ВОПРОСЫ
ЭСТЕТИКИ  1
С. X. РАППОПОРТ
ИСКУССТВО И эмоции
Издание второе, дополненное
ИЗДАТЕЛЬСТВО «МУЗЫКА». МОСКВА. 1972
78 P-23
Раппопорт С. X. Искусство и эмоции. Изд. 2-е, дополненное. М., «Музыка», 1972.
Брошюра посвящена исследованию сущности и содержания эмоций в жизни и в искусстве. Второе издание дополнено главой, в которой в свете новейших данных рассматривается природа эстетических переживаний и их взаимоотношения с художественными эмоциями.
Издание адресовано широкому кругу читателей.
9—1—1
634—72
ОТ АВТОРА
«Когда встречаются два эстетика, возникают три точки зрения» — в этой шутке советского ученого есть доля истины. Однако, занимая даже противоположные позиции, теоретики искусства сходятся по меньшей мере в одном: в признании особой роли эмоционального начала, которое является непременной стороной содержания художественного произведения и непременной стороной его воздействия. На этом, впрочем, согласие заканчивается. Уже вопрос о том, что же, собственно, представляет собой это начало, является спорным. Попытки ответить на него связаны с немалыми трудностями.
Обратимся к музыке. Ее принято называть искусством прямого и сильного эмоционального воздействия, зеркалом души человеческой, непосредственным языком чувств. Но сравним эмоциональное воздействие глубокого и сложного музыкального произведения с душевными переживаниями, возникающими у нас под влиянием жизненных обстоятельств, и мы столкнемся с рядом удивительных феноменов.
Сопоставляя эмоциональное воздействие музыки со знакомыми каждому из нас жизненными (или обыденными) эмоциями, мы обнаруживаем, как правило, нечто несводимое к ним, хотя и несомненно им родственное. Так, «печаль» второй части «Героической симфонии» Бетховена или «торжество» в финале его Девятой сим
3
фонии существенно отличаются от любого состояния печали или торжества, рожденного жизнью. Искусство обладает к тому же замечательной способностью сложного превращения чувств. Самые горестные, тяжкие, резко отрицательные, как выражаются физиологи п психологи, переживания, будучи переплавленными в произведении искусства, оказывают положительное эмоциональное воздействие, доставляют особое, эстетическое, наслаждение, глубокое эстетическое удовлетворение. Его приносят нам даже трагедийные художественные произведения, чьими прообразами являются страшные жизненные события, вызывавшие у их участников тяжелые эмоциональные потрясения. Л. С. Выготский назвал такие сложные превращения чувств важнейшим законом эстетической реакции. Он касается и направления, и содержания эмоций. Имея в виду это обстоятельство, выдающийся советский психолог писал: «Искусство относится к жизни как вино к винограду, — сказал один из мыслителей, и он был совершенно прав, указывая этим на то, что искусство берет свой материал из жизни, но дает сверх этого материала нечто такое, что в свойствах самого материала еще не содержится» (27, стр. 318).
Эмоциональное содержание искусства не может быть сведено к жизненным (обыденным) эмоциям. Закономерно поэтому ввести понятие о художественных эмоциях и поставить вопрос об их отличии от обыденных и о сходстве между ними.
Философия и психология давно уже начали отличать научные восприятия, представления, понятия от обыденных. Первые ни в коем случае нельзя рассматривать как отпечаток вторых. Наука отражает в своих наблюдениях, представлениях, понятиях и т. п. объективный мир, а не обыденное сознание, и отражает его много глубже и основательнее, чем это может сделать такое сознание. Если художественные эмоции так же отно-
4
сятся к обыденным, то нужно, видимо, отказаться ог мнения, будто музыка непосредственно воплощает мир душевных переживаний человека, и признать, что она отражает не жизненные эмоции, а саму жизнь, и (по аналогии с наукой) отражает ее много глубже и основательнее, чем это способны сделать обыденные эмоции.
Но обладают ли вообще эмоции гносеологическими возможностями, то есть способностью воплощать в себе некое объективное содержание, или они отражают только «внутренний мир» переживающего человека? А если обладают, то каково это содержание и чем оно отличается от объективного содержания, воплощаемого в других формах психической деятельности — ощущениях, восприятиях, представлениях, понятиях и т.п. ? И в чем состоят гносеологические возможности обыденных и художественных эмоций? Почему и как они служат задачам искусства?
Таковы вопросы, которые не могут не встретить исследователя уже на пороге проблемы «искусство и эмоции» и без ответа на которые невозможно приступить к ее серьезному разрешению. Но они-то едва затронуты в нашей искусствоведческой и эстетической литературе.
Предлагаемая брошюра не претендует на устранение этого недостатка. Не является она и обзором существующих взглядов по названным вопросам, хотя он и необходим на данном уровне знаний. Здесь выдвигается на обсуждение определенная концепция гносеологического понимания эмоций, с одной стороны, и художественного сознания — с другой, на основе которой делается попытка объяснить 'неразрывный союз искусства с эмоциями. Отдавая отчет в спорности предлагаемой концепции, автор видит свою задачу в том, чтобы поставить необходимые для научной дискуссии вопросы и предложить один из путей их разрешения.
5
Первое издание этой брошюры вышло в свет в 1968 году. С тех пор прошло всего четыре года. Но именно за эти четыре года резко расширился фронт физиологических, психологических, социально-психологических и эстетических исследований эмоций. Данные этих исследований учтены при подготовке второго издания. Кроме того, текст брошюры дополнен новой главой, в которой рассматривается в свете новейших данных природа эстетических переживаний и их диалектическое взаимоотношение с художественными эмоциями. Расширена и критическая часть, направленная против современных идеалистических теорий эмоций.
НА ПОЛОЖЕНИИ ЗОЛУШКИ
Видный русский психолог Николай Иванович Ланге, сетуя на невнимание к изучению Эмоции, назвал ее Золушкой рядом с двумя более удачливыми сестрами — Умом и Волей. Четверть века спустя Л. С. Выготский, говоря о важности исследования эмоций и воображения для понимания искусства, писал: «... нет в психологии глав более темных, чем эти две главы... мы не имеем сколько-нибудь общепризнанной законченной системы учения о чувстве и учения о фантазии». Это было сказано в 1925 году. Положение с тех пор изменилось не намного. В 1957 году в журнале «Вопросы психологии» появилась обзорная статья А. А. Смирнова «Советская психология за 40 лет». В ней, между прочим, отмечено, что «эмоции и чувства были предметом сравнительно немногих экспериментальных исследований». А в начале 1966 года тот же журнал опубликовал своеобразный крик души — статью А. Бурова о «редкой терминологической неупорядоченности» — свидетельстве все еще хаотичного состояния психологического учения об эмоциях (27, стр. 256; 94, стр. 38; 21, стр. 142).
И все же положение эмоций в советской психологии неизмеримо почетнее, чем в гносеологии. В учебниках и учебных пособиях по философии, в популярных брошюрах и серьезных трудах по теории отражения об эмоциях, как правило, нет ни единого слова. Показательно,
7
что это понятие отсутствовало в «Кратком словаре по эстетике» (1963г.) ив «Философском словаре» (1968г.). Оно появилось только в 1970 г. в «Философской энциклопедии». Можно назвать лишь немногие марксистские работы по гносеологии эмоций (52, 72, 116, 127). Впрочем, необходимость гносеологического изучения эмоций становится все более настоятельной. Сегодня ее осознают не только философы, но и естествоиспытатели. По свидетельству видного советского физиолога, «традиционные подходы к эмоциям как процессам нейрогумо-ральным, гомеостатическим, преимущественно вегетативным, перестали удовлетворять исследователей. Эмоции и восприятия, эмоции и знание, эмоции и информация в широком смысле — такова одна из наиболее актуальных проблем психофизиологии эмоций на современном этапе ее теоретической разработки» (89, стр.838).
Но путь к пониманию гносеологического содержания эмоций был долгим. Еще с античных времен в философии и естествознании утвердилось мнение, будто в эмоциональной сфере протекают лишь внутренние, субъективные процессы, никак не связанные с познанием внешнего мира. Философский идеализм древности в лице Платона хотя и ставил «животную душу» (где будто бы коренятся эмоции) выше «растительной души» (центра органических потребностей), но помещал ее ниже познающей «бессмертной души». Великий естествоиспытатель древности Гиппократ, установив, что центром познающего внешний мир разума является мозг человека, исключил оттуда эмоции. Органом чувств он назвал сердце. Почти две с половиной тысячи лет естествознание не опровергало этого утверждения. Только в XX столетии выяснилось, что эмоциональные способности человека принадлежат к высокоразвитым функциям высшей нервной деятельности и связаны с работой головного мозга.
8
На протяжении многих веков сфера эмоций остава лась вотчиной идеалистической философии и рассматри валась ею как чисто внутренняя, никак не детерминиро ванная внешним миром духовная деятельность чело века. Характерно, что Кант, определяя в «Критике способности суждений» понятие чувства, называет его тем, что «всегда должно оставаться только субъективным и что безусловно не может составлять представление о предмете». «Выяснить a priori связь чувства удовольствия или неудовольствия как некоторого действия, — писал он, — с каким-нибудь представлением (ощущением или понятием) как их причиной абсолютно невозможно» (44, стр. 207, 224). Впрочем, и в материалистической философии долгое время господствовало убеждение в том, что эмоциональный фактор составляет лишь субъективную сторону процесса приобретения объективных знаний.
Попытки обнаружить объективное содержание эмо ций были впервые предприняты не философией, а биологией нового времени. Чарльз Дарвин, раскрыв происхождение выразительных движений, опроверг ходячее мнение об эмоциях как о святая святых таинственного «внутреннего мира» индивида. Он связал эмоции с инстинктивными реакциями организма. Английский психолог Мак-Дауголл определил эмоции как аффективный аспект инстинктивного процесса. Английский философ и социолог Герберт Спенсер и французский философ и психолог Теодюль Рибо объявили эмоциональные состояния человека пережитками его животного прошлого. На этом основании был сделан вывод, что они не только не играют значительной роли в человеческой психике, но постепенно погибают под натиском прогрессирующего интеллекта. Рибо рассматривал эмоции как своеобразное государство в государстве, то есть такую сферу психики человека, которая не имеет отношения к основной ее деятельности. Один из учеников Спенсера,
9
сравнивая животное и человека, ребенка и взрослого, примитивного и культурного человека, утверждал, что в жизни вторых эмоции имеют гораздо меньший вес, чем у первых. Он уверял, что прогресс человечества создаст безэмоционального человека. Американский психолог X. Шапиро предложил даже именовать человека будущего не homo sapiens, a homo sapientissimus, дабы подчеркнуть, что люди будут обладать в грядущем могучим и изощренным интеллектом, но ослабленными чувствами. Психологам остается только, по мнению Рибо, описывать историю умирания целой области психической жизни.
Так была предпринята попытка отлучить эмоции не только от гносеологии, но и от психологии.
Это оказалось, однако, невозможным. Многочисленные психологические исследования, участившиеся со второй половины 20-х годов, установили, как говорил Л. С. Выготский, критикуя концепцию Спенсера и Рибо, «теснейшую связь и зависимость между развитием эмоций и остальными сторонами психической жизни человека». Выступая против идеи отмирания эмоциональных способностей людей, он писал: «... непосредственный психологический опыт, а затем и экспериментальные исследования наглядно доказали абсурдность этой мысли» (26, стр. 131, 126).
В советской психологии прочно утвердились представления об эмоциональной сфере как о важной и необходимой стороне нашей психической деятельности, оказывающей большое влияние на формирование и развитие воли, характера, памяти и других качеств человеческой личности. Многочисленные физиологические исследования со своих позиций показали важную роль эмоций в жизнедеятельности человеческого организма прежде всего как одного из факторов его саморегуляции. Но из всего этого еще не вытекал вывод об их гносеологических возможностях.
10
А ведь именно такие возможности важны для искусства как определенной области общественного сознания.
В общественном сознании приобретают вес только те виды психической деятельности, которые связывают ее с внешним миром, обеспечивают отражение и осмысление действительности и закрепление результатов этого отражения и осмысления в формах, доступных многим людям. Интерес гносеологии к способностям человеческой психики ощущать и воспринимать внешний мир, вырабатывать о нем определенные представления и понятия, суждения и умозаключения объясняется тем, что они обладают перечисленными возможностями и потому являются важными средствами общественного сознания. Но обладают ли такими возможностями эмоции?
Гносеология, поскольку она опирается на многовекО' вой опыт научного познания, имеет как будто бы основания дать отрицательный ответ на этот вопрос.
Широко известно высказывание В. И. Ленина о том, что без человеческих эмоций невозможно человеческое искание истины. Однако самую истину наука стремится очистить от человеческих страстей, обнажая ее, по выражению В. И. Ленина, объективное, то есть не зависящее от человека и человечества, содержание. Наше сознание, как убедительно свидетельствует опыт науки, успешно отражает это независимое от человека и человечества содержание фактов, явлений, предметов, процессов действительности, их отдельных свойств, черт, граней, а также их сущности, их закономерности и т. п. И делает это в форме ощущений, восприятий, представлений, понятий, суждений, умозаключений и так далее, а не в форме эмоций. Нельзя ли на этом основании раз и навсегда отказать последним в гносеологических возможностях?
Но обратимся к не менее богатому опыту художественного познания. Он свидетельствует о том, что в искусстве жизненное содержание невозможно выразить
11
внеэмоциональным путем, как невозможно таким путем постичь заключенное в художественном произведении жизненное богатство. Это подтверждают и специально поставленные эксперименты. Обобщая их результаты, известный исследователь процесса музыкального восприятия Б. М. Теплов писал: «Понять художественное произведение, — значит прежде всего прочувствовать, эмоционально пережить его и уже на этом основании поразмыслить над ним. С чувства должно начинаться восприятие искусства; через него должно идти; без него оно невозможно. Но чувствами художественное восприятие, конечно, не ограничивается» (104,стр. 10—11). Итог постижения художественного произведения — осознание его идей.
Впрочем, и эти идеи не безэмоциональны. «Эмоциональным и ассоциативным» назвал мышление художника Ф. И. Шмит. «Эмоционально-насыщенной мыслью» именует музыкальные идеи Л. Мазель. Только «эмоциональная мысль» есть в искусстве «мысль воистину, это мысль — поиск, мысль — страсть, мысль искренняя и одухотворенная», — пишет А. Буров. «Даже чисто познавательные суждения, которые относятся к произведению искусства и составляют Verstandnis Urteile, — утверждает Л. С. Выготский, — являются не суждениями, но эмоционально-аффективными актами мысли». Показав, что художественные образы не есть простое отражение конкретных жизненных фактов, но создаются обобщающим творческим воображением художника, Л. С. Выготский продолжает: «Там же, где образность имеет место как результат деятельности фантазии, она оказывается подчиненной совершенно другим законам, нежели законы обычного воспроизводящего воображения и обычного логически-дискурсивного мышления. Искусство есть работа мысли, но совершенно особенного, эмоционального мышления...» (118, стр. 7, 8; 58, стр. 21; 21, стр. 141; 27, стр. 66).
12
Даже в художественной литературе, чей «строительный материал»—язык—неотделим от абстрактно-логического мышления, идейное богатство создается отнюдь не дискурсивным только путем. В письме к Н. Н. Страхову Л. Н. Толстой говорил о литературном произведении как о «бесконечном лабиринте сцеплений». «... Каждая мысль, выраженная словами, особо теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна из того сцепления, в котором она находится. Само же сцепление составлено не мыслью (я думаю), а чем-то другим, и выразить основу этого сцепления непосредственно словами никак нельзя; а можно только посредственно — словами описывая образы, действия, положения». По существу, о том же сказал другой великий писатель, Эрнест Хемингуэй, когда сравнил книгу с айсбергом. Лишь небольшая часть ее содержания высказана непосредственно, отвечает прямому смыслу слов и предложений— большая же находится «под водой», в «подтексте». Художественным эмоциям или эмоциональным мыслям (В. В. Маяковский говорил: «чувствуемая мысль»), несомненно, принадлежит важная, если не решающая, роль в создании «подводной части» книги, картины, спектакля, кинофильма, музыкальной пьесы, в образовании того «лабиринта сцеплений», в котором, как заметил Л. Н. Толстой в упомянутом письме к Н. Н. Страхову, «и состоит сущность искусства» (108, стр. 155, 156).
Как же примирить опыт научного познания, свидетельствующий о том, что эмоция есть такая форма психической деятельности человека, которая не имеет гносеологических возможностей, с опытом художественного познания, свидетельствующим об обратном? Видимо, выход один: признать, что речь идет о различных гносеологических возможностях — в первом случае необходимых и специфических для научного, во втором — для художественного познания. Если это так, то нетрудно понять, почему гносеология игнорирует эмоции; на прО’
13
тяжении всего своего существования она строила обобщения, как правило, лишь на материалах научного отражения и осмысления действительности.
Известную роль играет, по-видимому, еще одно обстоятельство. Каждое психическое образование включает в себя некоторые внутренние процессы, протекающие в периферической и центральной нервной системе, и нечто полученное со стороны: отражение объективного, внешнего по отношению к органу данной психической функции и организму вообще и независимого от него содержания. Внутренние процессы, протекающие при формировании ощущений, восприятий, представлений, понятий и т. п., скрыты от непосредственного наблюдения субъекта, в то время как объективное их содержание для него очевидно. Это облегчает изучение их гносеологических возможностей. Иначе при формировании эмоций: здесь явственно выступают перед сознанием субъекта как раз внутренние процессы, объективное же содержание остается в тени. Это несомненно создает дополнительные трудности в исследовании гносеологических возможностей эмоций.
Однако раскрытие этих возможностей имеет большое значение. Оно позволило бы решить одновременно несколько важных задач: понять природу эмоций и их роль в общественном сознании; обнажить некоторые специфические и существенные стороны художественного познания, отличающие его от научного; расширить рамки гносеологии и подойти к таким философским обобщениям, в которых можно было бы осмыслить гносеологический опыт не только научного, но и художественного познания и т. д.
Сказочная Золушка обладала неведомым для окружающих внутренним богатством. Нет ли такого богатства и у эмоций, все еще остающихся на положении Золушки в гносеологии? Нам придется в поисках ответа на этот вопрос обратиться к тем наукам, где интерес к
14
эмоциям в последнее время стремительно растет,— к психологии и особенно к физиологии высшей нервной деятельности.
НЕПРЕМЕННОЕ УСЛОВИЕ
Одна из первых (хотя и непоследовательных) попыток создания 'материалистической теории эмоций принадлежит американскому психологу Джемсу и шведскому физиологу Ланге. Они выступали против традиционного представления об эмоциях как о чувственном тоне ощущений, имеющем духовно-субъективное происхождение, и утверждали, что эмоция есть психическое отражение физиологических состояний организма. «Согласно моей теории... — писал Джемс, — телесное возбуждение следует непосредственно за восприятием вызвавшего его факта, и сознание нами этого возбуждения в то время, как оно совершается, и есть эмоция,,» (34, стр. 288). Ланге полагал, например, что печаль — следствие ослабления и сужения кровеносных сосудов, радость — усиления двигательной иннервации и расширения кровеносных сосудов, разочарование — ослабления двигательной иннервации и т. д. Эмоции потеряли в данной ^теории таинственный смысл и обрели объективное содержание. Но только биологическое, связанное с низшими органическими функциями организма. Поэтому Джемс исключил их из сферы высшей психической деятельности человека, отнеся их центры не к органу человеческой мысли — мозгу, а к вегетативным внутренним органам. Этот вывод не распространялся на «высшие эмоции» человека; по отношению к ним Джемс и Ланге не решились нарушить идеалистическую традицию и сохранили за ними чистодуховное происхождение. Созданная в конце XIX века теория Джемса — Ланге,
15
несмотря на ее дуализм, сыграла большую роль в поисках материальных источников эмоций, дала толчок широкому потоку экспериментов, на основе которых начала складываться новая научная дисциплина—физиология эмоций. Однако, проверяя эту теорию, американский физиолог Кеннон получил данные, опровергающие ее. Было доказано, что физиологические сдвиги являются не источниками, а последствиями эмоциональных состояний организма. Последние же рождаются на основе возбуждений, идущих от внешних раздражителей через кору больших полушарий головного мозга и от внутренних — через подкорковые образования.
Исследования Кеннона и Барта привлекли внимание к поискам тех нервных узлов, возбуждение которых приводит к образованию эмоций, и тех физиологических сдвигов, которые в результате этого возникают. С присущей только XX веку быстротой начали множиться опыты на основе прогрессирующей техники удаления различных участков центральной нервной системы (что позволило устанавливать их роль в образовании эмоции) и техники фиксации соответствующих физиологических сдвигов (что дало в руки экспериментаторов объективный измеритель наличия и силы образовавшихся эмоций). Новый этап в изучении морфологии центров формирования эмоций открыли работы Гесса и Дельгадо со вживленными в разные участки мозга животного электродами, остроумные эксперименты Олдза по самораздражению животными через эти электроды разных участков своего собственного мозга. Метод Олдза позволил получить важные сведения и о человеческом мозге.
За последние 15—20 лет накоплен огромный мате риал о нервном механизме эмоций высших животных и человека (обзор этого материала см.: 29, 53, 90). Эти данные позволили нащупать нервный субстрат эмоций. Им является, по-видимому, гипота ламо-лимбическая
16
система. Она занимает промежуточное положение между подкоркой (центром вегетативных процессов) и корой (центром высших психических функций). Но в формировании эмоций активно участвуют и другие отделы мозга. Э. Гельгорн и Дж. Луфборроу называют основным механизмом нервного субстрата эмоций гипоталамо-лимбическую систему вместе с ретикулярной формацией (об особой роли которой мы будем говорить ниже) и новой корой. Они подчеркивают, что этот субстрат «испытывает влияния всех видов нервной активности» (29, стр. 222). Физиологическая картина процесса формирования эмоций необычайно сложна и динамична: в разных случаях она принимает разный вид. Конечно, эта картина еще не выяснена во всех деталях. Но уже сейчас можно уверенно констатировать, что эмоции не зарождаются в сердце и не могут быть сведены к продуктам низших отделов нервной системы. Они — результат высшей психической деятельности. Не пора ли сдать в архив, вместе с древнейшими представлениями о центрах эмоциональной сферы, также и ее резкое противопоставление интеллектуальной сфере психики? Несомненно, что именно в головном мозгу существуют противоположные эмоциональные центры — положительного и отрицательного характера, удовольствия и неудовольствия, «поощрения» и «наказания». И также несомненно, что, непосредственно воздействуя на эти центры тем или иным способом, можно достичь ярко выраженного эмоционального эффекта. Об этом свидетельствуют объективные (запись соответствующих физиологических сдвигов) и субъективные показания. Например, раздражение электрическим током предполагаемых «центров удовольствия» у больных людей вызывает (по их свидетельству) положительные эмоции, и эти больные, как сообщает Сем-Якобсон, «выражали желание к дальнейшему раздражению» (82, стр. 634).
17
На основе всех этих данных были построены различные теории эмоций. Их анализ не входит в нашу задачу. Отметим все же присущий многим из них существенный изъян, в котором П. К- Анохин справедливо упрекает Джемса и Ланге, Кеннона и Барта, Гельгорна и Луфборроу и ряд других физиологов. Все они оставляли в тени центральный для понимания природы эмоций вопрос: почему сложилась и развивается в ходе биологической эволюции эмоциональная сфера психики? Они не выводили свои положения из биологической и физиологической необходимости эмоций и эмоциональных состояний.
Действительно, Джемс и Ланге, выдвинув мысль о психическом отражении физиологических сдвигов в организме, даже не поставили вопрос о биологической целесообразности этого явления. Кеннон, Барт и другие физиологи, предложив иную схему формирования эмоций, также не занялись вплотную этим вопросом. Иногда же, увлеченные исключительными возможностями искусственного возбуждения эмоций, они начинали рассматривать их как некое внутреннее, автономное психическое образование. «Не расположены ли рай и ад в мозгу животного?» — спрашивает видный американский физиолог (64, стр. 62). Успехи психофармакологии, выработавшей эффективные препараты, способные существенно изменять функциональные состояния нервного механизма, усилили претензии ряда ученых на искусственное создание «индивидуального» внутреннего «рая» в любой — даже самой адской — внешней среде.
Конечно, непосредственное раздражение определенных нервных центров вызывает соответствующее эмоциональное состояние животного и человека. Однако на этом основании нельзя еще судить о сущности эмоций, так как в жизни их образование опосредовано сложной избирательной деятельностью психики: она направляет одни, но не допускает другие возбуждения к данному
18
нервному центру. В этой способности отбирать и направлять в «нужные» центры те или иные раздражения — сущность целесообразной работы психики. Минуя пути отбора, экспериментатор получает возможность вскрыть конечные пункты этой работы, но лишает ее всякой, в данном случае биологической, целесообразности. А ведь именно в ней (в отношении более сложных психических процессов — ив социальной целесообразности)— ключ к пониманию природы любого психического процесса. И, напротив, игнорируя данное обстоятельство, невозможно правильно понять природу какого бы то ни было психического феномена.
Ведь психика появилась на свет как одно из свойств биологической формы существования материи и потому только, что это свойство необходимо для такого ее существования. Оно невозможно без целесообразных действий живых организмов, а эту целесообразность, которая в самом общем виде сводится к сохранению индивидуальной и видовой жизни, создает и конкретизирует великий и беспощадный властелин биологического бытия материи — Естественный отбор.
Изменения биологических потребностей и условий их удовлетворения вызывают существенные перемены в деятельности животных. Длительное изучение связей между этими процессами и развитием психики позволило сделать следующий вывод, сформулированный видным советским психологом А. Н. Леонтьевым: «Каково объективное строение деятельности животного, такова и форма отражения им действительности» (54, стр. 252). Еще Маркс высказывал мысль о том, что появление психики человека — результат глубокого изменения характера его деятельности, вызванного переходом от биологических условий жизни к социальным. Ныне эта мысль подтверждена огромным материалом, накопленным физиологией и психологией. «Строение сознания человека закономерно связано со строением его
19
деятельности» (54, стр. 293). Этот вывод можно назвать непременным методологическим условием и критерием успешного исследования психики человека и ее отдельных форм, функций, способностей.
Здесь уместна аналогия с тем, как фундаментальный принцип сохранения энергии стал непременным методологическим условием и критерием успешного исследования разнообразных неорганических процессов. Опыт развития физических наук показывает, что этот принцип не только помогает проверять верность научных выводов, но и способствует раскрытию неизвестных еще эффектов. Когда развитие науки приводило к несомненным, на первый взгляд, заключениям о нарушении закона сохранения энергии, углубленные поиски приводили всякий раз не только к восстановлению этого закона в его правах, но и к открытию новых форм материи и движения, новых форм объективных закономерностей, в том числе и новых форм выражения самого закона сохранения. Причины такой роли этого принципа в науке связаны с тем, что в нем находит свое воплощение коренной философский вывод о материальности мира и его закономерностей.
Вытекающий отсюда еще один коренной философский вывод о первичности материи и вторичности сознания лежит в основе того принципиального подхода к изучению психических явлений, о котором говорилось выше. Именно это обстоятельство делает такой подход непременным условием, критерием и мощным стимулом успешного исследования психики животного и человека. Он дает путеводную нить и к раскрытию гносеологических возможностей человеческих эмоций: их нужно искать в объективном строении деятельности общественного человека. Но для их понимания немалое значение имеет также изучение эмоций в свете их биологической необходимости. «Исходя из дарвиновской точки зрения на эволюцию полезных приспособлений, — справедливо
20
отмечает П. К. Анохин,—надо считать, что закрепление эмоциональных реакций в процессе эволюции и высокая степень их развития у человека были бы невозможны, если бы эти реакции оказались вредными или бесполезными для жизни организма» (12, стр. 13).
БИОЛОГИЧЕСКИ НЕОБХОДИМЫ
Такой подход направил внимание исследователей на многочисленные изменения в организме, вызываемые эмоциональными реакциями. Современная техника позволяет фиксировать их со все большей точностью и полнотой.
Это прежде всего существенные сдвиги в функционировании сердечно-сосудистой, эндокринной, гумораль-нсйй систем, в протекании дыхания, пищеварения, выделения. Эмоциональные состояния сказываются и на изменениях мышечного тонуса, мигания и движения глаз, потоотделения и электрического потенциала кожи. Они выражаются внешне в мимических, пантомимических и других моторных движениях, в изменениях голоса и речи человека, что широко используется в жизни и в искусстве для эмоционального общения между людьми. Формируясь в промежуточном мозге, эмоции имеют не только «нисходящие» (от центра к периферии), но и «восходящие» (от подкорки к коре) «выходы». Последние оказывают мощное воздействие на высшую психическую деятельность животного и человека, а через ее посредство — на приспособительное поведение организма. Но в чем состоит биологический смысл этих сдвигов? Сложилось несколько направлений в поисках ответов на этот вопрос.
И. П. Павлов рассматривал низшие эмоции как «сложнейший безусловный рефлекс» (70, стр. 385. См. также 69, стр. 220—221). Из этого он выводил их биоло
21
гический смысл. В то же время Павлов подчеркивал важную роль эмоций и в формировании условных рефлексов, особенно их сложных систем в виде динамических стереотипов.
Это — устойчивые системы ответных реакций организма на определенную комбинацию внешних воздействий. Они формируются при многократном восприятии в одном и том же порядке данной комбинации сигналов. Огромное биологическое значение этой способности психики состоит в том, что с ее помощью формируется и успешно реализуется программа повседневного поведения организма в наиболее важных для его жизнедеятельности направлениях. Динамический стереотип позволяет осуществить такую программу, не воспроизводя всей совокупности сигналов, на основе которых она сложилась: один раздражитель, играющий роль пускового сигнала, приводит ее в действие. Поведение приобретает автоматизм, быстроту, экономичность.
Динамический стереотип отличается большой устойчивостью. Однако он разрушается, если существенно изменяются условия, и организм должен, чтобы приспособиться к ним, освободиться от прежней и образовать новую систему условных рефлексов. Биологическая необходимость требует ускорения этих процессов. Роль ускорителя и принадлежит, по мысли И. П. Павлова, эмоциям. Отрицательные эмоции, возникая при разрушении стереотипа, принуждают организм к быстрейшему освобождению от старого и к скорейшему созданию нового, а положительные закрепляют и поддерживают этот новый стереотип, новую программу деятельности. И. П. Павлов определял сложные эмоции как «нервные процессы полушарий при установке и поддержке динамического стереотипа» (69, стр. 230). Он имел в виду при этом даже сложнейшие человеческие переживания. «Мне кажется, — писал он, — что часто тяжелые чувства при из
22
менении обычного образа жизни, при прекращении привычных занятий, при потере близких людей, не говоря уже об умственных кризисах и ломке верований, имеют свое физиологическое основание в значительной степени именно в изменении, в нарушении старого динамического стереотипа и в трудности установки нового» (69, стр. 243—244).
Эти идеи И. П. Павлова были трактованы рядом физиологов в том смысле, что эмоции есть специальный механизм, который становится биологически необходимым лишь в особых условиях. По мнению П. В. Симонова, такими условиями и являются ломка старого и установление нового динамического стереотипа. В докладе XVIII Международному психологическому конгрессу он дал следующее определение биологического смысла эмоций: «Отрицательные эмоции представляют специальный нервный аппарат, который вовлекается в реакцию, когда живые существа не располагают информацией, необходимой и достаточной для организации действий по удовлетворению возникшей потребности (т. е. когда не сформирован динамический стереотип приспособительной реакции). Положительные эмоции возникают в ситуации избытка сведений по сравнению с прогностически необходимыми» (88, стр. 93). Здесь не имеются в виду те простейшие эмоциональные состояния, которые И. П. Павлов именовал безусловными рефлексами и связывал с удовлетворением голода, жажды, сексуальных и т. п. потребностей организма. Такие состояния ряд современных физиологов исключает из сферы эмоций и называет эмоциональным тоном ощущений. Обнаружено, что нервные центры перечисленных потребностей расположены вне областей «поощрения» и «наказания» в мозгу. Этот факт, по мнению П. В. Симонова, «противоречит концепции, рассматривающей эмоции в качестве функции одного лишь факта возникновения или удовлетворения потребностей живого
23
существа в пище, воде, продолжении рода и т. д. Эмоции представляют относительно самостоятельный мозговой «механизм, играющий какую-то свою, специальную роль в организации приспособительного поведениям (90, стр. 9).
Важно отметить, что «информационная теория» эмоций, выдвинутая П. В. Симоновым в ряде его работ, при всей ее спорности (особенно, когда на ее основе автор толкует такие сложные образования, как художественные эмоции), удовлетворительно объясняет ряд физиологических «выходов» при эмоциональных состояниях и раскрывает, таким образом, их биологическую целесообразность.
