д. M И Р с к и й
ИНТЕЛЛИДЖЕНТСИА
СОВЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
МОСКВА 1034

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Интеллиджентсиа, имя
сущ.; часть нации, стремящаяся
к самостоятельному мышлению
(от русского «интеллигенция»).
Краткий Оксфордский словарь
Глава I
ИНТЕЛЛИДЖЕНТСИА
1. ЕЕ НАЗВАНИЕ. 2. ПРЕЖДЕ. 3. ЕЕ РОЖ1ЕНИЕ ИЗ КРИЗИСА АНГ-
ЛИЙОКОГО КАПИТАЛИЗМА. 4. ПЕРЕД ВОЙНОЙ. 5. ВО ВРЕМЯ
ВОЙНЫ. 6. ПОСЛЕ ВОЙНЫ. 7. КРИЗИС.
1
Царская Россия была для англичан далекой, чуждой и
экзотической страной поставщиков сельскохозяйственного
сырья и соперников за обладание Азией. Советская Россия
для одних англичан путеводный факел к победе 'их класса,
для других—страшное и непозволительное явление,
выросшее в нарушение всех законов природы и истории. Но где-
то ;между этими двумя Росшими, в годы между двух русских
революций, они узнали третью Россию, страну великих и
необыкновенных писателей, с небывалой глубиной
копавшихся в переживаниях сложной и парадоксальной породы
людей, называвшихся «интеллигенцией». Каждый из этих этапов
оставил свой след и в английском языке. От царской России
англичане взяли такие слова, как «наут» (knout, кнут)
«степ» и «самовар», слова, выражавшие средневековое
бесправье, чуждую и девственную природу и живописную
экзотику. От (Советской России такие, как «совиет» и
«большевик», на первый взгляд не менее странные слова, но
неразрывно связанные с надвигающимися событиями у себя
5

дома. От интеллигентской России они взяли одно слово—
«интеллиджентсиа»— чтобы обозначить им явление,
которое у них начинало нарождаться, но для которого они еще
не нашли себе слова.
Временем наибольшего увлечения русской литературой
были годы (войны. В годы войны, когда 'Кризис английского
капитализма, ставши частью всеобщего кризиса
капитализма, »ступил в новую стадию и стал неотвратимой
реальностью для всякого сколько-нибудь чуткого сознания, —
интеллиджентсиа почувствовала свое родство с русской
интеллигенцией и окрестила себя ее именем.
Война сделала русскую литературу органическим
фактором в идеологической истории Англии, пробудила интеллид-
жентсию к самосознанию и дала ей имя. 'Но кризис
английского капитализма начался еще в 80-х годах, задолго до
всеобщего 'кризиса капитализма, начатого1 войной, и хотя
слово «интеллиджентсиа» возникло только во время
войны, явление, им обозначаемое, восходит к 80-;м годам
прошлого века, когда впервые зашатались экономические и
идеологические устои капиталистической Англии
2
Раньше, в эпоху молодости и расцвета английского
капитализма, 'положение было совсем другое. 'Интеллигенция не
стремилась «мыслить самостоятельно» от своего класса, а
гордилась своей принадлежностью к нему. Интеллигенции
как особой прослойки не было. Были «образованные
классы», которые были просто тожественны с имущими
классами, и были «либеральные профессии» или, как их называют
по-английски, просто «профессии» (theprofessions1). Для этих
профессий было исстари уготовленное спокойное место в
английском буржуазном обществе. Тогда как в экономиче-
1 Profession—только „либеральная", интеллигентская профессия;
профессия рабочая называется trade (откуда „тред-юнион"—профсоюз).
б

ской жизни Англии господствовала свобода, инициатива и
конкуренция, либеральные профессии, как врачи и адвокаты,
жили в атмосфере привилегии и .монополии, обеспечивавшей
им огромную, сравнительно с континентом, долю в
прибавочной стоимости. В еще более привилегированной
обстановке жила академическая интеллигенция старых
университетов, получатели огромных рент, накопленных со средних
веков, до конца XIX века сохранившие весьма реальную
связь с английской церковью. Это положение тогдашней
интеллигенции объясняется с одной стороны тем, что
английская буржуазия пришла ik власти в результате компромисса
с аристократией, а с другой—тем, что, почта не содержа
бюрократии и содержа сравнительно небольшую армию,
английская буржуазия могла отдавать своей идеологически
квалифицированной прослойке ту долю прибылей, которая
на континенте шла на чиновников и на шенных. В
результате всего этого «профессии» стояли не левей, а правей
своего материнского класса, и отражали не столько
промышленную буржуазию, сколько общи е интересы буржуазии и
обуржуазившейся аристократии. Вместе с духовенством
(которое по английским понятиям также одна из «профессий»)
они являлись защитниками всего эксплоататорского блока
в целом и никакого стремления к «самостоятельному
мышлению» не проявляли.
Вне этой прочной арматуры сознательно, открыто и
привилегированно классовых «профессий» стояла
техническая интеллигенция, но спрос на нее настолько опережал
предложение, что она могла ограничиваться минимумом
технической подготовки и, не получая серьезного общего
образования, оставаться весьма мало интеллигентной. То же
устойчивое превышение спроса над предложением
обеспечивало ее быстрое всасывание в основную массу буржуазии
и не давало ей осознать себя как обособленную прослойку.
Единственная группа, которая еще проявляла некоторые
черты интеллигентской «самостоятельнюсти»,—это
работники литературы и искусства. Среди писателей, журналистов и
7

художников можно даже и; в эти годы проследить тип
интеллигента. «Интеллигентские» черты, например, несомненно
есть и в Карлайле, и в Раокине, и в движении
Прерафаэлитов. Но настоящей литературно-артистической богемы в
Англии до 80-х—90-х годов не создалось, и отдельные
проявления «интеллигентской самостоятельности» не нарушают
общей картины полного растворения интеллигенции в едином
буржуазном классе. Для «золотого века» английского
капитализма, идущего от отмены клебных законов (1846) и
поражения чартизма (1848) до кризиса 80-х годов,
растворение это было почти стопроцентным. ''
Но и предшествующий период острой классовой борьбы
до окончательной победы промышленной революции не
создал специфически интеллигентской прослойки. Даже
«радикалы-философы» (они же утилитаристы—Рентам, Рикардо,
Грот, двое Миллей) были слишком открыто и ярко
классовой группировкой, чтобы ее можно было признать
специфически интеллигентской. Даже чартистская интеллигенция не
была обособлена от предводительствуемых ею масс, как была
обособлена русская .революционная интеллигенция XIX
века. Поскольку О'Конюр или О'Брайн не были чисто
пролетарскими вождями — в этом виновата была не их
интеллигентская оторванность от рабочей, а их вполне конкретная
связь с мелкобуржуазной массой.
3
В 80-х годах положение начинает резко меняться.
Конкуренция новых [капиталистических стран лишает Англию ее
«естественной», исторически сложившейся монополии.
Появление немецких промтоваров на английском рынке дает
повод к большой кампании, которая открывает глаза
широким слоям буржуазии на тот факт, что Англия перестала
быть единственной «мастерской мира». Конец монополии
подрывает основанный на этой монополии классовый мир.
С середины столетия английская буржуазия смогла ликеи-
8

дировать революционные настроения рабочего класса путем
широко задуманной и последовательно проведенной
политики социального либерализма. Делала такую политику
возможной только ее дешевизна, обусловленная
монопольным положением английской промышленности на мировом
рынке. Исчезновение этой монополии подрезало самые
корни «социального' мира». Демонстрации безработных 1886 г.
и упорные стачки чернорабочих 1889 г. возвещали начало
(классовых боев, невиданных со времени чартизма. 'Но
одновременно открывались перспективы для восстановления
«социального мира» на новой основе. Раздел Африки (1884—
85) и открытие золота в Трансваале (1885) возвещали
новую эру империализма, дававшего возможность по-новому
поставить вопрос о подкупе рабочей верхушки, и указывали
путь к новому обогащению, но обогащению уже гораздо
менее либеральному и благополучному, чем богатство эпохи
«естественной» монополии.
Новая эпоха рождает новые идеологии—империализм1 и
социализм. Идеология империализма—прямое и
непосредственное отражение новых устремлений английского
капитализма—была идеологией чисто практической и минимально
интеллигентской. Ее пророками были не теоретики, а
политики, 1как Джозеф Чемберлен, и активисты колониального
грабежа, жак Оесиль Роде. Киплинг, ее литературный
выразитель, наименее интеллигентакий из всех крупных
писателей нового времени. Наоборот, в социализме 80-х годов
рядом с течением классово шролетарским (хотя и сильно
искаженным неизжитой психологией предыдущей либеральной
эпохи) выступает фабианский социализм, течение
субъективно «шдклассовое», объективно буржуазное и в* этом
сочетании типично интеллигентское.
Социальной предпосылкой фабианства и всего широкого
1 В Англии слово империализм возникло для ебэзначения"
определенной политики и обосновывавшей ее идеологии. И до сих пор,
вне коммунистических кругов, оно употребляется преимущественно
в этом смысле,
9

движения «прогрессистов» (как их тогда называли),
наиболее заостренным выражением которого были фабианцы, было
зарождение нового типа интеллигенции. Постепенно,
медленней, чем в странах позже и менее стихийно вступивших
на путь капиталистического развития, о Англии, еще начиная
с середины века, вырастала новая интеллигенция
квалифицированных общественны* работников—'фабричных
■инспекторов, статистиков, государственных инспекторов школ и
т. п. Рост этой интеллигенции был частью той
«европеизации» Англии, начало 'кото-рой Маркс и Энгельс относили к
Всемирной »выставке 1851 г., но (которая сначала
развивалась довольно медленно. Только в 80-х годах, в связи с
наметившейся общей перестройкой английского
капитализма, рост этой новой интеллигенции становится бурным.
Реформа местного самоуправления создает требования на
огромные новые кадры. Навстречу этому идет создание в
Лондоне и в больших индустриальных городах новых
университетов, типа, существенно отличного от старых дворян-
с ко -церковных гнезд Оксфорда и Кеймбриджа. Наиболее
передовое и заостренное выражение новые тенденции в
области высшего образования находят в Лондонской школе
экономики, основанной в 1880 году и с самого начала
близко стО'ЯЁшей к движению буржуазного социализма.
Создаются высшие технические институты, и старое чисто
деляческое инженерство начинает заменять техническая
интеллигенция того континентального типа, который был одним
из главных элементов превосходства немецкого капитализма
• над английским. Реформа 1ниэшей и средней школы, создание
государственной (школьной сети вза!мен вероисповедных школ
и частных, основанных на «самоокупаемости», «академий»—
становится исходной точкой к созданию отсутствовавшей
до тех пор низовой интеллигенции. Приближаясь к
(континентальному образцу, новая интеллигенция была свободней
чем континентальная от цехово-феодальных и милитарно-
бюрократических традиций. Это была интеллигенция
демократическая, стоявшая, в противоположность старым про-
1Q

фесоиям», не правей, а левей своего материнского класса,
не только не связанная с пережитками старины, :но
возникающая как прямое (их отрицание. В то же время новая
интеллигенция в основной своей массе не была
непосредственно связана с процессам капиталистического
производства; все это позволяло ей ставить себя «вне» .и «выше»
классов. Она воспринимала себя iKaiK воплощение «общества как
целого» и как орган государства в его самом прогрессивном
аспекте. ]
В новой интеллигенции, как таковой, не было
органического влечения к социализму, но возникновение ее было
одним да симптомов того же кризиса, главным проявлением
которого были обострившиеся классовые бои пролетариата—
демонстрации безработных 1886 г., стачки чернорабочих
1889 и начало поворота рабочего класса от традиционного
либерализма к независимой классовой политике. Призрак
социальной революции, не посещавший Англию со йремши
крушения чартизма, вдруг опять стал принимать грозные
очертания, и .наиболее рассудительные из новой
интеллигенции не могли не сообразить, что надо было примазаться к
этому движению и овладеть им, чтобы направить его в
безопасное русло. Эту задачу и поставили себе фабианцы.
Энгельс (в письме к Зорге от 18 января 1893 г.)
характеризовал их как «шайку карьеристов», основной принцип
которых — «страх перед революцией». .Но спасая капитализм от
революционного пролетариата, фабианцы в социализме же
находили элементы, которые очень и очень могли
пригодиться |для перестройки самого английского1 капитализма и
увеличения его конкурентоспособности.
Субъективным двигателем фабианства был страх перед
революцией. Объективной сущностью его, как и всего
широкого движения «прогрессистов», была необходимость для
английского капитализма приспособиться к новому
положению, учесть тот факт, что он перестал быть не только
монопольным, но даже передовым капитализмом, ликвидировать
накопившуюся за время безоблачной монополии техниче-
11

скую и организационную отсталость, «европеизироваться»
и 'модернизоваться, отказаться от отжившей свое время
laissez-faire и начать учиться у Бисмарка. Стремление
■наиболее радикально разрешить эту задачу, сочетаясь с не
менее настоятельной задачей найти новые формы и ноше
обоснование для социального мира с рабочим классом,
оправдывало у фабианцев, объективно идеологов
рационализируемого (капитализма, их социалистическую оболочку. Под
видом критики капитализма вообще они критикуют
английский капитализм эпохи промышленной монополии, с его
верой в самотек и во всеспасающую конкуренцию, и в то
же время с 'его олигархическим хламом, наследием векового
союза английской буржуазии с вросшей в капитализм
земельной аристократией. Одинаково резко обрушиваясь и на
старый буржуазный радикализм манчестерцев и на церковно-
олигархический консерватизм ториев, фабианцы
обрушивались на них не во имя интересов рабочего жласса, а во имя
«общества как целого», то-есть во имя того же caiMoiro
капитализма, 'Модернизированного и рационализованного.
Но самый факт, что ведущая группа буржуазной
интеллигенции—на словах—отрекалась от всего класса, был
ярким симптомом наступавшего кризиса и потери
английским капитализмом его культурной самоудовлетворенности.
Интеллигенция начинала говорить от имени общества как
целого, претендовать на обособленность от основных классов
и лавировать между ними.
Социализм прогрессивной интеллигенции был
исторической «хитростью», актом самозащиты перерождающегося в
империализм капитализма. Но рядом с ней кризис
английского капитализма порождал другой тип интеллигенции,
тоже обособлявшей себя от основного массива буржуазии, но
бывшей уже не защитной реакцией, а потололичеоким
симптомом этого кризиса, — интеллигенцию богемную и «высо-
кобровую», индивидуалистическую интеллигенцию
неприспособленцев, не находивших себе места на капиталистическом
пиру. Неприспособленные и безработные интеллигенты были
12

всегда, но в условиях «золотого века» промышленного
капитализма такой неудачник, иод давлением осей толщи
общественного мнения, сам смотрел на себя глазами своего класса
и не признавал себя достойным лучшей участи. В новых
условиях нарастающего кризиса, он' стряхивает с себя
тяготеющий над ним кошмар классовой оценки. В общем
шатании привычных оценок интеллигент, неудачник и одиночка,
убеждается, что неудача его — следствие не дефективности,
а, наоборот, — превосходства его над обывателем, над
мещанским обществом, не понимающим искусства и поэзии.
Возникает богема и возникает «высокобровый»,
презрительно глядящий сверху'вниз на человеческое стадо и его
карманные интересы. Но идеи и ценности этой богемы были не
более как продукт разложения — иногда' очень красочного
и светящегося 'разноцветными гнилостными огнями, — той же
самой материнской породы, от которой он так гордо
обособлялся. Он (критиковал буржуазное общество не с точки
зрения нового класса, ни даже с точки зрения новых задач
старого класса (как критиковали его фабианцы), а с точки
зрения своих вкусов, своих фантазий, болезненных и
аномальных потребностей выбитого из колеи одиночки. 80-е и
90-е годы — время Оскара Уайлда и Обри Бирдзли — были
временем зарождения и первого расцвета английской богемы
и английского декадентского индивидуализма. ■
Но индивидуалистический бунт против сложившейся
буржуазной системы отнюдь не ограничивался декадентством
богемы. Рядом с протестом неудачника, выбитого из жизни
беспощадной машиной капиталистической борьбы за
существование, растет протест сильной и здоровой личности
низших и неравноправных групп господствующего 'класса,
пробивающей себе путь наверх. Одной из этих групп были
женщины, и буржуазный феминизм—один из наиболее
характерных моментов брожения, охватившего английскую
интеллигенцию в 80—90-х годах. Индивидуализм новой
интеллигенции тесно связан с движением буржуазного
социализма и подобно ему одновременно направлен против цер-
13

ковно-дворянской ветоши и против пережившего свой век
буржу азно-пури тане кого с a n t ' а.
В сфере экономики новая интеллигенция требует большей
организованности («социализм»), в сфере- личной жизни —
большей свободы. Но в основе того и другого требования
лежит требование рационализации: в одной области
основной задачей было устранение нерациональной анархии, в
другой—устранение нерациональных стеснений. Самым
ярким воплощением обеих сторон прогрессивного движения
конца 19-го века — явился Бернард Шо.
4
Начало нового века принесло Англии короткий период
подъема и надежд, своего рода бабье лето английского
капитализма. Империализм стал уже вполне сложившейся
реальностью—' Англии об этом было с особенным громом
возвещено Южно-африканской войной за обладание Трансвааль-
ским золотом, — но заложенные в нем противоречия еще не
привели к мировому военному взрыву и общему кризису
капитализма. Годы докризисного империализма были
временем давно невиданных иллюзий и надежд.
Рост производительных сил на основе быстрой
империалистической экспансии и начинавшейся «новой технической
революции» создавали «процветание», напоминавшее о
лучших временах промышленного капитализма. Огромный рост
паразитических прибылей и сверхприбылей давал широкие
возможности прикармливания рабочей верхушки. В то же
время рос пресловутый «миттелыитанд» служащих—эта
основа всяческого реформизма. На гребне этой волны новая
прогрессивная интеллигенция поднимается все выше и выше.
Настроенная резко критически по отношению ко всему
старому (в 'капитализме, она требует рационализации,
прогресса, демократии. Она возмущена реакционной политикой
консерваторов, но в то же время чувствует, «верным
инстинктом», что история за нее, что .консерваторы глупы, что
14

стоит только лостаратьсд—и они будут свалены на
следующих выборах, что революции, которые в прошлом
приходилось проводить железом и кровью, теперь не менее легко
осуществимы избирательными записками. «Французская
революция низвергла одну правящую группу и поставила на
ее место другую с другими взглядами. Всеобщие выборы
позволяют английскому народу делать то же самое каждые
семь лет. Таким образом в Англии революция есть
национальное учреждение», — так писал Шо ;в 1904 году. И в
следующем же году катастрофическое поражение
консерваторов и приход к власти либералов в союзе с Рабочей партией
не лют не показаться такой революцией. И хотя
избирательная программа либералов далеко не была выполнена, ряд
реформ, связанных с именем Ллойд-Джорджа, все же
способствовал демократизации английского капитализма
(социальное обеспечение, налоговые ущемления лендлордов,
отделение церкви от государства в Уэльсе, ограничение прав
падать; лордов). Все это благополучие, все эти радужные
перспективы имели своей единственной предпосылкой первые
успехи еще не развернувшего своих противоречий
империализма. Но империализм казался явлением случайным и
связанным с прошлым, а не с будущим, политикой, а не строем,
последствием еще живучих, но в конечном счете обреченных
на смерть, пережитков феодализма и абсолютизма, а не
«высшей стадией капитализма». И, несмотря на все
учащавшиеся тревожные признаки, либеральная эра
Ллойд-Джорджа была эрой иллюзий и надежд, рухнувших только в
августе 1914 года.
Более заметно и более очевидно благополучие нарушалось
с другой стороны. Купленный империалистическим грабежом
социальный мир длился недолго. Рабочие скоро поняли, что
либералы их надули, отделавшись дешевыми
демагогическими уступками за счет земельной аристократии. Рабочее
движение делает огромный скачок вперед, оставляя далеко за
собой и выступления 80-х годов и, по размаху массовых
выступлений, если не по степени революционного сознания,
15

даже чартизм. Английский пролетариат продолжает еще ит-
ти за реформистами, но окончательно порывает с
откровенно-буржуазными партиями. Прокатившаяся в 1911—
1913 гг. волна рабочих выступлений (проходит под
реформистскими лозунгами, но выступления эти настолько
грандиозны, настолько отчетливо противопоставляют класс
классу, что чувство уверенного благололучия прогрессивной
интеллигенции начинает колебаться.
Раскаты приближающейся военной грозы слышались все
отчетливей. И дома, в Англии, атмосфера становилась
странно тревожной, очень не похожей на счастливые дни либе-«
ральной эры. Мир, казалось, начинал сходить с ума. В
Ирландии черносотенцы готовили гражданскую войну против
автономистов, и офицеры английской армии открыто
отказывались повиноваться либеральному правительству,
славшему их против бунтовщиков. А в Лондоне развертывается
истерическое движение суфражисток, с которым
правительство борется со странным, на первый взгляд, упорством.
Правительству было, конечно, выгодно раздувать и
выпячивать это несерьезное и типично интеллигентское
движение, заслонявшее притихшее было иа срок движение
пролетариата. Но как этап в развитии интеллигенции «бунт»
суфражисток, это единственное в истории уличное
выступление английских интеллигентов, веха очень
показательная. Феминистское движение, начавшееся так разумно, бодро
vi оптимистически в союзе с Шо и с фабианцами, принимало
истерический и надрывный характер, возвещавший о
близком надрыве, еще более глубоком.
Движение суфражисток было только самым сенсационным
проявлением начинавшегося перелома в сознании
интеллигенции. В последние годы перед войной на смену
демократическому оптимизму начинают подниматься новые
настроения. С одной стороны, наиболее прозорливые из
прогрессивной интеллигенции начинают видеть необходимость более
сильных средств для дальнейшего одурачивания рабочего
класса и начинают заигрывать с революционной фразой и
16
■*. *

квази-раволюционной теорией («гильдейский социализм»
Коула и Оража), с другой—эстетизм и индивидуализм,
почти смывшиеся со сцены в годы либеральной эры, начинают
поднимать голову: первая книга Д. X. Лоренса выходит в
1911 г.. и в том же году начинается движение «Георгианских
поэтов», выдвинувших забытый с 90-х годов лозунг искусства
для искусства. 'Но все эти симптомы еще не складываются в
сколько-нибудь связную картину, пока не грянула война.
5
Начало войны было началом всеобщего кризиса
капитализма л.в то же время новым и резким этапом в кризисе
капитализма английского. И английская интеллигенция с большой
классовой чуткостью почувствовала это. Эра
демократического оптимизма резко оборвалась. Основная масса
прогрессивной интеллигенции сдалась без условий буржуазному
руководству и не за страх, а за совесть стала служить
британскому империализму. Но в то же время для широких
слоев интеллигентской молодежи война была трагедией. Вера
в прогресс и в разумность существования рушилась. Молодые
люди 1914—1918 it. были опустошены и ограблены. Силы
прогресса, в которые их учили верить прогрессисты 900-х
годов, исчезли как мыльный пузырь. Действительность была
для них злым и жестоким хаосом. Хаос исторический весьма
конкретно представал индивидуальному сознанию в виде ада
окопов и неприятельского огня, и в индивидуальной
биографии исторический надрыв английской интеллигенции нередко
приходил как личный надрыв военного невроза.-
Не следует преувеличивать «трагический» характер этого
перелома. Все это происходило' в среде буржуазной
интеллигенции и образованной буржуазии, которой было куда
отходить и после того, как она потеряла веру в разумность
истории. Рука об руку с надрьивным индивидуализмом «жертв
войны» растет чисто наслажденческий индивидуализм и
эстетизм паразитической буржуазии—Существовал он, конечно,
2 Иителлиджентсиа
17

и раньше, но только теперь создалась социальная
конъюнктура, при которой этот индивидуализм, скрещиваясь с
индивидуализмом) потерявшего свои иллюзии интеллигента,
становится широко влиятельным и социально значимым явлением.
Февральская революция, вступление Америки в войну и
шумиха ©округ «демократических» предложений Вильсона,
возродили, отчасти, оптимистические настроения
до-военного лрогрессизма. Победу Антанты, сопровождавшуюся
кажущимся усилением демократии (введение всеобщего
избирательного'орава), широкие массы мелкой буржуазии встретили
в совершенно небывалом угаре демагогической лжи.
Прогрессивная интеллигенция была частью сама охвачена этим
угаром, частью активно участвовала в его фабрикации. Густая
завеса этой лжи и этих иллюзий, окончательная потеря
большинством бывших прогрессистов их интеллигентской
«самостоятельности» и человеческой честности и отход от
всякой политики широких слоев интеллигенции'—объясняют
в значительной степени тот слабый отклик, который в
английской интеллигенции встретила Октябрьская революция.
Начало конца буржуазного мира произвело едва ли не
меньше впечатления на нее, чем относительно слабые раскаты
80-х годов. Рабочий класс, победоносный в России, пришел в
движение во всем мире. В Англии классовые бои 1919—21гг.
были много грозней боев 1911—13 гг. Они заставили
английский империализм прекратить интервенцию в Советской
России и пойти на предельные уступки, чтобы еще раз
откупиться от революции. Но для интеллигенции эти события —
Октябрь и классовые бои у себя дома —■ были только частью
того хаоса, в который ввергла империалистический мир
война. Индивидуалисты только еще более замыкались в
себе, еще более убеждаясь, что ничего хорошего во внешнем
мире нет. Широкие массы мелкобуржуазной интеллигенции
в чаду демогошческой лжи верили в Вильсона и в
демократию и пролетарские бои считали досадным и поверхностным
затруднением.
Верхушка прогрессивной интеллигенции поддерживала их
18

в этом отношении. Только очень небольшую часть
интеллигенции небывалый подъем пролетариата заражал
революционным настроением. Но и эта левая интеллигенция была в
значительной мере затронута расшатывающим влиянием
военного надрыва и давала: не (бойцов и не теоретиков, а
неврастенических и неустойчивых 'болтунов, шатавшихся по
преимуществу в междупланетном пространстве между ком-
парией и лейбористами.
6
Двадцатые годы, время продолжения и скрытого
углубления кризиса мирового и английского капитализма, были
временем углубления и расширения упадочных настроений
военных лет. Настроения эти захватывают теперь и
значительную часть прогрессивной интеллигенции, особенно на ее
верхах. Некоторую роль в этом сыграла гнусная комедия импе-
риалистичеокого мира. Многие из прогрессистов, которые в
годы войны сохранили свой оптимизм и веру в победу
союзников как победу мира и демократии, не выдержали! Версаля.
Так было с одним из крупнейших представителей
прогрессивной интеллигенции, Дж. М. Кейнзом, участвовавшим в
качестве эксперта на мирной конференции и написавшим
блестящий разоблачительный памфлет об ее героях. Тон тех
из прогрессистов, которые сумели, подобно Кейнзу,
сохранить свою интеллигентскую «самостоятельность», становится
теперь очень не. похож на жизнерадостность Шо или
молодого Уэлза. Скептицизм |Кейнза, пессимизм Бертранда
Рассела гораздо более сродни пессимизму и скептицизму
индивидуалистов, чем общественному оптимизму довоенных
прогрессистов. На верхах интеллигенции грань между этими
двумя направлениями в значительной мере смывается, и
именно на их стыке складывается одна из самых
характерных группировок этих лет, известная под названием Блумз-
бери.
Та часть прогрессивной интеллигенции, которая еще со-
2*
19

храняет свой оптимизм, тоже становится все Менее похожей
на энтузиастов либеральной эры. Лейбористская
интеллигенция окончательно скатывается до роли явных и
сознательных агентов для защиты капитализма и одурачивания
рабочего класса, а обширные и влиятельные круги технической
и научной интеллигенции, сохраняя свой исторический
оптимизм, переносят его с социализма и с демократии на
организованный капитализм и на олигархию «просвещенных»
капиталистов. Фордизм и мондизм становятся для широких
слоев интеллигенции последним словом «прогрессивного»
миросозерцания. Их главным литературным1 выразителем
становится Уэлз, — и это направление делается одним из
главных русел фашизации английской интеллигенции.
Упадочные настроения интеллигенции, скрещиваясь с
неуклонным правением буржуазии—общим для всех
империалистических стран в эти годы—приводит к усиленному
возрождению религии. С одной стороны, (упадочный и
опустошенный интеллигент требует нездешнего утешения, с
другой—'.клонящийся к упадку класс воскрешает на помощь
своей все более реакционной борьбе все большее количество
всякого добуржуазно'го старья. Главной ударной группой
выступает католицизм, причем его эмоциональные моменты
все более отступают на задний план перед строжайшим
догматизмом средневековой схоластики. Опустошенный
интеллигент находит в нем опасение от индивидуализма и
проходит в нем школу, подготовляющую к классовой дисциплине
фашизма.
Наступление чистой поповщины прикрывается густой
завесой всевозможных видов «научного» идеализма, от грубого
спиритизма Оливера Лоджа, до философски малограмотных,
но социально очень заостренных выступлений таких
крупнейших ученых, как Эддингтон и Джинз.
Все эти явления отражали глубокий, отчасти скрытый, но
ни на минуту не прекращающийся процесс развития кризиса
буржуазной культуры. Но процесс этот сопровождался на
поверхности некоторыми явлениями «подъемного» характе-
20

pa, продолжавшими давать пищу старому демократическому
оптимизму. Одним из этих поверхностных явлений и
наиболее непосредственно заметных для интеллигенции был
послевоенный рост «миттельштанда» служащих.
Эволюция монополистического капитализма, усиленная
монополистическими явлениями военного времени, приводила,
одншременно с безработицей промышленных рабочих, к
неуклонному росту административного и служебного аппарата
как капиталистического, так и государственного.
Послевоенный кризис сравнительно мало отразился на этом слое, а
начавшееся в 1923—24 т. восстановление старых позиций
атлийокого капитализма сопровождается дальнейшим его
ростом. В основном это слой глубоко консервативный и косный.
Социальный снобизм, этот сильнейший оплот английского
капитализма, именно здесь свил себе самое прочное гнездо.
Английский служащий, работник «в черном костюме» и «с
белым 'воротничком»,—'джентльмен и в качестве такового
противопоставляет себя рабочему. В 1926 г. именно он
вместе с буржуазным1 студенчеством составил армию
штрейкбрехеров. Но в то же время именно в этой среде—особенно
в ее более интеллигентной прослойке — силен
неопределенно-оптимистический прогреесизм, который может доходить
до политического сочувствия рабочему реформизму.
Прогреесизм этот очень расплывчатый и отнюдь не продуманный.
Даже желтая пресса «газетных лордов» Родермира и Бивер-
брука в своем литературном и театральном отделе, в статьях
«h'a общие темы» и в фельетонах обслуживает
неопределенный гуманизм и прогреесизм этой массы—и вполне
удовлетворяет его. Именно эта масса нашла высшее выражение
своих лучших мечтаний и любимых иллюзий в имевшей
небывалый успех пьесе Бернарда Шо Св. Иоанна.
Другим поверхностным явлением подъемного характера
были успехи английского капитализма на внешнем фронте,
и частичное восстановление его прежних позиций, неуклонно
продолжавшееся с 1924 по 1930 год. Положение рабочего
класса эти успехи Отнюдь не облегчали. Наоборот, только
21

