


шевиком. И безмерное же пресмыкательство перед французами крымского правительства, боящегося прежде всего „потерять престиж“. И еще более безмерная бесцеремонность считающих себя высшей властью французских интервентов.
Уроки этого события ничему, однако, не научили меньшевиков. Буржуазные лакеи, они после каждого пинка еще ниже сгибают спину, еще льстивей разговаривают со своими господами. Вскоре после этого полковник Рюйэ сдал власть другому полковнику  —  Труссону. Полковник Рюйэ изволил отбыть во Францию, его сменил достойный потомок Тьера— кровавый палач с полковничьими же погонами—Труссон. И „Прибой“ с умилением сообщает интимно, что бедный „полковник Рюйэ свыше 30 месяцев не был на родине“.
Как в капле воды, отразилась предательская тактика и политика меньшевистской организации Крыма на страницах и поведении ее главного органа  —  газеты „Прибой“ и других меньшевистских газет  —  „Наша газета“ (Ялта) и друг. Эти газеты, кормившие буржуазию сенсациями и травлей революционных рабочих и большевиков, услуживавшие вкусам буржуазии, докатились до того, что стали брать информацию и материал для своей газеты в... белогвардейском Осваге, то-есть в осведомительном аппарате деникинской контрразведки, той самой, которая пачками расстреливала и пытала рабочих и крестьян. Об этом рассказывают в секретных сводках (ныне опубликованных) сами белогвардейцы. Вот что писал белогвардейский осведомитель в телеграмме за 28 декабря 1918 года:
„...Враждебную позицию по отношению к армии занимают по-прежнему „Прибой“, „Наша Газета“ и понедельничная новая газета „Свободное слово“. Но надо сказать, что значительную часть информации даже и эти газеты берут теперь в Осведомительном бюро штаба, что начинает определенно отражаться в подборе материала и косвенно влияет на передовые статьи“  1).
1) „Красный Архив“, книга 28 за 1928 г. Стр. 156. Политсводки Осведом. бюро Доброармии за 28 декабря 1919 г., № 71.
63


Как смешно звучат слова недалекого, тупого белогвардейского информатора о „враждебной позиции“ к белым меньшевистских газет после того, как эти газеты стали кормить рабочих чтивом, состряпанным на кухне контрразведки. Идеология контрразведчиков пропагандировалась на страницах „социал-демократической“ газеты!
Так меньшевики скатились до непосредственной смычки с палачами рабочего класса, с контрреволюцией и ее самым отвратительным порождением  —  контрразведкой.
64


ГЛАВА 7.
СПОР О СОВДЕПИИ.
Но наиболее открыто предательство меньшевиков выступало, когда заходила речь или случалось сталкиваться с вопросом о советской власти, о диктатуре пролетариата. Все, о чем мы говорили в предыдущей главе, только штрихи, яркие факты, вытекающие из главного, основного  —  отношения к Октябрьской революции. Севастопольские меньшевики, подобно всем социал-предателям  —  и России, и Германии (социал-демократы), и Англии („рабочая партия“), и всех других стран—в создавшейся тогда политической обстановке считали главным злом диктатуру пролетариата, власть рабочих и крестьян, советскую власть. Поднимая изредка голос видимого протеста против наиболее кровавых подвигов контрреволюции, они чаще всего помогали этой контрреволюции подавлять рабочее движение, пролетарскую революцию. В этой деятельности севастопольским меньшевикам можно смело отдать пальму первенства. Из тех хитроумных выводов, которые меньшевики сделали на своем крымском съезде в марте 1919 года, заключение мог сделать всякий, даже не знакомый с политическими партиями рабочий.
На четвертом заседании крымского съезда РСДРП (меньшевиков) в декабре 1918 и январе 1919 г. в повестке дня стоял вопрос о политическом моменте. „Прибой“ изо дня в день печатает отчеты об этом съезде  1).
Докладывал лидер крымских меньшевиков Могилевский. Он полагает, что .... основным вопросом как общероссийским, так и местным является вопрос об отношении к большевикам и советской власти.
„Если бы большевистская власть была для рабочего класса приемлема и если бы была уверенность, что
1) „П р и б о й“ за 5 января 1919 г. № 355. Отчет о Крымском съезде РСДРП.
4
65


большевизм может быть внутренне преоборен, отношение к нему могло бы быть иным, но мы знаем, что большевизм обречен на гибель, ибо нет ни одного общественного класса, который поддерживал бы большевизм, как силу социального прогресса. В рядах рабочего класса большевиков поддерживают только безработные которые превратились в советских пенсионеров; буржуазия, конечно, против большевиков, что же касается крестьянства, которое было главной силой большевиков, то с тех пор, как большевики решили перенести классовую борьбу в деревню и организовали комитеты бедноты, которые разрушают деревенское хозяйство, как разрушено уже городское хозяйство, то крестьяне решительно вступили в борьбу с большевиками, и вся Советская Россия объята крестьянскими восстаниями. Экономически Советская Россия себя изживет, она доживает то, что осталось с прошлых лет, и начала высасывать соки из деревни. В политическом отношении Советская Россия для нас неприемлема, ибо она никогда не станет на путь демократии и не откажется от диктатуры. Поэтому с большевиками не может быть никаких компромиссов, мы не должны ни на один день нашим сотрудничеством с ними продлить их дни. В данный момент отношение к ним маскируется благодаря тому, что на них наступают, с одной стороны, добровольцы, к которым рабочий класс относится очень отрицательно, как к силе реакционной, и союзники, которые в глазах народа являются в данный момент силой империалистической, опирающейся к тому же на Добровольческую армию. Но это обстоятельство, как бы мы ни относились к тем силам, которые борются против большевиков, как бы отрицательно мы ни относились к методам преодоления большевизма вооруженной рукой, наше отношение к большевизму от этого измениться не может. Мы против вооруженной борьбы с большевиками, ибо думаем, что она только усиливает большевизм, что мы и наблюдаем у себя... Отношение наше к Украинской директории (Петлюровской. Автор) определенно: мы ее признаем
66


в той мере, в какой она стремится к утверждению демократических начал, и будем бороться с ней, если она сойдет с этого пути и будет безоговорочно самостийной. Южнорусскую власть надо создавать не путем образования директории, а путем соглашения между демократическими правительствами Украины, Крыма, Кубани и других освобожденных от большевиков областей, если там образуются демократические учреждения. Что касается наших крымских условий, то отношение к местным большевикам определяется нашим отношением к большевикам вообще. Крымское правительство мы должны поддерживать в его борьбе за независимость гражданской власти, но мы должны решительно критиковать его действия, если они направлены против демократии и носят реакционный характер. Наши усилия надо приложить к ускорению созыва сейма и к созданию народного представительства, которое создаст ответственное правительство и сможет защитить интересы населения с такой же энергией и с таким же достоинством, как и кубанская рада. Пока же мы должны решительно отвергнуть требование заявить правительству что „мы совершенно отказываем ему в поддержке“.
Эти откровенные контрреволюционные выступления меньшевистского лидера Могилевского, поддержанные съездом меньшевиков, также послужили к полевению севастопольского пролетариата и рабочих всего Крыма. Не трудно было угадать за лживыми и лицемерными фразами о благе демократии панический страх перед пролетарской революцией, желание всячески ее опошлить в глазах рабочих Двусмысленные заявления о интервентах, которые „в глазах народа являются в данный момент силой империалистической“ (а в глазах меньшевиков?)... Иезуитский „протест“ против вооруженной борьбы с большевиками, с Советами только потому, что „это только усиливает большевизм“... Извечная предательская тактика меньшевиков, продолжаемая и поныне германскими социал-демократами, английскими лейбористами и прочими социал-соглашателями, ведущая к расколу внутри рабочего класса и направленная к тому, чтобы противопо-
67


ставить безработных рабочих работающим и перессорить их между собой... Открытое одобрение и поддержка петлюровской „демократии“ с ее еврейскими погромами и кровавым террором, контрреволюционной кубанской рады... Лживая, клеветническая „теория“ о характере Октябрьской революции, как крестьянской революции, о классовой борьбе в деревне и диктатуре пролетариата, как силе хозяйственноразрушительной... Открытая поддержка реакционного, вошедшего в соглашение с Деникиным, правительства Соломона Крыма... И наконец, предложение отвергнуть внесенное рабочими требование об отказе в сотрудничестве с этим правительством... Так быстро меньшевики докатились до открытой поддержки буржуазии и всей международной и русской контрреволюции.
Могилевский не был одинок в своем выступлении. По политическому моменту меньшевики припасли несколько докладчиков. Второй  —  Немченко, председатель крымского совета профсоюзов,  — продолжал мысль Могилевского.
„Второй докладчик тов. Немченко  —  продолжал „Прибой“  1)  —  относясь также отрицательно к большевизму, как и предыдущий докладчик, считает, однако, что большевистское влияние еще далеко не так разлагается, как это принято думать. Как и при самодержавии мы не бойкотировали те или другие учреждения, так и теперь мы не должны саботировать советских учреждений, а внутри них вести борьбу за народовластие и демократические свободы. Наступление на большевиков  —  вопрос международной реакции, и мы должны бороться против него, тем более что он укрепляет позиции большевизма. Вопрос о местной власти,  — докладчик думает, что свергать правительство незачем, но необходимо более решительно критиковать его, ибо мы принимали косвенное участие в его образовании, и массы теперь нас тоже винят за все то, что происходит в Крыму. Действия правительства это не ошибка, как говорит т. Могилевский, а выражение политики, которая была
1) „Прибой“ за 11 января 1919 г. № 356. Отчет о Крымском съезде РСДРП.
68


заранее предопределена. Это надо иметь в виду при оценке положения... Резкая критика правительства для него не опасна, она может лишь укрепить его позицию“...
Тах второй меньшевистский докладчик, прикрываясь видимостью „борьбы“ с реакцией, предлагал вместо отказа ют сотрудничества с большевиками (как этого требовал Могилевский) теорию разложения советских учреждений изнутри, теорию вредительства. Но главная изюминка этого весьма знаменательного заявления меньшевиков кроется, однако, в другом. Немченко просто предвосхищает мысль, высказанную кадетом Милюковым.
Ленин в своей брошюре о продналоге писал: „...Умный вождь буржуазии и помещиков, кадет Милюков терпеливо разъясняет дурачку Чернову (один из лидеров партии эсеров, член ЦК этой партии. Автор), что не к чему торопиться с учредилкой, что можно и должно высказаться за советскую власть — только без большевиков“. Подобно Милюкову, меньшевики пытались подобной тактикой выхолащивать классовое содержание советов, как формы диктатуры пролетариата. „Советы, но без коммунистов“  —  вот что это означало. В остальном Немченко явно жевал старые меньшевистские истины. Те же разговоры о большевистском разложении и о том, что вооруженное наступление на большевиков, на советскую власть, на рабочий класс только укрепит позиции большевизма. А это для меньшевиков хуже, конечно, всякой международной реакции... Но это уже не ново. Новое в выступлении Немченко — в его несколько большей откровенности. Он делает целый ряд ценных для истории контрреволюции признаний, которые проливают более яркий свет на истинную роль меньшевиков Крыма в создании нового белогвардейского правительства помещиков и царских сенаторов; они принимали „косвенное“ участие в создании этого правительства, они считают, что „незачем свергать его“, а нужно лишь „более жестко критиковать“, так как такая критика не только не опасна для судеб правительства, о котором так беспокоятся меньшевики, но даже „укрепляет его позиции“. А намек на массы, которые начинают винить меньшевиков за все происходящее, еще более ярко подтвер-
69


ждает процесс полевения тех рабочих Севастополя и Крыма, которые еще недавно поддерживали меньшевистские позиции..
Съезд меньшевиков продолжается. На трибуне третий докладчик все по тому же „политическому моменту“ — Г. С. Пивоваров.
— Большевизм сам по себе в дезорганизованной и разрушенной хозяйственно и материально стране погибнуть не может  —  делает откровения Пивоваров. Большевизм создается на почве безработицы, голода, при отсутствии создания новых ценностей, что заставляет устремляться в сторону распределения уже существующего. Разлагается не большевизм, который сам по себе неразложим, а Россия и, может быть, до известной степени и существующая в Советской России система управления. Поскольку при таком понимании большевизм не является идеей, с ним нельзя и бороться идейно. Возражения, что большевизм вгоняется вовнутрь внешним вмешательством, могут быть поняты лишь тогда, если будет доказано, что вовнутрь вгоняются голод, развал и безработица, создающие большевизм. К сожалению, никто из выступавших не дал положительной программы строительства и воссоздания единой России. Никто не указывает, какими именно путями и способами может быть осуществлена предполагаемая программа внутренними силами демократии. Если бойкот Советской власти, называемой некоторыми товарищами реальным фактором, многими считается непрактичным, то нужно принять во внимание, что силы союзников в условиях крымской действительности для нас во много раз более реальный фактор, и эти силы должны быть использованы. Конечно, использование не предполагает безусловного смешения позиций. Но надо установить, что все другие пути останутся благими намерениями. Добровольческая реакция опасна, и с нею надо энергично бороться, но еще большой вопрос, какая из двух реакций — большевистская или добровольческая  —  опаснее... По отношению к Крымскому правительству докладчик рекомендует энергичное давление, требование немедленного созыва сейма, но
70


указывает, что, не выставив требования ответственности правительства, не войдя в правительство в свое время, трудно было ожидать, что люди противоположных политических воззрений будут действовать согласно чуждому пониманию. Правительство борется с Добровольческой армией так, как умеет; оно боролось бы, может быть, иначе, если бы состав его был левее, но социал- демократы сами не пошли на это. Из этого надо сделать вывод, что рвать с правительством рано, тем более что лучшего при данных условиях сделать нельзя“ 1). Наиболее логичным и прямолинейным (если не считать беспросветной путаницы о том, идея большевизм или нет) представляется, конечно, это выступление. Меньшевик Пивоваров своим выступлением перед лицом всех рабочих Крыма досказал недосказанное. Тогда сделалось каждому понятным, почему так „осторожно“ обращались с интервентами меньшевики. Пивоваров предложил средство для подавления рабочего класса и его диктатуры только одно: кровавый террор, вооруженную интервенцию. Правда, Пивоваров задним числом утверждал эту интервенцию. Французские генералы, их суда и орудия — „эти силы должны быть использованы“ для борьбы с Советской Россией. Я так как „добровольческая реакция менее опасна, чем большевистская“,  —
то плюс к этим силам меньшевики рекомендуют и деникинские войска, те самые, которые на глазах всех заливали кровью рабочих улицы Севастополя, Симферополя, Керчи, Феодосии Ялты, расстреливали и пытали рабочих.
На этом съезде крымские меньшевики наметили свою „генеральную линию“, линию предательства. И действовали  — надо им отдать честь  —  в полном соответствии с этой линией. При всякого рода выступлениях рабочего класса Крыма, при забастовках, демонстрациях меньшевики неизменно призывали к „осторожности“, к классовому миру, они старались парализовать всякое самостоятельное выступление рабочих, всякий революционный шаг рабочих. Они энергично помогали интервентам и белогвардейцам в удушении рабочего
1)  „Прибой“ за 11 января 1919 г., № 356. Отчег о Крымском с'езде РСДРП.
71


движения, особенно в Севастополе. Было своего рода „разделение труда“ в этой совместной контрреволюционной деятельности: меньшевики вели разлагающую работу среди рабочих, усмиряли и срывали, насколько это удавалось, рабочие выступления, а если это не помогало, на помощь приходили интервенты со своими войсками, белогвардейские офицеры и расправлялись с рабочими оружием.
Подавлением изнутри рабочих выступлений меньшевики и эсеры деятельно помогали контрреволюции. Охранкой, однажды, в Симферополе был арестован за революционную деятельность секретарь союза строительных рабочих Тихомиров. Среди рабочих Симферополя поднялось сильнейшее возбуждение вокруг этого ареста. Рабочие требовали освобождения арестованного. Но меньшевики не дремлют. Пользуясь большим влиянием в профсоюзах Симферополя, они добились такого решения, которое было опубликовано в- „Прибое“ и которое мы приводим полностью: 1)
„ПОБЕДИ ОРГАНИЗОВАННОСТИ“.
„Симферополь, 4 января. Вчера состоялась конференция профессиональных союзов гор. Симферополя, на которой обсуждался ответ Крымского правительства на требования, предъявленные конференцией 31 декабря. После бурных прений 64 голосами против 45 принята резолюция, признающая вполне удовлетворительным ответ правительства в первой части; объяснения правительства об аресте секретаря союза строительных рабочих Тихомирова также признаются удовлетворительными, если установлена причастность его к махновцам“... Конец этой заметки пытался смазать все значение предательства, совершенного этой конференцией меньшевиствовавших профсоюзных чиновников. „Резолюция призывает рабочих быть готовыми к организованному отпору в случае повторения насилия над личностью“. Но это звучало уже издевательством... Особенно тогда, когда читатель прочитывал другую заметку, помещенную в том же номере „Прибоя“ под самой резолюцией, которую мы только что приводили. Заметка называлась:
1) „Прибой“ за 5 января 1919 г., № 355.
72


„ИЗБИЕНИЕ В ТЮРЬМЕ“
„Симферополь, 4 января. Вторично подвергся избиению арестованный по подозрению в сношении с махновцами рабочий Тихомиров. Для расследования выезжали в тюрьму представители правительства и совета профсоюзов“.
Тут надо оговориться. Представляя рабочего Тихомирова махновцем, меньшевики пытались насколько могли опорочить в глазах рабочих революционное движение. Ибо „махновцы“ о которых речь идет в заметке и в сношениях с которыми белогвардейцы (вместе с меньшевиками)  обвиняли Тихомирова, это были части Красной армии, ее отряды под командой тов. Васильева и Котова, действовавшие в ту пору единым фронтом с частями, находившимися под командованием Махно, впоследствии изменившего Красной армии.
Но еще более характерно в первой заметке другое. Меньшевики, засевшие в аппаратах профессиональных союзов Крыма, постепенно начали терять свое влияние. Сорок пять делегатов конференции, выступающие против 64 делегатов, находившихся под влиянием меньшевиков,  — это была уже сильная оппозиция. Этот факт говорил за то, что профсоюзы Симферополя все более революционизировались, все более проникались необходимостью непримиримой классовой борьбы и группа за группой рвали с меньшевиками. Рабочие видели и все более убеждались в том, что в условиях кровавого террора против рабочих со стороны всей белогвардейской троицы  —  деникинцев, интервентов и краевого правительства — меньшевики своей тактикой, всеми своими действиями помогали расправляться с рабочим классом. И это отталкивало от меньшевиков все большее и большее количество рабочих. Этот процесс полевения происходил почти во всех городах Крыма, но особенно заметно это было в Севастополе.
Роль эсеров была еще более реакционна. Эта партия кулачества открыто солидаризировалась с действиями Деникина, всячески помогала ему; представитель севастопольских эсеров, доктор Никонов вошел в состав правительства и вместе с ним участвовал в трогательном союзе „демократи-
73


ческого“ правительства с Деникиным. И хотя эсеры, также чувствуя катастрофическое падение своего авторитета в массах, угрожали на последнем заседании земско-городского съезда 20 марта, что если деятельность правительства не изменится, то его партии придется призадуматься, имеет ли смысл дальнейшее пребывание в составе правительства социал-революционеров 1), —  никто этому не придавал значения, и доктор Никонов остался в составе правительства до- конца дней его.
1) „Красный архив“, книга 29 за 1928 г., стр. 76—80. „Донесение донскому атаману полковника Власова“ 25 марта 1919 г.
74


ГЛАВА 8.
ПЕРВЫЕ ШАГИ БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ.
В городах еще не утихли торжества по поводу прибытия союзников, а уже в глухом подпольи сколачивается единый центр пролетарской революционной организации. Работа начинается и в Севастополе и в Симферополе. Симферополь был центром крымского правительства и белогвардейских деникинских сил в Крыму, Севастополь был, главным образом, центром интервенции союзников в Крыму. Симферопольские большевики должны были поэтому неустанно разоблачать перед трудящимися Крыма реакционную роль Крымского правительства, вести усиленную агитацию среди солдат деникинских частей, разоблачать предательскую роль эсеров и меньшевиков... Те же самые задачи стояли и перед севастопольскими большевиками, но к ним надо прибавить еще одну, главнейшую, решающую: работать в городе, у берегов которого стоят вооруженные дальнобойными орудиями дредноуты и крейсеры, работать в городе, наводненном иностранными войсками, вести среди войск французской интервенции пропаганду интернациональных пролетарских идей. Таким образом, главная задача севастопольской большевистской организации состояла в том, чтобы повести правильную и неустанную агитацию и пропаганду среди иностранных солдат и матросов, открыть им глаза на происходящее, на истинную цель прихода эскадры в Крым, пробудить в них классовое самосознание...
Дни и события быстро работали на революцию. Отгремели победные салюты на рейдах и набережных, тревога вновь вселяется в сердца буржуазии. Почва все быстрей накаляется под ногами контрреволюции.
Началось в Симферополе, куда по приглашению правительства Соломона Крыма Деникин прислал свои первые отряды. М. М. Винавер в своей „справке“ (смотри главу 4)
75


дал краткий отзыв о том, что из себя представляли эти белогвардейские отряды. Свои первые шаги эти отряды, во главе которых стоял генерал-майор Корвин-Круковский, сделали по рабочей крови. Первым делом они совершили ряд обысков в рабочих кварталах, расстреляли многих рабочих и объявили принудительную мобилизацию. С этой целью они собственно и пришли в Крым. Деникин, назначая генерал- лейтенанта барона де-Боде „командующим войсками Крымского полуострова“, дал ему ряд спешных заданий. Деникин в те дни оперировал со своими войсками в Кубани, почва которой также быстро накалялась. Деникинские войска еле успевали расправляться с многочисленными повстанческими Отрядами кубанских трудящихся и крестьян. Воспользовавшись приглашением Крымского правительства, генерал Деникин решил пополнить крымскими жителями свою армию. Барон де-Боде и генерал-майор Корвин-Круковский должны были провести в Крыму несколько мобилизаций.
Деникинцы считали себя полными и бесконтрольными хозяевами везде, куда только ступала офицерская нога. Меньше всего они считались с „демократическим“ правительством, и назначенный начальником симферопольского гарнизона, командир прибывших в Симферополь деникинских частей Корвин-Круковский поспешил самостоятельно объявить мобилизацию. И на другой же день жители Симферополя с удивлением читали странный даже в те реакционные дни „приказ № 1 по симферопольскому гарнизону“, подписанный Корвин-Круковским. В этом приказе Корвин- Круковский ввел все привилегии, знаки отличия и права офицеров, которые были в царской армии, и объявлял мобилизацию в Добровольческую армию. Неподчинившимся Корвин-Круковский угрожал военно-полевым судом. Все были поражены безмерной наглостью деникинцев.
—  Мы ничего не знаем о существовании закона о предании военно-полевоМу суду за неявку в трехдневный срок по требованию какого-то Корвин-Круковского,  — вынуждена была возмутиться даже буржуазная, „либеральная“ газета 1).
1) К десятилетию интервенции. Сборник статей „Общества содействия жертвам интервенции“, стр. 130.
76


Командование поняло, что оно хватило через край. Чувствовало оно себя не совсем крепко, надо было считаться с „демократическими“ чувствами мелкой буржуазии. Корвин- Круковский вынужден был уйти с поста начальника гарнизона. Мобилизацию деникинцы все-таки объявили, только пришлось все это оформлять „законными“ путями, через демократическое правительство.
Правительство Соломона Крыма неприятно морщилось от поведения деникинских частей, но оно пуще всего боялось большевиков и потому не рисковало ссориться с деникинцами. Махнув рукой на „шалости“ белогвардейцев, демократическое правительство начало помогать деникинцам в осуществлении их задач. Вторая мобилизация была объявлена уже крымским правительством. Для этой цели пришлось создать даже новое, не предусмотренное первой декларацией правительства министерство  —  военное, во главе которого был поставлен „военный министр“  —  генерал Бутчик. Потом  уже мобилизации следовали одна за другой. „Вестник крымского правительства“ то и дело печатал приказы и постановления о призывах и мобилизациях в Добровольческую армию. Издавались они уже Крымским правительством.
„Совет министров, заслушав доклад военного министра, постановил:
Для пополнения Добровольческой армии призвать на действительную военную службу всех проживающих на территории Крыма, родившихся в 1896, 97 и 98 годах порядком, установленным для призыва и мобилизации нижних чинов запаса...“  —  гласило очередное постановление Крымского правительства от 1 февраля 1919 года 1).
Рабочие, крестьяне и все трудящиеся Крыма встретили мобилизации и призывы враждебно. К этому времени большевистская организация Симферополя, несмотря на ряд серьезных ударов, нанесенных ей белогвардейской контрразведкой и офицерскими отрядами, уже успела развернуть подпольную работу. Подпольный комитет большевистской организации сумел открыть на Салгирной улице (в доме
1) „Вестник краевого правительства“ за 1919 г. № 15 и следующ. номера.
77