Еще резче подчеркивает специальный и даже чрезвычайный характер эмоций выдающийся советский врач и физиолог Н. М. Амосов. Он именует эмоции резервными аварийными программами. «Биологический смысл эмоций, — пишет он, — состоит в том, что они включаются тогда, когда организм попадает в чрезвычайные условия, и обычные нормы регулирования становятся уже недостаточными. Это — своеобразная система экстренного усиления, мобилизация всех ресурсов, позволяющая на короткое время достигнуть наибольшего усилия даже ценой крайне неэкономных трат» (7, стр. 151 —152). Такое понимание биологической целесообразности эмоций также позволяет объяснить ряд «выходов», связанных с работой систем дыхания, пищеварения и выделения, эндокринной, сердечно-сосудистой и гуморальной, которые действительно необходимы лишь в чрезвычайных условиях и требуют гигантских энергетических затрат организма.
Но чрезвычайных состояний не так уже много, и поэтому, по мнению Н. М. Амосова, возможны только четыре эмоции: три отрицательные (горе, ужас и ярость) и одна положительная (радость). Американский психолог Роберт Вудворте, примерно также понимая сущ
24
ность эмоций, насчитал их не четыре, а пять: «Всякий, не колеблясь, назовет эмоциями гнев, страх, возмущение, радость, печаль», — пишет он (25, стр. 617). Для сравнения заметим, что при другом подходе, когда эмоциональные состояния считаются непременной принадлежностью повседневной жизни, исследователи насчитывают их много больше: Р. Плучик — восемь основных состояний и множество их комбинаций; Н. В. Витт — одиннадцать групп, в каждой из которых от трех до пятнадцати эмоциональных состояний, а всего сто сорок два; М. Вест, считая только те эмоциональные состояния, которые выражаются в речевых интонациях, говорит о шестидесяти двух и т. д.
Многие исследователи склоняются к широкой трактовке биологического смысла эмоций и рассматривают их в качестве непременного фактора саморегуляции организма. Организм постоянно находится в том динамическом состоянии, при котором тот или иной его жизненно важный фактор так или иначе отклоняется от своего константного уровня.
По мнению П. К. Анохина эмоции закрепились в ходе эволюции «как своеобразный инструмент, удерживающий жизненный процесс в его оптимальных границах и предупреждающий разрушительный характер недостатка или избытка каких-либо факторов жизни данного организма» (11, стр. 355).
Своеобразие этого инструмента он видит в следующем. '
В процессе эволюции возникла способность психики отражать, анализировать, обобщать внешние обстоятельства, без учета которых невозможно формирование надежной, биологически необходимой деятельности. Но сложилась также способность отражать ход этой деятельности, ее результативность, чтобы вносить оперативные изменения, добиваясь наилучшего выполнения задачи. Из центра идет множество «приказов» — эффе
25
рентных возбуждений — к различным органам и частям той системы, которая должна выполнить акт удовлетворения потребности. О ходе этого акта сигнализируют поступающие в мозг «донесения» — афферентная им-пульсация — от всех рецепторов, которые регистрируют последовательные этапы выполнения данного акта «на местах». Сумму приказов из центра, в которых предусмотрены необходимые для удовлетворения потребности акты, П. К. Анохин называет «эфферентным интегралом»; сумму показаний «с мест» — «афферентным интегралом».
Совпадение этих двух интегралов означает полное и успешное удовлетворение потребности организма. Оно и отражается психикой в форме положительных эмоций. Последние являются подкрепляющим фактором: санкционируют «полезный приспособительный эффект». Несовпадение двух интегралов означает, что действия недостаточно эффективны. Это отражают отрицательные эмоции. Они толкают на поиски новых «приказов»— коррективов в периферическом акте, которые позволили бы полностью удовлетворить потребность.
В духе этих идей оказывается возможным объяснить еще более широкий круг «восходящих» и «нисходящих» эмоциональных «выходов». Впрочем, ряд данных о роли положительных эмоций в «бескорыстных» актах организма (например, в ходе «исследовательского» поведения животных) не охватывается этой концепцией.
Самая широкая трактовка эмоций (среди упоминаемых здесь авторов) принадлежит Э. Гельгорну и Дж. Луфборроу. Они не видят качественного различия между «разумным», спокойным поведением животного и его действиями в состоянии даже бурного эмоционального возбуждения. «Говоря языком физиологии, и то и другое включает эмоциональный компонент — гипота-ламо-кортикальные разряды. Однако при ярости этот компонент резко усилен, поведенческие реакции соот
26
ветственно более интенсивны и должны быть менее разумными» (29, стр. 262).
По-видимому, на современном уровне знаний рано еще говорить о сложившейся теории эмоций даже в физиологическом разрезе. Речь идет пока об активных поисках биологического назначения эмоций и в чрезвычайных, и в повседневных условиях. Однако на современном этапе физиология, раскрывая биологическую необходимость эмоций, помогает подойти и к вопросу об их гносеологических возможностях. Пунктом, где сливаются оба этих различных подхода, является проблема оценки.
Физиологи часто оставляют ее в тени. И все же она — пусть незримо — присутствует в любых поисках биологического назначения эмоций. Состоит ли это назначение в компенсации недостатка информации, или в мобилизации сил для осуществления специальных аварийных программ, или в саморегуляции организма — в любом случае деятельность эмоционального аппарата связана с оценкой той ситуации, в которой эта деятельность становится необходимой.
П. К. Анохин называет эмоцию «абсолютным сигналом полезного или вредного воздействия на организм», который позволяет оценивать внешние раздражители «с помощью самого древнего и универсального критерия всего живого на Земле — выживаемости... сведя их, так сказать, к общему биологическому знаменателю: полезно или вредно для него данное воздействие».
Рассматривая эту оценочную работу эмоций лишь на одном примере — избегания организмом различных травм и преодоления травматических повреждений, П. К. Анохин приходит к следующему выводу: «Практически весь жизненный олыт человека, начиная с первых дней жизни, помогает ему избегать вредных воздействий не на основе учета объективных параметров
27
вредящего агента (например, острота повреждающего предмета, глубина погружения его в кожу и т. д.), а на основе именно того «общего знаменателя», который выражается эмоциональным состоянием: «больно», «неприятно» (11, стр. 340—341. Разрядка моя. — С. Р.).
Понимание эмоций как специального нервного механизма также включает в себя момент оценки. Если эмоции суть аварийные программы, то их образование не может произойти без оценки ситуации как чрезвычайной. «Эмоция есть отражение мозгом высших живых существ,— пишет П. В. Симонов, — величины (силы) какой-либо из присущих им потребностей и вероятности удовлетворения этой потребности в данный момент» (90, стр. 127. Разрядка моя. — С. Р.). Здесь, в сущности, речь идет уже о гносеологических возможностях эмоций, и они связываются с определенного рода оценкой.
По мнению Г. X. Шингарова биологический смысл эмоций нужно искать не в их аварийном назначении, а в способности служить саморегуляции организма. Гносеологические возможности эмоций он ищет на том же пути. Эмоции суть проекции потребностей организма на экране сознания. Они отражают, по его мнению, биологическое качество раздражений, идущих из внешней и внутренней среды организма, их значение для жизни и деятельности организма и личности. Думается, что гносеологические возможности эмоций и шире, и богаче. Но подчеркнутая здесь связь этих возможностей с определенным видом оценки действительности в форме эмоций представляется исключительно важной.
Многочисленые данные о психической деятельности уже на биологическом уровне позволяют выдвинуть понятие об отражательно-образной и отражательно-оценочной ее ветвях и об эмоциях как о развитой форме второй из них.
28
ОТРАЖАТЕЛЬНО-ОБРАЗНАЯ И ОТРАЖАТЕЛЬНО-ОЦЕНОЧНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПСИХИКИ
Отражательно-образная деятельность психики есть создание образов целостных объектов или их отдельных граней, черт, свойств, а также конкретных ситуаций и событий, взаимосвязей и взаимодействий между объектами на основе их отражения в мозгу животного и человека, то есть, употребляя выражение В. И. Ленина, на основе превращения энергии внешнего раздражения в факт сознания.
Отражательно-оценочная деятельность психики есть генеральная оценка поступающих в мозг раздражений, подведение их под «общий биологический знаменатель». Подчеркнем, что здесь речь идет пока только о психической деятельности на биологическом уровне. В общественной жизни появляется качественно иная оценочная деятельность психики: на основе осмысления многообразного общественно-исторического опыта, но она будет рассмотрена ниже.
Отражательно-оценочная способность исторически предшествует отражательно-образной и лежит в основе всех психических процессов на биологическом уровне.
Животная жизнь была бы невозможна, если бы организмы не обладали способностью к оценке внешних воздействий по меньшей мере по двум параметрам: биологически полезные, нужные и биологически вредные, опасные. Невозможна потому, что, не обладая такой способностью, животные не могли бы осуществлять биологически целесообразную деятельность. Но чтобы такая оценка была верной, она должна выражать накопленный в процессе эволюции опыт целесообразных отношений организмов к среде.
29
Уже простейшим из них присуща поэтому элементарная отражательно-оценочная способность как выражение этого опыта. Она-то и составляет сущность первоначальной, протопатической чувствительности (или раздражимости), которая позволяет организму приходить в состояние деятельности по отношению к нужным ему для обмена веществ или угрожающим его существованию раздражителям. Здесь еще нет и в помине отражательно-образной способности.
Последняя появляется только у сравнительно сложных организмов, перешедших, как подчеркивает А. Н. Леонтьев, «из гомогенной среды, из «среды-стихии» в вещно-оформленную — в среду дискретных предметов». И это обстоятельство приводит не только к тому, что увеличивается число явлений, на которые реагирует организм. Возникает принципиально новая способность: приходить в активное состояние «и по отношению к таким воздействиям, которые сами по себе не в состоянии определить ни положительно, ни отрицательно их ассимилятивную деятельность, обмен веществ с внешней средой», но обладают тем свойством, что, отвечая на них, «животное приближает себя к возможности усвоения необходимого для поддержания его жизни вещества и энергии» (54, стр. 49, 43, 44). Без этой способности организмы не 'могли бы приспособиться к условиям, при которых необходимые им вещества нужно находить среди множества биологически индифферентных предметов, добывать их нередко ценою значительных усилий и сложной деятельности. Такая деятельность и потребовала тонкой ориентировки в биологически индифферентной предметной среде, а потому и «предметного отражения», как называет новую способность А. Н. Леонтьев. А это и есть отражательно-образная психическая деятельность.
А.	Н. Леонтьев различает три этапа развития последней. Элементарную сенсорную психику,
30
способную отражать отдельные свойства среды; перцептивную психику, способную отражать целостные вещи в форме сложных восприятий и даже представлений; наконец, интеллект, характерный лишь для наиболее развитых животных; здесь возникает способность отражать объективные соотношения вещей в виде предметных ситуаций,, что позволяет говорить об элементарном, «ручном» мышлении, как выражался И. П. Павлов. Переход от одного этапа к другому есть совершенствование отражательно-образной психической деятельности. Оно приводит в итоге к формированию наивысших психических способностей — образного отражения действительности в человеческих ощущениях, восприятиях, представлениях и их осмысления в абстрактно-логических формах.
Но исчезает ли при этом отражательно-оценочная способность психики? Безусловно, нет! Больше того, она совершенствуется, достигает весьма сложных форм в процессе биологического развития и вплотную подводит к образованию специфической и также наивысшей психической способности: эмоционального отражения и осмысления действительности человеком. К сожалению, эволюция этой ветви психической деятельности изучена меньше, нежели эволюция отражательно-образной способности, а соответствующие материалы не были подвергнуты необходимым обобщениям ни в психологической, ни в философской литературе. Но материалов таких накоплено немало. И даже в первом приближении они позволяют сделать некоторые выводы и предположения.
Наиболее общим аппаратом ориентировки организма в окружающей среде на основе ее образного отражения является условно-рефлекторный механизм. Условная связь соединяет образы тех явлений, которые не имеют для организма биологического смысла, с образами тех, которые биологически важны. Она складывается благо-
31
даря тому, что в психике животного и человека заложены в виде безусловных связей некоторые эталоны, стереотипы отношения организма к определенным раздражителям. В их свете психика как бы подвергает оценке новые и новые для нее явления действительности, их свойства, связи между ними и т. п. Но этим не ограничивается оценочная деятельность психики в процессе выработки и функционирования условнорефлекторного механизма.
Известно, что условная связь может приобрести значение безусловного подкрепления, то есть служить основой образования новых связей, если она стала биологически важным, хотя и опосредованным, звеном в деятельности организма. В таком случае она начинает также играть роль устойчивого эталона отношения организма к среде. То же можно сказать и о сложных системах условных рефлексов, образующих динамический стереотип. Психика и на его основе производит своеобразную оценочную работу.
И протекает она как бы в двух разрезах. Если действующий раздражитель отвечает какому-либо образу, уже вошедшему в устойчивый стереотип отношения, то собственно оценочная работа оказывается ненужной: она уже была проделана! Или, точнее, она может быть сведена к анализу ряда воздействий и отбору тех из них, которые уже «освоены» психикой. И организм реагирует на отобранные раздражители установившимися путями.
Динамический стереотип есть не только автоматическое и потому экономное 1ПО1ведение, но столь же автоматическая и экономная работа по оценке ситуации, которая предшествует поведению и сопровождает его.
Другое дело, если новый образ не находит себе подобия ни в одном эталоне. Тут необходима специальная оценочная работа. Она — непременное условие
32
формирования новой условной связи, нового стереотипа. И она, по-видимому, сопровождает всю поисковую деятельность животных — от простой реакции настораживания до сложнейших форм исследовательского поведения.
Многочисленные данные позволяют утверждать, что в работе психики на обеих этих «плоскостях» решающая роль принадлежит не предметному содержанию полученных образов, не семантике сигналов, а их биологическому смыслу — прямому или косвенному, — прагматике сигналов. Ибо мозг животного запоминает и сохраняет «не столько признаки ранее употреблявшихся сигналов, сколько свои реакции на эти сигналы, большие по величине или меньшие, положительные или тормозные» (87, стр. 50).
Как бы ни были развиты отражательно-образные функции психики животного, сами по себе они не могут обеспечить выработку и осуществление плодотворных программ его деятельности. Эти программы носят, так сказать, прагматически-семантический характер, причем первая является основой второй. Вещи, которые не имеют прямого или косвенного биологического смысла, словно не существуют для животного. Отмечая этот факт, А. Н. Леонтьев приходит к следующему выводу: «...у животных не существует устойчивого объективнопредметного отражения действительности» (54, стр. 255). Оно возникает лишь постольку, поскольку образы внешнего мира связаны с биологической оценкой внешних воздействий. «Даже высшие животные, — пишет Н. Н. Ладыгина-Котс, обобщая данные, полученные ею в ходе опытов с шимпанзе, — в каждой ситуации замечают и отражают лишь те отношения, которые имеют для них жизненный смысл, связанный с удовлетворением той или иной биологической потребности, к другим же отношениям они относятся индифферентно» (50, стр. 109).
2 С. X. Раппопорт
33
За последние пятнадцать-двадцать лет накоплен новый замечательный материал, который позволяет еще отчетливее увидеть диалектику отражательно-образной и отражательно-оценочной деятельности в психике животного и человека. Это, во-первых, открытие неспецифических нервных путей возбуждения и роли ретикулярной системы мозга как аппарата генеральной оценки раздражителей и регулировки психических процессов; во-вторых, открытие «обратной связи» во всех звеньях психического отражения.
Философское значение этих открытий исключительно велико. Оно сравнимо с философским значением той революции, которая протекала в физике на рубеже XIX и XX веков. Если эта революция сломала метафизические представления о материи и основных формах ее существования, обнажила диалектическую природу глубинных материальных процессов и способствовала развитию диалектических представлений о материи, движении, пространстве и времени, то новейшие открытия в физиологии высшей нервной деятельности и психологии разрушают метафизические представления об отражении действительности в психике животного и человека, обнажают его диалектическую природу и способствуют развитию диалектических представлений о всех формах отражения — и самых простых, и самых сложных.
В частности, они убедительно показывают несостоятельность старого понимания ощущений и восприятий только как образов-слепков действительности. Ощущения и восприятия оказываются диалектическим единством непосредственного «слепка» и прошлых запечатлений, образа и оценки, семантического и прагматического содержания, хотя соотношения разных сторон в разных случаях могут быть различными,
34
Началом указанных открытий и вызванной ими широкой полосы исследований обычно называют опубликованную в 1949 году работу Моруцци и Мэгуна об активизирующей роли ретикулярной формации ствола головного мозга. Одновременно П. К. Анохин выдвинул идею «обратной связи».
Классические представления о возникновении и характере восприятия можно коротко передать так: объект воздействует на определенный рецептор; его возбуждение передается по специфическому для данного анализатора проводящему пути в специальный нервный центр; здесь в результате синтеза ряда возбуждений вырабатывается образ воспринимаемого объекта; этот образ есть как бы снимок, слепок объекта.
Современные данные говорят о существовании по меньшей мере двух проводящих путей и аппаратов их переработки: специфического и неспецифического. «Первый связан с передачей коре по специфическим для каждого рецептора путям специальной информации (зрительной, слуховой и др.), обеспечивающей тонкое различение свойств предметов (то есть семантического, собственно образного содержания. — С. Р.). Второй служит для передачи коре тонизирующих активизирующих влияний и идет через ретикулярную систему,— подчеркивают Е. В. Шорохова и В. М. Каганов. — В отличие от импульсов, идущих по специфическому пути проведения возбуждения, импульсы, поступающие в ретикулярную систему, не передают специальную информацию, а регулируют возбудимость корковых клеток» (119, стр. 80).
Как показали тщательные исследования, от специфических путей отходят ответвления к ретикулярной системе, которую А. Р. Лурия определяет как «основной физиологический аппарат, поддерживающий на должном уровне рабочий тонус корковых нейронов...» (56, стр. 61). Но она, по-видимому, является и основным
2*
35
аппаратом, где хранится опыт генеральной оценки раз* дражителей. Отражая внешние воздействия, ретикулярная система как бы рассматривает их в свете этого опыта и направляет соответствующие импульсы к данному анализатору и в разные отделы коры по нервным волокнам, которые соединяют ее со всеми слоями коры. Е. Н. Соколов отмечает, что если специфический ответ локализуется только в точках коры, соответствующих данному анализатору, то «неспецифическое влияние вызывает генерализованное воздействие на широкие области коры» (Уб, стр. 21).
В чем же оно состоит? Прежде всего в том, что ретикулярная система тормозит и не пропускает к коре не важные, не имеющие биологического значения раздражения, но активизирует важные и, меняя тонус работы анализаторов, делает последние особенно чуткими к таким внешним воздействиям. Она снижает порог возбудимости рецепторов и усиливает их лабильность. Рецепторы снабжены особым аппаратом, который регулирует их деятельность в соответствии с импульсом, полученным через ретикулярную систему; он существенно изменяет их возбудимость и придает им определенную целеустремленную избирательность. С особенным вниманием «относится» ретикулярная система к явлениям, которые представляют серьезную опасность для организма. Она осуществляет «избирательную реактивность нервной системы на значимые для организма угрожающие разражители», — подчеркивает Г. Г. Джаспер (82, стр. 289).
Специфические пути несут к своему центру образную информацию, уже в какой-то степени пропущенную сквозь фильтр неспецифического отражения, то есть оценки раздражителей.
Одновременно, активизируя широкие области коры, ретикулярная система осуществляет еще две важные и соответствующие ее оценочной работе функции. Во-пер
36
вых, она создает и поддерживает необходимый уровень возбуждения, на котором разыгрывается динамика приходящих в кору специальных информаций. Во-вторых, она сопоставляет хранящиеся в коре былые запечатления и создает своеобразный семантический фон для поступающей в центр специальной информации. Возникающий в результате этого образ несет на себе уже следы анализаторской и обобщающей работы психики, той, которую классические представления приписывали только мышлению и которая теперь обнаружена на уровне образования восприятий и даже ощущений.
Но и этим не ограничивается взаимодействие семантической и прагматической деятельности психики в процессе ее отражательной работы. Классические представления указывали лишь на одно направление: от внешнего воздействия к специфическому нервному центру. Современные данные свидетельствуют о двух диалектически связанных направлениях: прямом и обратном. П. К. Анохин показал, что любой анализатор «принимает и передает», а также «перерабатывает» не только афферентные сигналы (от периферии к центру), но и эфферентные (от центра к периферии). Он работает как система с обратной связью, изменяя функциональное состояние рецепторов под влиянием сигналов, поступающих из вышележащих отделов. Обратные связи играют существенную роль в отборе и уточнении информации, а следовательно, в формировании восприятий. Расхождение между эфферентными и афферентными сигналами толкает к уточнению полученной информации. Наряду со сличаемым восприятием в психике образуется ожидаемое. Соответствующая перестройка работы анализатора позволяет в конце концов получить наиболее адекватный результат.
Обратные связи имеют место как в системе специфических, так и неспецифических путей проведения
37
возбуждения. Значит, взаимодействие семантической и прагматической деятельности психики продолжается и в ходе исправления и уточнения восприятий.
Вся отражательная деятельность психики животного и человека представляет собой диалектическое единство образно-семантической и о цен очно- прагматической сторон.
На основании всего сказанного можно подойти к выяснению гносеологических возможностей отражательнообразного и отражательно-оценочного психического акта.
У первого они связаны с отражением определенного объекта или предметной ситуации, и поэтому его гносеологическое содержание носит конкретно-предметный характер, хотя неспецифическое воздействие и придает ему некоторую избирательность, а семантический опыт психики — известную обобщенность. В гносеологическом плане отражательно-образный акт есть психическое закрепление и выражение конкретно-предметного содержания воздействующих на психику объектов. И в этом смысле его можно рассматривать как прямое усвоение и выражение психикой семантической информации, полученной в процессе отражения: раздражение рецепторов передается по специфическим путям непосредственно в специальный нервный центр, где — на определенном энергетическом и семантическом фоне — и «превращается в факт сознания». Отражательнообразный акт есть как бы прямая проекция воздействующего на рецепторы объекта (или предметной ситуации) на экране психики.
Оценочный акт, отражая внешние воздействия, проецирует их на закрепленный в психике опыт множества былых воздействий от различных объектов, порой су
38
щественно отличающихся друг от друга, но объединенных одним: своим биологическим смыслом. Они объединены, следовательно, и целенаправленным биологическим отношением к себе со стороны животного или человека. Возбуждение по неспецифическим проводящим путям поступает в ретикулярную систему, где, по-видимому, и происходит необходимое сопоставление, своеобразный анализ и обобщение, но не по семантическим признакам, объединяющим сходные объекты, а по прагматическим, объединяющим сходные биологические смыслы. Образуемый в результате этого импульс, который направляется к определенному анализатору и оказывает воздействие на широкие области коры, как бы несет в себе опыт целенаправленного биологического отношения к действительности, но теперь уже спроецированный на данную конкретно-предметную ситуацию. Следовательно, в гносеологическом плане отражательно-оценочный акт можно рассматривать как закрепление и выражение опыта целенаправленного биологического отношения к действительности и отражение биологического смысла данного объекта или жизненной ситуации в свете этого опыта.
Теперь нетрудно понять, почему образная деятельность психики, непосредственно отражая внешнюю среду, лишь опосредованно воздействует на внутренние процессы и внешне-двигательные акты организма, а оценочная, давая сложно-опосредованные отражения среды, имеет непосредственные внешние и внутренние «выходы» в деятельности организма. Ведь вторая есть прямое выражение биологической необходимости; первая же выражает ее лишь на основе второй и через ее посредство.
В то же время, как мы видели выше, две эти ветви психической деятельности неразрывны и представляют
39
собой диалектическое единство. Только у человека они приобретают относительную самостоятельность. На биологическом же уровне они тесно взаимодействуют, переплетаются, переходят друг в друга, хотя в разных случаях их соотношение различно.
ЭМОЦИИ НА БИОЛОГИЧЕСКОМ УРОВНЕ И ИХ ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЕ ВОЗМОЖНОСТИ
Не подлежит сомнению связь между неспецифической отражательно-оценочной деятельностью психики и ее эмоциональными способностями.
Исследования Найта и Фельдмана, ван дер Гайде, Портера и многих других физиологов раскрыли анатомическую и функциональную связь ретикулярной формации с нервными центрами эмоций. Подводя итоги множества экспериментов, Гельгорн и Луфборроу отмечают: «Эмоции и восприятия тесно связаны между собой... в их основе лежит какой-то общий нервный процесс. Очевидно, восприятие является следствием взаимодействия между возбуждением коры под влиянием сенсорного раздражения (то есть отражательно-образного акта. — С. Р.) и гипоталамо-кортикальным разрядом (то есть эмоциональной реакцией. — С. Р.), возникающим при прямом раздражении гипоталамуса или при рефлекторной активации гипоталамической системы. Кроме того, эти наблюдения показывают, что эмоциональное возбуждение может участвовать в процессе восприятия и, вероятно, изменять его» (29, стр. 257). Французский физиолог Анри Густо связывает современный подход к эмоциям с открытием активирующей роли ретикулярной формации. Г. Шингаров отсюда же выводит гносеологические возможности эмоций, их способность отражать биологический характер внешних воздействий, то есть оценивать их.
40
Исходя йз всего этого, можно рассматривать эмоции на биологическом уровне как сложные формы отражательно-оценочной психической деятельности.
Этот вывод хорошо согласуется с многообразными современными данными о роли эмоций в приспособительном поведении живых существ.
Исследования структуры поведенческого акта (см., например, 9—И, 62, 107) раскрывают важную роль эмоционального фактора на первом этапе, когда формируется план поведения, и на последнем, когда психика проверяет результаты поведенческого акта, чтобы внести необходимые коррективы, либо завершить его. И в том и в другом случае речь идет об оценке внешней ситуации и внутреннего состояния организма. П. К. Анохин обращает внимание на общую физиологическую «архитектуру» всех эмоций. Они действуют как саморегулирующаяся система по принципу «формирования аппарата оценки результатов действия до совершения самого действия» (12, стр. 17). Этот принцип является важной закономерностью всей отражательно-оценочной деятельности психики.
Исследования процесса формирования условного рефлекса также свидетельствуют об оценочной функции эмоций. Они вступают в действие на первом этапе, когда организм сталкивается с неосвоенными психикой факторами, и гаснут по мере образования прочной условной связи. Мы видели выше, что создание устойчивого стереотипа делает ненужной специальную оценочную работу психики. Характерно, что импульсы неспецифической системы тоже «подготавливают мозг к осознанию чего-то» (29, стр. 254. Разрядка моя. — С. Л), то есть к формированию образов действительности. Эмоциональный фактор выступает тогда, когда необходима оценка отражаемой ситуации для регулирования процесса ее отражения. Та же закономерность
41
действует в сложнейших интеллектуальных актах человеческой психики. Эксперименты показали, что «эмоциональные состояния выполняют в процессе решения задачи различного рода регулирующие функции» (107, стр. 214). Они выступают всего очевиднее на фазе нахождения принципа решения, и особенно в той его части, когда психика локализует область поисков. «Эмоции выполняют функции эвристик», — подчеркивает О. И. Тихомиров (107, стр. 201), придают целенаправленность поискам и выступают в форме «чувства близости решения». Это можно объяснить только тем, что эмоции оценивают ход поисков на основе освоенного психикой опыта поисковой работы. Зависимость эмоционального фактора от индивидуального опыта животного и человека подчеркивают и другие исследователи.
Гносеологическая роль эмоций как развитых форм оценочной работы психики вполне отвечает их физиологическому назначению, которое состоит в том, чтобы перестроить организм, подготовить его к выполнению соответствующих задач — в обычной или чрезвычайной обстановке. Эмоции являются в этом смысле механизмом приспособления организма в качестве инструмента действия.
Такое понимание эмоций было введено Ж.-П. Сартром. Но в его экзистенциалистской теории (см., например, 135) инструментализация протекает не в реальном, а в магическом плане. Эмоции служат, по его мнению, не воздействию на мир, а свободе человека от мира, замещению «поля реальности», поскольку оно неприемлемо для человека, «полем нереальности». В современной физиологии господствует материалистическое понимание «инструментализма» эмоций. Перестройка организма необходима для более успешного приспособительного поведения в «поле реальности». Но в таком случае она должна осуществляться в соответствии с
42
оценками внешней ситуации, внутреннего состояния и возможностей организма на основе опыта биологиг чески целесообразного отношения организма к среде, а также в соответствии с оценкой поведенческих актов на основе того же опыта. Биологическая эволюция делает необходимой и аккумуляцию нового опыта. Эмоциональный механизм помогает психике и здесь, регулируя различные психические процессы в соответствии с оценкой их хода и результатов. Но опять-таки не в магическом плане, не для освобождения от действительности, а для более успешного приспособления к ней.
Многообразие задач оценочной деятельности психики уже на биологическом уровне — вот причина разнообразия ее эмоциональных способностей. Эта деятельность прошла долгий путь развития — от элементарной протопатической чувствительности простейших живых существ до сложнейшей системы оценок на основе закрепленного в центральном оценочном аппарате опыта биологического отношения к действительности, передаваемого по наследству (и благоприобретенного — у высших животных). Однако и у последних она проявляется в разных формах и на разных «этажах» психики.
М. И. Аствацатуров в 1936 году ввел понятие о таламических (или протопатических) и корковых эмоциях, имеющих безусловно-рефлекторный характер, но осознанных человеком. Первые представляют собой, по-видимому, простейшую форму отражательно-оценочной работы, вторые — более сложную, протекающую на основе богатого биологического опыта, закрепленного в сложных безусловных рефлексах высших животных и человека.
В.	П. Осипов в 1924 году и П. К. Анохин в 1949 году подвергли рассмотрению эмоции, представляющие собой, по выражению Анохина, важное звено в архитектуре условнорефлекторных реакций. Выше приво
43
дились данные о роли эмоционального фактора в образном отражении действительности. С этими формами оценочной работы психики связывает А. К. Попов понятие об эмоциональном тоне ощущений.
Эмоциональный тон ощущений принято отличать от собственно эмоций уже на биологическом уровне психики. Если первый имеет отношение к саморегуляции организма, то вторые, по-видимому, — к специальным и даже аварийным его программам. Здесь отражательнооценочная психическая деятельность достигает высших для биологического уровня форм. Она помогает организму выделить из всей массы биологически важных внешних воздействий самые существенные, требующие особых мер, и привести в движение сложнейший внутренний физиологический и внешне-двигательный механизм, позволяющий осуществить эти необходимые меры даже в особенно трудных условиях. Понятно, что такие формы отражательно-оценочной работы психики выражают весьма богатый, сложный, многообразный опыт целесообразной деятельности живых существ, подведенный под общий биологический знаменатель.
Следовательно, эмоции есть развитые формы отражательно-оценочной психической деятельности. Их основой является отражательно-оценочный акт, в противоположность ощущениям и восприятиям, основой которых является отражательно-образный акт, хотя, как уже подчеркивалось, и в первом и во втором случаях оба эти акта взаимодействуют.
Если это так, то и гносеологические возможности эмоций совпадают в основном с гносеологическими возможностями отражательно-оценочного акта. Эмоции на биологическом уровне в гносеологическом плане представляют собой закрепление и выражение опыта биологических отношений животного и челове
44
ка к среде и отражение биологического смысла объектов или жизненных ситуаций в свете этого опыта.
Но, наряду с биологическими (органическими или физиологическими, как их еще называют), людям присущи и более сложные, социальные эмоции (или чувства). В них закреплен уже иной, социальный, опыт и отражаются иные, социальные, смыслы объектов и жизненных ситуаций.
ОБЪЕКТИВНАЯ ОСНОВА ФОРМИРОВАНИЯ ЭМОЦИЙ НА СОЦИАЛЬНОМ УРОВНЕ
Психика человека отличается от психики животных в той же мере, в какой различен их образ жизни. У животных он характеризуется приспособлением к природным условиям; у человека — активным, целенаправленным, преднамеренным их преобразованием* . Для удовлетворения потребностей, складывающихся уже в условиях социального бытия, люди создали и непрестанно развивают «вторую природу», как выражался Маркс. В соответствии с этим приобретает качественно новый характер целесообразная деятельность и складывающийся в ходе ее опыт. На их основе формируется, изменяется, функционирует психика и все механизмы поведения человека.