самое жестокое проведение капиталистической
рационализации делало их возможными. С начала восстановительного
периода капитал наступает, стремясь отобрать сделанные
в 1919-20 году под угрозой ревошюции уступки и
провоцируя английский пролетариат на оборонительную всеобщую
стачку 1926 г. Поражение рабочих, следствие предательства
их реформистских вождей, усилило реформистские тенденции
в известных кругах пролетариата и ускорило сближение
рабочей аристократии и профбюрократии с широкими слоями
миттельштанда. Избирательные успехи лейбористов,
завершившиеся победой на всеобщих выборах 1929 г., почти
возрождали настроения 1905—6 года. В то же время
капиталистическая стабилизация казалась все более прочной. Ло-
карнские успехи и поражение китайской революции давали
надежду на мир и прогресс. Удельный вес английского
капитализма .рос. Латинская Америка была наполовину отвоевана
у американцев. В Северной Европе, от Германии до
Скандинавии, складывался экономический блок, казавшийся
прочным основанием новой экономической империи. Английский
империализм, под знаком Макдональда и Крейгера, бодро
смотрел вперед. Американский крах октября 1929 г.,
развязавший .новый и роковой мризис, не открыл глаз англичанам.
«Нейшон», орган «умнейшего» из английских интеллигентов,
Кейнза, пессимизм которого был значительно ослаблен
успехами 1924—29 inr., писал, что, ударив по Америке, кризис
может только принести пользу Англии. Но чернила еще не
засохли на его бумаге, как кризис достиг Англии и,
развиваясь с катастрофической быстротой, разразился
политическим кризисом 1931 г.
7
1931 г. был небывалым годом в истории английского
капитализма. Крушение фунта — одного из главных орудий
власти над внешним миром,—классовые бои, особенно грозные
потому, что в них впервые с XVIII века приняли участие «во-
22

оружейные силы его величества» (бунт моряков в Инвертор-
доне), установление открытой (хотя еще и одетой в
парламентские ризы) диктатуры капитала — все это поставило
английскую интеллигенцию лицом к лицу с историческими
реальностями, от которых нельзя было отмахнуться. Небы-
валость 'событий у себя дома подчеркивалась небывалым!
явлением за фавицей — Союз Социалистических Республик, на
который «свободный» от буржуазных предрассудков
интеллигент привык смотреть как на трогательную и наивную
донкихотскую попытку переделать мир с негодными
средствами, оказался единственным устойчивым островом
посреди всемирного хаоса. Против всяких правил и 'вопреки всем
законам государство революционных рабочих возводило
прочный фундамент нового мира.
Все эти небывалые и парадоксальные вещи
сопровождались весьма осязаемыми и 'конкретными неприятностями,
которые заставляли интеллигента и культурного буржуа на
собственной шкуре почувствовать зависимость духовного
мира от грубых экономических реальностей. С одной
стороны, безработица быстро распространялась на до тех пор
благополучный класс служащих, с другой — резко упала та
«колониальная дань», на которой зиждилось благополучие
интеллигентной (также как и неинтеллигентной) части
паразитической буржуазии. Эти бюджетные неприятности
заставляли интеллигента почувствовать всю нереальность
прежней аполитической позиции и усиливали его стремление
принять активное участие в ликвидации создавшегося
положения.
Главный результат 1931 года для интеллигенции—ее
резкая политическая активизация. Эта активизация
сопровождается все усиливающейся потребностью в миросозерцании,
в с и с т е м е, как говорят, английские интеллигенты.
Система должна спасти интеллигента от одиночества, связать его
с группой, дать ему почувствовать себя частью большого1
целого, дать оправдание стремлениям этого целого и ключ к
хаосу и неразберихе парадоксальной действительности. Я
23

нарочно пользуюсь этими абстрактными словами, таи< как
психологически английскому интеллигенту все это предстает
именно в абстрактной потребности освободиться от
индивидуалистической беспочвенности и понять непонятную
действительность. Конкретно же,—'поскольку интеллигенция в
основном прослойка, тесно связанная с классом буржуазии
и пропитанная ее идеологией, — активизация интеллигенции
означает прежде всего активизацию ее на защиту
буржуазии,—короче говоря — ее фашизацию.
К фашизму английская интеллигенция идет разными
путями. Для интеллигенции художественной и литературной
ведущую роль играла идеология «классицизма», сводящаяся
к признанию в области мировоззрения примата авторитета
над внутренним убеждением, в области политики—'примата
организации над свободой, в области искусства — примата
формы над чувством. «Классицизм», последовательно
продуманный, приводит к католицизму. И именно католицизм
имеет все шансы удовлетворить фашизирующуюся
интеллигенцию, жаждущую «системы». Но есть пути, ведущие к
фашизму с совершенно другой стороны. Для научной и
технической интеллигенции основным путем является «научный»,
анти-домократический позитивизм Уэлза с его верой во
всевластие технического прогресса и в диктатуру
«просвещенных» экспертов.
Процесс фашизации Англии еще не закончился. Английская
буржуазия еще может пользоваться формами буржуазной
демократии для осуществления своей диктатуры. Болдуин,
фактический глава нынешней диктаторской группы, после
выборов 1931 г. сказал, что выборы эти показали, что
«английский народ созрел для демократии». На наш язык это
переводится — «английский народ еще дает себя одурачивать
средствами демократии». Поэтому он еще не нуждается в
железном жезле фашизма. Но жезл этот готов и будет
пущен в ход, как только демократическая «зрелость»
английского народа начнет вызывать сомнения. Так и в
интеллигенции еще не сложилось цельное боевое мировоззрение фа-
24

шизш, но все материалы для него уже заготовлены. Стоит
только повториться событиям 1931 г.—а повторятся они в
несравненно усиленном и более .грозном масштабе — и все
эти элементы, каокущиеся сейчас такими непохожими,
сольются в одну боевую идеологию фашизма.
Но интеллигенция не вся вольется в фашистский лагерь.
Значительная часть низовой интеллигенции, социально
близкой пролетариату, уже группируется по нашу сторону
баррикады. Тяга к коммунизму не ограничивается этими
социально близкими плебейскими слоями. На верхах
интеллигенции назревает сознание непримиримого противоречия между
дальнейшим существованием капитализма и 'сохранением
человеческой культуры. Неотразимый пример Советского
союза все более притягивает лучших и наиболее
'квалифицированных интеллигентов. Многие из них еще не сознают, что
социализм может быть добыт только в результате жестокой
революционной борьбы, многие еще тешат себя иллюзиями,
надеждой на мирный переход в лучшее будущее.
Но буржуазный интеллигент начинает все чаще обращать
свои взоры к революции. Немало содействуют усилению этих
настроений в настоящее время дикая оргия гитлеровщины в
Германии, воочию показывающая интеллигенции всего мира,
как выглядит единственная альтернатива коммунистической
революции.

ГЛАВА II
ПРОГРЕССИСТЫ
1. Прогрессисты и фабианцы. 2. Бернард Шо. 3
Реалистический роман. 4. Уэлз и Честертон. Б. Прогрессисты и
война. 6. Лейбористы после войны. 7. От социализма к
фашизму. 8. Джон Мейнард Кейнз. 9. Бертранд Рассел. 10.
Распад прогрессивной интеллигенции.
1
Английская буржуазия эпохи расцвета промышленного
капитализма была в наиболее характерных своих
представителях радикальной. Но английский буржуазный радикализм
был идеологией ярко и прозрачно (насколько буржуазная
идеология может быть прозрачной) классовой. Он восставал,
иногда очень резко, против «привилегии», против
церковного мракобесия, против военщины и против засилья аграриев.
Демагогической» реторики и надклассовых фраз у него было
хоть отбавляй, но специфически интеллигентскому
затуманиванию своей собственной 'социальной природы он был
совершенно чужд. Он был верным слугой-манчестерской
хлопчатобумажной промышленности и гордился этим, хотя и
непрочь был распространиться о тожестве интересов
манчестерских фабрикантов с интересами народа и человечества.
Прогрессизм 80-х и 90-х годов, ведущей идеологией
которого был фабианский социализм, был во всех этих отноше-
26

ниях противоположен манчестерскому радикализму. Резко
критикуя капитализм и защищал рабочих, он не становился
однако на точку зрения пролетариата, а провозглашал себя
представителем «общества в целом». Он отражал новый этап
в отчуждении сознания от наличного бытия, этап, на
котором буржуазия уже не могла непосредственно создать
прогрессивной идеологии и нуждалась для этого в субъективно
отчужденной от нее интеллигенции. Но отражая, отражая
бессознательно, по-интеллигентски, потребность и интересы
английского капитализма на новом этапе 'его развития, эта
идеология отражала их однобоко, гораздо более однобоко,
чем отражал их в свое время манчестерский радикализм. В
эпоху промышленного капитализма прогрессивная идеология
радикалов была действительно «передовой» по отношению к
идеологии ториев в том смысле, что первая выражала
последовательно понятые интересы класса на данном этапе, тогда
как идеология ториев отражала интересы отсталые и в общем
обреченные на упадок. В эпоху империализма положение
изменилось. То, что было прогрессивно с точки зрения
демократической, было лишь одним—и не главным —
аспектом вновь складывавшихся интересов капитализма. Основным
в прогрессе капитализма был империализм, паразитический
грабеж колониальных стран. Это основное требовало для
обеспечения тыла социального мира у себя дома, и
колониальная сверхприбыль давала средства на-покупку этого мира.
Явная подчиненность демократизма империалистической
эпохи интересам империализма как целого делала
невозможным для самой буржуазии создать сколько-нибудь
убедительную демократическую идеологию. Такая идеология могла
только возникать на периферии буржуазии, в среде,
наиболее отчужденной от непосредственной капиталистической
реальности интеллигенции. Объективно буржуазный
социализм фабианцев был «хитростью» истории, необходимым
дополнением империализма, но субъективно его носители были
иногда искренними реформистами, верившими в будущее
демократии и в классовый мир на основе рационализованного
27

хозяйства «государственного социализма». Это позволяло им
первым поставить в принципиальном плане проблему
империализма (книга Хобсона, 1902, которую Ленин в
некоторых отношениях ставил выше работы будущего
социал-фашиста Гильфердинга). Она же дала возможность лучшему из
фабианцев, Бернарду Шо, когда он увидел, что буржуазные
демократии перестали быть носителями прогресса и что роль
эта перешла к стране пролетарской диктатуры, стать на ее
защиту против класса, к которому он объективно
принадлежит.
2
Бернард Шо1 не в этом только смысле лучший из
фабианцев. Он без сра!внения самый талантливый из них и больше
других [выходит за узкие пределы их «убогой» (Ленин)
социальной практики, являясь как бы узлом и фокусом всех
прогрессивных течений английской буржуазной демократии
предимпериалистской и империалистской эпохи.
Шо начал свою литературную и общественную
деятельность как один из вождей фабианства. В первом сборнике
Фабианского общества (Fabian, Essays, 1889) ему
принадлежат две самые боевые и ответственные статьи. До
настоящего времени он остался вождем фабианцев; два наиболее
исчерпывающих изложения их «социалистической» доктрины
в послевоенное время принадлежат ему («Путеводитель умной
женщины по социализму и капитализму», 1926 и статья
«Социализм» в 13-м и Т4-м изданиях Британской
энциклопедии). Но как художник Шо посвятил себя критике не
столько экономической основы, сколько этической
надстройки старого английского капитализма. Только самая первая
из его пьес (Widowers Houses, 1892) может быть названа
социальной сатирой. Все позднейшие его пьесы заострены в
1 Укоренившееся у нас написание „Шоу" совершенно
неправильно. Оно не соответствует ни английскому написанию (Shaw, скорее
„Шау"), ни произношению, которое не отличимо от русского сочета
ния „шо".
28

сторону критики старой морали и старого мировоззрения
и пропаганды новой морали и нового мировоззрения.
Деятельность Шо как пропагандиста новой морали
началась в 1891 г. книгой «К в.интэс се н ц и я ибсен и.з-
м а». И в дальнейшем Шо как моралист всегда признавал
себя учеником Ибсена. Этот «ибсенизм» требует некоторого
разъяснения. Роль Ибсена в Англии была иной, чем в России.
В России индивидуализм Ибсена был воспринят как
освобождающий бунт против общественного долга. Для русской
интеллигенции ибсенизм был умеренной формой
ницшеанства и этапом на пути к той измене своему прогрессивному
прошлому, который завершился после 1905 г. В Англии роль
Ибсена была скорей похожа на роль в России сен-симонистов
и Жорж Занд. Те помогает русской интеллигенции в борьбе
с бытовыми устоями крепостнического дворянства и
азиатски-средневекового купечества. Для английской
интеллигенции индивидуализм Ибсена был знамением борьбы против
мещанской морали и пуританского cant'a буржуазной Англии,
за разумный индивидуализм свободного представителя
умственного труда против связанного устарелой классовой
дисциплиной накопителя. Одним из самых существенных
пунктов ибсенизма Шо и программы прогрессивной
интеллигенции было освобождение женщины от деспотизма, семьи и
уравнение ее с мужчиной в области умственного труда.
Наряду с Ибсеном Шо признавал другим .своим учителем
Самьюэла Батлера (Butler, 1835—il 902). В истории
английской интеллигенции Батлер играет роль своего рода
Иоанна Крестителя. Влияние ело было одинаково сильно на
прогрессивную и на богемную интеллигенцию и на широкие слои
новых поколений буржуазии вообще. В отличие от ибсенизма
батлеризм не был специфически интеллигентским явлением.
Это был внутриклассовый бунт нового поколения буржуазии .
против деспотизма классовой дисциплины, устарелого
воспитания, принудительного лицемерия, против всего старого
буржуазного быта. На Батлере и на критике мучного
быта XIX века сходились и демократические интеллигенты и
29

богемные индивидуалисты и просто молодые буржуа,
чувствовавшие, что прошло то время, когда было необходимо
подвергаться стеснениям, чтоб импонировать своей
(респектабельностью низшим классам. Cam Батлер не был
интеллигентом. Сын буржуазных родителей, с детства
ушибленный отцовским деспотизмом и беспросветным деспотизмом
школы, он с ранних лет воспитал в себе ненависть к
буржуазной (респектабельности. Таких, как он, ушибленных
буржуазным воспитанием, были конечно всегда тысячи, но
социально значимым этот факт мог сделаться только на новом
этапе буржуазного общества. Батлер и провел свою жизнь
еще вполне по-староанглийеки, в позе чудака и оригинала,
всегда допускавшейся в Англии как своего рода
предохранительный клапан против тяжелой дисциплины раннего
капитализма. Он изъездил много разных стран, занимался
разными более или менее пустыми вопросами и больше всего
носился с .мыслью, что Одиссея была написана женщиной и
что Шекспир — на основании свидетельства сонетов — был
педераст. Все это Батлер печатал при жизни; при жизни
появился и его роман «Erewhon» (Nowhere — нигде,
написанное с конца), сатирическая утопия в стиле Свифта (но
гораздо менее жестокая) на викторианскую Англию. Но
книги его никто не читал, и только после его смерти (1902),
когда вышел его посмертный автобиографический роман
«Путем всякой плоти» и начали публиковаться его
дневники, только тогда он вдруг вырос в властителя дум нового
поколения.
Основная идея Батлера — раскрепощение личности и
рационализация морали — разумный гедонизм. Как идеал
Батлер выдвигает естественного, прирожденного
«джентльмена», приличного и честного от природы. Сам Батлер был
чужд общественным интересам и ни в какой мере не был
демократом. Но в его этической идее был элемент
демократизма—«руссоизма», поскольку «джентльменство»
признавалось природным достоянием человечества. Идеал, вполне
подходящий для буржуазной демократии, в то же время
30

близкий новому поколению паразитической буржуазии.
Быть джентльменом предоставлялось вся/кому, но
содержание этого идеала определялось (вкусами и склонностями
обеспеченного культурного дилетанта.
Этой последней стороны батлеризма, выдвинутой
впоследствии ело «выеокобровыми» учениками, Шо конечно не
воспринимает. Его новая ибсенистско-батлеристская мораль —
это прежде всего отказ от ©сякого лицемерия и фразы, от
всяких иррациональных пережитков и всякой инерции тра-
дици и авторитета и проповедь разума и разумного доверия
к своей доброй человеческой природе. Свое самое
художественно заостренное выражение этика Шо получила в пьесе
«Ученик дьявола» (1899), в которой отверженный
буржуазным обществом авантюрист и отщепенец,
провозглашающий себя последователем и учеником дьявола, оказывается
несравненно героичней и человеколюбивей, чем
богобоязненные и праведные мещане. В дальнейшем социальный и
этический рационализм Шо получает философское
обоснование в цельном миросозерцании, примыкающем, с одной
стороны, |к нуманизму Руссо, с другой — к витализму
Бергсона. Миросозерцание это, изложенное в ряде философских
пьес — от «Человека и сверхчеловека» (1904) до «Св.
Иоанны» (1924) и до недавно вышедшей философской сказки
«Приключения черной девушки в поисках бога» (1932) —
сводится к вере в творческую эволюцию, в процессе
которой человеческая природа, все более и более
совершенствуясь, наконец становится божественной. «Чтобы видеть
бога, надо стать богом». Трансцендентного бога, творца и
вседержителя нет, но вся эволюция человека идет к богу как
обожествленному человеку и высшей ступени творческого
пути, ©едущего от низших организмов. Сочетание в этой
философии Руссо с Бергсоном, гуманизма революционной
мелкой буржуазии кануна буржуазной (революции с
виталистической мистикой империалистической буржуазии —
сочетание, характерное для ■демократических идеологий
раннего империализма (в иной форме она господствует нанри-
31

мер у Жореса). Мистическая окраска демократического
рационализма верно отражает утопичность и беспочвенность
демократических иллюзий, подчинение руссоистского
момента бергеонистскому соответствует подчиненному
положению демократической (Идеологии в общей структуре
империализма.
Центральное для Шо и для всех наиболее
последовательны« прогрессистов сочетание фабианского социализма ç
этическим индивидуализмом переворачивает вверх дном
* привычные для XIX века концепции английской
буржуазии. Последняя строила свое миросозерцание на
неограниченном индивидуализме в сфере экономической и на строгой
дисциплине в сфере бытовой. Шо, наоборот, провозглашает
регулировку и организацию в области экономической и
свободу, индивидуализм, отрицание аторитета в области личной.
Эта диаметральная противоположность еще
господствующему мировоззрению и сделала из Шо того
профессионального парадоксалиста, каким воспринимает его
английская публика. Парадокс Шо—выдвинутое вперед острие
новой эпохи, самоуверенно надвигающейся на уже
начавшиеся колебаться твердыни старого. Но с годами Шо
делается все более чистым парадоксалистом, и эта
эволюция не менее показательна для растущей нереальности его
позиции, чем его богостроитель екая мистика.
3
Шо — самая яркая и характерная фигура эпохи. Но вся
эпоха — это бабье лето буржуазного оптимизма и
буржуазной веры в прогресс — окрашена в тот же цвет.
Литература в эти годы переживает глубокое перерождение. На
развалинах старого семейного романа вырастает новый
общественно-реалистический роман, самыми яркими
представителями которого выступают Арнолд Беннет, Джон Голзуор-
ти, X. Дж. Уэлз. Условия буржуазной литературной
экономики скоро превратили Беннета -и других из этой плеяды в
поставщиков штампованной громкими именами халтуры. Но
32

в наиболее характерных своих проявлениях это литератур-
Иовов .поколение создавало роман подлинно общественный и
по настоящему интеллигентский, представляющий
существенное сходство с русским общественно-реалистическим ро*
маном середины XIX в. В России общественный роман был
критикой крепостного общества и борьбой за более
европейское общество, ,в Англии — он был критикой старых форм
английского капитализма и борьбой за более культурное и
современное общество, ß отличие от русского романа это
была критика внутриклассовая, критика устарелой
культуры своего класса с точки зрения его же новых
возможностей и новых интересов. Возникала эта критика в
значительной мере вне пределов буржуазии, в среде мелкобуржуазной
по происхождению интеллигенции, но направлена она не
против господствующего класса, а только против его
устарелых форм. Поэтому, сближаясь с русской литературой,
английский роман тяготеет к ее правому крылу, не
разночинскому, а буржуазно'-дворянскому. Первый русский писатель,
имевший крупное влияние на английскую
литературу,—Тургенев. Когда Беннету случилось! написать статью о
«двенадцати лучших романах» в мировой литературе,— все
двенадцать оказались русскими романами, и в числе их были все
шесть романов Тургенева. :
4
Если бы я писал историю литературы, мне пришлось бы
подолгу остановиться на творчестве Беннета, Голзуорта и
многочисленных реалистов-общественников из их подлеска.
Но для истории идей и настроений английской
интеллигенции центральные фигуры поколения, пришедшего
непосредственно за Шо, не они, а Уэлз и Честертон. При всей их
противоположности — это родные братья. Оптимистический
подъем 900-х годов сказался в обоих с одинаковой силой.
Научные утопии Уэлза и фантастические повести
Честертона в равной мере отражают брызжущий фонтан бодрой
жизнерадостности тех лет, когда демократические иллюзии на-
3 Интеллиджентсиа
33

кануне своего заката горели осооенно яркими и пестрыми
красками, последних лет, когда эти иллюзии могли еще
рождать подлинное искусство и подлинную оригинальность.
Оба дожили до времени, когда эти иллюзии могли уже жить
только в самых отсталых массах или (в махрово подлых
наемных проповедниках. И они остались братьями
(«братьями-врагами») и в новую Эпоху — оба от демократии пришли
разными путями к фашизму.
Уэлз — мелкобуржуазный интеллигент, успешно
включающийся в капиталистическую машину и вырастающий в
идеологического 1вождя технической интеллигенции, наиболее
тесно сросшейся с наиболее живучими секторами
капитализма. Наука и техника его боги. Он позитивист-агностик,
верящий в возможность механистически распространить
методы естественных наук на изучение 'Общества и рационально
регулировать общество. В своих романах он с органической
симпатией и дружеским юмором 'говорит о своем бедном
родственнике, разоряющемся мелком торговце, но в то же
время беспощадно вскрывает неизбежную его гибель, если он
не сумеет во-время переквалифицироваться на полезного и
нужного для капитализма служащего.
В эпоху реформистских и демократических иллюзий
Уэлз — фабианец и демократ, потому что фабианцы делают
ставку на просвещенную бюрократию муниципальных
работников, а демократия все более становится демократией
миттельштанда служащих, которой естественно признать
своими вождями свою же наиболее квалифицированную
верхушку. Когда с войной рухнули довоенные иллюзии, Уэлз
отверг демократию и (поставил все свои надежды на
просвещенного капиталиста—'Монда или Форда, вступающего в
блок с элитой специалистов. Но Уэлз-фордист
вырисовывается во весь рост только в течение и после войны.
Довоенный Уэлз еще один из самых громких голосов большого
хора прогрессистов и оптимистов медовых месяцев
империализма. !
В противоположность Уэлзу Честертон — мелкий буржуа,
34

не желающий включаться ib капитализм и отстаивающий свой
позиции с безграничным упрямством. В еще большей
степени чем Шо Честертон возрождает в эпоху империализма
мелкобуржуазный пафос предкапиталистической эпохи. Но
если у Шо нереальность и утопичность демократической
позиции эпохи империализма отражается только в его очень
модернизованной .виталистической мистике — у Честертона
они приводят к непомерно пышному расцвету и
.реакционной стороны мелкобуржуазной психики. Честертон не
просто идеалист, он христианин, церковник и впоследствии
католик. Католичество его — утопическое католичество,
ищущее золотого века в мелкобуржуазном рае средних
веков, с которых снята феодальная верхушка. Это
католичество комбинируется самым парадоксальным образом с
культом французской революции—вплоть до принятия
Робеспьера и якобинцев, а единомышленник Честертона, Беллок,
признает своими 'двумя учителями Жан-Жака Руссо и Фому
Аквината, сочетание, которое обоих «учителей» заставило
бы поворочаться ib гробу. Честертон возрождает культ Коб-
бетта, последнего идеолога английского йоменри
(собственнического крестьянства), сочетавшего подлинный
радикализм с немалой долей 'Идеализации средневековья- С равной
силой довоенный Честертон' дает выражение обеим сторонам
типичной мелкобуржуазной идеологии—ее плебейского
демократизма и ее реакционного утопизма. Демократизм его
приобретает иногда совершенно революционную интонацию.
Говоря о том, как английский народ всю свою историю молча
позволял феодалам и капиталистам угнетать и эксплоатиро-
вать себя, он восклицает:
Быть может мы восстанем последними,
как первыми восстали французы.
Наш гнев наступит после гнева России,
0 наш гнев будет страшней1.
1 Yt may be we shall rise the last, as Frenchmen rose the first,
our wrath come after Russia's wrath, and our wrath be the worst.
Из аихотворения «The Secret people». Cavio собой разумеется,
что дело идет не о 1917, а о 1905 г.
3*
35

Но в те годы безграничных демократических иллюзий
даже эта форма (мелкобуржуазного демократизма, не сорадую-
щаяся успехам капитализма, а восстающая против него,
могла быть .исполнена надежд и оптимизма. Союзник
Честертона Беллой мог быть активным либералом: в 1905 г. он
прошел в парламент от пригорода Манчестера, Солфорда, и
именно эта победа открьила собой ряд головокружительных
успехов либеральной партии, завершившихся небывалым
разгромом консерваторов. Необыкновенная жизнерадостность
Честертона, бьющая таким фонтаном 1во всех его
довоенных—лучших — вещах, дает меру демократических
иллюзий тех лет. Но иллюзии эти настолько резко расходились с
действительностью, (правдоподобность их была столь мала,
что демократизм Честертона мог сочетаться только с самой
крайней фантазией в области мировоззрения. С бодрой
парадоксальностью человека, в котором на данное время
такой заряд жизнерадостности, что ему безразлично, что
будет дальше, Честертон выступает проповедником
иррационализма, на основе которого он и строит свою религию.
По существу дела миросозерцание Честертона мало
оригинально—'Оно одно из разновидностей многочисленных
мелкобуржуазных миросозерцании кануна империалистической
войны, из которых выросла демагогическая сторона
фашизма. Очень близок например к Честертону духовный отец
французского фашизма, Шарль Пеги. Но оригинальность
Честертона в его жизнерадостности, скользящей по границе
циркачества. И эта жизнерадостность один из самых ярких
показателей той горячки оптимизма, которая охватила
английскую мелкую буржуазию и буржуазную демократию в
либеральную эру первых лет империализма. Потом, когда
пришла ьойна, и в послевоенные годы, Честертон вылинял,
демократизм его выветрился, парадоксы застыли в
механически повторяющийся прием, и из блестящего циркача
литературы он выродился в вульгарного (журналиста, без конца
повторяющего свои старые приемы, а из парадоксального
церковника-радикала в заурядного католического пропа-
35

гащиста, прославляющего «демократическую» Польшу Пил-
судскюго и призывающего западную «демократию» на
защиту обижаемого советского кулака. I
5
Когда пришла война, прогрессивная буржуазия как целое
покорно пошла на защиту «короля и отечества». Сделала
она это в значительной /мере «искренно», так как нетрудно
было внушить ей, что английская демократия более
прогрессивный общественный строй, чем прусский «кайзеризм», и
что война с Германией будет последней войной, «войной
против войны»(the war to end war). Было конечно
большое разнообразие в той степени подласти, с которой
недавние прогрессисты шли на поддержку империалистического
правительства, и в силе того угара, который охватил их.
Два антипода—Уэлз' и Честертон—оказались в первых
радах защитников «своего» империализма. Уэлз принял
активнейшее участие в работе английской пропаганды, этой
величайшей организации лжи, когда-либо созданной
человечеством. Честертон, никогда не бывший ни
интернационалистом, ни пацифистом, воспевавший и прежде вперемежку
крестовые походы и революционные войны, с восторгом
бросился на словесную защиту католической и
«революционной» Франции от «языческой» и юнкерской Германии.
Иначе вел себя Шо. В его брошюре «Здравые речи о
войне» (ноябрь 1914) точка зрения .прогрессивной
интеллигенции выражена с максимальной последовательностью и
минимальным 'приспособлением к господствующей
шовинистической психологии. Рассуждает Шо так: война вызвана
реакционными, военно-феодальными силами, силами, от которых
мы в Англии еще далеко не вполне избавились, но которые
у нас сравнительно слабы и отходят в прошлое. 'Неизмеримо
сильней они в Германии. Победа Англии и Франции, стран,
где эти реакционные элементы слабы, будет победой
демократии. Камнем преткновения всякого «демократического»
37

толкования войны был союз «демократических держав» с
царской Россией. Шо этого ©опроса не обходит и не
смазывает, наоборот, он из него делает аргумент ib пользу
усиления военной мощи Англии. Англия и Франция должны напрячь
все свои силы, чтобы к концу войны быть настолько сильней
России, чтобы быть ib состоянии диктовать ей условия
«демократического» мира на основе соглашения с демократи-
зованной Германией. Позиция Шо была по существу
благоприятна для английского империализма, она давала отличную
демократическую маску патриотическим настроениям'
интеллигенции, но выражена она была с обычной для Шо
агрессивной парадоксальностью и (содержала очень резкие выпады
против английского милитаризма и руководителей
английской политики (особенно Грея). Английская буржуазия,
которую в мирное время парадоксальные выходки Шо
забавляли, нашла, что война не время.для шуток, и популярность
Шо в буржуазных кругах была поколеблена. Позже, на
третьем году войны, Шо написал пьесу «Heartbreak House»,
которая, стоя на принципиально тех же позициях, что его
брошюра, художественной своей силой била уже по военным
настроениям и способствовала отрезвлению интеллигенции
ст патриотического угара.
В Англии, как известно, сильнее, чем где бы то ни было,
процветал пацифизм, вылившийся в значительное количество
отказов от военной службы по «мотивам
совести»(conscientious objection). Основная масса conscientious objectors
были рабочие, отказ которых был выражением классового
протеста против империалистической войны, но протеста
еще бессильного освободиться от буржуазно-либеральных
иллюзий. Были однако «отказчики» и из буржуазии,
особенно из кругов, так или иначе связанных с
радикально-протестантской сектой квакеров'. Этого рода пацифизм был
пережитком крайних форм буржуазного радикализма и одним
из признаков идеологической «отсталости» некоторых слоев
английской буржуазии, задержавшейся на позициях
доимпериалистического либерализма и не успевших перестроиться
38