Садовникова) потайную типографию, где печатались прокламации и воззвания к рабочим, крестьянам, солдатам деникинской армии и трудящимся. Дом Иванова по Обходному переулку (№ 14), где помещался большевистский „комитет Салгирской слободки“ (так его называют белогвардейцы в своих сводках) и рабочий клуб стали центрами агитации среди рабочих, там собирались подпольщики, разрабатывая планы выступлений, агитации и пропаганды 1). Одним из главных моментов своей деятельности большевистская организация наметила всемерную борьбу против объявленных мобилизаций и призывов в деникинскую армию. В прокламациях, выпущенных подпольной типографией, разоблачение целей правительства и агитация против мобилизаций занимает видное место. Среди рабочих и крестьян, недовольных объявленными призывами, эти прокламации находили благодарную почву. На этом деле революционно настроенные рабочие и крестьяне Крыма вместе с большевистской организацией дали первый серьезный бой белогвардейцам всех мастей. Прокламации оказались сильней и убедительней, чем расклеенные на каждом углу заискивающие перед деникинцами „обращения“ правительства к населению. В своих обращениях покрывая все преступления деникинцев, правительство защищало „честь армии“, „разъясняло“ цели Добровольческой армии в борьбе против „анархии“ приглашало жителей Крыма „оказывать всяческое содействие“ Добровольческой армии и дружно, в срок, являться на призыв.
Коротенькое сообщение из секретных сводок Добровольческой армии показывает, как горячо трудящиеся поддерживали большевистскую организацию и какую ненависть вызвали везде деникинские банды. Карасубазар  —  не рабочий район, рабочих там почти нет, и тем не менее „в Карасубазаре толпой была сделана попытка самосуда над офицером корчемной стражи, сорвавшим повешенную на улице большевистскую прокламацию“ 2)...
1) „Красный архив“ № 28 за 1928 г. Стр. 156 и далее. Политсводки Освед. бюро Добр. армии за 13 декабря 1918 г
2) „Красный архив“ книга 29 за 1928 г., стр. 61 и т. д. „Крым в 191В—19 г.“. Политсводки освед. бюро Добров. армии. Сводка  —  телеграмма 14 января 1919 года.
78


Одна из большевистских прокламаций, выпущенная симферопольской подпольной типографией и подписанная „Симферопольским комитетом РКП (большевиков)“, гласила:
„Товарищи рабочие и крестьяне Крыма!
Черная ночь реакции близится к концу. Если с черноморского побережья еще выглядывают жандармы черного интернационала, то на севере нашего края уже зажглась красная заря. Черносотенная буржуазия, чувствуя приближение великого солнца коммунизма, пускается на все подлости, чтобы в последние часы своей власти насладиться ею вполне. Реакционные элементы напрягают все свои силы, они подличают не только перед пролетариатом и крестьянством, насильно призывая их в ряды контрреволюционных банд и обещая им землю; они провоцируют и предают солдат и офицеров Добровольческой армии, посылая их, босых, раздетых, без перевязочных средств на борьбу с мощной пролетарской армией, сильной не только физически, но и духом, потому что она идет за правду.
Добровольцы! Не большевики идут вас расстреливать, а ваши же генералы, бывшие царские лакеи, посылают вас на верную смерть, ясно понимая, что вы никогда не справитесь с трехмиллион ной организованной Красной армией. Не верьте вашим начальникам, бросайте винтовки... Не давайте ни одного солдата в добровольческую контрреволюционную армию, потому что это организация душителей. Не верьте выкрикам реакционеров, что они дадут вам землю. Никакой земли, кроме трех аршин на могилу, вы от них не получите“ 1)...
Понятно почему так боялись этих прокламаций белогвардейцы и их слуги, почему они так беспощадно расправлялись с теми, кого ловили с прокламациями в руках. Но выступления против белогвардейских мобилизаций учащались. Трудящиеся саботировали их, явка на призывные пункты была
1) Архив Крымистпарта, дело № 424.
79


ничтожна. Особенно характерно, что движение против мобилизации проникло глубоко в деревню, где оно вылилось в ряд серьезных крестьянских восстаний. Крестьяне, неимущая, бедняцкая часть деревни встретила белогвардейские призывы особенно враждебно. Эти революционные вспышки показали, что среди деревенской бедноты и значительной части середняков крымский пролетариат имел большие отряды союзников, что деревня настроена революционно. Особенной силы революционное движение достигло в деревнях Подгородне- Петровской волости (под Симферополем), в селе Михайловка, Мелитопольского уезда (Мелитополь тогда числился в Таврической губернии), в Сергиевке и других деревнях.
В Подгородне-Петровской волости была создана революционная группа с крестьянином Русаневичем во главе (около 10 человек). Эта группа повела сильную агитацию против белогвардейцев и капиталистов, против объявленной мобилизации в деникинскую армию. Агитаторы-крестьяне призывали односельчан и всех хлеборобов захватывать помещичьи имения, уничтожать отряды Добровольческой армии, свергнуть Крымское правительство, не давать призывников, не платить податей и т. д.  1).
Огнем и мечом подавляли деникинцы эти революционны вспышки. Штаб Доброармии снарядил несколько карательных экспедиций против них. Карательные отряды жестоко расправлялись с „непокорными“, вешали и расстреливали, но победа осталась не за деникинцами. Карательные отряды почти повсюду встречали упорное сопротивление революционно-настроенных крестьян. Между ними и карателями завязывались вооруженные столкновения, так как крестьяне упорно не хотели выдавать призывников. Разыгрывались настоящие сражения, карательные отряды пускали в ход пушки и минометы, разрушавшие и сжигавшие целые кварталы в деревнях. Но выступления революционных крестьян и единодушный саботаж мобилизаций трудящимися крестьянами и рабочими сделали свое дело: мобилизация была сорвана. Белогвардейский Осваг писал в своих сводках:
1)  „Красный Архив“, книга 28 за 1928 г., стр. 156 и др. Политсводка 11 декабря 1918 г.
80


„Мобилизация проходит крайне вяло. Подлежащие мобилизации делают все, чтобы ее избегнуть. Иллюстрацией результатов ее в городе Симферополе является то, что из 1037, подлежащих мобилизации, мобилизованных всего 150 человек“ 1)...
Само правительство и деникинский штаб вынуждены были официально признать провал мобилизации; была объявлена другая мобилизация.
Таким образом, мобилизации показали истинные симпатии трудящихся и крестьян Крыма и их отношение к белогвардейцам и всей контрреволюции вообще. Почва для работы подпольной большевистской организации оказывалась все более благоприятной. С каждым днем трудящийся Крым накапливал все больше злобы и ненависти против белогвардейцев, правительства, интервентов и всех, помогавших им. Накапливая силы, большевистская организация начала еще больше развертывать подпольную работу. Помимо подрыва мобилизаций, подпольная организация взялась за собирание оружия для постепенной подготовки вооруженного восстания, за борьбу против меньшевиков, имевших огромное влияние в симферопольских и почти во всех крымских профсоюзах.
Оружие пряталось у надежных рабочих и членов подпольной организации. Но белогвардейская контрразведка сумела протянуть свои щупальцы и в рабочие кварталы, находились предатели и доносчики, аккуратно информировавшие белогвардейцев о деятельности и планах подпольной организации.
Контрразведка началу усиленные обыски и облавы в рабочих кварталах, искала оружие. Рабочие подпольщики не терялись, вывозили его в окрестные деревни, снабжали им действовавшие там разрозненные отряды и группы революционных рабочих и крестьян 2).
Профсоюзы были тогда единственной легальной отдушиной, позволявшей непосредственно вести широкую агитацию
1)  „Красный Архив“, книга 28 за 1928 г., стр. 156 и др. Политсводка 11 декабря 1918 г.
2) Тоже, стр 160.
5
81


среди рабочих масс. Но меньшевики, засевшие в Крымпрофе и во многих профсоюзах, всячески сдерживали кипевшие возмущением рабочие массы Симферополя. Столкновения меньшевиков с большевиками и сочувствовавшими им рабочими на профсоюзных собраниях выливались часто в бурные сцены. В то время контрразведка произвела многочисленные аресты среди рабочих, расстреляла многих из них, избивала и пытала по первому подозрению. Большевики призывали к дружному и резкому отпору белогвардейцам и помогающему им правительству, требуя объявления забастовки. Меньшевики, следуя своей обычной тактике, призывали к сдержанности, „осторожности“ и предлагали лишь требовать „официального“ расследования, обращения через правительство и т. д. Приведенные в предыдущей главе выдержки из меньшевистской газеты „Прибой“ о „победе меньшевистской организованности“ чрезвычайно характерны для тогдашнего положения в профсоюзах.
Большевистской подпольной организации в Крыму большую помощь оказал революционный „Союз социалистической молодежи“, находившийся под влиянием большевиков. Существуя некоторое время под легальной „социалистической“ вывеской, союз рабочей молодежи сумел организовать пролетарское юношество Крыма и провести во многие профсоюзы своих представителей. В феврале 1919 года удалось даже созвать крымский съезд союзов социалистической молодежи (они существовали в Севастополе, Симферополе, Евпатории), избравший в состав временного комитета Вихмана, Олонецкого и Михайлова. На самом съезде из 9 делегатов 5 были большевиками. Молодежь — члены союза  —  помогла в работе большевистской организации, ведя пропаганду, разнося прокламации, листовки и т. д. 1). Несмотря на то, что большевиков было мало, организация была слаба, контрразведка уделяет ей огромное внимание, ибо влияние этой организации на массы было огромно.
„В рабочих кругах агитация большевиков принимает все большие размеры, особенно усиленно она ведется
1) Л. И. Ремпель. „Комсомол в Крыму“, стр. 31, 33—34.
82


среди военно-пленных, в большом количестве прибывших в течение последнего месяца и объединившихся дней 10 тому назад в союз. Из состава этого союза большевиками, неделю тому назад, на случай выступления был избран революционный комитет, 1) — сообщается в одной из сводок контрразведки.
„Деятельность большевиков принимает все большие размеры. В Симферополе большевистская типография, помещающаяся в доме Садовникова по Салгирной улице, и комитет Салгирской слободки, по Обходному переулку, дом Иванова, № 14 работают все интенсивней, готовясь к вооруженному выступлению...
„Такое же положение во всех остальных городах Крыма. Вообще большевистская пропаганда, против которой не принимаются никакие меры, создает такие условия, при которых всякая агитационная работа в пользу Добровольческой армии становится невозможной. Кроме того, в поездах, приходящих из Харькова, большевиками привозится беспрепятственно всякая литература, а они сами без помехи доставляются на полуостров“... —  заканчивает сводку штабс-капитан Пацановский  —  „за начальника осведомительного бюро“ 2).
На выступления большевиков, на усилившуюся активность революционных рабочих белогвардейцы ответили еще более жестоким террором. Контрразведка распоясалась во-всю. Деникинские офицеры взяли на себя роль шпионов, жандармов и палачей.
Под покровом ночи отряды офицеров отправлялись в рабочие кварталы, устраивали обыски, искали оружие, арестовывали, беспощадно избивали и расстреливали при „попытке к бегству“ Но рабочие кварталы постепенно готовились к отпору. Все учащались случаи обстрела офицерских отрядов из домов.
„Результат обысков, произведенных в ночь с 8 на 9 января на Бахчи-Эли,  — 19 револьверов, 7 винтовок, не-
1) „Красный Архив“, книга 28 за 1928 год, стр. 156 и др Из политсводок освед. бюро Доброармии Сводка 11 дек. 1918 г.
2) Тоже, сводка от 13 декабря 1918 года.
83


большое количество патронов и огромное количество колючей проволоки, до 10 тысяч пудов. При обыске было допущено много ошибок, несколько человек было избито, некоторые посты оцепления были из домов обстреляны. Производившие стрельбу бежали по направлению к горам.
„Настроение среди рабочих в связи с обысками озлобленное. В профсоюзах большое волнение, но угроз какой-нибудь забастовки не слышно. На фабриках и заводах симферопольские рабочие держатся по отношению к управляющим и хозяевам крайне вызывающе. Несмотря на постоянные просьбы последних не устраивать  собраний и митингов в помещениях фабрик, так как есть для этого рабочие клубы и свободное от занятий время, на таковые рабочие не обращают никакого внимания“  1).
„Ошибками“, о которых говорит белогвардейский осведомитель, назывались расстрелы, избиения. Но „ошибки“ не прекращались. Разгул белого террора принимал невиданные формы. Из-за предательства, довольно скоро после начала деятельности, в январе 1919 года был провал подпольного большевистского комитета, который подвергся разгрому, так и не успев развернуть более широкой деятельности. Подпольный областной комитет переехал в Феодосию  2). Но огромное возбуждение в массах трудящихся Крыма не только не улеглось, а принимало все более бурные формы. Толчок, данный революционному движению подпольной организацией большевиков, дал мощный размах движению протеста против зверств белогвардейцев.
Деникинская контрразведка держала под арестом группу— видных работников большевистской организации  3). Уже этим самым и без того слабая силами организация была сильно
1) „Красный Архив“, книга 28 за 1928 год, стр. 156 и друг. Из политсводок Доброармии. Сводка на стр. 160.
2) „Архив Крымистпарта“ Дело № 415, 417. Из воспоминаний тт. Голенбовской и Лидова
3) „Красный Архив“, книга 29 за 1928 г., стр. 61 и другие. Из политсводок Доброармии, телеграмма 1 февраля 1918 г.
84


обескровлена. Потом были арестованы другие по подозрению в участии в большевистской организации. Продержав их несколько месяцев в тюрьме, деникинцы решили расправиться с ними. Кровавым террором решено было уничтожить большевизм, в крови хотели деникинцы потопить разраставшееся революционное движение в Крыму. И во второй половине марта 1919 года 20 арестованных революционеров были посажены в поезд и увезены по направлению к Керчи. На станции Семь-Колодезей поезд остановили, арестованных расстреляли тут же у полотна железной дороги. Большевистская организация лишилась многих ценных своих работников. Пятеро Немичей особенно выделялись, как отважные и смелые подпольщики: старая пролетарская революционерка из Евпатории, впервые севшая в тюрьму за революционную работу еще в 1905 году Антонина Немич, ее братья: Семен  —  командир отряда Красной гвардии, Юрий  — черноморский матрос, Татьяна и Варвара Немич  —  евпаторийские большевики. Среди расстрелянных были и боевой работник, черноморский матрос Мурзак, Николай Демышев, бывший при первой советской власти председателем ревкома, анархист Кебабчьянц, работавший вместе с большевиками, Матвеев, рабочий, член евпаторийской организации большевиков, начальник автомобильного отряда Франт, рабочий Корнилов, матрос Грубэ и другие  1).
Групповые расстрелы совершались как бы по плану. И хотя в сводках утверждалось, что „в пути арестанты сделали попытку взбунтоваться, ранили трех офицеров“, почему  —  „все и были расстреляны конвоем и тут же зарыты у полотна железной дороги“  2), этому мало кто верил. У всех еще свежа была в памяти такая же бойня, совершенная только накануне  —  17 марта. Об этом событии сохранилась запись в белогвардейских сводках, гласившая:
„18 марта было опубликовано правительственное сообщение следующего содержания: „Вопреки обязатель-
1) Сборник „Революция в Крыму“, № 1(3) за 1924 год. „Крымские работники, павшие на посту“. Стр. 169—170—171.
2) „Красный Архив“, книга 29 за 1928 г , стр. 76—80. Донесение полковника Власова донскому атаману Краснову 25 марта 1919 г.
85


ного постановления министра внутренних дел, в помещении рабочего клуба состоялось собрание рабочих металлистов, причем имелись точные сведения, что на нем участвовали приезжие агитаторы-большевики. Отряд милиции вместе с нарядом Добровольческой армии закрыл собрание, а президиум, состоявший из 4 человек, в том числе 3 еврея  —  Вайль, студент Гитлин и Сандель- ман, был арестован. По дороге добровольцы удалили из конвоя милиционеров, а затем, когда была произведена попытка какой-то группы освободить арестованных, чины конвоя убили всех четырех. Командующий Крымско-Азовской Армией генерал Боровский отдал приказ произвести расследование обстоятельств дела“  1).
„Строжайшее расследование“, „попытка освободить арестованных“ уже никого не могли обмануть. А происшедшие почти в одно и то же время такие же события в Феодосии с наглядностью убеждали в том, что план потопления в крови рабочего движения был задуман деникинцами широко. В ход на этот раз была пущена провокация. „В Феодосии неизвестными лицами, обезоружившими караул, уведены из тюрьмы 23 арестанта, среди них—видные большевики. Арестанты найдены в двух верстах от города убитыми“  —  сообщали деникинские осведомители 2).
Крым вздрогнул при первом известии об этих преступлениях, особенно — последнем. Наглая провокация белогвардейцев, шитая белыми нитками ложь о „неизвестных“ (всем было ясно, кто эти „неизвестные“) вынудила заговорить даже трусливых и соглашательских меньшевиков и эсеров и буржуазных демократов в думах и управах Крыма. Возбуждение рабочих и всех трудящихся Крыма достигло высшей точки. Меньшевики, и эсеры поняли, что если они промолчат и на этот раз, то влияние их в массах, и без того катастрофически павшеее, будет окончательно потеряно. И они заговорили, но каким жалким и трусливым языком! Феодосийская дума
1) „Красный Архив“, книга 29 за 1928 г., стр. 61 и др. Из политсводок Доброармии. Телеграмма от 29 марта 1919 г.
2) Там же, телеграмма 30 марта.
86


ограничилась принятием резолюции с требованием расследования убийства арестантов в тюрьме 1). В то же самое время представители профсоюзов Феодосии (в которых царило страшное возбуждение) были вызваны к представителю французского командования, который им заявил, что никакие выступления допущены не будут. А заседавший 20 марта земско-городской съезд в Симферополе вынес резолюцию с „решительным осуждением бессмысленного убийства — самосуда чинами Добровольческой армии“ 2).
Эти расстрелы произошли уже после провала симферопольского подпольного комитета РКП(б). Все вместе привело к сильному разгрому большевистской организации как в Симферополе, так и в других организациях Крыма.
Но большевизм, революционное движение нельзя убить. С каждым расстрелом, с каждой новой бойней все выше вздымалась волна возмущения рабочих и трудящихся масс Крыма. Лицемерные резолюции буржуазии и ее приспешников-меньшевиков и эсеров, на самом деле радовавшейся разгрому революционного подполья, не усыпили бдительности рабочих. Огромное возбуждение царило в массах, ежедневно узнававших о все новых кровавых подвигах распоясавшейся белогвардейщины. Она хотела задушить в корне всякое революционное брожение, она ради этого расстреляла десятки и сотни рабочих, но этим достигнуто было обратное. На место каждого расстрелянного, замученного вставали десятки. На каждый расстрел рабочая и крестьянская масса отвечала новыми выступлениями против белогвардейцев. Сводки белогвардейских осведомителей сухо перечисляют формы протеста, в которые выливались и ненависть и возмущение рабочих, крестьян, ремесленников, остальных трудящихся. По всему Крыму, начиная с января 1919 года, прокатилась волна самых разнообразных выступлений против белогвардейцев, с особой яркостью показавших, как все более и более накалялась почва под ногами контрреволюции.
1) „Красный Архив“, кн. 29 за 1928 г., телеграмма 31 марта.
2) Там же, стр. 76—80.
87


Белогвардейцы ошиблись в расчете, думая приостановить революционное движение массовыми убийствами и расстрелами. Сами белогвардейцы огорченно замечали, что после наиболее кровавых событий „усилилась большевистская агитация“ 1).
1) „Красный архив“, книги 28 и 29 за 1928 год, политсводки Доброармии „Политическое положение в Крыму“, стр. 156 и др., в № 28 и 61—75 в № 29.
88


ГЛАВА 9
КРАСНЫЕ КАСКИ.
В дни, когда белогвардейские палачи массовыми расстрелами и бойнями громили рабочие организации, в борьбу вступали новые силы революции. Ширилось, росло партизанское движение. Наиболее яркие выступления красных партизан, в которых вместе с рабочими приняли участие и крестьяне, были в Евпатории и Керчи.
Яркие страницы вписал в историю борьбы с контрреволюцией в Крыму евпаторийский отряд красных партизан под названием „красные каски“. В нем было до 50 подпольщиков, оставшихся в Крыму еще со времени падения первой советской власти, при немецкой оккупации. Командиром отряда был Иван Петриченко, вместе с 20 старыми евпаторийскими красногвардейцами основавший в конце 1918 года партизанскую дружину. И в Керчи, и в Евпатории было много рабочих каменоломен, знавших в совершенстве расположение каменоломен, штолен, ходов и выходов. Самые каменоломни, испещренные путанными ходами, недоступные для незнакомого с расположением их человека, представляли прекраснейшее убежище для партизанских отрядов и давали возможность даже небольшим силам долго держаться, накапливать силы и наносить удар за ударом по контрреволюции с тыла. Евпаторийский отряд „красных касок“ поэтому расположился в каменоломнях, в евпаторийской скале, в так называемых Орта-Мамайских каменоломнях.
„Красные каски“ были довольно крепко организованы, обладали запасом оружия. Они были связаны с еще несколькими мелкими отрядами, действовавшими в окрестностях, в Саках, Ак-Мечети, Агае, где во главе их стояли подпольщики Казанцев, Довгаль, Лушинов. Был еще городской летучий отряд под руководством Дзюненко и Малецкого. В Сакском отряде насчитывалось, по сведениям участников его, до 25 человек.
89


В первое время отряды сумели наладить более или менее крепкую связь с евпаторийскими и севастопольскими рабочими. Оружием красных партизан снабжали подпольщики- рабочие Севастопольского порта. А евпаторийские рабочие- строители, члены которого пополняли отряд, поддерживали партизан необходимыми припасами. Отряд „красных касок“ имел тесную связь с большевистским подпольным комитетом. Созданный в Евпатории подпольный уездный партийный комитет принял большое участие в жизни отряда, ведя там политическую пропагандистскую работу, укрепляя его идейно и организационно, вселяя в него крепкую веру в торжество пролетарской революции, давая силы для тяжелой и кровавой борьбы с контрреволюцией.
Отряд „красных касок“ быстро пополнялся людьми, главным образом рабочими Евпатории и жителями окрестных поселков. Прогремевшие по всему Крыму кровавые расправы белогвардейцев вздымали волну ненависти и возмущения даже у тех, кто раньше стоял в стороне от революционного движения и классовой борьбы. Скоро состав отряда дошел до 250 человек. Имея в своем составе испытанных большевиков и красногвардейцев, связанный с большевистской организацией, он ставил перед собой четкие перспективы, четкие цели: организованным путем выступить при подступе к Крыму красных и захватить власть в свои руки, вместе с большевистской организацией и рабочими облегчить восстановление Советской власти в Евпатории.
„Красные каски“ все более укреплялись в каменоломнях. В одной из штолен была открыта оружейная мастерская, где чинили оружие и изготовляли патроны. Отряд сделал несколько вылазок, иногда нападая на отдельные группы белогвардейцев, буржуазии. Остальные отряды проявляли меньше активности, все пока готовились к серьезному выступлению, накапливали силы.
Отряды все чаще и чаще беспокоили белогвардейское командование. Самым своим существованием они подрывали власть деникинцев. Последние хорошо сознавали, что в решительную минуту эти отряды начнут наносить сокрушительные удары в тыл, что там, в каменоломнях стеклось все
90