У животных — это врожденный видовой биологический опыт и наследственные механизмы поведения, а
* Разумеется, момент приспособления присущ и человеку. Правильнее говорить о диалектике приспособления и преобразования в его деятельности. Но если преобразование действительности требует и приспособления к ней, то само приспособление осуществляется в обществе путем преобразования. Для изучения чисто человеческих способностей психики это последнее обстоятельство имеет особое значение.
45
также индивидуальный опыт, который формируется на базе видового и направлен на приспособление видового' поведения к изменяющимся условиям индивидуальной жизни.
Человеку присущ как бы двойной механизм видового^ поведения и видового опыта: биологический и принципиально иной —общественно-исторический. Он принадлежит человечеству уже как социальному роду. Он складывается в практике активного преобразования людьми действительности — природной и социальной. И закрепляется он не в механизмах человеческого организма, а вне его—прежде всего во «второй природе». Маркс назвал ее открытой книгой опредмеченных человеческих сущностных сил. Содержание этой «книги» не может быть передано биологическим путем. Поэтому и возникает у человека качественно новая — по структуре, функциям, способностям и даже органам—психика. Качественно иным должен быть и подход к ее изучению, особенно в отношении высших ее проявлений, в том числе и эмоциональных.
Такой подход был разработан советской психологией и приобрел в последние годы широкое распространение во всем мире. Он исходит из того, что «корни высших психических функций человека лежат вне его биологического организма — в объективных условиях его общественного существования, а их развитие является процессом их общественного формирования» (57, стр. 75).
Опираясь на те же принципы, французский психолог Анри Пьерон назвал новорожденного лишь и<андидатом в человеки: ведь он обладает только биологическим видовым опытом. В докладе на XVI Международном психологическом конгрессе в 1961 году А. Н. Леонтьев охарактеризовал путь превращения этого кандидата в полноценного члена рода человеческого как «процесс воспроизведения индивидом способностей, приобретенных видом Homo Sapiens й период его общественно
46
исторического развития» (54, стр. 186). Такое воспроизведение он именует усвоением (присвоением или овладением) в индивидуальной форме объективно складывающегося общественно-исторического опыта.
И поведение человека, как правило, определяется не только данными обстоятельствами и особенностями данного индивида, но и тем общественно-историческим опытом, который им присвоен. В свете именно этого опыта мы — сознательно или бессознательно — ориентируемся во внешней среде. Психика человека как бы проецирует усвоенный ею общественно-исторический опыт на данную жизненную ситуацию и таким образом воспринимает и осмысливает ее, вырабатывает и осуществляет программу действий. Совокупность таких действий и есть общественная практика, в ходе которой развивается и обогащается социально-исторический опыт.
Коллективными усилиями он обобщается, осмысливается, закрепляется, передается следующим поколениям и каждому индивиду. В соответствии с этим совершенствуются психические способности, что, в свою очередь, помогает овладению обобщенным общественноисторическим опытом, успешной его проекции на новые ситуации в жизни, более глубокому их пониманию и более эффективным практическим действиям, в ходе которых приобретается новый опыт.
Но этот опыт и сам по себе отличается сложной структурой. В нем можно выделить по меньшей мере две стороны. Назовем их условно опытом фактов и опытом отношений. Происхождение, сущность, значение второго из них почти не получили освещения в научной литературе, но именно с ним связаны высшие эмоциональные способности человека. Поэтому необходимо дать хотя бы краткую характеристику этой стороны общественно-исторического опыта в сравнении с первой, более знакомой его стороной.
47
Общественно-историческая преобразовательная дея^ тельность направлена не только на предметы действительности (природные и социальные объекты), но и на ее субъекта — на человека. Впрочем, человек одновременно— субъект и объект действительности, взаимодействующий с предметами «первой» и «второй» природы.
В неорганической природе существуют только предметы. Они взаимодействуют в соответствии со своими качествами и условиями среды на основе стихийно складывающихся закономерностей. Оба взаимодействующих агента находятся здесь в равноправном положении, независимо от того, чье влияние в этом процессе является слабым или сильным, определяющим или определяемым. Равноправными в том смысле, что никто из них не обладает особым, заинтересованным, целенаправленным отношением к другому. В данном случае правильнее говорить не об отношении одного предмета к другому, а о соотношении между ними. Здесь нет никаких целей, а следовательно, никакой целесообразной деятельности. Последняя появляется только в биологической, особенно животной жизни. Она возникает как активная сторона дифференцированного отношения — положительного, отрицательного или индифферентного — организма к факторам среды. Биологическое отношение качественно отличается от неорганического. Второе есть только проявление качеств взаимодействующих предметов. Первое же включает в себя и нечто принципиально новое: оценку воздействующих на организм объектов с точки зрения их биологической важности и соответствующей активной деятельности (или бездеятельности) организма по отношению к ним. Здесь взаимодействующие агенты находятся уже в разных положениях, если один из них — неорганическое тело. Активно-деятельным является только его биологический партнер. Только ему присуще особое качество, которое можно назвать субъективностью.
48
Су бъективность— это способность R избирательному, целенаправленному поведению. Ее уровень является мерой такой избирательности. Для неорганической природы он равен нулю. В животном мире субъективность развивается, пройдя путь от примитивных избирательных актов простейших организмов до сложной интеллектуальной деятельности высших животных. Это позволило им превратиться в своеобразные предметы природы.
Животное, как и любое неорганическое тело, подчиняется объективным законам природы (скажем, закону тяготения) и в этом смысле является обычным предметом обычных соотношений неорганического типа. Но в пределах биологического приспособления и постольку, поскольку данный вид преуспевал в этом приспособлении, животное — уже особый предмет, способный к дифференцированному целесообразному отношению. Однако это не есть еще отношение в полном смысле слова. «Там, где существует какое-нибудь отношение, оно существует для меня, — подчеркивали Маркс и Энгельс, — животное не «относится» ни к чему и вообще не «относится»; для животного его отношение к другим не существует как отношение» (4, стр. 29). Связано это с тем, что, будучи уже существом деятельным, даже высшее животное способно только к приспособительной деятельности. Оно поэтому как бы слито с природой, не выделяет себя из нее и потому не является еще субъектом действительности.
Рамки, в которых животное может осуществлять «выбор» своего поведения, ограничены, с одной стороны, наличными, готовыми, уже существующими в природе предметами, процессами, обстоятельствами с их уже сложившимися свойствами и соотношениями; с другой стороны — возможностями, которыми обладает организм, чтобы биологически целесообразно приспособиться к этим предметам, процессам, обстоятельствам. Приспо-
49
СабливаясЬ, животное И сливается СО средой. Способность к избирательному целенаправленному поведению служит не выделению его из природы, а органическому слиянию с нею. Чем выше уровень субъективности животного, тем успешнее протекает этот процесс во все более сложных и переменчивых условиях. Повышение уровня субъективности в пределах приспособительной деятельности не может привести (и не приводит) к образованию субъектов действительности.
Существенно изменить положение мог только переход от приспособительной к преобразовательной в основном деятельности. Прежде всего он привел к изменениям возможностей выбора целенаправленного поведения. Указанные выше ограничения, неизбежные в животном мире, оказались снятыми в той или иной мере.
Конечно, выбор поведения зависит и для человека от наличных условий, а тем более от действующих в природе объективных законов. Но люди приобрели в принципе неограниченные возможности их использования в своих интересах, то есть создания в соответствии с законами природы и на базе существующих новых предметов, процессов, обстоятельств, нужных для удовлетворения изменяющихся человеческих потребностей. Еще в большей мере люди освободились от рамок, создаваемых их организмом. Главное средство преобразования природы — орудия производства — в принципе не имеют пределов своего совершенствования и своего преобразующего воздействия на среду. Впрочем, в каждый конкретный момент человеческая избирательность ограничена уровнем развития «второй природы» и воплощенного в ней видового социального опыта, то есть теми реальными преобразовательными возможностями, которыми обладает общество на данном этапе. Поэтому реальная свобода человеческого поведения есть объективная необходимость
50
природы и общества, познанная людьми и практически использованная ими в своих интересах в тех пределах, которые созданы историческим развитием общественной практики. Такая свобода немыслима в биологической жизни. Она является одним из величайших результатов прогресса собственно человеческой, то есть преобразовательной деятельности.
Переход к преобразовательной деятельности внес коренные изменения и в самые потребности людей.
У животного они ограничены, как правило, физиологической необходимостью, и его деятельность направлена на их удовлетворение. Но даже насущные физиологические нужды людей — в пище, питье, отдыхе, продолжении и сохранении рода и т. п. — в большей или меньшей степени очеловечены. Они, как правило, принимают формы, отвечающие современному уровню цивилизации. У человека возникает много и качественно новых потребностей. Прежде всего их появление связано с тем, что люди добывают средства к жизни в ходе развития общественного производства. Поэтому образуются общественные потребности, которые не могут быть сведены к сумме непосредственных нужд индивидов, составляющих общество. Основа этих потребностей— внутри самого производства как единого общественного организма. Но «сама удовлетворенная первая потребность, действие удовлетворения и уже приобретенное орудие удовлетворения ведут к новым потребностям, и это порождение новых потребностей является первым историческим актом», — писали Маркс и Энгельс (4, стр. 27).
Общество, преобразуя мир, в котором оно живет, преобразует и свои потребности, а также индивидуальные нужды людей: в новых продуктах, процессах, обстоятельствах, в новых орудиях производства, в новых средствах для создания этих орудий и т. д., и т. п. Все это протекает в условиях постоянно усложняющихся
51
человеческих взаимоотношений, наполненных классовыми, национальными, профессиональными и другими противоречиями. Здесь также возникают сложные и многообразные потребности, не удовлетворив которые общество не может ни существовать, ни развиваться. Но в процессе их удовлетворения возникают новые формы взаимоотношений, новые противоречия, а значит, и новые потребности. Удовлетворение всех этих многообразных человеческих нужд связано не только с материальной, но и с духовной деятельностью людей. Последняя становится поэтому также необходимой потребностью, порождая в себе самой своеобразные нужды и находя пути их удовлетворения. Так образуется и постоянно развивается и усложняется иерархия человеческих потребностей.
Соответственно усложняется и строение человеческой деятельности. Конкретные действия данного индивида в большей части не направлены прямо на удовлетворение его, индивида, насущных потребностей, особенно в развитом обществе, с высоким уровнем разделения труда. Больше того, эти действия далеко не всегда направлены и на предмет деятельности: часто они служат лишь созданию условий для преобразования данного предмета. Так образуется сложная иерархия человеческих действий, которые лишь в конце концов и лишь в единстве усилий множества людей приводят к определенному результату, нужному для удовлетворения насущных личных и общественных потребностей.
Глубокий качественный скачок от неорганического бытия материи к биологическому сопровождался возникновением целесообразной деятельности, скачок из животного мира в социальный — появлением действий, то есть такого поведения, которое лишь в конечном счете и в совокупности многих актов составляет деятельность. Но это было бы невозможно, если бы сохраня
52
лось то слияние индивида, его целенаправленного отношения к среде и самой среды, которое характерно для животного мира.
Практическая преобразовательная деятельность предварена умственным планом этой деятельности или, точнее, — новых предметов, процессов, обстоятельств, которые предполагается создать, и действий, которые для этого необходимо осуществить. Значит, необходимо отличать друг от друга субъекты, орудия действий, самые действия, сочетающиеся в некоторую целесообразную деятельность, ее предмет и т. д. А так как на практике неизбежно происходит. корректировка и умственных планов и реальных действий, то такое различение особенно важно.
Поскольку в развивающейся деятельности людей все большее и большее место занимало преобразовательное начало, постольку люди все решительнее выделяли себя из природы и все яснее отличали в своих взаимодействиях со средой себя, свое к ней отношение и саму среду в ее объективном, не зависимом от человека существовании.
Вследствие всего этого человек становится субъектом действительности, который так или иначе относится к ней и к ее объектам, а само это отношение раздваивается, и каждая его сторона играет своеобразную и весьма существенную роль в общественной практике.
Целенаправленное отношение к объектам связано прежде всего, как мы видели, с их оценкой. Психика человека ведет оценку уже главным образом по социальным параметрам. При этом она с необходимостью вырабатывает не одну, а д в е системы параметров: значения и личностные смыслы. Современная психология установила этот важный факт, который нужно осмыслить и с гносеологических позиций. Две эти системы соответствуют двум сто
53
ронам целенаправленного отношения человека к действительности: в первой из них он выступает как своеобразный объект, во второй — как субъект действительности.
Животное является хотя и качественно отличным от неорганического тела, но только объектом (предметом природы, слитым с нею воедино. Человек же, отделив себя от природы, стал объектом, качественно отличным и от неорганического тела, и от биологического существа. Но в то же время он еще и субъект действительности. Причем человек является ее совершенно особым объектом потому, что стал ее субъектом, а субъектом он мог стать потому, что превратился в такой совершенно особый объект. Поэтому и отношение человека к действительности, качественно отличаясь от соотношений неорганических тел и от биологического отношения, является одно (временно и единым и раздвоенным. Это подлинное диалектическое единство противоположностей. Его исследование позволяет понять ряд важных гносеологических закономерностей человеческой психической деятельности.
Выясним прежде всего, в каком смысле человек является своеобразным объектом и субъектом действительности.
В известном смысле человек ведет себя как природный объект, то есть как неорганическое тело или биологическое существо. В обоих случаях он выступает неким предметом или живым индивидом. Но своеобразие человека в том, что он больше всего социальное существо, а значит, и социальный объект. Здесь он уже не индивид, а часть общественной производительной силы или какой-либо социальной общности, взаимодействующей как некий качественно определенный объект с другими— социальными и природными — объектами.
54
Преобразование объектов носит общественный характер. Действия индивида плодотворны, если они являются органической частью исторически складывающейся коллективной деятельности. Сама же она может быть успешной только тогда, когда соответствует объективным законам действительности и реальным возможностям воздействия на нее. Общество не может обеспечить себя необходимыми материальными благами, если оно не решает успешно и повседневно задач, в (которых участвуют два объекта: общественная производительная сила и преобразуемые ею предметы. Общественная производительная сила, воздействующая в каждый данный момент на «первую» и «вторую» природу, это, разумеется, весьма своеобразный объект, ибо он деятелен, его деятельность целесообразна, она есть совокупность множества действий, эти действия обладают широкой избирательностью и т. п. Но все же это именно объект: он независим от чьей бы то ни было воли и сознания, и он взаимодействует по объективно сложившимся законам с другими объектами. То же следует сказать о всех остальных исторически складывавшихся социальных общностях: родах, племенах, нациях; классах и классовых слоях; профессиональных группах и многообразных экономических образованиях; различного рода революционных движениях, которые превращают порой разнородные процессы в некую общественную преобразующую силу, и т. д., и т. п. И снова об индивиде здесь можно говорить лишь как об органической части таких социальных объектов. Сам же по себе он быть таковым не может.
Деятельность социальных объектов, будучи целесообразной, нуждается в соответствущей системе ориентации, а последняя — в системе ценностных критериев. Ею здесь служат исторически складывающиеся объективные значения. Их можно назвать вехами ориентации в обществе н-
55
мой практике преобразования объектов действительности.
Значения указывают в первую очередь на те свойства объектов, которые приобретают важность в общественной практике и могут быть так или иначе использованы для удовлетворения многообразных потребностей общества. Они позволяют оценивать наличные предметы, процессы, обстоятельства с точки зрения тех возможностей, которые они таят в себе для создания необходимых обществу новых предметов, процессов, обстоятельств. Но в ходе преобразовательной деятельности возникают новые потребности и новые объекты, а значит, раскрываются и новые значения как в старой, «первой», так и во «второй» природе. Не только применение, но и обнаружение значений связано с развитием общественной практики. А. Н. Леонтьев называет значения идеальной, духовной формой кристаллизации общественного опыта.
Но это лишь одна его составляющая, которая названа выше опытом фактов, чтобы подчеркнуть, что он складывается в процессе практического использования исторически накапливаемого знания фактов действительности в их связях с потребностями преобразования объектов «первой» и «второй» природы человеком.
Другая составляющая общественно-исторического опыта складывается в практике преобразования человека в качестве субъекта и личности. Но каково содержание этих понятий?
Понятие о субъекте содержательно лишь в единстве со своим антиподом — понятием об объекте. В гносеологическом плане объект есть то, что существует вне и независимо от сознания, а субъект — носитель этого сознания. Путем своей психической деятельности он отражает и осмысливает объекты, их соотношения, закономерные связи и т. п. К этому приспособлена только особая, высокоорганизованная материя нервно-мозго
56
вого аппарата: вне ее и помимо нее никакой психической деятельности не существует. Поэтому под субъектом понимается обычно преобразующий действительность, активно действующий и познающий, обладающий сознанием и волей индивид.
Способность к осознанию объектов принадлежит индивиду, но она носит не индивидуальный, а общественный характер. И это только человеческая способность.
Психические способности вызваны к жизни, как подчеркивалось выше, необходимостью в биологически целесообразной избирательной деятельности. Но только человек выделился из природы и научился осознавать эту среду, самого себя и свои отношения к ней, а вместе с этим приобрел качественно новую йзбиратель-ность поведения. Сама эта избирательность складывается уже в двух планах. Один из них был рассмотрен выше: это целесообразная деятельность социальных общностей и человека как ее частицы, как особого объекта действительности (например, в процессе воздействия общественной производительной силы на природу). Здесь избирательным является поведение коллектива, определенного общественного организма. В другом плане образуется избирательность поведения индивида.
Последняя, подобно первой, не обладает, разумеется, абсолютной свободой. Она ограничена рамками общественной необходимости и социальных условий жизни данного индивида, с одной стороны, его личными возможностями — с другой. Но в этих рамках и наряду с определенной избирательностью поведения человеческих коллективов и в связях с нею существует определенная избирательность индивидуального поведения. Благодаря этому складывается еще одна важная способность индивида: осознавать свое место в обществе, себя самого как представителя данной социальной общности (производственного коллектива, профессии,
57
класса, семьи, пламени, народности, нации, всего человеческого рода) и свое отношение к действительности как человеческое отношение. А вместе с нею образуется и способность осознавать мир не только в форме объектов, существующих вне и независимо от него, че ловека, но и в связи с ним, в свете его, человека, отношений к миру.
Следовательно, субъект — это индивид, обладающий способностями:
к осознанию действительности в форме объектов, существующих вне и независимо от него и от его отношений к ним;
к осознанию своего места в обществе и в данном коллективе, а также самого себя как индивида и как представителя этих коллективов и всего человечества;
к осознанию своего личного отношения к миру и к познанию мира в связях с этими отношениями;
к избирательному целенаправленному поведению, основанному на таком осознании себя, мира и своих к нему отношений и на умственном созидании новых предметов действительности и своих отношений к ней.
Субъектом можно назвать такого индивида, который обладает определенными возможностями самоопределения в мире в качестве социального существа и соответствующего избирательного целенаправленного отношения к миру и поведению в нем*.
Эти возможности, как явствует из вышеизложенного, являются социальным продуктом. Они вызваны к жиз
* В известных условиях качества субъекта может приобрести и коллектив людей, даже большая социальная общность. Выработанные индивидом идеи, овладевая массами, превращаются, как известно, в материальную силу, то есть в своеобразный объект. А такая масса, — осознав себя единым целым, коллективной сплоченной си-
58
ни потребностями общественной практики и расширяются вместе с ее развитием. Следовательно, они являются также историческим продуктом. Каждая эпоха человеческой истории может быть охарактеризована не только определенными возможностями человека как объекта действительности, но и как ее субъекта.
Если понятие о субъекте связано с наличием определенных исторически складывающихся возможностей индивида, то с реализацией этих возможностей в конкретной совокупности качеств и действий данного индивида связано понятие о личности. Ее уровень определяется степенью, с какой данный индивид выступает сознательным социальным существом, то есть с какой мерой общественного кругозора он относится к своим и чужим, необходимым и желаемым действиям, к данному коллективу и обществу в целом, к природе, к людям, к самому себе, какими стремлениями, желаниями, волеизъявлениями наполнены эти его отношения, какова степень его заинтересованности или незаинтересованности в том, что касается лично его и других людей, данного класса, нации, человечества.
«Человек есть личность, поскольку у него свое лицо,— писал С. Л. Рубинштейн. — Человек есть в максимальной мере личность, когда в нем минимум нейтральности, безразличия, равнодушия и максимум «партийности» по отношению ко всему общественно значимому. Поэтому для человека как личности такое фундаментальное значение имеет сознание не только как знание, но и как отношение» (85, стр. 312).
лой, а также осознав предмет, на который направлена ее сила и свое отношение к этому предмету, — становится своеобразным субъектом. И этим также социальные объекты существенно отличаются от биологических. Целеустремленность, а значит избирательность поведения последних, ни при каких условиях не бывает сознательной.
59
Обратим внимание на то, что видный психолог отличает сознание как знание от сознания как отношения. Под знанием он здесь разумеет глубокое знакомство с фактами действительности с точки зрения их важности для общественной практики воздействия на объекты действительности (то есть в свете объективных значений). Личность раскрывается уже в иных отношениях. Это отношения субъекта к действительности, реализуемые в совокупности качеств и действий данного индивида. Он оценивает в таких отношениях действительность по личностным смыслам. Современная психология отличает эти критерии от объективных значений по такому признаку: первые указывают на важность явлений независимо от личного заинтересованного отношения к ним человека, вторые есть выражение такого отношения.
Человек участвует во взаимодействиях с окружающим миром одновременно и как объект и как субъект, а своими отношениями он одновременно оценивает ее и по значениям и по смыслам. И тем не менее это две стороны единого целого. Одно и то же личностное заинтересованное отношение выступает во взаимодействиях с разными объектами, имеющими разное значение. При различном же отношении к одной и той же, скажем, производственной задаче, решить ее невозможно, если мы не руководствуемся одними и теми же значениями. И к человеку, поскольку нужно оценить, скажем, его участие в решении определенной технической задачи, мы подходим прежде всего с точки зрения его объективного значения как специалиста, имеем в виду его техническую подготовку, знания соответствующих фактов и умения пользоваться ими и т. п.
Но того же человека, если мы хотим оценить его как субъекта, нужно квалифицировать прежде всего по тем
60
Личностным смыслам, которые проступают в его отношениях к труду и к быту, к личной и общественной жизни, к природе и к обществу, к другим людям и к самому себе. При этом, конечно, нельзя закрыть глаза на отношение к делу и к людям даже самого выдающегося специалиста или на уровень знаний и умений даже самого хорошего человека: обе эти стороны проникают друг в друга и влияют друг на друга. Поэтому и в психике человека они находят соответствующее отражение.
А. Н. Леонтьев назвал значения и смыслы «главными образующими» внутреннего строения человеческого сознания. Они соответствуют двум системам взаимодействий в общественной практике. В первой из них исторически складывается социальный видовой опыт, который выше условно был назван опытом фактов. Духовной формой его кристаллизации являются значения. Подобный же опыт складывается в другой системе взаимодействий, и духовной формой его кристаллизации являются личностные смыслы. Он был выше условно назван опытом отношений *.
Из всего сказанного вытекает, что, подобно опыту фактов, он является социально-историческим продуктом и формируется объективно, независимо от сознания и
* Исключительную сложность складывающимся в обществе критериям оценок придает наличие социальных противоречий, особенно классового антагонизма. Объективное положение разных классов рождает их особые потребности, а значит и интересы. Они могут совпадать (у революционных классов) с потребностями общества и его прогрессивного развития, а могут (у реакционных классов) резко им противоречить. В последнем случае образуются критерии, идущие вразрез с требованиями общественно-преобразую-щей деятельности, с социально-историческим опытом. Это сказывается в той или иной мере на обеих системах критериев и, в частности, приводит к образованию в общественном сознании не только прогрессивных, но и реакционных социально-психологических установок. Подробнее этот очень важный вопрос здесь не может быть рассмотрен.
61
ВОлй лЮдей. Что касается опыта фактов, ТО' это очевидно. Поскольку же мы имеем дело с личностными отношениями и смыслами индивидов, объективный характер опыта отношений оказывается скрытым за сугубо субъективной формой его проявления.
Каждому человеку его отношение к окружающим чаще всего представляется уникальным, присущим только ему, непосредственным продуктом его психики. Но мое желание, мой интерес, моя личностная оценка сплошь да рядом оказываются присущими и многим другим людям.
Как порой удивляемся мы, особенно в юности, когда узнаем, что самое интимное, только мое, единственное и неповторимое переживание испытывали и другие люди. Впрочем, и они в свою очередь были убеждены, что ничего подобного никто, никогда и нигде не переживал. Многочисленные психологические и социологические исследования, однако, убедительно свидетельствуют о том, что существуют сходные черты в личностных отношениях к сходным явлениям жизни у людей, принадлежащих к одному полу и определенным возрастным категориям, одной профессии, классу или классовому слою, племени или народности, нации и национальной группе, и т. д. Корни многих оценок по личностным смыслам конкретных фактов, событий, людей, их поступков и т. п. обнаружены в устойчивых социальнопсихологических установках, исторически сложившихся в жизни тех или иных социальных общностей людей, причем эти люди часто и не подозревают, что их сугубо личное отношение покоится на основании, сформировавшемся вне и независимо от них самих. В то же время даже близкие поколения отличаются Друг от друга, кроме всего прочего, и по характерным для больших или меньших групп людей стремлениям, желаниям, побуждениям, интересам. Претерпевают изменения даже самые устойчивые социально-психологические установ
62
ки, отмирают одни и возникают новые, общие для тех или иных групп людей черты психического склада, не говоря уже о том, что и группы эти не вечны.
Уже сами по себе такие и многие подобные факты убедительно свидетельствуют о том, что в отношениях субъекта к действительности далеко не все субъективно, что в них наличествует объективное, исторически изменчивое содержание.
Конечно, это содержание принимает конкретный вид, преломляясь сквозь призму сугубо индивидуальных, неповторимых особенностей и своеобразных обстоятельств формирования данного индивида. В личностных отношениях человека переплетаются, составляя единый сплав, объективное и субъективное, общее и личное, устойчивое, социально-историческое и сиюминутное, преходящее. Однако приведенные выше соображения позволяют утверждать, что в основе этих отношений лежит нечто не зависящее от сознания данного индивида. И в этом смысле можно говорить о том, что в желаниях, стремлениях, интересах людей запечатлеваются так или иначе социальные условия их жизни, а вместе с ними и тот видовой опыт человечества, который накапливается в ходе их исторического становления *.
Человек, по существу, и неспособен желать чего-либо, что не заложено так или иначе в его биологической природе и особенно в его общественном бытии и тенденциях развития этого бытия. Все продукты нашей психики— даже самые фантастические, иллюзорные — гносео-
* В отношениях субъекта к объектам запечатлевается и биологический опыт, так как потребности организма являются источниками определенных желаний, стремлений, интересов человека. Но эти потребности отступают на задний план перед множеством новых, уже социальных по происхождению, да и сами они в большей или меньшей мере социализированы, а для их удовлетворения необходимы децстрия человека как существа социального.
63
логически коренятся в материальном мире. Сознательно или бессознательно, человек отражает в своих личных побуждениях те свои возможности как объекта и как субъекта действительности, которые исторически сложились в обществе.
Освещая материалистическое понимание общественной жизни, Ф. Энгельс писал: «История развития общества в одном пункте существенно отличается от истории развития природы. В природе (поскольку мы оставляем в стороне обратное влияние на нее человека) действуют одна на другую лишь слепые, бессознательные силы, во взаимодействиях которых и проявляются общие законы. Здесь нигде нет сознательной, желаемой цели: ни в бесчисленных кажущихся случайностях, видимых на поверхности, ни в окончательных результатах, подтверждающих наличие закономерности внутри этих случайностей. Наоборот, в истории общества действуют люди, одаренные сознанием, поступающие обдуманно или под влиянием страсти, стремящиеся к определенным целям» (5, стр. 305—306). Это обстоятельство абсолютизировано в теориях, согласно которым общественные процессы не подчинены материальным закономерностям. Отношение каждого человека к действительности они трактуют как порождение сознания данного индивида, выражение его «внутренней», духовной жизни. Именно это представление и было убедительно опровергнуто классиками марксизма.
Развивая приведенные рассуждения, Ф. Энгельс обращает внимание на три обстоятельства. Во-первых, как свидетельствует история, желания человека, даже если они имеют реальные основания, далеко не всегда осуществляются: ведь стремления одного вступают в столкновение со стремлениями других. Поэтому результат оказывается следствием сложного взаимодействия, в основе которого лежат далеко не всегда осознаваемые его
64
участниками объективные законы. Этот результат становится новым фактором, формирующим новые желания, то есть сущностью новых отношений. Во-вторых, объективные исторические законы проявляются в виде желаний, стремлений, интересов, общих для большинства или огромного множества людей. Исследуя подлинные движущие силы истории, «надо иметь в виду, — подчеркивает Энгельс, — не столько побуждения отдельных лиц, хотя бы и самых выдающихся, сколько те побуждения, которые приводят в движение большие массы людей, целые народы, а в каждом данном народе, в свою очередь, целые классы». Наконец, в-третьих — и это особенно важно для понимания объективной сущности субъективного отношения, — общие для множества людей побуждения, интересы, стремления, желания являются продуктом тех социальных условий, в которых живут и развиваются данные народы и классы. «Все, что приводит людей в движение, должно пройти через их голову; но какой вид принимает оно в этой голове, в очень большой мере зависит от обстоятельств» (5, стр. 307—308).
Все это позволяет сделать вывод о том, что изменения личностных отношений человека к действительности, а значит и самого человека в качестве субъекта и личности протекают в общественной практике. И они подвержены действию объективно складывающихся закономерностей в той же мере, в какой подвержены им процессы общественного преобразования объектов действительности. Поэтому в ходе социально исторической практики скапливается не только опыт фактов, но и опыт отношений. Они являются главными составляющими социально-исторического видового опыта человечества, который образует основу возникновения и развития всех собственно человеческих психических способностей. Здесь нужно искать и корни социальных эмоций человека.
3 С. X. Раппопорт
65
ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ФАКТОР И ОТРАЖАТЕЛЬНО-ОБРАЗНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПСИХИКИ
И. П. Павлов выделял два рода свойств объектов, воздействующих на психику: во-первых, «существенные для организма», которые вызывают определенную, биологически необходимую реакцию, и, во-вторых, «несущественные для организма», которые либо оставляют его равнодушным, либо, если они совпадают с действием первых, могут стать условными раздражителями. В соответствии с этим возникают системы ориентации животного во внешней среде и необходимые им формы отражательно-образной и отражательно-оценочной психической деятельности.
Насколько же сложнее структура поведения и системы ориентации человека! Среди множества внешних воздействий на нашу психику занимают известное место и биологические их типы. Но к ним нужно прибавить социальные. Это воздействия созданных общественной практикой условий и обстоятельств, которые прямо и существенно сказываются на удовлетворении биологических и социальных (то есть рожденных уже общественным бытием) личных материальных потребностей; воздействия тех внешних факторов, которые играют существенную роль в удовлетворении общественных материальных потребностей — данного коллектива, социального слоя, класса, нации, человечества; несущественные для удовлетворения личных и общественных материальных потребностей, но связанные так или иначе с факторами существенными, и многие другие. Следует отметить, что к источникам воздействий внешней среды на психику человека относятся не только предметы и процессы «первой» и «второй» природы, но и социальные структуры: экономические формы и различные коллективы — от наименьшего (семья) до наибольшего (человечество),
66
многообразные процессы, которые связаны с их развитием и взаимоотношениями; не только материальные образования и процессы, но также объективированные духовные факторы: произведения искусства, научные труды, политические призывы, церковные службы и т. д., и т. п.
В соответствии с этим образуются сложнейшие системы ориентации — индивидуальной и коллективной, личной и общественной и т. д. Биологические моменты здесь сохраняются, но ведущая роль переходит к социальным. Более того, биологические системы ориентации опосредуются социальными и лишь в чрезвычайных для человека обстоятельствах, когда достижения цивилизации по тем или иным причинам не играют существенной роли, действуют в «чистом» виде. Что же касается систем ориентации в социальных условиях, то влияние на них биологических факторов либо весьма невелико, ли бо совершенно отсутствует. Соответственно изменились старые и образовались новые формы психической деятельности и на «низших» (в чувственной области) и тем более на «высших» (в области мышления) ее «этажах».
Не могли не измениться в том же направлении и содержание эмоциональной работы психики, ее гносеологические возможности. Уже тот эмоциональный фактор, который участвует в формировании ощущений и восприятий, приобретает социальную по содержанию окраску.