в тон новой эпохе. Пацифизм этот отнюдь не был
специфически интеллигентским, но некоторые группы интеллигенции
были заражены им. Из видных деятелей интеллигенции
особенно отличался пацифизмом Бертранд Рассел,
присужденный даже одно время к году тюрымы за пацифистскую
пропаганду. Впрочем, власти постарались, чтобы он отбывал
свое наказание в особо удобных условиях, очень не похожих
на тот каторжный режим, которому подвергались рядовые
«отказчики» из рабочих.
6
События 1917—1920 гг. представлялись английской
прогрессивной интеллигенции совсем иначе, чем они
представляются теперь нам, или чем представлялись в то время —
ударным отрядам двух классовых армий—активистам
буржуазной диктатуры, вреде Чернила, и передовым рабочим
заставившим Черчилов убрать «руки прочь от Росши».
Дли интеллигенции главным рядом событий было
вступление Америки в войну, победа над Германией, «торжество
демократии» и вновь открывшиеся перспективы мирного
прогресса. Октябрьская революция была для них одним из
ужасных последствий войны, подъем рабочего движения у
себя дома—предупреждение неразумным реакционерам, что
пора перестроиться и рационализоваться. Война и такие
последствия ее, как уродства Версальского договора, были
тяжелым наследием феодально-милитаристского прошлого,
будущее принадлежало демократии и прогрессу. Эти
оптимистические настроения (находили реальную почву в росте
класса служащих и в ряде казавшихся реальными и
значительными шагами в сторону демократизации. Всеобщее
избирательное право, введенное в 1918 г. как основная
демагогическая уступка массам; значительное расширение прав
женщин как прямое следствие значительного роста женского
труда во время войны и параллельно с этим значительное
расширение бытовой свободы женщин,—-все это до
известной степени возрождало настроение предвоенной либераль-
39

ной эры, но в обстановке, где питавшиеся поверхностными
явлениями иллюзии не имели уже прежней свежести и
привлекательности. И если довоенный подъе.м мелкой буржуазии
дал Шо, раннего Уэлза, раннего Честертона, ее
послевоенный подъем ничего подобного не создал.
Но приспособление старых прогрессивных иллюзий к
новой эпохе велось активно и развернуто. Оно пошло по двум
основным направлениям — в сторону лейбористского
реформизма и в сторону капиталистической рационализации.
Лейбористская интеллигенция благодаря парламентским
победам лейбористов в 1923 г. и опять в 1929 г. "получила
широкий доступ к бюрократическому государственному
аппарату :и потеряла все те черты, которые еще в довоенные
годы давал ей оппозиционный характер. Часть
«ответственной», могущей в любую .минуту быть призванной к власти
«оппозиции его величества» — лейбористская
интеллигенция— все более осознает свою роль как защитницы основ
существующего строя от рабочего класса. В довоенные
годы прогрессивная интеллигенция искренно разделяла
иллюзии 'мелкобуржуазного миттелыштанда и наиболее
обуржуазившихся слоев рабочей аристократии. После войны все
глубже пролетает грань между филистерски ограниченной,
но искренней в своих илюзиях низовой интеллигенцией и ее
руководящей верхушкой, поддерживающей эти иллюзии как
предохранительный клапан против великих потрясений. Как
наиболее типичного представителя этой интеллигенции
(можно назвать Харолда Ласки (Laski), профессора политической
науки в Лондонской школе экономизма, официального
идеолога лейбористской партии и спеца по борьбе с
коммунистической заразой. Его писания сводятся к прославлению
великих принципов английской конституции, независимого
суда, неприкосновенности и абсолютной ценности личности
с целью дискредитации рево'люции и /диктатуры
пролетариата. Даже если большевизм и удастся построить социализм—
возможность эту приходится, увы, допустить — это будет
куплено слишком дорогой ценой, так как никакой социализм
40

не может оправдать тех нарушений абсолютных ценностей
свободы личности, которыми запятнали себя большевики.
Поднимая на щит Дж. Ст. Милля, Ласки обращает его
либерализм целиком против революционной борьбы рабочего
класса, пользуясь им как средством выбить из рук рабочих
всякое эффективное оружие. Он впелне заслуживает быть
идеологам той партии и тех людей, /которые так удачно
сорвали борьбу английского пролетариата в 1920 и в 1926 гг.
7
Другое крыло прогрессивной интеллигенции лучше всего
представлено Уэлзом. 'Именно на Уэлзе легче всего
проследить поворот прогрессивной интеллигенции от социализма
и от демократии к ультрамонололистскому капитализму. В
демократии Уэлз разочаровывается в результате войны.
Демократия темна и стадна. Демократические
массы—носители национализма и они же носители разрушительного
революционного коммунизма. Сразу после войны Уэлз пишет
свою Всемирную историю (Outline of History), которая
быстро разошлась в миллионах экземпляров и стала самой
читаемой книгой в Англии и в Америке. История Уэлза,
предпринятая якобы с целью заменить ходячих «Иловайских»,
сводящих историю к истории королей и войн, прежде всего
поражает полным отсутствием всякой способности за
частным увидеть общее, всякой способности обобщения, всякой
исторической идеи. Никакой общей картины истории
человечества, хотя бы даже такой, как его учитель Огюст Конт,
Уэлз не дает. iHo политически «воспитательных» идей
история отнюдь не лишена. Две такие идеи проходят по ней
красной нитью. Первая идея,—что все хорошее происходит от
мыслителей. Мыслителей Уэлз показывает двух сортов:
одни—•самостоятельные, обеспеченные джентльмены,
пользующиеся неограниченным досугом и бескорыстно
размышляющие о существе вещей. Возникновение науки в Греции он
прямо объясняет возникновением класса культурных пара-
41

зитов — (городского патрициата, могущих вое свое время
отдавать мышлению. Другой сорт мыслителей — это Будда,
Сократ, Иисус (историчность которого Уэлз не подвергает
даже сомнению1), Франциск Ассизский—бескорыстные
подвижники, моральна очищающие и возвышающие
человечество. Вторая идея Уэлза,—что ничего хорошего не может
(выйти из народных революций. Для того чтобы дискредитировать
народные движения как таковые, он подробно рассказывает
про крестовый поход Петра Амьенского. Это стихийное
движение темных и фанатизированных крестьян XI в. для него
прообраз всякого движения народных масс. Впрочем,
большую часть революций он предпочитает вовсе игнорировать.
Немецкая крестьянская война упоминается как мелкий факт
в биографии Лютера; 1905 г.—в двух строках и без даты;
чартизм и Парижская коммуна не упоминаются вовсе (!!),
а Октябрь представлен как главный этап на пути,' доведшем
Россию до голода 1921—1922 гг.
Героям Уэлза — джентельменам-ученым и
пророкам-моралистам противостоят его три главных злодея — Макиавелли,
Наполеон и Маркс. Ненависть его к 'Наполеону имеет много
разных корней: тут и совершенно наивная (наивная, ибо
Уэлзу невыгодно выдавать свой национализм) ненависть к
врагу английского капитализма2, и ненависть к человеку,
все-таки вышедшему из революции, и наконец единственное,
что осталось в Уэлзе от настроений 1905—1910 гг., —
ненависть к военным, так грубо разбивающим оптимистические
иллюзии. Еще характерней ненависть профессионала ino
одурачиванию масс к человеку, который, даже когда он служил
насилью и угнетению, срывал с них маску и показывал их
истинное лицо- Ненависть к Макиавелли, давшему
непревзойденные для своего времени конкретные картины борьбы
1 Глава об Иисусе закаччивае1ся так: „Удивительно ли, что и дт
сего дня эт!т галилеянин слишком нетик для наших малых сердеи".
2 Рассуждения Уэлза о бедственных послетствиях
континентальной системы д!я народов континента — особенно махровый образчик
его общего невежества.
42

классов, ненависть к прав д е, срывающей работу
одурачивания народного сознания—(непосредственно связана с
.ненавистью к Марксу. Ругать Маркса, как он ругает Наполеона
и Макиавелли, Уэлз не смеет. Уелз всем своим существом
чувствует, что Маркс создал то, чем он сам хотел бы
обладать—(метод познания истории,—но невозможность чего в
роли апологета буржуазии он смутно, но болезненно
сознает. Уэлз ушиблен Марксом. Маркс у него навязчивая идея—
он не может написать «класс» или «пролетарий», без того,
чтобы не вспомнить Маркса и не постараться лягнуть его.
Рядом шулерских приемов, передержек, подтасовок, тоном
своего голоса он старается выказать пренебрежение к
Марксу и навязать это пренебрежение читателю.
В ряде книг, в общем довольно хорошо известных
советскому читателю, Уэлз развивает свои новые
антидемократические идеи, спасения капиталистической цивилизации. Они
сводятся к тому, что власть должна перейти к связанной
сознательной дисциплиной и чувством долга касте
«священников» или «самураев», которая должна включить ученых и
техническую интеллигенцию, с одной стороны, с другой —
прогрессивных, мыслящих капиталистов. Эдиссон и Форд —
вот «священники», которым Уэлз хочет поручить
человечество. Практически Уэлз все более и более сближается с
фашизмом и особенно в книгах, написанных после 1929 г. Это
тожество становится все яснее. Последнее время он сам
назвал себя «либеральным фашистом». Это словечко
«либеральный» показывает отличие Уэлза от других разновидностей
фашизма. Он не какой-нибудь Гитлер. Он верит в прогресс
и науку, он против насилия, против войны, против
национализма. Все это не просто пережиток «либеральной эры»
1905 г. «Либерализм» Уэлза обеспечивает ему влияние, с
одной стороны, среди ученых, естественно боящихся диких
Гитлеров, с другой — среди широких масс буржуазной и
мелкобуржуазной интеллигенции, предпочитающих мирную
жизнь риску классовых битв. В этих кругах Уэлз главный
проводник фашизма. Его «либерализм» играет такую же роль
43

в фашизации английской интеллигенции, как официальный
пацифизм английского правительства :в подготовке к войне.
В том и в другом случае теоретическое отрицание насилия
должно значительно облегчить фактический переход
к.насилью. Уверенный в пацифизме и либерализме своих
правителей, наивный обыватель там легче поверит, что насилие было
навязано им «той стороной» — «иностранцем» или
революционерами; тем легче воспримет как «необходимую
оборону», раз на это идут такие принципиальные противники
насилия; и тем легче будет его одушевить ненавистью к
нарушителям мира. (Макдрнальд давно понял, что пацифистские
речи правительства—лучший способ заблаговременной
подготовки военной психологии в широких обывательских
массах. «Либеральный», отрицающий насилье фашизма Уэлэа
служит той же цели та фронте классовой борьбы. И
ненависть обывателя к пролетарской революции будет в стократ
усилена, когда он увидит, что даже принципиальные
противники насилья «принуждены» обратиться к приемам Гитлера.
8
Уэлз со времени войны стал открытым агентом правящего
класса и тем, по существу дела, вычеркнул себя из рядов ин-
теллиджентсии, «претендующей на самостоятельное
мышление»- С тем большим правом это можно сказать о
лейбористской интеллигенции типа Ласки. Типично «интеллиджент-
ские» черты из сколько-нибудь видных представителей
прогрессивной традиции сохранили после войны только Джон
Мейнард Кейнз ( Keynes ) и Бертранд Рассел. Традиции их
восходят к разным ветвям прогрессивного движения. Кейнз —
буржуазный радикал, откровенный противник социализма;
Рассел—'«социалист», даже «левый» социалист. Но при всем
различии сходство их очень велико. Оба очень далеки от
благополучного оптимизма довоенных прогрессистов; в
обоих прогрессивно-общественная традиция осложнена «высоко-
бровым» эстетизмом. Кейнз смотрит на послеверсальский
4-1

мир со спокойным цинизмом человека, ясно видящего, что
все идет к чертям, но думающего, -что на его век хватит.
Бертранд Рассел с философической меланхолией человека,
видящего, что история с незибежностью развивается в
направлении, противоположном его вкусам и надеждам. Кейнз
специализировался на амплуа «Кассандры», пророка бед,
которому никто не 'верит. Рассел изобрел новый жанр
пессимистических утопий, жанр, как нельзя более подходящий для
эпохи, когда ©се прошлые идеалы господствующего .класса
превращаются в свою противоположность. Кейнз —
коллекционер французской живописи и покровитель балета, одна
из центральных фигур «Блумэбери», этой цитадели
английского эстетизма. Рассел—■ наиболее последовательный и
философски компетентный выразитель той «философии
ценностей», которая является теоретической базой этого
эстетизма.
Кейнз—"самый остроумный и блестящий, из современных
буржуазных экономистов, часто умеющий говорить горькую
правду своему .классу; он довольно хорошо известен у нас,
статьи его нередко цитируются в «Правде» и в «Известиях».
В литературе Кейнз завоевал себе почетное место своей
книжкой о Версальском мире — блестящим памфлетом,
дающим1 незабываемый сатирический портрет президента
Вильсона, это'ло великого обманщика, помогшего руководителям
Антанты обмануть весь мир, и сам ими одураченный. Как
публицист-экономист Кейнз резко и остроумно обличает
«глупости», которыми капитализм принужден все время
запутывать и затруднять свое собственное положение. Но
положительные рецепты Кейнза утопичны и невыполнимы,
и спасает его от проверки их спасительности только то
обстоятельство, что буржуазия не может не делать тех
«глупостей», которые исключают возможность попробовать кейн-
зовские рецепты. Не менее чем Уэлз, 'Кейнз ненавидит
Маркса. Но один из самых самодовольных людей на свете, Кейнз
не опускается до обиженной злобы Уэлза и говорит о
Марксе с тем же самодовольным превосходством, как и обо всем
45

остальном. Маркс для .него «автор экономического
руководства, неверность которого для меня »она и который
притом не (Представляет ни .интереса, ни актуальности для на-
шего времени».
9
Бертранд Рассел (Russell)—более крупная фигура, чем
Кейнз или Уэлз. Как логик-математик и как главный из
философских выразителей английского .махизма он занимает
видное место в научно-философском мире, и мне 'придется
еще 'говорить о нем в дальнейшем. Для .послевоенной
английской интеллигенции это фигура почти сталь же
центральная, как Бернард Шо для предшествующего поколения.
От огромного большинства своих современников из
прогрессивной интеллигенции Рассел отличается качеством, совсем
неожиданным в члене лейбористской партии,—
искренностью. Он пережиток тех времен, когда можно было с
безоблачно 'чистой совестью сочетать веру в буржуазию с верой
в гуманизм. Рассел отвергает буржуазную политику и ясно
видит надвигающуюся гибель буржуазной цивилизации, но он
всей силой цепляется за идеологические основы буржуазного
миросозерцания. Он верит в давно отцветшие человеческие
ценности, которые когда-то выдавала за свои буржуазия, в
абсолютную ценность человеческой личности, в свободу, в
разум. Он типичный гуманист, борец против рабства и
невежества, и это делает его каким-то ископаемым среди бодрых
дикарей фашизма и усердных .социал-фашистских лакеев.
Книгу за книгой он .выпускает против старой школы, против
всяческой несправедливости и на практике осуществляет
свои идеи: сидел в тюрьме (хотя и на привилегированном
положении) за пацифизм, протестовал в 1925 г. против
судебного разбойничества над английской 'компартией; основал
николу, где практически осуществляются принципы
ультралиберальной педагогики и где детей учат не верить в бога. Во
воем этом Рассел—(крайний левый фланг интеялигентского
прогрессизма, не выходящего за пределы интересов работ-
46

никой умственного труда, но в этих пределах последова-
тельного в своей левизне.
Но как только он выходит за пределы специфически
интеллигентской эмансипации личности на простор больших
политических и исторических перспектив, Рассел оказывается в
самых узких, самых безнадежных шорах. Пролетариат как
активная сила истории для него просто не существует.
О революции он да.же не задумывается. Будущее он себе
представляет так: война будет следовать за войной, власть будет
все больше сосредоточиваться в руках ультраплутократов,
пока наконец наследственная олигархия этих плутократов,
выродившись, «как все аристократии», уступит власть новой
олигархии спецов, техников и ученых, которые устроят
жизнь научно и рационально. Знакомая разновидность
фашизма— фашизм технической интеллигенции — «открытый
заговор» Уэлза и так далее. Конечно. Но Рассела отличает от
Уэлза и от других фашистских прожектеров то, что
перспектива, которую он считает наиболее вероятной, его отнюдь
не радует. И этот пессимизм чрезвычайно характерен для
интеллигента, сохранившего искренний культ тех
«человеческих» черт, которые были заложены в буржуазной
идеологии, и живущего в век ее окончательного крушения и
разоблачения.
Еще после войны, когда весь капиталистический мир был
ослеплен головокружительно восходившей звездой фордов-
ской Америки, Рассел 'представлял себе будущее—как
завоевание мира Америкой; он спрашивал себя: более ли
желательна такая перспектива, чем гибель человечества или чем
возвращение его к варварству, и отвечал — едва ли. И теперь
в своей недавней книге «Научное мировоззрение», нарисовав
будущее человечество под властью олигархии
спецов—олигархии, специально селекционированной при помощи
усовершенствованной генетики и искусственного оплодотворения—
разделенное на биологически различные касты, управляемое
строго планово и строго научно, он кончает тем, что
высказывает свое отвращение к такому строю и надежду, что и
47

это общество погибнет от своих внутренних противоречий,
каких — он не знает1.
Бессилие Рассела представить себе какое-нибудь будущее,
кроме отвратительного для него самого бездушного
сверхфашизма выведенных в ретортах сверхспецов, тесно связано
с его бессилием выйти за пределы механического
мышления. Классы для него не существуют. Его социологические
обобщения формальны и абстрактны: социалистическое
строительство СССР он сближает с субсидированным казной
строительством японского (Капитализма 70—90-х годов;
Ленина—с Рокфеллером, как представителей активного,
'властолюбивого типа, (Противополагаемого типу «бескорыстного»
ученого, культивирующего знание ради знания. Что в
современном .обществе есть имманентные противоречия—он видит,
но противоречия эти он сводит к тому, что' технический
прогресс сопровождается прогрессом и военной техники и,
следовательно, ростам разрушительной силы человека. Он
видит, что прогресс физической науки, оставленной самой
себе (или распространяющей свой механистический метод на
человеческое общество), приводит к ужасающему
разрушению и еше худшему рабству, и с толчки зрения всех идеалов
гуманизма оказывается антипрогрессом. Но видя все это,
Рассел не в силах выйти за пределы буржуазного
механицизма и сделать тот необходимый шаг к диалектике,
который один открывает исторические перспективы иного рода.
И бессильный сделать этот шаг, он бессилен увидеть
пролетариат как единственную надежду человечества, поверить s
его революцию и стать на его сторону.
Конечно Рассел не потому бессилен сделать это, что он
механист, а наоборот, потому механист, что бессилен стать
на сторону пролетариата; но пример Рассела показывает
огромную классовую, партийную роль созданного буржуазией
механистического миросозерцания- и каким могущественным
1 Пессимистическая утопия Б. Рассела получила беллетристическое
воплощение в романе Олдоса Хаксли „Чудесный новый мир"
(Brave New World). О Хаксли, см. в ел. главе.
48

тормозом оно является для интеллигента, субъективно
враждебного фашизму и дорожащего культурой.
Поскольку Рассел искренний гуманист, можно ожидать,
что растущие ножницы между культурным подъемом СССР и
культурным одичанием стран капитализма еще приведут его
■к революционной позиции. Но случай Рассела
сигнализирует с необычайной наглядностью тесную связанность
организационных выводов >с теоретической необходимостью не
только драться за спасение культуры «а стороне
пролетариата, но и освободиться от ограниченности
буржуазно-научного миросозерцания и понять, что только в коммунизме
научное миросозерцание находит свое завершение.
10
Этого теоретического вывода не сделал еще никто из
английской прогрессивной интеллигенции, даже те, которые
сделали практический вывод. Это ясно между прочим и на
примере Шо. Шо стоит на почве совсем иного миросозерцания, чем
Рассел, не механицизма, а «богостроителъского» витализма.
Этот витализм он особенно последовательно выразил в
своих послевоенных пьесах «Назад к Мафусаилу» и «Св.
Иоанна» и теперь опять, уже после своей поездки в СССР и после
высказываний в пользу страны строящегося социализма, он
подтвердил его в особенно четкой и недвусмысленной форме
в философской сказке «Черная девушка в поисках бога».
Как многие из его прежних союзников, Шо изверился в
буржуазной демократии и колебался в сторону фашизма. Но в
отличие от Уэлза и Кейнза, оставаясь в основном на своих
старых интеллигентских позициях, он сумел стать силой,
работающей на мировой Октябрь.
Но в старшем поколении прогрессивной интеллигенции Шо
почти один. Прогрессивная интеллигенция как целое,
открыто повернувшая на путь поддержки империализма еще в 1914
г., теперь, накануне нового тура империалистических войн и
пролетарских революций, если не открыто, то явно для вся-
4 Интеллиджентсиа
49

кого наблюдателя, не задерживающегося на поверхности
явлений повернула на путь фашизма. Лейбористская
интеллигенция, правда, должна нести диверсионную службу социал-
фашизма, дезорганизуя и обезоруживая рабочий класс.
Служба эта не только бесславна, но, как показали германские
события, может оказаться и опасной, как всякая
провокационная служба. Победоносный фашизм может пожертвовать
Ланзбери и Макстоном. как сделавшими свое дело маврами.
И более хитрые из лейбористов уже перестраиваются,—
чисто фашистские настроения внутри «рабочей партии» отнюдь
не исчерпались деятельностью Мозли, и английский фашизм
еще увидит в своих рядах многих интеллигентов (и проф-
бюро'кратов), идущих еще теперь за Ланзбери и за
Макстоном.
Другое крыло бывшей прогрессивной буржуазии,
представленное Уэлзом, уже стоит на открыто фашистской позиции.
Не отстают и «высокобровые» прогрессисты. Как ни
отличается от самодовольного филистерства Уэлза самодовольный
снобизм Кейнза,—■практически этот левый либерал стоит на
позициях, сходных с уэлзовскими. Олигархия экспертов,
тесно связанная с «живыми силами» капитализма и проводящая
план («план» и «пятилетка» сейчас самые модные слова у
всех английских фашистов и социал-фашистов)
«оздоровления»—jh его программа. iM даже Бертранд Рассел,—с каким бы
искренним отвращением он ни думал о перспективах сверх -
фашизма и как ни возможно, что персонально он сохранит
себя от позорной капитуляции,—объективно работает не
против, а в пользу фашизма, так как для среднего
научного и технического интеллигента его пессимистическая
утопия гораздо меньшее зло, чем торжество «немытых орд»
пролетариата.

ГЛАВА III
ВЫСОКОБРОВЫЕ
. „ХАЙБРАУ. 2. ДЕВЯНОСТЫЕ ГОДЫ. 3. И ПОСЛЕ. 4. ВОЕННЫЙ
НЕВРОЗ, б. ЭМАНСИПАЦИЯ. 6. БЛУМЗБЕРИ. 7. Д. X. ЛОРЕНС. 8.
РОМАНТИКИ И КЛАССИКИ. 9. ОЛДОС ХАКСЛИ. 10. ОБРАЩЕНИЕ К
ПОЛИТИКЕ.
1
Английское слово хайбрау (highbrow) у нас
переводится « высоко лобый». Перевод этот неправилен. Только в
поэтическом языке «bro » употребляется в смысле лба,
приблизительно соответствуя нашему «чело». В обычном
языке оно обозначает брови, заменяя более длинное«еуеЬго\У8».
Хайбрау—вьюокобровый; человек, (высоко поднимающий
брови от чувства собственной важности и презрения к
филистерам. Взято англичанами слово хайбрау из А)мерики, но
б Америке оно имеет иной смысл,' чем в Англии,—почти тот
же, что в Англии «интеллиджентсиа». Американский
хайбрау — человек с сам'Остоятельны.ми взглядами, не
подчиняющийся господствующему мнению, а так как «стопроцентный
американец» таких людей не жалует, хайбрау в устах
большинства американцев звучит определенно ругательно. В
Англии слово получило иной оттенок и обозначает
преимущественно эстетическую интеллигенцию, «передовую» в своих
литературных и художественных вкусах, читающую книги,
4*
51

которых «филистеры» не понимают и любующуюся
картинами, которые публика находит уродливыми. Наши декаденты и
символисты имели бы полное право называть себя хайбрау в
английском смысле. Никакого уничижительного оттенка в
Англии это слово не имеет.
Хотя английский хайбрау не совсем то же самое, что его
американский тезка, американское происхождение его
имени не случайно). Американские интеллигентские
влияния начали проникать в Англию в то время, когда русские
были iB своем зените и, .как ни странным это может
показаться, действовали отчасти в том же самом направлении.
Тут речь идет не о больших осемирножторических
(влияниях, шедших из России и из Америки, не о влиянии
пролетарской революции и американской
капиталистической рационализации на основные 'классы английского1
общества и их практические авангарды, а о влияниях
специфически интеллигентских, связанных с ростом самосознания
английской интеллигенции и с ее отходом от традиционных
оценок буржуазии. Начало империалистической эпохи было
временем быстрого роста американской интеллигенции.
Окончательное освоение американской территории)—одна из
'главных причин выхода Соединенных штатов на дуть
империалистической экспансии—было связано с кризисом широких
слоев мелкой буржуазии, выбрасывавшей на
интеллектуальный рынок большие массы безработной богемы.
Одновременно рост паразитических элементов в американской
буржуазии создавал кадры утонченных и. образованных буржуа,
неудовлетворенных слишком чумазой цивилизацией
американского капитализма. Таким образом на двух концах общества
росла прослойка неудовлетворенных утилитарным
бескультурным капитализмом американской демократии и в
разнообразных направлениях пытавшихся уйти от него.
В годы перед войной недовольная интеллигенция росла в
Америке не по дням, а по часам, и рост этот отражался в
буйном расцвете новой американской литературы, «первом
национальном искусстве Америки», как говорил один из ее
52

вождей. В Англии впервые стали читать американских
писателей после войны, когда их /протестующее творчество
присоединило свое влияние к множеству сходных влияний. В этом-
то контексте пришло в Европу американское слово хайбрау.
2
Тот же процесс, который столь бурно развивался в ранне-
империалистической Америке, в Европе начался гораздо
раньше и протекал медленней. Во всех европейских странах
создалась эта двуконечная эстетическая интеллигенция,
состоящая, с одной стороны, из утонченных дилетантов
паразитической буржуазии, с другой,—из артистической богемы. В
эпоху империализма этот симбиоз эстетически интеллигентного
рантьерства с артистической богемой стал одной из
основных черт художественной жизни буржуазии. В Америке два
члена этого единства возникали одновременно. В других
странах они развивались врозь. Особое место в этой истории
занимает Франция, где богемная интеллигенция сложилась как
устойчивое и постоянное явление задолго до эпохи
империализма. Условия, создавшие французскую богему, 'коренились
в особенностях развития французского капитализма.
Наполеоновская система среднего и высшего образования (деталь
в общей системе бюрократического буржуазного
государства) при недостаточной емкости французского капитализма
создавала перманентную интеллигентскую безработицу.
Унаследованные еще от старого режима художественные
традиции направляли эту интеллигенцию в искусство. От
романтиков до Вердена, Рембо и Гогена Франция давала
перманентное п е ;р е п р о и з в о д с т в о «передового»
искусства, искусства, отщепенческого, индивидуалистического,
«революционного» в специфически богемном.- смысле слова,
«непонятного» и отвергаемого филистерской буржуазией, но
по существу не выходящего за .пределы буржуазного
'миропонимания. Заказчиков это искусство долго не .имело потому,
что паразитическая буржуазия была или еще наполовину фе-
53

одальной в своих вкусах и традициях, или еще недостаточно
отделилась от экономически -руководящего буржуазного'
актива. Только с эпохой империализма складывается слой
рантьерской буржуазии, свободной ют давления феодального
наследства и достаточно отличной от «трудовой» буржуазии
контор. К этому же времени загнивание капитализма делает
буржуазию еще более падкой на болезненные и
волюнтаристские элементы в «передовом» искусстве. В XX в. богемный
художник находит себе заказчика, перестает быть бунтарем
•и ром-антиком и становится формалистом, декоратором и
«классиком». Происходит смычка потребляющей полосы с
полосой производящей. Художники, начавшие по-богемски,
как Пикассо и Матисс, сколачивают себе хорошие
состояния, и сама паразитическая буржуазия выделяет из себя
крупных художников, как Марсель Пруст.
В Англии паразитическая буржуазия создалась рано, но и
и Англии она оставалась до конца XIX в. под идейным
влиянием или аристократии или промышленной буржуазии.
Аристократическая традиция определяла ее нелюбовь к
модернизму, пуританская традиция — нелюбовь к богемной свободе, к
распущенности нравов. Английский эстетизм викторианской
эпохи был эстетизмом' ретроспективным и морализующим и
долго1 выражался не столько в творчестве нового, сколько в
коллекционерстве старины, преимущественно итальянской.
Ему английские музеи обязаны единственным в мире
собранием дорафаэлевского искусства, и в этой среде сложился
столь характерный для эстетов конца XIX в. культ
Боттичелли. Характернейший выразитель этого эстетизма Уолтер
Пейтер (Pater ) целиком ретроопективен и ничем новей Лео-
нардо-данВинчи не интересовался. Богемы по причинам,
указанным в первой главе, в Англии почти не было, и рядом с
потребительским эстетизмом рантьерства эстетизм более
богемного и свободного характера пробивается только очень
тонкой струей у некоторых прерафаэлитов, особенно у
Уистлера, художника и эпиграмматиста, родоначальника
английского декадентства. Характерно, что эти родоначаль-
54