бунтующее и протестующее против кровавого разгула контрреволюции. Деникинское командование решило ликвидировать отряды красных партизан. 8 января из Севастополя вышел в Евпаторию первый эшелон белой пехоты с 500 штыками, артиллерийская батарея с 4 орудиями и отряд кубанских кавалеристов на полтораста человек. Белые были не на шутку перепуганы легендарными рассказами о численности и подвигах „красных касок“.
В приморских городах Крыма в то время царил безудержный разгул французских интервентов. Предоставляя белогвардейскому командованию физически расправляться с революционерами, интервенты в решительную минуту приходили на помощь своими орудиями и всей мощью превосходной военной силы. Интервенты помогли деникинцам в расправе с обеими партизанскими группами. И когда белогвардейцы попросили французское командование дать морские силы для уничтожения партизан, из Севастополя был немедленно послан с этой целью греческий миноносец „Пантера“ с приказом от французского командования  —  артиллерийским огнем с моря бить по каменоломням. А шедшие в Одессу два английских миноносца получили в пути приказ свернуть в Евпаторию и присоединиться к белогвардейским силам для обстрела каменоломен орудиями.
Тревога царит в отряде „красных касок“. Решено всеми силами обороняться. Один из руководителей отряда, Дзюненко, получает задание помешать продвижению в Евпаторию эшелону белых, взорвав его на воздух. Дзюненко притаился в сторожевой будке у линии железной дороги, в трех верстах от полустанка Кара-Кият и заложил там снаряд.
Взрыв не удался. Эшелон беспрепятственно прошел дальше. Моментально окрестности каменоломни закишели белогвардейцами. Началась правильная осада каменоломен. Отряд оказался окруженным со всех сторон. Каменоломщики отстреливались, но положение не улучшалось. „Красные каски“ были отрезаны от внешнего мира. Белые беспощадно расправлялись с каждым, кто пытался проникнуть в каменоломни. Каждый, кто проезжал или проходил мимо камено-
91


ломни, брался под подозрение и этого было довольно для расстрела. Белые убили таким образом многих жителей близлежащих деревень. Но это еще более поднимало авторитет „красных касок“ у крестьян. Но не будучи организованы, они бессильны были помочь. Там, в каменоломнях, вместе с партизанами было и много мирных жителей, женщин, стариков, детей, спасавшихся там от снарядов, но пощады не давалось никому.
Видя, что осадой не взять так быстро „красных касок“, белые через неделю перешли к другой тактике. Командиру миноносца был дан сигнал. В бой вступили интервенты. По каменоломням был открыт бешеный артиллерийский огонь. В свою очередь, орудия белых отрядов с кладбища поселка Орта-Мамай ураганным огнем обстреливали каменоломни. Четыре дня продолжался обстрел каменоломен. „Красные каски“ совершили несколько вылазок, били залпами, меткие выстрелы по живой мишени не раз заставляли отступать цепи белогвардейцев, но участь „красных касок“ была уже решена. Из мертвого кольца вырваться было невозможно.
Вот белые решились на открытое наступление. Сделано это было с необычной даже для русских белогвардейцев жестокостью. Боевые цепи шли к каменоломням под живым прикрытием. Десятки мирных жителей  —  трудящихся из окрестных поселков и деревень  —  были согнаны к каменоломням, их силой оружия и под страхом расстрела заставили итти впереди цепи наступавших белогвардейцев.
Наступавшие забросали каменоломни бомбами. Огромные силы были двинуты против красных партизан. К белым присоединились добровольцы из местной, евпаторийской буржуазии и общие силы их перевалили за тысячу человек.
Спасения ждать было неоткуда. Петриченко с горсткой смельчаков решается на вылазку. Взрыв брошенной бомбы выбил из строя командира. Петриченко ранен. В панике партизаны отступили вглубь каменоломен. Этим быстро воспользовались офицеры, двинулись вперед и отрезали каменоломщиков от колодца. Отряд начал задыхаться от жажды, но еще не сдавался. Белые пустили в ход удушливые газы, рвали скалы динамитом и пироксилиновыми шашками,
92


орудия продолжали громить каменоломни с моря. Уже окружающие деревни разрушены и сожжены, дома превратились в развалины, жители разбежались. Многие из них еще с первых дней обстрела успели бежать в каменоломни, где вместе с партизанами переносили невыразимые мучения. Смерть косила целые группы „касок“...
Белые решили доканать партизан обманом. 20 января со скалы раздался громкий голос:
— Мирные жители могут выходить, мы им ничего не сделаем.
Измученные жаждой, ранениями и огромным напряжением последних дней, начали выходить из ущелья старики, женщины, дети. Обман удался. Расставленные заранее пулеметы заглушили крики испуга и ужаса. Их было 80 — стариков, женщин, детей, инвалидов,  — всех скосил пулемет.
Отряд быстро таял. Снаряды и пулеметный огонь вырывали десятки человек. Остатки „касок“ ушли в глубь скалы, притаившись, по углам и глухим отсекам. Белые, не видя больше сопротивления, сочли весь отряд уничтоженным. Осада была снята, остались только сторожевые посты белых. По ночам из скал один за другим осторожно пробирались оставшиеся в живых „красные каски“. По одному, по два рассыпались по дорогам и горам Крыма, по лесам, пробираясь к своим, к другим подпольным организациям. Трое из Оставшихся не выдержали и сдались на милость белым. По дороге в Симферополь их расстреляли. К 20 числам января отряд был уничтожен.
„Красные каски“ погибли, так и не проявив себя на крупном деле. На этом отряде особенно сказалась оторванность подпольных организаций й отрядов друг от друга, отсутствие связи и помощи, слабость сил и невозможность до поры- до времени вести открытую борьбу против несметных соединенных сил русской белогвардейщины и иностранных интервентских кораблей 1).
1) Сборник Истпарта Крыма. „Революция в Крыму“, № 2 за 1923 г. Описание возникновения и разгрома „красных касок“ основано на пометенной в этом номере „Сборника“ статье Александра Находкина (Терпигорева) „Революционная работа в Крыму“.
93


ГЛАВА 10.
В КЕРЧЕНСКИХ КАМЕНОЛОМНЯХ.
На другом конце Крыма, на Керченском полуострове, разгоралось еще более ярким и сильным пламенем восстание красных партизан аджимушкайских и старо-карантинских каменоломен. Керченские партизаны были куда многочисленней, крепче и организованней и продержались они также куда дольше, чем евпаторийские „красные каски“.
„Красные кроты“, как их назвали впоследствии, вписали в историю революционного движения в Крыму в период гражданской войны чрезвычайно яркие страницы безгранично-смелой борьбы с белогвардейцами. Один из активных участников восстания тов. И. Овчаренко так описывает возникновение отрядов красных партизан в Керчи:
„...Керченская тюрьма и крепость до отказу были переполнены рабочими и красногвардейцами. Казнили тысячами. Керчь и весь Таманский полуостров были залиты кровью борцов. Зверские убийства обнажали перед трудящимися массами гнусную сущность буржуазно-помещичьего режима и толкали на путь вооруженной партизанской борьбы с белыми палачами. Среди рабочих и крестьян чаще стали раздаваться голоса протеста, призывы к борьбе с реакцией.
Сознательным выражением этой революционной активности явилось партийное совещание, созванное в Керчи в начале 1919 года, на которое были приглашены беспартийные рабочие, бывшие красногвардейцы, а также Представители крестьян от 23 деревень. На совещании было решено сорвать мобилизацию, объявленную Деникиным, и объединить партизан в боевые дружины. Совещание закончилось избранием военно-революционного штаба в составе председателя тов. Самойленко, членов т.т. Горбульского, Юрченко, Урсатьева, Кутепова, Бурсова, Чаплынского и др. Через несколько дней штаб
95


приступил к формированию боевых дружин. Через уполномоченных штабу удалось связаться с некоторыми деревнями. Особенно тесная связь была установлена с деревнями Аджимушкай и Старым Карантином. Последняя являлась одним из важнейших очагов партизанства“ 1)... Эти краткие строки показывают силу и широкую популярность среди рабочих и бедняцко-середняцкого крестьянства партизанского движения. Существовала тесная и неразрывная связь партизанских отрядов с подпольной большевистской организацией, члены которой участвовали в восстании и были в партизанских отрядах.
Положение в Керчи было более серьезным и сложным, чем в Евпатории. В городе и окрестностях стояли крупные силы белогвардейцев. На рейде, в водах Керченского пролива маячили суда англо-французских интервентов. У керченской большевистской организации уже был опыт пропагандистской работы среди рабочих и солдат. Отлично понимали керченские большевики: одним оружием, партизанскими отрядами не победить интервентов с их всемогущими плавучими крепостями, которые могли в несколько часов своими орудиями разрушить город и в развалинах его похоронить революционных рабочих Керчи. Создавая и расширяя партизанские отряды для борьбы с русскими белогвардейцами с суши, подпольная большевистская организация, по примеру Севастопольской, начала вести пропагандистскую работу среди матросов иностранных судов. Организации удалось получить из Одессы большевистские газеты на французском языке, прокламации, летучки. Эта работа была поручена молодому рабочему Льву Когану, который знал французский язык. Незаметно Коган пробирался на корабли к французским морякам, раздавал газеты и летучки, вел беседы. Незадолго до этого французский миноносец обстрелял мариупольские берега, когда в Мариуполь вступали красные части, и Коган неустанно разъяснял французским морякам истинные цели прихода союзников в Россию, контрреволюционную
1) Сборник „Революция в Крыму“, № 8 за 1928 г. Очерк И. Овчаренко, стр. 3 и 4.
96


сущность этого визита... Большой агитационной работы развернуть не удалось, было слишком мало для этого сил. В скором времени был расстрелян белыми и Коган, пойманный на молу во время беседы с английскими моряками 1).
Белогвардейцы решили уничтожить и керченских каменоломщиков.
С 22 февраля первый отряд белых в 250 человек два дня осаждал каменоломни, но безуспешно. Каменоломни были неприступны. Первые победы партизан еше больше подняли дух восставших и авторитет их в массах. Еще больше стала тяга трудящихся в отряды. Они росли еще быстрее. Единодушно назвали один из отрядов „Грозный революционный большевистский отряд старо-карантинских каменоломен“. Одновременно в аджимушкайских каменоломнях рос и укреплялся еще более мощный партизанский отряд. Туда перешел и революционный штаб. Отряд в несколько сот человек непрерывно увеличивался и готовился к решительным боям...
Потерпев в первый раз неудачу, белые не отказались от мысли расправиться с восставшими каменоломщиками. Три месяца продолжалась борьба красных партизан с белогвардейскими отрядами.
И здесь опять-таки тяжелая рука интервентов, пришедших на помощь белогвардейцам, сыграла решающую роль. Каменоломни расстреливались из тяжелых, дальнобойных орудий с моря, с английских военных кораблей 2). С суши осыпали снарядами береговые батареи белых. Белогвардейцы взрывали скалы у каменоломен динамитом, забрасывали входы бомбами. В городе царил кровавый террор. Расстреливали всех, кто подозревался в сочувствии, помощи или укрывательстве партизан.
1) Архив Крымистпарта, дело № 493.
2) О факте расстрела орудиями англо-французских судов каменоломшиков говорят единодушно все участники восстания. И тов. Гин (его воспоминания в архиве Крымистпарта, № 481), и тов. 3абаштанов (архив Крымистпарта, № 479), и тов. Овчаренко („Революция в Крыму“, № 8 за 1928 г.). Упоминается об обстреле и в очерке тов. Гелиса в том же номере „Революции в Крыму“.
7
97


Своей борьбой партизаны оказали огромную помощь наступавшей Красной армии, так как белые для борьбы с партизанами вынуждены были оттягивать части с фронта. А в решительные минуты, когда благодаря победам Красной армии, у подступов к Крыму, среди белых воцарялась паника, красные партизаны пускались на отчаянные вылазки, еще больше расстраивая белый тыл.
Так держались несколько месяцев. 20 мая военно-революционный штаб решил перейти в наступление на город, на Керчь и занять его своими силами. Под ураганным огнем с английских кораблей, выщупывавших партизан мощными прожекторами, двинулись с различных сторон партизанские отряды. План наступления на город был отчаянно-смелым, но в случае успеха белые потерпели бы огромный урон. Целью наступления было не только взятие Керчи и освобождение ее от белых. Уничтожить белогвардейские части, осаждавшие аджимушкайские каменоломни, и запереть в крепости остальные белые части, расположенные там, с тем, чтобы не выпускать их из города, и тем помочь Красной армии вступить в Крым,  — вот главная цель наступления.
Красные партизаны вступили в город, но при наличии небольших сил партизан, не имевших орудий, против соединенных сил белогвардейцев и союзных кораблей, укрепиться не могли.
История этого восстания полна потрясающими картинами. Мы целиком приведем воспоминания тов. Овчаренко об этом восстании, захвате каменоломщиками города и последовавшем за этим кровавом разгроме красных партизан.
„20 мая штаб, учтя Настроение партизан, решил наступать на Керчь, вызвать тем самым панику на белогвардейском фронте и дать возможность Красной армии очистить от белых Ак-Монайский перешеек.
Штаб выработал оперативный план наступления. Руководителем по захвату города (штабом) был выделен Косенко Дмитрий. В тот же день сделали вылазку из Аджимушкайских скал. Белые обнаружили нас и сообщили о вылазке англо-французским судам, которые
98


усиленно стали освещать территорию каменоломен прожекторами и обстреливать артиллерийским огнем деревню Аджимушкай и каменоломни.
Под ураганным огнем, освещаемый ярким заревом горевшей деревни, с большим трудом добрался отряд к Вергопольским скалам. Здесь встретили партизанский отряд в сорок человек под командой Лагутина, выделенный ранее Аджимушкайским штабом для устройства засад. В Вергопольских скалах сделали дневку. День прошел спокойно. Белые нас не заметили. Подсчитали силы, оказалось более 200 человек.
22 мая в 11 часов вечера получили приказ наступать на город. Путь лежал мимо деревни Булганак. Когда подошли к ней, один из партизан нечаянно выстрелил из винтовки. На выстрел отозвался белогвардейский пулемет... Во время стрельбы показался конный разъезд белых. Он нас не заметил и вскоре исчез за холмами. Отправились дальше к городскому кладбищу: здесь отряд разбился на несколько групп. Одна... получила задание отправиться на широкий мол, захватить там орудие, какое-нибудь из военных судов и разгромить все береговые посты. Вторая группа... получила задание захватить броневик „Пульман“, при его помощи занять вокзал и линию железной дороги от Брянского завода до крепости, уничтожить белогвардейские части, осаждавшие аджимушкайские каменоломни, и не выпускать войска белых из Керченской крепости. Третья группа, руководимая Косенко Дмитрием, получила задание совместно с разведкой отправиться в город для захвата почты, телеграфа, разгрома штаба гарнизона, сыскного отделения, контрразведки.
В 3 часа все части двинулись по намеченному маршруту. Я вместе с Денисовым отправился на широкий мол. Не успели мы дойти до него, как услышали в центре города, где была расположена контрразведка, взрывы бомб и крики „ура“. Когда дошли до Карантинной, показались белогвардейские войска. Денисов с частью отряда вступил с ними в бой. Мне же с остальными това-
99


рищами было поручено продолжать наступление на мол. Когда мы подошли к молу, оказалось, что он переполнен обозами и лошадьми. С большим трудом, незаметно для белых, пробрались в середину мола, поравнялись с судами и стали громко кричать:
— Товарищи моряки, в город пришли большевики, забирайте в свои руки суда, присоединяйтесь к власти рабочих, арестовывайте своих командиров!
Но команды судов к нам не Присоединились, а встретили пулеметным огнем. Особенно ожесточенно обстреляли нас с английских и французских миноносцев, на которые партизаны бросили несколько бомб.
На молу тем временем началась невероятная паника: многие белогвардейские солдаты со страху попадали в море. Мы осмотрели мол, искали орудия, но не нашли их среди обозов. Разгромив береговые караулы, отступили к центру города для соединения с отрядом. Выйдя на Карантинную улицу, мы встретили противника, вступили с ним в бой и, несколько оттеснив его, направились дальше.
Близ табачной фабрики Месаксуди, в конце Карантинной, соединившись с группой партизан, пошли дальше по Строгановской. Здесь снова произошло сражение, длившееся продолжительное время. Белые не наступали, но укрепившись в зданиях, ожесточенно обстреливали нас из пулеметов, и мы вынуждены были бросить несколько бомб в дома, стрельба из которых преграждала нам путь...
В это время перекрестной стрельбой несколько партизан было убито и ранено... Отряд двинулся дальше к речке Мелек-Чесме. Перейдя мост (за бывшей Шир- городской мельницей), пошли по Госпитальной. Здесь расстреляли несколько белогвардейцев и направились на соединение с отрядом Косенко. По пути к нам присоединились моряки, грузчики, строители, всех их мы снабжали захваченным оружием. Соединившись с отрядом Косенко на Константиновской улице, продолжали вести бой.
100


С горы Митридат мы увидели, как в городе разрасталась паника: по улицам и на окраинах бегали полураздетые белогвардейцы, галопом неслись кавалеристы.
Лишь только мы ворвались в город, крестьяне окрестных деревень, сочувствующие революционному движению, вооружившись чем попало — винтовками, охотничьими ружьями,  топорами, вилами, направились в Керчь, но по пути, встреченные орудийным огнем бронепоезда „Пульман“ и кавалерийским отрядом, разбежались.
Тем временем на помощь противнику выступили войска из Керченской крепости. Укрепившись на Митридате, мы в течение целого дня отбивали атаки противника. К вечеру на помощь к нему пришли английские и французские интервенты, открывшие по городу усиленную стрельбу из морских двенадцатидюймовых орудий. Ураганным огнем союзников мы были выбиты с горы Митридат, а ночью город был сдан белым палачам. Началась жестокая расправа. Город был затоплен кровью, усеян трупами красных партизан и мирных жителей. Трупы висели всюду, на столбах и деревьях. Вешали, расстреливали без суда. По окрестностям города ездили кавалеристы, разыскивали партизан в деревнях, в степи, на полях среди растущих хлебов и тут же их убивали. Встречая измазанных рабочих, грузчиков, кочегаров и проч., белогвардейцы задерживали и расстреливали их на месте, так как черное измазанное тело рабочего было первой уликой, что он партизан. Тюрьмы были переполнены до отказа.
Эксплоататоры ликовали. Еще по улицам валялись трупы, но керченское духовенство, офицеры и генералы совместно с буржуазией организовали торжественное шествие с иконами, хоругвями и пением „боже, царя храни“. Говорились речи, произносились тосты по поводу „избавления от большевистской нечисти“. После молебна трупы продолжали висеть еще несколько дней. Тогда с протестом против белогвардейских зверств выступили французские моряки, которые потребовали прекращения расправы над рабочими.
101


На защиту белых палачей перед французскими моряками выступили керченские меньшевики и эсеры во главе с Войцеховским и Грозненским. Они поместили в демократической газете „Волна“ статью, в которой указывалось, что „наши профсоюзы с большевиками- бандитами, засевшими в каменоломнях, ничего общего не имеют“.
Отступив из города, мы разбрелись по разным направлениям. Положение наше было чрезвычайно тяжелое, т. к. еще в городе мы услышали, что красные, отступив с Ак-монайского фронта, покинули Крым и продолжают отходить. Тогда же мы узнали о судьбе жителей деревни Старый Карантин и партизан, оставшихся в старо-карантинских скалах. Оказалось, что некий Иванов (из деревни Ст. Карантин) выдал белым партизан и крестьян, сочувствующих революционному движению. По его указанию было расстреляно 17 человек, а затем еще несколько групп. Многие были арестованы и заключены в крепость. Расстреляв сотни невинных, белые арестовали и самого предателя Иванова и повесили его на столбе на видном месте.
Судьба партизан, оставшихся в старо-карантинских каменоломнях, была ужасна. Белогвардейцы, ворвавшись в каменоломни, вытащили всех раненых и больных партизан. Часть из них, в количестве 20 человек расстреляли близ шоссейной дороги, других—наиболее активных вывезли на Собачий курган, долго пытали, а потом зверски казнили. Курган был завален трупами бойцов. Их долго не разрешали хоронить“ 1)...
И здесь, в истории керченского восстания, как и на всем юге России, сказалось наличие у берегов Керчи военных кораблей интервентов. Они сыграли в истории керченских каменоломщиков губительную для них роль.
1) Сборник „Революция в Крыму“, № 8 за 1928 г. И. Овчаренко, „Красные партизаны“, стр. 39—43.
102


Так было потоплено в крови второе восстание красных партизан,  — керченских каменоломщиков, наиболее смелых и многочисленных. Но не погибло все движение. Оно жило. Оно сыграло огромную роль в очищении Крыма от всей заграничной и белогвардейской своры.
Но почетное место во всей революционной борьбе крымского пролетариата принадлежит севастопольскому пролетариату.
103


Глава 11.
СИЛЬНЕЙ ДРЕДНОУТОВ и ПУШЕК.
Тихо и незаметно приехали в Севастополь три подпольщика  —  Жан Городецкий, Борис Занько и Джигинас. Почти в одно время с появлением в водах Крыма союзнической эскадры, они прибыли из Москвы с заданием от партийных организаций укрепить слабую тогда большевистскую организацию Севастополя. Последний, как центр интервенции союзников в Крыму, должен был сыграть в судьбах пролетарской революции огромную роль.
Это было в те дни, когда буржуазия праздновала появление англо-французских дредноутов. Опьяненная одним лишь видом грозных силуэтов на рейде, буржуазия считала себя уже спасенной от революции. Ничто, казалось, не предвещало такого сравнительно близкого конца. Разбить Красную армию извне соединенными силами интервентов с их броненосцами, пушками и белогвардейцев казалось буржуазии делом пустяковым. Это было в те дни, когда купцы и офицеры снова возмечтали о возвращении в Москву под „малиновый“ звон колоколов.
Но наряду с героическими усилиями Красной армии, готовился взрыв изнутри.
Жан Городецкий, старый и опытный подпольщик, портной по профессии, жил когда-то в Париже и в совершенстве владел французским языком. А в те дни знание иностранных языков для подпольной большевистской организации было куда важнее целой кучи оружия.
Первым делом, за которое взялась усиленная новыми работниками большевистская организация Севастополя  —  была пропаганда, организация типографии, получение летучек и газет на иностранных языках из Одессы, распространение их, сколачивание групп друзей среди иностранных, особенно французских войск и матросов.
105


Первые дни, упоенная встречами „друзей-союзников“, буржуазия и контрреволюционные силы мало беспокоились наличием в Севастополе большевистской организации. Городецкий и его товарищи застали в Севастополе очень слабую, разгромленную организацию. Уже в период интервенции организация пережила провал. В недалеком прошлом севастопольской организации были славные героические дни подпольной работы в период немецкой оккупации. Тогда в организации была создана немецкая секция, во главе с подпольщиком Вапельником, свободно говорившим по немецки и руководившим большевистской пропагандой среди немецких войск и кораблей. Опыт пропагандистской работы уже был: немецкая секция сумела организовать на немецких кораблях ячейки друзей. В Севастополь нелегально приезжали извне члены других организаций, привозили прокламации на немецком языке, коммунистические газеты, и севастопольцы распространяли их среди немецких солдат и матросов. Немецкое командование беспощадно расправлялось с пойманными пропагандистами, но работа увенчалась успехом. Когда грянула революция в Германии, среди немецких солдат и матросов уже было много классово-осознавших свои интересы пролетариев. Когда немецкие войска очищали Крым, немецкие и русские пролетарии были друзьями 1).
Опыт был, но прежней организации почти уже не существовало. Зато меньшевики имели в Севастополе довольно сильную организацию, пользовались там еще немалым влиянием. Они выпускали большую, уже известную нам газету „Прибой“, помогавшую одурманивать и опутывать сознание рабочих и притуплять их классовую бдительность.
С приездом в Севастополь Городецкого и его товарищей началось восстановление большевистской организации. Был избран подпольный комитет, куда вошли т.т. Городецкий, Занько, Джигинас, Семенов и Козлов. Началось собирание сил и вовлечение в организацию новых сил из числа наиболее сознательных и стойких, проверенных рабочих порта, завода и других предприятий Севастополя. Вся работа Ревкома
1) Архив Крымистпарта, воспоминания т.т. Бельского, Лилова, Голенбовской, дела №№ 415, 416, 417.
106