Мы уже знаем, что механизм опосредования прямых образов действительности в ходе ощущений и восприятий связан с отражательно-оценочной деятельностью психики. На биологическом уровне она протекает благодаря наследственно-приобретенному опыту и тем условным связям, которые сложились на его основе в онтогенезе. Но таким путем люди получают способность только биологической оценки. Их социально-исторический видовой опыт закреплен в созданных обществом
3*
67
материальных и духовных благах. В таком виде он не может участвовать в формировании ощущения или восприятия. Но в процессе присвоения этого опыта в психике человека образуется множество связей — первосигнальных и второсигнальных. Они становятся носителями усвоенного данным индивидом видового опыта. На его основе образуются новые слои связей — носителей собственно индивидуального опыта. Отражательно-оценочная деятельность человеческой психики опосредует отражательно-образный акт благодаря всему этому сложному образованию. В нем можно выделить, однако, две основные стороны.
«Вещи обладают многообразными «функциональными» свойствами, связанными с их способностью оказывать воздействие на жизнь человека и служить орудиями его деятельности... — говорит С. Л. Рубинштейн.— Они отражаются в восприятиях благодаря образующимся на основе опыта сигнальным связям между исходными чувственными свойствами вещи и ее «функциональными» свойствами, связанными с ролью, которую они играют в жизни и деятельности людей. Таким образом, предметы воспринимаются не только в своих исходных физических качествах (такой-то цвет, форма и т.д.),но и как объекты, имеющие определенное жизненное значение, играющие ту или иную роль в жизни и деятельности людей, как условие их жизни» (85, стр. 97). Это и есть важность предметов и явлений в системе объективных значений. Мы видели, что они являются идеальной формой закрепления и выражения социальноисторического опыта фактов.
Они играют огромную роль в процессе отражения мира человеком, оказывая заметное влияние на образование семантического фона, на котором формируются наши ощущения и восприятия.
Значения раскрываются человеком в процессе абстрактно-логического мышления и закрепляются с по
68
мощью только людям присущей второй сигнальной системы.
Но, по современным данным, она участвует в работе и верхних и нижних «этажей» нашей психики. Установлено, в частности, что понятия играют существенную роль в формировании восприятий: «...человек отражает мир через призму значений, закрепленных в слове, — читаем мы в интересном исследовании гносеологической роли восприятий А. М. Коршунова, — индивидуальные предметы воспринимаются человеком как представители определенного рода, вида» (30, стр. 131).
Слово вносит в конкретно-чувственный образ результаты абстрагирующей работы мысли, а также обобщенные показания других анализаторов. Само оно при этом маскируется, как выражался И. П. Павлов, и присутствует в образе в снятом виде: «Восприятие в результате взаимодействия второй и первой сигнальных систем вбирает в себя смысловое содержание слова, сбрасывая форму и функцию слова как особого языкового образования»,— подчеркивает С. Л. Рубинштейн (85, стр. 88).
Так значения и закрепленный в них опыт фактов участвуют в создании семантического фона для отражательно-образного акта. Эта их роль связана и с привлечением так называемого «светлого пятна сознания» к чувственному отражению действительности.
И. П. Павлов показал, что человек осознает далеко не все раздражения, поступающие в данный момент в его мозг, а лишь те, которые оказываются в сфере ^«определенного участка больших полушарий, в данный момент, при данных условиях, обладающего известной оптимальной., возбудимостью... (Здесь) легко образуются новые условные рефлексы и успешно вырабатываются дифференцировки... Это есть (как бы)... постоянно изменяющееся в форме и величине причудливо неправильных очертаний светлое пятно, окруженное на
69
всём остальном пространстве... значительной тенью» (70, стр. 157).
Что же «перемещает» это пятно, усиливая активность то одних, то других участков мозга? Прежде всего жизненная важность их работы в данных условиях. Отражая объекты, имеющие первостепенное значение, психика человека воспринимает их в «светлом пятне» своего сознания; образы объектов, не имеющих существенного значения, попадают в его «тень». Опыт фактов, следовательно, создает наиболее благоприятные условия для восприятия действительности человеком.
В создании таких условий участвует, однако, не только опыт фактов через значения, закрепленные во второй сигнальной системе. В свете достижений современной физиологии центральной нервной системы, как отмечает П. В. Симонов, становится ясно, что в формировании «светлого пятна сознания... огромное значение принадлежит ретикулярной формации» (86, стр. 28). Вспомним, что последняя является физиологическим механизмом, закрепляющим опыт биологического отношения к действительности и производящим на его основе биологическую оценку внешних раздражителей. Мы видели, что эмоции являются психической формой выражения этого опыта и этой оценки. Но если бы их возможности ограничивались биологическими смыслами, они не могли бы участвовать в регулировке «светлого пятна сознания» и других чисто человеческих процессов в психике в ходе ее отражательно-образной деятельности. По-видимому, эмоции выражают в таких случаях и те смыслы, которые сложились уже в общественной жизни и являются кристаллизацией социально-исторического опыта отношений. Эмоциональный механизм, сформировавшийся для выражения биологического отношения индивида к среде, приспособился к выражению также личностного отношения человека к действительности. В таком отношении играет, впрочем, некоторую
70
роль и биологический компонент. Даже простые эмоции на социальном уровне приобретают способность служить психической формой выражения и биологических и социальных смыслов, то есть некоторого опыта отношений человека к действительности, выработанного в ходе биологического развития и общественно-исторической практики. Известную роль играют при этом, разумеется, и неповторимо-своеобразные черты индивидуального опыта.
Мы видели, однако, что отражательно-оценочная деятельность человеческой психики связана и со значениями воспринимаемых объектов и жизненных ситуаций. Опыт фактов и опыт отношений, значение и смысл, а в последнем — биологическая и социальная стороны, — выступают на уровне образного отражения действительности еще слитно, в нерасторжимом единстве, хотя и в разных соотношениях.
Это их единство проявляется не только при создании семантического и энергетического фона в корковых центрах, но и в настройке всех звеньев анализатора, начиная с рецептора, «на наиболее адекватный, оптимальный режим его работы, необходимый, — как пишут П. Г. Снякин и А. И. Есаков, — для наилучшего восприятия раздражителей при данных изменившихся условиях внешней среды» (95, стр. 63). Подчеркивая, что «из многих каналов, по которым поступает информация в каждый данный момент, один усиливается, а все другие... тормозятся», Н. М. Амосов отмечает большую роль в этом явлении эмоционального фактора. Тот же фактор в значительной мере определяет избирательность в процессе восприятия данным анализатором (7, стр. 193).
Однако немалая роль принадлежит во всем этом и опыту фактов, особенно производственным навыкам. Под их влиянием складывается избирательность и активность анализаторов, отвечающая значениям воспри
71
нимаемых объектов. Отсюда феноменальная чуткость вкуса и обоняния у дегустаторов, слуха — у настройщиков музыкальных инструментов, зрения — у часовщиков и т. п. Опытный шлифовщик отличает на глаз просвет в 1/2000 мм, в то время как человек другой профессии с таким же зрением — не более 1/100 мм. Там, где непрофессиональный глаз увидит три-четыре оттенка одного цвета, опытный текстильщик отличит до двух десятков оттенков и т. д.
«Настройка» анализаторов в зависимости от важности воспринимаемого ими объекта есть результат оценочной деятельности психики на основе двоякого опыта — фактов и отношений.
Самым наглядным выражением этой их совместной работы может служить явление психологической установки. Глава школы советских психологов, посвятивших себя исследованию этого явления, Д. Н. Узнадзе так определяет его суть: «...возникновению сознательных психических процессов предшествует состояние, которое ни в какой степени нельзя считать непсихическим, только физиологическим состоянием. Это состояние мы называем установкой — готовностью к определенной активности...» (111, стр. 70).
Эта предуготовленность была обнаружена в ходе многочисленных экспериментов (см, например, 74, III). Они доказали и участие установки в том опосредовании слепков-образов действительности, в результате которого формируются восприятия. Что же касается формирования самой установки, то Д. Н. Узнадзе и его последователи связывают этот процесс с многообразным опытом человека, прежде всего с его потребностями и условиями их удовлетворения. Д. Н. Узнадзе много раз возвращается и к той мысли, что установка выражает целостное состояние субъекта, является как бы модусом личности.
72
Человек же как личность есть реализация социальных возможностей субъекта, которые проявляются в его отношениях к отдельным объектам и к действительности в целом. В этом смысле установка выражает объективно складывающийся опыт отношений — социальный и биологический, — а также то особенное, что присуще отношениям данного индивида. Но и потребности человека и пути их удовлетворения — результат присвоения также и опыта фактов, сложившегося в общественной практике. Установка не может не воплощать в себе и этот последний. В психологической установке как бы спаяны воедино опыт фактов и отношений, общественный и сугубо индивидуальный, биологический и социальный.
В различных условиях, однако, то один, то другой приобретает разный удельный вес.
При обстоятельствах, таящих в себе угрозу жизни и ставящих человека внезапно в непривычные для него условия, могут отойти на задний план все социальные оценки, и окружающая среда будет восприниматься лишь сквозь призму опыта биологических отношений. Эмоциональный фактор приобретает в таком случае решающую роль и будет отвечать тем его особенностям, которые характерны для биологического уровня психической деятельности.
Противоположный случай — наблюдения в ходе научного эксперимента. Здесь главной составляющей установки является опыт фактов. Для науки важны значения исследуемых объектов, а не их личностный смысл. Самые благородные интересы и стремления индивида, выраженные в определенном эмоционально-волевом отношении, хороши лишь до того, как он приступает к научному наблюдению: в момент такового они способны лишь помешать точности восприятий, а это — главное условие научного эксперимента. Поэтому в такой
73
Момент добросовестный ученый стремится к освобождению от каких бы то ни было эмоций.
В обыденном сознании восприятия формируются по «средней» линии, хотя при различных обстоятельствах то одна, то другая сторона жизненного опыта становится доминантой установки. При этом большое место принадлежит сугубо индивидуальным моментам. Это последнее обстоятельство существенно отличает восприятия, полученные в специальном научном эксперименте (или научным сознанием), где личностные факторы по возможности отбрасываются, от тех, которые образуются в обыденном сознании.
Художественное сознание, опосредуя прямые слепки-образы действительности, выдвигает на первый план социально-исторический опыт отношений. В реалистическом художественном образе возможны поэтому весьма существенные нарушения правдоподобия изображаемых объектов. По выражению М. Горького, для искусства важна не сама по себе правда факта, а правда «психологии факта». Несомненно, во всяком случае, одно: в известных условиях главной составляющей установки становится не опыт фактов и не биологический смысл, а отношение субъекта к объектам действительности, причем не индивидуальное, случайное, сиюминутное в нем, а необходимое, устойчивое, важное для многих людей, тот смысл, который выражает социально-исторический опыт отношений.
Но здесь мы вступаем в область, лежащую за пределами настоящего очерка. Восприятие человеком художественных образов, равно как и научного текста (в словесных и математических знаках или в виде схем, рисунков, чертежей и т. п.), требует сложнейшего психического механизма, который складывается на основе взаимодействия многих перво- и второсигнальных факторов и лишь в конечном счете связан с механизмом чувственного отражения действительности.
74
Подытожим сказанное словами С. Л. Рубинштейна: «...психические процессы, взятые в их конкретной це< лостности, — это процессы не только познавательные, но и «аффективные», эмоционально-волевые. Они выражают не только знания о явлениях, но и отношение к ним; в них отражаются не только сами явления, но их значение для отражающего их субъекта, для его жизни и деятельности. Подлинной конкретной «единицей» психического (сознания) является целостный акт отражения объекта субъектом» (85, стр. 264). Эмоциональная сторона этого акта несет в себе, как мы видели, не только биологическое, но и социальное содержание, не только особенный, индивидуальный и в этом смысле случайный, но и общественный, объективно сложившийся, необходимый опыт отношений субъекта к объектам, человека к действительности.
ВЫСШИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЭМОЦИИ И ИХ ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЕ ВОЗМОЖНОСТИ
В человеческих ощущениях и восприятиях эмоциональный момент как носитель смысла содержится либо в «снятом», скрытом виде (подобно слову — носителю значений), либо в виде эмоционального фона этих ощущений и восприятий. Однако эмоции могут выступать и как самостоятельные психические образования. Мы видели, что на биологическом уровне они представляют собой в таком случае наиболее сложные формы отражательно-оценочной деятельности психики, содержат опыт — видовой и индивидуальный — биологического отношения к среде и оценку в свете данного опыта внешних раздражений, причем это их гносеологическое содержание в основном адекватно их физиологической форме. Все это делает механизм эмоций важным и непременным средством осуществления целесообразной
75
деятельности животных, совершенствования их приспособительных актов, а потому и биологической эволюции вообще. Поэтому в ходе последней совершенствуется и сам механизм эмоций.
Правда, в некоторых особо сложных ситуациях наблюдается изредка и биологически нецелесообразное воздействие сильных отрицательных эмоций на поведение животного (120). Но для животных — это исключение. Для человека же оно становится нормой. Вредное воздействие ряда эмоций на течение разнообразных процессов в человеческом организме, особенно в эндокринной, гуморальной, сердечно-сосудистой системах столь серьезно, что с ним вынуждена все больше и больше считаться медицина. Показательна в этой связи, например, теория Г. Ф. Ланга о решающей роли отрицательных эмоций в образовании и течении гипертонической болезни. Эмоции в подобных случаях не только теряют свою биологическую целесообразность, но становятся биологически негативным фактором.
Физиологи дают этому следующее объяснение. Сдвиги, вызванные отрицательными эмоциями, создают внутренние условия для необходимых внешне-двигательных актов организма. Но человек чаще всего не прибегает к таким актам, и потому подготовившие их физиологические сдвиги, не получая внешних выходов, разрушительно действуют на внутренние органы. В цитированной выше работе Н. М. Амосов отмечает, что эмоции гнева и ярости связаны, в частности, с выделением больших количеств адреналина, который повышает вырабатывание энергии мышцами. Однако «у современного человека эмоция гнева в большинстве случаев «не разряжается» в движениях... Поэтому сдвиги во внутренней среде не используются по назначению и зачастую приводят к патологии. Например, выделившийся адреналин не расходуется в процессе мышечного сокращения и вредно действует на коронарные сосуды» (7, стр. 155).
76
Выдающийся советский терапевт А. Л. Мясников в одном из своих выступлений полушутя-полусерьезно советовал слушателям иметь при себе гантели: почувствовал гнев—поупражняйся, израсходуй адреналин, не дай ему возможности губить твои коронарные сосуды...
Но почему у современного человека эмоции очень часто «не разряжаются» в движениях? Не потому ли, что они потеряли прежнее, биологическое содержание и ориентируют человека на небиологическое поведение?
В тех случаях, о которых говорит Н. М. Амосов, эмоции ярости и гнева наполнены содержанием, сложившимся в социальной жизни. И производимая ими оценка строится на параметрах, рожденных не биологическим, а социальным опытом. Поэтому и внешними выходами таких эмоций становятся не внешне-двигательные акты разъяренного зверя, а соответствующие человеческие поступки. Характерно, что под воздействием сильных эмоций люди иной раз «теряют себя», то есть поступают не по-человечески. Но и тогда, когда они себя не теряют, физиологические сдвиги, сложившиеся в процессе биологической эволюции, происходят. Не получая внешних проявлений, они разрушают организм изнутри. Дело, следовательно, в том, что гносеологическое содержание эмоций вступило в противоречие с их физиологической формой.
Увы, это противоречие неизбежно. Оно рождено общим прогрессом психики в социальном мире. Значит, неизбежны и его вредные для организма последствия. Поэтому множатся поиски путей их ослабления на основе психофармакологии, с одной стороны, общего физического укрепления организма — с другой. П. К. Анохин ставит в этой связи вопрос о новом подходе к воспитанию культуры эмоций. Ныне оно направлено на сдерживание их внешних проявлений, что весьма негативно сказывается на здоровье человека. С точки зрения физиолога, нужно воспитывать другое: умение не допу
77
скать возникновения эмоций. Может быть, гипотетический homo sapientissimus, или безэмоцио;нальный человек, и есть идеал для медицины? Во всяком случае, на основе современных данных о негативном воздействии многих эмоций на состояние человеческого организма представления о них Спенсера — Рибо как о ненужном пережитке, полученном в наследство от животных предков, получают, казалось бы, новое и убедительное освещение. Но в таком случае эмоции и впрямь должны быть «умирающим племенем», и переход от биологических условий жизни к социальным, а тем более развитие последних должны были бы привести к заметному обеднению этой стороны психической деятельности. Факты, однако, говорят о другом: этот переход привел к неимоверному обогащению эмоциональной сферы, появлению в ней многих новых явлений и способностей.
Речь идет не о том изменении параметров отражательно-оценочной деятельности психики, о котором мы говорили выше. Происходит нечто гораздо более важное: появилось новое качество эмоциональной сферы психики при исключительном ее количественном обогащении.
Самым наглядным свидетельством этого процесса являются те изменения, которые произошли в области внешних выражений эмоциональных состояний у человека по сравнению с животным. К ней относятся мимические и пантомимические движения, а также звуковые, особенно речевые, интонации. Первые являются общими у человека и высших животных, вторые и третьи в развитом виде присущи только людям. Но и мимические движения человека настолько тоньше, богаче, изощреннее, чем у животных, что П. К- Анохин считает их достижениями «этапа социального существования». Он относит к данному этапу даже появление тех врожденных связей в области ядра лицевого нерва, на основе которых образуются мимические движения. Опираясь на эти связи, «жизненный опыт формирует чрезвычайно
78
обширную шкалу мимических нюансов, которыми человек может выразить свои многообразные и тончайшие эмоциональные переживания, служащие средством общения с окружающими» (И, стр. 345).
Убедительный эксперимент был проведен сорок лет назад советским психологом Н. Н. Ладыгиной-Котс. Она сравнивала эмоции и выразительные движения своего рына и почти одновременно с ним родившегося шимпанзе. Фиксируя их ежедневно на протяжении четырех лет, она получила убедительный материал, свидетельствующий о глубоком отличии процесса развития эмоциональной сферы человека и ближайшего к нему животного «родственника» уже в раннем детстве. Были установлены многие черты сходства между ними. Но весьма за-.метные поначалу, у новорожденных, они постепенно отходили на задний план перед теми все резче обозначавшимися различиями, которые появились между ними. Выразительные движения обезьяны мало изменились за четыре года. Но как обогатились они у маленького человечка! Сделанные Н. Н. Ладыгиной-Котс фотографии показывают, как постепенно множится их разнообразие, растет точность, богатство нюансов и т. п. Решающую роль сыграл при этом незаметный для ребенка процесс усвоения тех оттенков выразительности, которые были присущи окружающим его людям (49).
Данное обстоятельство подчеркивает и другой видный советский психолог—П. М. Якобсон. Его исследования показывают, что выражения эмоций видоизменяются в ходе развития человека благодаря тому, что он осваивает сложившийся в обществе и достигший большой сложности «язык чувств». Огромное, если не решающее значение имеет при этом усвоение богатства речевых интонаций. По-видимому, они не только играют самостоятельную (и необыкновенно важную) роль, по и влияют на развитие других форм выражения эмоций. Несомненно, во всяком случае, что, овладевая речью —
79
этой специфически человеческой способностью, мы усваиваем и выработанные общественной практикой средства эмоциональной выразительности. Иначе говоря, и в этой сфере люди выходят за рамки биологического видового опыта. Мы переходим из кандидатов в полноправные члены рода человеческого в процессе прижизненного развития, присваивая социальный видовой опыт, в том числе и эмоциональный.
Речевые интонации, мимические и пантомимические движения — лишь косвенные свидетели обогащения эмоциональной сферы человека. Существуют и прямые свидетели: огромный класс эмоций, которых нет и не может быть у животных.
В советской психологии закрепилось разделение эмоций на два уровня: низший, органический (биологический или физиологический, как его иногда еще именуют) и высший, социальный. Некоторые авторы, желая подчеркнуть глубокое различие между ними, называют только психические явления на низшем уровне этой сферы эмоциями, а на высшем — чувствами, и это различение все шире входит в научный и педагогический обиход. Так, распространенный учебник по психологии определяет эмоции как «простейшие переживания, связанные с удовлетворением или неудовлетворением органических потребностей в пище, питье, свежем воздухе, в защите от холода, с сексуальной потребностью, с инстинктом самосохранения (в ситуациях, содержащих угрозу для жизни) и т. п. ...В отличие от эмоций, чувства связаны с потребностями, возникшими в ходе исторического развития человечества». Они обусловлены общественным бытием (75, стр. 386— 387).
С.	Л. Рубинштейн отличает даже три уровня в эмоциональной сфере человека: во-первых, уровень органической аффективно-эмоциональной чувственности, кото-
80
pyio on связывает с органическими потребностями человека; во-вторых — опредмеченности чувств, где возникает осознанное переживание отношений человека к определенным объектам. Эти «предметные чувства», присущие только людям, он разделяет на интеллектуальные, моральные и эстетические; в-третьих — обобщенных чувств, выражающих общие мировоззренческие установки личности. К «мировоззренческим» он относит чувство юмора, чувство возвышенного, трагического и т. п. (84, стр. 393—395) *.
Эмоции на высших уровнях могут обладать исключительной устойчивостью, и в этом смысле они качественно отличаются от эмоций на биологическом уровне. Последние (здесь речь идет об эмоциях как самостоятельных психических образованиях, которые биологически необходимы для решения специальных программ организма) носят обычно аффективный характер **, первые же могут существовать и в виде длительных переживаний, а иногда и таких устойчивых чувств, которые сохраняются на протяжении всей жизни человека; подобные чувства и складываются порой на протяжении многих лет. Но и не столь устойчивые эмоции возникают на высшем уровне иначе, чем на низшем — биологическом.
Говоря лишь о последнем, можно (с известными оговорками) определить эмоцию как «сложный комплекс физиологических сдвигов, обусловленных возникновением какой-либо потребности живого организма» и
* Обращает внимание, что эстетические эмоции отнесены С. Л. Рубинштейном к «предметным» и в то же время к «обобщенным»: ведь и комическое, и возвышенное, и трагическое представляют собой разные грани эстетического начала в жизни и в искусстве. По-видимому, здесь нашли отражение широко распространенные в то время ограниченные представления об эстетическом.
** Аффект — кратковременная, но бурная эмоциональная реакция.
81
утверждать, что «при наличии соответствующей потребности непосредственным толчком к возникновению эмоционального состояния служат внешние раздражители— сигналы безусловного и условного... характера» (86, стр. 22). Но сущность эмоций на высших уровнях ни в какой степени не определяется «комплексом физиологических сдвигов», а толчком к их возникновению далеко не всегда служат определенные внешние раздражения. Они образуются и другим путем: на основе обобщения множества жизненных впечатлений, как результат долгого общения с различными объектами и в различных обстоятельствах. Так складывается, например, патриотизм— устойчивое чувство любви к Родине, неутолимая жажда знаний или чувства чести и долга. Разумеется, все эти чувства могут обостряться или притупляться, переходить из потенциального состояния в актуальное, принимать в известных условиях даже характер аффекта, но и в таком случае «непосредственным толчком» к их возникновению могут служить не определенный внешний раздражитель, а сложные события — политические, военные, научные и прочие, — протекающие иногда вдали от данного человека. Не последнюю роль играют при этом состояние общественного сознания (скажем, общественное мнение) и другие проявления социальной психологии, эмоциональный тонус данного коллектива либо окружающих данного человека в настоящий момент людей, их отношения к определенному событию. Ведь для человека на миру и смерть красна...
То же можно сказать о связи эмоций с действием: на низшем уровне она непосредственная, на высшем — может быть весьма и весьма опосредованной. Например, даже самые сильные переживания и более того — потрясения, которые может испытывать человек, когда он смотрит фильм или спектакль, читает книгу или слушает музыку, не приводят, как правило, к определенным дей
82
ствиям. Их влияние сказывается, конечно, но лишь в конечном счете и лишь в последующей деятельности данного человека, часто не имеющей никакого отношения к ситуации, которая изображена на экране или на сцене, а тем более к ситуации в зале кино или театра.
Высшим социальным эмоциям присуща еще одна замечательная особенность: они могут возникать без всякого непосредственного внешнего толчка, в «умственной сфере». И они могут обладать относительной самостоятельностью в своем развитии. Отталкиваясь от жизненных представлений и даже отдаленных ассоциаций, от непосредственных переживаний и чувств, психика человека способна порождать другие эмоции, подобно тому, как на основе ощущений и восприятий она способна строить представления и понятия, из одних понятий выводить другие, строить из понятий суждения, на основе ряда суждений приходить к умозаключениям и т. п.
Обладая исключительной устойчивостью и относительной самостоятельностью, социальные эмоции человека (как и его представления и мысли) сами становятся предметом отражения и осмысления. Мало того, психика человека, используя как первичный материал жизненные впечатления, способна порождать такие эмоции, какие не могут возникнуть непосредственно под воздействием того или иного внешнего раздражителя. Таковы, например, созданные в творческом воображении композитора сложные музыкальные эмоции, не имеющие прямого аналога в действительности, подобно сложным научным понятиям — продуктам абстрактно-логической творческой деятельности психики. Однако и те и другие, как свидетельствует опыт искусства и науки, позволяют особенно глубоко проникать в сущность тех или иных сторон действительности. Но об этом мы будем говорить ниже.
Здесь же повторим следующее: на социальном этапе своего развития психика вы рабо
83
тала новые эмоциональные способности, родственные наивысшим — мыслительным— способностям, которые в корне отличают сознание человека от психики животного.
Появление и развитие таких способностей, как и обогащение всей эмоциональной сферы человека по сравнению с животным, не могут быть объяснены с позиций теории, которая исходит только из биологической целесообразности психической деятельности. Пытаясь же таким образом объяснить человеческие чувства, нельзя не прийти к упрощенным представлениям.
Показательно в этой связи сравнение принципов классификации эмоций С. Л. Рубинштейном в его «Основах общей психологии» и П. В. Симоновым в его работе «Что такое эмоция?». Первый, как мы видели, исходит из качественного отличия между эмоциями, имеющими биологическое и социальное происхождение; второй этим отличием пренебрегает, хотя совершенно справедливо отмечает, что «продуктивной окажется только такая классификация, которая будет учитывать прагматическую природу эмоциональных состояний» и что «классификация эмоций определяется их происхождением». Но последнее у П. В. Симонова лежит только в биологической плоскости, и потому различия между разными группами эмоций он ищет только по двум показателям: во-первых, информационная характеристика обстановки, в которой протекает действие по удовлетворению данной потребности, во-вторых, тип действия, которое может быть контактным либо дистанционным (действием овладения, обладания или избегания, защиты или преодоления, борьбы) (87, стр. 53) *.
* Автор определяет их так: «При контактном взаимодействии влияние фактора внешней среды на организм уже началось, и цель действия может состоять в продлении, усилении этого влияния или, напротив, в его ослаблении до минимума. При этом действие живой
84
Нас интересуют в данном случае не детали предложенной П. В. Симоновым классификации, а ее принципы: они целиком вытекают из биологической целесообразности эмоций. Но, быть может, автор имеет в виду и соответствующий их уровень?— Нет! Он подчеркивает, что его «таблица составлена применительно к человеку» (87, стр. 55), и объясняет на ее основе даже эстетические эмоции, которые принадлежат к самым высшим человеческим чувствам *.
Эмоции человека несомненно прагматичны, то есть выполняют жизненно важные функции, выражая целенаправленные отношения человека к действительности, но это не биологические отношения. Они, несомненно, определяются потребностями и обстановкой их удовлетворения, однако очень часто это потребности не данного субъекта, а той или иной социальной общности людей — человечества, нации, класса, данного коллектива и т. п., причем далеко не всегда это потребности сиюминутные, даже сегодняшние, но очень часто и завтрашние; да и целенаправленность человеческого отношения носит нередко весьма обобщающий характер (построение коммунизма, например), что не мешает ей получить выражение в исключительно стойких и сильных чувствах. То же можно сказать и о действиях.
системы не распространяется на внешний источник влияния, оно регулирует степень взаимодействия, но не его факт. При дистанционном взаимодействии живая система оперирует с самим источником полезных и вредных влияний. Отсюда проистекает возможность и «упреждающего» реагирования и полного прекращения взаимодействия» (87, стр. 18).
♦ В новой работе (90) П. В. Симонов отвергает наше замечание на том основании, что указанные им виды эмоций есть у человека. Но на каком уровне они выступают у человека? Разумеется, нам присущи все виды эмоций, в том числе и наипростейшие. Таблица же, приведенная и в новой работе (90, стр. 100), построена на принципах, не учитывающих главные особенности высших эмоций социального уровня.
85
Высшие эмоции приводят и к действиям,, по опять-таки сплошь да рядом лишь в конечном счете. Причем деление этих действий на контактные и дистанционные в большинстве случаев лишено для человека смысла, потому что «влияние внешней среды» представляет собой в общественном плане нечто далеко не всегда связанное с конкретным физическим воздействием определенного физического объекта, что не мешает такому сложно опосредованному воздействию служить толчком к эмоциям. Не только при контактных, но и при дистанционных взаимодействиях «живая система», именуемая общественным человеком, не обязательно имеет дело непосредственно с самим источником полезных и вредных влияний. Да и само понятие «действие» П. В. Симонов применяет (с точки зрения современной психологии) неточно: не видя различия между деятельностью, которая присуща всем «живым системам», и действием, которое присуще только человеку, ибо это такой процесс, где предмет деятельности и ее мотив не совпадают; у животных же они всегда совпадают (54, стр. 269—272).
П. В. Симонов этого тонкого — и такого важного! — различия не делает, и действие понимается им как общая для человека и животного деятельность. Но стоит только его ввести, и сразу станет ясным, что предложенная автором классификация не вмещает в себя высшие человеческие эмоции.
Представляется неубедительной и связь этих эмоций с дефицитом или избытком информации. Мы испытываем положительные эмоции во время просмотра хорошего фильма, хотя здесь велик «дефицит информации». Степень эстетической радости может быть весьма высокой и в том случае, когда фильм толкает нас к сложным раздумьям, но не дает ответа на поставленные вопросы, причем в подлинном искусстве чаще всего так только и бывает. Но пусть фильм в конце концов устранит этот
86
Дефицит... А музыка? Архитектура? Декоративное Искусство? Они по самой своей природе чаще всего не содержат в себе никаких сведений о фактах действительности... Но и в самых богатых такой информацией искусствах нет функциональной связи между ее количеством и художественными достоинствами произведения, силой его эмоционального воздействия и т. п. Между прочим, огромный подъем, вызванный фильмом, может продолжаться и после того как погаснет экран, хотя «контактное взаимодействие» в сферу какового включает П. В. Симонов восприятие художественных произведений, давно уже прервано. Впрочем, и пока оно имеет место, никак нельзя полагать его целью «продление, усиление... или ослабление до минимума» влияния фильма на зрителя. А как быть со всей сложной и относительно самостоятельной эмоциональной работой психики, о которой мы говорили выше? Куда ее отнести — к контактным или дистанционным взаимодействиям? К дефициту или избытку информации? Как объяснить ее возникновение, развитие, достижение исключительной сложности и богатства? Все эти вопросы нельзя решить, оставаясь на платформе биологических теорий эмоций.
Низводя высшие чувства на биологический уровень, некоторые авторы приходят и к вульгарным представлениям. К сожалению, в этом нельзя не упрекнуть Н. М. Амосова. В цитированной выше работе он пишет: «Есть приятные ощущения от ласк, например, от поглаживания, ласковых звуков. Это следствие инстинктов продолжения рода. Оно важное, потому что является базой для тщеславия.
Несомненно, что такое чувство как зависть, тоже исходит от инстинктов. Оно оправдано биологически, так как способствует борьбе за пищу, за самку. Такого же характера властолюбие — оно есть и у стадных животных». «Радость — это прежде всего крайнее выражение чувства «приятного». Она наступает при освобождении
87
от очень тягостных раздражителей либо от боли и напряжения. Кроме того, она может включаться и от некоторых инстинктов, главным образом продолжения рода. Это — особое чувство подъема в процессе «ухаживания» и воспитания детенышей» (7, стр. 148—149, 153).
Не логично ли из всего это сделать вывод, что тщеславие, зависть и т. п. неистребимы, во всяком случае пока люди получают по наследству свои биологические инстинкты? И властолюбие в таком случае также коренится не в особых социальных условиях, вызвавших к жизни экономическое и политическое подавление одних людей другими, а в неистребимых безусловных рефлексах. А радость? От какого «тягостного раздражителя», боли или напряжения мы освобождаемся, когда испытываем огромную радость, которую приносит нам творческий подъем, подлинное произведение искусства (даже если это глубокая трагедия), настоящая любовь? И неужто радость Ромео, полюбившего Джульетту, есть только «особое чувство подъема в процессе «ухаживания»? Не вернее ли полагать, что даже эмоции, имеющие органическое происхождение, могут приобретать качественно новый характер на общественной основе? Подчеркивая именно эту мысль, П. М. Якобсон совершенно справедливо заключает: «Так половое влечение перерастает в большое человеческое чувство любви» (124, стр. 171. Разрядка моя. — С. Р.). Ведь, имея в виду даже самую элементарную органическую потребность— в пище, Маркс писал: «Голод есть голод, однако голод, который утоляется вареным мясом, поедаемым с помощью ножа и вилки, это иной голод, чем тот, при котором проглатывают сырое мясо с помощью рук, ногтей и зубов» (3, стр. 718).