ними английской богемы были оба иностранцы — Уистлер,
американец по рождению и парижанин по воспитанию; Рос-
сетти — сын итальянского эмигранта (и революционного
поэта). :
Кризис 80-х годов, сделавший так много для той «конти-
нентализации» Англии, о /которой говорил Энгельс, оказался
этапом первостепенной важности в образовании английской
богемы французского образца. Английская литература вдруг
заполняется совсем «не английскими» фигурами, странно
непохожими ни на благополучную литературу предыдущей
эпохи, ни на общественную .'литературу первых лет XX в. Это
«девяностые годы» (the Nineties) когда на вчера еще
здоровом |твле английской буржуазной культуры появилась
странная сыпь какой-то «французской болезни». С
пренебрежением отметая морализующий 'Оптимизм «в'икторшьчцев»,
новый эстетизм агрессивно рядится в оскорбительные для
английского филистера одежды, щеголяет своей иностран-
ностью, провозглашает «искусство для искусства» и культ
красоты сочетает с восхвалением порока и извращения и
поэтизацией болезни и вырождения. Поза усталого
цинизма — любимая поза английского декадента. В литературе
эта полоса отразилась эстетски-натуралистическими
романами флобертиста Джорджа Мура (Moore не менее
«флоберовской» пряной эстетикой «Саломеи» Уайлда и
эпатирующим треском его .парадоксов. Самое законченное
выражение английского декадентства — (графика Обри Бирдзли
(Beardsley), создавшего как бы канон международного де-
каден'ства и !раоплодив!шего подражателей по всему востоку
Европы от Мюнхена до Мрсквы- А в быту английское
декадентство завершилось судом и падением Оскара Уайлда.
Уайлда его (крушение и тюрьма привели от дешевого
позерства и снобизма к подлинной человеческой трагике его
единственной выжившей вещи—«Баллады Редингской
тюрьмы». Судьба его показала, что еще рано торжествовать
над твердыней английской буржуазной морали, и
подчеркнула в плане биографическом преувеличенность и прежде-
55

временность махровой иностранщины девяностых годов.
Болезнь, которую с такой гордостью носили в петлицах
и так любшно культивировали декаденты, должна была
глубже войти 1в английский организм и шире рассосаться,
чтобы стать органически английской и освободиться от
необходимости рядиться ib .вывезенное из Франции готовое
платье. | i
Но и на этом этапе упадочные симптомы в английской
культуре отнюдь не сводятся к декадентам. Рядом; с ними
расцветают такие разнообразные, но одинаково несозвучные
предшествующей эпохе явления, как католическая мистика,
вся проникнутая реминисценциями континентальной контрре-
фармации, ib поэзии франсиса Томпсона, (Thompson), как
мрачный «золаиетский» натурализм Джорджа Гиссинга (Gis-
sing), или бунтарская реторика Джона Дейвидсона
(Davidson), этого провинциального (Шотландского Рембо. И что в
конечном счете эти явления были далеко н е н а н' оси ы,
с особенной убедительностью показывает творчество таких
прочно сидящих в английской традиции писателей, как
Томас Харди, (Hardy) и А. Э. Хаусман (Housman), которые
особенно характерны для этих годов и в которых с большой
силой и чистотой звучит нота космического пессимизма,
совсем новая в английской литературе.
3
С началом оптимистической либеральной эры 900-х годов
богемная литертура 90-х годов исчезает, как звезда на
заре. В этой форме, резко «иностранной» и «неанглийской»,
ей уже не суждено было возродиться. Кризисные настроения
на время отходят на задний план, чтобы начать
возрождаться накануне войны и бурно расцвесть после ее начала. Но
если агрессивное декадентство 90-х годов погибло, не
оставив наследников, [.менее сенсационные, но более устойчивые
явления перебрасывают мост от кризисных годов конца
XIX в. к годэ1М кризиса, начатого войной.
5ß

Первые годы XX в. были временем медленного, но
неуклонного подтачивания основ викторианского миросозерцания,
и в этом подтачивании, наряду с более заметной ib эти- годы
ролью Шо и «прогрессистов», самое активное участие
принимают и те течения, которые немного позже стали
называть «высокобровыми». Викторианскую мораль, этот
главный столп культуры английского промышленного
капитализма, расшатывает не только Шо со своей новой
рациональной интеллигентской этикой. Батлер, посмертно
(возвеличенный именно в эти годы, был Иоаннам
Крестителем не только «прогрессистов», но и «высокобровых».
Борьба против пуританства и против cant'a идет не
только ©о имя здравого смысла и разума, но и во имя свободы
желаний и отрицания всякой (морали. Фрейд с eix>
раскованной libido еще не пришел на смену Ибсену, но «половой
вопрос» уже начинает поднимать голову, и задолго до войны
начинают выходить книги Хавелок Эллиса (Havelcck Ellis),'
первого «сексуального реформатора», запрещаемые
английской цензурой 1, но показывающие, куда дует ветер. |
И ветер этот дул не в одних богемных и эстетских
кругах — переход от XIX в. к эпохе империализма совпал в
Англии со сменой царствований и заменой добродетельной
мещанки Виктории веселым космополитом Эдуардом VII,
самым континентальным из английских королей со времени
Карла II. И хотя циническая и беспечная распущенность,
вновь обретенная английской аристократией, была не совсем
то же самое, что «углубленный» аморализм упадочной
интеллигенции,—-оба отражали один и тот же этап в истории
буржуазии. С началом империалистической эры она
сбрасывает с себя докучную дисциплину «добродетельного»
капитализма XIX в. и начинает освобождаться от всякой
дисциплины. И только растущая угроза пролетарской революции
1 Говорить об английской „цензуре" — не совсем точно.
Цензорские функции в Англии исполняют судьи и, в отношении книг,
ввозимых из-за границы—таможенные власти. Формальная цензура
существует только для театра и кино.
57

создает для нее новую классовую диесциплину фашизма. В
эти же доеоеные годы между прочим гомосексуализм,
давнишний, но тщательно скрываемый грех высшей английской
буржуазии!, еще недавно (приведший Уайлда на каторгу,
становится молчаливо признанным правом «свободного
англичанина» хорошего общества.
Своеобразную, характерную для Англии роль в деле
разрушения викторианской морали сыграла наука «антропологии»,
как в Англии называют сравнительную и теоретическую
этнологию. Обладательнице величайших в мире колоний,
Англии, естественно было сыграть ведущую роль в изучении
первобытного общества. А то, что хорошее знание
греческого языка является социальным признаком высших классов,
облегчало сравнение первобытных обществ современных
колоний с первобытным обществом древности. Роль, сыгранная
антропологией в разрушении старого буржуазного
миросозерцания, была конечно бессознательной. Помимо желания
она показывала английскому интеллигенту, медленно
освобождающемуся от традиционной морали, условность и
относительность всякой морали и в -частности морали половой.
Особенно большую роль в этом деле сыграли работы
Фрейзера о первобытном ритуале и магии («Золотая ветвь»).
Раскрытие доклаесической основы греческой религии и
половых культов античности и первобытных народов сильно
поразило воображение английских интеллигентов и помогло им
реабилитировать «плоть». Какой шаг был сделан в этом
направлении еше до войны, можно видеть по работам Джейн
Харрисон (Harrison), почтенной классической искусство-
ведки, выросшей в строгих садах Кеймбриджа, »уже старухой,
посвятившей себя изучению фаллических и близких к ним
культов архаической Греции. Как тут было не поверить в
почтенность половой функции, когда вскрывалась ее1
глубочайшая связь с религией и когда за ее реабилитацию
принимались люди такой безупречной респектабельности.
Против старой морали оба крыла интеллигенции, хотя
цели их были различны, шли единым фронтом. Но «прогресси*
58

сты», законные идеологи той же английской буржуазии, на
новом этапе ее развития имели еще очень много общего с
викторианцами. Они были такие же оптимисты и такие же
практики. Новые упадочные настроения решительно поры-
пали и с тем и с другим. Особенно характерен для всех
упадочников их отход от благополучного практицизма и
здорового реализма к интроспекции, к «гамлетизму», к «интровер-
сии», словом к психологизму. Этот психологизм 'неуклонно
растет и усиливается в английской литературе в течение всей
либеральной эры, чтобы в годы войны и непосредственно
после нее завершиться в культе Фрейда и Достоевского.
Английский психологизм зарождается в 80—90 х годах и
как iBce «модернистские» течения тех лет зарождается
сразу, в очень крайней форме, в романе Хенри Джеймза
(James), американского аристократа, бежавшего от своих
диких соотечественников и в более гостеприимной стране
королей и лордов давшего потную свободу своему улътра-
психололиому бесконечно-малых переживаний, в которых
он явился непосредственным предшественником Пруста.
Джеймз взял сразу очень высокую ноту, которую
английская литература не могла сразу же выдержать, и следующий
этап английского психологизма развертывается на другом,
более привычном уровне, в традиционной форме
колониального романа. В годы перед войной складывается репутация
крупнейшего английского психологиста Джозефа Конрада.
Сходство его тематики с тематикой Киплинга, этого поэта
практического, не думающего, животнохищнического
империализма, особенно подчеркивает противоположность их
установок. Те же темы империалистической авантюры, та же
обстановка, те же туземцы, ,но весь центр сосредоточен не
на действии, а на переживании. Конрад не менее империалист,
чем Киплинг. Психологизм его не означает никакого отказа
от активности, никакого ослабления злой воли к
колониальному грабежу. Но колониальная авантюра перестает быть
целью в себе, становясь фоном для сложных душевных
переживаний утонченного белого империалиста.
59

Конрад был поляк- Его настоящая фамилия была Корженёв-
ский и родился он на 'Украине, на Волыни. С того же востока
Европы пришло в Англию и другое еще более могучее
влияние, способствовавшее окончательному .повороту английской
литературы на путь интроспекции и переживаний. В годы
перед войной началось победоносное вторжение русской
литературы, воспринятой сначала (поздний Толстой) с точки
зрения своей социально-этической заостренности, потом
(Тургенев) как образец социального реализма. Но уже очень
скоро русский роман становится синонимо'М психологического
романа. Тургенева к кануну войны заслоняет Толстой
(«Война ;и мир»), Толстого — уже во время войны—Досто-
еЕОКий.
4
Действие войны на английскую интеллигенцию оставило
интересный след в военной лирике 1914—1918 гг. Лирика
эта прошла несколько последовательных этапов.
Настроения начала войны наиболее типически отразились в стихах
Руперта Брука (Brooke ), типичного молодого буржуазного
интеллигента из Кеймбриджа, приявшего войну с
восторженным патриотическим самопожертвованием и погибшего на
галлиполийском фронте в 1915 г. Стихи его недаром были
канонизованы сразу же после его* смерти, и недаром в
школах собрания его сочинений стали даваться в награду
успешным ученикам. Он был стопроцентный буржуазный
пай-мальчик, и английская буржуазия не могла желать себе лучшего
военного поэта.
Совершенно иной характер носят стихи поэтов,
выдвинувшихся, начиная со второго года войны. iB лучшем (для
буржуазии) случае это лирика Роберта Грейвза (Graves), в
которой бравурные, поверхностно и даже сатирически бодрые
мотивы перемежаются с неврастенической, фрейдовской
Фантастикой, коренящейся в конкретной почве фронтового
невроза. Грейвз типичен для очень (.многих надорванных
войной: (переставая думат о войне, оставаясь способными
6J

драться w даже на поверхности воспевать ее, они
подлинным своим я погружались внутрь себя, взрывая мутные
(Ключи раскованного неврозом «подсознания». Другую, не менее
невротическую реакцию, мы находим в талантливых стихах
Уилфрида Оуэна (Owen, убит в 1918 г-, незадолго до
перемирия), проникнутых надрывной жертвенностью и
состраданием, совершенно чуждым всякой патриотической
мотивировке. Наконец последний этап—Сипфрид Сасун, (Sassoon)
в стихах которою сострадание достигает острого
пароксизма отвращения ко всему, связанному с войной, которое он
облекает в едко мучительную иронию, напоминающую
иногда позднейшего Гейне *. Сасун был один из очень
немногих интеллигентов, не ограничивавшихся стихотворным
протестам и выступившим открыто против войны.
Выступление это было крупным скандалом, Сасун был блестящий
офицер, награжденный на фронте за выдающуюся храбрость,
но оно и в малой мере не носило характера
революционного протеста и смыкалось Hie с героической борьбой,
которую вел в то время Джон Маклин, а со своеобразным
пацифизмом известных групп паразитической буржуазии,
протестовавших против войны как вульгарного варварства и
нарушения их покоя. Многие эстеты были такими пацифистами
и некоторые из них были даже conscientious objectors.
Конечно к ним власти относились гораздо снисходительней,
1 Лет через десять после оконча шя всйны военная тематика
возродилась. На этот раз в форме военно-автобиографических романов,
в которых авторы старались подвести итоги своему военному опыту.
Интереснейшие из этих романов принадлежат по большей части все
тем же военным поэтам — Сасуну («Воспоминания пехотного
офицера»), Грейвзу («Прощай все такое») и Ричарду Олдингтону
(Aldington). Олдингтон, менее интересный как поэт, написал лучший из
этих романов «Смерть repoя^ (есть русский перевод). «Смерть героя»
по праву обратила на себя внимание советской критики. Это не
только лучший из английских военных романов, но и вообще
лучшая книга о поколении английский интеллигенции, родившемся около
1890 г. Книга может служить превосходным введением в изучение
«интеллиджентсии».
61

чем к отказывавшимся от службы рабочим. Будучи остро-
умными людьми с «хорошо подвешенным языком», они
иногда умели так заговорить середнячков-чиновников,
заседавших в комиссиях по отказу от службы, что их
отпускали на вое четыре стороны, и они благополучно
отделывались и от фронта и от тюрьмы. Особенно занятные
анекдоты рассказывают о том, как сумел обойти комиссию,
прикинувшись дурачком, .писатель Литтон Спрейчи.
В годы войны начался среди английской интеллигенции
культ Достоевского. Настроения, нашедшие выражение в
поэзии Оуэна, родственны достоевщине. Но в Достоевском
привлекало не только поклонение страданию. Теперь, когда
надежды 900-х годов сменились катастрофой войны,
беспримерно мистический, подчеркнуто антирациональный фидеизм
Достоевского как нельзя кстати приходил на смену
очищенному натуралистически-рациональному фидеизму Шо. Вера в
жизненные силы уступает место вере в чудо, и именно веру в
чудо, как основу нового мироощущения, выдвигает первая
английская книга о Достоевском, вышедшая в 1916 г.,
Федор Достоевский Миддлтона Mappn(MiddletonMurry)
писателя, с которым нам еще придется не раз встретиться.
5
Когда помимо .всяких чудес, а просто по естественной
милости «больших баталионов» и больших банков английский
капитализм, хотя и сильно потрепанный, вышел все ж.е
победителем и начал хоть и с грехом пополам
стабилизироваться, Достоевского как пророка «нового неба и новой земли»
стали забывать. iHo тем сильней стал он выдвигаться как
высшее воплощение максимально углубленной интроспекции
и как великий знаток надорванного человеческого сердца.
Длительное действие войны, войны не только как
конкретного ада окопов, а как начала всемирного и решающего
углубления английского кризиса, сказалось полным расцветам
всех тех упадочных, индивидуалистических и интроспектив-
62

Ных настроений, которые :В первый раз прорвались в 80—
90-х годах, тихо, ню неуклонно зрели в предвоенные годы
и теперь наконец сделались для очень широких
интеллигентских кругов господствующими.
Новые тенденции выходят далеко за пределы литературы.
Они складываются в большое бытовое движение
освобождения личности от социальной дисциплины и социальных
обязанностей. Движение это охватывало всю «высшую»
интеллигенцию, включая ,в это понятие и классово высшую
интеллигенцию рантьерской буржуазии, и эстетически наиболее
развитую мелкобуржуазную богему, и широкие слои столичной
интеллигенции -вообще. Но оно не ограничивалось
интеллигенцией. Интеллигенция только сознательно оформляла то,
что происходило во всей толще высшей буржуазии. То
«освобождение», которое было завоевано аристократией при
Эдуарде VII (напомню, что именно в это первое
царствование эпохи империализма английская аристократия
окончательно слилась с вышей (монополистической буржуазией), в
годы войны распространилось на широкие слои английской
буржуазии, особенно в Лондоне.
Любопытно провести сравнение между этим
освободительным движением паразитической буржуазии «высокобровой»
интеллигенции, с одной стороны, и освободительным
движением довоенной 'прогрессивной интеллигенции, с другой.
Последнее характеризуется рационализмом, здравым смыслом,
известным моральным пафосом и принципиальностью. Для
него характерно сочетание освободительных моральных идей со
значительной долей ригоризма, восходящего к пуританской
традиции ('пуританское основание этики Шо остроумно
вскрывал Честертон), но переосмысленного из морального в
гигиеническое требование. Для него характерны например
антиалкоголиэм и вегетарианство. Проповедь освобождения
от традиционной буржуазной морали никогда не. только не
переходит, но и не приближается к распущенности.
Проповедь освобождения неразрывна от веры в добрую природу
человека. Общий тонус этой довоенной эмансипации определен-

но здоровый, и наиболее яркая для него фигура Шо
несомненно одна их самых органически здоровых фигур во всей
буржуазной .культуре .нового времени.
Всю меру разницы между двумя движениями дает
противопоставление 'крестных отцов двух эмансипации — Ибсена и
Фрейда. Популярность Фрейда среди английской
интеллигенции послевоенных лет превзошла даже популярность
Достоевского. Фрейд был воспринят как освящение всех и
«всяческих желаний, как разрешение на всякую (свободу, как
освобождение от всякой дисциплины. Он стал настольной книгой
всей интеллигенции, а половая распущенность стала
знаменем нового освобождения в литературе и в быту. !
6
При всей своей принципиальной различности старая и
новая эмансипация, «прогрессивная» и эстетская, не текли дву*
мя раздельными, не сливающимися потоками, и именно там,
где они смешивались, образовалось одно из самых
характерных и центральных течений английской интеллигенции,
то самое, к которому впервые были применены названия
«хайбрау» и «интеллиджентсиа».
Течение это тесно связано с Кеймбриджем,
университетом, который противопоставляет себя Оксфорду как родина
величайших пионеров точной науки и величайших английских
поэтов \ Особено в начале XX в. в Кеймбридже блистала
группа молодых людей, соединявших политический
радикализм с интересом к самым «умным», абстрактным проблемам
и с изысканным, воспитанным на французской живописи и
английской поэзии художественным вкусом. Один из них был
1 В Кеймбридже жил и работал Ньютон; в наше время — Дж.
Дж. Томсон и Радерфорд (Rutherford); кеймбэиджцами были поэты
Спенсер, Мильтон, Грей, Вордсворт, Байрон, Теннисон и т. д,
Единственный великий поэт оксфордский был Шелли, но и его
исключили из университета за напечатание брошюры „Необходимость
атеизма".
64
ч»

Бертранд Рассел, другой Дж. Мей нард Кейнз. В эти годы было
основано студенческое общество «еретиков», посвятившее
себя пропаганде «неортодоксальных» (взглядов во всех
областях культуры.
Из этой кеймбриджской среды вышла группа связанных
личной близостью интеллигентов, живших в Лондонском
квартале Блумзбери (в котором находится Британский музей и
старейший, основанный еще в 1827 г. учениками1 Бен там а
колледж Лондонского^ университета), и ставшая .известной под
именем этого квартала. Гласные фигуры этой группы были—
уже упоминавшийся мною Кейнз; биограф и эссеист Литтсн
Стрейчи (Lytton Strachey); (романистка Вирджиния Вулф
Woolf); художественные критики Роджер Фрай ( Fry ) и
Клайв Белл (Clive Bell ). Они имели свой,
финансировавшийся Кейнзом, печатный орган, еженедельник «Нейшон», и
свое, основанное супругами Вулф, издательство, Хогарт-
Пресс.
Основная черта Блумзбери — сочетание философского
рационализма (политического радикализма с эстетизмом и
индивидуализмом. Радикализм их определенно буржуазный,
уходящий своими корнями не в новый лротрессизм Шо и
фабианцев, а в старый буржуазный радикализм и
утилитаризм. iB .соответствии с этим и орган их «Нейшон»
причислял себя не к лейбористской, а к либеральной партии,
примыкая к левому крылу последней. Блумзбери таким образом
чисто буржуазная группировка и притом с определенно
рантьерской физиономией. Либерализм Блумзбери —
тонкокожая гуманность просвещенного и утонченного буржуа,
желающего, чтобы внешний .мир не приносил ему излишне
неприятных впечатлений. Тон Блумзбери очень
аристократичный, джентльменский и .кабинетный- Блумзберийцы
живут среди книг, среди великих умов прошлого и в лучшем
интеллектуальном и эстетическом обществе своих дней.
Они пассивны и созерцательны. Они чуждаются крайностей
и уродства, хотя и с уважением относятся ко всему
оригинальному и гениальному. Их рационализм и либерализм
5 Иптеллидмгентсиа
65

резко отличают их от привычной эстетической богемы
нового времени и очень резко от русского модернизма
начала XX в. Идеологи пассивной, потребляющей буржуазии,
они с величайшим вниманием относятся к собственным
переживаниям — этой неисчерпанной сокровищнице
дальнейших переживаний, и высоко ценят Достоевского и Фрейда.
Но и Достоевского и Фрейда они воспринимают без
богемной растрепанности и в самом фрейдизме ухитряются найти
своеобразную умственную дисциплину: один из видных блум-
зберистов рассказывал мне, что он приучил себя каждый раз,
что он ночью просыпается хотя бы на минуту, сразу
хватается за карандаш, чтобы записать все, что ему снилось- Но
интерес к Фрейду и к Достоевскому уравновешивается
культом Вольтера или Спинозы. Они верят (или, лучше,
надеются), что разум и просвещение создадут когда-нибудь
время, когда люди станут просвещенными джентльменами, вроде
их самих, и когда не будет больше войн и революций. Но
они отнюдь не демократы: культура может быть уделом
только хорошо воспитанных и располагающих досугом
людей: «своя комната», в которой можно уединяться от
внешнего галдежа — первое условие культурного творчества,—
таков вывод книги Вирджинии Вулф об освобождении
женщин. А Клайв Белл в декларативной книге «Цивилизация»,
выдвигая как единственные цивилизованные эпохи в истории
человечества век Перикла в Афинах, Итальянское
возрождение и французский XVIII в. (салоны!), подчеркивает, что
необходимой предпосылкой их цивилизованности было наличие
просвещенного класса, обеспеченного нетрудовым доходом.
Любимые, можно сказать, национальные писатели Блумз-
бери — Пруст и Чехов. Что первый должен их удовлетворять,
ясно само собой. Его пассивная и в то же время настойчивая
и дисциплинированная .интроспекция, чуждая диких
Фантазий,—совершеннейшее выражение психологии просвещенного
рантье. Несколько более неожидан культ Чехова. Чехов
пришел к английской интеллигенции как «последнее слово»
русской литературы и был воспринят на фоне Толстого и Досто-
66

евского. Они с облегчением нашли в нем.вполне буржуазного
писателя, чуждого диких угловатоетей, порожденных
крепостной Россией, и почувствовали себя с ним, как дома.
Особенно привлекало их в Чехове высокое совершенство ело
техники, дискретный лиризм его искусства, строящий
сюжет целиком на пассивных переживаниях и устраняющий
грубое вторжение действия; наконец система этики, которую
они извлекли из Чехова и которая была той же
«джентльменской» этикой Батлера, только выраженная гораздо дискрет-
ней и тоньше. Влияние Чехова выходило далеко за пределы
Блумзбери. Главным —отнюдь не дискретным и не тонким —
его пропагандистом был пресловутый Миддлтон Марри — во
многих отношениях антипод всего того, что дорого
Блумзбери. Творческое влияние Чехова особенно сильно сказалось з
произведениях рано умершей жены М'иддлтона Марри,
талантливой новозеландки Катерин Мансфилд (Mansfield,
умерла в 1922 г.). Но именно у блумэбериетов мы находим
не влияние, а (внутреннее родство с Чеховым. Чехова стали
читать только ооале войны, но уже написанные раньше
войны первые романы типичных блумзбериетов Вирджинии
Вулф и Э. М. Форстера (Forster) целиком проникнуты этим
«чеховским» духом.
Из этих двух Форстер менее типичен. Он выступил еще в
900-х годах в эпоху господства общественно-реалистического
романа, и построения его романов напоминают скорей
Тургенева, чем Чехова. Либерально-индивидуалистическая
чеховская психология отражается в них в несколько «наивной»
форме. Форстер —писатель, скромный и без затей, не читал
Пруста и чужд эстетизму. Но психологическая тонкокожестъ
красной нитью проходит через его произведения. Все
сводится для него к «личным отношениям», к человеческой
внимательности и деликатности. Из его романов особенно
интересен последний — «Переезд в Индию» (1924), типичный
колониальный (роман либера>лыного интеллигента, сводящий и
отношение колонизаторов к «туземцам» ik вопросу о
приличных человеческих отношениях между лицами- Централь-
5*
67

ное место в нем занимает задуманный благожелательно, «но
выполненный с высоты европейского величия характер
индусского 'интеллигента.
Вирджинию Вушф, наоборот, можно признать
центральным литературным) выразителем Влумзбери. Это несомненно
крупный художник, создавший себе свою -манеру лирического
«показа» действующих лиц, который „можно определить как
эстетизацию чеховской манеры «Трех сестер». Вирджиния
Вулф остро — еще более тонкокоже, чем Форстер —
воспринимает чужое страдание. Но страдание это или физилогиче-
ское (например страдание стареющей женщины) или
индивидуально психологическое, возникающее из нарушенных
«личных отношений». А .поскольку эти страдания социально
приурочены, они, как у Пруста, целиком оказываются
страданиями паразитической ©ерхушки буржуазии. Одно из самых
лирически сильных мест в ее романах говорит о переживаниях
светской дамы, провожающей своего мужа на завтрак к
другой светской даме, куда она сама не приглашена. Но особенно
характерно для Вирджинии Вулф, что ее манера рассчитана
на то, чтобы страдание преодолевалось и растворялось;
замкнутое в утонченные прозаические ритмы, оно
сублимируется из мира реального в мир эстетики. Ее баюкающие
ритмы — яркий образец той наркотической функции, которую
приобретает искусство в руках либеральных эстетов,
превращающих ©го ;в новый и усовершенствованный вид опиума,
хоть и не для народа.
Гораздо '.менее крупный художник, но не менее
характерная для Блумзбери 'литературная фигура — Литтон Стрейчи
(умер в 1932 г.), автор «художественных» биографий
«Выдающиеся викториацы» (1918) и «Королева Виктория».
Манера Стрейчи основана на иронии эстета, с высоты своего
выюокобрового величия забавляющегося человеческими
марионетками истории. С уважением относясь к поэтам
и мечтателям, Стрейчи со снисходительным пренебрежением
смотрит на всякую практическую, особенно политическую
деятельность. Ирония, который проникнуто у Стрейчи
68

изображение Виктории, способствовала в свое время
снижению в общественном мнении фигуры этой коронованной
мещанки, но никакого революционного или даже просто
демократического срывания .масок здесь нет и следа. И
иронизируя над политическими деятелями, принимающими себя
всерьез, Стрейчи легко подпадает под обаяние политических
циников и шарлатанов, которые сами посмеиваются над
своими достижениями,— так уже в «Королеве Виктории» самой
привлекательной фигурой выступает цинический отец
английского империализма Дизраэли. Впоследствии от этого
иронического эстетства Стрейчи сделал шаг к эстетству
живописному, и в позднейшей своей книге «Елизавета и Эссекс»
(1927) он уже подпадает под обаяние этой королевы,
гораздо более актуальной для английского империализма, чем
слишком «промышленно-капиталистическая» Виктория. Так
либеральный эстетизм Блумэбери вылинял из иронического в
банальнейший империалистический культ «величия» и
«живописности» — что только естественно — так как
культурный досуг этих просвещенных буржуа «обеспечен» доходами
колоний и зависимых стран.
7
Но рядом с благовоспитанным джентльменским эстетизмом
Блумэбери «высокобровые» течения имеют «свою бурю и
натиск», своих бунтарей и анархистов. Гипертрофии
культурности какого-нибудь Роджера Фрая или Вирджинии Вулф
противостоит бегство из культуры Д. X. Лоренса- (Д. H.
Lawrence, 1885—1931). Лоренс—крупная писательская фигура.
Рядом с Джойсом и Элиотом ему принадлежит одно из первых
мест в литературе империалистической Англии. Сын
рабочего, он получил буржуазное образование и совершенно
очистился от всего пролетарского. Правда, он сохранил острое
«чувство класса», но это «чувство класса», о котором так
любят распространяться «левые» (и даже левые) критики,
старающиеся выдать бунт Лоренса за что-то родственное
69

революции, ничего рабочего в себе не заключает. Он
чувствует себя «сыном народа», «низшего класса», более
примитивного и -более здорового, чем буржуазная среда, в
.которую он попал. На самом деле это «здоровье» — столь не
похожее на подлинное (хотя и ограниченное) здоровье Шо —
только опрокинутое отражение упадочно буржуазного
влечения не к здоровью, a к животной грубости. Лоренс
воспринимает себя как того первобытного самца, которого жаждет
неудовлетворенная упадочными мужчинами своего класса
буржуазная женщина. Характернейшая для Лоренса,
несколько раз повторяющаяся у него ситуация—аристократка, муж
которой сексуальный калека, отдается «человеку из
народа», грубому самцу, без лица и личности сведенному к
одному голому полу. С предельной договоренностью эта
ситуация дана в последнем романе Лоренса «Любовник
леди Чаттерли», книге, совершенно исключительной
по своей оголенной порнографичности. Но не
следует думать, что1 эта вышкобровая порнография стоит вне
«большой литературы». Наоборот, эта одна из «вершин»
целой большой полосы литературы высшей интеллигенции,
отвернувшейся от общества, изверившейся в
капиталистическом прогрессе и поклонившейся древнему, оверхисторическо-
му богу-фаллосу. От ученых изысканий почтеннейшей и
деликатнейшей Джейн Харрисон о древних хтонических культах
до голой «барковшины» Лоренса — таков путь освобождения
английского интеллигента от викторианской строгости
нравов 1. Но «Любовник леди Чаттерли» только последнее
заострение творчества Лоренса. До этого он создал много
произведений, обеспечивающих ему почетное место в мировой ли:
тературе разлагающейся буржуазии. Даже в международном
масштабе Лоренс может быть признан главным художест-
1 Английской цензурой „Любовник леди Чаттерли" (как и
некоторые другие книги Лоренса) запрещен. Зато он сразу нашел себе
русского белогвардейского издателя в просвещенной и либеральной
Риге.
70