должна была по плану проходить под флагом союза металлистов, единственной легальной организации, являвшейся оплотом большевиков. Был создан из старых боевиков подпольный военный отряд с т.т. Леоновым и Васильевым во главе. Отряд должен был собирать оружие, готовиться к выступлению и при приближении красных войск захватить власть в городе, подняв восстание изнутри. Штаб подпольного военного отряда устроился в помещении союза строительных рабочих, где также было много большевиков. Самые отряды разместились на окраинах, в рабочих предместьях— в районе Татарской слободки, Ушаковой балки (ныне Комсомольской), Рудольфовой горы. Сигналом должен был служить тревожный гудок морского завода 1).
Среди рабочих завода нарастало страшное возбуждение. Конфликт назревал. Измученные длительной безработицей, изголодавшиеся, озлобленные провокационным поведением морского ведомства, саботировавшего открытие работ в мастерских порта,  — металлисты Севастополя представляли в массе своей огнедышащий вулкан.
Рабочие единственный выход из положения видели в восстановлении в Крыму Советской власти, в приходе Красной армии, изгнании интервентов и добровольцев, и свержении Краевого правительства. Ряды большевистской организации сильно пополнялись. Члены подпольной организации, работавшие на предприятиях и в профсоюзах, проводили там большую вербовочную работу. Как рассказывает один из участников этих событий, большевик М. Кутнер, рабочий Бельский и другие, вербовка была успешной 2).
С первых же дней работы, организация подверглась сильному разгрому. Это было 5 января 1919 года (почти одновременно с разгромом симферопольской организации). Члены севастопольской организации энергично собирали оружие. У одного из подпольщиков во дворе нашли пулемет. Ему дали 15 минут на размышление: или он выдаст всех
1) Сборник „Революция в Крыму“, стр. 27—28. Воспоминания т. Лысенко.
2) Архив Крымистпарта, дела №№ 415, 416.
107


знакомых ему большевиков, или он будет немедленно расстрелян. Парень, не слишком смелый, растерялся и выдал многих членов организации. Были арестованы ряд подпольщиков 1). Вапельник бежал в Одессу, там принимал участие в „иностранной коллегии“ и был расстрелян белыми.
От разгрома севастопольская организация быстро оправилась. На место арестованных быстро вставали другие, и скоро большевистская организация развернула бешеную работу среди рабочих и иностранных моряков.
Севастополь представлял тогда черный интернационал империалистов: на рейде стояла соединенная англо-французская эскадра, насчитывавшая в своем составе французские, английские, итальянские и греческие военные корабли. Первый же пришедший в Севастополь французский военный корабль привез на своем борту сотни негров — сенегальских стрелков, зуавов. Войска продолжали прибывать. Из Греции были привезены греческие батальоны. А на улицах толпами разгуливали французские и английские матросы.
Связи завязывались в кофейнях, кабачках, садах. Нагруженные прокламациями подпольщики действовали энергично. Особенный успех агитация имела среди французских матросов. Матросы приносили с собой в кубрики летучки, где с ними знакомились остальные матросы. В союзническом флоте царило тогда недовольство политикой командования, которое вместо демобилизации вдруг привело войска и флот к чужим берегам для неизвестной солдатам и матросам цели. Возможность проникновения „революционной заразы“ во флот и войска учитывали французские адмиралы и командующие. Недаром французский генерал Франше д’Эсперэ разослал всем частям и судам „совершенно-секретный“ приказ, который гласил:
„Следует считаться с тем, что с того момента, когда наша армия, развивая свои операции на русской территории, войдет в соприкосновение с большевистским населением, революционная пропаганда может широко распространиться среди войск. Настойчиво предлагаю
1) Архив Крымистпарта, дела №№ 415, 416.
108


всем командирам частей бороться с такой пропагандой путем всемерной заботливости о материальном положении людей. Офицеры живо должны интересоваться вопросами довольствия, расквартирования и всем тем что может улучшить быт солдата. В то же время командному составу вменяется в обязанность внимательно следить за духом людей: малейшие нарушения дисциплины должны караться беспощадно и о каждом таком случае предписываю немедленно мне доносить“ 1).
Почтенный генерал имел все основания бояться большевистской пропаганды, ибо она могла разоблачить ложь и обман, при помощи которого солдаты и матросы Франции, Англии и других стран привезены были в Россию. И вице- адмирал французской эскадры Амет вместе с приказом генерала Франше д’Эсперэ разослал по кораблям эскадры такое добавление:
„Командующий флотом обращает внимание подчиненных ему командиров на необходимость неукоснительного выполнения приказа генерала Франше д’Эсперэ. По-видимому, во флоте начинают наблюдаться первые признаки изменнической пропаганды. Так, на борту крейсера „Дю-Шайль“, пришедшего в Черное море в середине ноября, обнаружена вывешенная на батарее прокламация, призывающая кочегаров не допускать обращаться с собой, как с животными и требовать человеческого обращения Так как обнаружить автора воззвания оказалось невозможным, вице-адмирал, командующий флотом приказал немедленно снять с корабля большую часть механиков и кочегаров. Командующий флотом обращает внимание командиров кораблей на тяжелые последствия, которые повлечет за собой мятеж на каком-либо боевом корабле в Черном море“.
Вице-адмирал Амет оказался прав в своих предчувствиях. Но прокламация на крейсере „Дю-Шайль“, требовавшая человеческого обращения с кочегарами, была детским лепетом по сравнению с теми, которые скоро начали распространяться во флоте. Не помогли ни „заботливость“ офицеров, 1) А. Марти, „Красный флаг над французским флотом“, стр. 43—44.
109


ни жестокие репрессии и аресты моряков Большевистская пропаганда на белых квадратиках бумаги неуклонно прони- кала во флот. Летучки рассказывали морякам и солдатам на родном языке, с какой целью привели их сюда. Прокламации призывали солдат и матросов союзнических войск и кораблей не выступать против рабочих, против пролетарской революции, требовать увода эскадры. Прокламации разъясняют обманутым пролетариям в бушлатах и шинелях истинную сущность пролетарской революции, совершившейся в бывшей Российской империи, задачи диктатуры пролетариата и Советской власти. Прокламации будили забитое- было палочной дисциплиной классовое самосознание у матросов и солдат, звали к братанию с русскими рабочими 1)...
Нужды в агитационном материале большевистская организация не чувствовала. Жан Городецкий писал воззвания на французском языке, нашлись и знавшие английский, греческий и даже арабский язык (для работы среди зуавов). Бешено работает в те дни подпольная скоропечатня. Продукция типографии: тридцать тысяч летучек за три месяца такой работы.
Этого мало. Севастопольская организация ухитрилась завязать связи с одесскими большевиками, имевшими мощную подпольную типографию и печатавшими необычайно-большое количество летучек, прокламаций, газет на иностранных языках. В Одессе тогда работала французская коммунистка Жанна Лабурб 2), помогавшая вести пропаганду среди французских матросов и солдат. Там печаталась специальная газета на французском языке „Коммунист“, выпускалось множество воззваний, листовок, брошюр на французском, польском, греческом, румынском и английском языках.
„Солдаты и матросы!
Мы получили с фронта сведения о том, что французские солдаты снова стреляли из ружей и пулеметов по двум красным отрядам, которые продвигались к ним с пением, не замышляя против них ничего дурного. Что
1) А. Лысенко, из его статьи в сборнике „Революция в Крыму“.
2) О ней упоминает В. И. Ленин в своей речи о причинах неудачи интервенции (см. конец 1-й главы).
110


вы делаете? Вас обманули: вы снова выступаете против своих братьев. Вы такие же рабочие и крестьяне, как и они. Заклинаем вас: осмотритесь и подумайте, прежде чем открывать огонь!“ 1).
Написанные страстным, огненным языком, передававшим страшное напряжение тех дней, эти летучки сыграли огромную роль в крушении интервенции. Одесские большевики грузили на пароходы, отправлявшиеся в Севастополь, под видом коммерческого груза пачки прокламаций, брошюр и газет. В Севастополе эти листовки распространялись молодежью из недавно организованного „Союза социалистической молодежи“, активно помогавшей партийной организации и смело разбрасывавшей везде и повсюду листовки, рабочими, женщинами...
Тем временем в рабочих кварталах Севастополя назревали новые события. Большевизм владел умами рабочих, белогвардейцы не рисковали по одиночке показываться на этих улицах. Сюда ходили только лишь отрядами и с одной целью: аресты и расстрелы. Белогвардейская контрразведка помогала интервентам и вместе с ними беспощадно расправлялась с пропагандистами.
„3 января в 12 часов ночи чины сводного Севастопольского отряда Добровольческой армии вели в 1-й комиссариат арестованного по подозрению в тяжком преступлении. На Хрулевском спуске по дороге в комиссариат арестованный, по словам конвойных, будто бы пытался бежать, вследствие чего они вынуждены были открыть стрельбу, в результате которой, отбежав на 4—5 шагов, арестованный был смертельно ранен в позвоночник (в больнице он скончался. Автор).
Убитый — Николай Ящук, бывший матрос, был арестован по распоряжению командующего сводным отрядом“ 2)...
1) А. Марти, Красный флаг над фр. флотом, стр. 71.
2) „Прибой“, 5 января 1919 г., № 355.
111


Ящуки десятками падали под пулями и нагайками белогвардейцев. Но это было не в Симферополе и не в Феодосии. Движение приняло слишком глубокий характер, чтобы его можно было задушить расстрелами и убийствами. Каждое убийство, каждый новый арест и расстрел, наоборот, еще больше поднимали боевой дух севастопольских рабочих, руководимых подпольной большевистской организацией.
112


ГЛАВА 12.
КРЕЙСЕР „МИРАБО“.
Февраль 1919 года. Над городом и заливами разразилась снежная буря. Севастопольские бухты белеют пеной. Судам, стоящим в бухтах, грозит опасность сорваться с причалов и разбиться. Командир стоящего в бухте французского броненосца „Мирабо“, чтобы избежать опасности, отдает приказ выйти в открытое море. Лоцманов нет, корабль ведет по узеньким бухтам сам командир.
Капитан был плохо знаком с расположением подводных камней в заливах. У выхода в море, на косе у 1-й батареи, „Мирабо“ вздрогнул всем корпусом и дал резкий крен. Броненосец сел на мель. Сел настолько прочно, что никакие буксиры не в состоянии стянуть стального гиганта с цепких подводных камней. Остается единственный выход: облегчить броненосец, сняв с него часть брони, башни и орудия.
А для этой операции нужны опытные рабочие, доковые специалисты. Рабочие морского завода наотрез отказались от работы на корабле, пришедшем на подавление рабочих. Французскому командованию пришлось, скрепя сердце, обратиться в союз металлистов. Теперь само командование хочет уже пустить завод, хотя бы только корпусный цех для работ на „Мирабо“, чтобы спасти корабль и как можно скорей стянуть его с подводных камней. Союз металлистов соглашается дать разрешение на работы по спасению корабля, но с условием: французское командование обязуется не выступать против севастопольских рабочих, не стрелять в них 1).
Такое обещание командир „Мирабо“ дал: в борьбе с рабочим классом все средства хороши, даже и обман. Французы быстро нарушили свое обещание... Да и сам союз металлистов мало верил в честное слово генералов и по-прежнему готовился к отпору. Разрешением же работ на „Мирабо“
1) Из статьи Лысенко в „Револ. в Крыму“, № 3.
8
113


металлисты преследовали совсем другие цели... Неожиданно представилась возможность завязать непосредственные связи с французскими матросами, вести пропаганду на самом корабле и снабжать его новыми тысячами летучек и прокламаций.
Семьдесят лучших, испытаннейших рабочих отобрал союз металлистов для работ на „Мирабо“. Выбирали строго: избранные должны были быть не только лучшими токарями и котельщиками, но и хорошими пропагандистами и конспираторами. И на другой день, набив карманы летучками, семь десятков революционных металлистов отправились на „Мирабо“. Там уже сказалась проведенная до того работа. Распространенные ранее летучки дали свои первые плоды: на корабле уже было несколько матросов, сочувствующих севастопольским рабочим. Предстояло завоевать матросские массы.
Сперва недоверчиво, потом все охотней читают матросы прокламации севастопольского и одесского ревкомов. Французские матросы, заверенные своей буржуазией и командирами, что в Россию они пришли „спасать народ от варваров большевиков“, что „советы штыками навязаны бедному русскому народу“, узнают постепенно правду об Октябрьской революции. Скоро на „Мирабо“ удалось сколотить- кружок передовых матросов, которые уже сами взяли на себя распространение летучек среди остальных, разъясняли массе их содержание, сами вели агитацию. Теперь рабочие должны были, главным образом, переносить на корабль пачки прокламаций и литературы.
Скоро пролетарский Севастополь узнал истинную цену генеральским обещаниям.
* * *
Полковник Рюйэ озабочен. Как комендант города, полковник Рюйэ „отвечает за порядок“ перед всем цивилизованным миром. Он не может допустить, чтобы на виду у всей союзной эскадры толпы рабочих шагали по улицам Севастополя с красными знаменами. Добро бы еще они пели марсельезу. Если выбросить оттуда несколько „досадных“
114


строф насчет „собак-богатых“ и „буржуев“, то и сам полковник подпевал бы в такт марсельезе. Но  —  полковник уже успел это почувствовать, севастопольские рабочие  —  публика буйная и революционная. Обязательно будут петь Интернационал, ненавистный полковникам и адмиралам большевистский гимн.
И шагать будут. И петь будут. Обязательно Интернационал. Завтра  —  12 марта, день свержения самодержавия.
Рабочие воспользуются теперь каждым удобным случаем, чтобы организованной демонстрацией показать свою сплоченность и волю к победе. Полковник Рюйэ не может этого допустить, тем более, что в городе французские моряки и иностранные солдаты, которые и так уже начинают заражаться большевистскими настроениями. Полковнику уже донесли историю с прокламациями. Сводки были тревожны: неуловимые руки разбрасывают тысячи прокламаций на судах и в казармах. На кораблях беспокойство. Матросы слишком уж дружны с севастопольскими рабочими. Чего доброго, к демонстрации могут присоединиться французские матросы... При одной мысли об этом полковник вздрагивает и бешено проклинает этот проклятый город.
Но у полковника сила. Греческие солдаты и зуавы, пулеметы и орудия. Он  —  хозяин города и не допустит беспорядков.
Рабочие украсили город алыми флагами, а „заботливый“ полковник Рюйэ расставил на перекрестках пулеметы. В союзе металлистов, по заводам и предприятиям, у строителей и моряков идут приготовления ко дню февральской революции, А полковник Рюйэ уже дает наряды войскам усилить патрули по городу и чуть что  —  „не стесняться“.
Охотников праздновать день свержения Романовых под охраной французских пулеметов не нашлось. Но праздник все же должен быть праздником рабочих, а не пулеметного свинца. В ревкоме, в союзе металлистов — совещания. Все на ногах. Жан Городецкий, Лысенко, Горячко  —  весь актив подпольной организации судит и рядит, как быть, как заставить командование убрать пулеметы с улиц.
Решение вынесено.
115


И в тот же день умолкают зубила и трель молотков на броненосце „Мирабо“. Опустело на башнях и броневых сооружениях. Как один, ушли рабочие с корабля: в знак протеста союз металлистов снимает всех рабочих с „Мирабо“.
Проняло!
Совещаются и в кают-кампании на „Мирабо“, и в кабинете командующего. Тревога... Корабль под угрозой, корабль может погибнуть, если работы немедленно не возобновятся. Один борт его был уже почти освобожден от брони и корабль дал крен. Корабль может затонуть. Командиру уже мерещится скамья подсудимых во Франции...
Проняло!
В союз металлистов летит с вестовым письмо. С письмом катер для „дорогих гостей“ из союза металлистов. Письмо от командира „Мирабо“. В союзе металлистов громко читают... Он, командир корабля, человек с демократическими заветами, почитает революцию и народ, республиканец по убеждениям, отлично договорится с рабочими. Произошло какое- то „досадное недоразумение“, которое в личной „дружеской“ беседе может быть моментально ликвидировано. Капитан чрезвычайно смущен снятием рабочих с корабля в самый опасный момент... Во всяком случае, он любезно просит „камрадов“ из союза пожаловать на корабль для переговоров, на предмет чего посылается специальная шлюпка.
Экстренное заседание правления союза металлистов. Совещаются недолго.
— Едем на корабль. Поговорим!
Лысенко, Горячко, Белявцев и инженер Константинов на шлюпке. Ласково и приветливо встречает делегатов дежурный офицер. Любезно подает руку поднимающимся по штормтрапу рабочим и гостеприимно приглашает в капитанскую каюту.
„Гостей“ ждали. На убранном белоснежной скатертью широком столе серебряные сервизы, чай, вино, фрукты, печение. В каюте весь офицерский состав корабля и два переводчика из матросов. Держит речь командир.
— Наш корабль постигло несчастье. Когда это случается на море, то даже враги должны спасти их. Ибо таков закон
116


международной солидарности. А ведь мы не враги ваши. Мы самая свободная страна в мире, и наш лучший революционер Мирабо, именем которого назван корабль, был одним из благороднейших людей, которые боролись за свободную республику  —  Францию...
Еще много и нудно говорил капитан о солидарности и долге. Металлисты хмуро слушали высокопарную и напыщенную болтовню капитана. Угадывали чутьем за красивой фразой презрение аристократа-офицера к ним, увальням- рабочим, чувствовали, что только спасаясь от суда, разливался соловьем французский капитан.
Отвечал Горячко.
— Капитан, вы рассыпаете перед нами любезности, а в это время ваш коллега, полковник Рюйэ, развозит по углам пулеметы и патроны. Они готовятся для рабочих, тех самых, которые помогают вам в беде. Такова ваша „международная солидарность“? Вы будете расстреливать тех, кто спасает ваш корабль?!? Вы рисуетесь нашими друзьями, а на деле расправляетесь с нашими рабочими!!! И, как видите, сам бог и возмущенный ваш революционер Мирабо отвернулись от вас и помогают нам бороться против капитала и помещиков. Доказательством этому — ваш „Мирабо“ поломался и не хочет воевать против рабочих.
В заключение Горячко от имени союза металлистов потребовал немедленного снятия пулеметов и патрулей с улиц города.
Французам перевели слова Горячко. Остроумный ответ большевика не понравился французам. Но пилюлю пришлось проглотить. И французские офицеры стали заверять делегатов-металлистов, что пришли они сюда не как враги, а как друзья русского народа. Лицемерие офицеров никого не могло обмануть, да и другого нечего было ожидать... Делегация решила использовать свое положение и попросила командира собрать всех матросов на палубе и передать им содержание разговора. Командир согласился. На палубе выстроились матросы, в центр строя вышла делегация. Переводчики перевели матросам выступление делегатов. Матросы молчали... Начальство было на виду, для начальства это была
117


только любезность, оправданная необходимостью. Начальство кроме того, мало верило в то, что „революционная зараза“ может проникнуть на корабль, командир считал своих матросов верными патриотами Франции... Впоследствии командиру пришлось горько раскаяться в своей „наивности“.
Переговоры с командованием закончились благополучно. Было условлено, что будет отдано распоряжение немедленно убрать пулеметы с улиц и не чинить препятствий празднеству. А союз металлистов разрешит возобновить работы на корабле.
На том и расстались.
А когда делегаты спускались в шлюпку, к ним прокрался матрос и осторожно показал из кармана кончик прокламации. Шепнул по-французски два слова: „большевик“, „мы все знаем“ (один из членов делегации, Белявский, понимал французский язык  1).
Не успели прийти в союз металлистов, как было получено сообщение, что с флагманского корабля „Жан-Барт“ дан приказ коменданту — полковнику Рюйэ убрать пулеметы с улиц... Союз металлистов снова собрал рабочих и, снабдив их очередным запасом летучек, послал на корабль. Ловкий маневр еще более укрепил положение союза, его авторитет среди рабочих и дал возможность еще шире развернуть агитацию среди французских матросов.
„Неосторожный“ поступок командира „Мирабо“ вызвал раздражение и неудовольствие высших сфер. Командир попал из огня да в полымя. Спасая свою „репутацию“, а командование  — „честь французского флота“,  — они пустились на очередную провокацию.
„Французским командованием опубликовано, что сведения о приеме делегации рабочих лишены оснований и что французы никогда с большевиками в переговоры не войдут. Однако, по достоверным сведениям, делегация была принята командиром „Мирабо“, желавшим ускорить работы на броненосце“... — сообщал белогвардейский осведомитель своему начальству 2).
1) Из статьи Лысенко в сборнике „Рев. в Крыму“.
2) „Красный Архив“, книга 29, стр. 61—75, сводка-телеграмма за 15 марта 1919 г.
118


Объявление командования никого не обмануло, а наоборот  —  вызвало еще больший взрыв негодования среди французских матросов, на глазах которых была принята делегация севастопольских металлистов. Дружба между ними и матросами все более укреплялась. Французские матросы стали уже заглядывать и в помещение союза металлистов на Екатерининской улице. Там между матросами и рабочими завязывались горячие беседы и споры на политические темы. Французам давали читать французские коммунистические газеты и брошюры, получаемые из Одессы, обсуждали последние события...
Революционное пламя уже лизало борты и кубрики иностранных судов в Одессе. Разгоралось восстание матросов и солдат французской армии и флота, недовольных приходом в русские воды, не желавших сражаться с рабочими и крестьянами России, возмущенных наглым поведением и кровавым террором белогвардейских и французских офицеров и генералов. Одесские события прогремели по всему миру. Весь мир напряженно следил за неравной борьбой русских рабочих с полчищами белогвардейцев и интервентов, и те дни, когда группы, десятки и сотни французских матросов и солдат, открывших глаза на истинное значение этих событий, вышли из-под влияния гнилого патриотизма и палочной дисциплины, были днями торжества интернациональных идей пролетарской революции в России.
Революционное брожение и восстание во французской эскадре в Одессе находило свои отзвуки и в Севастополе, и во всех других портах, где стояли иностранные суда. Крейсировавшие между Одессой и Севастополем корабли разносили вести одна другой ярче:
— Во время боев под Херсоном солдаты 176-го (французского) полка отказались итти в бой...
— Десятки греческих, французских и немецких солдат перешли к красным, объявив себя большевиками...
— На миноносце „Протэ“ организовалась группа французских большевиков во главе с механиком Нндрэ Марти. Они готовили восстание во французской эскадре, но были арестованы командованием...
119


— Французская контрразведка в Одессе творит неслыханные зверства. Офицеры расстреливают и пытают русских рабочих и французских матросов и солдат 1)...
— Французский патруль убил в железнодорожном депо нескольких ни в чем неповинных русских рабочих, а комендант повесил их трупы на мостках и привесил к ним надписи  — „в назидание большевикам“.
— На Рождество делегация матросов с французских кораблей пришла приветствовать одесский союз швейников...
— 10 января команды линейных кораблей хотели поднять восстание 2)...
А приходившие в Севастополь подпольными путями коммунистические газеты на русском и французском языках подробно рассказывали об этих событиях, разоблачали палаческую тактику интервентов, их зверства. Читавшие коммунистические листовки матросы наглядно убеждались, насколько правы оказались большевики, заявлявшие, что интервенты привели сюда суда и войска не для „помощи русскому народу“ и „невмешательства в русские дела“, а для кровавого подавления революции в России, для закабаления и расправы с рабочими и крестьянами... Факты голосовали и убеждали в том, как быстро сбылось то, что предугадывали и громогласно заявляли большевики 3).
По всему миру прогремели Одесские события. Ходом событий была сорвана миротворческая маска с империалистических разбойников. Факты вопили зверствами и разбойничьими выступлениями „друзей-союзников“.
Из кубрика в кубрик, из казармы в казарму облетали страшные вести матросов французской эскадры. Нет прежнего спокойствия на кораблях. У самых отсталых и забитых сжимаются кулаки и из уст вырываются проклятия. Теперь летучки и прокламации только оформляют революционные настроения у матросов. „Коммунистическая литература“, как выразился тов. Марти, „давала неясным революционным стремлениям матросов конкретное содержание“.
1) А. Марти. „Красный флаг над французским флотом“, стр. 91
2) Там же, стр. 87—88.
3) Там же, стр. 75—86.
120