Цитированные работы Н. М. Амосова и П. В. Симонова имеют естественнонаучную направленность, и в этой сфере — немалую научную ценность. Указанные неточности можно здесь отнести за счет мимолетного втор
88
жения в область, которая лежит за пределами их исследований. Но когда перед нами работы, посвященные физиологическому аспекту проблем музыкальной эстетики, а следовательно, специально направленные к самому высшему уровню эмоциональной сферы человеческой психики, то подобные неточности превращаются в грубые ошибки.
Вот, например, рассуждения автора нескольких таких работ М. П. Блиновой в отношении героев опер «Катерина Измайлова» Д. Шостаковича и «В бурю» Т. Хренникова: «На базе пищевого инстинкта, кроме чревоугодия, создаются такие черты личности, как алчность, жадность, скупость, сребролюбие, стремление к наживе, мания накопления, повышенная заинтересованность материальным благополучием и т. п., характерные для некоторых персонажей перечисленных опер (Борис Тимофеевич, Сторожев и др.)» (16, стр. 129).
А ведь большинство слушателей было уверено до сих пор, что в характерах этих и других персонажей данных опер раскрываются отвратительные черты, возникшие на базе определенных социальных условий и отражающие существо этих условий. Хренникову, а особенно Шостаковичу удалось создать произведения, которые вызывают страстное стремление к совершенно иным отношениям, к борьбе за совершенно иные условия жизни людей.
И многие другие прогрессивные художники и критики, социологи и философы, публицисты и политики, разоблачая скупость и сребролюбие, стремление к наживе, алчность и даже чревоугодие, убедительно доказывали, что они — продукт уродливых человеческих отношений, в конечном счете — безобразных общественных порядков, что человек может и должен быть свободным от подобных «черт личности». Но как освободиться от них, если коренятся они в безусловных рефлексах, от рождения присущих всем людям?..
89
Физиологический подход к психическим проблемам необходим, но им нельзя подменять гносеологическое исследование этих проблем. Биологические теории эмоций очень важны, но лишь постольку, поскольку они ограничивают себя низшим, органическим уровнем человеческой психики. Что же касается заложенного в основе этих теорий методического принципа — искать объяснения психических явлений в их жизненной значимости, — то он несомненно верен и только с его помощью можно найти ключ к пониманию исключительного богатства и сложности человеческих эмоций.
Однако искать эту значимость нужно именно в жизни, в объективной действительности (в данном случае — социальной), а не во внутренних психических процессах, как это делает психология, развивающаяся в русле идеалистической философии. К сожалению, и в нашей литературе встречается порой такой подход. Например, учебное пособие по психологии для педагогических институтов видит значение эмоций и чувств в том, что они «делают человека более интересным... обеспечивают... более тонкое проникновение в переживания других людей... воодушевляют человека» (76, стр. 285). Можно смело сказать, что если бы значение эмоций состояло только в этом, то их не было бы у человека: в психической деятельности нет ничего такого, что служило бы только самой этой деятельности.
Такой же принципиально неверный акцент содержится и в довольно распространенном определении эмоций как переживания человеком своего отношения к миру и к самому себе или как переживания человеком своего отношения к тому, что он воспринимает или представляет, мыслит или делает (121, стр. 31; 129, стр. 914; 39, стр. 258; 40, стр. 9. См. также 48, 106 и др.).
В последнее время такие определения были подвергнуты критике в работах Ф. И. Георгиева, А. Г. Ковалева, К. X. Платонова, Г. X. Шингарова, П. М. Якоб
90
сона за то, что эмоция предстает в них как некий эпифеномен, то есть нечто находящееся над отношением человека к действительности и потому не выполняющее никакой необходимой жизненной функции. Логично, что такие определения существа эмоций нередко соседствуют с субъективистским пониманием и самого этого отношения. Так, в «Общей психологии» П. И. Иванова читаем: «В этих переживаниях (эмоциях. — С. Р.) выражается субъективное отношение человека к предметам и явлениям окружающего мира, к людям и к самому себе». С. Н. Шабалин в цитированной главе учебного пособия полагает, что эмоции и чувства—не выражение, а само «субъективное отношение человека к окружающей действительности и к самому себе» (39, стр. 294; 76, стр. 277).
Во всех этих определениях есть «рациональное зерно», но относится оно не к сущности, а к формам проявления человеческих эмоций. Действительно, человеческие эмоции всегда выступают как нечто субъективно-личностное. Но сущность их — если иметь в виду высший, социальный уровень психики — в другом. Она определяется не потребностями «внутреннего мира» человека и не потребностями индивида вообще, а потребностями обществен но-преобразующей деятельности, общественной практики. И жизненная значимость эмоций на высшем уровне состоит прежде всего в той общественной роли, которую они играют.
Но играют ли они такую роль? Многовековая традиция затрудняет поиски положительного ответа на этот вопрос. Даже в неоднократно упоминавшейся работе Г. X. Шингарова, который пошел дальше всех исследователей данной проблемы в изучении гносеологических возможностей эмоций, их жизненная значимость заключается в рамки индивида: эмоции служат
91
средством саморегуляции функций организма на психическом уровне за счет внешней среды и самоопределения личности через окружающую ее действительность. Хотя Г. X. Шингаров строго отличает чувства от эмоций, он рассматривает значение первых по аналогии со вторыми. Обстоятельно проанализировав роль эмоций в гомеостазе организма животных и человека, он и роль чувств сводит к «регуляции поступков, действий и желаний личности», но уже не в соответствии с требованиями ее биологического приспособления, а сообразно установленным моральным, эстетическим, научным и другим нормам общества. Или, показав, что эмоции играют роль «подкрепления» при формировании условных рефлексов в процессе гомеостаза организма, он по аналогии определяет и значение, скажем, этических чувств как «подкрепления» в процессе превращения требований общества в идеалы личности. «Если поступок (практически совершившийся или только задуманный) совпадает с моральными установками... личности (в сознании личности выступающими в качестве этического идеала), то появляются положительные этические чувства, утверждающие (подкрепляющие) этот поступок. Если этого совпадения нет, то возникают отрицательные этические чувства, которые тормозят подобные поступки или намерения личности» (117, стр. 163).
Заметим, что автор предполагает как нечто само собой разумеющееся и как бы объективно данное чувствам человека наличие этических, эстетических и даже научных (?) общественных норм и оставляет в стороне самое важное для исследователя человеческой психики — ее участие в изменении таких норм и формировании новых, диалектику устойчивых требований общества и активного преобразования их людьми, отражение в психике не только таких норм, но и необходимости их изменений, а также активное воздействие сознания на
92
породившее его бытие и т. п.*. Поскольку же высшие эмоции играют в этих процессах важную роль, их нормативный, принудительный, санкционирующий характер также отличается диалектически сложной и общественной — не только по содержанию, но и по механизму — природой. Качественное отличие человеческих чувств от органических эмоций прежде всего (и более всего) состоит в том, что значение вторых не выходит за рамки жизнедеятельности данного организма, в то время как первые могут играть двоякую роль: фактора индивидуального и фактора общественного сознания, причем оба эти фактора неразрывно связаны друг с другом **. Общественному сознанию присущи совершенно особые закономерности, не сравнимые с законами индивидуальной психики, совершенно особые взаимоотношения с объективной действительностью, прежде всего с общественным бытием. Поэтому невозможно понять какие бы то ни было процессы общественного сознания по аналогии с психическими процессами на биологическом уровне. Как и другие выражения общественного сознания, человеческие чувства способны стать мощными факторами общественной практики.
И они действительно таковыми становятся. Овладевая массами, высшие эмоции, подобно
* Вспомним замечательный тезис Маркса: «Материалистическое учение о том, что люди суть продукты иных обстоятельств и измененного воспитания, — это учение забывает, что обстоятельства изменяются именно людьми и что воспитатель сам должен быть воспитан... Совпадение изменения обстоятельств и человеческой деятельности может рассматриваться и быть рационально понято только как революционная практика» (2, стр. 2).
** Общественное сознание, как известно, имеет две органически связанные и взаимодействующие стороны: общественную идеологию и общественную психологию. Социальные чувства принадлежат ко второй.
93
идеям И теориям, Превращаются И могучую материальную общественно-пре-образующую силу. Об этом убедительно свидетельствует социальная психология. Вспомним, каких блестящих успехов достиг В. И. Ленин, когда он учитывал, определяя стратегию и тактику большевиков, психологию разных классов и социальных слоев, разных наций и национальных групп русского общества — те социальные чувства, которые направляли их действия. Он вскрывал при этом и те чувства, которые играли в определенных условиях революционную роль и которые партия должна была усилить, организовать, чтобы полностью реализовать таящуюся в них общественно-преобразовательную мощь; и те, которые играли реакционную роль и с воздействием которых партия должна была бороться, чтобы по возможности их ослабить. Ни одну революцию нельзя понять, если не учесть не только общественные идеи и теории, но и социальные чувства, овладевшие массами. Поэтому, имея в виду Великий Октябрь, А. В. Луначарский говорил о необходимости «определить, какова внутренняя, как мы говорим, эмоциональная, т. е. чувственная сторона революции» (55, стр. 392). Но, с другой стороны, нельзя понять и реакционных процессов, например фашизацию довоенной Германии или остроту расовой проблемы в США, оставляя в стороне их «чувственную сторону».
Интересное исследование корней чувства расовой и национальной неприязни на основе обстоятельных материалов из современной жизни США провел советский философ И. Кон. Он убедительно показал, что такие чувства составляют часть общественного сознания. Они появляются на основе укоренившихся предрассудков, определенных стереотипов психики. Тщательный анализ различных теорий, объясняющих происхождение таких стереотипов особенностями индивида, приводит автора к выводу, что не здесь таятся их истоки. Конечно, эти
94
особенности могут усиливать или ослаблять, придавать тот или иной колорит расовой и национальной нетерпимости. Но «как ни существенны индивидуально-психологические процессы, ключ к пониманию природы этнических предубеждений лежит не в них, а в истории общества и структуре общественного сознания» (47, стр. 197).
Исследование приводит автора к трем важным выводам: во-первых, об экономических причинах этнических предрассудков и наличии определенной социальной среды, для которой они являются наиболее характерными; во-вторых, что эти предрассудки входят в культуру классового общества в качестве одного из реакционных ее элементов, а потому могут быть присвоены новыми поколениями вместе со всем видовым социальным опытом. И. Кон приводит, в частности, материалы, полученные американским социологом Ф. Уэсти. Они говорят, что «дошкольники и даже младшие школьники в большинстве своем остаются непредубежденными (в расовом отношении. —С. Р.) и вообще не имеют сколько-нибудь определенных стереотипов. Однако под влиянием взрослых у них уже вырабатываются известные эмоциональные предпочтения». Из всего этого вытекает еще один (третий) вывод: чтобы разрушить укоренившиеся предрассудки и возникающие на их основе чувства расовой и национальной ненависти, «необходимы сдвиги в общественном сознании, которые могут быть результатом только социального движения». В ходе таких движений изменяются даже самые устойчивые социальные чувства: уходят с арены одни, складываются другие. Переплетаясь с остальными элементами общественной психологии, взаимодействуя с общественной идеологией, они вступают в ту борьбу, которая идет в области общественного сознания, так или иначе отражая столкновения между различными социальными группами в общественном бытии людей и становясь
95
материальной силой в этих столкновениях. Но последние и составляют социальные движения, революционную практику, где и происходит, по Марксу, «совпадение изменения обстоятельств и человеческой деятельности», а значит, и ослабление и даже гибель одних, усиление и появление других социальных чувств.
Естественно, что идеалистическая психология, полагая психические свойства продуктом исключительно субъективным, не выходит за пределы личности. Но и материалистическая психология, доказав, что формирование этих свойств подчинено объективным законам и определяется в конце концов социально-экономическими условиями и общественно-трудовой деятельностью людей, сосредоточила свои усилия на исследовании индивидуальной психики. Действительно, психический склад разных людей, даже принадлежащих к одной профессии и живущих в сходных условиях, имеет массу особенностей: наблюдательности, памяти, внимания, воображения, эмоциональных и волевых черт, темперамента, способностей и т. п. Однако общность материальных условий жизни не может не привести к появлению и таких черт психического склада, которые являются общими для больших групп людей—наций, народностей, классов и классовых прослоек, профессий, даже устойчивых трудовых комплексов и т. д. Поэтому и существует понятие о национальном и классовом психическом складе и характере, о психических особенностях людей определенной профессии и т. д.
Далеко не все черты индивидуальной психики и характера могут стать общественными, типичными для представителей данной профессии, класса и даже всей нации. И далеко не все профессиональные черты могут оказаться классовыми, а классовые — национальными. При этом Вее они находятся в столь тесном диалектическом взаимодействии, что порой их нелегко отличить друг от друга, а в той или иной черте психического
96
склада — индивидуальное от общественного, классовое от национального, — это прочный сплав.
Он обладает исключительной устойчивостью, хотя, как отмечалось выше, претерпевает в конце концов и существенные изменения. На его основе складываются также весьма устойчивые социально-психологические установки, то есть активная психическая предуготовлен-ность к восприятию действительности, общая для больших групп людей. И. Кон в цитированной выше работе справедливо относит к их числу исследуемые им этнические предрассудки. Социально-психологической установкой противоположного порядка является пролетарский интернационализм и социалистический патриотизм (здесь как психологические, а не идеологические комплексы, хотя, разумеется, обе эти стороны связаны между собой). Трудно найти сколько-нибудь важные общественные явления и процессы, по отношению к которым не существовало бы устойчивых социально-психологических установок в общественном сознании. В антагонистическом обществе — это в каждом случае, как правило, разные установки, отражающие в конечном счете противоположность классовых интересов *.
Психологическая сторона общественного сознания выступает прежде всего как совокупность многообразных социально-психологических установок.
На их основе под влиянием жизненных ситуаций в психике индивидов возникают определенные социальные чувства. Они отличаются исключительным богат-
* Нужно отличать от классовой социально-психологической установки партийность, которая является уже не психологической, а идеологической категорией и несет в себе осознанную классовую тенденциозность общественного сознания по отношению к общественному бытию. Большой теоретический и практический интерес представляют соотношения между социально-психологическими установками и партийностью, но их исследование лежит за пределами данного очерка.
4 С. X. Радцопорт
97
ством: одна установка может служить фундаментом, на котором строятся десятки разнообразных эмоций. Например, в ходе классовой борьбы складывается в психологии пролетариата установка классовой солидарности. На ее основе возникает эмоциональный тон ощущений, который окрашивает — положительно или отрицательно— различные жизненные обстоятельства. Возникает широкая гамма чувств по отношению к тем или иным — близким или далеким, непосредственно наблюдаемым или знакомым лишь понаслышке — людям, фактам, событиям: от страстной любви к друзьям по совместной борьбе, преданности вождям движения или «чувства локтя» с живущими даже на другой стороне земного шара товарищами по классу до жгучей ненависти к знакомым и незнакомым представителям враждебного класса, неприязни ко всем формам их быта, образу их мыслей и чувств, яростного, злобного, иронического, презрительного и т. п. отношения к их действиям. Эти эмоции различаются и по своим масштабам. В определенных обстоятельствах они могут приобрести исключительную мощь, охватить одновременно громадные группы людей, доводя их до состояния аффекта. В таких случаях превращение социальных чувств в материальную силу становится очевидным в буквальном смысле слова. Под их воздействием сотни, а иногда и многие тысячи людей меняются на глазах: из спокойной и пассивной массы превращаются в грозный поток, всё и вся смывающий на своем пути, устремленный к подвигу или уничтожению, к благородным поступкам или чудовищным злодеяниям, к выполнению светлых революционных идеалов или жестоких требований мракобесов, фанатиков, политических реакционеров.
Социальные эмоции играют большую общественную роль и тогда, когда они не имеют столь бурного характера. Устойчивые чувства, особенно если они сочетаются с глубокими знаниями соответствующих фактов, могут
98
стать мощными стимулами столь необходимой людям терпеливой, настойчивой, упорной общественной деятельности, «черновой» повседневной работы, которая таит в себе порой не меньше героизма, чем самый эффектный, но кратковременный порыв.
Отметим, наконец, еще одну важную функцию социальных эмоций: возникая на почве определенных потребностей, они сами способны становиться таковыми. Это происходит благодаря особой структуре того удовлетворения, которого человек ищет в жизни.
Даже тогда, когда речь идет о биологических потребностях, люди могут получить удовлетворение и ог посторонних факторов, сопровождающих физиологическую жизнь человека. Так, например, нам небезразлична обстановка, в которой мы едим, сервировка стола, внешний вид блюд, наши сотрапезники и т. п. И эти сопутствующие факторы иногда приносят нам неменьшее удовольствие (или неудовольствие), чем непосредственный процесс насыщения. Не случайно в праздничные дни, добиваясь наибольшего подъема настроения, мы уделяем особое внимание не только меню, но и его «окружению». Возникающие благодаря этому эмоции становятся как бы составной частью человеческой потребности.
И уже здесь обнаруживаются три различные тенденции, которые характерны особенно для современного общества. Первую можно назвать условно физиологической: это стремление к примитивным, связанным всего непосредственнее с биологическими нуждами, удовольствиям. Вторая рождена пресыщением, характерным для имущих слоев. Она толкает к поискам изысканных, непривычных, «острых» удовольствий и приводит ко многим патологическим извращениям, даже в таких простейших актах, как утоление голода, жажды и особенно полового влечения. Третья тенденция выражает
yj *
99
человеческий прогресс и в данной сфере: это стремление удовлетворять органические потребности в наиболее человечных формах. Оно расширяет круг и подымает роль «сопровождающих» эмоций и позволяет, например, не только превратить половое влечение в большое чувство человеческой любви, но и придать этому чувству смысл особой и необходимой потребности.
Смысл сопровождающих факторов резко возрастает за пределами биологических нужд в социальной жизни. Человеческая деятельность большею частью не направлена прямо на удовлетворение таких нужд, но связана с ними через посредство многообразных экономических отношений с другими людьми и с обществом в целом. Они-то и порождают эмоции, которые играют роль важной человеческой потребности.
Например, господство частной собственности и жестокая непрекращающаяся борьба за овладение ею (особенно капиталистическая конкуренция) вызвали к жизни острое чувство неуверенности в завтрашнем дне даже в среде имущих людей, а потому и стремление к накоплению громадных богатств, которые превышают порой во много раз самые широкие физические потребности их владельца, его семьи и даже его отдаленных потомков. Приобретательство становится средством удовлетворения не столько прямой материальной необходимости, сколько рожденной частнособственническими отношениями жажды наживы, средством приобретения чувства уверенности в своем благополучии, в незыблемости своего богатства. Оно само становится, таким образом, своеобразной потребностью.
В борьбе против эксплуататоров родилась прямо противоположная необходимость — в самоотверженно-бескорыстной деятельности во имя интересов своего класса, трудящегося человечества, его грядущих поколений. И она вызвала к жизни чувство нужности людям, общественной значимости своих поступков. Оно-то
100
и приносит единственное порой удовлетворение человеку, смело вставшему на путь такой борьбы.
Приведем еще один пример. Преобразовательный характер человеческой деятельности невозможен без активно-творческого отношения к действительности. На основе этой общественной необходимости родилось социальное чувство творческого подъема. И оно служит также единственным иногда удовлетворением для людей страстного, жадного, неиссякаемого творческого поиска.
Так высшие человеческие чувства — интеллектуальные, моральные и особенно эстетические — превращаются в своеобразную и весьма важную потребность. Чем выше уровень социально-исторического развития человека как субъекта действительности, тем, вообще говоря, острее эта потребность. В социалистическом обществе она приобрела уже громадное значение: все больше и больше становится у нас людей, которые не хотят жить, как трава растет, их стремления выходят далеко за пределы насущных материальных нужд. Главное удовлетворение, которого ищет в жизни такой человек (а значит, главный личностный смысл), это и есть чувство творческого подъема и уверенности в своей нужности людям, общественной значимости своих усилий, даже если их результат увидят только потомки. Как же возрастет значение таких эмоций-потребностей при коммунизме, когда осуществится лозунг «каждому по его потребностям» и забота о личном материальном благополучии отойдет на задний план!
Но в современном буржуазном обществе, раздираемом антагонистическими противоречиями, мы сталкиваемся *со всеми тремя перечисленными выше тенденциями и в сферах, лежащих за пределами естественных нужд людей, — в области культуры, особенно искусства, которому принадлежит важная роль в удовлетворении потребностей-эмоций.
В развитых странах, где достигнут сравнительно
101
высокий уровень жизни и определенные слои трудящихся имеют досуг и средства, чтобы его проводить с удовольствием, большую остроту приобрела проблема «массовой культуры». Господствующая тенденция в ее решении превосходно выражена в повести американского писателя-фантаста Рэя Бредбери «451° по Фаренгейту» и поставленном по ней французским режиссером Трюффо фильме. Повесть и фильм переносят нас в страну, властители которой превращают трудящихся в бездумное рабочее стадо и для этого широко используют примитивные массовые развлечения. Один из героев повести так разъясняет смысл этой системы: «Мы хотим быть счастливыми, говорят люди. Ну и разве они не получили то, чего хотели? Разве мы не держим их в вечном движении, не предоставляем им возможности развлекаться? Ведь человек только для того и существует. Для удовольствий, для острых ощущений. И согласитесь, что наша культура щедро предоставляет им такую возможность» (19, стр. 67).
Это и есть усиленно насаждаемая в США и других западных странах «массовая культура». И она действительно предоставляет такие возможности: пошлое искусство, коммерческие спортивные зрелища и азартные игры, порнографию во всех видах и т. п. Имея в виду примитивные, но броские массовые произведения, насыщающие современную музыкальную жизнь, А. В. Луначарский так обрисовал их диапазон: «..от допинга до наркотика и обратно» (55, стр. 379). Советский философ В. Тасалов в интересных исследованиях, посвященных данной проблеме, говорит о характерном для развитых буржуазных стран активном стремлении создать огромный «лагерь общественного сна», в котором проводили бы свой досуг и получали бы свои «удовольствия» миллионы людей. Он приводит данные о стремительном росте индустрии досуга, которая давно уже превратилась в «большой бизнес» (102, 103).
102
Эту тенденцию удовлетворения потребностей-эмоций смело можно назвать физиологической даже в духовной сфере.
К ней вплотную примыкает при внешнем несходстве и «тенденция пресыщения», которую в художественной жизни называют обычно эстетской. Рафинированные произведения искусства, как и рафинированные забавы всякого рода, дают широкую гамму «удовольствий» и также «от допинга до наркотика и обратно» — может быть, только более тонких и более острых, но зато нередко и патологичных. Не случайно в фильмах замечательного итальянского режиссера Федерико Феллини «Сладкая жизнь» и особенно «Джульетта и духи» гневно высмеяна та мешанина примитивных и вульгарных развлечений с рафинированными «тонкостями», которая характерна для пустой и бесчеловечной «сладкой жизни» зажиточных классов современного общества.
Но все большую силу приобретает враждебное обеим этим .тенденциям стремление людей быть полноценными представителями рода человеческого и в своих потребностях и в способах их удовлетворения.
В английском фильме «В субботу вечером, в понедельник утром» по одноименному роману А. Силлитоу выведен рабочий, целиком упрятанный в «лагерь общественного сна». Молодой, красивый, полный энергии и жаждущий радостей человек ищет и находит их либо в пивной и в постели любовницы, либо в жестоких шутках или на сеансах развлекательных фильмов. Но вспомним «Рабочего, читающего газету» на полотне Ренато Гуттузо или Ноэля Фортюна в одноименном французском фильме, героев картин итальянского неореализма или поэм Пабло Неруды, не говоря уже о живых героях Сопротивления, о всех бесстрашных борцах против новой войны, против социального и национального гнета, о многомиллионной армии коммунистов. Это все люди, которые не хотят жить, как трава
103
растет, которые ищут и находят высшее человеческое удовлетворение. И здесь огромная роль принадлежит высоким духовным радостям, в том числе получаемым и от большого искусства, которое отличается воинствующим гуманизмом и художественным совершенством.
Однако эта прогрессивная тенденция может охватить сколько-нибудь широкие слои людей, только вступив в ожесточенную борьбу с первыми двумя. Особенно трудно вырвать массы из «лагеря общественного1 сна», который дает пусть примитивные, но доступные каждому радости и в то же время предоставляет лучше всего оплачиваемую работу интеллигенции, без помощи которой невозможно сокрушить этот «лагерь». И все же из среды интеллигенции также подымаются новые и новые силы на борьбу против такого «сна». И в этой борьбе им приносят удовлетворение те же высшие человеческие эмоции — интеллектуальные, моральные, эстетические.
Эмоции приобретают в социальных условиях качественно новую, в корне отличную от условий биологических, значимость. Они становятся непременным фактором общественного сознания (его психологической стороны) и своеобразной частью человеческих жизненных потребностей.
Все такие потребности и все общественное сознание являются в конечном счете продуктами общественной практики, носителями социального видового опыта, а этот опыт, как мы видели, имеет сложную структуру. Высшие человеческие эмоции связаны с той его стороной, которую мы назвали опытом отношений.
Он играет большую роль уже в отражательно-оценочной деятельности нашей психики, прежде всего в формировании индивидуальных установок. Несомненно, что его роль резко возрастает при формировании социально-психологических установок. То, что мы знаем о них, позволяет назвать эти установки
104
наиболее концентрированным выражением опыта отношений той или иной социальной группы к тем или иным явлениям общественной жизни.
Они и служат непосредственной основой для многообразных и конкретных социальных чувств. Не позволяет ли это сказать, что в них как бы раскрывается, конкретизируется, обретает плоть и кровь этот опыт?
Такое предположение позволяет удовлетворительно объяснить не только обогащение эмоциональной сферы при переходе от биологических к социальным условиям жизни, но и ее развитие в этих последних, а также ускорение этого процесса, который в наши дни протекает так бурно, как никогда. Оно позволяет объяснить и ту роль, которую играют высшие человеческие эмоции в общественной жизни, и неизбежность противоречий между их гносеологическим содержанием и физиологической формой, которое мы наблюдаем в жизнедеятельности нашего организма.
Оно позволяет по-новому подойти еще к одной важной проблеме — номенклатуры эмоций.
В физиологической и психологической литературе существует тенденция к созданию такой номенклатуры, к установлению точного числа и к описанию всех возможных эмоций или эмоциональных состояний. Она вытекает прежде всего из теорий, рассматривающих эмоции как особые программы деятельности «живых систем». Количество таких программ, естественно, ограничено. В таком случае ограниченным должен быть и ассортимент эмоций. Самую решительную позицию занимает в этом вопросе (из цитированных нами авторов) Н. М. Амосов. Как упоминалось, он считает возможным говорить только о четырех: радости, горе, ужасе и ярости. Близкую позицию занимает П. В. Симонов. Но в свою таблицу «классификации эмоций человека в зависимости от характера действий» (87, стр. 55) он
105
включил уже 38 эмоций. Впоследствии, разработав таблицу «классификации эмоций в зависимости от величины потребности, характера действия и дефицита (или прироста) информации» (90, стр. 100), он оставил в ней 32 эмоциональные реакции, отметив, впрочем, что существует и множество других, смешанных форм. Многие психологи, установив главные виды эмоций, стремятся обнаружить и всех представителей каждого вида. При этом, естественно, каждая эмоция (или эмоциональное состояние) закрепляется определенной логической категорией — словесным понятием, которому и приписывается способность отразить сущность данной эмоции.
Чем шире понимание эмоций, тем сложнее оказывается эта задача. Однако мы не встречали в физиологической и психологической литературе сомнений в ее осуществимости, хотя многие, подобно Н. В. Витт, предпринявшей в своей диссертации самую, пожалуй, решительную попытку «исчерпать» все эмоциональные состояния человека, сетуют на то, что еще не создана полная «классификация и номенклатура» чувств и эмоций и еще не преодолены «расхождения в терминологии» (24, стр. 4).
Сомнения такого рода все же появились, но — у теоретиков искусства, особенно у музыковедов. Они связаны с критикой гансликианства — воинствующей формалистической теории, отрицающей какое бы то ни было жизненное содержание в музыке. Один из центральных доводов ее основателя, австрийского критика и музыковеда Э. Ганслика, был построен на утверждении, что музыкальные эмоции не могут быть однозначно отражены в понятиях, в то время как любая жизненная эмоция такое отражение якобы получает. Ганслик, исходя из этого, и заявлял, что музыкальные эмоции не связаны с жизненными и представляют собой нечто «не от мира сего». Противники гансликианства, согла
106
шаясь с тезисом о неописуемости музыкальных эмоций, подвергли сомнению описуемость жизненных.
Один из них, К. Дюкас, пришел на основании своих исследований к такому выводу: «Чувства, испытываемые человеком, бесконечно разнообразны, и только очень немногие... получили наименования... Эти чувства тесно связаны с типичными, повторяющимися в жизни ситуациями, и обычно они сопровождаются открытой и легко распознаваемой манерой себя вести. Термины «эмоция» и «страсть» обозначают в основном стандартные, получившие название чувства... Но на одно такое чувство, получившее название, приходятся тысячи других, которые не имеют названия, но которые тем не менее являются реальными переживаниями того же самого общего рода, то есть эмоциональными переживаниями». К такому же выводу (и также в связи с критикой гансликианства) пришел американский музыковед Дж. Салливан. В предисловии к своей книге «Бетховен и его духовное развитие» он назвал туманными, искусственными такие слова, как триумф, радость, боль и т. д. В том смысле, что они никак не могут описать бесконечное множество уникальных состояний чувства. Английский искусствовед Дж. Хосперс, со своей стороны, подчеркивает: «Язык особенно несовершенен в описании эмоциональных состояний и имеет только примитивные искусственные слова, которые даже приблизительно не отображают переживания» (цит. по 98, стр. 312', 311).
Обращаясь к музыке, и некоторые психологи не могли не увидеть, что логические категории неспособны отразить содержание эмоций. К ним принадлежит прежде всего большой знаток психологии музыкальных переживаний Б. М. Теплов. И он (опять-таки в связи с критикой гансликианства) приходит к выводу о невозможности точного словесного описания музыки и о том, что неопределенность такого описания никак не
107
означает неопределенности содержания музыкального произведения, но связана лишь с ограниченными возможностями словесного языка. На основании именно этих заключений Б. М. Теплов пришел к приведенному в начале данного очерка тезису о том, что нельзя постичь содержание музыки внеэмоциональным путем. Впрочем, и С. Л. Рубинштейн, в трудах которого эмоции находятся явно на положении Золушки, отмечает, что «никакое описание или опосредованная характеристика переживаний не сравнится с самим переживанием» (84, стр. 9).
Подобные высказывания принадлежат и многим выдающимся композиторам. Н. А. Римский-Корсаков, например, как свидетельствует В. Ястребцев, говорил о том, что слов не хватает для описания и изложения человеческих настроений, и тут-то на помощь приходит музыка... (125). А П. И. Чайковский писал Н. Ф. фон Мекк 9 февраля 1878 года: «Я совершенно не согласен с Вами, что музыка не может передать всеобъемлющих свойств чувства любви. Я думаю совсем наоборот, что только одна музыка и может это сделать. Вы говорите, что тут нужны слова. О, нет! Тут именно слов-то и не нужно, и там, где они бессильны, является во всеоружии своем более красноречивый язык, т. е. музыка» (114, стр. 106).
Но почему слова бессильны в описании человеческих эмоций? Ведь речь идет у названных авторов о таких удивительно богатых языках, как английский и русский. Почему же им «не хватает слов» для «номенклатуры чувств» *. Подчеркиваем еще раз, что если
* Мы имеем в виду, разумеется, слова лишь как логические категории, как абстрактные понятия. Язык обладает огромными возможностями для передачи эмоций и в живой речи и особенно в художественной литературе. Но здесь слова выступают не как абстрактные понятия, а как своеобразное средство создания эмоционально насыщенных конкретно-чувственных образов.
108
ряд физиологов и психологов сетует на неразработанность этой номенклатуры, то из приведенных высказываний следует ее невозможность.