пенным выразителем той стороны буржуазного декаданса,
которая «влечется в примитив»,— к дикарям (многие
произведения Лоренса посвящены индейцам Мексики и Новой
Мексики), к животным (его стихи о животных и растениях —
одна из вершин новейшей английской поэзии), к голому
биологическому человеку. Это бегство в природу — одна из
форм крушения буржуазной культуры, и постольку говорит
о надвигающейся революции. Но Лоренс, так же как и
Пруст, Джойс или Элиот, только пассивный симптом, а не
активный (работник этого разрушения. У него так же много
общего с революцией, как у сыпи, сигнализирующей
болезнь, с доктором, борющимся с нею.
8
Лоренс был поднят на щит широким фронтом критиков.
Реформисты, особенно «левые», прославили его как
революционера (даже коммунистическая критика не свободна от
этой ошибки). В то же время он сделался знаменем всех
индивидуалистов, утверждавших волю личности против
социальной дисциплины и внутренний «опыт» против внешнего
авторитета. В середине 20-х годов именно вокруг Лоренса
развернулась дискуссия между «романтиками» и
«классиками», отметившая существеннейший этап в процессе
перерождения буржуазной и мелкобуржуазной интеллигенции из
индивидуалистически либеральной в деециллинированно
фашистскую. «Классики», которых возглавлял Т. С. Элиот,
выступали как .сознательные борцы за восстановление
классовой дисциплины («иерархии»), как открытые враги
демократии и либерализма, как организованный идеологический
авангдрд Фашизирующейся буржуазии. «Романтики», главным '
представителем которых был Миддлтон Марри, оставались
на .позициях автономной личности, (позициях Руссо, Канта и
Уитмана, позициях антиавторитарных, или «протеетанеких»
по формулировке Миддлтона Марри. Поскольку «романтизм»
тянул к фашизму, он ставил не на сознательную дисциплину
71

буржуазного фашиста, а на демагогически раздутую эмоцию
мелкого буржуа. Но основная смычка романтизма была с ли-
бералъно-де'Уократическим словоблудием (социал-фашизма.
CaiM Миддлтон Марри после 1931 г. сделался официальным
публицистом «Независимой рабочей партии».
Как и следовало ожидать, наступающей стороной в этой
дискуссии выступали классики. Главным полем дискуссии было
искусство, ß этой области классицизм предстал как реакция
формализма против психологии, строгой дисциплины форм,
против хаоса экспрессионизма и разнузданной интроспекции.
Все эти 'элементы, еще не развернутые до общего
миросозерцания, уже имелись налицо в том течении нового искусства,
которое возникло из смычки богемных производителей с
буржуазными потребителями и которое можно обозначить
общим (Именем кубизма. Но при 'всем 'своем «классицизме»
кубизм еше не совсем был свободен от романтизма, он
слишком подчеркивал Элемент оригинальности и новизны,
с ли 11 (ком in ре небрега л авто р и те том.
Интересная эволюция от кубизма к фашизму была
проделана художником и писателем Уи/кдамом Льюисом (Wyndham
Lewis). Он начал еще до войны как художник-кубист,
единственный английский кубист, бывший чем-То' большим, чем
просто подражателем французов. После' войны в ряде
сумбурных, но не лишенных остроумия книг и на страницах
журнала, единственным сотрудником которого/был1 он сам и
носившего агрессивное название «Враг» (The Enemy), Уин-
дам Льюис с большим темпераментом без устали бичевал
все демократические и эмоциональные течения
современности. Главной ссоей мишенью Ьн выбрал то, что он назвал
«культом времени», т. е. отношение к реальности как к
процессу, а не как системе, противопоставляя
динамическому духу биологии и музыки статические принципы
геометрии и живописи. Большой путаник, не прошедший никакой
школы мышления, Уиндам Льюис не сумел создать сколько-
нибудь Связного мировоззрения. 1Когда в 1931 г., он, следуя
внутренней логике эпохи, окончательно провозгласил себя
72

фашистом <и восторженно стал прославлять Гитлера, он сдал
все свои «.классические» принципы и вместо геометрии
кубизма центром фашистского миросозерцания выдвинул
зоологический принцип «Blutgefühl» (чувства кровного
родства). Эта непоследовательность типична для
интеллектуальной окудости фашизма вообще и английского богемного
интеллигента в частности. Во поход Уиндама Льюиса против
«культа времени» характерен для фашизирующегося
интеллигента не менее, чем -гораздо более продуманная и
последовательная философия «чистого действия» фашистского
философа Джованни Джентиле, несмотря на их (кажущуюся
противоположность. «Чистое действие» Джентиле вполне
выражает фашистский метод, который опирается именно
на '«чистое», слепое, абсолютно не сознающее себя
«действие» демагогически поднятых штурмовиков. Антивремен-
ная статика У. Льюиса не менее (ярко выражает цель
фашистов, стремящихся остановить историю и «заморозить,
чтобы она не гнила» прогнившую буржуазную цивилизацию.
9
Двадцатые годы были временем максимального расцвета
эстетствующей интеллигенции и наибольшего влияния на
интеллигенцию вообще. Разнообразие тут довольно большое
от «правого», полуобывательского крыла (представленного в
литературе журналом „London Mercury"), чуждого
крайностей безнравственного эстетизма, недоверчиво настроенного
в отношении иностранцев, но также твердо уверенного в
том, что- литература и искусство—абсолютная ценность,
парящая высоко над жизнью и несоизмеримая с преходящими
явлениями политики. За этими людьми, боязливо
сторонящимися Джойса и позволяющими себе непочтительно говорить
о Сезанне, провинциальными островитянами, погрязшими в
узко-английской традиции'—настоящее хайбрау не 'признают
права на это имя. Настоящие хайбрау должны сходиться
по крайней мере на знании Фрейда, на культе Пруста и на
73

благоговейном 'признании превосходства французской кухни
над английской. Они ездят в Париж и не признают 'границы
между дозволенным и недозволенным в области 'половой
морали. Миддлтсн Маррие егопиумной проповедью «неведомого
бота» и .грядущего преображения человечества кажется им
вульгарным плебеем. -Религию him мо'жно проповедывать или
в открыто эротической форме 'католической мистики или :в
строго формалистической чуждой эмоции, форме
догматического католицизма. Искусство их чуждо (всякого энтузиазма
и подъема, оно формалистично, скептично, бесстрастно и,
будучи глубоко пессимистично', да своей природе любит
принимать позу спокойного отчаяния. «В искусстве настоящие
хайбрау стремятся поставить себя выше толпы трудностью
и непонятностью своих 'произведений. Об искусстве их я
подробно -говорю в статье о Т. С. Элиоте, единственном
подлинном и значительном поете этой группы 1.
Но наряду с этой эстетической поэзией, создаваемой для
немногих, есть у эстетов и более популярная литература,
перебрасывающая м ост к среднему читателю и
отравляющая его своим трупным ядом. Самый характерный
'Представитель такой литературы романист Олдос Хаксли (или Гек-
сли, Aidons Huxley). Внук знаменитого соратника
Дарвина и брат известного' биолога Джулиана Хаксли,
Олдос Хаксли воспитался в среде, близкой к
науке, и его декадентский скептицизм пскоится
на базе научного позитивизма и махизма. (Начав типичными
для своего поколения декадентскими стихами, Хаксли скоро
перешел к более доходному 'жанру романов об интеллид-
жентсии. С начала 20-х годов он выпустил с дюжину романов
и сборников рассказов, в которых он с цинической иронией
описывает тот мир, где потребляющая буржуазия
встречается с производящей богемой, придавая своим книгам
пикантность еле завуалированной портретностью.
Хаксли—остроумный и едкий сатирик, умеющий давать конкретных людей,
1 См. «Красную Новь», март 1933.
74

живущих трехмерной жизнью на страницах .романа.
Французская критика считает его одним из 'крупнейших
писателей современности. И несомненно, что 'в международном
масштабе романы Хаксли рисуют интеллектуальную верхушку
разлагающейся буржуазии с -исключительной яркостью. Но
Хаксли — писатель другого калибра, чем. Пруст, Джойс или
Элиот; те, нося в себе самих трупные яды этого разложения,
сумели дать творчески переработанное выражение
безвыходного тупика, в который их поставила история. Хаксли
только регистрирует и зарисовывает разложение, в котором он
сам погряз по темя, но которого ни творчески переработать,
ни исторически осмыслить он не умеет. И сатира его, как
бы остра она ни была,, теряет свою ценность оттого, что она
не опирается ни на какие положительные ценности.
Но для знакомства с современной английской « высоко-
бротой» средой романы Хаксли неоценимы. Особенно
интересен один из последних— «Point counter Point» (1930).
Здесь рядом с остро сделанными типами циничной и
распутной молодой аристократки, хайбрау—середнячка, полного
честолюбия и похоти, но посредственного, трусливого и
подлого,— легко узнаваемые портреты Д. X. Лоренса (Рам-
пиюн), к которому Хаксли относится с некоторым
подобострастием как явному «гению», которому все позволено, и
Миддлтона Марри (Берлап). Последний несомненно
крупнейшая'удача Хаксли; в нем он далеко (выходит за пределы
простого высокобрового «боборыкинства» и дает подлинный
тип модернизованного Тартюфа.
10
Сами—продукт определенной фазы в разложении
определенного социально-экономического строя, высокобровые с
презрением отвергали всякую мысль о возможной
зависимости их творчества от политики и экономики, хотя и
признавали— в лице 'Клайв Белла и многих других эстетов, не
заботившихся об этическом оправдании своего существова-
75

ния —- всю важность обеспеченного .паразитического дохода
для «цивилизованных людей». Высокобровы-е критики
воинствующе выступали против всякого принижения искусства
путем отношения его к определенному 'времени. Херберт
Рид (Read), ближайший единомышленник Элиота, в очерке
истории английской поэзии 'объяснял, что так как
индустриальная революция 1конца XVIII—начала XIX вв. была
революцией в материальной сфере, она из ..могла оставить
никакого следа в истории духа и не отразилась на развитии
английской поэзии. Эдуин .Мьюр (Muir) в книге по теории
романа, говоря о 'социальном романе Уэ-лза и Голсуорти,
объяснял, что п о т о m у, ч т О' эти писатели писали о
преходящих исторических явлениях, а не о вечном :и
общечеловеческом, произведения их не .могут считаться литературой,
а толыко репортажем, i
Но события 1930—1931 гг. вывели даже высокоброоых из
их гордого еневременного идеализма. Слишком
ощутительно ударило по одному 'концу высокобрового общества
резкое падение спроса на интеллигентный труд, по другому—
катастрофическое сокращение «колониальной дани», которая
обеспечивала им их «цивилизующий» доход. Независимо от
высоты ее бровей, интеллигенция была вынуждена признать
свою зависимость от состояния платежного баланса и от
индекса загруженности промышленности, и зависимость этих
последних от политических действий классов. Высокдоровые
оказались втянутыми в общую политическую мобилизацию
интеллигенции. И конечно огромное большинство потянуло
направо и< той или другой форме фашизма и только
меньшинство— по преимуществу молодежь — к пролетариату.
Уин дам Льюис воспел Гитлера. Элиот, давно уже
провозгласивший себя роялистом (это слово, взятое из словаря XVII в.,
подчеркивало тогда нереальность его позиции), засел, с
одной стороны, за Маркса, с другой—за разных экономических
знахарей, вроде пресловутого «кредитиста» майора Дугласа,
и стал систематически посвящать свои статьи борьбе с
коммунизмом. Целый выводок чистопородных хайбрау, в том
76

числе такие девственно чистые эстеты, как семья Ситуэл
(Sitwell), записались в фашистскую «Новую партию»
Мозли. Всполошился и 'Социал-фашизм. Восходящий
лейбористский идеолог, оксфордский «марксист» Рауз написал
книгу, iß .которой приглашал молодежь отказаться от своего
презрения к политике и итт.и :на выручку лейборизму, а
Миддлтон -Марри (о котором я еще поговорю) объявит о
своем присоединении ik 'Независимой рабочей партии.
Но ломимо общих причин, действующих в сторону
поляризации сил, вся интеллектуальная подготовка молодой
литературно-художественной интеллигенции такова, что ее не
тянет к прикрыто фашистским, квази-демократическим
решениям лейбористов и либералов- Старый анархизм и
субъективизм именно в этой среде больше всего успели смениться
культом формы и дисциплины, культом драматического
действия 'И конструкции, и это> предопределяет влечение этих
прослоек к крайним формам классовых группировок,
подчеркивающих классовую дисциплину и боевые действия, т. е.
прежде всего к фашизму. Но любопытно, что и к другому
крайнему решению, к решению рабочего класса,
литературно-артистическая интеллигенция приходит иным путем, чем
интеллигенты приходили на прежних этапах. Они приходят
к (Коммунизму не потому, что они сочувствуют интересам
рабочих, а потому, что начинают верить в коммунизм, как
в организованную и дисциплинированную силу, мосущую спа*
сти цивилизацию, мощной рукой задержать ее вырождение
и опять повернуть ее на восходящий путь.

ГЛАВА IV
РЕЛИГИЯ И ТОМУ ПОДОБНОЕ
I. РЕЛИГИЯ У ИНТЕЛЛИГЕНТОВ. 2. ЭВОЛЮЦИЯ ОПИУМА. 3 ЦЕННОС И
4. РЕЛИГИЯ В РАБОТЕ.
1
В середине XIX в. «'образованного иностранца,
устраивавшегося на (жительство в Англии... больше всего поражало...
религиозное ханжество и тупость английского
«респектабельного» дреднего (класса» (Энгельс) 1. Материализм и
свободомыслие XVIII в. сделали в Англии очень большие успехи
и, применяясь к ним, религия еще в XVII в. дошла до такой
очищенной от трубой поповщины формы [протестантизма, как
"учение (квакеров, :а в тамале XIX в. до такой уже совершенно
философской религии, как унитарианство. Но в первой
половине XIX в. процесс этот был задержан компромиссом
между аристократией и промышленной буржуазией для подав-
влания пролетариата, тем «(викторианским компромиссам»,
который поставил религию вне обсуждения как основной
палладиум господствующих классов.
'В результате получился резкий разрыв между уровнем раз-
1 Предисловие к английскому изданию „Развитие социализма от
утопии к науке". Предисловие это имеет капитальное значение для
идеологической истории Англии до конца XIX в.
78

вития английского капитализма и философским уровнем его
официальной религии. Окончательная победа промышленной
буржуазии положила конец этому «замораживанию», и с
50-х — 60-х годов 'возобновляется процесс быстрой
либерализации религии, сопровождающий не менее быстрый процесс
отхода интеллигенции и значительных слоев либеральной бур-.
жуазии, мелкой буржуазии и рабочего' класса от религии.
Разложение ^положительной» религии идет но двум
главным линиям. С одной стороны, рост научного мировоззрения,
особенно успехи теории эволюции (геология,
Дарвин)—Разрушают христианскую космогонию; библейская критика
разбивает авторитет библии, и из цельного космического
миросозерцания христианство превращается в этическое учение
великого проповедника 'Иисуса, совместимое с любым не
чисто материалистическим истолкованием данных современной
науки. С другой стороны, самое содержание христианской
этики модернизуется. Более или менее молчаливо сдаются в
архив магический ритуал, вечные муки и всякие другие,
неприемлемые для нормального современного сознания,
пережитки средневековья. Христианская этика становится
либеральной. Либерализация протекает в виде своеобразного
хвостизма: общая либерализация буржуазного сознания
вынуждает христианство поспевать за ним, стараться не
слишком «отстать от века». Каждый новый этап в секуляризации
буржуазного сознания с некоторым отставанием приемлется
и христианством: то, что вчера была атеизмом, сегодня уже
оказывается приемлемо для церковника. Так например,
этическая проповедь Бернарда Шо выступает сначала как
определенно антихристианская, и (Шо даже ставит ее под
защиту дьявола; но содержание его проповеди скоро'
становится приемлемым и для христиан, и в новейших своих
произведениях («Ов. Иоанна» и «Черная девушка в поисках
бога») он уже избегает оскорблять христианские навыки, и
эти произведения приемлются как вполне выражающие их
точку зрения широкими (кругами считающих себя
христианами, j
79

В отличие от старого протестантизма новый либеральный
протестантизм, отвергая религиозное содержание
исторической религии, приемлет ее эстетическую оболочку. Так
Раокин, яростный антипапист, прославляет эстетическую
ценность средневекового католичества, и современный
либеральный .протестантизм, отвергая этику и космогонию
еврейской библии, восторгается ее поэтическими красотами.
В плоть и яоршь либерального христианина входит
исторический релятивизм и 'Одновременно с этим культ искусства
как (величайшего выражения абсолютного в конечном. Все
это философски конечно очень не ново, a ib конце XIX и
начале XX ев. не могло претендовать на какую бы то ни
было оригинальность. Но это было прочно. Старые основы
догматического христианства основательно расшатывались
этим процессом секуляризации: и либерализации, и
противоположный процесс активизации религии среди
интеллигенции •развивается в значительной мере не на основе того, что
осталось от старого «положительного» христианства, а на
чистом месте. Подобно тому, как фашизм возникает не
столько из старого монархического легитимизма, сколько из
империалистического перерождения демократических
идеологий, так и новый католицизм фашизирующейся
интеллигенции строит не из обломков традиционного. церковниче-
ства, а отталкиваясь от скептицизма и нигилизма.
История религии1 среди интеллигентного авангарда
рабочего класса протекала совершенно иначе. В середине века
рабочая интеллигенция стояла далеко впереди буржуазной и
резко противостояла ей. «Чтобы найти людей,
осмеливающихся в религиозных вопросах опираться на
собственный разум, надо было итти к необразованной массе, к
«немытой орде», как тогда выражались—к рабочим,
особенно к социалистам, последователям Роберта Оуэна» (Энгельс).
Но в последующие десятилетия либерализация и
секуляризация буржуазной идеологии при остановившемся после
поражения чартизма росте пролетарской сознательности
привела в религиозно-философской сфере к тому же, что и в
80

политической. Кик политическое движение рабочих попало
на ловод к либералам, так и рабочий атеизм попал под опеку
либерального свободомыслия. Заместившие оуэнистские
группы, «рационалистические» и «светские» общества, по 'составу
своему преимущественно рабочие, по идеологии своей были
в плену буржуазно-либерального агностицизма. Но, хотя и в
разбавленной обуржуазенной форме, свободомыслие
.настолько быстро завоевывало все более широкие слои рабочих и
религия до> такой степени теряла власть над массами, что к
концу XIX в. буржуазии приходилось изобретать новые
марки опиума для народа.
2
До «торой половины XIX в. в Англии, как ;и в других
ранне-капиталистических ,и докапиталистических обществах,
задачу одурманивания народа разделяли между собой две
мощные организации — церковь и кабак. Обе организации
имели еще то преимущество, что они не только обрабатывали
народ в желательном направлении, но и приносили хорошие
доходы. В XVIII в. официальная английская церковь
настолько увлеклась этой' последней задачей, что, целиком
превратившись в организацию для сбора церковной десятины в
пользу младших сыновей аристократии и буржуазии, упустила от
себя дело руководства паствой, которая между тем
развивалась и требовала неусыпного внимания. На помощь тогда
пришла неофициальная религия, свободные народные
проповедники, не за страх, а за совесть (посвятившие себя делу
религиозного обуздания масс. Французский историк Англии,
Эли Алеви (Halévy), утверждает, что если в конце XVIII —
начале XIX вв. Англия спаслась от демократической
революции, она обязана этим прежде всего знаменитому
проповеднику Уэзли, основателю секты методистов, до сих пор самой
могущественной из «свободных церквей» англо-саксонских
стран. Преувеличение, характерное для историка-идеалиста,
но не лишенное реальной основы. «Свободные церкви»
сослужили неоценимую службу английскому капитализму. Работа
б Интеллиджоптс а
81

их подстегнула наконец и официальную церковь. И все
вместе при безоговорочной поддержке буржуазии, которая и
сама подчинялась строгой пуританской дисциплине, и
аристократии (не без сожаления ради сохранения своих богатств
пожертвовавшей своей моральной «свободой») устанавливают
тот душный духовный режим, который, да свидетельству
Энгельса, так поражал ib 40-х годах иностранца, приезжавшего
в Англию, и который, хотя m сильно расшатанный, полностью
не изжит и до сих шор. Но бесконечно эта система длится не
могла. Если в 1790 годах для спасения от революции было
достаточно старых приемов —военной силы ,и христианского
дурмана, — с движением чартистов уже не удалось
справиться без помощи подкупа ,и уступок. От политики
одурманивания приходилось переходить к политике одурачивания. И
уже начиная с 50-х годов церковь, соревнуясь с 'классом,
которому она служила, вступает на путь социальной демагогии.
Конечно и от одурманивания по мере сил не отказались.
Старые приемы одурманивания отжили свой век. С развитием
машинной техники спиртные напитки становятся все более
и более несовместимы с интенсивной эксплоатацией рабочего,
и старейшее орудие одурманивания все более
дискредитируется. Если кабак становится невыгоден, старая религия
становится все менее эффективной. Армия спасения, —
последняя попытка возродить сильно дурманящую религию, не
обходящаяся впрочем без грубого подкупа,—имеет влияние
только на очень отсталые слои рабочего класса и
соответственно с этим пользуется очень малой поддержкой
буржуазии. По свидетельству Энгельса, в 90-х годах агностицизм
признавался уже более респектабельным, чем Армия
спасения, и этой расценкой буржуазия признавала, что пора
грубых приемов прошла и что рабочие завоевали себе право
на более осложненный подход к ним.
Развиваясь, капитализм создавал новые средства
одурманивания масс, которые, как церковь и кабак, имели то
отличное преимущество, что не только обезвреживали рабочие
массы, но и приносили хорошие доходы многочисленным бур-
82

жуа. Такими новыми средствами были кино, желтая пресса,
бульварная литература и особенно характерная для Англии
организация игры на скачках. Более облагороженный способ
был спорт, который к концу XIX в. заменяет сектантское
молитвенное собрание как основной вид отвлечения
опасной энергии масс в безопасное русло. Однако все эти
способы заменяли только »кабак, но не церковь, так как,
оглушая и оплупляя массы, они не давали им, как давала им
церковь, положительного идеологического якоря, утверждавшего
царствие божие в противовес вредным мечтаниям о более
разумном устройстве общества на земле. И на растущую
интеллигентную прослойку рабочего класса действия всех этих
средств было недостаточно. Надо было создать новую
идеологию, способную замшить религиозную. В безопасное
русло надо- было повернуть и культурные стремления
рабочих; надо было использовать их так, чтобы с их же
помощью воспитать в рабочей интеллигенции пассивное,
наркотическое, исключающее (революцию миросозерцание и
мироощущение. И это было сделано посредством системы
художественно-литературного просвещения, приучающего
считать эстетическое переживание высшей ценностью и
способность понимать искусство признаком высшей культуры.
Основания этой системы были заложены еще в третьей
четверти XIX в. Раскиным в созданных им и по его образцу
колледжах для пролетариата., где рабочих и мелких
служащих «поднимали» до уровня буржуазной культуры. В конце
XIX в. новая система пускает корни в многочисленных
«просветительных колониях» и народных университетах. В XX в.
она принимается государственной школой и завоевывает
кадры учительства \
1 Читатель заметит, что описываемзя мною система литерэтурно
художественного воспитания пряио противоположна системе бой
скаутизма, другому сильному инструменту буржуазного господства.
Будучи диаметрально противоположны, обе системы друг друга до-
п элняют, подоэно тому как дополняют друг друга их политические
аналоги большого масштаба — фашизм и социал-фашизм. Но
бойскаутизм явно выходит за пределы истории английской интеллигенции.
6*
83

Аналогия новой системы с религией полная. Подобно тому
как христианство говорило: «какая польза человеку, если
он весь мир приобретет, а душу свою погубит», итова-я
религия говорила: «какая польза человеку в 'материальном и
социальном прогрессе, если его душа останется темной и
неспособной IK восприятию того, что составляет высшую
радость в жизни». Оиша новой пропаганды была в toim, что она
была на поверхности вполне убедительна и приемлема.
Острие ее было направлено не против социализма, а против
бездушного «материализма» .капиталистической культуры.
Культурные ценности, выдвигаемые новой системой
низовому интеллигенту, представлялись действительной
ценностью; он мог их пропагандировать вполне искренне, и
такая пропаганда шла навстречу растущей потребности
рабочего е культуре. iHo вся система была основана, с одной
стороны, на пассивности, на восприятии данного, на
одностороннем воспитании органов .восприятия и наслаждения, на
возвеличении культурного потребления над политической
борьбой; с другой стороны,-—-на гуманности, на
общечеловеческих «надклассовых» точках зрения. Принижая борьбу и
отрицая класс, система была сугубо рассчитана на удушение
классовой борьбы. Эстетические ценности Шекспира были
абсолютны, это было высшее, что создано человечеством,
восприятие их объединяло всех людей без различия классов,
оно поднимало рабочего и мелкого служащего до уровня
образованного буржуа. Критерием ценности отдельной
личности становились критерии, выработанные наиболее
паразитическими слоями буржуазии. Привить бациллу пассивности
и импотенции, взращенную историей в известной прослойке
буржуазии к наиболее образованной части пролетариата —
такова была задача новой системы воспитания. В то же
время — хотя на этом конечно не настаивалось в школе —
было очевидно, что воспитываемый созерцательно
эстетический тип мог вполне и до конца развиться только в
обладающем деньгами и досугом паразите-рантье или
привилегированном академическом обладателе жирной синекуры. Та-
84

ким образом, как бы восприятие Шекспира ни преодолевало
разницу классов,—рабочий и мелкий служащий был обречен
оставаться человеком второго сорта, признающим
превосходство над собой людей, располагающих культурным
досугом. Социальная иерархия была сохранена. Новая система
оказалась таким образом ее только отличной заменой
религии, но и (Новым укреплением того другого столпа
английского спокойствия —снобизма или, как его называл один
русский мракобес, «духа свободной иерархии», т. е.
«свободного» признания со стороны социально низшего
всестороннего превосходства над собой социально высшего.
3
Новая система была проведена в условиях обычного для
Англии отставания теории от практики деятелями
просвещения, отнюдь не собиравшимися делать философские
выводы из своей практики, но очень сознательно относившимися
к интересам «социального мира». Но с началом общего
кризиса капитализма ведущие круги английской буржуазной
интеллигенции приходят к мировоззрению, которое подводит
превосходную теоретическую базу под (школьную практику,
и, становясь предметом разработки самых
квалифицированных интеллигентских сил, колоссально усиливает принятую
систему, возвышая ее до закономерного' вывода из
господствующего мировоззрения. Мировоззрение это можно
назвать «теорией ценностей». В 1920-х годах теория ценности
делается аксиоматичной для всей английской интеллигенции,
поскольку последняя еще не переходит на более открытые
фидеистические и фашистские позиции.
Теория ценности возникла не в Англии и не после
империалистической войны. Возникла она еще на значительно
более раннем этапе развития капитализма в Германии, в
последней трети XIX в., как прямое следствие (Открывшейся
буржуазии ограниченности ее познавательных возможностей.
85

Тот факт, что научный метод, доступный буржуазии,
распространялся только на физическую природу и не
распространялся на область социальную, преломился у Дильтея и других
немецких философов утверждением, что вне области наук о
природе человек должен отказаться от познания
закономерностей и ограничиться оценками. i
Философия ценностей дает одинаковую исходную точку
для пассивного' эстетизма, ограничивающегося созерцанием,
и для волюнтаристского активизма, пытающегося помимо
всякого объективного учета действительности переделать
мир по-своему. Уже на первом этапе философии ценностей
в биомарковокой Германии наряду с чистым! созерцателем
Дильтеем выступает активист Ницше, в философии которого
заложено так много из того, что потом расцвело в
фашизме. Но империалистический активизм рано предпочел
философии ценностей другие более (прочные (тю заявке)
Философские базы, и философия ценностей р общем и целом
сделалась философией либеральной и эстетской буржуазии и ее
лакея — социал-фашизма. i
В Англии теория ценностей как ведущая идеология
пришла на смену господствовавшему перед войной
виталистическому богостроительству Бернарда Шо; по существу эти две
философии очень близки одна к другой, так как обе
разновидности того либерально-субъективного идеализма, который
господствует в буржуазной теории, пока на смену ему не
начали приходить авторитетные антисубъективные идеологи
фашизма. Но упор в этих двух разновидностях разный.
Довоенный витализм выражал веру в космическую,
объективную ценность субъективных человеческих ценностей, в то,
что «творческая эволюция» природы идет в том же
направлении, что этическая эволюция человека и приведет к
очеловечению мира и обожествлению человека.
Это—возрождение в .вульгаризованной и упрошенной форме абсолютного
идеализма Гегеля, соответствующей тому
кратковременному и поверхностному подъему капиталистического
хозяйства в начале эпохи империализма, который на поверхности
86

напоминал эпоху начального подъема капитализма.
Теория ценностей отражает следующий этап, этап, когда эта
вера потеряна, когда «смысл жизни» утрачен, когда
культурному буржуа только и остается, что замкнуться в себе и
возложить все надежды на непосредственно данные
переживания.
«Ценноетничество» представляет разнообразную гамму
оттенков — от почти чистого фидеизма до чистого
агностицизма, но в общем и целом все ценностники сошлись бы на
следующих положениях :
1. Наука, давая практически полезные данные, не дает
ни знания об истинной сущности вещей, ни критерия для
каких бы то ни было оценок, са,ма наука все более и более
приходит в лице математики и особенно новейшей физики
к отрицанию объективного характера знания и к
отрицанию субстанциальности материи.
2. Единственная данная и неотвратимая
реальность—наши переживания («опыт»). Они же дают нам единственный
критерий ценностей, так как переживание ценности есть
уже самоценность.
3. Задача заключается в том, чтобы увязать наши
ценности (переживания ценностей) в удовлетворительно
функционирующую систему путем их взаимной координации или
путем подчинения их одной высшей ценности.
4. Наиболее высокие, чистые и несомненные ценности те,
которые наименее связаны с практическими действиями и
дают специфические формы эмоционально интеллектуальной
экзальтации — переживания эстетические, религиозные и
сексуальные.
Говоря о «философии» ценностей в Англии, не следует
забывать о той теоретической нетребовательности, которой
отличается английская интеллигенция. Связной философии
тут искать нечего даже у Бертранда Рассела,—самого
философического из представителей этого направления.
Философское оформление «теории ценностей» возбудило бы
87