„Конкретного содержания“ ждать долго не пришлось События последних недель толкали матросов на революционные выступления, и большевистской организации, взявшей на себя руководство этим движением, теперь предстояло повернуть это движение на правильный классовый путь. После того как матросам и рабочим стали известны одесские события, большевистская организация еще более усилила агитационно-пропагандистскую работу, развернув ее широко почти на всех кораблях французской эскадры, создавая ячейки и группы на судах.
В те дни добровольческий командир севастопольской крепости, полковник Карпов телеграфировал начальнику штаба белогвардейской армии, генералу Пархомову:
„Идет страшная агитация большевиков среди французских солдат, распоряжение французского командования о задержании агитаторов французскими солдатами... Органов для разведки и задержания преступников у меня никаких нет. Особенно агитируют женщины против Доброармии и союзников. Необходимо спешно организовать борьбу с агитацией, ибо в Севастополе есть гнездо большевиков. Упускать время невозможно, иначе французы не поддержат“ 1).
Полковник Карпов спохватился поздно. Хотя его отряды и офицеры ловили подозрительных рабочих и пачками расстреливали их, в центр организации они проникнуть не могли. Организация работала с четкостью часового механизма. Никакие расстрелы и пытки уже не могли остановить революционного движения среди рабочих, матросов и солдат.
От революционной искры разгорался пожар восстания.
1) „Красный Архив“, том 29 за 1928 г , стр. 75, телеграмма 181,
121


ГЛАВА 13.
МЕРТВАЯ СТАЧКА.
Это было примерно за полгода до описываемых событий, во времена немецкой оккупации Севастополя и всего Крыма. Большевистские профсоюзы предложили рабочим бойкотировать военные заказы германских генералов и адмиралов морскому заводу и ни за что не итти работать для германского империализма. Еще тогда севастопольские металлисты показали высокую классовую сознательность, — из 12 тысяч рабочих нашлось только несколько сот штрейкбрехеров. Немецкое командование в ответ арестовало находившиеся в банке средства союза  —  около 11 миллионов рублей, оставленные для расчета с рабочими еще советской властью при эвакуации. Правление союза металлистов требовало возврата денег, немцы указывали, что без ведома Киева, где находились германские власти, они этого сделать „не могут“.
Тогда правление союза металлистов посылает делегатов в Киев хлопотать о возвращении денег. Один из членов делегации — Кухарчук — долгое время терпел всякие мытарства, обивая пороги немецкого командования, гетмана Скоропадского и всяких других генералов. Обращался Кухарчук и к бывшему тогда в Киеве Раковскому, представителю РСФСР, был и в Москве.
Когда Кухарчук возвращался обратно в Севастополь, там уже и в помине не было немецкого командования. Был март 1919 года, немецких генералов сменили французские интервенты. С трудом пробираясь сквозь фронты и демаркационные линии, Кухарчук приехал в Севастополь 1).
К тому времени напряжение в рабочих кругах города достигло высшего предела. Массовые расстрелы приняли невиданный характер, рабочая кровь лилась на каждом шагу.
1) Ст. Лысенко, сб-к „Революция в Крыму“.
123


Облавой, устроенной по распоряжению французского командования, греческими войсками было арестовано около 100 рабочих, и участь их внушала сильную тревогу товарищам по классу. На вокзале находили трупы расстрелянных рабочих. То и дело по ночам слышались выстрелы белогвардейских отрядов и стоны раненых.
А сильный голод и нужда еще более обостряли настроение рабочих. Крымское правительство было для рабочих правительством голода и нужды. Оно раздавало огромные средства деникинцам и в то же время не давало никаких средств на то, чтобы предоставить работу севастопольским рабочим. Правительство выносило одно постановление за другим об ассигнованиях крупных сумм в пользу Добровольческой армии. В „Вестнике Крымского краевого правительства“ читали: „Совет Министров в заседании 27-го декабря 1918 года постановил ассигновать заимообразно 25.000 рублей сроком на 1 год комитету по оказанию помощи Добровольческой армии“ 1).
2 января 1919 года правительство ассигновало правлению общества „столовой Добровольческой армии“ единовременное пособие в 10.000 рублей.
Это были только мелкие подачки, выдававшиеся по каждому поводу, при всяком случае. На содержание же белогвардейцев крымское „демократическое“ правительство тратило огромные средства. М. М. Винавер в своей „справке“ пишет, что „правительство приняло на себя обязанность уплачивать Добровольческой армии полтора миллиона рублей в месяц“, а в другом месте Винавер пишет об ассигновании в распоряжение специальной комиссии и командующего нескольких миллионов рублей. А в журнале заседаний правительства на судне „Надежда“ запротоколировано: „...Правительство назначило инженера С. Н. Чаева главноуполномоченным по снабжению армии в распоряжение командующего армией, ассигновав в его распоряжение на указанную цель 1 миллион рублей“. В другом месте этого же протокола было записано: „Совет министров ассигновал в распоряжение
1) „Вестник Краевого Правительства“, № 19 от 20 февр. 1919 г.
124


председателя франко-русской комиссии генерала Субботина 500.000 рублей“ 1)...
Очередная подачка была поднесена крымским... попам. По этому поводу „Вестник Крымского краевого правительства“ гласил:
„Совет министров на заседании 23 декабря 1918 года, заслушав представление министра народного просвещения и исповеданий (это был эсер Никонов. Автор), постановил отпустить из наличного фонда Крымского краевого казначейства в единовременное пособие духовенству 91 крымского православного прихода (112 священников, 19 диаконов, 105 псаломщиков) в размере 650 рублей каждому священнику и по 325 рублей каждому диакону и псаломщику, а всего 113.000 рублей 2).
Подачка духовенству не была даровой. Вскоре по всем церквам зазвенели колокола и служились молебны с благословением „православному воинству“ (белогвардейскому) и крымскому правительству. Попы добросовестно помогли краевому правительству вместе с меньшевиками и эсерами колпачить трудящихся, и отвлекать их от задач классовой борьбы.
Эта политика Крымского правительства вызвала особенно острый взрыв негодования трудящихся Крыма и Севастополя. Союз металлистов послал к правительству делегата, тов. Горячко, для переговоров и требования денег для выплаты рабочим. Боясь возмущения массы, правительство выдало небольшую сумму денег. На 7 марта уже было назначено собрание рабочих в цирке Труцци, где Горячко должен был рассказать рабочим о результатах своей поездки. Как раз в это время и приехал Кухарчук. Его восторженно встретили рабочие, жадно расспрашивали о положении в Советской России. Рассказы Кухарчука мигом облетели весь пролетарский Севастополь. Союз металлистов решил на предстоящем собрании в цирке Труцци поставить отчет Кухарчука о его поездке в Советскую Россию,
1) „Вестник Кр. Правительства“, № 22, за 27 II.
2) Там - же, № 13, за 1919 г.
125


Подпольная большевистская организация и все рабочие Севастополя тщательно готовились к этому, обещавшему бурю, собранию. Рабочие вызвали на это собрание министра Крымского правительства, эсера Никонова и здесь ему предстояло лицом к лицу встретиться с рабочими. На собрание пришли также и видные меньшевики.
„.. Помню колоссальное собрание в цирке Труцци, собиравшее всякий раз до 5.000 человек. В докладе, в котором он (Кухарчук) освещал московское положение, опровергал все то, что говорили здешние газеты о бандитизме, варварстве и тому подобных вещах, он сказал, что в Москве ничего подобного нет, что в Москве образцовый порядок. На этом митинге выступили представители подпольной организации, разбрасывались прокламации: с галерки, улучив момент, их бросили целую кипу и засыпали весь цирк... Министр здравоохранения Никонов был вызван на этот митинг (он эсер с 1905 года) и ему задали вопрос, почему были приглашены добровольцы, когда на эти средства могли бы существовать рабочие. Доводы Никонова были самые контрреволюционные. Рабочие это почувствовали, и он с большим трудом убрался из цирка“... (из воспоминаний тов. Лидова, участника революционного подполья в Севастополе в 1918—19 году) 1).
Это было первое при интервентах столь бурное и массовое собрание, собравшее много тысяч рабочих и трудящихся. Затаив дыхание, слушали тысячи Кухарчука, но к концу не выдержали и каждое его слово перебивали восторженными и оглушительными возгласами:
— Да здравствует советская власть!..
— Нам не надо кадетских денег...
На этом собрании впервые подпольная большевистская организация выступила почти открыто. Сюда, к тысячам, не посмели бы прийти белогвардейцы...
На этом собрании впервые за время интервенции ставится открыто вопрос о власти. Созревает твердое решение — немедленно начать подготовку к свержению белогвардейской
1)  Архив Крымистпарта, № 415, воспоминания Лидова.
126


реакции —  интервентов, деникинцев и правительства и встрече красных, к восстановлению в Севастополе Советской власти. Резолюция, которая была предложена на собрании из недр самой массы, сотнями глоток, была коротка:
„От получения денег от кадетского правительства отказаться. Работы на заводе прекратить. Требовать немедленного удаления из Севастополя вооруженных отрядов Антанты. Для разработки окончательного плана созвать на 10 марта делегатское собрание от всех союзов и предложить им присоединиться к нашим требованиям“  1). Меньшевики забеспокоились „Добровольческая реакция опасна и с нею надо энергично бороться, но еще большой вопрос, какая из двух реакций — большевистская или добровольческая — опаснее“ — заявили меньшевики на своем крымском съезде. Большевизм для них был куда хуже белогвардейского режима. И меньшевики дружно и спешно выступают тушить зажегшийся в Севастополе среди рабочих революционный пожар, уговорить вышедших из их повиновения рабочих.
Но потушить разгоревшийся пожар не могли не только меньшевики с их болтовней, но и пули и нагайки белогвардейцев. Ненависть к деникинцам, интервентам и правительству кадетов была всеобщей.
Эта ненависть вылилась в множестве резолюций, вынесенных по инициативе самих рабочих еще до созыва конференции профсоюзов. Резолюции эти поступали от грузчиков, железнодорожников, строителей и других рабочих, они выражали солидарность с рабочими-металлистами и полную поддержку им.
Почва для организованного и массового выступления рабочего класса на открытую борьбу с контрреволюцией уже назревала. К тому времени все чаще и чаще стали появляться сведения о новых победах Красной армии, о быстром продвижении красных войск к югу и приближении к Крымскому полуострову. Недавно отступив, красные вновь укрепились, собрались с силами и вновь повели наступление на белогвардейский юг.
т)  Статья тов. Лысенко в сборнике „Революция в Крыму“.
127


Многочисленные сообщения о Новых победах Красной армии, о быстром очищении многих сел и городов от белогвардейцев вселяли тревогу в сердца буржуазии, белогвардейского штаба, правительства и зажигали радостью и бодростью тысячи и десятки тысяч трудящихся. Подпольная большевистская организация старалась завязать связи с красными и, не прекращая пропаганды и организации французских моряков, немедленно взялась за подготовку к занятию красными Крыма и Севастополя. Рабочие единодушно требовали свержения правительства, ухода интервентов и изгнания белогвардейцев. Эти требования и оформились в ряд крупных и единодушных выступлений на созванной 13-го марта конференции правлений профессиональных союзов Севастополя...
Конференция собралась на Приморском бульваре, в клубе профсовета. Председательствовал на ней Андрей Лысенко. Открыто, лицом к лицу, столкнулись на этом собрании две стоящие на разных полюсах рабочего движения партии — большевиков и меньшевиков. Весь подпольный большевисткий комитет явился на конференцию. Но и меньшевики мобилизовали все свои силы. Чувствуя резкий отход масс, они напрягают последние силы, чтобы сохранить за собой руководство массами рабочих, восстановить прежний свой авторитет. Весь цвет меньшевиков Крыма был представлен на конференции. Был Могилевский, председатель Севастопольской городской управы, Канторович, один из лидеров крымских меньшевиков, приехали из Симферополя и Немченко, председатель крымского совпрофа, Духанин, Грищенко, и даже эсер Страхов пожаловал на конференцию.
Решался вопрос о власти, о всеобщей забастовке. Выступали большевики, руководители подпольной организации Джигинас, Занько, Семенов. Горячими аплодисментами встречали рабочие своих вождей.
От имени партии коммунистов-большевиков говорил Занько. И при этих словах зал стих. Зато буря одобрительных выкриков и оваций покрыла последние слова Занько. Сомнений не могло быть: забастовка, поддержка рабочих Севастополя была решена еще до вынесения официальной резолюции.
128


Потом выпустили свою тяжелую артиллерию меньшевики. Горячо и красиво говорил Могилевский, видный меньшевистский оратор. Он бил на чувство, на робость и пугливость наиболее отсталых слоев рабочего класса...
— Забастовка не нужна, она сейчас только вредна. Забастовка ни к чему не приведет, от нее только пострадает рабочий класс. А большевики ведут на гибель севастопольских рабочих, так как получится бойня...
Запугать горевших революционным порывом рабочих не удалось. Всю ночь шли горячие прения. В это время у Перекопа уже стояли красные войска и это поднимало бодрость и вселяло веру в быструю победу революции в Крыму Последним выступил руководитель подпольного комитета тов. Жан Городецкий. Он вескими доводами и блестящей аргументацией разбил меньшевистских ораторов в пух и прах.
Уже два часа ночи. Конференция голосует резолюцию, предложенную большевиками и революционными рабочими. За нее голосовали 83 делегата, против  —  только 7. Забастовка была решена. Резолюция гласила:
„Конференция правлений профессиональных союзов, обсудив всесторонне вопрос о власти, находит, что при создавшемся теперь положении, как внутри области, так и на крымском фронте, на пролетариат и беднейшее крестьянство Крыма ложится революционный долг притти на помощь героической Красной армии и общими силами низвергнуть ненавистное краевое правительство. Исходя из этого, конференция постановляет немедленно объявить всеобщую политическую забастовку с требованиями:
1.  Удаления Добровольческой армии.
2.  Устранения Краевого правительства.
3.  Восстановления в Крыму Советской власти.
4.  Освобождения всех политических“.
Конференция потребовала от всех союзов немедленного объявления забастовки и подчинения всех профсоюзов стачечному комитету, который был тут же избран из 7 рабочих и членов большевистской организации. В него вошли т.т. Городецкий, Занько, Джигинас, Семенов, Козлов, А. Лысенко
9
129


и Прокофьев. И на утро 14 марта началась всеобщая забастовка 1).
Севастополь замер. Закрылись магазины, опустели даже базары. Тщетно пытался кто-либо выехать из Севастополя железной дорогой, —  поезда перестали отходить. Когда деникинцам понадобилось отправить на фронт воинский эшелон, не оказалось прислуги. И только силой оружия удалось белогвардейцам выехать из Севастополя.
Стачечный комитет действовал. Он выпустил новое воззвание к солдатам и младшим офицерам Добровольческой армии, в котором они убеждались бросить оружие и покидать Крым. Другое воззвание носило характер декларации. Стачком сообщал, что дальнейшие работы по снятию с камней броненосца „Мирабо“ прекращены, рабочие оттуда сняты в виде протеста против безобразных действий французского командования. Стачечный комитет во исполнение решения конференции отправил делегацию на „Мирабо“, требуя вывода судов из Севастополя. Но требование стачкома не только не было выполнено, о нем и слышать не хотели. Тогда к забастовке решили присоединиться остальные рабочие, в том числе рабочие электрической станции. Полковник Рюйэ отправил туда воинский отряд, занявший станцию и под угрозой оружия заставивший рабочих продолжать работу  2). Полковник Рюйэ объявил специальным приказом запрещение забастовки и на водокачке, где рабочие также хотели присоединиться к всеобщей забастовке. Он объявил, что неявившиеся на работу рабочие водокачки будут преданы военно-полевому суду  3). Французское командование всячески преследовало забастовавших рабочих, угрожало, но оно было бессильно помешать забастовке, а повсюду поставить военные патрули даже французское командование не решилось. Белогвардейские отряды арестовали множество рабочих, но забастовка не прекращалась.
1) Из статьи Лысенко в „Револ. в Крыму“ и воспоминаний тов. Лилова (Архив Крымистпарта, № 415).
2) „Кр. Архив“ № 29 за 1928 г. Донесения полк. Власова, стр. 76-80.
3) Там же.
130


Тогда были арестованы руководители стачечного комитета т.т. Городецкий, Занько, Горячко, Кухарчук и другие рабочие, которых контрразведка считала членами стачкома. В два часа ночи на квартиры их явились белогвардейские офицеры. Арестованных заключили в крепости и скоро по распоряжению штаба командующего перевели в Симферополь 1).
Тревога воцарилась в городе, гнев и бешенство царят среди рабочих. Не было сомнений, что арестованных увезли для расстрела подальше от пролетарского центра, где могли вспыхнуть новые волнения и даже восстание. Спохватились даже меньшевики...
„Вчера арестованные во время забастовки были отправлены в Симферополь. Арестованные с крепостной гауптвахты проведены были под конвоем по улицам города. Среди родных и близких арестованных в связи с переводом их из Севастополя царит тревога за их судьбу... (Меньшевики не решились признать, что за их судьбу беспокоились не только „родные и близкие“, но и все рабочие и трудящиеся Севастополя).
Представители городского самоуправления сообщили по телеграфу правительству об увозе арестованных и о слухах, что они проследуют в Симферополь, прося принять меры к охране“ 2).
Эта заметка из газеты „Прибой“ вызвала всеобщее возмущение. Меньшевики из городской думы не нашли других путей спасения арестованных рабочих, кроме обращения к непосредственным виновникам ареста, готовившим для арестованных кровавую расправу. Рабочие ответили на арест по другому. Они не стали обращаться ни к полковнику Рюйэ, ни к министру Богданову. Оставшиеся члены стачкома, при поддержке всех рабочих, объявили мертвую стачку. Если в первый день стачки продолжали работать хлебопекарни, водопровод и т. д., то с объявлением мертвой стачки жизнь в городе остановилась совершенно. Ни один рабочий не
1) Из статьи Лысенко в „Революции в Крыму“.
2) „Прибой“, № 411 от 28 марта 1919 г.
131


вышел в тот день на работу, потух свет, прекратил работу водопровод и ни одного фунта хлеба не выпустили хлебопекарни: Городецкий и его товарищи должны быть спасены ценой чего бы то ни было.
Двое суток продолжалась мертвая стачка. Рабочие одержали победу... Командование дрогнуло. Ему никогда не приходилось встречать столь высокую степень организованности рабочих. Продолжение мертвой стачки окончательно расстраивало и без того тревожную жизнь в Севастополе и портило интервентам всю музыку... Союзники всполошились. Они дали распоряжение в Симферополь немедленно вернуть арестованных и даже разрешили, по требованию рабочих, легальное существование Ревкома 1).
Цель была достигнута. Рабочие дали бой белогвардейцам и интервентам и победили, показав высокую боеспособность и умение отстаивать свои интересы.
А позорное участие французских генералов в подавлении забастовки еще больше оттолкнуло от них французских матросов, напряженно следивших за ходом стачки и сочувствовавших ей. Они увидели и убедились собственными глазами, как французское командование выполняет свои обещания „не вмешиваться во внутренние дела“...
Маска с интервентов была сорвана.
1) Из статьи Лысенко в „Революции в Крыму“.
132


ГЛАВА 14.
ПЕРЕКОП ПАЛ!
В дни, когда в Севастополе разразилась всеобщая забастовка, Красная армия уже находилась на подступах к Крыму. Армия тов. Дыбенко бурной лавиной сметала и оттесняла назад белогвардейские части, которые почти без боя отдавали город за городом. Еще в начале марта красные начали накоплять силы на Мелитопольском участке, чтобы оттуда перейти в быстрое наступление на белогвардейский юг. С 10 марта белые больно почувствовали силу удара красных.
Белогвардейцы в панике, почти без боя, отдавали город за городом. Передовые позиции катастрофически-быстро приближались к Крымскому полуострову. Красная армия напрягала все силы и соединяла их в мощный кулак для взятия последнего оплота белогвардейщины —  Крыма.
Известия о победах Красной армии вселяют радость и бодрость в сердца рабочих и трудящихся Крыма. В буржуазных кругах, среди правительства, чиновников, купцов и офицеров царит уныние, паника.
События летели с молниеносной быстротой. Не прошло и недели, как красные были уже на подступах к Перекопу.
К тому времени Крымское краевое правительство уже совершило головокружительный перелет от „демократических свобод“, обещанных в первой декларации Крымского правительства (см. главу 4), к самой разнузданной реакции и неприкрытой никаким „демократизмом“ кровавой расправе с рабочими. Под давлением белогвардейцев, под угрозами штыков правительство растеряло последние остатки власти. Деникинское командование подсовывало правительству одно постановление за другим и правительство покорно подписывало их, теряя последние остатки и без того призрачной власти. Власть почти окончательно переходила в Симферополе в руки белогвардейцев. По желтым листкам „Вестника
133


Крымского краевого правительства“ можно было почти безошибочно определить падение власти Крымского краевого правительства.
Основные споры между командованием деникинской Крымской дивизии и правительством были вокруг расправ с рабочими, большевиками.
Командование настаивало на передаче монопольных прав по расправам с „большевистскими агитаторами“ исключительно белогвардейской контрразведке и офицерам. Правительство долго ломалось, желая сохранить перед населением фиговый листочек „демократической законности“ и „открытого и гласного суда“. Несколько угроз со стороны командования, и правительство идет на уступки. Сперва оно отменяет старые законы о преследовании „бунтовщиков“ и заменяет новыми, более жестокими. Постановление правительства от 7 февраля 1919 года говорило о преследовании каторгой, срочной и бессрочной или заключением в крепость за „насильственное посягательство на ниспровержение государственного строя, установленного в пределах подчиненной Крымскому правительству территории“  1).
Затем последовало постановление о передаче всех дел и обвинений в содействии большевикам „Особому совещанию“, в котором первую скрипку играл начальник штаба Добровольческой армии 2). Так совершилось крупное „грехопадение“ правительства. Это „Особое совещание“ явилось крупнейшим шагом на пути к разнузданной реакции, этим постановлением правительство официально предало рабочих в руки белогвардейщины.
Этим же постановлением контрразведке были даны официальные права производить обыски, выемки и аресты, но вместе с чинами правительственной стражи или милиции. Потом правительство отменило и это ограничение, дав согласие „на производство арестов Добровольческой армией и без участия местных чинов“, то-есть милиции и стражи 3).
1) „Вестник Крымского краевого правительства“ № 13 от 16-11.
2) Там же, № 15 от 11-II.
3) „Красный Архив“, №29 за 1928 г. Политсводки Доброармии, телеграмма 1 февраля 1919 г.
134


И если раньше контрразведчики и без разрешения правительства производили самочинные аресты и зверские убийства рабочих и пойманных членов организации, то после этого разрешения белый террор распоясался во-всю.
Министр М. М. Винавер в своей „справке“ уверял историю, что правительство сумело заставить деникинцев отказаться от введения военного положения в Крыму, при котором вся власть, и гражданская, и военная перешла бы в руки белогвардейских золотопогонников. Факты разоблачают эту ложь: деникинцы сумели заставить правительство согласиться на постепенное введение фактического военного положения явочным путем. Еще 6 января, под давлением деникинцев, правительство опубликовало обязательное постановление о прекращении движения по улицам Симферополя после двенадцати часов ночи, что сильно облегчало белогвардейцам ночные облавы, аресты и расстрелы. Но и этого кажется мало деникинскому командованию. Правительство в глазах деникинцев уже не нужно, его можно было бы разогнать, но этого не разрешают французские генералы, которые считают, что проводить интервенцию удобнее под флагом демократических правительств: можно дольше обманывать рабочих своей страны. Как признают деникинцы в своих секретных сводках, „правительство, сыграв роль временного переходного образования, постепенно утрачивает под собой почву“ 1). Но, боясь ссориться с французским командованием, которое было истинным хозяином в Крыму, деникинцы официально еще признают правительство. Они лишь только осаждают его все более строгими требованиями об усилении террора по отношению к революционно-настроенным рабочим.
Опора деникинцев—крымская буржуазия, землевладельцы и промышленники, отправляют союзному командованию делегацию „для указания необходимости принятия твердых мер прекращения пассивной политики краевого правительства по отношению к большевикам“  2). Как можно судить из этого
1) „Красный Архив“, № 29 за 1928 г. Политсводки Доброармии, телеграмма 19 января 1919 г.
2) Там же, телеграмма 15 марта 1919 г.
135