История искусства дает тому неопровержимые доказательства. Разве за тысячи лет своего существования искусство хотя бы в отдаленной степени исчерпало великое разнообразие человеческих чувств? Можно ли сомневаться в том, что его способность вызывать у своих слушателей, читателей, зрителей все новые и новые переживания не имеет пределов? Но и в случаях, когда в таких переживаниях есть нечто сходное, что мы и стремимся выразить в абстрактных понятиях, самая сущность этих переживаний, их содержание не обнимаются понятиями. «Печаль» в «Героической симфонии» Бетховена не похожа на «печаль» в «Патетической симфонии» Чайковского, а чувство- преклонения перед женской красотой, выраженное Пушкиным в строках:
Все в ней гармония, все диво, Все выше мира и страстей; Она покоится стыдливо В красе торжественной своей, — существенно отличается от подобного же чувства, выраженного Маяковским в не менее удивительных строках заключительной части поэмы «Про это». И разве не прав был великий советский поэт, когда восклицал:
Битвы революции посерьезнее «Полтавы», А любовь пограндиознее онегинской любви!
Именно потому, что непрестанно развивается общество и составляющие его люди, обогащается социальный видовой опыт — и фактов, и отношений,—не может не быть неисчерпаемым и его отражение, обобщение, за-
109
крепление в психике людей — во всех ее формах. Ведь никто не станет создавать «полную номенклатуру», скажем, научных идей, ибо не подлежит сомнению, что, отражая беспредельное богатство фактов действительности, они и сами не могут иметь предела. Но столь же неисчерпаем и опыт отношений постоянно изменяющегося человека к изменчивому неисчерпаемому объективному миру. Следовательно, беспредельно и богатство человеческих эмоций, коль скоро они являются той формой психической деятельности человека, которая исторически приспособилась к отражению, обобщению, закреплению опыта отношений, складывающегося в процессе общественной практики.
Мы видим тесную связь между вопросом о гносео-логическОлМ содержании высших человеческих чувств и необъяснимыми с позиций биологической теории эмоций фактами их необыкновенного богатства. Эти факты находят полное объяснение в том, что чувства человека отражают и выражают не только данное его отношение к действительности, но и неисчерпаемый общественный опыт таких отношений. Это и делает их необходимой формой психической деятельности людей, которая развивается и будет развиваться, пока существует и будет существовать социальная жизнь. Поэтому можно не сомневаться в том, что человек будущего никогда не будет безэмоциональным.
Не только в гносеологическом, но и в физиологическом плане эмоции нельзя рассматривать как ограниченный набор строго определенных процессов. Современные данные говорят об исключительном богатстве и многосторонних влияниях «всех видов нервной активации организма» на центральный нервный субстрат эмоций, что обеспечивает последним «массу оттенков» (29, стр. 222, 223. Разрядка моя. — С. Р.). Нервный аппарат человека делает возможной реализацию гносеологической необходимости в неисчерпаемом бо-
110
ГатсТве не только образно-семантической, но й оценочно-прагматической деятельности человеческой психики.
На основании всего сказанного можно подойти и к объяснению мнимой бедности абстрактных понятий. Она мнимая потому, что судить о богатстве того или иного явления можно только в рамках его специфики. Своеобразие же абстрактных понятий состоит в том, что они способны фиксировать общие и существенные черты той или иной группы только объективных фактов. Они приспособились исторически к отражению действительности в совокупности ее объектов. Они отвлекаются (коль скоро речь идет о научных понятиях) от какого бы то ни было личностного момента. Понятия служат поэтому замечательным средством освоения мира в свете опыта фактов. И здесь их богатство не ограничено. Эмоции же в такой связи не обладают серьезными возможностями. Они не в силах отвлечься от субъективного момента. Они связаны с опытом отношений. Их сущность в том и состоит, что они выражают единство субъекта с объектом, человека с действительностью, отношение первого ко второму: и частное, индивидуальное, сиюминутное в нем и общее, социально-историческое, устойчивое. Понятия же неспособны отразить это единство. Ведь специфика их в том и состоит, что они имеют дело с фактами как с объектами, существующими вне человека и независимо от него. Вот почему никакие абстрактные понятия, никакие логические категории вообще не могут быть адекватны сущности какой бы то ни было эмоции. В лучшем случае они способны зафиксировать факт ее существования, группу, вид, к которым она может быть отнесена, уровень психики, на котором она образуется, факты действительности, к которым она относится, и т. п., но не ее содержание, не ее сущность, не то, что она отражает, обобщает, закрепляет. Вот почему язык чувств непереводим на язык понятий, как, впрочем, и обратно: с по-
111
МощЬю эмоций невозможно отразить сущность фактов, закрепить опыт фактов, сделать его достоянием множества людей.
Но могут ли эмоции выполнить эту задачу в области опыта отношений? Будучи непременной стороной социального видового опыта, он нуждается не только в отражении, но и в передаче от одного поколения к другому. Превращение новорожденного кандидата в полномочного члена рода человеческого несомненно требует овладения всем видовым социальным богатством: и фактов, и отношений. Следовательно, психическая форма отражения последнего должна обладать важным свойством: служить объектом присвоения для множества людей. Способны ли к этому высшие человеческие эмоции?
Да, способны. Но только будучи осмысленными и приведенными в определенную систему. Ведь точно так же обстоит дело и с опытом фактов: он может быть усвоен, только будучи осмысленным в системе логических суждений и умозаключений. Эту работу и выполняет понятийное научное мышление. Соответствующую работу в области опыта отношений производит мышление образное, художественное: оно- является средством концентрации и систематизации (в формах, доступных миллионам людей) того общественного опыта, который отражен и закреплен в высших эмоциях. Поэтому так велика роль эмоционального начала в искусстве, поэтому нерасторжим их многовековой союз.
Абстрактно-логическое мышление необходимо и художнику, поскольку он осмысливает конкретные явления и оценивает их в свете опыта фактов. Конечно, и ученому необходимы эмоции, ведь они регулируют так или иначе все психические процессы, в их числе и эвристические. Но и для такой регуляции нужны особые эмоции, -способные оценивать движение творческого мышления.
112
Проблема оценки является ныне едва ли не самой сложной в теории мышления. Ее остроту обнаружили попытки эвристического программирования на электронно-вычислительных машинах (ЭВМ). Дело в том, что сугубо научные критерии оценок составляет система объективных значений. И получает она достаточно строгое идеальное выражение благодаря осмыслению опыта фактов в абстрактно-логических категориях науки. Главная особенность такого мышления — дис-курсивность. Оно движется индуктивным и дедуктивным путями, но оба они есть постепенный логический ход от одних посылок к другим — от исходных положений к выводам. В последних-то и может заключаться оценка. В моделировании таких процессов достигнуты серьезные успехи. ЭВМ воспроизводит дискурсивный ряд, обрабатывая исходные данные и сопоставляя результат с оценочными матрицами. Но, оказывается, человек способен производить научные оценки иным, более экономным и эффективным путем!
Как показали многие исследования (см. их обзор в 22, 77, 107), главное отличие состоит в том, что человек способен и к мышлению цельными структурами, которые образуются не в итоге длинного ряда последовательных суждений, а как бы внезапно, — не дис-курсивно, а интуитивно. Так, машина, «играя» в шахматы, оценивает каждый ход по заведомо назначенным очкам и, только суммируя их, дает оценку сложившейся на доске ситуации. Шахматист же способен сразу оценить ситуацию, и на этом основании анализировать отдельные ходы. Его мысль схватывает структуру позиции в целом. В. Н. Пушкин выдвигает интересное предположение о формировании в сознании человека динамической мозговой модели проблемной ситуации, в которой уже заложен опыт решения не только данной задачи, но и некоторого класса задач. Во всяком случае, мозг человека способен совершать прыжки через огром-
113
йые разрывы в информаций, как выразился однажды английский кибернетик Д. Маккей. Совершать эти прыжки, создавая готовые структуры научных решений интуитивным путем.
Художественное мышление является по преимуществу структурным. Образ не может возникнуть в сознании художника по частям. Дискурсивным путем его можно лишь «доводить», разрабатывать, совершенствовать. Первостепенная роль в его создании принадлежит интуиции.
Природа интуиции — спорный вопрос. Но все соглашаются с тем, что эмоциональный фактор играет большую роль в интуитивном мышлении. Выше уже приводился вывод О. К. Тихомирова об эвристическом значении эмоций в науке. Они способствуют «прыжкам через разрывы в информации» и созданию структурных решений и целостных оценок, по-видимому, тем, что вбирают опыт отношения ученого к его особому труду, оценивают на его основе движение ищущей мысли, мобилизуют все возможные резервы, сосредоточивают их на нужном направлении.
Нет ли здесь известной аналогии с регулирующей ролью эмоций в психических процессах на биологическом уровне? При наличии стереотипа отношения и поведения эта их работа, как мы видели, не нужна. Не потому ли и ЭВМ легко обходится без эмоций? Ведь ее оценки ведутся на основе устойчивых эталонов. Но при создании стереотипов работа эмоций необходима! Человеческое же творческое мышление движется порой и по совершенно неизведанным дорогам. Не потому ли человеческое искание истины невозможно без человеческих эмоций? Но именно человеческих. Тех, которые впитали в себя сложнейший опыт сложнейших человеческих отношений. Речь идет о наивысших эмоциях. Они необходимы в той или иной мере всем видам осмысления мира: и научному, и художественному.
114
союз искусства с эмоциями
Мы снова возвращаемся к идее Выготского — Леонтьева: поскольку социальный видовой опыт отделен от организма человека и сосредоточен во «второй природе», наша психика должна была выработать такие формы запечатления этого опыта, которые она может отделить от себя самой и превратить в своеобразные объекты. Человек, по выражению Л. С. Выготского, «выносит и отделяет от своего тела» не только аппарат техники, но и аппарат познания вместе со всеми их «продуктами».
Но есть и существенное отличие между двумя этими аппаратами. Если все материальные продукты человеческой деятельности имеют характер объектов, то далеко не все продукты духовной деятельности человек стремится объективировать, «вынести и отделить от своего тела». Здесь необходимы отбор, сгущение, переработка, воплощение в особенно действенные формы.
Ведь само психическое запечатление общественного опыта понадобилось потому, что извлечь его непосредственно из «второй природы» невозможно. И невозможно по двум главным причинам: во-первых, потому что он здесь «закодирован»; понять открытую книгу опредмеченных сущностных сил человека нельзя без помощи тех, кто ее создавал, а прямое общение с ними неосуществимо; во-вторых, потому что «страниц» в этой «книге» — объектов «второй природы» — огромное множество, и оно увеличивается день ото дня все более быстрыми темпами.
Но овладевать своим видовым опытом, извлекая его прямо из «второй природы» и не нужно. Не нужно потому, что вещи, созданные людьми, содержат в себе все результаты материальных и духовных усилий — важные и неважные для последующих поколений, к тому )ке они повторяются миллионы раз в сходных предме
115
тах. Эти результаты необходимо отобрать, проанализировать, обобщить, сгустить и, разумеется, «раскодировать», придав форму, доступную для усвоения последующими поколениями без прямого общения со своими предками.
Мало, однако, и этого. Масштабы общественной практики раздвигаются с. немыслимой быстротой, особенно в наши дни. Нынче поэтому стало очевидным, что простой концентрации опыта уже недостаточно. В различных странах мира в настоящее время выходит только по естественным и техническим наукам более пятидесяти тысяч журналов, в 'которых ежегодно публикуется около четырех с половиной миллионов статей, а мировой патентный фонд уже содержит двенадцать миллионов описаний изобретений и открытий (93). Давно уже педагогическая мысль установила, что никакая школа не в состоянии передать детям и молодежи В'се — пусть даже самые важные — знания о мире, накопленные человечеством. Нужна определенная система и накопления и передачи нашего видового опыта, которая даст возможность овладеть его «узловыми пунктами» и умением на их основе — уже в собственной практической деятельности—восстановить все остальное. Естественно, что такая система должна строиться в соответствии с объемом и с особенностями той или иной сферы общественного опыта. Следовательно, таких систем много, и каждая из них не может не претерпевать качественных изменений, вызванных количественным ростом усваиваемого в ней опыта. Сошлемся еще на один пример. Если поток только научной информации в области естественных и технических дисциплин будет расти даже нынешними темпами, то лет через сто понадобится уже не 14—15-летнее образование для подготовки квалифицированного1 специалиста, а 70-летнее! Это по-новому ставит проблему освоения даже основ научных знаний.
116
Особенности общественно-преобразующей деятельности человека вызвали к жизни новые способности психики — отбирать, концентрировать, осмысливать в определенной системе исторически складывающийся социальный видовой опыт и придавать результатам этой работы объективированный вид. Это есть способность к мышлению и «вынесению» его плодов за пределы мыслящего субъекта.
Огромные и все растущие масштабы этого опыта и потребность в специфических системах для осмысления разных его сфер сделали необходимой специализацию мышления, прежде всего для глубокого освоения двух его главных составляющих — опыта фактов и опыта отношений. Особенности этого процесса легче всего проследить в переломный период: на грани между биологическим и социальным миром.
У животных нет общественного опыта, и потому не может быть и мышления. Психические образования у них имеют только конкретно-чувственный вид и отличаются ярко выраженным прагматизмом — биологическим по происхождению и направленности. Поэтому у животных, как отмечалось выше, не существует устойчивого объективно-предметного отражения действительности. Их ощущения, восприятия и представления — результаты нерасторжимого единства отражательно-образной и отражательно-оценочной (по биологическим параметрам) деятельности психики.
Общие с животными, такие образования у человека суть единство1 двух этих видов психической деятельности, но оба они уже качественно иные, ибо приспособились к «обслуживанию» мышления с его социальными задачами. Вне мышления и без отношения к нему они существуют только НД низшем уровне человеческой психики.
117
Конечно, и мышление прагматично: все виды и формы психической деятельности подчинены в конце концов практическим потребностям. Но это уже иной прагматизм: общественный — а не только индивидуальный, социальный — а не только биологический. Он требует преобразования отражательно-образной работы психики: у человека создается устойчивое объективнопредметное отражение действительности. Тем более меняется отражательно-оценочная работа — носитель этого прагматизма. Она производится уже на основе общественного опыта, причем обе его стороны — фактов и отношений — выступают здесь спаянными воедино. Правда, как отмечалось выше, уже конкретно-чувственные образы в психике человека могут обладать и качественным отличием в зависимости от удельного веса той или другой его стороны в процессе ощущений, восприятий и особенно представлений. Однако, так или иначе, обе они здесь присутствуют. А это значит, что в данных психических образованиях выступает еще не расчлененным (как и в практической деятельности) опыт фактов и опыт практической деятельности, опыт фактов и опыт отношений, значение и смысл, предметы действительности и отношение к ним человека, объективное и субъективное.
«Только в логическом мышлении объективное отделяется от субъективного, — пишет А. М. Коршунов в уже цитированном исследовании восприятий. — В чувственном же созерцании такого отделения нет» (30, стр. 141). Это верно, но неполно. В абстрактных понятиях, как первичных элементах логического мышления, отделяется не только объективное от субъективного (или, точнее, предмет от субъекта), но и сущность от явления, опыт факта от опыта отношения, значение от смысла. Вырабатывая абстрактные понятия, сознание человека подготавливает материал для специализированной деятельности мышления в сфере опыта фактов,
118
для осмысления й систематизации результатов общественной практики преобразования предметов действительности.
Что же касается специализированной деятельности мышления в сфере опыта отношений, осмысления и систематизации результатов общественной практики преобразования человека, то исходным материалом для нее служат высшие социальные эмоции. Действительно, здесь отделен опыт отношений от опыта фактов, смысл от значения, и связь субъекта с объектом, человека с действительностью здесь нерасторжима.
А. В. Луначарский был первым теоретиком-марксистом, выдвинувшим идею о наличии особого, непонятийного мышления. Исследуя его в музыке (где непонятийный характер мышления наиболее очевиден), он писал: «Мы не можем не согласиться с тем, что здесь есть своеобразный процесс мышления, своеобразная логика — не менее обязательная, необходимая, чем в мышлении понятиями в словесной речи, но все-таки иная». Что же играет роль понятий в таком мышлении? Отвечая на этот вопрос, Луначарский писал: «Понятие и эмоция это и есть две стороны звуковой сигнализации, из которых исторически развиваются словесная и музыкальная речь» (55, стр. 458, 457). Нам представляется, что вопрос можно поставить шире: понятия и высшие человеческие эмоции — исходный материал для осмысления и систематизации разных сторон общественного опыта — соответственно опыта фактов и опыта отношений.
Не противоречит ли это, однако, сказанному выше? Отсутствие у животных общественного опыта фактов вполне согласуется с их неспособностью к выработке понятий ,и понятийному, то есть абстрактно-логическому, (мышлению. Но ведь у них нет и общественного опыта отношений, а эмоциональные способности есть, и проявляются они не только в отражательно-образной
119
деятельности, ио и в создании таких сложных психических образований, как многообразные эмоции — разных видов, знаков и силы. Не следует ли из этого сделать один из двух выводов: либо животные обладают непонятийным мышлением с его «своеобразной логикой, не менее обязательной... чем в мышлении понятиями», либо и у человека отсутствует своеобразное мышление? Нет, не следует, ибо необходимость эмоций у животных и у человека (на высшем уровне) разная. Все доступные психике на нижнем уровне обобщения вызваны к жизни биологическим прагматизмом: животное не отделяет себя от природы, не отражает объекты вне биологического отношения к ним; оно еще не является субъектом действительности; его поведение целиком определяется видовым и приобретенным на его основе индивидуальным биологическим опытом. Поэтому, не владея устойчивым отражением предметов действительности, а тем более способностью к проникновению в их сущность, высшие животные располагают сравнительно развитой отражательно-оценочной способностью, в том числе и сложным эмоциональным аппаратом. Но сущность его, как мы могли убедиться, сугубо биологическая: он закрепляет и выражает биологический опыт, а потому 'осмысление, систематизация, «вынесение и отделение» опыта за пределы организма здесь и невозможны й не нужны.
Такая необходимость появляется только у человека, но поначалу в примитивной форме. Первобытные люди уже обретают общественно-преобразующую силу и начинают накапливать социальный опыт. Возникает, следовательно, потребность в его осмыслении и объективизации, а значит, и способность к мышлению. Однако опыт этот, естественно, был невелик, расширялся очень медленно. Главным средством его передачи на протяжении многих веков оставалось непосредственное общение поколений в совместном труде и быте первобытной
120
общины-семьи. Мышление не нуждалось в специализации.
Оно 1И не могло бы ее осуществить. Хотя человек стал уже субъектом действительности и выделился из природы, но осознать это свое выделение, себя, объекты и свое отношение к ним порознь, в отрыве друг от друга он сумел не сразу. «Инстинктивный человек, дикарь не выделяет себя из природы», — подчеркивал В. И. Ленин (6, стр. 85). По мысли Маркса, дикарь относился к природе, как к принадлежащему ему неорганическому телу. Поэтому и в его психике главенствующую роль играли — пусть уже в значительной мере преобразованные — такие конкретно-чувственные (образные) и эмоциональные формы, в которых мир отражается как единство субъекта ih объекта. Абстрактно-логический фактор только постепенно, исподволь набирал силу. В общественном сознании долгое время не было самостоятельной идеологической стороны, которой теперь принадлежит ведущая роль. Идеологический момент, нуждающийся в абстрактно-логических обобщениях, растворялся в психологическом или, во всяком случае, не отделялся от него, обретая образно-понятийную форму выражения. Долгое время единственным его прибежищем была мифология, «то есть природа и сами общественные формы, уже переработанные бессознательно-художественным образом народной фантазией», — как выражался Маркс (3, стр. 737).
Опыт фактов и опыт отношений выступали в мышлении первобытного человека еще н е р а с ч л е н е н н ы м и.
Прогресс общественной практики (прежде всего производства материальных благ, производительных сил и производственных отношений), а вместе с ним и прогрессирующее расширение социального видового опыта не могли не вызвать специализации мышления, а следовательно, и совершенствования психических
121
способностей, преобразования старых, появления новых и т. п. Мышление человека вылилось в конце концов в три главных потока, характерных для современных людей: обыденный, научный и художественный.
Современное обыденное мышление осталось в основном нерасчлененным. В повседневной жизни, в общении с людьми 1и предметами быта, в привычных занятиях, осуществляемых па основе прочного динамического стереотипа, мы далеки от задачи осмысления и систематизации социального опыта. И опыт, направляющий наши повседневные поступки, выступает как наш личный, индивидуальный, хотя, разумеется, строится он на социальном, видовом. Естественно, что не только в чувственной, но и в мыслительной сфере он воплощается в нерасчлененном, да и вообще в неспециализированном виде. Конечно, наше обыденное мышление не отделено китайской стеной от научного и художественного. С одной стороны, оно обогащено ими. С другой стороны, отягощенное их завоеваниями, оно не могло не потерять той непосредственности и наивной свежести, а вместе с ними и — пусть примитивного, но порой обаятельного — бессознательно-художественного отношения к миру, которые были присущи первюбытным людям.
Только тогда, когда на первый план выдвигается необходимость осмысления и систематизации общественного опыта, появляется специализация мышления, и прежде всего два его главных потока, связанных с освоением двух основных сторон этого опыта.
Не подлежит сомнению, что первейшей задачей науки является овладение опытом фактов и дальнейшее познание мира в свете его требований. Раскрывая действительность как совокупность объектов, существующих вне л независимо от субъективного к ним отношения, научное мышление оперирует преимущественно абстрактно-логическими, понятийными формами ц под-122
чиняет их требованиям чувственную сторону сознания. Из научных наблюдений, а тем более из научных представлений по возможности изгоняется субъект и его отношение к действительности, а в центр оценочной работы психики ставятся объективно проверенные значения.
В советской эстетической литературе упрочивается мысль о многофункциональности искусства. До сих пор не умолкают споры о том, что же полагать главным среди многих задач искусства. Но несомненно, что среди них если не первое, то далеко не последнее место занимает осмысление и систематизация того опыта, который складывается во взаимодействиях типа субъект — объект и который получает отражение, обобщение и концентрацию в высших человеческих эмоциях.
Ряд участников дискуссии о предмете эстетики и природе эстетического начала высказывал убеждение в том, что эстетическое рождается лишь из взаимодействия природы и человека, материального и духовного, объективного и субъективного, а главная особенность искусства состоит в его способности отражать мир в единстве субъекта и объекта, человека с действительностью. Такую точку зрения излагали особенно отчетливо ленинградские философы В. Тугаринов и М. Каган. В «Лекциях по марксистско-ленинской эстетике» последнего, в работе А. Зися «Эстетика и искусство» и ряде других предпринята успешная попытка рассмотреть все основные художественно-теоретические проблемы на основе указанного принципа. Из него вытекает и роль эмоционального фактора в художественных произведениях. М. Каган отмечает еще одно чрезвычайно важное обстоятельство: «У человека образное мышление и воплощавшее его художественное творчество формировались в той мере, в какой он обретал способность осознавать свои эмоциональные реакции, выделять в них то, что имеет всеобщую значимое? ь» (42, стр. 249).
123
Пойдем дальше и скажем, что важнейшей (если не самой важной) задачей искусства является концентрация, систематизация и объективация социально-исторического опыта отношений, отражение •и осмысление действительности в его свете. Это и есть специальная функция художественного мышления. Поэтому оно и не может быть понятийным, абстрактно-логическим. Его элементами являются не понятия, а эмоции. Но это — не слепки жизненных (то есть обыденных) переживаний и чувств, а особые, художественные эмоции.
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ЭМОЦИИ И ХУДОЖЕСТВЕННАЯ МЫСЛЬ
Выше подчеркивалось, что обыденное сознание выступает в нерасчлененной образно-понятийной форме. Здесь, как правило, опыт фактов не отделен от опыта отношений, значения — от личностных смыслов, понятия—от образов. Научные понятия уже в основном от них отделены: они складываются в условиях четкого разграничения нашей психикой двух видов социального опыта, двух систем оценок, двух аспектов познания.
Обыденные понятия, как правило, имеют прямую связь с теми объектами, фактами, явлениями, чьи общие черты они отражают. Научные понятия чаще являются плодом относительно самостоятельной работы сознания, сложными психическими образованиями, лишь в последнем счете связанными с конкретными фактами действительности, причем эти связи могут приобретать исключительно сложный и опосредованный характер. В обыденном мышлении, как правило, не осознается глубинное содержание употребляемых понятий, их место в определенной системе понятий и
124
т. п. Здесь господствует так называемый здравый смысл, то есть миллиарды раз повторенные предрассудки данного времени, как говорил о нем В. И. Ленин. Понятия выступают здесь в поверхностных, наиболее употребительных, порой даже случайных значениях. Научное мышление пронизывает здравый смысл критическим отношением и стремится придать понятиям точность и строгость, оперировать их глубинным значением, отвечающим современному уровню опыта фактов. Они выступают здесь в определенной системе, связанные присущими ей логическими закономерностями.
При всех этих и других различиях обыденные и научные понятия имеют несомненно одну и ту же гносеологическую природу: они отражают общие черты определеньях групп объективных явлений, несут в себе определенный опыт фактов и т. п. Между ними существует не только глубокое различие, но и принципиальное сходство. Характерно, что и в идеалистической гносеологии, которая рассматривает понятия как порождение чистого сознания — человеческого или внечеловеческо-го — нет попыток противопоставить друг другу разные виды понятий.
Иначе подходят идеалистические школы философии и эстетики к эмоциям: художественные эмоции здесь противопоставляются обыденным. И противопоставляются по их отношению к жизни: вторые рассматриваются как ее порождение, первые — как продукт «не от мира сего». Решительный отрыв художественных эмоций от жизненных служит, например, Э. Ганслику и его последователям одним из главных аргументов в пользу их музыкального пуризма. Но они не могут закрыть глаза на тот факт, что музыкальные эмоции способны оказать вполне жизненное воздействие на людей, и притом сходное с обыденными эмоциями. Пытаясь устранить эту логическую неувязку, один из русских последователей Ганслика, психолог и врач Г. Трошин
125
допустил, что музыкальные эмоции, не имея в себе никакого складывающегося в реальной действительности содержания, обладают определенными физиологическими способностями. Он договорился даже до того, что такая эмоция есть «голая физиологическая эмоция, без содержания, получаемого ею со стороны» (109, стр. 25). Доктор не заметил, что нечто «постороннее» он музыке все же оставил. Ведь физиологическое воздействие эмоций — результат отражения и закрепления как раз того содержания, которое складывалось «на стороне», в процессе взаимодействий животных со средой. Правда, оно лишено человеческого, социально-исторического начала, но в нем есть начало биологическое, животное— и весьма земное, реальное, объективное. Доктор оказал гансликианству поистине медвежью услугу! Высшие, «не от мира сего» музыкальные эмоции оказываются у него простым биологическим феноменом...
Пытаясь освободиться от новой несуразицы, Г. Трошин, вслед за другими гансликианцами, прибегает к идее о трех степенях музыкального воздействия и соответственно— трех группах слушателей музыки. Он говорит о физиологическом, непосредственно-чувственном ее воздействии; о психологическом, когда музыка служит лишь «поводом к тому, чтобы из душевного богатства, накопившегося в душе каждого человека, поднялись и вошли в сферу сознания вереницы представлений»; наконец, о рациональном воздействии, которое возможно при условии знания слушателями теории музыки и структуры ее произведений. Это, однако, не спасает положения: ведь эмоциональное воздействие присутствует только в первом случае; во втором эмоция— лишь толчок к самостоятельной внутренней работе психики; в третьем же эмоции вообще отсутствуют. Следовательно, музыкальная эмоция оказывается только «голой физиологической эмоцией» — и больше ничем. Отрыв музыкальных эмоций от жизненных обо
126
рачивается не возвышением, а крайним принижением первых по сравнению со вторыми.
Противоположную позицию занимают некоторые прямолинейные критики гансликианства. Опровергая тезис о полном отрыве ^музыкальных эмоций от обыденных, они заявляют об их полном тождестве. Музыка рассматривается как прямое отражение жизненных переживаний. Это утверждение приходит, однако, в противоречие с фактами, и добиться его признания можно лишь ценой вульгаризации и грубых натяжек. Выполнив же эту ’неблагодарную работу, нельзя не прийти к принижению эмоционального содержания музыки. Из него выпадает как раз то, что подымает художественное сознание над обыденным, — целеустремленное и глубокое осмысление жизни. Ибо не отражение обыденных эмоций, а осмысление самой жизни в свете складывающегося в общественной практике социально-исторического опыта отношений — первостепенная задача любого искусства, в том числе и музыкального. Упрощенная материалистическая точка зрения и воинствующе-идеалистическая в конце концов сходятся на принижении эмоционального содержания искусства, недооценке его важной познавательной роли.
Нельзя не согласиться с Дж. Хосперсом, когда он, критикуя гансликианство и утверждая связь между музыкальными и жизненными (обыденными) эмоциями, одновременно подчеркивает и существенные различия между ними. Близкие соображения, но уже относящиеся ко всему искусству, выдвинул Л. С. Выготский.
Сходство между художественными и обыденными эмоциями состоит в том, что они имеют одну и ту же гносеологическую природу: и те и другие отражают и закрепляют объективно складывающийся опыт отношений. Им присуще, следовательно, сходное жизненное содержание. Но весьма существенны и различия между ними.
127
Есть, конечно, такие произведения искусства, которые не подымаются выше обыденных, и притом весьма примитивных, эмоций. Существуют, как подчеркивалось выше, и такие влиятельные процессы современной художественной жизни, которые замыкают искусство в физиологическом круге — от допинга до наркотика и обратно. Но эти процессы связаны с воинствующим антиинтеллектуализмом в искусстве. Поэтому, строго говоря, здесь нет ни художественных идей, ни художественных эмоций, что никак не снимает, конечно, вопроса о реакционном идейно-эмоциональном воздействии соответствующей «художественной» продукции на массы. Для исследования интересующей нас проблемы нужно обратиться к полноценному искусству.
Художественные эмоции отличаются от обыденных прежде всего тем, что они всегда являются носителями социального содержания. Физиологический фактор играет здесь лишь роль эмоционального тона, усиливающего и оттеняющего социальный фактор.
В обыденных эмоциях на первый план выступает сиюминутное, случайное, индивидуальное, скрывая то устойчивое, объективное, социально-историческое содержание, которое составляет их основу. В художественных эмоциях на первый план выступает это последнее. Обыденное сознание не замечает объективной основы эмоций, они выступают здесь как сугубо индивидуальные и уникальные переживания. Художественное мышление стремится выявить эту основу, чтобы передать в художественных эмоциях то, что является общим для сходных переживаний многих людей: «...чувство первоначально индивидуально, — пишет Л. С. Выготский,— а через произведение искусства оно становится общественным или обобщается... искусство есть как бы удлиненное «общественное чувство» или техника чувства...» (27, стр. 318).
128
Обыденйые эМоцйй ес!ь, как правил^., прямой отклик на определенное жизненное воздействие, событие, факт. Поэтому они связаны и с теми или иными внешними «выходами», направленными также в определенный адрес. Важнейшей особенностью художественного воздействия является то, что оно «пробуждает в нас чрезвычайно сильные чувства, но чувства эти вместе с тем ни в чем не выражаются, — пишет Л. С. Выготский. — Это загадочное отличие художественного чувства от обычного, мне кажется, следует понимать таким образом, что это есть то же самое чувство, но разрешаемое чрезвычайно усиленной деятельностью фантазии... Именно задержка наружного проявления является отличительным симптомом художественной эмоции при сохранении ее необычайной силы. Мы могли бы показать, что искусство есть центральная эмоция или эмоция, разрешающаяся преимущественно в коре головного мозга. Эмоции искусства суть умные эмоции». Приводя данные соответствующих психологических исследований, Л. С. Выготский подчеркивает: «...автор считает твердо установленным, что художественное наслаждение не есть чистая рецепция, но требует высочайшей деятельности психики. Переживания искусства не воспринимаются душой как куча зерен—мешком, скорее оии требуют такого прорастания, какого требует семя на плодородной почве...» (27, стр. 274, 275, 265. Разрядка моя. — С. Р.)
«Эмоции искусства суть умные эмоции» — это и есть то их главное отличие от обыденных, из которого вытекают многие другие. Наглядным выражение этого их нового качества является еще один удивительный феномен, отмеченный Л. С. Выготским и обозначаемый им древнейшим, но все еще спорным термином «катарсис». В искусстве «мучительные и неприятные аффекты подвергаются некоторому разряду, уничтожению, превращению в противоположные... эстетическая реакция как
5 С, X. Раппопорт
129
таковая в сущности сводится к такому катарсису, То есть к сложному превращению чувств». Исходя из этого, Л. С. Выготский называет искусство «сильнейшим средством для наиболее целесообразных и важных разрядов нервной энергии» (27, стр. 278, 279).