улыбку у самого среднего немецкого или французского
студента философии.
Большое влияние на английских ценностников имел
прагматизм — эта самая кустарная и наименее научная изо всех
философий. Но социальная природа и исторический тонус
прагматизма совсем иные—они отражают активную и
поверхностно оптимистическую стадию американского
'капитализма, представляющую собой скорей параллель
довоенному витализму Шо, хотя и со специфическими чертами
американского варварства. При философской скудости
англичан неудивительно, что главным философским
выразителем английского ценностничества оказался иностранец —
итальянец Бенедетто Кроче.
Увлечение Кроче наряду с увлечением Фрейдом и
Чеховым— одно из icaiMbiiX характерны* явлений
интеллектуальной жизни Англии 1920-х (годов. Кроче — типичный
представитель старой привилегированной интеллигенции Запада,
совершенно оторванной от практических задач капитализма и
живущей полуфеодальной рентой или бюрократической
синекурой. Обеспеченность позволяет отдаваться любимому
занятию, не считаясь ни с чем, и принимать позу
независимого мудреца, которого не собьет с пути никакая
катастрофа в феноменальном мире. Социально Кроче очень близок
к английской интеллигентской аристократии Оксфорда и
Кеймбриджа и образованным буржуа аристократических
кварталов Лондона. Отрицание всякой ценности за опытной
наукой, кроме чисто «экономической», выдвижение
«логики» (т. е. дедуктивного априоризма) как единственного
источника знания и огромная роль, отводимая «эстетике»,
полное отрицание реальности внешнего мира и сведение
истории к движению идей, недоступных для научного
познания, но доступных для эстетического восприятия,—таковы
основные черты философии Кроче, определяющие его как
идеолога пассивно паразитической прослойки. К этому
присоединяется полемически иногда довольно заостренное
отрицание религии, функция которой целиком заменяется
88

идеалистической философией и искусством- Эта
«либеральная» черта делала Кроче особенно приемлемым для
либеральных эстетов. Та последовательность, с которой Кроче
проводил до крайних пределов свой субъективный идеализм
и признавал внутренние ценности не только единственной
ценностью, НО' и единственным сущим, не могло не пленить
английских ценностников, хотя последовательность и
Философская дисциплинированность его мысли делали его трудно
доступным для среднего английского митателя, отводя ему
место как учителю учителей, на вульгаризации идей которого
процветало английское' ценностничествО'.
Последователи Кроче представляют собой, так сказать,
правое крыло ценностников. «Левое» крыло, связанное не с
идеалистической метафизикой, а с позитивизмом и
агностицизмом, представлено такими писателями, как Бертранд
Рассел и Ай. А. Ричардз(1. A. Richards). У Бертранда
Рассела особенно' ясно проступает увязка теории ценностей,
с одной стороны, с этическим либерализмом, с другой — с
субъективным идеализмом в теории познания. Рассел
главный и наиболее последовательный представитель
английского махизма. Ричардз, доцент литературы в Кеймбриджском
университете, в своей книге «Принципы литературной
критики» пытается увязать идею ценности с концепцией
прогресса. Ценность «ценности» для него определяется не
субъективным моментом интенсивности переживания, а *ее
способностью увязаться в систему, дающую возможность лучше
«приспособиться» к жизни. Прогресс есть цепь таких
последовательных «актов приспособления» (adjustments)
индивидуума к обществу и природе; ценность всякого
человеческого акта (включая произведения искусства)
определяется его полезностью в общем процессе «приспособления».
Этот своеобразный «синтез» утилитаризма, прагматизма и
фрейдизма, проведенный ярко механистическим способом и
излаженный не без логического блеска, свойственного
многим ученикам Кеймбриджского университета (например
Кейнзу), выходит за пределы чистой теории ценностей, по-
89

скольку он подчиняет концепцию ценности моменту
объективного бытия. В этой форме теория ценностей особенно
распространена у биологов и людей с биологической
подготовкой. Но, как Рассел, Ричардз сходится с остальными цен-
ноетниками на пассивной идеалистической иерархии
ценностей. Как у Кроме и Рассела, и у него самыми «полезными»
ценностями оказываются эстетические и созерцательные.
В философски менее последовательной форме теория
ценностей составляет основание всей литературной и
художественной .критики и так или иначе пронизывает всю
современную английскую литературу. Одним из главных
популяризаторов ее является М1иддлтон Марри, у которого она
излагается в формах, привычных для сектантско-мещанского
сознания, на языке «ревайвалиетокого»1 проповедника, так
что объективно исторический смысл теории ценностей, как
наследие эмоционального протестантизма, становится у него
конкретной литературной преемственностью.
Попадая на почву, подготовленную новой школьной
системой, теория ценностей пускает глубокие корни в сознании
низовой 'Интеллигенции и той части рабочего класса,
которая стремится к овладению буржуазной культурой.
Сосредоточивая их на интроспекции и на пассивно созерцательных
переживаниях, отрицая реальность социальных различий,
ориентируя .на паразитический идеал, теория эта для
известных прослоек мелкой буржуазии (особенно учительства) и
пролетариата является главной формой затемнения
классового сознания и г л а в н о й идеологической плотиной
против роста революционных настроений. Борьба с ней и со
всеми ее ответвлениями не менее важна, а на некоторых
участках даже более важна, чем борьба с грубопоповской
религией. Наличность ее как (массового влияния придает
идеологической борьбе за рабочий класс в Англии большое
своеобразие сравнительно' с тем, что имело место в России.
1 Or „revival" — оживление; так называются сектантские
движения, стремящиеся оживить, раздуть религиозные эмоции темных масс.
90

В России пролетарский атеизм имел перед собой, с одной
стороны, грубые формы магической религии, с другой —
всяческие интеллигентские затеи от мракобесного
богоискательства до причесанного иод марксизм богостроительства.
В Англии он будет иметь одним из своих главных врагов
форму идеализма, одновременно довольно утонченную и
довольно массовую.
4
'Важность теории ценностей1 как одного из главных орудий
буржуазии на идеологическом фронте не должна конечно
заслонять более «положительных» форм религии,
остающихся конечно главным врагом.
Процесс приспособления, продолжался и после войны,
ставя все новые рекорды 'приспособленческой либерализации.
В настоящее время можно сказать, что в Англии
духовенство всех церквей, кроме римско-католической, не признает
для себя обязательным ни одного догмата исторического
христианства. В пределах официальной англиканской
церкви все формы либерализма допустимы, поскольку
соблюдаются какие-то чисто формальные «приличия». Но такой
хвостизм, петушком поспевающий за эволюцией не
конфессионального идеализма, имеет сравнительно второстепенное
значение.
Важней церковная демагогии и переход части
духовенства на позиции социального реформизма. Во время
всеобщей забастовки например' архиепископ Кентерберийский
(тот самый!) занимал по отношению к рабочим
определенно более соглашательскую позицию, чем либералы, не
говоря уже о правительстве. Для нынешнего этапа особенно
характерно то, что эта демагогия очень часто идет рука об
руку с крайним реставраторством в вопросах догматических
и ритуальных. Сплошь и рядом церковники, либеральные в
области мировоззрения, как знаменитый проповедник Инг
(Inge), настоятель лондонского собора св. Павла (которого
многие отказываются считать даже за христианина), оказы-
91

ваются твердолобыми черносотенцами и, наоборот, крайние
ритуалисты и дотматисты (разводят революционную
фразеологию, неприемлемую даже для лейбористов. Эти явления
подчеркивают реакционный характер и самых «очищенных»
форм религии и в то же время бросают яркий свет на
главную функцию, выполняемую религией в империалистическом
обществе — запутать и сбить с толку рабочие массы.
Англокатолический * пол, в полумонашеской рясе, призывающий
рабочих бастовать против «проверки нуждаемости» или
помешать погрузке оружия в Японии (а такие есть!), так же
способствует затемнению политического сознания рабочего,
как и школьный учитель, обучающий его надклассовым
ценностями Шекспира.
Активизация религии на фронте интеллигенции идет
почти исключительно по линии роста влияния крайних правых,
реставраторских течений, римского католичества и англо-
католицизма. Реставраторство это в Англии носит
несколько более рациональный и «современный» характер, чем у
нас после 1905 г. (или чем в настоящее время в Германии).
Полетов богословской фантазии вроде тех, каким
предавались Бердяев или Флоре наши, английские католики себе не
позволяют. И тут, как во всем, англичане — практики и
избегают ненужных глупостей, которых может быть и требует
богословская теория, но которые на практике принесли бы
один вред. Защищая иррациональные элементы
католицизма, сакраментальную магию и идею авторитета, они умеют
оперировать «разумными» психо логическим и и научными
доводами от Фрейда и от Эйнштейна и здравыми
рассуждениями о необходимости дисциплины и «иерархии» 2.
Католические тенденции у интеллигенции прошли через
1 Англо-католики — крайнее ритуалмстическое крыло англиканства,
принимающее католическое богословие, но остающееся
организационно частью официальной церкви.
2 Как известно, „иерархия" однэ из любимых словечек фашизма.
„Теоретический" журнал итальянских фашистов даже так и
называется— „Qerarchia".
92

несколько стадий. В 80—90-х гг. они были одним из
проявлений тогдашнего эстетизма и ориентировались на
эстетически эффективные стороны католической мистики и
ритуала. В 1900-х годах католичество Честертона тесно связано
с подъемом мелкобуржуазного демократизма и
мелкобуржуазного протеста против капитализма. Главный упор
делается на «демократический» характер освященного
католичеством ередневекоеого общества и на эмоционально
человеческий элемент католичества, на его обращение к
«сердцу», на его ©еру в человека, на его космический <
оптимизм \
После войны, когда переходы в католичество (чрезвычайно
участились, основным мотивом становится тоска по
дисциплине, ло авторитету, по цельному миросозерцанию.
Опустошенный кризисом капитализма интеллигент, обратившийся
внутрь и пожелавший жить своими ценностями, начинает
тяготиться своей неприкаянностью и одиночеством. Он
жаждет внешнего авторитета, (который позволил бы ему
не метаться и не искать, а спас бы его от его
безысходного одиночества. По мере развития кризиса эта чисто
.психологическая и субъективная тяга к авторитету
увязывается с фашизацией интеллигенции, с растущим сознанием
классовой (Дисциплины. Католичество все более становится
магнитным полюсом активизирующейся буржуазии и
интеллигенции и главной идейной цитаделью против коммунизма.
Интеллигенции, .все более и (более жаждущая освободиться от
своей старой английской бес теори иное та и от своего нового
благоприобретенного субъективизма, все более чувствует,
что есть только два возможных маяка для нее —
католицизм и коммунизм. К какому из них повернуть — дилемма
для многих интеллигентов, и не один нынешний католик
вчера колебался—не стать ли марксистом. Борьба в
сознании этих интеллигентов не столько прямое отражение борь-
1 Своеобразное художественна выражение этого этапа —
детективные рассказы Честертона о патере Брауне.
93

бы >между двумя классами, сколько борьба между классовым
и профессиональным сознанием. Как буржуа интеллигент
влечется к 'буржуазной .идеологии, а единственная ц ел ь н а я
буржуазная идеология на нынешней стадии, когда всякая
сколько-нибудь научная идеология исключена —католицизм.
Но как «мастер культуры» интеллигент чувствует, что
католицизм ему враждебен и что принятие его равносильно
отказу от веры в будущее. Поэтому как 'интеллигент он ,все более
и более влечется к коммунизму. Но сделать этот шаг не
так-то легко. Слишком большой перестройки он требует, и
слишком скоро становится ясно, что та цельность и та
дисциплина, которые есть m коммунизме, не так-то легко даются
буржуазному интеллигенту.
\

ГЛАВА V
ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И НАУКА
I. В XIX ВЕКЕ. 2. БОРЬБА С НАУКОЙ И БОРЬБА ЗА НАУКУ. 3. УЭЛЗ-
ВУЛЬГАРИЗАТОР „НАУКИ". 4. АНТРОПОЛОГИЯ. 5. МАХИЗУ1 В АНГЛИИ.
6. ХОУЛИЗМ. 7. ШИЗИКА, МОБИЛИЗОВАННАЯ НА ЗАЩИТУ БОГА
9. К МАТЕРИАЛИЗМУ.
1
В Англии, как и во Франции, словом наука — science —
обозначают одни только естественные муки; факультет, где
ими занимаются, так просто и называется «Научный
факультет»,— Faculty of Science. Это словоупотребление
совершенно закономерно; оно — наивное отражение
того факта, что (буржуазия, способная создать науку о природе,
была бессильна создать науку об обществе и его истории.
Немцы — 'менее философски наивные, чем англичане — рано
ощутили классовую недопустимость такого елоиоупотребле-
ния и еще в эпоху классических философов распространили
слово Wissenschaft на «науки о духе», скрывши за этим
словарным достижением гносеологическую ограниченность
буржуазии. У немцев заимствовали это словоупотребление и
мы. Теперь нам пересматривать его уже незачем.
Притязание классической немецкой философии объять научным
знанием ,все области бытия, «поставленное на ноги» Марксом, и
в руках класса, способного распространить научное овладе-
95

une миром и на общество и историю, перестало быть
притязанием, ставши фактом.
Еще с середины XIX в. наука играла и играет в Англии и
в ее культурной колонии — Соединенных штатах — большую
роль, чем в континентальных странах. 'Великие английские
ученые середины XIX в. ;и их великие (популяризаторы
привили широким кругам английского народа знакомство с
наукой и уважение к ней. Отсутствие философской традиции и
философской культуры делали науку непосредственной
соседкой и соперницей религии, и ,в Англии, больше чем пде
бы то ни было, ослабление религии было результатом
прямого воздействия завоеваний науки на общественное
сознание.
В то же время отсутствие философии и отсутствие
«науки о духе» давали естественной науке право и повод
распространять свои выводы на область «духа» и общества.
Если немец всегда чувствовал, что науки «о духе» не
сводимы к науке о природе и имеют свой, равноправный, метод —
метод мистифицированный, но которому, «поставленному на
ноги», предстояло стать одной из исходных точек для
подлинного пролетарского метода в науке об обществе,—в
Англии (и в Америке) распространение научного знания на
общество и на историю могло только означать
распространение на них естественно-научного метода, т. е. в условиях
XIX в. метода (механистического. Это уже имело место у
классических политэкономов, — пионеров единственной
дисциплины об обществе, на которую англичане искони
согласились распространить термин «наука». В той же мере, в
какой Марксу приходилось ставить на материалистические
ноги диалектику Гегеля, ему приходилось впрыскивать
диалектическую кровь в механистические конструкции
классиков экономистов. Политэкономия долго оставалась
изолированным явлением. Дальнейшая экспансия физических наук п
сторону «духа» и общества началась только в середине
XIX в. вместе с небывалыми успехами биологических наук,
наиболее близких к общественным.
96

Все это возглагало на английскую науку особые
обязанности .перед создавшим ее классом, ;и эти обязанности
английская наука выполняла в общем и целом с большим
чувством классовой ответственности. Классовый характер
буржуазной науки был менее замаскирован в Англии, чем в
континентальных странах. Сознательная партийность
английской науки проявлялась как положительно, так и
отрицательно. С одной стороны, английские ученые сознательно
воздерживались от общественно вредных выводов из своих
научных теорий, сознательно тормозя развитие научного
миросозерцания до материализма. Дарвин воздерживается
от высказываний о значении его теории для критики
христианской мифологии; Хаксли (Гексли) воздерживается от
материалистических философских выводов из явно
материалистического метода и «стыдливо» одевается в костюм
агностика- В то же время наука стремилась к определенным
положительно-общественным выводам из теории эволюции.
Пока господствует либерализм, в дарвиновской теории на
первое место выдвигается понятие эволюции как
механистического прогресса, и Спенсер 'создает .свою эволюционную
философию, выдержанную в духе стопроцентного
манчестерского либерализма. На следующем этапе, когда
буржуазия начинает переходить к новой, империалистической
идеологии, на первый план в эволюционной теории
выдвигается борьба за существование и «выживание наиболее
приспособленного», и из Дарвина делают прямого
проповедника порабощения и эксплоатации. Грабя «туземцев» и
выжимая соки из рабочих, капиталисты провозглашаются
делающими то же великое дело — выработки высших
биологических типов, которое привело от амебы к человеку и от
неандертальского человека к Дизраели и Сесилю Родсу.
Наиболее полное выражение эти тенденции находят в работе
биолога Голтона (Galton), давшего в изобретенной им
«науке»—*-евгенике— законченное ■ биологическое оправдание
капитализма и империализма. К началу эпохи империализма
дарвинизм, распространенный на общественные науки, оп-
7 Ивтеллиджентсиа
97

ределенно принимает черты «мрачной науки» (dismal science),
жестокой к слабому и малому, каковой в /начале 1века
выступала политэкономия. В то же время становясь определенно
на службу индустриальной цивилизации капитализма,
естественная наука солидаризуется с «враждебностью»
последнего «к искусству и лоэзии» (И, механистически бессильная
включить художественное творчество в систему своего
мировоззрения, противопоставляет себя им как устарелой м
ненужной фантазии.
2
В конце XIX в. в Англии, как и в других странах,
поднимается бунт против науки и научного мировоззрения,
который в значительной мере повторял, на новом этапе,
романтический бунт эпохи промышленной революции. Как в том,
так и в этом бунте были и реакционные и демократические
элементы.
В романтизме феодальная и мелкобуржуазная тенденция
были величинами приблизительно равными, в новом
антинаучном бунте реакционная сторона, отражающая
начинающийся упадок буржуазии, решительно преобладает, а
мелкобуржуазная демократическая отходит на второй план. Но
совершенно игнорировать последнюю нельзя, и если только
отсталая Россия могла дать крестьянского врага науки
калибра Льва Толстого, параллельные Толстому явления в
меньшем масштабе были и в Англии.
Эта демократическая антинаучность бросает интересный
свет на демократические идеологии 90-х и 900-х годов. Из
демократических врагов науки наиболее заметны Честертон
и Шо. У Честертона — демократический протест против
евгеники и против вульгарных выводов из дарвинизма
демагогически и парадоксально переплетается с лютой ненавистью
католика к науке как таковой, как свидетельнице против
религии, — почти карикатурный пример двойственной
природы мелкобуржуазного мировоззрения. Антинаучность Шо
иного рода. На первый взгляд она кажется голым и йену ж-
98

НЫ'М Парадоксом; и Действительно, именно на эти темы Шо
откалывал некоторые из своих самых безответственных
штучек. Но за этой внешней парадоксальностью лежат
несомненно и здоровые элементы. В антинаучности Шо есть,
во-первых, сатира против привилегированных каст
буржуазных ученых, — прежде ©сего против медицинской профессии
с ее кастовой, мистифицирующей системой
безапелляционных и безответственных приговоров, охраняющей от
профанов свое тайное знание. С другой стороны, здесь есть
правильное чутье недопустимости распространения
.механистических методов на науку об обществе. Но не более как
смутное чутье —поскольку сам Шо, как фабианский
экономист, пытается познавать современное общество, он
остается совершенно в плену старых механистических методов,
а поскольку он хочет создать себе более адэкватное
представление об истории в целом и о будущем человечества,
ему ничего не остается, как поверить в виталистическую
бергеоноескую мистику творческой эволюции.
Но в общем и целом антинаучность — принадлежность
упадочного и реакционного крыла интеллигенции — это
декадентское отрицание науки как нещи скучной, пресной и
ненужной со стороны эстетов паразитической буржуазии и
богемной интеллигенции, или фидеистическая «критика»
научного «суеверия» со стороны крайнего правого крыла
идеалистической реакции, особенно со> стороны католиков.
Эта последняя линия, отразившаяся в двойственном подходе
Честертона, сперва не имела большого значения вне
специфически католических кругов; только на фоне
углубляющегося кризиса капитализма она становится заметной струей
в общем потоке фашизации. До Германии даже правому
крылу английских врагов науки, во всяком случае, еще и теперь
далеко.
Антинаучная реакция, отразившаяся .в декадентстве конца
XIX в-, быта эфемерна. Романтизм во второй четверти XIX
в. был побежден научным мировоззрением. Но романтизм
конца XIX в. и империалистическая наука встретились, так
7*
99

сказать, на полпути. Идеалистическая реакция
распространилась 1на науку, сделала ее гораздо более приемлемой для
эстетов, чем она была в XIX в. Бергсон и Мах начали то
приспособление научного миросозерцания к вкусам и
потребностям'' упадочной буржуазии, которое с тех пор пошло
семимильными шагами. Примирение эстетизма с наукой на
почве взаимного признания махизма и теории ценностей
произошло в тихих садах Кеймбриджа, где ученые живут в
башнях из слоновой кости, достойных самого тонкокожего
эстета. Послевоенные эстеты нашли в науке новый
источник эстетических переживаний, и сами ученые согласились
считать, что их деятельность — не искание истины, могущей
стать каким бы то ни было критерием ценностей, а
создание систем, которые истинны только постольку, поскольку
они логически красивы.
3
Философское приспособление научного мировоззрения к
потребностям и возможностям загнивающей буржуазии
началось очень рано, но происходило оно на первых порах в
довольно высоких и ограниченных академических сферах,
не задевая до поры до времени широких (кругов
интеллигенции. Только канун нынешнего кризиса и наметившаяся
бесперспективность капиталистической рационализации
вынесли вопросы научной философии на широкую арену.
Основная линия идеологического использования английской
интеллигенцией науки оставалось до недавнего времени
философски наивной и в этом смысле типично английской. ,Ибо,
как известно, в отличие от Франции, где при отсутствии
большого философского творчества каждый интеллигент
получает еще в средней школе солидную подготовку в духе
определенной философской традиции, и в отличие от
Германии, где философия соперничает с музыкой в роли
основной культурной надстройки и служит основным руслом
идеологического творчества, в Англии философия — заповедник
замкнутого академического цеха, не претендующего ни на
10J

какое идейное водительство, особый вид умственной игры,
стоящий приблизительно на уровне сочинения греческих
стихов \ Широкие слои и даже верхушки литературной,
научной и технической интеллигенции до самых последних лет
оставались совершенно беззаботны насчет философии. Это
было наследие пресловутого английского эмпиризма,
оправданного когда-то положением страны, двигавшейся далеко'
впереди на пути капиталистического прогресса, но давно уже
ставшее, наряду с отсталостью техники в каменноугольной
промышленности и распыленностью хлопчатобумажной,
одним из признаков болезненного отставания английского
капитализма от своих конкурентов.
Главный литературный выразитель того наивного
научного мировоззрения, которое господствует в технической
интеллигенции и в той части университетской, которая имеет
дело не с литературой и не с греками — Х- Дж. Уэлз. В
основе его лежат несокрушимая вера в технику и
перенесенная из области биологии в область социологии вера в
эволюцию. О философских основах такого миросозерцания
говорить не приходиться ; можно только говорить о
полусознательных философских взглядах, с которыми это
мировоззрение ассоциируется и которые могут итти от
механического (материализма до прагматизма и бергсониэма и даже
более или; менее чистого христианского фидеизма 2.
Основной фон—скорей всего позитивизм, наименее
требовательная из всех философий и самая подходящая для научных
спецов буржуазии, давно уже потерявшей всякую связь с
революцией.
1 В английских аристократических школах, дающих подавляющее
большинство студентов Оксф ->рда и Кеймбриджа, до недавнего
времени главное требование, предъявлявшееся в старших классах, было
умение писать безукоризненные латинские и греческие стихи.
2 Последнее встречается преимущественно в Америке, где
философская наивность еще более велика, чем в Англии. Яркий пример—
знаменитый физик Милликан, сочетающий наивный физический
реализм с верой в бога-вседержителя.
101

Вера в технику и вера в эволюцию были еще возможны и
в годы империалистического подъема и в годы
капиталистической рационализации после войны. Бели тонкий и
искренний ум Б. Рассела чувствовал, не умея их понять,
противоречия и бесперспективность «высшего этапа 'Капитализма»,
более толстокожие филистеры из поверхностных явлений
расширенного воспроизводства и головокружительных бумов
делали себе шоры, позволявшие им заслониться ими от
назревавших противоречий. Для этих-то крутое и характерны
писания Уэлза, особенно его1 популярные компендиумы
«'Наука о жизни», Очерк истории (1920) и «Работа, богатство и
счастье человечества» (1931). В этих трех книгах Уэлз
попытался повторить энциклопедические труды Огюста Конта
и Херберта Спенсера. Разница между работами отцов
позитивизма и их отдаленного потомка дает возможность
измерить путь, пройденный организацией буржуазной культуры
со времени благополучного расцвета промышленного
капитализма. Конт, этот мамонт филистерства, и Спенсер были
монументальными фигурами. Энциклопедии их были работой
целой жизни. Как мало похожа на них юркая, хлестаков-
окая фигура Уэлза и его работа газетными темпами, с
помощью целого штата помощников,—настоящий фордовский
конвейер литературы. Но не менее интересно и то, в чем
Уэлз только карикатурно повторяет, усиливая их, Конта и
Спенсера: резкое различие между частями, посвященными
естественным наукам и посвященными человеческому
обществу. С одной стороны, «Наука о жизни», первые плавы
Всемирной истории, в которых излагается геологическая и
палеонтологическая история мира до появления человека, и те
главы «Работы богатства и счастья», которые посвящены
описанию технических процессов. С другой стороны,—основная
часть Всемирной истории и социологические и
экономические главы третьей книги. В первых — Уэлз талантливый,
блестящий популяризатор, 'Стоящий в общем на уровне
достигнутого буржуазной наукой знания и хорошо ориентиру -
102

ющийся если не в методах и проблемах, по крайней мере в
выводах естественных наук и в существе технических
процессов. О главах, посвященных человечеству и обществу в
его истории, я уже говорил во второй главе с точки зрения
их политического содержания, отметив их полную
беспомощность подняться до какой бы то ни было обобщающей
мысли. На всякого, сколько-нибудь методологически
грамотного человека, они не могут не произвести тяжелого
впечатления. И эти импотентные писания признаются
авторитетными учеными соответствующими достигнутому уровню
науки о человеке и об обществе. Методологически они
представляют собой окрошку из механистического атомизма и
идеализма. Предметом исследования признается индивидуум,
а в индивидууме основным признается психология. Общество
состоит не из связанных реальными производственными
отношениями классов, а из психологических типов. Характер
класса определяется не его местом в процессе производства,
а психологией составляющих его индивидуумов. Прогресс
рассматривается исключительно как процесс передачи
знаний. Знание вырабатывается целиком высшими классами.
Поп и рантье — путеводные светила человечества (истина,
открытая уже отцом позитивизма, Огюстом Кон том).
Земледельческая культура была создана священниками и царями.
Наука возникла как бескорыстная спекуляция в головах
обеспеченных деньгами и досугом рабовладельцев...
Все эти выводы — не только исторически данный Уэлзу
социальный заказ, но и логически заданный всякому
позитивисту и механисту вывод. Бессильная направлять историю
обьиества, буржуазия бессильна познавать ее, поскольку она
не знает, где найти то «звено, ухратившись за которое
можно вытянуть всю цепь». Не находя этого звена и даже не
зная, что такое звено есть, она бессильна доказать
«эффективность, посюсторонность» своего мышления и осуждена
паралитическими пальцами перебирать произвольно
отвлекаемые абстракции и произвольно отбираемые категории.
103

4
В свете этих методологических проблем особый интерес
приобретает единственная, после ; политэкономии,
обществоведческая дисциплина, за которой англичане признают
право «а имя науки—наука о первобытном обществе, или,
как ее зовут в Англии, «социальная антропология».
Буржуазная антропология возникла (как привесок к дарвинизму
и имела первоначальной своей задачей изображением
первобытного общества измерить луть прогресса, пройденный
человечеством от дикаря до просвещенного буржуа эпохи
королевы Виктории. Ранняя антропология имела своей
задачей несомненно и борьбу с пережитками первобытного
мировоззрения. Создавая концепцию анимизма, Тайлор
заострял ее против пережитков анимизма в новое время и
разоблачал более грубые формы (религии как пережитки
дикарства. Но идея прогресса была обоюдоострой для
буржуазии, и признание наличия некапиталистического строя в
прошлом наводило на мысль о непрочности его и ,в будущем.
Поэтому буржуазная антропология обходила экономические
проблемы первобытного общества и ограничивалась
историей воззрений. В этой плоскости, с ослаблением веры в
прогресс, она становилась питательной почвой для
исторического релятивизма и для того индивидуалистического и
антиморального бунта против викторианской морали, о
котором я говорил в третьей главе.
Идеалистически позитивистский характер ранней
антропологии обуслови.вался и ее задачами на службе
промышленного капитализма. Промышленный капитализм не
стремился использовать первобытное общество для его экепдаа-
тации, а или разрушал его для того, чтобы создать рынок и
получить рабочую силу, или просто истреблял «туземцев»
и забирал их земли 1. Для последней задачи изучать тузем-
1 Последнее особенно касается США, где искони был принят
принцип, что „единственные хорошие индейцы—мертвые индейцы"
и где истребление целиком заменяло эхеплоатацию. Интересно по-
104

цев вообще не стоило; для первой их приходилось изучать
только миссионерам, которым надо было составить себе
понятие о воззрениях «дикаря», чтобы июкоранить эти
воззрения и сделать из него голого Пятницу на голой земле.
При империализме задачи меняются. Империализм не
хочет разрушения «туземного» общества. 'Наоборот, ему
важно использовать именно наиболее отсталые и реакционные
его черты, чтобы оксплоатировать туземцев при помощи
существующего родового аппарата и традиционных
магических верований. Антропология становится существенным
моментом колониальной администрации. Она участвует в
выработке «научного» империализма, сложной системы
всемерного использования родового аппарата и анимистической
магии для удержания туземцев на прежнем уровне. Пророк
этого научного империализма — губернатор Нигерии Лью-
гард, создавший там систему управления, признанную
социал-фашистами «образцовой», и высоко уважаемый
либеральной интеллигенцией, которая противопоставляет научный
империализм Льюгарда грубым приемам плантаторов Южной
Родезии и Кеньи, разрушающих туземную организацию и
ради своих групповых выгод забывающих об общих
интересах всего класса империалистов. Таким образом антрополог
получает конкретную конструктивную задачу изучить
«дикарское» общество в целях приспособления его к нуждам
империалистической эксплоатации. Это дает ему «звено, за
которое он может ухватиться» и тем самым (возможность
выйти за пределы чисто механистического подхода и
увидать первобытное общество как целое.
Единственная из общественных наук — антропология —в
эту эпоху разложения буржуазной культуры сделала шаг
вперед в сравнении с эпохой промышленного капитализма
и шаг в направлении к диалектике, шаг очень небольшой и
этому, что американская антропология, учившаяся ?на индейском
материале, сохранила до сих пор особенно абстрактно
механистический характер.
105