сообщения, деникинцы распоясались вовсю. Правительство не смело и не могло протестовать против требований деникинцев. Напуганное „большевистскими ужасами“, само усиленно раздувавшее их, оно пошло еще дальше по узаконению белого террора в Крыму. Скоро совет министров принял постановление „об изъятии из гражданской подсудности и передаче в военно-окружной суд для суждения по законам военного времени всех дел о нападении на чинов Доброармии, умышленной порче путей сообщения и военного имущества, а также убийствах, грабеже и разбое (по этим статьям чаще всего судили большевиков. Автор)... В случае, если виновный застигнут на месте преступления, дело передается военно-полевому суду“  1). За этим диким постановлением последовал закон, по которому министру внутренних дел (выполнявшему наиболее послушно волю деникинцев) были даны особые полномочия закрывать по своему усмотрению газеты, запрещать собрания и митинги и налагать административные взыскания. По указке деникинцев министр внутренних дел не замедлил воспользоваться своими правами. Он немедленно запретил всякие общественные публичные собрания по всему Крыму. Вскоре совет министров выпустил новый закон о передаче дел за нарушение правил хранения оружия в военный суд.
Таким образом, крымское правительство стало простой игрушкой в руках деникинцев, несложным аппаратом для регистрации и узаконения всех белогвардейских выходок. Деникинцы же совершенно не считались с правительством и, потребовав от него полного невмешательства в дела военные, все время строго наблюдали за тем, чтобы правительство не вторглось в эту область. Да оно и не вмешивалось...
Тем временем красные уже вступали в преддверие Крыма. Во второй половине марта красные заняли северные районы Таврической губернии. С каждым днем обнаруживалось бессилие деникинской армии остановить лавину красных войск. К ненависти и злобе к деникинским войскам со стороны рабочих, крестьян и остальных трудящихся Крыма
1) „Красный Архив“ № 29 за 1928 г. Политсводки Доброармии, телеграмма 16 марта 1919 г.
136


прибавилось еще все возраставшее неверие в силы деникинцев со стороны буржуазии, французского командования, правительства. Увлекшись расправами с большевиками внутренними, деникинцы оттягивали для этой цели свои части в города тыловой полосы, обнажая фронт. Части генерала Деникина все более разлагались, пьянствовали в городах, расстреливали невинных жителей, а в Ялте даже перешли к открытому разбою и ограблениям. Правительство, французское командование и крымская буржуазия забеспокоились.
Известие о падении Перекопа в начале апреля 1919 г. всполошило весь Крым. Боеспособность Добровольческой армии окончательно упала в глазах всех и в первую очередь французского командования. Буржуазия и правительство, позвавшие сами деникинцев, давшие им все права и монополию на военные действия среди мирных жителей и рабочих Крыма, теперь считали добровольцев только лишним балластом в общественной жизни Крыма.
„В связи с занятием большевиками северной Тавриды в Крыму чрезвычайно -растет дороговизна... В связи с положением на фронте во всех слоях населения растет недоверие к силам Добровольческой армии. Население возлагает надежду только на приход союзников“, — писал в очередной сводке белогвардейский осведомитель. Таким образом, сами деникинцы должны были признать, что как воинская сила, они перестали внушать доверие кому бы то ни было. Все надежды теперь на союзников 1)...
Новый командующий союзными силами в Крыму, полковник Труссон, сменивший к тому времени полковника Рюйэ, решает послать на фронт несколько греческих батальонов, но с условием, что помощь эта будет оказана только тогда, когда добровольцы сами удержат вторую линию позиций на Перекопе.
Буржуазия и правительство в отчаянии. Никто уже не верил в боеспособность деникинцев, окончательно разложившихся и потерявших всякое доверие даже у своих бывших
1) „Красный Дрхив“, № 29 за 1928 г., стр. 61—75. Политсводки До- броармии, телеграмма 22 марта 1919 г.
137


друзей и поклонников. Но полковник Труссон непоколебим. С жесткой усмешкой он подчеркивает:
— Мы ясно сознаем, что Д. А. слишком слаба для того, чтобы сдержать напор большевиков, который можно было бы остановить... И я готов послать не только греческие, но и французские подкрепления. Больше того, я дам все технические средства: пушки, снаряды, танки, я даже самолично займусь организацией новой армии, соединив здоровые части Доброармии с союзническими и с местными частями  —  татарскими, греческими, немецкими и другими, но только после того, как добровольцы своими силами отстоят от большевиков вторую линию позиций на Перекопе 1)...
Министры ушли от Труссона в большом унынии. Это уныние и отчаяние было тем более сильным, что полковник Труссон тут же сообщил со скучающим видом, что им, цивилизованным союзникам, надоело уже возиться в этой варварской, раздираемой беспорядками стране, и что уже принято даже решение об эвакуации Одессы и очищении ее союзническими войсками и флотом. Рухнуло все помещичье- капиталистическое здание, которое так старательно подновляло „кривое“ правительство Соломона Крыма в трогательном единении с белогвардейцами и интервентами.
Министры горько вздохнули и стали готовиться к эвакуации из Симферополя на юг, поближе к союзникам, куда  — в этом министры были твердо убеждены — большевики не будут допущены. Еще не теряли надежды на то, что какая нибудь „чудесная сила“ отгонит большевиков за пределы Крыма и вновь вернется хотя и беспокойное, но счастливое время министров с портфелями, но без власти и генералов с властью, но без портфелей.
А пушки грохотали уже под самым Джанкоем.
1) Крымцентроархив. „Справка“ М. М. Винавера.
138


ГЛABА 15.
ВИЗИТ ПОЛКОВНИКА ВЛАСОВА.
Полковник Труссон взбешен. Только что получено сообщение, что красные прорвались в Крым, отбросив добровольцев и со второй позиционной линии. Неприятности для французского командования следовали одна за другой. Большевики наступают с севера, большевики внешние прорвали фронт на полуострове, казавшемся недосягаемым для красных, защищенном тройными заграждениями и забронированном французскими дредноутами... А тут свои внутренние большевики в самом Севастополе разбрасывают прокламации среди его французских солдат и матросов, возбуждая их против интервенции. И, кажется (полковник без содрогания не может и подумать об этом), что среди команд „Мирабо“, „Жан-Барт“ и других судов уже сколочены группы французских большевиков.
Большевики в союзнической армии и флоте! Что может быть ужаснее для верного империалистам, преданного служаки  —  полковника Труссона!
Полковник перечисляет другие неприятности, сразу свалившиеся на его голову...
Эти русские добровольцы из армии Деникина... Это правительство, готовое трусливо бежать при первом известии о наступлении красных... Полковник глубоко возмущен: эти горькие пьяницы и трусы показали красным пятки, понадеявшись на греков, посланных в помощь. Это настолько обозлило полковника Труссона, что он пригрозил немедленно отозвать с фронта и последние греческие части. Пусть надеются сами на себя.
Раздумье полковника прерывает адъютант.
— Господин полковник, министр внешних сношений крымского правительства просит аудиенции...
139


Полковник озлоблен, но министра он принял. Винавер в ночь на 6 апреля был спешно командирован крымским правительством для переговоров с Труссоном.
Винавер едет просить Труссона „от имени правительства и всего цивилизованного и уважающего порядок“ населения Крыма, чтобы полковник отменил свое жестокое решение...
— Простите за беспокойство, господин полковник — изощряется в любезностях Винавер.  — По поручению своего правительства я прибыл для выяснения ряда крайне важных для всех нас вопросов. Большевики безудержно наступают, они прорвались в Крым, и отряды Добровольческой армии не в состоянии сдержать их натиска. Они катятся бурной лавой и скоро затопят весь Крым. Неужели вы, наши доблестные союзники, допустите, чтобы большевизм овладел и последней опорой нашего несчастного отечества и цивилизованной России?
— Я не понимаю, господин Винавер — грозно перебил Труссон... — Если ваша армия позорно бежала от красных и предала Крым...
— Наша армия деморализована,  — продолжал жалобно Винавер,  — и вся суть вопроса в том, будут ли французские власти защищать от варваров и бандитов Севастополь, последнюю опору.
Винавер уже не решался говорить о защите Симферополя... Он бил на чувство, чтобы отстоять хотя бы защиту Севастополя. Терять больше было нечего. Последние надежды на Добровольческую армию лопнули. Приготовления к эвакуации из Симферополя „на всякий случай“ приходится употреблять гораздо скорее, чем думали министры. Правительство уже готово было оставить Симферополь и теперь дрожало, боясь, что союзники откажутся защищать Севастополь... И министр молил...
Полковник разразился грозной речью. Все бушевавшее в нем раздражение вылилось наружу. Жестким тоном, не оставлявшим места для чувствительных излияний, он начал:
— Я ожидаю на  днях прибытия в Севастополь батальона в 1.000 человек. Если батальон прибудет, Севастополь может продержаться еще 7 дней... Только 7 дней... (Полковник
140


сам любовался эффектом своих слов). Для того же, чтобы прочно защищать и отстоять Севастополь, нужно не менее 10 тысяч солдат... Их у меня нет...
Министр пролепетал, что союзники, в частности „доблестные французские войска — единственная надежда всего культурного и уважающего порядок населения Крыма“.
Полковник яростно отвечал:
— Мы готовы были помочь армии, пусть малочисленной, но желающей и умеющей драться. И,  — так и передайте вашему правительству,  — совершенно не желаем и не будем помогать армии, бегущей с поля битвы...
Винавер робко перебил:
— Но, господин полковник, добровольцы потеряли 300 человек ранеными и убитыми...
— Да, ранеными — в спину, убитыми — в бегстве... Да и притом, кто проверял эти цифры? Мне они неизвестны. Кто может поручиться за их достоверность? А у меня, господин Винавер, факты, проверенные факты, тяжесть которых чувствуют достаточно больно и ваше правительство, и ваша армия, и весь Крым: добровольческая армия трусливо бежала от красных...
— Что-же делать?  — невольно вырвалось у министра.
— А вот что — подхватил полковник... Правительство, находясь в угрожаемом положении, правильно поступит, если вовсе покинет территорию Крыма... Я не раз заявлял вашему правительству, что воротами в Севастополь с суши, как и в Крым, является Перекоп. Раз Перекоп захвачен, красные через несколько дней будут уже в Симферополе. И я повторяю, что если даже прибудет новый греческий батальон, то им можно удержать Севастополь не больше 3—7 дней 1).
Беседа исчерпана. Министр в тот же вечер укатил обратно в Симферополь. Невеселые вести вез он для своего „кривого“ правительства.
1) Эта беседа имела место в начале апреля 1919 г. Мы только слегка оживили форму этой беседы, буквальное содержание которой почерпнуто из „Журнала заседаний Крымского правительства“ от 16 апреля на судне „Надежда“ („Кр. Архив“, № 22—23 за 1927 г).
141


Наивный министр принимал заявления полковника за чистую монету. Знай он истинные намерения Труссона, может быть повеселело бы на душе у министров. Но полковник, хотя и плохо, но разыграл дипломата. Он знал и чувствовал, что союзникам уже не до интервенции.
Там, в Париже и Лондоне, рабочие уже поднимали громкий голос протеста против кровавой интервенции; прогремевшие по всему миру зверские подвиги интервентов, массовые расстрелы, бои с Красной армией раскрыли глаза рабочему классу империалистических стран. И „социалистические“ партии, ранее почти не протестовавшие против кредитов на интервенцию, теперь, под давлением рабочих, вынуждены были будоражить парламенты и правительства запросами о интервенции, требуя прекращения ее...
Проваливалась интервенция и потому, что к большевистскому фронту внутри России присоединился новый фронт— большевистский фронт внутри флота и армии интервентов. Взрыв интервенции готовился и изнутри. „Революционная зараза“, которую пришли уничтожать империалисты, проникла в их тыл, в ряды солдат и матросов. Надо было поскорее уводить из „опасных“ мест свои суда и войска, пока они не подняли еще восстания в самом флоте. В Одессе революционное движение среди французских солдат и матросов разрослось особенно широко, и это в огромнейшей степени повлияло на то решение, о котором полковник Труссон сообщил перепуганным министрам Крыма  —  решение об очищении Одессы...
Судьба интервенции была уже решена. Но не так легко расстаться с мечтами, задуманными давно, да еще с такими, на которые уже затрачены огромные деньги. Полковник Труссон недоволен эвакуацией Одессы, но он знает, что теперь командование возлагает особые надежды на Севастополь, желая его дольше удержать. Труссон и командование вовсе не желали так быстро расставаться с Севастополем. Французское командование решило держать его возможно дольше... Видя, что широкие планы интервенции и колонизации начинают терпеть крах, они решили взять от нее все, что только окажется возможным. Если не удался
142


план длительного грабежа, рассчитанного на годы и десятки лет, то надо взять все, что сейчас можно взять. А взять в Севастополе было чего: в его складах и пакгаузах хранилось огромное количество военных припасов, стоимость которых доходила до 5 миллиардов рублей. Французское командование решило захватить эти богатства и с этой целью решило возможно дольше удерживать Севастополь. Французское командование теперь уже не церемонится и не стесняется с крымской „демократией“. Правительство обанкротилось и теперь может только помешать. Командование решает взять непосредственно в свои руки власть над оставшейся незанятой большевиками частью Крыма; правительство надо выгнать. И эту именно цель и преследовал Труссон, запугивая Винавера и „рекомендуя“ правительству вовсе уехать из пределов Крыма...
Скоро после отъезда Винавера полковник Труссон принимал полковника Власова, представителя „Всевеликого Войска Донского“ при французском командовании. Труссон заговорил совсем другим языком:
— Севастополь я считаю необходимым оборонять до последней крайности ради колоссальных запасов в порту, стоимость которых определяется в 5 миллиардов рублей, а потому я затребовал от своего правительства все необходимое для обороны. Кроме того, я буду всячески оттягивать время, даже вступая в переговоры с большевиками. В настоящее время войска прибывают ежедневно, особенно много греков и черных. Уже имеются 2 полка греков, 1 бригада французов (170 и 175 полки) и до 7 тысяч черных, сенегальских стрелков, всего до 22 тысяч человек. Флот наш насчитывает — греческий броненосец „Лемнос“, крейсер „Аверов“ и два миноносца; английский броненосец „Мальборо“, крейсер „Калипсо“ и три миноносца; французский  — 4 броненосца и 5 миноносцев; итальянский  —  1 миноносец; а всего 6 броненосцев, 2 крейсера и 11 миноносцев, и кроме того  —  французское генеральное судно и до 15 транспортов. Таким образом, если я получу достаточное количество войск, я безусловно удержу Севастополь; если же мне пришлют столько, сколько я просил, то очищу весь Крым, и притом
143


в весьма короткое время: надо будет только исправить железнодорожные повреждения и мосты... На сегодняшний день линия сопротивления  —  Джанкой-Карасубазар...
— Теперь же, продолжал полковник Труссон,  — я просил Добровольческую армию продержаться в течение двух недель, чтобы подготовить оборону Севастополя, а они дают мне лишь 4 дня, так как отступают на Феодосию и Керчь с изумительной быстротой. Но там они должны удерживаться во что бы то ни стало, и я даже готов отдать приказ миноносцам,  — если части будут переправляться без боев через пролив,  — обстреливать их и топить...
О деникинцах Труссон уже не мог говорить спокойно. „Дон и донская армия — совсем другое дело: она, действительно, народная, я ее ценю и отношусь, к ней с полным уважением. Я считаю глубокой ошибкой то, что ей не помогли в свое время“ 1).
Полковник Труссон расточал любезности донской белогвардейщине и не жалел красок для похвал. В этой беседе, точно записанной полковником Власовым, лишний раз раскрываются истинные планы интервентов при занятии Крыма. Разочаровавшись в Деникине, которого французы и англичане совсем еще недавно поддерживали, французское командование „покупает“ силу донцов для борьбы с большевизмом и подавления революции. Он подробно расспрашивает полковника Власова о Доне, донской армии, ее численности и ближайших намерениях донского командования, „чтобы координировать с ней действия французского командования“...
И полковник Труссон вновь развивает планы. Он не так легко отдаст большевикам эти богатые края.
Беседа была приятной во всех отношениях. Полковники обмениваются любезностями. Полковник Труссон любезно заявляет, что он рад видеть в полковнике Власове представителя Донской армии, зная его раньше. На этом полковники расстаются, тепло пожимая друг другу руки. Сделка совершена, оба офицера считают ее выгодной. Полковник Труссон
1) „Кр. Архив“ № 29 за 1928 г. Донесения полк. Власова за 20 апреля 1919 г., стр. 76 —80.
144


радостно потирает руки, найдя новую силу для борьбы с большевиками и притом так дешево  —  за небольшое количество „ненужного французам“ того же русского имущества. В свою очередь полковник Власов чувствует себя на седьмом небе, получив вдруг для Донской армии неожиданного союзника, богатого и щедрого покровителя, а для себя лестное назначение.
И если планам двух полковников не суждено было осуществиться, если донцы так и не вступили на крымскую почву и не успели попользоваться от севастопольских запасов, то в этом была не их вина.
10
145


ГЛABA 16.
КОНЕЦ „КРИВОГО“ ПРАВИТЕЛЬСТВА.
Пока Винавер беседовал с французским командующим, совет министров лихорадочно готовился к отъезду из Симферополя. Еще свежи были в памяти несколько угрожающих слов, сказанных Труссоном во время визита его в Симферополе...
— Если добровольцы не удержат второй линии у озер, я никакой помощи больше не окажу, и даже стяну все союзные войска с фронта обратно в Севастополь... И большевики через три или пять дней будут уже в Симферополе...
Очень скоро после этого, 4 апреля, полковник Труссон прислал правительству телеграмму, в которой сообщал, что командование решило отозвать с фронта свои войска. Прательству ничего более не оставалось делать, как возможно скорее бежать из Симферополя. Все ближе и ближе были красные, фронт приближался с катастрофической быстротой...
А тут ударил гром. Пала Одесса, мощный оплот южно- русской и англо-французской контрреволюции, над ее домами и берегами запламенели красные флаги. Газеты тревожно шумели сенсационными заголовками. „Прибой“ писал:
„Падение русского Кобленца.
Одесса занята советскими войсками, пал последний южный русский Кобленц“ 2).
Красная армия сокрушительно наступала по всему южному фронту. В Крыму красные быстро приближались уже к Джанкою. Остатки разгромленных деникинских войск панически отступали вглубь полуострова, в сторону от главной железнодорожной ветки, по феодосийско-керченской линии.
Правительство уже забросило все прочие заботы... И, командировав на всякий случай Винавера в Севастополь, правительство назначило отъезд на понедельник 7 апреля. Нака-
1) „Прибой“, № 421, 10 апреля 1919 г.
147


нуне, в воскресенье утром, правительство навестил начальник штаба деникинской армии и сообщил, что большевистские отряды уже приближаются к Дюрменю и до прихода их в Симферополь осталось не больше двух-трех дней. Он добавил, что по приказу Деникина штаб армии в Симферополе должен к среде 9 апреля закончить эвакуацию...
„При таких условиях правительство решило переехать и перевести весь правительственный аппарат в Севастополь с тем, чтобы оттуда управлять той частью территории Крыма, которая будет свободна от большевиков, если только союзники будут защищать Севастополь. В Симферополе же решено возложить всю гражданскую власть на министра внутренних дел, который должен был оставаться в Симферополе в качестве представителя гражданской власти до самой последней минуты“  —  писали впоследствии министры в своем журнале уже после своего падения 1).
„Самая последняя минута“ наступила скорее, чем это можно было ожидать. Следующее заседание совета министров происходило вечером 8 апреля в... Севастополе, в помещении министерства внешних сношений, где приютилось все еще цеплявшееся за жизнь и власть „кривое“ правительство. Здесь министры подвели черту событиям последних недель и дней. Итог был печален, положение безнадежное. Добровольцы отступили, подвели. Союзники не желают защищать Крым для краевого правительства. И правительство решается на последнее средство. На прием к полковнику Труссону является чуть ли не все правительство.
Накануне сверкнула-было маленькая надежда, небольшой проблеск. Уезжая из Симферополя, правительство получило радостное сообщение о том, что деникинцы сделали попытку перейти 7 апреля в наступление и отогнали-было красных на 12 верст. Это был отряд полковника Слащева, впоследствии знаменитого палача крымских рабочих и крестьян, но тогда еще только появлявшегося на сцене. Слащев уже было подошел к Армянску 2)...
1) Журнал заседаний Совета минстров на судне „Надежда“, „Красн. Архив“ № 22 за 1927 г.
2) Там же, №№ 22-23 за 1927 г.
148


Министры на миг снова воспрянули духом. Они рисуют уже планы победного шествия белой армии и триумфального возвращения в покинутый Симферополь. Правительство решается вновь просить помощи союзников. На прием к полковнику Труссону командируется весь цвет правительства  —  сам премьер-министр Соломон Крым, министр внешних сношений М. М. Винавер и министр полиции. Они поспешили обрадовать союзников и хоть немного реабилитировать добровольческую армию в глазах союзников.
И вот они снова в приемной полковника Труссона.
Полковника ничто не радует. Он не обращает внимания на просьбы министров. Сухо и официально говорит:
— Французское командование нисколько не возражает против принятой правительством меры... Мы даже одобряем эвакуацию вами Симферополя и переезд ваш сюда, в Севастополь... Но если, господа министры, вы рассчитываете удержаться и здесь только силой наших войск, то вас ожидает горькое разочарование. У меня нет никаких распоряжений относительно защиты Севастополя. Удерживать этот город я не могу и в течение трех дней. Все, что можно сделать это только выиграть время... Никаких специальных мер для защиты Севастополя принимать я не уполномочен.
Министры ушли, не-солоно хлебавши. Они направились к адмиралу Амету, командующему французской эскадрой и верховному французскому комиссару на Востоке. Но адмирал встретил министерскую делегацию резко выраженным неудовольствием по поводу того, что правительство оставило Симферополь. Министры принялись горячо убеждать адмирала в целесообразности и необходимости этой меры, даже ее неизбежности. С большим трудом оправдались министры перед французским „хозяином“. Только выслушав долгие объяснения провинившихся министров, Амет согласился признать, что ничего другого делать не оставалось. Ничего более утешительного Амет сообщить не мог. Насмешливо предложил он правительству совершить „нечто более практическое“, а именно  —  „образовать комиссию по эвакуации“, по отъезду из Севастополя, вовсе из пределов Крыма. И полковник Труссон, и адирал Амет желали по сути дела как можно
149


скорей избавиться от правительства, ставшего лишним и ненужным больше французским интервентам, запугивая его ужасами и обманывая заявлениями, что командование отказывается от защиты Севастополя...
Еще раз отправились министры к Труссону. Наконец, тот согласился ознакомиться ближе с обстановкой на фронте. Он
выразил готовность поехать на следующий день в Симферополь вместе с председателем совета министров для свидания с генералом Боровским, командующим Крымско-Азовской армией, и организаторами немецкой стрелковой бригады. Министры немного ободрены. Они возлагали большие надежды на слащевское „наступление“ и объясняли поездку Труссона желанием „после удачного наступления приняться за организацию единой армии со включением в нее как годных частей Добровольческой армии, так и союзных отрядов  —  не только греческих, но и французских, а также новых местных формирований (немецких, татарских и других)“ 1).
Крах наступил быстрее, чем министры успели позавтракать. Утром следующего дня Соломон Крым выехал вместе с Труссоном в Симферополь. Там их ждало катастрофическое известие. Последнее „наступление“ деникинской армии кончилось очень печально, слащевский отряд отступил на Джанкой. Выпрошенная правительством поездка потеряла всякий смысл. Полковник Труссон рвал и метал. Категорическим тоном он заявил, что считает положение безвозвратно потерянным и потребует немедленного возвращения всех греческих войск. Труссон и премьер-министр вернулись обратно ни с чем.
Тем временем оставшиеся в Севастополе министры послушно выполняли подхваченное ими „пожелание“ адмирала Амета. Министры торговли, финансов и труда получили поручение организовать комиссию по эвакуации... Министры считали себя еще у власти и хлопотливо спорили о порядке и сроках эвакуации. Они даже созвали у начальника военного округа совещание. На этом совещании выяснилась
1)  Журнал заседаний Совета министров на судне „Надежда“, „Красн. архив“, № 22 за 1927 г,
150