Здесь — чисто психологический подход к данному сложному феномену. В эстетической литературе произведен и его анализ с гносеологических позиций. Только на такой основе можно понять сущность этого феномена, а вместе с ним—и важные особенности художественных эмоций (см., например, 17, 18).
Мы видели, что развитие эмоциональной сферы психики в условиях социальной жизни человека приводит к образованию противоречий между гносеологическим содержанием высших человеческих эмоций и их физиологической формой. Искусство снимает (во всяком случае в значительной мере) это противоречие.
Обыденные эмоции носят ярко выраженный либо отрицательный, либо положительный характер, причем указанное противоречие присуще только первым из них. Но художественные эмоции всегда положительны — даже тогда, когда они по своему содержанию близки к наиболее острым отрицательным эмоциям в обыденном сознании. Ярким примером тому может служить трагедия в искусстве. Самое тяжелое горе, самая глубокая печаль, самые трудные переживания вызывают у ее слушателей, читателей, зрителей положительные эмоции, но особого рода. Здесь действительно происходит превращение чувств, и его можно назвать катарсисом. Это очищение от мелочного, жалкого, ничтожного, что так часто заслоняет от нас в жизненной толчее главное, значительное, важное — общественный нетленный смысл нашей жизни. Это и стремление подняться на большие жизненные высоты, раскрыть в себе большие человеческие возможности и реализовать их, чтобы, говоря словами Николая Асеева, смотреть преувеличенными гла
130
зами, дышать преувеличенными глотками, преувеличенными шагами жизнь настигать и перегонять. Сталкивая слушателя, читателя, зрителя с глубокими жизненными потрясениями, искусство заставляет его по-новому пережить и по-новому осмыслить свою собственную жизнь. Эта напряженная работа психики и приносит особое удовлетворение. Поэтому самые, казалось бы, отрицательные эмоции, поднявшись на уровень художественных, приносят положительный эффект.
Заметим, что такая работа психики никак не сводится к присвоению того объективного содержания, которое несет в себе художественная эмоция. В том-то и дело, что, превращаясь в мое переживание, она обогащается моим особенным, индивидуальным жизненным опытом и потому принимает в психике каждого человека разный конкретный облик. Или, если говорить точнее, зритель, читатель, слушатель осмысливает в свете несомого художественной эмоцией социально-исторического опыта себя, свою собственную жизнь, других людей и весь мир, причем не просматривает все это как изображение вне его находящихся объектов, а переживает как свое, интимное, уникальное, собственным опытом выстраданное. Художественная эмоция возбуждает, следовательно, творческую активность людей, ибо, осмысливая в свете содержащегося в ней опыта свои отношения к действительности, мы обретаем и ту ориентацию, которая необходима для преобразования этих наших отношений, и тот умственный план этого преобразования, без которого оно неосуществимо. Художественная эмоция возбуждает творческую активность переживающего ее человека потому, что она становится его личным переживанием, и постольку, поскольку она таким личным переживанием становится.
Важная особенность художественных эмоций, в отличие от обыденных, состоит,
5*
131
таким образом, и в том, что они всегда носят положительный характер благодаря своей способности возбуждать творческую активность людей, воспринимающих искусство. Художественная эмоция не только присваивается, но и перерабатывается в психике людей, получая именно в этом своеобразный «выход». Отсюда вытекает еще одна важная особенность художественных эмоций. О н и не являются, как правило, прямым откликом на определенное жизненное событие, факт, воздействие. Сами эти события, поскольку они изображаются искусством, приобретают здесь обобщенный характер, они уже осмыслены и систематизированы. Еще в большей степени это можно сказать о художественной эмоции: она является продуктом относительно самостоятельной работы психики художника, с одной стороны, психики зрителя, читателя, слушателя — с другой.
Художественные произведения (например, музыкальные) могут не содержать вообще изображений конкретных жизненных фактов. Тем не менее их эмоциональное воздействие бывает и при этом весьма сильным и весьма глубоким. В таких случаях особенно ясным становится еще один замечательный феномен: су ществов а н ие художественных эмоций, которые лишь в конечном счете связаны с конкретными жизненными событиями и представляют собой в высшей степени обобщенный, концентрированный, систематизированный опыт отношений человека к действительности, либо основанные на нем проекты новых отношений. Способность к созданию такого рода эмоций родственна способности к созданию сложных понятий, не имеющих прямого аналога в фактах действительности.
132
Создание художественных эмоций требует поэтому напряженной мыслительной работы. Увы, даже в специальной литературе широко бытует наивное представление о творчестве как о чуть ли не прямом отражении художником своих переживаний и наблюдений, а о творческом вдохновении — как о состоянии аффекта, в котором художнику легче всего «списывать» свои волнения.
Но подлинный художник прежде всего мыслит, и создаваемые им художественные эмоции — не слепок его сиюминутных переживаний, а плод нередко весьма долгого обдумывания жизненного опыта. Поэтому творческое вдохновение требует вовсе не состояния аффекта, а сосредоточенности всех умственных сил (см. 32). «Для артиста, — писал П. И. Чайковский, отметая вульгарное понимание творческого процесса, — в момент творчества необходимо полное спокойствие. В этом смысле художественное творчество всегда объективно. Те, которые думают, что творящий художник в моменты аффектов способен посредством средств своего искусства выразить то, что он чувствует, ошибаются.
И печальные, и радостные чувства выражаются всегда, так сказать, ретроспективно. Не имея особенных причин радоваться, я могу проникнуться веселым творческим настроением и, наоборот, среди счастливой обстановки произвести вещь, проникнутую самыми мрачными и безнадежными ощущениями. Словом, артист живет двойною жизнью: общечеловеческою и артистическою, причем обе эти жизни текут иногда нс вместе» (114, стр. 314—315).
И действительно, артист как человек находится во власти обыденных эмоций, хотя, разумеется, будучи творческой личностью, он обладает высокоразвитой эмоциональной сферой психики. Но как художник он должен создавать новые, не существующие в обыден
133
ном сознании, несущие в себе результат осмысления не личного, а общественного опыта людей, качественно более высокие, художественные эмоции.
Такие эмоции не могут существовать изолированно, вне определенной системы. Обыденная эмоция, выступая как особенное, уникальное переживание данного индивида, не нуждается в связях с другими эмоциями и может существовать как единичное, сиюминутное, преходящее, самостоятельное психическое образование. Художественные эмоции — и чем они сложнее, тем в большей степени,—теряют смысл, будучи вырванными из определенной системы с присущими ей художественно-логическими связями. Выступая же в такой исторически сложившейся и закрепленной общественным сознанием системе, они становятся замечательным строительным материалом, из которого могут быть сооружены глубокие, общественно значимые художественные идеи. Разумеется, говоря это, мы имеем в виду, что мышление на основе художественных эмоций является мышлением не об этих эмоциях, а об их предмете.
Но художественные эмоции — именно материал для художественной мысли, а не она сама, подобно тому, как научные понятия — лишь строительный материал для научной идеи, а не сама идея.
Понятия содержат уже сложившийся и закрепленный в общественном научном сознании результат осмысления определенного опыта фактов, а в его свете— определенных фактов действительности. Не случайно их называют вехами на пути научного познания мира, каркасом науки. Но ее идеи должны содержать еще и те оценки, выводы, рекомендации, которые необходимы для преобразования действительности, и те умственные проекты, без которых это преобразование невозможно. Поэтому научные идеи требуют для своего выражения более сложных психических образований. Это — суждения, умозаключения, гипотезы и т.п. Заме-
134
Фим, Что все главные стороны научной мысли — обобщение и систематизация опыта фактов, отражение и осмысление объективного мира в его свете, оценки, выводы, рекомендации, умственные планы преобразования действительности — все они гносеологически однородны. Они имеют дело только с объектами, существующими вне и независимо от сознания и отношения к ним человека. Поэтому понятия, приспособленные именно к такому аспекту познания, — не только непременный, но и достаточный строительный материал для научного мышления. Суждения, умозаключения, гипотезы строятся из него и не нуждаются ни в каком другом.
Иначе обстоит дело с художественными идеями. Художественные эмоции — непременный, но недостаточный для них строительный материал. Недостаточный потому, что главные их стороны гносеологически неоднородны.
Художественные эмоции содержат, как мы видели, обобщенный, концентрированный, систематизированный опыт отношений.
Им присуща личностная форма, она как нельзя лучше приспособлена к отражению неразрывной связи субъекта с объектами, его отношений к действительности. Поэтому они могут играть и роль того «фильтра», сквозь который нужно пропустить отражение действительности, если мы хотим осмыслить ее в свете социально-исторического опыта отношений. Но сама эта действительность, ее события, явления, процессы, которые мы познаем в свете этого опыта, суть объекты, существующие вне и независимо от субъекта. Следовательно, и для своего познания — в каком бы ракурсе оно ни происходило — она требует таких психических образований, которые способны передать ее в присущей ей форме объектов. Такими образованиями не могут быть эмоции. Тут необходимы образно-отражательные формы психической деятельности.
135
Но художественная идея должна содержать й оценки, выводы, рекомендации, выработанные на основе опыта отношений, и умственные планы преобразования отношений человека к действительности, формирования субъекта и личности. Здесь снова оказываются необходимыми личностные формы, связывающие воедино субъект с объектами.
Разные стороны художественной идеи нуждаются, следовательно, в гносеологически разнородных психических образованиях. Однако идея есть нечто цельное, единое. Ей необходима поэтому и некая единая форма. Структура этой формы не может не отличаться большой сложностью: разнородные психические образования должны находиться в ней в некоем прочном единстве, в нерасторжимом сплаве.
Такой структурой является художественное представление. Это замечательное психическое образование— та особая непонятийная форма, в которой протекает художественное мышление во «внутреннем» плане — в уме художника и потребителя его произведений.
Художественные эмоции являются важным формирующим центром и необходимым, хотя и недостаточным, «строительным материалом» для художественных представлений. В свою очередь, такие представления не бывают изолированными. Лишь в некой совокупности они составляют целостный синтетический образ — художественную модель действительности. Эмоции не только входят в эту модель, но в известной мере и определяются ею. Процесс образного мышления в искусстве есть прежде всего формирование художественных эмоций и представлений в их взаимодействии и в их синтетическом единстве. Изучение этого процесса в сущности только начинается (см., в частности, 79—80). Оно должно привести и к более глубокому пониманию художественных эмоций.
136
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ЭМОЦИИ И ЭСТЕТИЧЕСКОЕ ПЕРЕЖИВАНИЕ
Хотя эти ’понятия и перекрещиваются, они не тождественны друг другу. Художественная эмоция не сводится к эстетическому переживанию, а это переживание может быть результатом и нехудожественного воздействия. Природа его до сих пор вызывает острые споры. Твердо можно считать установленными лишь две особенности эстетического переживания: это, во-первых, всегда п о-ложительная и, во-вторых, всегда «бескорыст-н а я», то есть никак не связанная с удовлетворением какой бы то ни было материальной потребности переживающего человека эмоция.
Эти особенности были широко использованы Кантом в его идеалистической эстетике. Эстетическое переживание он именовал удовольствием, которое «свободно от всякого интереса» (44, стр. 204), и противопоставлял его всем другим удовольствиям, имеющим основание в объективном мире. Основание для эстетического суждения, вызывающего незаинтересованное удовольствие, «может быть только субъективным»,—подчеркивал Кант (44, стр. 203). Позиция эта весьма уязвима (что не преминул заметить и сам Кант). Ведь прекрасное для меня может быть прекрасным и для других; следовательно, сходные переживания, «свободные от всякого интереса», способно вызвать у многих людей одно и то же, и притом внешнее, воздействие.
Однако обнаружить объективное основание эстетического удовольствия оказалось непростым делом.
Материалисты, начиная с глубокой древности, искали это основание в устойчивых, вечных и непременных свойствах природы — в определенных масштабах и пропорциях ее предметов, в известных отношениях красок и пластических форм, линий и звуков. Эти свойства и впрямь способны вызывать «бескорыстные» положитель
6 С. X. Раппопорт
137
ные эмоции. Наблюдательность древних получила бесспорное подтверждение в многочисленных современных экспериментах (см., например, 80, стр. 59—60).
Но множество фактов не укладывается в рамки этой концепции. Никакими устойчивыми природными свойствами нельзя, например, объяснить прекрасные и возвышенные черты характера и поступков человека. А ведь они также вызывают положительные «бескорыстные» эмоции! Такие же переживания вызывают даже трагические и комические явления. А они-то и подавно не находятся в какой бы то ни было связи с пропорциями и масштабами, цветовыми или линейными отношениями предметов природы.
Интересные экспериментальные данные последних лет дали толчок к поискам объяснения природы эстетических переживаний в физиологическом механизме положительных эмоций (90). Долгое время внимание физиологов поглощали отрицательные эмоции. Положительным же отводилась скромная роль подкрепления успеха в удовлетворении потребностей организма. Но факты, накопленные в последние годы, свидетельствуют, что этим их значение не ограничивается. Оказалось, что существуют центры положительных реакций, не связанные с центрами потребностей в пище, воде и т. п. Упомянутые выше опыты по самораздражению животными своего мозга, начатые Олдзом и Милнером в 1954 г. (67, 82), показали исключительную стимулирующую силу положительных эмоций. Частота самораз-дражения достигала у крыс 7000 раз в час! Жажду положительного эффекта не могла перекрыть даже сильная отрицательная эмоция. Устремившись к рычагу са-мораздражения, крысы в опытах Олдза «не замечали» болевых ударов электрическим током, гораздо более мощных, чем те, которых уже не переносили голодные животные, когда они пытались достичь кормушки... Другой экспериментатор наблюдал обезьян, которые совер
138
шали в течение почти двадцати часов до 10 000 само-раздражений в час (130)!
Об особенно важной роли положительных эмоций говорит и тот факт, что системе поощрения в мозгу высших животных и человека отведено больше места, чем системе наказания. При этом центры положительных эмоций имеют менее локальный характер, чем центры отрицательных. Точки самораздражения расположены в разных областях мозга, а внешние воздействия, вызывающие положительные реакции, не стабильны: в разных условиях их эмоциональный результат может быть различным. К такому же выводу привели исследования положительных реакций и у человека. Если простейшие отрицательные эмоции могут возникать под влиянием более или менее определенных внешних факторов, а их величина прямо связана с интенсивностью этих факторов, то «стимулов, однозначно и стабильно «приятных», по-видимому, не существует»: их повторение даже в простейших случаях приводит сначала к нейтральным, а затем и к отрицательным эффектам. Положительная реакция «всегда имеет относительный характер» (92, стр. 938).
Нужно считать поэтому весьма обоснованной мысль П. В. Симонова о том, что отрицательные эмоции связаны с важной, но консервативной тенденцией развития: они обеспечивают гомеостаз организма; положительные же эмоции представляют те формы активности, которые направлены «на совершенствование поведения живых систем» и потому построены «по иному и более сложному принципу» (89, стр. 837). «Удовольствие дает нечто большее, чем простое устранение неприятного. Оно направлено на поиск за пределами сферы действия отрицательных эмоций». Несомненна, в частности, связь положительных эмоций с «бескорыстным» поведением животных. П. В. Симонов распространяет этот вывод и на человека: «Без положительных эмоций трудно себе
6*
139
представить те формы освоения действительности, которые не продиктованы непосредственно утилитарным эффектом: игру, теоретическое познание, художественное творчество и восприятие художественных произведений» (90, стр. 51, 63).
Но где же источники самих этих эмоций? При всей относительности, их не может не быть. Имея в виду эстетические эмоции человека, П. В. Симонов полагает, что их стимулы — в потребности к познанию. Саму же эту потребность он рассматривает как «исходно самостоятельное побуждение, происхождение которого нисходит к исследовательской активности и любопытству наших отдаленных предков» (90, стр. 108).
Эту «активность и любопытство» П. В. Симонов связывает с материальной необходимостью биологического развития, которая выражается в том, что «потребности, • представляющие интересы вида, могут подавлять и отменять эгоистические тенденции индивидуального самосохранения» (89, стр. 838). Любопытство животного служит, по-видимому, поискам новых путей приспособления. Естественно по аналогии выдвинуть предположение, что «бескорыстные» эмоции человека имеют основание в материальных потребностях, но не индивида и не биологического вида, а социального рода — человеческого общества.
Во всяком случае, таков принципиальный подход к объяснению природы эстетических переживаний, который был выдвинут Марксом уже в его ранних работах. Этот подход обеспечил плодотворные результаты известной дискуссии о природе эстетического, которая проходила в недавние годы в СССР и других социалистических странах (см. 46). Опираясь на ряд исследований советских и зарубежных авторов (31, 36, 42, 43, 66, 78, 100, 101, 110, 112, 126 и др.), попытаемся кратко ответить на вопрос: каковы же основания «бескорыстных» эстетических эмоций?
140
Это — не субъективные, а объективные основания. Но их нужно искать не в природе, а в социальной жизни, в определенном типе отношений человека к действительности, который является общественной необходимостью и складывается независимо от воли и сознания людей, то есть объективно.
Маркс впервые обнаружил, что, наряду с неорганическими и биологическими формами бытия материи, существуют и наивысшие, социальные. К ним в первую очередь относится производство материальных благ — производительные силы и производственные отношения.
Принцип материальности не только первых, но и вторых был многосторонне обоснован марксизмом и положен в основу материалистического понимания социально-исторического процесса. Но производственные отношения безличны. Это — совокупность экономических форм, в которых осуществляется производство, распределение и обмен. Поскольку поведение, интересы, стремления и т. п. людей связаны этими формами, люди не могут не вступать друг с другом в определенные отношения. Личностный момент не играет при этом никакой роли: отношение между людьми определяет здесь форма экономической связанности — и только она. А каждый человек должен войти в данную систему этих отношений и приспособиться к ней. Это — непременное условие его существования, ибо все средства к жизни мы получаем только благодаря общественному материальному производству.
Эстетическое отношение тоже объективно (подробнее об этом см. 78). Но ему присущ личностный момент. Именно это обстоятельство затрудняет понимание его сущности и порождает иллюзию ее идеальности. Природа эстетического отношения глубоко противоречива: оно выступает как отношение субъекта, а складывается объективно; оно реально существует только как актив
141
ность индивида, в его избирательном поведении и отношении, а выражает глубокие материальные потребности общества; оно выступает в личностном отношении определенного человека к определенным явлениям и в конкретной жизненной ситуации, а представляет собой одну из наиболее общих закономерностей общественного развития, и более того — необходимость существования человечества как особого рода.
Именуя такими словами человечество, Маркс прежде всего имел в виду его способность к преобразованию природы и самого себя. Но это, как мы знаем, и необходимость: социальная жизнь невозможна без преобразовательной деятельности людей. Следовательно, и без активно-творческого отношения человека к действительности. Ведь переделывать — значит создавать новое, то есть творить. Впрочем, любой отдельно взятый человек может прожить и без этого — активно-творческое отношение к действительности не есть необходимость его индивидуального бытия. Но общество без таких отношений немыслимо! И потому они являются объективной необходимостью социальных форм материального бытия, одной из наиболее общих закономернзстей общественного развития.
К общим закономерностям такого же рода относится и необходимость самоотверженно-бескорыстных, революционно-гуманистических отношений человека к действительности. Общество — не простая совокупность людей, а некий организм. В процессе его развития возникают такие потребности, удовлетворение которых требует коллективных и длительных (порой охватывающих жизнь многих поколений) усилий. Наиболее яркий пример — потребности революционного переустройства экономического и политического строя. Встав на путь революционной борьбы, человек не может рассчитывать на быстрый успех, а для себя лично — на какие бы то ни было блага. Он выбирает деятельность, нужную другим
142
людям, обществу, человечеству в целом. Такой выбор не есть необходимость его индивидуального существования. Ведь любой человек может прожить всю жизнь не совершив ни единого бескорыстного поступка (и таких индивидов немало!). Но общество не может развиваться без самоотверженно-бескорыстных, революционно-гуманистических отношений людей!
Не является ли эстетическое переживание эмоциональной реакцией индивида на удовлетворение всеобщих потребностей людей? И нельзя ли в таком случае рассматривать эстетическую эмоцию как закрепление социально-исторического опыта активно-творческих и революционно-гуманистических отношений человека к действительности и как их оценку в свете этого опыта? В таком случае эстетическая эмоция является и стимулом необходимой обществу деятельности индивида. Она становится, как мы видели выше, и своеобразной жизненной потребностью людей, поднявшихся на высокую ступень личностного развития.
В сущности здесь идет речь о генеральной оценке жизненных ситуаций, явлений, событий, об их подведении под общий знаменатель (говоря словами П. К. Анохина), но не биологический, а социальный.
Такое понимание природы эстетического переживания хорошо согласуется с его «бескорыстием»: «незаинтересованное» в отношении материальных потребностей индивида, оно оказывается «заинтересованным» в генеральных потребностях общества. Здесь таится и объяснение всех противоречивых черт эстетического переживания, а также его положительного характера: ведь эстетическая эмоция есть ответ на удовлетворение потребности и стимул к дальнейшим действиям на том же пути.
Но в таком случае должна существовать и отрицательная реакция на антипод эстетических отношений.
143
И она действительно существует. Это эмоциональный ответ на пассивное, бездушное, корыстное, злобное, бесчеловечное начало в человеческих отношениях. В искусстве часто бывает так, что, раскрывая антиэстетические явления жизни, художественное произведение вызывает мощные положительные эмоции. Почему? Оказывается потому, что заражает нас резко отрицательным отношением к такого рода явлениям, уверенностью в том, что их можно преодолеть и силой, необходимой для этого. Тем самым искусство утверждает эстетическое отношение к действительности в форме эстетического переживания читателя, слушателя, зрителя.
Без сомнения, есть общие черты в «бескорыстном» поведении высших животных и человека. По-видимому, сходным является и физиологический механизм положительных эмоций, необходимых для стимулирования этого 'поведения. Но отождествлять их никак нельзя. И не только потому, что различен уровень их протекания, а количество здесь явно переходит в качество. Человеческое «бескорыстие» носит принципиально иной характер, ибо оно связано со структурой общества, в частности, с его классовыми отношениями.
Люди обладают разным уровнем эстетической культуры, то есть способности отвечать положительными эмоциями на эстетические отношения человека к действительности. Есть немало людей, чей уровень нужно характеризовать даже отрицательными значениями: они отвечают положительной (и также по-своему «бескорыстной») реакцией на антиэстетические явления жизни (см. 78, стр. 58—63, ИЗ—119). Объяснения этим фактам нельзя найти в биологической природе человека. Они — в природе антагонистического общества, которое неизбежно порождает потребности в антиэстетических отношениях людей, хотя такие отношения и противоречат генеральной необходимости человечества. В классовых антагонизмах таится источник того отчуждения че
144
ловека от человечества и от самого себя, от своей человеческой сущности, которое достигло апогея при капитализме. Реакционнейшим последствием этого процесса и являются факты положительной «бескорыстной» эмоции в ответ на антиэстетические явления жизни. Возможности такого рода создаются тем, что активно-творческие и бескорыстно-гуманистические отношения не представляют собой необходимости индивидуального существования. Значит могут быть люди, которые не реагируют совсем или реагируют отрицательно на эстетические факторы жизни. Реализация этих возможностей зависит в какой-то мере и от индивидуальных (в том числе биологических) особенностей развития. Но решающая роль принадлежит здесь социальным условиям.
Сплошь да рядом мягкие, добрые, даже сердечные люди оказываются в своих общественных отношениях бесчеловечными, корыстными, бездушными, коль скоро их обязывает к этому их социальное положение, эгоистические интересы их класса. Та же судьба подстерегает в подобной ситуации исследовательские потребности: они направляются во вред человечеству, связываются с корыстным, злобным, антигуманистическим отношением к действительности. И в то же время, мощная революционная волна способна поднять громадные слои разных по характеру, нервному типу и т. п. людей на великое, благородное, гуманное дело. В революционной практике преобразуются не только социальные объекты, но и человек, его отношения к действительности. Потребности революционных классов состоят, кроме всего прочего, и в том, чтобы подымать уровень социальности людей, а значит в прогрессе человека в качестве субъекта действительности. Этой потребности также отвечает эстетическое переживание.
Будучи положительной реакцией индивида на генеральные потребности человечества, оно как бы приоб
145
щает человека к обществу, подымает его на высшую ступень социальности. Поэтому уровень эстетической культуры может служить одним из важнейших показателей уровня развития личности. Развитие эстетической культуры всех членов общества приобретает исключительное значение при коммунизме, где ликвидируется отчуждение и самоотчуждение человека, а превращение каждого индивида в полноценную личность становится не только возможным, но и необходимым.
Эстетическое переживание имеет, следовательно, ярко выраженную социальную природу. Но сходные «бескорыстные» эмоции могут быть вызваны, как уже подчеркивалось, и определенными состояниями природной среды. Г. Спенсер высказал предположение, что мы имеем здесь дело с особого рода наследственными психическими связями, которые возбуждаются фоновыми раздражителями (прежде всего оптическими и акустическими) и имеют своим результатом эмоциональные реакции — положительные или отрицательные, но всегда «бескорыстные».
Положительные эмоции такого типа напоминают эстетические, хотя поставить их в один ряд по их гносеологическому содержанию, разумеется, невозможно. Впрочем, биологические и социальные факторы в жизни человека органически спаяны. Психофизиологические воздействия внешней среды тесно переплетаются с воздействиями собственно эстетическими, а их эмоциональные результаты обрастают сложными и разнообразными ассоциациями. Убедительный пример — чувство возвышенного, рожденное грандиозными явлениями природы.
Оно возникает на основе контраста между физической немощью человека перед лицом таких явлений и его неисчерпаемыми творческими возможностями как общественного существа. И все же нельзя забывать о принципиально разных уровнях «психофизиологических»
146
и социальных «бескорыстных» эмоций. Это особенно важно в искусстве, и более всего в музыке.
Психофизиологическое воздействие акустической среды много сильнее, чем оптической, что обусловлено ее специфическим местом в структуре биологического развития человека. Поэтому могут существовать музыкальные произведения, построенные преимущественно на таком воздействии (и они существуют в упомянутом выше диапазоне — от допинга до наркотика и обратно!). Б. В. Асафьев называл такие произведения продуктами низшей стадии культивирования музыки. В развитом искусстве психофизиологический фактор используется обычно лишь для создания того эмоционального тона ощущений, который способствует главному, эстетическому воздействию произведения. А оно связано с художественными эмоциями.
Рассмотрим их взаимоотношения с эстетическим переживанием. Прежде всего бросается в глаза, что такое переживание есть форма выражения художественных эмоций в сознании слушателей, читателей, зрителей. Этим объясняется «бескорыстный» и положительный характер таких эмоций и то «превращение чувств», которое производит искусство. Но по своему гносеологическому содержанию художественные эмоции богаче эстетических переживаний. Ведь они несут в себе осмысленный, обобщенный, концентрированный и систематизированный опыт многообразных человеческих отношений. Эстетическое переживание ограничено одной стороной этого опыта, и притом (если иметь в виду обыденные переживания) не свободного от случайных, сиюминутных, индивидуально-своеобразных черт. Искусство в своих эмоциях осмысливает и эту сторону социальноисторического опыта отношений. И — самое главное — оценивает в его свете жизненные ситуации и многообразные отношения к ним человека. Это очень важное обстоятельство. Выше мы не раз подчеркивали, что ис
147
кусство познает мир непременно в связи с отношениями к нему человека, а следовательно, гносеологический и аксиологический моменты здесь составляют нерасторжимый сплав. Теперь подчеркнем, что оба эти момента в свою очередь подвергаются оценке. В подлинном искусстве— эстетической оценке. Она производится на основе осмысленного художником социально-исторического опыта активно-творческих и революционно-гуманистических отношений. Через эту призму «пропускает» искусство и факты действительности и многообразные человеческие отношения к ним. И «заставляет» своих слушателей, зрителей, читателей проникнуться этой оценкой, «заразиться» ею, органически вобрать ее в свои личностные отношения к миру и к самим себе. Но такое органическое присвоение внешнего содержания возможно лишь в форме переживания. Вот почему художественные эмоции выступают в сознании потребителей искусства непременно как эстетическое переживание. Сами же эти эмоции можно назвать оценкой (и притом генеральной, то есть подводящей под «общий социальный знаменатель») не только явлений действительности, но также многообразных отношений к ним человека.
Такой оценке искусство подвергает и старые, установившиеся, и нарождающиеся отношения. И это позволяет ему «проектировать» новые отношения, отвечающие назревшим потребностям развития общества. «Проектировать» и внедрять в структуру личности своих слушателей, читателей, зрителей. Но внедрить их можно опять-таки только при помощи эстетического переживания. Если художественное произведение не вызывает его, оно теряет силу и оказывается неспособным выполнить свои главные общественные функции.
Но и вызвать такие переживания — не простая задача. Художественные эмоции формируются в интеллекте автора. И здесь они далеко не всегда выступают в форме эстетического переживания. Вспомним приведен
ие
ное выше замечание П. И. Чайковского о «двойной» жизни композитора — артиста и человека. Однако художник непременно представляет в уме тот эстетический результат, который должно вызвать его произведение в сознании своих потребителей... И еще одно представляет автор: свое произведение, воплощенное в материале данного вида искусства.
Мы подошли к исключительно важному рубежу. Это — проблема передачи замысленного автором эмоционального содержания множеству людей. Она составляет часть более общей проблемы обмена продуктами психической деятельности. Суть ее заключается в следующем.
Единственный канал, связывающий психику с внешним миром, есть непосредственно-отражательный акт, а его источником может служить только материя, или конкретнее —некий объект, способный быть воспринятым людьми. Поэтому идеальный продукт как таковой не может быть воспринят непосредственно. Существует только одна возможность для преодоления этой трудности — опосредование, объективация идеальных продуктов, их воплощение в материальных образованиях, доступных восприятию. Поэтому в биологической, а тем более социальной жизни сложилось множество материальных систем, которые служат объективации, хранению и передаче результатов психической деятельности. Такие системы часто именуют теперь семиотическими. Их изучением занимается специальная наука — семиотика (наука о знаках). Отослав читателя к сжатому описанию сущности этой науки (22), остановимся на почти еще нетронутой проблеме объективации художественных эмоций. В сущности, это и проблема возбуждения эстетических переживаний средствами искусства.
Она необычайно сложна. Ведь решить ее с помощью обычных знаков невозможно. Напомним, что «знак, поскольку он является знаком, отсылает к предме
149
там» л потому «нет знака без предметного значения... нет предметного значения без знака — носителя предметного значения. Следовательно, предметное значение является необходимым и достаточным признаком знака» (22, стр. 32, 24. Разрядка моя. — С. Р.). Конечно, предметом знака может быть не только конкретный или абстрактный объект (точнее — представление или понятие об объекте, либо его отдельных сторонах, свойствах, связях, либо о группах объектов), но и отношение субъекта к объектам, а значит и эмоция. С помощью особых знаков можно отослать и к эмоции. Но только отослать, то есть сообщить о ней как о чем-то внешнем для того, кто воспринимает знак. Таким путем можно осведомить читателя, зрителя, слушателя о переживаниях другого человека. Искусству же необходимо заразить их самих — каждого в отдельности — эстетическими переживаниями и таким путем донести до них все содержание художественных эмоций. Знаки же, поскольку они отвечают приведенному определению, только осведомляют. Заражать — выше их сил.
Рассмотрим этот вопрос подробнее, обратившись к проблеме так называемого «языка чувств».
Существует немало внешних проявлений эмоций: мимические и пантомимические движения, характерные модуляции голоса (прежде всего речевая интонация) и т. п. Они подверглись широким исследованиям. В речи найдены «интонационные постоянные», которые можно рассматривать в качестве признаков определенного состояния говорящего и его отношения к соответствующим явлениям. Ряд экспериментов (35) показал, что речевая интонация способна информировать об этом отношении независимо от лексического, грамматического и другого языкового материала. Были обнаружены связи между некоторыми жизненными ситуациями и их отражением в речевых интонациях (13). «Можно предполо
150
жить, что те эмоциональные состояния, которые человек способен выразить и идентифицировать, представляют собой элементы единой системы, то есть некий «язык» или особый код в общей системе речи на определенном языке», — утверждает Н. В. Витт (23, стр. 39). Однако ее же данные свидетельствуют, что общезначимыми оказываются признаки только , простейших эмоций. Высшие либо выражаются весьма неопределенно, либо совсем не выражаются. «К их числу... относятся собственно «чувства»... Например, «чувство взаимопонимания», «чувство солидарности», «чувство отчужденности», «чувство деликатности», а также некоторые другие не могли быть выражены интонационно». К ним автор относит далее чувства возвышенного, самозабвенья, патриотизма и все другие «эстетические и этические эмоциональные состояния». Хорошие результаты в экспериментах Н. В. Витт были получены лишь в отношении эмоциональных состояний, имеющих «менее сложную структуру и наиболее общий характер» (23, стр. 104, 105, 109).