очень ограниченный по своему значению, но и это много
в такую эпоху. Это достижение создает антропологии
совершенно исключительную популярность в широких кругах
интеллигенции и делает ее образцом научности вне сферы
естественных наук. Одна из характернейших фигур
современной английской интеллигенции, крупнейший антрополог
империалистической формации — Бронислав Малиновский,
профессор социальной антропологии в Лондонской школе
экономики.
Поляк по происхождению, как Конрад (это подчеркивает
международный, «пан-европейский» характер
империализма), Малиновский дал ряд углубленных исследований
облюбованного им небольшого, уголка Меланезии (Тробриандовы
острова), дающих конкретную и охватывающую картину
матриархального родового общества, стоящего на ступени
мотыжного земледелия. В то же время как лектор и
публицист он неустанно борется за практическое направление
антропологии как служанки империализма. Но Малиновский
не только ученый, он и человек своего времени и, работая
для вящей славы империализма, он .в то же время находит
в предмете своего изучения удовлетворение и «для души».
Свои исследования он дискретно окрашивает эротической
лирикой, вдеализрующей свободную половую жизнь молодых
меланезийцев. Его книгу «Сексуальная жизнь дикарей»
(1930) любопытно сравнить с знаменитым «Приложением к
путешествию Бугенвиля» Дидро. Дидро тоже использовал
половые порядки на Таити для эротической лирики. Но
философ восходящей буржуазии идеализирует не то же, что
идеализирует ученый эпохи ее упадка. При всей свободе
половых сношений у таитян одно условие, настаивает Дидро,
обязательно: чтобы всякое соединение давало детей.
Малиновский, напротив, подчеркивает, что меланезийская
девушка может делать что хочет и жить с кем хочет с
единственным условием, чтобы у нее не было детей до
замужества. Дидро, идеализируя свободу полового союза,
поскольку он направлен на деторождение, воюет с рамками фео-
т

дального и мещанского брака. Малиновский, описывая (очень
подробно) бесплодные .половые игры меланезийцев,
защищает безответственную половую свободу не желающего
связываться с семьей буржуа последнего упадка. Это поощрение
половой игры при запрете деторождения играет огромную
роль в литературе (и .в быте!) английской интеллигенции.
Полная свобода половых сношений, поскольку нет детей,—
одно из основных моральных положений Бертранда Рассела.
В Расеелистской утопии Олдоса Хакюли «эротическая
игра» — предмет, которому обучают с детства, но
деторождение считается величайшим позором и неприличием.
«Сексуальная жизнь дикарей» чрезвычайно повысила среди ин-
теллиджентсии престиж Малиновского, и так стоивший
высоко не только как ученого, но и как космополита и
скептика, презирающего английскую ограниченность и
свободного от английских инпибиций, что не мешает ему усердно
работать на пользу английского империализма.
Империалистическая антропология —■ единственная
общественная дисциплина, которой отчасти удалось стать наукой,
освободившись от отвлеченного механицизма. Характерно,
что антропологи, специализирующиеся на первобытном
обществе прошлого« 'следовательно' менее тесно связанные
с империалистической практикой, не только остаются на
механистических позициях, но даже агрессивно их
заостряют. В академических кругах главным борцом за
механистический материализм считается антрополог Эллиот Смит.
Отвергая старую позицию компаративистоз Тайлора и
Фрейзера, как идеалистическую, Эллиот Смит считает
единственной приемлемой с материалистической точки зрения
точку зрения дифузионизма, т. е. заимствования культурных
элементов из одного источника (которым он признает
Египет), где они возникли в результате сложной и неповторимой
случайности. На полемике с Эллиотом Смитом антопологи-
практики во главе с Малиновским выковали свои
практически империалистические позиции. Не следует однако
думать, что материалистов типа Эллиот Смита можно проти-
107

вополагать как либералов и демократов империалисту
Малиновскому. Эллиот Смит — учитель и советчик Уэлза, и
именно он дал наиболее заостренную и эксплицитную
форму теории происхождения первой земледельческой
(неолитической) культуры из возникновения 'класса священников
и царей: родовые бесклассовые общества Европы и Азии
заимствовали земледелие у египетских теократов. Любопытно,
что 'конкретно историческое (в отличие от теоретического)
опровержение этой концепции стало возможно только в
связи с историко-ботаническ'ими работами акад. Вавилова.
5
Приспособление научного мировоззрения к потребностям
буржуазии эпохи упадка началось в Англии, как и в других
странах, еще в конце XIX в. Уже тогда Англия, несмотря
на свою философскую беззаботность, выдвинула в лице
Карла Пирсона fPearson) махиста европейского масштаба.
«Философия Пирсона, — писал Ленин,—отличается
гораздо большей цельностью и продуманностью, чем философия
Маха». Благодаря отсутствию (или слабости) в Англии
затуманивающего и (путанного философского эпигонства
Пирсон' мог вести «свою родословную прямо от» докантовских
.классиков «Беркли <и Юма» (Ленин). В то же время
-классовая осторожность его предшественников, английских
агностиков, не допустивших материалистических выводов из
материалистического (метода, помешала (.материализму
сделаться признанным в ученой среде. Поэтому Пирсону :и могло
быть «чуждо всякое желание подделаться под материализм»
и он «просто объявил взглядьг как свои, так и Маха,
идеалистическими» (Ленин, курсив Ленина) \ В
европейском 'масштабе такой прием был, как отмечает Ленин,
весьма «неосторожен», так как он срывал маску с
континентальных махистов, рядившихся в материалистические на-
i Материализм и эмпириокритицизм, глава 1, § 1.
лиЗ

ряды. Только в Англии 'именно потому, что Дарвин и Хаксли
были так осторожны, Пирсон мот позволить себе роскошь
такой неосторожности. Но «неосторожность» Пирсона не
ограничивалась этим. Он вскрывал не только
идеалистический характер махизма, но и конкретную классовую природу
этого идеализма: Пирсон был реакционер не только в
теории познания; он был соратником Голтона на поприще
евгеники и бойцом за самые реакционно империалистические
иыводы из дарвинизма \ .
Пирсон представляет собой ранний этап английского
.махизма, когда он был нужен специалистам для общей борьбы
с материализмом, но еще не стал необходимой составной
частью общеинтеллигентского миросозерцания. На втором
этапе мы находим махизм у Бертранда Рассела —
центральной философствующей фигуры английской прогрессивной
интеллигенции эпохи империализма. У Рассела махизм уже
теряет специфически английские черты, характерные для
Пирсона. У него нет ни четкой логической дисциплины —
плода непосредственного ученичества у донемецких
классиков философии — ни открытого отожествления махизма с
идеализмом, ни связи с правобуржуазными течениями.
Рассел— «социалист», и махизм свой он выдает за систему,
«преодолевающую» и материализм и идеализм. Такому
махизму непременно уже нужна «новая кличка», которую он
и получает: «нейтральный монизм» Рассела стоит
«эмпириомонизма» Богданова. С Богдановым Рассел имеет еще и то
сходство, что на нем особенно ярко вскрывается
принципиальное единство субъективного идеализма с механицизмом,
корни первого во втором. Как Богданов пытался в тектоло-
гии создать «всеобщую» науку путем сведения всех
качественно различных форм движения материи к механическим
формулам, так Рассел начал свою деятельность с того, что
1 То же сочетание махлзма с реакционным „биологизмом" мы
находим в новейшей „Истории науки" Уингфилд-Стреттона,
замечательном документе ярко и сознательно партийной научности.
109

в «Принципах ..математики» пытался создать универсальную
логику к a IK основание, ккотор о im у можно было бы
сводить ©се явления бытия. Как оригинальный мыслитель
Рассел исчерпывается своими работами по математической
логике, которые все относятся к довоенному периоду. Эти
работы обеспечивают ему видное место в истории
буржуазной мысли: это геркулесовы столпы механистического
метода изоляции и логического движения от менее абстрактного
к все более абстрактному. Как махист Рассел особенно
оригинальных черт не представляет. 'Вряд ли даже он может
быть признан философом. Но как философский публицист
он исключительно интересен, так как именно у него
получает свое наиболее характерное выражение то
миросозерцание пассивно либеральной буржуазии эпохи
всеобщего кризиса капитализма, которое характеризуется
последовательно проведенным ею всех областях созерцательным
субъективизмом, — в области гносеологической —
субъективным идеализмом; в областях этической и
эстетической— субъективизмом автономных ценностей; в области
политической—'Либерализмом, ставящим ценность
индивидуальной личности выше объективных задач общества. Он
совершенно свободен от соблазна отнести свои ценности с
какой бы то ни было трансцендентной реальности (и
'постольку может быть признан «атеистом») — отсюда его
пессимизм; и столь же свободен от всякого стремления выйти
за пределы созерцания, чтобы воздействовать на
объективное бытие.
6
На примере Рассела можно видеть, как реакционная
философия в процессе деградации буржуазной культуры
сочетается со ©се более «левыми» политическими позициями. В
эпоху Пирсона реакционный ученый мог довольствоваться
субъективным идеализмом, который уже был существенным
шагом назад но сравнению с материализмом, хотя бы и
стыдливым, прогрессивных ученых. В эпоху Рассела в ма-
110

хиэме нуждается уже «социалистический» ученый, а
реакционерам нужны более крайние формы идеализма. Такие
формы идеализма английская буржуазия и создала себе е
виде философии хоулизма.
Словом «хоулизм» (от whole, «хоул»— целое)
обозначают ряд научно-философских течений, объединенных
критикой механистического метода изоляции и количественного
анализа и требованием познавать «целое» в их конкретном
единстве и единственности. Слово было .выдумано
небезызвестным героем английского империализма,
южно-африканским генералом (одно время премьером) Смютоом (Smuts),
который свободное от империалистических подвигов время
посвящает изучению природы и «научной» философии \
Предшественником хоулизма было учение об «эмергентной
эволюции», развитое Александером и Лллойд-Морганом.
Правильно критикуя механистический материализм за его
игнорирование качества и за сведение более богатых
содержанием явлений (например, жизни) к менее богатым, Алексан-
дер и Ллойд-Морган механистической «результанте»
(равнодействующей, простому сложению сил) противополагают
концепцию «эмергенты» —- результата, качественно
отличного от суммы участвовавших в нем элементов. Как
простейший пример «эмергенты» они приводят химические
соединения. Это был несомненно шаг в сторону диалектики,
но шаг очень односторонний и частичный, далеко недоста-
1 Южноафриканский поэт Рой Кампбелл встретил выход книги
Смютса следующей эпиграммой:
The love of Nature burning in his heart
Our new St. Francis offers us his book,
The Saint who fed the birds at Bondleswaart
And fattened up the vultures at Bull Hoek
«С сердцем, горящим любовью к природе (природа для Смютса
верховное целое) наш новый Франциск Ассизский приносит нам свою
.книгу, этот святой, который кормил птиц в Боналесварте и
откармливал коршунов в Бул-Хуке». Бондлесварт и Бул-Хук —
негритянские деревни, разрушенные авиацией по приказанию Смютса в
бытность его премьером.
111

точный, чтобы освободиться от механистического плена.
Диалектический закон (перехода количества в качество
отрывался от всего богатства и многосторонности диалектики
и получал формулировку по существу механистическую.
Но и этот шаг в сторону диалектики делался
исключительно с целью посрамить материализм. Метко иногда
критикуя субъективный идеализм, Александер и Лллойд-Морган1
критиковали его не слева, а справа, не с точки зрения
материализма, а с точки зрения фидеистического дуализма,
который признает материю реальностью, но реальностью
низшей, подчиненной высшей трансцендентной реальности.
Факты «эмергенции» воспринимались как проявление некоей
чудотворной силы, родственной «творческому порыву»
Бергсона, и относиться к ним; предлагалось с
«естественным» (или «натуралистическим») «благоговением» (natural
piety) как к проявлению божественной творческой воли.
Хоулизм вышел из пересечения таких идей с идеями
прагматизма, субъективизм которого он «преодолевал» в
направлении признания «религиозного опыта» отражением
реального бытия. Борясь с механистическим материализмом,
хоулисты направляли свой удар в гораздо большей степени
по материализму, чем по механицизму. Последний
признавался ими относительно закономерным: из его
недостаточности они делали не тот вывод, что нужен лучший
научный метод, а тот, что область применения научного
метода ограничена. Наука может познавать только абстрактное.
Конкретное может быть познано только интуицией.
Поскольку же познание оставалось по сю сторону интуиции,
механицизм оставался в силе. Для механистических корней
хоулизма характерно то, что один из ведущих хоулистов,
профессор Уайтхе.д (Whitehead), был сотрудником Рассела
1 Ллойд-Морган только в годы войны принял учение об „эмер-
гентной эволюции", сделавшись его главным пропагандистом. Раньше
он стоял на обычных агностических позициях XIX в. Ленин в
„Материализме и эмпириокритицизме" говорит о нем как о „стыдливом
материалисте".
112

в его работе над «Принципами математики» и отнюдь не
отмежевался от своих механистических достижений. Итак
наука — законная область механицизма, и чтобы
освободиться от механицизма, надо освободиться от уз научного
метода вообще и ввериться цельной и непосредственной
интуиции. Такая интуиция свойственна поэтам и мистикам.
Вордсворт и Шелли больше знали о природе, чем Дарвин или
Фарадей. Интуиция дает познание «целых», от них же
первое есть господь бог.
По сравнению с махизмом хоулизм представляет
значительный шаг вправо от буржуазного либерализма. Чистый
махизм Рассела, логически закругленный теорией
ценностей, есть чистый субъективизм —
индивидуализм—либерализм,— примат свободной личности над социальной
организацией. Хоулизм подчиняет субъекта высшему
«целому», лишает его права быть собственным критерием и
относит его субъективные ценности к высшей объективной
реальности. Субъективизм Рассела — последний шаг в
либерализации религии, хоулизм Смютса и
Уайтхеда—обратный шаг в сторону восстановления авторитета
божественного откровения и 'классовой дисциплины.
Хоулизм, отводящий такое высокое место поэтам и
художникам, имел бо1льшое влияние на высокобровую
молодежь. «Классицизм», выдвигающий целое, форму и
конструкцию против романтической интроспекции и хаоса, любит
подводить под свои эстетические воззрения хоулистсюие
аргументы. В боевом порядке Фашизирующихся
буржуазных идеологий хоулизм занимает место на правом секторе,
имея правей себя только реставрированный средневековый
догматизм чистопробных католиков.
7
Это влияние хоулизма на широкие круги литературно-
художественной интеллигенции, наметившееся во второй
половине 20-х годов, было одним из проявлений общей идеоло-
8 Иителлиджентеиа
113

гической мобилизации, начавшей теперь захватывать и
науку с научной философией. Действие общих политических
причин было усилено новым и резким углублением кризиса
буржуазной физики. Работы Хейзенберга, Шредингера и
Дирака .вскрыли факты, которые давали новое
«подтверждение» «исчезновению материи», подтверждение тем более
убедительное, что механистическое мышление буржуазных
ученых было логически бессильно дать им
материалистическое истолкование. Физико-математические науки вдруг
приобрели популярность, какой они давно уже не
пользовались. В XVIII и XIX вв. рост популярности точных наук
означал каждый раз победу научного мировоззрения над
феодальной поповщиной. Этот раз в эпоху всеобщего
кризиса капитализма они были обязаны своей возросшей
популярностью тому, что в их новых достижениях буржуазия
увидела аргументы против научного же мировоззрения и в
пользу религии.
Правда, и до открытия «принципа неопределенности» и
волновой механики новые физико-математические
воззрения уже начинали просачиваться в широкую интеллигенцию.
Теория Эйнштейна была широко известна по имени уже
около 1920 г. «Высокобровых» она очень привлекала1. Но
относились они к ней чисто снобистически, как к головоломке,
на которой можно было демонстрировать превосходство
своих мозгов. Со смаком повторяли слова Эйнштейна, что
во всем мире только 5—6 человек в состоянии понять тео-
1 Обывательское же отношение к теории относительности хорошо
выражено в эпиграмме Скуайра (первые два стиха принадлежат поэту
XVI 11-го века Поупу).
/Nature and Nature's lav/s lay hid in night
God said: let Newton be and all was light
This did not last: The Devil shouting «Ho!
Let Einstein be!» restored the status quo.
Природа и все ее законы были скрыты ночью.
Бог сказал: да будет Ньютон, и все стало светло.
Но это продолжалось недолго. Дьявол крикнув: Xol
Да будет Эйнштейн! восстановил статус-кво.
114

рию относительности, с еще большим смаком его слова о
том, что, прочитав изложение своей теории у Эддингтона,
он caiM ничего не иодом. Занятие теорией относительности
и смежными проблемами стало таким же признаком
интеллектуального превосходства, как занятие теорией денег в
политэкономии или математической логикой Рассела.
Широкие же круги интеллигенции, ухватившись за название
теории, делали из нее вульгарно-релятивистские выводы,
созвучные с тем общим скептицизмом, который
распространился со времени войны. 'Наряду с этим идеалистические
воззрения на математику, как на априорно-построяемую
систему совершенно независимо от ооыта, получают широкую
популярность среди «высокобровой» интеллигенции и,
особенно в Кеймбридже, начинают пропагандировать науку как
источник эстетических переживаний. Но на улицу научный
идеализм еще не выходит.
Активная пропаганда физического идеализма началась в
1929 г. книгой Эддингтона «Природа физического мира»,
написанной для широких кругов интеллигенции. Вслед за ней
уже в разгар кризиса, в 1930 г., выходит «Таинственная
Вселенная» Джинза (Jeans), написанная еще гораздо более
популярно и разошедшаяся молниеносно в количестве сотен
тысяч экземпляров. Несмотря на вопиющую философскую
путаность обеих этих книг их нельзя не признать блестяще
написанными популяризациями. Философская наивность
английского читателя и не в меньшей степени английского
ученого такова, что для данной публики никакая
философская неушзка не может считаться недостатком. Английская
буржуазная наука искони славится своими несравненными
популяризаторами во главе с Хаксли, и этой-то
превосходной школой пользуются Эддингтон и Джинз, чтобы
разрушить здание научного мировоззрения, построенное их
учителями. Особенно блестящий писатель Джинз (более ранняя
и менее «боевая» его книга «Вселенная вокруг нас»,
популяризующая новейшие воззрения буржуазной астрономии,
заслуженно переведена и издана у нас). «Таинственная все-
8*

ленная» написана с большим подъемом и так, что читателю
все время кажется, что он понимает автора.
И Эддиигтон и Джинз— математики, и в основе обеих
книг лежит тот распространенный у буржуазных
математиков «математический кретинизм», который признает
математику—1«Царицу наук»—чисто дедуктивным построением,
совершенно независимым от всякого опыта, и который
поэтому восторженно изумляется всякий раз, что какое-нибудь
математическое вычисление подтверждается на опыте.
Особенно «изумляет» обоих писателей роль планковского числа
h как устойчивой единицы квантовой механики. Это
«изумление» явилось исходной точкой философствования Эддинг-
тона и Дждаза,—совсем по Аристотелю1. Логическим выводом
из нее должна была бы явиться 1какая-нибудь строго
рационалистическая форма абсолютного идеализма, делающая мир
эманацией высшего разума, который челоаеж познает,
поскольку он этому высшему разуму причастен. Такой вывод и
пытается сделать Джинз. С места в карьер, не представляя
никаких доказательств бытия божия, он объявляет, что ясно,
что бог «великий математик» и что «вселенная — мысль в
сознании бога». Но удержаться на этой точке зрения Джинз
не в силах. Такой рационалистический идеализм не по
плечу нынешнему буржуазному сознанию, а Джинзу еще
приходит на помощь его национальная философская
безграмотность и неумение справиться с философскими
абстракциями, так что мысль» что «мир есть мысль в сознании бога»,
оказывается только мимоходной мыслью в сознании Джинза.
К тому же в новой' физике так много чудесного оружия
против материализма, что пренебречь им было бы жаль. Вот
например «принцип неопределенности», —как хорошо им
можно (воспользоваться, чтобы сокрушить научный детерминизм.
И в два счета оказывается доказанным, что электрон наделен
свободой воли, а если электрон — так значит человек уж
подавно, и широко распахивается дверь для всякой средне-
1 Аристотель говорил: удивление есть начало философии.
116

вековой поповщины вплоть до первородного греха и вечных
мук. Неразборчивость средств, проявляемая и Джинзом и Эд-
дингтоном, так велика, что затрудняешься, чему ее
приписать— «простоте» или «воровству», их собственной
безграмотности или расчету на безграмотность читателя. Так
Джинз в одном месте своей книги доказывает полную
аналогичность времени другим трем изменениям, его полную
изотропность, в другом базирует свои аргументы на
абсолютной значимости второго закона термодинамики,
несовместимого с представленным об обратимости времени. Так
Эддингтон, доказывая в одном месте нереальность мира,
открываемого наукой, в другом доказывает, что мир здравого
смысла нереален потому, что единственно реальный
мир — мир, открываемый наукой. Оба пользуются
одновременно и вперемежку аргументами субъективного и
объективного идеализма. Но всегда и везде их идеализм неотделим
от механицизма. Эддингтон ^например начинает свою книгу
с притчи о двух столах,— перед нами два стола—один
деревянный, обитый сукном, материальный стол обычного
опыта и здравого смысла. Другой, открываемый наукой стол,
состоящий из протонов и электронов, вихрей и пустот. Ему
кажется логически бесспорным, что эти два стола не могут
быть одним столом, и исходя из «очевидного» факта, что
их два, переходит к доказательству, что реален стол из
протонов и пустот, а следовательно материальный стол
не реален. Потом уже он «забывает» о том, как он
использовал реальность «научного» стола для уничтожения
деревянного, и научный стол оказывается столь же
несуществующим.
Написанные с большим подъемом и восторженностью,
обе мнипи отнюдь не полемичны. Противника ни Эддингтон
ни Джинз не предполагают. Они радуются новым
«доказательствам бытия божия», скорей чем стараются
опровергнуть противника. И действительно противник еще не был
виден, хотя близость его и чувствовалась. Олдос Хаксли,
117

этот вькхжобровый английский Боборыкин,
регистрирующий из пода в под настроения интеллиджштсии в «Point
counter Point», изобразил интеллигента-коммуниста Ил-
лиджа, ассистента знаменитого ученого лорда Тантамаунта,
как жалкого и бессильного противника научного
мировоззрения буржуазии. Бедный Иллидж, говорит одно из
действующих лиц, «партийная дисциплина обязывает его стоять
на почве механистического материализма XIX в.» (так прямо
и написано!) ; он обязан как коммунист отвергать Эйнштейна,
Эддингтона, квантовую механику и т. д. Это дает нам меру
осведомленности высокобрового и высококультурного
Хаксли в основах .марксизма: (с таким запасом невежества
никакой скептик из Блумзбери не осмелился бы писать,
скажем, о католичестве!). Но это дает также не совсем
ложную картину теоретического уровня английской
коммунистической интеллигенции несколько лет назад. Поэтому
отпора с этой стороны не ожидалось. В буржуазном лагере
широкие круги академической интеллигенции ©о главе со
старым научным еженедельником «Nature» («Природа»)
стали на сторону идеалистов. Высокобровая молодежь,
восхищенная открывшимися перспективами, бросилась снимать
пенки с этой новой науки, ища новых эстетических
переживаний,— в ее сложных головоломных математических
конструкциях с их «неожиданными» совпадениями с опытом
и в 'волнующей пустоте мира, освобожденного от 'материи и
сведенного к хаосу вихрей. Честолюбивый молодой кей-
мбриджец Салливан (Sullivan) объездил знаменитых
физиков и математиков, и Эйнштейн, Планк, Бролье,
Дирак и Хейзенберг в один голос заверили его, что новейшая
наука ничем не противоречит религии. Первые атаки на
Эддингтона и Джинза были сделаны справа, людьми,
чувствовавшими опасность субъективных и скептических
аргументов в деле защиты и восстановления религии, людьми,
враждебными научному мировоззрению как таковому, или
же просто более философски образованными писателями,
почувствовавшими опасность философской неразборчивости
118

и безграмотности Эддингтона и Джинза, могущей
скомпрометировать святое дело -постановления -религии 1рукам'и
науки.
8
Все это был «спор славян между собой», сггор о тактике, а
не о принципах. Но скоро поднялся другой враг, гораздо
более страшный и серьезный. События 1931 г.,
всколыхнувшие рабочий класс и бросившие на его сторону
значительные слои интеллигенции, обострили классовую борьбу не
только на экономическом и политическом фронтах. И на
философском фронте завязался бой. Этому способствовали
незадолго до этого выход английского перевода
«Материализма и э.мтшриО'К:ритациз1ма» и приезд советской делегации
на Лондонский съезд по истории науки. То, что этот съезд
(июль 1931) происходил накануне максимального
обострения кризиса, было случайностью, но неслучайно было
впечатление, произведенное докладами советских делегатов1,
впечатление, ярко отразившее превосходство научной
мысли в стране строящегося социализма над странами
разлагающегося капитализма. Обнаружилось, что (коммунизм
вовсе не требует признания «механистимеакого материализма
XIX в.», а выдвигает цельную научную философию, не
только распространяющую научный метод на изучение
общества, но мощно обновляющий и естественные науки и
указывающий им путь из тупика, в который их загнал упадок
буржуазии.
С осени 1931 г. во всех английских университетах и в
широких кругах левой интеллигенции начинается изучение
диалектического материализма. Плоды этой работы еще не
гак заметны, но уже растет молодое поколение ученых,
которые сумеют дать и уже дают отпор активизирующейся на
научном фронте буржуазии с философских позиций
революционного пролетариата.
1 Доклады эги собраны в книге „Science at the crossways"
(„Наука на перепутьи"), Лондон, 1931.
119

Движение в сторону диалектического материализма не
ограничивается революционно настроенной молодежью.
Многие ученые, не приемлющие идеализма и всегда стоявшие га
позициях механистического1 'материализма, были тоже
приведены в движение событиями 1931 г. и общением с советскими
учеными. Но очень многое препятствует полной
перестройке ученых, и их колебания иногда отбрасывают их назад в
лагерь реакции. Наиболее типичный из таких ученых —
Ланселот Хогбен (Hogben), профессор социальной
биологии в Лондонской школе экономики, видный
лабораторный работник и автор книги «Природа живущей материи»
(1930). До 1930—1931 гг. Хогбен выступал как один из
главных борцов против идеализма, особенно против хоу-
листов. Основная линия его полемики заключалась во
вскрытии ненаучности, произвольности и фидеистического
характера идеалистических выводов из новейших открытий.
Чтобы дискредитировать научность этих выводов, Хогбен
выдвинул теорию разделения всех наших убеждений на
«публично проверенное знание» и «приватное мнение».
Ограничивая область науки могущим быть точно проверенным
экспериментальным знанием и признавая всю идеологическую
область сферой Privatsache, Хогбен отвергал возможность
общеобязательного догматического идеализма, и на
данном этапе его' аргументы сыграли известную
положительную роль в борьбе с «научными» идеалистами. Но все это
противопоставление «публичного знания» «приватному
мнению» .исходило из предпосылок субъективного идеализма
и лишний раз вскрывало неустранимую связанность с этим
последним всякого •механистического материализма. В
концепции «приватного мнения» гнездилась все та же
старая теория ценностей, все тот же либеральный
индивидуализм, не признающий критериев для частных убеждений.
Поэтому, когда был выдвинут диалектический материализм
Маркса и Ленина с его четкой формулировкой .принципа
партийности знания как гносеологической основы
общественных наук, Хогбен отшатнулся от такого материализма.
120

Диалектику он объявил схоластикой и метафизикой;
партийность— инквизиторством. Либерал и индивидуалист
оказался неприспособлен жить в чистом воздухе
подлинного «практического материализма», и, подобно двурушникам
«независимой рабочей партии», Хогбен, продолжая считать
себя «другом Советского союза», сделался одним из самых
злобных врагов коммунизма в Англии.
Гораздо больший шаг в сторону диалектического
материализма сделал другой видный лондонский ученый, X. Ле-
ви (Н. Levy), профессор математики в Имперском
колледже науки (т. е. точных наук). iB своей книге «Мир науки»
(1932) он .по ряду основных методологических вопросов
дает формулировки вполне в духе диалектического
материализма; он настаивает на общественно обусловленном
характере научного знания и высмеивает выдвигаемое Хогбе-
ном требование «этической нейтральности» науки. Но
оставаясь на почве точных наук и их метода изолирования,
он не показывает возможности науки об обществе и, хотя
он этого прямо не говорит, оставляет все же впечатление,
что эта область лежит вне компетенции науки. И пока он
не воспринял принципа партийности знания как
продуманный до конца критерий практики, пока он не увязал своего
научного материализма со своим (несомненным)
сочувствием победе рабочего класса, Леви не может еще быть
признан диалектическим материалистом.