весьма неприятная для министров вещь... Русские и французские генералы решили развязаться окончательно с ненужным правительством и фактически отстранили его от дел. Еще накануне французское командование потребовало создания смешанной франко-русской эвакуационной комиссии, не известив даже правительства 1).
Так постепенно отстранялись от власти министры обанкротившегося правительства. Но министры еще цепляются за власть и влияние. Узнав о создании франко-русской комиссии, министры поехали в штаб командующего флотом. К министрам вышел генерал Субботин, огорошивший их сообщением, что дело с транспортами для эвакуации обстоит очень плохо, так как французы и греки забирают для себя самые лучшие транспорты для отправки, вероятно, своих войск. Все это решалось без участия правительства. Было неприятно, но министрам ничего не оставалось, как покорно терпеть. Их гораздо более беспокоила мысль об эвакуации самих себя, удастся ли получить для себя места для отъезда из Крыма. Но, отстраненное фактически от участия в разработке планов эвакуации, правительство должно было продолжать до последней минуты роль денежного сундука. От правительства требуют денег на эвакуацию. Генерал Субботин потребовал полмиллиона рублей на „эвакуацию и оборону“, а адмирал Саблин, главный командир Севастопольского военного порта, „просил“ впятеро больше, два с половиной миллиона рублей на... „оплату тружеников флота“, считая, что „без такой оплаты эвакуа- ация неосуществима“.
Деньги правительство отпустило немедленно, надеясь хоть этим задобрить генералов и отвоевать для себя места на корабле. Затем „...Совет министров признал своим долгом обеспечить населению возможность спастись от опасности, грозящей ему при приближении большевиков и при беззащитности последнего убежища, каким являлся до того времени Севастополь в представлении правительства и значительной части населения“. Но действительность разбивает
1) Журнал заседаний Совета министров на судне „Надежда“, „Красн. архив“ № 22 за 1927 г.
151


отеческие заботы правительства. К концу заседания, где было принято это решение, прибежал Каринский и сообщил, что ему с большим трудом удалось выхлопотать на транспорте „Рион“ тысячу мест для эвакуации „правительствен- венных чинов“ и то лишь при условии, что они возьмут на себя заботу погрузить на этот же транспорт еще 500 легкораненых. Все остальные транспорты забрал генерал Субботин 1)...
Надо было торопиться с эвакуацией... Почва все более накалялась под ногами правительства и всех белогвардейцев. Красные части уже захватили почти всю степную часть и приближались к Симферополю. Накануне было получено сообщение о взятии Джанкоя. Чем ближе красные, тем беспокойнее в Севастополе, где рабочие все смелее выступают против белогвардейцев, против правительства, к которому питали особенную ненависть, как виновникам появления деникинцев. Правительство трусит. Оно желало бы поскорее очутиться в каюте корабля, подальше от ставших негостеприимными берегов. Случай представился кстати. На другое утро на севастопольский рейд прибыло греческое адмиральское судно „Килькис“. Министр внешних сношений М. Винавер отправился на „Килькис“ с визитом к адмиралу Какулидису. Он попросил принять министров и их семьи на суда, „в виду опасности, грозящей ему не только от появления большевиков извне..., но главным образом от единичных покушений со стороны возбужденных приближением большевиков большевистски настроенных масс“... /Адмирал любезно согласился.
10 апреля министры с семьями вздохнули свободно, переехав на греческий корабль „Трапезонд“. Но не смея уехать без разрешения французского командования, они предварительно попросили разрешения и морского, и сухопутного командования. Два министра  —  Винавер и Набоков отправились на флагманский корабль „Жант-Барт“. Их встретили капитан „Жан-Барт“ Вуазьен и начальник штаба адмирала
1) Журнал заседаний Совета министров на судне „Надежда“, „Красн. архив“ № 22 за 1927 г.
152


Амета Казнав. Они никаких возражений к переезду на корабль не имеют, но дипломатически попросили „договориться“ с полковником Труссоном
У Труссона министры еще раз почувствовали фактическое отстранение их от власти. Труссон готовился объявить осадное положение, даже не предупредив о том правительства. Да и было не до власти... Министры спешили как можно скорей уехать в Константинополь. Из кабинета Труссона министры вышли уже простыми смертными. Труссон разжаловал министров. Труссон разрешил переезд на „Трапезонд“, но с оговорочкой, чтобы его об этом известили. Министры немедленно переехали на „Трапезонд“ и в его каюте в тот же день было составлено последнее постановление:
„При создавшихся обстоятельствах крымское правительство видит себя вынужденным оставить пределы Крыма. Всем городским и земским самоуправлениям предлагается принять на себя обязанности по гражданскому управлению.
В Севастополе городской думе поручается принять на себя гражданское управление в пределах, обусловливаемых вводимым, по распоряжению командования, осадным положением.
Настоящее постановление довести до сведения как городских и земских самоуправлений, так и французского командования.
Подлинное подписали: С. Крым, Влад. Набоков, М. Винавер, С. Никонов, А. Барт, А. Стевен, П. Бобровский  1).
Это было 10 апреля. И 10-же апреля полковник Труссон объявил в Севастополе осадное положение. Так скончалось крымское опереточное „правительство“. Но, уезжая из Крыма, министры вовсе не намерены были вести скромную жизнь за границей... Ничего не стоило обеспечить себя солидными суммами в обстановке всеобщей паники. Соломон Крым, заботясь о „безопасности населения“, успел вывезти и выгодно впоследствии продать 60 тысяч ведер вина удель-
1) „Прибой“, апрель 1919 г.
153


ного ведомства. А все правительство в целом попыталось вывезти остатки крымских ценностей. На этой почве сейчас же разразился грандиозный скандал, который взбудоражил всех и прогремел на весь мир.
Интервенты и белогвардейские генералы, готовясь к эвакуации, старались захватить как можно больше ценностей, не брезгая ничем. Особенно усердствовало французское командование, обнажившее свой хищнический облик до конца. Вывоз всякого рода ценностей принял в Севастополе грандиозные размеры. Даже меньшевистский „Прибой“ должен был признать, что „на этот раз превзойдено все, что было до сих пор (Крым до того пережил две оккупации, также сопровождавшиеся вывозом ценностей, но в меньших размерах)... на этот раз очистили банки до тла. В них нет денег, нет ценностей. Увезли даже те золотые и серебряные вещи, которые были когда-то реквизированны большевиками и затем оставлены на хранение в Государственном банке“  1).
Но полковнику Труссону все было мало. Он заподозрил правительство в увозе с собой большого количества ценностей и денег. В те дни газеты весьма прозрачно намекали на финансовую аферу, совершенную бывшими министрами. „Думский дневник“ газеты „Прибой“, еще недавно почтительно отзывавшийся о правительстве и его действиях, ныне ядовито издевается:
„Городской голова докладывает о волнении рабочих на почве опасения не получить жалование.
— Где же деньги? Оказалось, как о том разъяснило крымское экс-правительство, перенесшее свою резиденцию на транспорт, что разные суммы взяты помимо его воли и желания какими-то неделикатными людьми. Боясь опоздать на пароход, оно не успело об этом заявить в милицию“  2).
„Прибой“ совершенно недвусмысленно намекает, что отыскать эти деньги возможно в портфелях бывших министров „кривого“ правительства.
Искать их берется полковник Труссон. Он меньше всего заботится о том, что рабочие не получат жалованья... На
1) „Прибой“, апрель 1919 г.
2) Там - же. № 425, 5 апреля 1919 г.
154


„Трапезонд“ является русский офицер, предъявляет записку генерала Субботина (назначенного с объявлением осадного положения помощником Труссона). Генерал предлагает явиться всем министрам в морские казармы, к полковнику Трус- сону. „В случае неявки министры будут отвечать по закону, ни одно судно не будет выпущено из порта“. Министры покорно отправились к Труссону.
Труссон потребовал выдачи всех денег, оставшихся у правительства, и даже отобрания всех розданных служащим и чиновникам пособий. Труссон заявил, что по сведениям финансового комиссара французской эскадры Шардона у правительства 5 дней тому назад было 11 миллионов рублей. Где они?
Министр финансов спорил, доказывая, что денег было только 7 миллионов... Но ничего не помогало. Они поехали жаловаться адмиралу Амету, но тот даже не хотел принять их. Министры еще спорили, доказывали, что помимо прочих законных выдач, правительство отпустило генералу Субботину полмиллиона рублей, а тот, пригрозив министрам запрещением выезда, захватил самовольно еще полмиллиона рублей.
— Ваш закон я уничтожаю, он меня совершенно не смущает, а генерала Субботина и адмирала Саблина я сегодня же посажу в тюрьму. А вам, господа, я даю срок для внесения денег до 11 часов утра следующего дня  1)...
Полковник Труссон шутить не любил. Министры отправились к себе, и к 11 утра делегация „совета министров“ снова пришла к Труссону. На этот раз они уже вручили Труссону целую ноту за подписями всех министров, в которой доказывали правильность своих действий и расходов. Но Труссон отказался даже и прочитать „ноту“ и грубо закричал:
— Где деньги, дайте деньги, иначе вы отсюда не уедете! Мне нужны деньги, а не ваши бумажки и объяснения-
Министры перепуганы. Забыв о своей ноте, они пытаются хитрить. У правительства  —  говорят они  —  остались деньги
1) Журнал заседаний Совета министров на судне „Надежда“.
155


в других местах, где имеются отделения банка, в Керчи, Ялте, Феодосии. В Севастополе же касса иссякла... Труссон и  слушать не хочет. Он делает единственную „уступку“:
— Я согласен получить 8—10 миллионов рублей из государственных ценностей Крыма, эвакуированных в Севастополь. Но до получения этих ценностей я правительства не выпущу...
Труссон предлагает немедленно начать ревизию ценностей, а министров „пока“ приказал арестовать. Пока все ценности не будут переведены на флагманский „Жан-Барт“, министров он решил не выпускать. В тот же день на другом корабле „Кагул“ начался осмотр ценностей, вечером же на „Трапезонд“ пришел приказ морского французского командования: „Трапезонд“ отплывает в Константинополь, а министры находятся под арестом и выпускать их из Севастополя не приказано; поэтому министрам приказано покинуть греческий транспорт и перейти на другое, стоящее на рейде судно „Надежда“.
Министры под арестом ждали окончания ревизии, которая продолжалась два дня. В три часа следующего дня французские „благодетели“ и „защитники“ подсчитывали „добычу“: большое количество процентных бумаг  —  на 5 миллионов краткосрочных обязательств, на 750 тысяч рублей денежных знаков и на 1 миллион рублей обязательств краевого казначейства 1)...
„Ценности“ эти были немедленно переданы на „Жан- Барт“. Министры радовались, что наконец то они смогут выехать из негостеприимного Севастополя. Но еще три дня Труссон держал их под арестом. И только 15 апреля, когда послышалась канонада в Севастополе, Труссон разрешил „Надежде“ уйти в море вместе с министрами.
Накануне министры для очищения совести подписали акт:
„Тысяча девятьсот девятнадцатого года, апреля 12 дня, составлен настоящий акт в том, что Крымское краевое правительство передает французским властям в
1) Журнал заседаний Крымского правительства на судне „Надежда“. „Кр. Архив“ № 22 за 1927 г.
156


Севастополе ценности, находящиеся в здании казначейства в Севастополе, с тем, что мы предоставляем французским властям расходовать эти ценности на нужды края по их усмотрению, а остаток, который окажется, передать одному из российских посольств в Европе.
Председатель Совета министров С. Крым.
Управляющий министерством финансов С. Барт. Министр внешних сношений М. Винавер.
Министр юстиции Влад. Набоков  1).
Акт был предназначен только для истории, ибо Труссон отказался его подписать. Печально кончило свои дни реакционное опереточное „правительство“ министров с портфелями, но без власти.
1) Журнал заседаний Крымскаго правительства на судне „Надежда“. „Кр. Архив“ № 22 за 1927 г.
157


Глава 17.
ПОЛКОВНИК ТРУССОН  —  СЕВАСТОПОЛЬСКИЙ ГУБЕРНАТОР.
Из Одессы доносились вести, будоражившие и русских рабочих Севастополя, и французских матросов. Вести горячили кровь и еще сильней поддерживали революционные стремления матросов „Мирабо“, „Жан-Барт“ и „Франс“. Легальная печать того времени даже и не заикалась об этих событиях, но подполные листовки и газеты давали самую точную информацию о том, как „мы отнимали у Антанты ее солдат“ (Ленин).
Матросы жадно узнавали о героическом поведении матросов крейсера „Вальдек-Руссо“, создавших маленькую революционную организацию на корабле под хитроумным названием „Лукулл, братский союз трудящихся моря“. Крейсер пришел в Одессу уже при вступлении в город красных и должен был принять на борт арестованного вождя одесского восстания тов. Андрэ Марти 1)...
Известия о прорыве Юшуньских позиций, а затем и о взятии Армянска и Джанкоя были встречены рабочими и матросами восторженно. Большевистский комитет решает немедленно ударить в тыл белогвардейцам, помочь Красной армии без лишних жертв изгнать из Крыма белогвардейцев и интервентов. Один из членов подпольной организации тов. Дроздов едет в Симферополь, где получает от восстановленного Областного комитета инструкцию от красного командования. Через Областком севастопольской организации удалось, таким образом, связаться с Красной армией и политическим комиссаром наступавших частей ее тов. Васильевым. Инструкция гласила: Красная армия должна в скорости вступить в Крым, необходимо взорвать один из
1) А. Марти. „Красный флаг над Черноморским флотом“, стр. 140 и др.
159


мостов, чтобы приостановить железнодорожное движение и не дать врагу отступить на Севастополь, а при приближении красных поднять в городе восстание  1).
Комитет решает увеличить свои боевые отряды до 4.000 человек. Мобилизованы подпольные боевые дружины и подрывные команды, созданные еще ранее подпольным большевистским комитетом. Начальник одного подрывного отряда Иванов получает задание взорвать Инкерманский мост. Но взрыв оказался малоудачным. Воинский поезд, отправляющийся на север в помощь белому командованию, задержан только на два дня: мост быстро восстанавливается.
В другом деле подрывники показали лучшие результаты. Когда полковник Труссон отправлял на поддержку деникинцам еще одну роту греков, подрывники забросали ее с откоса Ушаковой балки бомбами, и рота должна была вернуться. Отдельные рабочие, вооружившись револьверами, часто совершали налеты на караулы, обстреливая их. Одна группа подрывников бросила бомбу под отправлявщийся на север добровольческий эшелон, но из-за неопытности подрывников бомба взорвалась слабо. Поезд остановился и выскочившие на полотно офицеры начали пачками стрелять по убегавшим рабочим-подрывникам. Двое из них поплатились жизнью, офицеры убили их.
Все члены большевистской организации в непрерывном действии. Они днюют и ночуют в рабочих кварталах, организуя отряды и команды, ведя агитацию и подготовку восстания. „Союз бывших солдат и моряков“ принимает горячее участие в работе подпольной организации. Коммунистическая ячейка этого союза созвала общее собрание всех бывших солдат, где был поднят вопрос о поддержке рабочих вооруженной силой. Солдаты с восторгом приняли сообщение о близком очищении Крыма от белых. Криками „ура“ они принимают лозунг  —  „Да здравствует власть советов“. Белогвардейцы слышат это, но все окна и двери заняты бывшими солдатами, и офицеры боятся близко подойти. Немедленно солдаты составляют воззвание к рабочим, кото-
1) Из статьи А. Лысенко в сборнике „Революция в Крыму“.
160


рое тотчас же размножается на гектографе. Через пару часов уже 300 таких летучек расклеено по всему городу. „Союз бывших солдат и моряков“ решает перейти к боевому делу. Быстро организуется штаб батальона „союза бывших солдат“. Отряды этого батальона расположились в различных пунктах города, в рабочих районах, отряды вооружены накопленным оружием. Ревкому отправили донесение, что отряды организованы, находятся в его распоряжении и в любую минуту готовы выступить 1).
Много труда стоило сдержать горевших нетерпением дружинников от преждевременных выступлений, которые могли только повредить делу. Отдельные члены отрядов на свой риск и страх стреляли по французам. После этого французское командование издало приказ: „Объявляя о том, что в городе стреляют в спину французским войскам, командование предупреждает, что оно в случае повторных нападений откроет стрельбу по городу из орудий“.
Французское командование решает не сдавать пока Севастополя. Все готово к эвакуации, деятельно работают комиссии и чиновники, готовятся транспорты и расхищается все, что только вмещается в трюме корабля, но все это  — только на всякий случай. В газетах пестрят сообщения, будто специально подготовленных французским командованием. С таинственным видом меньшевистский „Прибой“ сообщает:
„СОЮЗНАЯ ЭСКАДРА ОСТАЕТСЯ В СЕВАСТОПОЛЕ
Из источников весьма авторитетных, нам сообщают, что независимо от хода событий, союзная эскадра остается в Севастопольской бухте“.
Вслед за этим сообщением помещается заметка о неизвестно как появившемся в Севастополе американском консуле. „Американский консул в городской управе интересовался взглядами с.-д. (меньшевиков) на возможность их совместной работы с большевиками и о настроениях населения к большевикам“ 2).
1) Сборник „Революция в Крыму“ № 2 за 1923 г. Воспоминания тов. Руман-Полякова.
2)  „П рибой“, № 421, 10 апреля 1919 г.
11
161


Эти известия внушают серьезную тревогу ревкому. Драться с броненосцами и крейсерами союзников не было никакой возможности. Французские корабли могли открыть бешеный огонь и разрушить весь город.
Но тут на помощь революции пришли французские моряки. Одесские события отзвучали резким эхом на улицах Севастополя.
В городе неспокойно. Полковник Труссон, „свергнув“ крымское правительство, забирает власть в свои руки. Декларация этого правительства от 10 апреля (см. предыдущую главу) о передаче гражданской власти городским самоуправлениям сильно дискредитируется другим сообщением, появившимся в тот же день:
„В виду перехода власти к французскому командованию, ликвидируются все учреждения гражданской власти краевого правительства“ 1).
Полковник Труссон собирается привить на крымской почве опыт „правления“ в Марокко, Тунисе и других французских колониях. Он собирается „наводить порядок“. Город объявляется на осадном положении, Труссон провозглашает себя губернатором Севастополя. Одновременно с декларацией правительства и его „отставкой“,  — 10 апреля жители Крыма с жутью читают „ПОСТАНОВЛЕНИЕ КОМАНДУЮЩЕГО СОЮЗНЫМИ ВОЙСКАМИ В КРЫМУ 2).
„В виду: 1) паники, возникшей в Симферополе и имевшей последствиями наплыв в Севастополь массы обезумевших от страха людей; 2) покушений, убийств, попытки порчи жел. дор. и т. д., которые происходят за последние дни как внутри района севастопольской крепости, так и в ближайшем соседстве,  — высший командующий союзными войсками постановил:
Район севастопольской крепости объявляется на осадном положении, начиная с полудня 10 апреля.
Начиная с этого же момента все взрослое население объявляется находящимся в состоянии реквизиции для обслуживания армии и военных работ.
1)  „Прибой“, 10 апреля. 1919 г. № 421.
2)  Там же, апрель 1919 г.
162


...Военная власть имеет право... эвакуировать принудительным порядком все население или часть его, если она признает это необходимым.
Всякие собрания какого бы то ни было характера воспрещаются. Всякая остановка или скопление более 4 взрослых лиц воспрещается.
Все собрания и митинги на улице или в домах будут рассеиваться силой после первого предупреждения.
В случае нападения на войска последние будут употреблять оружие без предварительного предупреждения.
Наконец, если бы беспорядки приняли большие размеры, отданы приказания, чтобы город был разрушен огнем военных судов, начиная с внешних кварталов.
Подписано:
Полковник Труссон, высший командующий союзными силами в Крыму.
Несколько дней продолжалось осадное положение. Затем оно было отменено, даже интервенты находили, что язык приказа и форма осадного положения были слишком вызывающи.
Но революционных рабочих Севастополя не испугало и это сверх-зверское осадное положение. В день его объявления севастопольский революционный комитет отправил французскому командованию своих представителей с целым рядом политических требований. Красные были уже близко, и меньшевистская городская дума, чувствуя неизбежность прихода большевиков к власти, уже не клевещет на Красную армию, меньшевистский „Прибой“ с каждым днем уже все более почтительно отзывается о красных, как о близкой власти. Нет и в помине прежних разговоров о „преимуществах деникинской реакции перед большевистской“... Требования ревкома вынужденно поддерживает и меньшевистское руководство городской думы. Слишком была накалена почва, слишком грозно были настроены рабочие, и меньшевики опасались за свою шкуру при вступлении красных... Представителя ревкома, тов. Городецкого, сопровождает в качестве представителя „гражданской власти“ городской голова,
163


меньшевик Могилевский. Идут переговоры с полковником Труссоном, которому Городецкий передает требования ревкома: французское командование должно передать ревкому всю власть и пропустить в город красные части для поддержания порядка 1).
Нет, французское командование не так легко отказывается от власти в городе, где имеется на 5 миллиардов запасов, и представляющем такую удобную стоянку и базу для военного флота. Труссон заявляет,  что французская эскадра остается в Севастополе, и красных он в город не допустит, рассматривая их, как неприятельские войска. Но положение было уже далеко не в пользу контрреволюции, и полковник Труссон вынужденно соглашается на организацию в Севастополе красной милиции и признание ревкома, как „временной власти“...
Отряды рабочих быстро растут и вооружаются. Члену организации, железнодорожнику Прокофьеву поручается, если попадется вагон с оружием, загнать его в тупик, чтобы можно было незаметно разобрать оружие. Группе большевиков-железнодорожников это быстро удается. Они передали отрядам целый вагон русских винтовок. Отряды вооружены„ подпольный комитет быстро выполняет свое задание 2)...
Красные уже заняли Бахчисарай. Канонада уже слышится в самом Севастополе.
Уже и Бельбек в руках красных. Но полковник Труссон решает пушками остановить движение Красной армии. Он открывает огонь с кораблей. Красные залегают под Балаклавой, тщательно окапываются и тяжелые снаряды союзных судов сотрясают только воздух: красные невредимы.
Меньшевистские организации и находящиеся в их руках городские думы портовых городов Крыма суетятся. Они берут на себя роль посредников между красными и французским командованием. Как быстро переменили тон вчера еще брызгавшие ядом и клеветой злобные враги революции...
1) Из статьи Лысенко, сборник „Революция в Крыму“.
2) Из воспоминаний Прокофьева, Севастопольский Музей Революции.
164


17 апреля французское командование допускает в Севастополь делегацию от красных частей для переговоров. Формула переговоров была принята быстро: видя непримиримость красных и интервентов, городской голова официально заявил, что переговоры происходят по его просьбе. В результате заключается перемирие на 8 дней, в течение которых командование обещало запросить свое высшее руководство об окончательных сроках эвакуации из Севастополя союзных войск и эскадры. Условия перемирия такие: с 19-го апреля власть в Севастополе переходит от городской думы к ревкому, который ведает только гражданскими делами. При ревкоме будет находиться политический комиссар красных отрядов, через которого и будут происходить дальнейшие переговоры и связь между обеими сторонами. Но советские войска французское командование по-прежнему не желает пускать в Севастополь...
Обе стороны выжидают. На другой день, 18 апреля вечером городская дума устроила свое последнее заседание, а уже 19 апреля ревком принял официально власть и начал создавать советские комиссариаты 1). Началась вторая советизация последнего в те дни оплота белогвардейщины—Севастополя.
* * *
Наконец, французское командование соглашается эвакуироваться из Севастополя, но потребовало предварительно приведения в негодность всех остающихся в Севастополе русских военных судов и орудий.
Откуда столь быстрое решение окончательно оставить Севастополь?
Еще недавно французское командование хитрило, всячески оттягивая время эвакуации и желая возможно дольше удержать Севастополь. Но в спор бурно вмешались французские матросы... Произошли знаменитые события 20 апреля 1919 года (о которых мы расскажем в следующей главе), в эскадре вспыхивало восстание... Почва под ногами интервентов накалилась докрасна. „Революционная зараза“ во флоте — вот что доканало интервентов.
1) „Прибой“, № 428 от 19 апреля.
165