К сходным выводам пришли исследователи мимических и пантомимических движений. По данным итальянского психолога Ферени, правильно определили эмоциональное состояние по выражению лица от 10% до 86% испытуемых. При этом они выбирали ответ из списка, предложенного экспериментатором. Ферени помещал в нем 10 состояний. Бузби и Фернбергер удлинили список до 18 состояний, и число верных суждений упало (в минимуме до 5%, в максимуме — до 57%). Когда же экспериментатор называл намеренно искаженное суждение, с ним соглашались от 10% до 95% испытуемых. Верный ответ, вопреки внушению, дали от 0% до 33%. Фернбергер замечает по этому поводу: «Очень немногое может быть определено относительно эмоциональных состояний... путем воспроизведения абстрактного лица, полностью отделенного от ситуации». Приведя все эти и
151
многие другие данные, Р. Вудворте делает более пессимистический вывод: «Определение эмоций по выражению лица является большей частью мифом... В реальной жизни мы скорее зависим от ситуации, в которой находится человек, и от того, что он говорит и делает, чем от его лица, обнаруживающего его эмоцию» (25, стр. 640). По-видимому, говорить о «языке чувств» можно лишь условно, беря, как это не случайно делает Н. В. Витт, данные слова в кавычки.
Но представим себе, что возможен точный язык чувств, знаковый язык без кавычек. Ведь и с его помощью невозможно было бы передать замысленное художником эмоциональное содержание в форме эстетического переживания. Об одной стороне этого дела мы уже говорили: знак только осведомляет, но не заражает. Подчеркнем вторую: искусство, отражая действительность, раскрывает сложную картину отношения к ней человека, и поэтому оно осведомляет обычно о разных отношениях. И все они подвергаются генеральной (эстетической) оценке. Поэтому художник стремится заразить своего читателя, слушателя, зрителя только одним отношением, отвечающим результатам его оценочной работы. Бывает, что это — одно из тех отношений, о которых осведомляет произведение, и тогда автор стремится как бы «перенести» своего слушателя, читателя, зрителя в его «русло». Но бывает и так, что все отношения, о которых осведомляет произведение, получают отрицательную оценку, и автору необходимо заразить нас совершенно иным отношением, не выраженным прямо в этом произведении. Такую задачу решил, например, А. М. Горький своим романом «Жизнь Клима Самгина». Он подробно осведомляет читателя об отношениях Самгина к разным событиям и людям, о его переживаниях и раздумьях, оценках, выводах и т. п. В результате же у читателей возникает прямо противоположный строй эмоций и выводов, оценок и отношений.
152
Можно назвать множество произведений разных видов искусства, которые осведомляют о взаимоисключающих отношениях, переживаниях, оценках, но заставляют нас будто собственным опытом придти к определенному выводу: принять одни, отвергнуть другие, а быть может (как в «Климе Самгине), выработать для себя третьи. Осведомляют о многих, но заражают одним, возбуждают лишь какой-то определенный идейно-эмоциональный строй.
В этом состоит великое чудо искусства. Его не совершить осведомляющими знаками. Здесь нужен другой механизм. Он носит ассоциативный характер.
Психика человека обладает огромными ассоциативными возможностями. Это ее способность, во-первых, связывать различные психические явления в более или менее сложные, длинные и устойчивые цепи; во-вторых, возбуждая одно или несколько ее звеньев, вызывать все остальные. Известно множество типов ассоциаций. Простейшие строятся по типу классического условного рефлекса; сложнейшие формируются в ходе высшей интеллектуальной деятельности и связывают в психике некие системы явлений, сами обретая системность, присущую данному типу мышления (см., например, 115). Устойчивая ассоциация образуется, по современным данным, лишь тогда, когда по меньшей мере один ее компонент обладает практической важностью для человека. Поэтому направляющими центрами формирования прочных ассоциаций являются объективные значения и личностные смыслы, а в какой-то мере и биологические смыслы осваиваемых психикой человека явлений.
В процессе передачи художественного содержания главная роль принадлежит ассоциациям, пусковым звеном которых является восприятие. Возбужденное материальным семиотическим образованием, оно вызывает либо предметный, либо эмоциональный результат на конце ассоциативной цепи. Условимся называть первые
153
ассоциации предметными, вторые — эмоциональными. Эмоциональные ассоциации связывают в психике человека те или иные явления действительности с отношениями к ним субъекта, с самим этим субъектом. Их главный направляющий центр — личностные смыслы. Предметные ассоциации * связывают в психике человека те или иные явления действительности между собой, независимо от субъекта и его отношений к ним. Их направляющий центр — объективные значения. Существует и промежуточный тип — предметно-эмоциональные ассоциации. Их конечное звено— одновременно и . эмоция воспринимающего, и внешний для него предмет. Ассоциации складываются в повседневной жизненной практике— труде, быте, многообразных материальных взаимоотношениях между людьми. Они формируются и в практике «духовного производства». К своеобразным «ассоциациям» относятся и наследственные связи между определенными состояниями акустической и оптической природной среды и простейшими «бескорыстными» эмоциями человека.
Для того чтобы заразить своего слушателя, читателя, зрителя определенными эмоциями, произведение искусства должно содержать такие элементы, восприятие которых может стать пусковым звеном эмоциональных ассоциаций. «Включателем» предметной ассоциации может быть обычный знак: ведь он отсылает к предметам, осведомляет о них. Но эмоциональная ассоциация не отсылает к эмоциям другого человека, а вызывает их у данного субъекта, не осведомляет об отношении вне меня находящегося человека, но порождает определенное отношение у меня самого. Ее «включатель» трудно назвать знаком в обычном смысле этого слова: он не
* Их предметом могут быть и эмоции, оценки, отношения, если они являются внешними для воспринимающего человека.
154
имеет никакого предметного значения. Но он обладает известным функциональным значением, заключающимся в способности возбуждать эмоциональные ассоциации. И поскольку он может это делать, он обладает семиотическими свойствами, то есть способностью хранить и передавать некоторое идеальное содержание. Анализ структуры и функционирования этих особых знаков выходит за пределы данной работы (см. 81).
Их отличие от обычных знаков особенно отчетливо выступает при анализе такой предметно-эмоциональной ассоциации, чьим предметным значением является эмоция другого человека, а эмоциональным результатом — мое переживание. Тогда возникает своеобразный феномен: ассоциативный механизм осведомляет о некотором переживании и одновременно заражает им. На этом строится, например, эффект эмоционального «перенесения» зрителя, читателя, слушателя в поток переживаний героя художественного произведения. Как же он достигается?
Явные выражения бурных аффектов посторонним человеком всегда служат знаками его состояния, но бывает, что они оставляют нас равнодушными. В то же время даже намек на переживания близкого и дорогого нам человека не только осведомляет о его состоянии. Он способен вызвать глубокое волнение и у нас. Сильные переживания могут быть также результатом вестей о далеких и незнакомых людях, если нас объединяет общность цели, единство идеалов, братство по Классу, по партии и т. п. Не оставляют нас равнодушными и состояния врага. Его слезы способны вызвать прилив радости, а его восторг — горе и печаль...
Здесь выступают рядом различные моменты — осведомление о факте и реакция на этот факт, личностное отношение к нему. Оба результата вызваны факторами, которые принято называть выразительными. Но характер их в двух этих случаях различен.
155
Выразительные факторы выполняют предметную (осведомляющую) функцию, когда выступают в ассоциативных цепях, сформированных в процессе освоения мира независимо от личностных отношений к нему данного человека, а следовательно, на основе опыта фактов. И они же выполняют «заразительную» функцию, когда выступают в ассоциативных цепях, сформированных в процессе освоения мира в связи с этими отношениями, а следовательно, на основе опыта отношений.
Поэтому искусство должно устанавливать интимные, глубоко личные связи со своими читателями, слушателями, зрителями, чтобы с помощью выразительных моментов возбудить эмоциональные ассоциации. Оно достигает этого посредством особых сочетаний выразительных деталей, определенных сюжетных и фабульных «ходов», острых поворотов и т. д. Искусство выработало во всех своих видах и жанрах множество и других приемов и средств, преследующих ту же цель. Они придают выразительным факторам, способным служить знаками эмоций, также особую функцию возбудителей эмоций.
На этом пути формируется еще один вид ассоциаций, которым принадлежит выдающаяся роль в механизме передачи эмоционального содержания. Их можно условно назвать художественными. Они связывают восприятие художественных структур с жизненными предметно-эмоциональными и эмоциональными ассоциациями. В сущности, жизненные ассоциации проделывают свою работу в искусстве, как бы преломляясь сквозь призму художественных. В музыке те и другие составляют прочный сплав. Поэтому, скажем, даже из мелодических музыкальных интонаций нельзя, как правило, выделить речевые. Хотя первые так или иначе впитывают в себя опыт вторых, но строятся они в той или иной системе музыкального «языка», а значит, в исторически складывающихся музыкальных структурах, на базе художественных ассоциаций.
156
Последние вырабатываются и присваиваются в художественной практике. Они формируются в рамках определенного вида искусства и в органической связи с определенной его системой. Создавая свое произведение, автор как бы рассчитывает на утвердившийся в общественном сознании круг художественных ассоциаций. Потребитель же искусства должен овладеть некоторым их минимумом. В противном случае он не сможет извлечь эмоциональное содержание, «вложенное» автором в материю данного произведения.
Не только художественные, но и все другие типы ассоциаций приобретают в искусстве вес, лишь утвердившись в общественном сознании. Здесь не место для анализа причин, обусловливающих то, что при необыкновенном индивидуальном своеобразии ассоциаций они обладают в психике многих людей и важными сходными чертами. В ходе общественной практики в общественном сознании образуются устойчивые ассоциативные фонды, которые присваиваются людьми вместе со всем социально-историческим опытом. Изучение этого процесса применительно к искусству — задача исключительной важности. К сожалению, она привлекла к себе внимание лишь немногих исследователей. Один из вдохновляющих примеров — анализ формирования и бытования устойчивых ассоциативных фондов в общественном художественном сознании, который был проведен Б. В. Асафьевым в ходе исследования проблемы интонационного словаря.
На обширнейшем материале он доказал, что здесь образуются и кристаллизуются «типологические для данного музыкального становления звукокомплексы или сопряжения звуков». Они обретают массу ассоциативных связей, которые являются плодом исторического развития музыки в ее отношениях с жизнью. «Каждая эпоха вырабатывает и в оперном, и симфоническом, и романсном творчестве некую сумму «символических»
157
интонаций (звукокомплексов). Эти интонации возникают в постоянстве созвучий с поэтическими образами и идеями, или с конкретными (зрительными, мускульномоторными), или с выражением аффектов и различных эмоциональных состояний, то есть во взаимном «сопутствовании». Так образуются чрезвычайно прочные ассоциации, не уступающие смысловой словесной семантике»,— констатирует Б. В. Асафьев. Он показывает, что столь же устойчивые ассоциации формируются также и в связи с теми или иными ариями, мелодиями, темами, секвенциями, выразительными звучностями, если они принадлежат популярным произведениям, прочно вошедшим в общественное сознание. Во всем этом находит выдающийся музыковед ту «ариаднину нить», «которая вводит слушателя в состояние сознания композитора и в смысл его концепции» (14, стр. 24, 25, 265—267).
Исследования многочисленных ассоциаций, через посредство которых звучащая материя музыки передает замысленное композитором содержание, разворачиваются в наши дни по многим направлениям. Для примера можно назвать несколько работ, посвященных изучению богатых ассоциативных возможностей музыкальных интонаций (41), а также других ассоциаций, основанных на речевом опыте (65), на динамических контрастах (61) и др. Различные типы ассоциаций интересно исследованы В. Конен в книге «Театр и симфония».
Ассоциации, которые присваивают люди вместе со всем социально-историческим опытом, будем именовать общественными. Наряду с ними в нашей психике образуются и своеобразные «индивидуальные» ассоциативные цепи. Вместе они составляют специфическую для данного человека и одновременно общую для значительных групп людей ассоциативную среду. Это обстоятельство создает замечательную возможность приспособить передаваемое произведением эмоциональное содержание
158
к особенностям каждого слушателя, читателя, зрителя и внедрить замысленные автором отношения в структуру их личности. Благодаря этому общение с искусством приносит им и личную, особенную для каждого, неповторимую радость.
В своеобразных возможностях ассоциативного механизма, приводимого в движение произведением искусства, таится объяснение еще одного важного факта — возбуждения в сознании слушателей, читателей, зрителей таких эмоций, каких никто из них никогда не переживал, то есть новых, созданных творчеством художника «проектов» отношений человека к миру.
Дело в том, что сходные для множества людей ассоциативные запасы непрестанно обогащаются. В процессе практики объекты, субъекты и взаимоотношения между ними поворачиваются все новыми и новыми своими сторонами, не говоря уже о том, что все они развиваются. Не могут не изменяться поэтому и общественные фонды ассоциаций. Каждое новое поколение людей должно овладевать все большим их богатством. Оно растет в психике человека и на протяжении всей его жизни. Одни и те же «включатели», заложенные в материализованном произведении искусства, в разные эпохи и даже в разные периоды жизни одного человека приводят в движение все более богатые ассоциативные цепи. Не в этом ли одна из причин редкого долголетия искусства? Оно получает возможность жить все той же и одновременно новой жизнью в разных условиях...
Этот процесс имеет еще одну важную сторону. Мы приобретаем в ходе его известный опыт обогащения своих ассоциативных запасов. Опираясь на него, наше сознание может не ограничиваться комбинированием тех содержательных моментов, которые несут ассоциации. Оно осуществляет и «прыжки через разрывы в информации». Огромная роль принадлежит при этом логике художественных семиотических систем. Они на-
159
правляют интеллект потребителя искусства и позволяют ему, опираясь на знакомые эмоции, присвоить незнакомые, или, точнее говоря, — выработать их. Здесь, между прочим, особенно явственно выступает творческий характер процесса постижения заложенного в произведении содержания его зрителями, слушателями, читателями.
Интересные соображения, способствующие пониманию и этой проблемы, высказал Б. В. Асафьев. Он показал, что слушатель постигает жизненное содержание музыки с помощью присвоенного им интонационного фонда и на основе логики данной музыкальной системы. Благодаря ей, знакомые интонации становятся опорными пунктами мыслительной работы слушателя. Именно логика системы позволяет связывать их с незнакомыми в нечто целое. Так усваивает слушатель и то эмоциональное содержание, которого не было в уже сложившихся ассоциациях. Б. В. Асафьев метко окрестил знакомые интонации гидами, ведущими в мир незнакомых... Художественные эмоции оказываются связанными с художественным мышлением не только в умственном творчестве автора, но и в процессе объективации результатов этого творчества и передачи их потребителям искусства.
* * *
Тема «искусство и эмоции» не исчерпана на этих страницах даже в смысле постановки всех важных вопросов. Их исследование требует объединенных усилий физиологов, психологов, эстетиков, искусствоведов. Но, разумеется, непременным условием любых этих исследований является понимание природы эмоций в искусстве, их сущности. Здесь предпринята была попытка дать ответ только на один этот вопрос.
ЛИТЕРАТУРА
1.	Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года.— Маркс К-, Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956.
2.	Маркс К. Тезисы о Фейербахе. — Маркс К-, Энгельс Ф.. Сочинения, т. 3.
3.	Маркс К, Введение (из экономических рукописей 1857 — 1858 годов). — Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 12.
4.	Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. — Сочинения, т. 3.
5.	Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии. — Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 21.
6.	Л е н и н В. И. Философские тетради. — Полное собрание сочинений, т. 29.
7.	Амосов Н. М. Моделирование мышления и психики. Киев, 1965.
8.	А н а н ь е в Б. Г. Психология чувственного познания. М.* 1960.
9.	А н о х и н П. К. Узловые вопросы в изучении высшей нервной деятельности. — В кн.: Проблемы высшей нервной деятельности. М., 1949.
10.	Анохин П. К- Особенности афферентного аппарата условного рефлекса и их значение для психологии. — «Вопросы психологии», 1955, № 6.
11.	Анохин П. К- Эмоция.—«Большая медицинская энциклопедия», изд. 2-е, т. 35, М., 1964.
12.	Анохин П. К- Предисловие к кн.: Гельгорн Э., Л у ф-борроу Дж. Эмоции и эмоциональные расстройства. М., 1966.
13.	Артемов В. А. Восприятие речи в зависимости от ее физических свойств, языковых особенностей и отношения воспринимающего лица. — В кн.: Экспериментальная фонетика и психология речи. Ученые записки 1-го МГПИЯ, т. XX. М., 1960.
14.	Асафьев Б. В. Музыкальная форма как процесс. Л., 1963.
1161
15.	АствацатуровМ. И. Современные неврологические данные о сущности эмоций. — «Советская невропсихология», 1936, № 1.
16.	Блинова М. П. Физиологическая сущность некоторых законов музыкальной драматургии. — В кн.: Вопросы эстетики и теории музыки, вып. 3. Л., 1964.
17.	Б о р е в Ю. О трагическом. М., 1961.
18.	Б о р е в Ю. Эстетика. М., 1969.
19.	Б р е д б е р и Р. 451° по Фаренгейту. М., 1964.
20.	Б р о д а л А. Ретикулярная формация мозгового ствола. М., 1960.
21.	Буров А. И. Эмоция, чувство, отношение. — «Вопросы психологии», 1966, № 1.
22.	В е т р о в А. А. Семиотика и ее основные проблемы. М., 1968.
23.	Вит т. Н. В. Выражение эмоциональных состояний в речевой интонации. Диссертация на соискание ученой степени кандидата педагогических наук. Научно-исследовательский институт психологии АПН РСФСР. М., 1965.
24.	Витт Н. В. Выражение эмоциональных состояний в речевой интонации. Автореферат диссертации. М., 1965.
25.	Вудворте Р. Экспериментальная психология. М., 1950.
26.	Выготский Л. С. Проблема эмоций. Лекция, прочитанная в Педагогическом институте имени А. И. Герцена в Ленинграде в 1932 г. — «Вопросы психологии», 1958, № 3.
27.	В ы г от с к и й Л. С. Психология искусства. М., 1965.
28.	Г а нс лик Э. О музыкально-прекрасном. Опыт поверки музыкальной эстетики. Изд. 2-е. М., 1910.
29.	Гельгорн Э., Луфборроу Дж. Эмоции и эмоциональные расстройства. М., 1966.
30.	Георгиев Ф. И., Дубов с кой В. И., Коршунов А. И., Михайлова И. Б. Чувственное познание. М., 1965.
31.	Гольдентрихт С. С. Об эстетическом освоении действительности. М., 1959.
32.	Громов Е. С. Художественное творчество. М., 1970.
33.	Дарвин Ч. Выражение эмоций у человека и животного. — Сочинения, т. 5. М., 1953.
34.	Д ж е м с В. Психология. Пг., 1922.
35.	Ж и н к и н Н. И. Механизмы речи. М., 1958.
36.	3 и с ь А. Я. Искусство и эстетика. Введение в искусствознание. М., 1967.
37.	Зись А. Я. Художник и время. М., 1963.
38.	Иваницкий А. М. Корково-подкорковые отношения и регуляция эмоционального поведения. — В кн.: XVIII Международный психологический конгресс. Тезисы сообщений, т. I. М., 1966.
39.	И в а н о в П. И. Психология. Ташкент, 1954.
40.	И в а н о в П. И. Психология. Ташкент, 1964.
162
41.	Интонация и музыкальный образ. Под общей редакцией Б. М. Ярустовского. М., 1965.
42.	Каган М. Лекции по марксистско-ленинской эстетике. Изд. 2-е. Л., 1971.
43.	Каган М. Познание и оценка в искусстве.—В кн.: Проблема ценности в философии. М.—Л., 1966.
44.	Кант И. Критика способности суждения. — Сочинения в шести томах, т. 5. М., 1966.
45.	Кеннон В. Физиология эмоций. Телесные изменения при боли, голоде, страхе, ярости. М., 1927.
46.	К обсуждению вопроса о сущности эстетического.—«Вопросы философии», 1963, № 5.
47.	Кон И. Психология предрассудка (о социально-психологических корнях этнических предубеждений).—«Новый мир», 1966, №9.
48.	К о р н и л о в К. Н. Психология. М., 1946.
49.	Л а д ы г и н а - К о т с Н. Н. Дитя шимпанзе и дитя человека в их инстинктах, эмоциях, играх, привычках и выразительных движениях. М., 1935.
50.	Л а д ы г и н а - К о т с Н. Н. Предпосылки человеческого мышления (подражательное конструирование обезьяной и детьми). М., 1965.
51.	Л а н ге К. Об эмоциях. М., 1884.
52.	Лебедев Л. П. Проблема эмоций в свете марксистско-ленинской теории отражения. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. Институт философии АН СССР. М., 1954.
53.	Лео нто вич Т. А. К проблеме эмоций (нейроморфологиче-ские предпосылки). — В кн.: Успехи современной биологии, т. 65, вып. I. М., 1968.
54.	Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. Изд. 2-е. М., 1965.
55.	Л у н а ч а р с к и й А. В. В мире музыки. М., 1958.
56.	Лурия А. Р. Высшие корковые функции человека и их нарушения при локальных поражениях мозга. М., 1962.
57.	Л у р и я А. Р. Теория развития высших психических функций в советской психологии. — «Вопросы философии», 1966, № 7.
58.	М а з е л ь Л. О мелодии. М., 1952.
59.	М а з е л ь Л. Строение музыкальных произведений. М., 1960.
60.	Мак-Дауголл В. Основные проблемы социальной психологии. М., 1916.
61.	М е д у ш е в с к и й В. О динамическом контрасте в музыке.— В кн.: Эстетические очерки, вып. 2. М., 1967.
62.	М и л л е р Д., П р и б р а м К., Галантер Н. Планы и структура поведения. М., 1964.
63.	Мышление и речь. Под редакцией Н. И. Жипкина и Ф. Н. Шемякина. М., 1963.
163
64.	Мэгун Г. Бодрствующий мозг. М., 1961.
65.	Н а з а й к и н с к и й Е. В. Речевой опыт и музыкальное вое приятие. — В кн.: Эстетические очерки, вып. 2. М., 1967.
66.	Недошивин Г. А. К вопросу о сущности эстетического. — В кн.: Вопросы эстетики, вып. 1. М., 1958.
67.	Олдз Дж. Выявление подкрепляющих систем головного мозга методом самораздражения. — В кн.: Механизмы головного мозга. М., 1963.
68.	О с и п о в В. П. О физиологическом происхождении эмоций.— В кн.: Сборник, посвященный 75-летию академика И. П. Павлова. Л., 1924.
69.	П а в л о в И. П. Полное собрание сочинений, изд. 2-е, т. III, кн. 1 и 2. М., 1951.
70.	П а в л о в И. П. Двадцатилетний опыт изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных. Изд. 7-е. М., 1951.
71.	Павловские среды. Протоколы и стенограммы физиологических бесед, тт. II и III. М.—Л., 1949.
72.	Платонов К. К., Шингаров Г. X. Эмоции, чувства и воля как формы отражения действительности. — В кн.: Ленинская теория отражения и современность. София, 1969.
73.	Попов А. К- О рефлекторных механизмах возникновения эмоционального тона ощущений. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата педагогических наук (по психологии). МГУ имени М. В. Ломоносова, 1964.
74.	П р а н г и ш в и л и А. С. О понятии установки в системе советской психологии. — «Вопросы психологии», 1955, № 3.
75.	Психология. Учебник для педагогических институтов под редакцией А. А. Смирнова, А. Н. Леонтьева, С. Л. Рубинштейна и Б. М. Теплова. Изд. 2-е. М., 1962.
76.	Психология. Учебное пособие для педагогических институтов под редакцией А. Г. Ковалева, А. А. Степанова, С. Н. Шебалина. М, 1966.
77.	П у ш к и н В. Н. Эвристика — наука о творческом мышлении. М., 1967.
78.	Раппопорт С. Творить мир по законам красоты. М., 1962.
79.	РаппопортС. О природе художественного мышления. — В кн.: Эстетические очерки, вып. 2. М., 1967.
-80	. Р а п п о п о р т С. X. Неизобразительные формы в декоративном искусстве. М., 1968.
81.	Раппопорт С. X. О вариантной множиственности исполнительства.— В кн.: Музыкальное исполнительство, вып. 7. М., 1972.
82.	Ретикулярная формация мозга. Под ред. Г. Г. Джаспера, Л. Д. Проктора, Р. С. Найтона, У. Ноши, Р. Т. Костелло. М., 1962.
83.	Рибо Т. Психология чувств. Спб., 1912.
164
84.	Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М., 1946.
85.	Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. М., 1957.
86.	Симонов П. В. Метод К. С. Станиславского и физиология эмоций. М., 1962.
87.	С и м о н о в П. В. Что такое эмоция? М., 1966.
88.	С и м о н о в П. В. Динамический стереотип и физиология эмоций. — В кн.: XVIII Международный психологический конгресс. Тезисы сообщений, т. 1. М., 1966.
89.	Симонов П. В. Исследования эмоциональных реакций животных и человека в научных учреждениях США. — «Журнал высшей нервной деятельности», т. XVIII, вып. 5, М., 1968.
90.	С и м о н ов П. В. Теория отражения и психофизиология эмоций. М., 1970.
91.	Симонов П. В., Валуева М. П., Ершов П. М. Особенности произвольных и непроизвольных эмоциональных реакций. — «Журнал высшей нервной деятельности», т. XIV, вып. 2. М., 1964.
92.	С и м о н о в П. В., И в а н о в И. С., Валуева М. П. Экспериментальные исследования положительных эмоциональных реакций человека. — «Журнал высшей нервной деятельности», т. XVIII, вып. 6, М., 1968.
93.	Служба научной информации. — Газ. «Правда» от 12 января 1967 г.
94.	Смирнов А. А. Советская психология за 40 лет. — «Вопросы психологии», 1957, № 5.
95.	С н я к и н И. Г., Е с а к о в А. И. Вопросы восприятия и явление физиологической «настройки» органов чувств. — «Вопросы философии», 1963, № 2
96.	Соколов Е. Н. Восприятие и рефлекторная деятельность.— «Вопросы психологии», 1957, № 6.
97.	Соколов Е. Н. Ориентировочный рефлекс как информационный регулятор. — В кн.: Ориентировочный рефлекс и проблема рецепции в норме и патологии. М., 1964.
98.	Современная книга по эстетике. Антология. Составитель М. Рейдер. М., 1957.
99.	С п е н с е р Г. Эстетические чувства. — Сочинения, т. 2. М., 1898.
100.	Столович Л. Эстетическое в действительности и в искусстве. М., 1959.
101.	С т о л о в и ч Л. Прекрасное в жизни и в искусстве. М., 1964.
102.	Тасалов В. И. Капитализм и культура. — В кн.: Современная буржуазная эстетика. М., 1963.
103.	Тасалов В. И. Прометей или Орфей. Искусство «технического века». М., 1967.
104.	Теп лов Б. М. Психологические вопросы художественного воспитания. — «Известия АПН РСФСР», вып. 11. М., 1947.
165
105.	Т е п л о в Б. М. Психология музыкальных способностей. М., 1947.
106.	Тепло в Б. М. Психология. М., 1949.
107.	Тихомиров О. К. Структура мыслительной деятельности человека. М., 1969.
108.	Толстой Л. Н. О литературе. М., 1955.
109.	Трошин Г. Музыкальная эмоция в жизни и воспитании. М., 1901.
110.	Т у г а р и н о в В. П. Красота как ценность. — «Философские науки», 1963, № 4.
111.	Узнадзе Д. Н. Экспериментальные основы психологии установки. — В кн.: Экспериментальные исследования по психологии установки. Тбилиси, 1958.
112.	X а р ч е в А. Г. Искусство как ценность. — В кн.: Проблема ценности в философии. М.—Л., 1966.
113.	Хемингуэй Э. Смерть после полудня. — В кн.: Хемингуэй Э. Избранные произведения в двух томах, т. 2. М., 1959.
114.	Ч а й к о в с к и й П. И. Полное собрание сочинений. Литературные произведения и переписка, т. VII. М., 1962.
115.	Шеварев П. А. О роли ассоциаций в процессе мышления. — В кн.: Исследования мышления в советской психологии. М., 1966.
116.	Шингаров Г. X. Эмоции и чувства как форма отражения действительности. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. Институт философии АН СССР. М., 1965.
117.	Шингаров Г. X. Эмоции и чувства как форма отражения действительности. М., 1971.
118.	Шмит Ф. И. Искусство как предмет обучения. Харьков, 1923.
119.	Ш о р о х о в а Е. В., К а г а н о в В. М. Философские проблемы психологии.—'В кн.: Философские проблемы физиологии высшей нервной деятельности и психологии. М., 1963.
120.	Щелкунов Е. Л. Особенности сложных пищевых и оборонительных условных рефлексов. — В кн.: Тезисы докладов XIX Совещания по проблемам высшей нервной деятельности, т. 2. М., 1960.
121.	Эмоция. — «Большая Советская энциклопедия», изд. 2-е, т. 49.
122.	Эмоция. — «Малая Советская энциклопедия», изд. 3-е, т. 10.
123.	Якобсон П. М. Психология чувств. Изд. 2-е. М., 1958.
124.	Якобсон П. М. Проблемы психологии эмоций. — В кн.: Психологическая наука в СССР, т. II. М., 1960.
125.	Ястребцев В. В. Николай Андреевич Римский-Корсаков. Воспоминания, тт. I—II. Л., 1959—1960.
126.	Besenbruch W. Dialeklik und Aesthetik. Zweite Theoreti-sche Konferenz im Institut ftir angewandte Kunst. Berlin, 1958.
166
127.	Bober H. Die Rolle des Affektiv— Eniotionalen im Erkent-nissprozess. — «Deutsche Zeitschrift fiir Philosophic», 1965, № 8.
128.	Ducasse C. J. The Philosophy of Art. New York, 1929.
129.	Hospers J. Problems in Esthetics. — In the book: Hospers J. An Introduction to Philosophical Analisis. London, 1956.
130.	Lelly J. C. Learning Motivated by Subcortical Stimulation... New Yoik, 1960.
131.	Mackey D. M. Operational Aspects of Intellect. — «Mechanisation of Thought Processe», I, 1959.
132.	M о r u s s i A. W., M a g о u n C. Brain Sistem reticular formation and activation of the EEC. — «Electroencephalography and clinical neurophsichology», v. I, N 4; 1949.
133.	P 1 u t c h i к К. The Multfactor Theorie of Emotion. — «Journal of Phsichology», 50, 1960.
134.	S alii van J. W. N. Beethoven, his Spiritual Development. New York, 1927.
135.	S a r t r e J. P. L’etre et la neant. Paris, 1960.
СОДЕРЖАНИЕ
От автора ....	«	.	.	3
На положении Золушки...........................?	.	.	7
Непременное условие....................................  .	15
Биологически необходимы...................................21
Отражательно-образная и отражательно-оценочная деятельность психики..........................................29
Эмоции на биологическом уровне и их гносеологические возможности............................................40
Объективная основа формирования эмоций на социальном уровне.................................................45
Эмоциональный фактор и отражательно-образная деятельность человеческой психики.............................66
Высшие человеческие эмоции и их гносеологические возможности .................................................75
Союз искусства с эмоциями.............................,115
Художественные эмоции и художественная	мысль	.	.	.124
Художественные эмоции и эстетическое	переживание	.	.137
Литература................................. ....	.161
Индекс 9-1-2
РАППОПОРТ СЕМЕН ХАСКЕЛЕВИЧ
ИСКУССТВО И ЭМОЦИИ
Редактор Л. Левин	Техн, редактор С. Белоглазова
Корректор Л. Апасова
Подписано к печати 24/П 1972 г. А 03292. Формат бумаги УОхЮЗ’/зг.
Печ. л. 5,25. (Усл. п. л. 7,35). Уч.-изд. л. 7,54. Тираж 6450 экз.
Изд. № 7390. Т. п. 72 г., № 634. Зак 495. Цена 51 к. на бумаге № 2.
Издательство «Музыка», Москва, Неглинная, 14.
Московская типография № 6 Главполиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров СССР. Москва, Ж-88, 1-й Южно-портовый пр., 17.
51 к.
» к