ГЛАВА VI
ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И КОММУНИЗМ
1. ЛЕВЫЕ И ЛЕЙБОРИСТЫ. 2. ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И КОМПАРТИЯ.
3. МАРКСИЗМ И .МАРКСИЗМ". 4. ДРУГАЯ РАЗНОВИДНОСТЬ
„МАРКСИЗМА" — МИДДЛТОН МАРРИ. б. ИНТЕЛЛИГЕНТ И КОММУНИЗМ: ДЖОН
СТРЕЙЧИ. 6. ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ.
1
В 20-х годах оеноеная масса буржуазной и
■мелкобуржуазной интеллигенции была чужда всякого интереса к
рабочему классу. Даже наиболее 'искренние пацифисты, подлинно
возмущенные безобразием и уродством капиталистической
цивилизации, .вроде Сигфрида Сассуна, не думали о
возможности смычки своего индивидуального протеста с классовым
протестом рабочих.
О степени разрыва между интеллигенцией и
пролетариатом можно судить по тому, что влияние Октябрьской
революции, огромное в среде рабочего класса, почти не
коснулось интеллигенции. Отношение Уэлза, рассматривавшего
Октябрь как .преддверие к голоду 1921 г. и как шаг к
варварству, а нэп как окончательный отказ от претензии
переделать мир, было типично для широких кругов
интеллигенции. Многие буржуазные либералы сочувствовали так или
иначе СССР, но их сочувствие было связано или с тем
увлечением русской литературой и «надполитичееким» интере-
122

сом к стране Достоевского и Чехова; или с пониманием
русской революции как радикально демократической
революции в варварской стране и в этой мере заслуживающей
поддержки (для таких кругов типичен интерес к
советскому законодательству о браке и к советской школе), или с
сентиментально покровительственным отношением к
«слабым» и «бедным», или с чисто формалистическим
любопытством к «русскому опыту» и что из него выйдет.
Что же касается до своего рабочего класса,
интеллигенция 20-х годов интересовалась им преимущественно с
карьеристической точки зрения. Рост лейбористской и
упадок либеральной партий делал выгодным для будущих
политических деятелей примазываться к первой. Это было
тем легче, что в английском рабочем классе еще очень
живуч социальный снобизм, признающий людей высших
классов за свое естественное начальство и легко принимающий
в вожди выходцев из другого класса. Честолюбивые
молодые люди из аристократии (как пресловутый Мозли, зять
лорда Керзона), из оьюшей буржуазии (как Оливер
Болдуин,- .сын лидера консерваторов) и из буржуазной
интеллигенции (как Джон Стрейчи, сын редактора
«Спектейтора»—самого1 старого' и респектабельного еженедельника
умеренных консерваторов) проходят в парламент как
лейбористы, и множество молодых людей из Оксфорда и Кейм-
бриджа идут на работу в ЦК лейбористов или в секретари
лейбористских деятелей, или, занимая кафедры
политэкономии и социологам, проводят «социалистические» идеи.
2
Мировой кризис капитализма, ударивший по Англии с
особой силой и оттененный одновременными победами
социалистического строительства в GOCP, резко изменил
положение дел. С необыкновенной быстротой интеллигенция,
особенно интеллигентская молодежь, стала сбрасывать свой
аполитизм и расходиться по партиям. Этой политической
123

активизации сопутствует (растущая потребность в теории,
растущая жажда заменить разрушенную храмину старого
английского эмпиризма выдержанным миросозерцанием.
Замечательна та сознательность, с которой иные из
интеллигентов связывают свою жажду миросозерцания с
политическим и даже экономическим аспектом кризиса. Я помню
разговор с одним писателем, типичным интеллигентом,
выросшим в круге идей Эллиота и Уиндам Льюиса, высокобро-
вого и склонного.'к «классицизму», летом 1931, незадолго
до августовского кризиса. Возмущаясь бессилием
буржуазных экономистов и финансистов совладать с быстро
развивавшимся кризисом, он говорил о коммунизме как
единственном средстве положить конец этому безобразию и о
марксизме как философии, могущей обосновать наведение
порядка в экономической области.
События заставили высокобровую молодежь
почувствовать примат политики в истории и экономические основы
политики. Но к этому пониманию она пришла с готовым
грузом идеалистических потребностей, сложившихся в школе
«классицизма». Классицизм сам был отраж1ением обострения
классовой борьбы в условиях послевоенного империализма и,
как следствие этого, растущей потребности в дисциплине, в
партийности и в цельной идеошгической реакции на
происходящее. Обострение кризиса потянуло вчерашних
«классиков» к (марксизму как учению, настаивающему на
примате политики и экономики. 'Но потянувшись к нему как
материалистическому и научному учению, они в силу своего
идеалистически прагматического воспитания упор делали не
на научную Обоснованность, а на философскую увязанность
марксизма, на его удачливость в отнесении сложных явлений
действительности к единой системе критериев. То, что
условием этой «удачливости» был материалистический метод,
обусловливало обращение именно к марксизму, но при
восприятии марксизма это оставалось в тени. Важно было то,
что марксизм дает стройную систему критериев. «Систе-
124

ма», вот чего ищут английские интеллигенты,
изверившиеся iß ^пресловутом английском эмпиризме.
Если бы тяга интеллигенции к коммунизму
ограничивалась #жаждой мировоззрения, цена этой тяге была бы очень
невелика. Но какие бы ненадежные элементы ни
содержались в этом внезапном повороте части интеллигенции к
марксизму-ленинизму, самый этот поворот отражает
неоспоримый факт изменения в объективном положении не
только мелкобуржуазной, но отчасти и более
привилегированной интеллигенции. Кризис 1921 г., положивший начало
массовой безработице индустриальных (рабочих как
перманентному явлению английского хозяйства, пощадил
интеллигенцию и служащих. Кризис 1930 и след. годов ударил
по ним (относительно) так же больно, как и по
пролетариату и дал объективное основание их резкой радикализации.
Особенно важна растущая радикализация учительства и
студенчества, деух стратегически ценных групп, поскольку
первое стоит в наиболее близком контакте с широкими
массами, а второе до сих пор давало основные кадры
контрреволюционного, фашистского актива буржуазии (в 1926 г.
отряды студентов составили ядро штрейкбрехерской армии,
мобилизованной против всеобщей забастовки). С другой
стороны, интеллигенция как профессиональная группа
начинает задавать себе вопрос, не лучше ли ей будет, если явно
клонящаяся к упадку буржуазия будет заменена
хозяином, который вопреки всем ожиданиям оказался в СССР
таким могучим и действенным другом науки и культуры. В
отходе интеллигенции от буржуазии и тяготении ее к
пролетариату не последнюю роль играют отчеты ученых и
научных корреспондентов о расцвете научного и вообще
культурного творчества в стране строящегося социализма.
Несомненно, что1 не меньшую роль сыграет и Гитлер, дающий
такой великолепный предметный урок, как выглядит
единственная альтернатива коммунизму и чего от нее ожидать
культуре и интеллигенции.
125

3
Эти шатания интеллигенции 'происходят в '.момент, когда
она особенно нужна буржуазии для одурачивания
пролетариата и для удержания его в пределах «законности». И
интеллигенция . не была бы интеллигенциий, если бы она не
выделила из своей среды актива для борьбы с опасностью и
для спасения своего хозяина. Одним из средств для этого,
давно испытанньш на континенте,—это использовать
марксизм, обезвредив его, вынув из него революционное жало и
направив его против интересов рабочего класса.
Работа в этом направлении шла уже до кризиса. Ветеран
социал-фашизма и мастер таких дел, Коул,1 со своей
оксфордской кафедры готовил молодых, обученных умению
«использовать» Маркса и «опровергать» его.2 Из его
школы вышел А. Л. Рауз (Rowse), книга которого «Политика и
молодое поколение», написанная до кризиса, но вышедшая
после него,—один из любопытных документов этого
исторического момента.
Основная задача книги — обратить
буржуазно-интеллигентскую молодежь, еще накануне кризиса аполитичную, к
политике и привлечь ее к поддержке лейбористской
партии. Политическая ее установка типично лейбористская.
Британская империя для Рауза естественная и необходимая
вещь, главный залог мира всего мира. Он только
протестует (Против «дикого империалиста» и рабовладельцам-
плантаторам Кеньи противопоставляет научный
империализм Льюгарда (см. гл. V), проводимый в «образцовой
колонии» Нигерии. В политическом прошлом Англии «нет ни-
1 Или, как у нас обычно неправильно пишут, Коль (G. D. Н.
Cole), основатель „гильдейского социализма" (см. гл. I).
2 Коул не один преподавал Маркса в Оксфорде: диктор Линдзей,
ректор Бейлиола, одного из самых аристократических колледжей
Оксфорда, тоже „марксист". Он изображает Маркса как наследника
теории естественного права. Но эта довольно наивная фальсификация
стоит в стороне от большой дороги классовой борьбы и является не
более, как курьезом, хотя и симптоматичным.
126

чего, чего должен был бы стыдиться социалист». Эволюцию
власти« он представляет себе так: «За последние столетия
власть перешла из рук всемогущей монархии в
исключительное обладание союза землевладельческих и торговых
интересов, оттуда iK промышленному среднему классу, и от
него наконец она досталась самому народу». Но пожалуй
самое (пикантное место в книге — так ярко оно
иллюстрирует темпы нашего времени и бессилье
буржуазной мысли понять его—то, где Рауз говорит о фирме
Крейгер и Толль как о «величайшей и самой
'прогрессивной финансовой корпорации нашего времени». И этот
человек решается пропагандировать марксизм!
Правда, за марксиста Рауз себя не выдает. Марксизм
ему нужен, чтобы поднять престиж политики, — в
частности «социалистической» политики, — связав ее с великой
научной концепцией; поднять авторитет лейбористских
вождей, поставив их под благословение Маркса.
Обращается Рауз ко всему молодому поколению буржуазной
интеллигенции, заманивая их как буржуазных карьеристов
«несомненными» будущими успехами лейборизма и
следовательно -хорошими местами в парламенте и в
министерстве, а как интеллигентов — интеллектуальным
удовлетворением от «системы» Маркса. Он устраняет все, что их
может отпугнуть, терпеливо разъясняя, что М.СН.1, «м а т е р и -
а л и с т и ч е с к о е понимание истории», отнюдь
не требует признания философского материализма (в
свидетельство чего призывается Кроче). М.СН. просто значит, что
легче понять историю и политику, если исходить из
интересов и притом групповых интересов, чем если исходить от
ценностей («как то: искусство, религия»), которые
остаются сферой, где личность свободна от давления «группы».
Марксизм объясняет больше — с большей экономией
мысли, поэтому он целесообразен.
1 Сокращенное обоэшчение пэ первым буквам, укоренившееся в
.рабочих колледжлх", где с 1910 года преподается марксизм в его
социал-демократическом тниманин.
127

Попытка Рауза, на вид довольно скромная, и для рабочего
класса она никакого соблазна не представляет. Задача
Рауза завербовать в социал-фашисты ту молодежь, которая
более естественно тяготеет к фашизму. Эту общую
фашистскую атмосферу «молодого поколения» он живо
чувствует, когда говорит об изумительной «системе
инстинктивного понимания, согласия насчет представления,
существующего у молодых людей одних лет и сходного опыта». После
политического кризиса 1931 г. и позорного поведения
лейбористов в этом кризисе шансы Рауза среди такой
молодежи сильно уменьшились. Попытка интеллектуально
оживить лейборизм, сделанная учителем Рауза Коулом, и
создать своего рода новое фабианское общество (Общество
для социалистической информации и пропаганды,
сокращенно S SIP) ей к какому оживлению не привела, и
лейбористская интеллигенция все больше и больше сводится к
клике .карьеристов второго сорта и Иудушек типа Харол-
да Ласки.
4
После 1931 г. лейборизм окончательно выродился. Он
держится исключительно инерцией, особенно огромной
инерцией могущественных реформистских профсоюзов.
Создавать же активные социал-фашистские кадры для
удержания левеющего пролетариата от революции можно
только под прикрытием революционных фраз и в
непосредственном соседстве с его революционным авангардом. Эту
задачу и выполняет Независимая рабочая партия, и одним из
главных ее средств, давно испытанным на континенте,
обработка Маркса и марксизма в направлении,
'противоположном интересам пролетариата.
Своеобразность положения независимцев сравнительно с
их континентальными коллегами в том, что в Англии
марксизм не получил еще того оппортунистического
извращения в большом масштабе, которое он получил на
континенте. До недавнего времени НРП не была «марксистской»,
128

только на съезде 1932 (!) она признала марксизм своей
официальной доктриной. То, что у независимцев нет
марксистского воспитания Отто Бауэров и Каутских, делает их,
с одной стороны, теоретически гораздо более наивными и
бессильными соблазнить жаждущую «системы»
интеллигенцию; с другой стороны, марксизм в Англии гораздо1
прочней ассоциировался в умах рабочих с ленинизмом. Правые
социал-фашисты прямо и открыто отожествляют марксизм с
ленинизмом (например Коул в предисловии к новому
переводу 1-ой части «Капитала»). Поэтому «левые»
социал-фашисты, если они хотят быть марксистами, принуждены быть
и ленинистами. Чрезвычайно характерна для этих «левых»
идеологических маневров книжка «самого» Макстона о
Ленине» написанная конечно после сентября 1931 г. и вышедшая
весной 1932 г. Бездарная, халтурная, сделанная наспех
книжка эта—изумительный образчик наглости и шулерства.
Макстон не останавливается перед самыми простыми
передержками: путем простой перестановки запятой в цитате
из Ленина он заставляет Ленина признать НРП
революционной партией. Но главный прием Макстона — отрыв
Ленина от партии, изображение его как изолированного
Наполеона, навязывающего свою волю массам через посредство
небольшой группы подручников. Из этого вывод, что
удачная пролетарская революция возможна только при
наличности такого гания, как Ленин (чем гениальность
Ленина отличается от «гениальности» Бисмарка или
Муссолини —' из книги Макстона совершенно не явствует), а так
как на такую гениальность Макстон вое же не претендует,
значит надо ждать, пока капитализм автоматически
развалится и независимцы конституционным путем придут к
власти.
Книга Макстона рассчитана только на самые наивные и
политически неосведомленные слои. Для ' тяготеющей к
марксизму интеллигенции, для радикализующегося актива
существующих «рабочих» партий нужны более тонкие
подделки. Из этих учащающихся попыток обезвредить марк-
■9 Иятоллиджептсиа
129

сизм особенно интересна книга Миддлтона Марри
«Необходимость коммунизма» 1.
Имя Миддлтона Марри я упоминал уже неоднократно и
как пророка чуда да Достоевскому, и как проповедника
«ценностей», и как предмет едкой и злой сатирической
зарисовки в романе Олдоса Хаксли. Последняя дает мерку той
степени уважения, которой Марри пользуется в
литературных кругах. Но в широких кругах мелкобуржуазной
интеллигенции и обученных по-буржуазному рабочих —•
особенно в провинции — шмяние его было несомненно, и
репутация его как «властителя дум» не была запятнана
знакомством с его личной жизнью. Использовать его для социал-
фашистской пропаганды представлялось очень заманчивым,
и, поэтому, когда, вскоре после кризиса 1931 г., Миддлтон
Марри предложил свои услуги независимцам, они приняли
его с распростертыми объятиями, и он сделался вроде их
официального идеолога. С начала 1932 г. он возобновляет
(выходивший прежде как орган «романтиков») ежемесячник
«Аделфи» и одновременно выпускает книгу
«Необходимость коммунизма», в которых он объявляет себя
марксистом.
На обложке «Необходимость коммунизма» напечатан
список книг автора. Он включает такие названия, как
«Неведомому богу», «Жизнь Иисуса» и «Бог. Введение в
науку метабиологии». Названия, многообещающие для комму-
1 Со времени написания этой главы произошли существенные
изменения в положении НРП. Под давлением партийных низов и
несмотря на решительное противодействие партийного руководства,
партия, единстьенная изо всех партий II Интернационала, вышла из
последнего и приняла тактику елиного фронта. Тактика эта
осуществляется на местах, несмотря на саботаж вождей. Часть пяртийного
руководства и интеллигенции вышла из партии и перешла к
лейбористам. В их числе был и Мидллтон Марри. Таким образом его
провокационный „коммунизм" оказался разоблаченным и в настоящее
время представляет уже только истерический интерес. Но конечно
приходится ожидать новых попыток подобного рода со стороны
подобных элементов.
130

ниста! И действительно «коммунизм» у Миддлтона Марри
оказывается довольно странный. Коммунизм-то
необходим, ,и (Коммунизм есть марксизм, но первая обязанность
английского' коммуниста и марксиста всячески бороться...
с коммунистической партией Великобритании, а вторая —
приложить все усилия к тому, чтобы избежать в Англии
чего-либо похожего на русскую революцию.
Об истинных мотивах своей книжки автор
проговаривается .местами совсем по-детски. Но эти обмолвки
разбросаны по книжке, и нужно некоторое внимание, чтобы их
связать. Сводятся эти мотивы к следующему: революционный
кризис в Англии неизбежен; если победа пролетариата не
будет сопровождаться его духовным перерождением,
английская революция может повести к тем же
«бесчеловечным ужасам», что в России (в подтверждение этих
«бесчеловечных ужасов» приводятся обильные выдержки из
трудов небезызвестного рижского (корреспондента «Таймса»);
«русский коммунизм» неибежно влечет за собой
«леденящую душу бесчеловечность в отношении таких людей, как
мы с вами» (вот подлинная классовая правда автора); «мы,
т. е. большинство читателей этой книги, — буржуа»,"и «мы
должны твердо решить быть на стороне победителей», так'
как «такое решение» —■ необходимая предпосылка
гуманного контроля во время критического переходного момента».
«Макдональд и Сноуден были несомненно искренни», когда
пошли на образование «национального» правительства, но
они совершили большую ошибку, упустив Рабочий класс из-
под своего влияния; чтобы не допустить «коммунистов»
(кавычки автора) до руководства революцией, необходимо
«лейбористскую партию сделать снова (!) марксистской и
революционной». Словом, необходимо устроить так, чтобы,
когда начнется английская революция, лейбористское
руководство сумело осуществить в Англии тот «гуманный
контроль», который с таким выдающимся успехом осуществили
в Германии Шейдеман, Эберт и Носке. Себе же самому и
«независимцам» Марри, очевидно, предоставляет другую
9*
131

половину «гуманного контроля» —доль их немецких
собратьев с Каутским во главе.
Само по себе все это не особенно ново, разве что
несколько откровенней (хотя и не то воле автора), чем
обыкновенно бывает с такими рассуждениями. Ново и интересно
то, что Марри во-всю пользуется самым революционным
словарем — характерно например то, что он все время
говорит не о социализме, а о коммунизме. Это существенный
симптом. Но «новей» всего то, что Марри ухитряется
сделать из Маркса. Тут он безусловно пионер и рекордсмен.
Немецкие социал-фашисты просто слишком давно знают
Маркса, чтобы отважиться на такое мифотворчество.
Марри же засел за Маркса, очевидно, только в 1931 г., когда
ему стало очевидно, что пора «самосовершенствоваться»
для осуществления «гуманного контроля» над революцией.
Так что иногда не знаешь, где у него кончается
передержка и где начинается простое невежество. Маркс
«принадлежит к числу великих еврейских пророков, из коих самым
универсальным был Иисус». «Не поняв истории Иисуса,
нельзя понять истории Маркса и марксизма». «Марксизм
так же извратил Маркса, как христианство извратило
Христа». Маркс взывал прежде всего «к
иудео-христианскому чувству бескорыстной симпатии». Революция, по
Марксу, должна быть торжеством. бескорыстия.
Пролетариат по природе своей корыстен (чего с него, бедного, и
требовать!), поэтому корыстный пролетариат должен быть взят
под «гуманный контроль», «наш с вами».
Смысл исторического материализма, — продолает
Марри, ■—в том, что он указывает момент, когда
экономические условия достигли такого состояния, что можно на
деле осуществить «бескорыстие». В свое время
католичество осуществило максимально возможное при феодализме
приближение к «бескорыстному строю». Но коммунизм
наступит только тогда, когда все люди станут «бескорыстны».
Ужасы русского коммунизма — «следствие того, что
революция произошла в стране, недостаточно просветленной
132

буржуазною культурою». Большевизм — это «русский
коммунизм», достаточно хороший для русских рабочих,
одичавших под гнетом царизма. Нам нужен более гуманный,
менее «упрощенный» коммунизм, коммунизм, «который бы
не отвергал, а «критически» принимал религию, который не
отказался бы от английских «ценностей либерализма и
индивидуализма», словом — коммунизм джентльменский и
английский. И Марри всячески подсовывает Марксу уважение
ко всему английскому, упоенно расписывает заслуги
английской буржуазной культуры и заканчивает на том, что
«англичанин слишком порядочен, чтобы допускать
бесчеловечные ужасы».
Данный ему буржуазией заказ Миддлтон Марри
выполняет с вдохновением и подъемом. Не всякий мот бы найти в
себе такие мощные фонтаны грязи, чтобы так" испоганить
Маркса. Есть в Америке животное, известное в пушном
деле под именем скунса, и в зоологиин—под* именем
вонючки. Если его испугать, он испускает такую вонь, что
слабонервные люди не выдерживают и падают в обморок.
О том, как английская буржуазия была испугана
событиями сентября 1931 г., можно с>рить по тому, как она
навоняла Миддлтоном Марри.
Любопытно сравнить отношение Марри к СССР с
отношением Рауза. Для обоих ленинизм и социалистическая
практика ВКП(б) — национальная русская форма социализма.
Но отношение к «русскому коммунизму» у них разное, и
хотя Марри «левый», а Рауз правый социал-фашист, у
Рауза нет и следов злобности Марри. Как многие лейбористы,
Рауз «друг» Советского союза. Конечно, в России
социализм победил «едва ли не слишком дорогой ценой». Но это
не вина, а беда большевиков. Ответственность за «дорогую
цену» несет царизм. Было бы конечно выгодней для дела
«социализма», если бы первой победоносной
социалистической революцией была не русская с Лениным, а немецкая с
Эбертом. Но все-таки хорошо, что есть это одно
социалистическое государство на свете. Скоро будет и второе —
133

Англия. Каждому свое: отсталой России —большевики
и диктатура, прогрессивной Англии, с ее прошлым,
«которого ни одному социалисту нет оснований стыдиться»,—
лейбористы и парламент.
Это странное на первый взгляд обстоятельство, что
правый социал-фашист больше «сочувствует» стране рабочей
диктатуры, чем его «левый» товарищ по работе, легко
объяснимо. Рауз не видит непосредственно революционного
кипения английских рабочих; он еще находится в приятной
уверенности, что «русский социализм» в Англии невозможен.
Его аудитория — интеллигенция и нрофбюрократия— не
заразится желанием проделать в Англии Октябрьскую
революцию, и он .может безопасно аргументировать успехами
советской госпромышленности, агитируя за укрепление
власти лейбористско-буржуазного государства в Англии. С
другой стороны, он тесно связан с буржуазными кругами,
заинтересованными в советском рынке; поэтому он и
настаивает на сближении с СССР как одной из основ
предлагаемой им «социалистической» внешней политики.
Наоборот, Марри уже чувствует, что надежды на «здравый смысл»
английского рабочего плохи, что он неудержимо
революционизируется и что единственный способ предупредить
катастрофу—подсунуть на 'место революционной теории
«лжереволюционную теорию», единственный способ уберечь
английского рабочего от «русского коммунизма» —
подсунуть ему «английский коммунизм». Испещряя каждую
страницу словами коммунизм и революция и в то же время
бешено «разоблачая» реальный коммунизм, Марри своими
ядовитыми газами держит очень важный и ответственный
участок буржуазного фронта, участок, которому в
ближайшее же время суждено стать решающим.
5
Как контраст книге Марри и как типичную для
подлинно левеющей интеллигенции можно указать на книгу Джона
134

Стрейчи (Strachey) «Борьба за власть» (1933 г.). Стрей-
чи—характерная фигура буржуазной интеллигенции,
переходящей к пролетариату. С самого начала он отличался
от (Своих собратьев по карьере—M озли и О. Болдуина;
вступая в лейбористскую партию, он действительно становился
на сторону рабочего класса, а не только пользовался им
как трамплином для парламентской карьеры. Отличался от
них и серьезностью: один из немногих он действительно
изучал Маркса. Все это не спасло его от колебаний. Когда
в начале 1931 г. назревал кризис, разразившийся в
следующем августе, Стрейчи уже понимал, что один из двух
возможных выходов из кризиса есть выход коммунистический,
но, сознавая возможность этого выхода, все-таки не хотел
принять его,—пока были другие возможности. Другим
выходом ему представлялся «национальный социализм» Мозли,
к которому он и примкнул, войдя с самого ее основания в
состав его «Новой партии». Хотя с некоторым опозданием
Стрейчи скоро понял, что это был за выход, который
предлагал Мозли, и что он сулил рабочему классу, и, раз поняв,
что единственная альтернатива коммунизму фашизм,
Стрейчи порвал с Мозли. Он показал себя честным реформистом;
предпочитая реформу революции, он все-таки думал о
реформе в интересах рабочего класса, и, когда понял ее
невозможность и невозможность разрешения вопроса в
национальном масштабе, он стал на сторону революции,
английской и международной. Компартия, принимая во (внимание
фашистскую авантюру Стрейчи, довольно естественно
встретила его обращение холодно. Стрейчи не обиделся (для
интеллигента и это заслуга), не отошел от политики и стал
работать как рядовой интеллигент. Его книга — типичная книга
интеллигента, написанная для интеллигентов. Она посвящена
крушению буржуазного мира и его культуры и коммунизму,
как единственному выходу. Давая в общем довольно
выдержанный анализ политического положения и правильную в
основном критику буржуазного экономического
знахарства, в частности теории инфляционистов и кредитистов,
135

вроде Кейнза, Стрейчи явно подходит к вопросу не с точки
зрения рабочего класса, а с точки зрения интересов
человеческой культуры. Ясно чувствуется, что если бы была
возможность сохранить буржуазный строй здоровым и
культурным, Стрейчи не стал бы его менять; но поскольку он
ясно видит невозможность этого, он .мужественно и
безоговорочно становится на сторону того класса, который один
может спасти культуру, хотя бы ценой лишения ее
буржуазного содержания. Буржуазно-интеллигентская природа
стрейчиевокого коммунизма особенно видна в главах,
посвященных литературе, где он силится выдать Лоренса,.
Джойса, Эллиота за революционеров и бунтарей, т. е. выдать
симптомы болезни, объективно помогающие борьбе с ней, за
участников- этой борьбы. При всех ее естественных
недостатках, книга Стрейчи сама несомненно отрадный симптом.
Она дает меру того сдвига в интеллигенции, который
заставляет ее признать революционный пролетариат за
единственного защитника культуры и пролетарскую революцию за
единственную надежду для культуры.
Интересная черта книги Стрейчи та, как он ясно и
конкретно представляет себе единственную альтернативу
победоносной коммунистической революции. Как марксист
Стрейчи понимает всю фантастичность утопии Рассела и
невозможность возникновения хотя бы и сверхфашистской
научно й цивилизации на развалинах буржуазной
демократии. Развитие науки возможно только как следствие
расширенного воспроизводства, уже недоступного никакой
форме капитализма. Если не осуществится победа
коммунистической революции, единственная перспектива —
ускоренное культурное одичание и экономическое свертывание
буржуазного общества, пока не будет достигнуто новое
средневековье. Теоретически все это верно. Но для
буржуазных корней Стрейчи характерно, что он на этом так
долго и конкретно останавливается. Ему и его читателю
надо доказать, что сравнительно с такой перспективой
победа коммунизма будет «меньшим злом» для буржуазной
136

интеллигенции. Впрочем, раз доказавши себе это, Стрейчи,
а он типичен для, очень многих интеллигентов,— с полной
искренностью и верностью становится на сторону
пролетариата.
6
При всей своей желательности поворот интеллигенции к
коммунизму имеет несомненно и свою оборотную сторону,
особенно если принять во внимание своеобразную,
воспитанную поколениями эмпиризма, психологию английского
рабочего, его «сдержанность» и «молчаливость», его
нежелание говорить то, чего он не делает, и даже называть по
имени то, что он делает. Кто-то оказал, что английский
пролетариат раньше возьмет оружие в руки для революции,
чем подаст голос за компартию. Дело английского рабочего
всегда левей, чем его слово.
Тяга к компартии только наиболее заостренное
выражение радикализации широких слоев мелкой буржуазии (и
отчасти буржуазной интеллигенции). Во всех университетах
приходят в оживление «социалистические общества»,
которые хотя и стоят еще на реформистской почве и заключают
в себе много будущих фашистов, включают немало и
искренних реформистов, еще не изверившихся в пути реформизма,
но которые скоро в нем изверятся. Огромен интерес к
СССР и растет интерес к марксизму. В учебный 1931/32 г. в
ряде университетов образовались клубы, стоящие левей
лейбористов и независимцев: в Лондонской школе
экономики — марксистское общество, в Оксфорде —
октябрьский клуб, в Кеймбридже старый клуб «Еретиков» получил
марксистское руководство и радикально настроенное
большинство. Во всем этом много накипи, много снобизма и
увлечения /модой (но'и мода на коммунизм—симптом, не
лишенный значения), много мальчишества (в одном колледже
группа студентов, сочувствующих коммунизму, начала с
того, что стала учиться стрелять в цель), много
эмоциональности, которая легко приведет недавних «марксистов»
137

в лагерь фашизма. Но всюду есть здоровое ядро, и уже
растут кадры, (которые соединяют подлинное сочувствие делу
революционного пролетариата с теоретической
подготовкой, более основательной, чем прежде.
То же происходит и в самой демократической из
интеллигентских профессий — в широких слоях учительства.
Входящая в П'рофинтерн Лига работников просвещения
растет, несмотря на репрессии (активный член Лиги
неизбежно рано или поздно теряет свою работу), и принимает
самое активное участие в работе пропаганды коммунизма и
советского строительства. Интеллигенция, как и подобает
ей, говорит больше, чем действует. Рабочий класс не
заговорит, прежде чем придет время действовать. Но когда это
время придет, английский пролетариат будет иметь в своем
распоряжении кадры интеллигенции, готовые служить ему
и где наиболее социально близкие ему элементы низовой
интеллигенции будут итти вместе с наиболее
квалифицированными «мастерами культуры» верхушечной
интеллигенции, увидевшими, что дело культуры неотделимо от дела
пролетарской революции.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава I. Интеллиджентсиа • 5
1. Ее название. 2. Прежде. 3. Ее рождение из кризиса
английского капитализма. 4. Перед войной. 5. Во время
войны. 6. После войны. 7. Кризис.
Глава П. Прогрессисты ' 26
1. Прогрессисты и фабианцы. 2. Бернард Шо. 3.
Реалистический роман. 4. Уэлз и Честертон. 5. Прогрессисты и
война. G. Лейбористы после войны. 7. От социализма к
фашизму. 8. Джон Мейнард Кейнз. 9. Бертранд Рассел.
10. Распад прогрессивной интеллигенции.
Глава III. Высокобровые . 51
1. Хайбрау. 2. Девяностые годы. 3. И после. 4. Роенный
невроз. 5. Эмансипация. 6. Блумзбери. 7. Д. X. Лоренс.
8. Романтики и классики. 9. Ол юс Хаксли.
10."Обращение к политике.
Глава IV. Религия и тому подобное 78
1. Религия у интеллигентов. 2. Эволюция опиума. 3. Цен
ности. 4. Религия в работе.
Глава V. Интеллигенция и наука 95
1. В XIX веке. 2. Борьба с наукой и борьба за науку.
3. Уалз — вульгаризатор „науки". 4. Антропология. 5.
Махизм в Англии, б. Хоулизм. 7. Физика, мобилизованная
на защиту бога. 9. К материализму.
Глава VI. Интеллигенция и коммунизм. . 122
1. Левые и лейбористы. 2. Интеллигенция и компартия.
3. Марксизм и „марксизм". 4. Другая разновидность
„марксизма"-Миддлтон Марри. 5. Интеллигент и
коммунизм: Джон Стрейчи. 6. Интеллигенция и революция.