И... „23 апреля, вечером, читаем мы в „Прибое“, состоялась продолжительная конференция представителей советских войск и французского командования.
Командующим союзническими войсками были предъявлены представителям советской власти следующие условия:
1.  Власти портов Севастополя, Николаева, Одессы обязуются самым формальным образом никогда не делать употребления и не дозволять делать употребления из своих портов для враждебных актов против союзных судов как военных, так и коммерческих.
2.  Они обязуются иметь строгое наблюдение над побережьем, портами, заводами и мастерскими морских починок и построек для того, чтобы воспрепятствовать подготовлению мероприятий против союзников.
3.  Как гарантия этих обязательств:
а)  они облегчат собирание в якорных местах, указанных союзниками (бухта Тендра в Одессе, часть Севастопольского рейда), военных судов, которые могли быть признаны годными к плаванию;
б)  они облегчат осмотр различных морских заводов и мастерских для того, чтобы констатировать состояние законченности других судов;
в)  всякая постройка военных судов всех типов может быть лишь доведена до трех четвертей законченности.
4.  Они обязуются также облегчить приведение пушек и фортов в состояние невозможности служить средством атаки.
5.  Они обязуются облегчить нагрузку материалов теперь и в будущем для „Мирабо“.
6.  Они обязуются не делать никакого употребления из мин.
Все эти условия советскими представителями приняты.
Взрывы фортов французами прекращаются. Со всех военных судов снимаются некоторые части, дабы они не могли быть приведены в движение.
166


Эвакуация всех союзнических войск должна закончиться 30 апреля, в 12 часов дня, после чего в город вступает Красная армия“ 1).
Так закончилась первая интервенция в Крыму. Но перед уходом французские генералы обагрили улицы Севастополя пролетарской кровью...
1) „Прибой“, 25. апреля 1919 г.
167


ГЛАВА 18.
КРОВАВАЯ ПАСХА.
На судах французской эскадры революционное движение достигло Высшего напряжения. Как раз в те дни из Одессы вернулись на Севастопольский рейд из плавания линейные корабли „Жюстис“, „Жан-Барт“ и „Франс“, везя в своих кубриках сотни матросов, участников одесских событий и волнений во французской эскадре. Матросы горели революционным порывом и ждали только случая для выступления. По приходе в Севастополь этих судов матросы немедленно рассыпались по остальным судам и там вели горячие беседы и рассказы о виденном в Одессе.
Движение начало захватывать и солдат, более туго поддававшихся на пропаганду. Первый акт интернациональной солидарности и свершили солдаты. Накануне партизанские красные отряды пошли-было в наступление на город, и командование приказало двинуть в бой солдат 173 полка. Солдаты единодушно отказались итти в бой.
Непосредственным поводом для восстания, как передает тов. Марти в своих воспоминаниях, послужило, однако, другое. Приближалась Пасха, первый день которой приходился на 20 апреля. Французское командование приказало в этот день, когда матросы должны были отдыхать, грузить корабли углем. Матросы заволновались. Особенно сильно было возмущение на „Франс“ и „Жан-Барт“. „Мирабо“, который являлся центром революционной агитации, уже стоял в сухом доке на ремонте. Матросы „Мирабо“ горячо поддержали своих товарищей других судов.
Первая вспышка загорелась на „Франс“. Приказ выйти в праздник на погрузку угля вызвал бурный протест всей команды. Протест против произвола командиров слился с общеклассовым протестом против дикой интервенции... Пока офицеры кутят в кают-кампании, матросы горячо обсуждают
169


формы протеста. „Вдруг в ночной тишине на баке раздалось пение „Интернационала“,  — пел хор, по меньшей мере, человек в 300. А затем раздался общий крик: „На корму!“ — и толпа матросов бросилась к трапам. Капитан морской пехоты (он же начальник судовой полиции) пытался преградить им дорогу,  — один из матросов, закрыв себе лицо руками, ударом головы отправил его кувырком по палубе, и матросы, наводнив кубрик, устремились на ют, разбивая по дороге электрические лампочки, чтобы не быть узнанными. Карцеры были открыты, и все арестованные освобождены, в том числе Вильмен и Деларю. Затем матросы выскочили на верхнюю палубу...“  — рассказывает о первой вспышке тов. Андрэ Марти в своей книге „Красный флаг над французским флотом“.
„Наступило 20 апреля, день Пасхи. Солнце ярко светило, и все время погода была великолепной. На линейных кораблях встали поздно. На „Франс“, хотя сигнал вставать был подан с опозданием, никто из команды не свернул своей койки при протяжных звуках рожка. Капитан морской пехоты по своему обыкновению пытался растолкать и поторопить запоздавших, его встретили градом ругательств, полетели деревянные башмаки. То же было и на „Жан Барт“. Но так как на баке в 8 часов утра было условлено устроить большой митинг команды, матросы встали к 7 часам и спокойно принялись за кофе. На работе остались одни машинисты, ведавшие освещением.
Никогда еще кофе не был таким хорошим и сладким, можно было подумать, что начальство отпустило команде свое лучшее мокко. И мало-помалу, по мере того, как матросы кончали завтрак и приводили себя в порядок, на баке собирались все более многочисленные группы. На всех линейных кораблях замечалось большое оживление, мало кто занимался своим обычным делом.
Пробило 8 часов — час поднятия флага. И вот на фоне безмятежного утра разыгралось незабываемое зрелище. Команды „Жан-Барт“ и „Франс“ почти в полном составе выстроились на громадном баке и вместо того, чтобы приветствовать трехцветный флаг, подымавшийся сзади на корме,
170


все они обратились лицом вперед и, стоя неподвижно, с обнаженными головами, запели „Интернационал“, между тем как на носу обоих кораблей подымался красный флаг.
Можно было подумать, что команды обоих дредноутов сговорились,  — таким могучим и стройным было их выступление. Красные флаги и „Интернационал“ были встречены криками „ура“ на других кораблях, и это послужило сигналом к общему беспорядку.
Начальство было как громом поражено. Командный состав думал, что движение улеглось в течение ночи, а оно вдруг обнаружило неожиданный размах. На пристани кучками собирались рабочие и с любопытством смотрели на корабли, пытаясь понять, что на них происходит. Около 9 часов толпа нетерпеливой молодежи и несколько рабочих раздобыли лодки и потянулись через рейд к эскадре.
Вахтенный офицер с „Франс“, лейтенант Барбье, один из редких офицеров, не потерявших мужества, пробился сквозь ряды демонстрантов, тесно заполнивших бак и распевавших все известные им революционные песни. Став посередине толпы и грозя кулаком красному флагу, Барбье кричал: „Дурачье! Вы не знаете, что делаете! Не знаете, что значит эта красная тряпка,  — это гражданская война!“ Ему ответили гневные возгласы: „Вы сами этого хотели! Теперь расплачивайтесь“! И Барбье отступил ни с чем.
Ему на смену выступил капитан, начальник судовой полиции. Это был уже не тот свирепый и страшный человек, моривший матросов в карцерах. Вид у него был несчастный; подавленный сознанием своей ответственности, он как-будто постарел лет на 30. Горькие слезы текли по его лицу, когда он уговаривал команду образумиться.
— Вы недовольны мной, я знаю,  — прокричал он в конце концов,  — так давайте столкуемся! Я уйду, подав в отставку. Уберите только красный флаг, и я тут же при вас сорву свои нашивки и уйду в монахи...
Среди команды раздался взрыв смеха:
171


— Иди в попы!  — кричали ему,  — нам-то что?!
И он тоже должен был ретироваться“ 1)... *  *
*
Издали маячили с кораблей неожиданные красные флаги. Это было хорошо видно с суши. За кораблями с крыш, с наблюдательных вышек, с набережных и Приморского бульвара наблюдали тысячи глаз. К Графской пристани стекаются тысячные толпы рабочих и гуляющего по случаю праздника разнаряженного люда.
Одна за одной подходят шлюпки к Графской пристани. Катера приплывают и с „Франс“, и с „Жан-Барт“, и с „Мирабо“. Необычно начинался праздничный день. Еще недавно матросы рады были дорваться до берега и тотчас же растекались по городу в поисках развлечений, знакомств, прогулок. А сейчас толпа матросов не расходится. Толпа растет, как снежный ком. Неожиданно строятся в ряды матросы, неожиданно над головами заалели красные флаги. Матросы „Мирабо“ руководили демонстрацией, на их знамени было написано: „Да здравствует мировая революция! Слава русскому пролетариату!“
Запели „Интернационал“ и под его звуки двинулись в город. С Графской пристани свернули тут же на Екатерининскую, к помещению союза металлистов. Матросов было уже больше 500 человек, их сопровождали несколько тысяч русских рабочих. Пройдя несколько домов, процессия остановилась у дома № 5, где помещался союз металлистов. Открылось окно, и невидимая рука протянула матросам красное знамя. Мигом подхвачено знамя, и вот уже демонстрация движется дальше, вверх по Екатерининской, огибает Исторический бульвар и появляется на Большой Морской.
По дороге к французам присоединяются организованные демонстрации севастопольских рабочих. Весть о выступлении матросов мигом облетела все союзы и рабочие кварталы, и рабочие спешили на подмогу. Пришли со своим знаменем водники, за ними грузчики, трамвайщики, строители. Уже демонстрация насчитывает несколько тысяч участников.
1) А. Марти, „Красный флаг над франц. флотом“, стр. 120—122.
172


Там, где ныне помещается рабочий клуб „Пролетарская кузница“, раньше была городская управа. Здесь манифестация остановилась. На балконе тов. Городецкий. Он держит перед моряками и рабочими речь на французском языке. Демонстранты восторженно кричат „ура“...
В рядах мелькают калейдоскопы лиц. Много в рядах старых русских матросов, бывших в царском флоте. Много женщин — работниц иглы, прислуг, жен рабочих. Рабочее юношество дружно высыпало на улицы. И кругом густые толпы прохожих, любопытных... Они „нейтральны“, они только наблюдатели.
Полковник Труссон заботливо расставил по углам греческие патрули. Греческие солдаты не поддавались пропаганде, слишком они были забиты... Всякая попытка вести работу среди греков кончалась плачевно. Когда большевик Гунаки, кондуктор севастопольского трамвая, попытался заговорить с греческими солдатами, его тут же арестовали.
Демонстрация не находит сочувствия среди греческих солдат. Они слепо исполняют приказ. Первые выстрелы из их винтовок ранили медицинскую сестру, случайно проходившую по улице. Пролилась первая кровь. Среди участников демонстрации и даже „нейтральных“ прохожих поднимается огромное возбуждение против провокационного поведения французского командования.
Демонстрация сворачивает к Нахимовскому проспекту (ныне проспект Фрунзе)... Центральная ее часть останавливается у аптеки Миллера. Француза-матроса, несшего знамя, окружили русские рабочие. Обсуждали дальнейший план шествия. Подошли французские офицеры, их окружили матросы и горячо заговорили со своими вчерашними начальниками.
— Почему вы не идете с нами? Вы сторонитесь нас, потому что мы идем с красным знаменем. Мы так хотим — и вы должны быть вместе с нами...
Офицер гордо отвечает:
— Да, я пошел бы с вами, если бы вместо этой красной тряпки вы шли под трехцветным национальным флагом.
1) „Прибой“, № 418, 5 апреля.
173


Горячий спор мог кончиться для офицеров крупными неприятностями. Угрожающе сжимались кулаки. Но офицеров спасли греческие солдаты...
Рожок автомобиля. Навстречу демонстрантам едет полковник Труссон. Труссон усовещевает матросов, призывает к „патриотическим чувствам“... Не помогает... И Труссон с перекошенным От бешенства лицом грубой бранью осыпает матросов и кричит:
— Я вас всех перестреляю, как собак...
Матросы вышли из терпения. Автомобиль окружен гневными людьми, вчера еще покорными нижними чинами. С трудом вырвался полковник из рук матросов, шофер дал стремительно задний ход. Труссон исчез.
Демонстрация движется дальше.
Но полковник Труссон подготовился заранее. За углами сторожат французские пулеметы и греческие солдаты. Едва поравнялись демонстранты с Малоофицерской улицей, как залп за залпом уже сеют смерть в рядах. На балконе 1-го полицейского управления — стоящего на горе здания — пулемет плюется свинцовым огнем, а из ворот, пригнувшись, гуськом выходят греческие солдаты и, выстроившись вдоль стен, посылают в демонстрацию свинцовые гостинцы. Напротив, в здании офицерского клуба притаились французские мичманы и полувзвод морской пехоты с „Жан-Барт“ 1).
Демонстрация дрогнула, побежали люди. Суматоха и паника царят среди прохожих, гнев, и злоба в рядах демонстрантов. И вот уже на внезапно очистившейся улице приникли к панели мертвые головы и оглашают улицу безумные крики раненых. Был убит знаменосец, два матроса с „Жан- Барт“, много русских рабочих и случайных прохожих. Был убит 42-х летний Кахарский, старик 64 лет Бачаров, Беленко. В ту же ночь умерли от ран подстреленные Томашев, Пекер и 16-ти летняя девушка Таисия Мурашева.
1) Сцены демонстрации и расстрела даны по материалам тов. Лысенко в „Револ. в Крыму“, книги Марти, воспоминаний Маса в № 2 „Револ. в Крыму“ за 1923 г. и других источников.
174


У самой аптеки Миллера был убит известный ученый- биолог Кушнаренко. В больницах залечивали раны остальных пострадавших в кровавой бане полковника Труссона: Шебановой, Трианфилиди, Смирнова, Рыжина, Носова и многих других... Все это были большей частью старики... Но это было еще не все. Убитых, по рассказам участников, было 14 человек, а число раненых счесть никто не мог: боясь преследований, они прятались и лечились дома...
Разъяренные французские матросы полны жаждой восстания. Они стремглав побежали к Графской пристани, к шлюпкам на корабли, за оружием. Но с кораблей матросов уже не выпустили. Крейсеры и миноносцы, зараженные „бациллой“ революции, спешно снимались с якоря и уходили от негостеприимных для интервентов берегов. „Революционную заразу“ тушат не в гостях, а дома. Каторга — участь Марти, Бадина и других пролетарских революционеров во французском флоте... Расстрел — участь сотен незаметных, неведомых матросов и солдат... Вот „верное средство“ для лечения большевистской „эпидемии“, заставившей полных надеждами, всемогущих империалистов так быстро покинуть беззащитные города южной России.
Кровь пролилась на улицах Севастополя, кровь рабочих в замасленных блузах, матросских бушлатах и серых шинелях. Но кровь пролилась не даром. Красные войска, залегшие под Балаклавой, наконец-то сумели войти в Севастополь. В планы союзников не вошла эта небольшая демонстрация, перераставшая в открытое восстание. Одесский урок повторился в Севастополе. Дух одесских подпольщиков, революционеров, большевиков, дух Андрэ Марти и Андрея Ласточкина жив был и в Севастополе.
Красные свободно вошли в город. Союзники спешно покидали оказавшиеся негостеприимными крымские воды.
Севастополь не уронил знамени Одессы, знамени пролетарского восстания и пропаганды классовых идей Октябрьской революции.
175


ГЛАВА 19.
„МЫ СУМЕЕМ ПОВТОРИТЬ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ГОД“.
Лихорадочно, один за другим, отплывали из Севастополя французские корабли. Но интервентам не так легко расстаться с Севастополем. Вынужденно покидая восставший город, интервенты решают нанести ему как можно больше вреда, как можно сильней обезвредить и обессилить морскую базу, уничтожить последние остатки старого Черноморского флота.
Дьявольскому плану интервентов посодействовали, чем могли, севастопольские меньшевики. Трусливые политики, предатели рабочего класса, они боялись, что если „слишком скоро“ уйдут англо-французские интервенты, то могут вспыхнуть „беспорядки“ — рабочее восстание против буржуазии и остатков белогвардейщины. И зная хорошо, что интервенты обещали перед своим уходом взорвать остатки судов и вооружения, машины и аппараты на кораблях, меньшевики все же просят интервентов, в частности  —  двух английских офицеров, „оставить военное судно до прибытия советских войск в целях охраны порядка в городе“.
Это было сделано в то время, когда рабочие Севастополя ставили обязательным условием передачу всей охраны города рабочим дружинам. Это было тогда, когда каждый лишний день пребывания союзников в Севастополе увеличивал возможности грабежа со стороны интервентов и взрыва ими остатков судов.
Английский дредноут с группой судов остались на рейде до последней минуты. Наивные люди недоумевали: кого собственно надо охранять?..
Но было что... взрывать. С этой целью и остались английские суда. Любезность меньшевистской верхушки городской управы помогла интервентам более легко и „демократически“ привести в исполнение план разрушения остатков кораблей старого Черноморского флота.
12 177


Ведь интервенты обещали (и включили этот пункт в текст соглашения с красным командованием) перед уходом взорвать все, носящее название „военного“ Все военные суда, Машины, механизмы, орудия. Об этом хорошо знали меньшевики, прося англичан остаться в Севастополе „для обеспечения порядка“. Меньшевик Могилевский был посредником в этом деле...
И последним аккордом севастопольской трагедии, последним актом меньшевистского предательства прозвучали несколько лицемерных строк в изолгавшемся „Прибое“.
„Вчера с утра подрывная партия из английских матросов объезжала на катере все наши старые боевые суда, а также оставшиеся миноносцы старой и новой конструкции и поочередно производила взрывы в машинных частях. Целый день слышались через непродолжительные промежутки времени глухие звуки.
„На берегу, несмотря на сильный ветер с тучами пыли, значительные группы народа, наблюдающие картину калечения наших стальных гигантов. Вот только что испустил дух славный своими походами „Память Меркурия“, и желтые клубы дыма от взорвавшегося в машине подрывного патрона выходят из трубы и люков, подхватываемые порывами ветра...
„Вблизи „Меркурия“ как бы навеки замерли старые „Ростислав“, „Синоп“. В стороне возле электростанции знаменитые своей борьбой с „Гебеном“ — „Иоанн Златоуст“, „Три Святителя“ и „Борец за Свободу“, покорные судьбе ждут своей казни. Вот раздались взрывы на судах минной бригады и перестали существовать последние остатки нашего минного флота. Грустная картина, с тяжелыми думами публика шествует назад'' 1)...
— заканчивал „Прибой“ эту беспримерную по лицемерию, обывательскому нытью и русско-патриотическим вздохам заметку. „Социал-демократическая“ газета стала на колени перед подвигами царского флота, хотя сами меньшевики
1) „Прибой“, апрель 1919 г.
178


ускорили конец этого флота, помогли интервентам уничтожить его, и лирические строки и грустные нотки были бессильны затушевать заключительное предательство меньшевиков.
Но надо спешить. Мятежные суда, везущие в кубриках „революционную заразу“ далеко, но свежа память о кровавой бойне 20 апреля. Последние дни над городом нависла гроза. Все напряженней ожидание вступления в Севастополь красных и это напряжение могло вылиться в новую демонстрацию против интервентов, демонстрацию, от которой интервенты прятали подальше своих солдат. Торопливо завершают свою работу подрывные команды. Скорей на суда!
И 30 апреля 1919 года последние корабли интервенции ушли из Севастополя. Сверхдредноут ушел. В тот же день красные войска вступили в город, встреченные толпами трудящихся, демонстрациями рабочих, веселыми оркестрами и бурными приветствиями. Готовился всеобщий, легальный первый май... Ликующая маевка десятков тысяч завершила гибель первой, открытой интервенции.
Севастополь донес знамя пролетарской борьбы до конца.
*  *
*
„Товарищи. Отбывая в 1919 году военную службу во флоте, я попал в Россию и очень хорошо помню события, имевшие место в Севастополе и других городах.
„Если наши капиталисты затеют войну против наших русских товарищей, я уверен, что мы, моряки, сумеем повторить то, что мы сделали в 1919 году. Более того, мы сумеем помочь-русским рабочим и крестьянам защитить действительное отечество трудящихся и разбить объединенные силы капиталистов“.
„Я шлю товарищам, сумевшим освободиться от своих тиранов, свой революционный привет“.
А. Флери  1).
1)  „Красный Крым“ за 1929 г. 21-IV.
179


Это письмо принес безвестный бывший матрос французской республики в редакцию французской коммунистической газеты „Юманите“. Это письмо французского матроса отвечает на мысль Ильича:
— Мы отняли у Антанты ее солдат.
Они, подхватившие идею борьбы за социальное освобождение пролетариата, кличут всему миру:
— Мы отнимем у капитала его солдат и матросов.
По всему миру разглашают они пламенный лозунг интернационального пролетариата, лозунг, под которым рабочий класс победил в 1919 году англо-французских интервентов.
КОНЕЦ.
180


СПИСОК МАТЕРИАЛОВ, ИСПОЛЬЗОВАННЫХ В КНИГЕ.
Книги.
А. И. Гуковский. Французская интервенция на юге России.
А.  Марти. Красный флаг над французским флотом.
Д. Кин. Деникинщина. Книга Истпарта ЦК ВКП(б).
Сборник. К десятилетию интервенции. Сборник статей и очерков.
Л. И. Ремпель. Комсомол в Крыму.
Сборник. Революция в Крыму, № 1(3) за 1924-й год.
„ 	тоже № 2(4) за 1924-й год.
„ тоже № 1(7) за 1927-й год.
„ тоже №8 за 1928-й год.
В. И. Ленин. Собрание сочинений, том 24-й.
Газеты и журналы.
„Прибой“  —  Севастополь, орган с.-д. (меньшевиков). За январь апрель 1919 г.
„Таврический голос“  —  Симферополь, орган кадетов. За январь-апрель 1919 г.
„Вольный Юг“  —  Севастополь, орган эсеров. За январь-апрель 1919 года.
„Правда“  —  орган ЦК ВКП(б) за 1930 г.
„Красный Архив“  —  журнал Центроархива РСФСР. №№ 28 и 29 за 1928 год.
Тоже „ „ №№ 22 и 23 за
„Вестник Крымского краевого правительства“ за 1918-19 год.
Архивные материалы.
„Справка“ М. М. Винавера.
„Журнал заседаний Крымского правительства от 16 апреля“ на судне „Надежда“.
Архив Крымистпарта  —  Воспоминания Лидова, № 415.
„ „ —  Воспоминания Бельского, № 416.
„ „ —  Об*яснения тов. Юрченко, № 493.
„ „ —  Воспоминания тов. Горячко, № 392.
„ „ —  Воспоминания тов. Голенбовской, № 417.
„ „ —  Воспоминания тов. Ткачева. № 406.
„ „ —  Севастопол. Музея Революции. Воспоминания тов. Прокофьева.
„ „ „ „ „ Воспоминания тов. Пасхали Корнилия.
Материалы Севастоп. Музея Революции о пребывании Керенского и Тулякова в Севастополе.
Архив Крымистпарта. Листовки  —  о выборах в краевой сейм, прокламации подпольной организации.


ОГЛАВЛЕНИЕ.
Стр.
Глава 1. Мы отняли у Антанты ее солдат 7
2. Союзники делят „единую и неделимую“ 15
3. Покупают и продают 23
4. Самое демократическое правительство 33
5. Крымское правительство хлопочет о интервенции 45
6. Меньшевики спасают демократию 55
7. Спор о Совдепии 65
8. Первые шаги большевистской организации 75
9. Красные каски 89
10 В Керченских каменоломнях 95
11. Сильней  дредноутов и пушек 105
12. Крейсер  „Мирабо“ 113
13. Мертвая  стачка 123
14. Перекоп  пал! 133
15.  Визит полковника Власова 139
16. Конец „кривого“ правительства 147
17. Полковник Труссон  —  Севастопольский губернатор 159
18. Кровавая пасха 169
19. „Мы сумеем повторить девятнадцатый год“ 177