«В  спор  вмешался  Халдырин
и  предложил  прекратить
разговор,  который  считал
пустым:
 — 	Мною  только  что  снят  с
работы  завхлебпунктом.
Снят  за  невыполнение  моих
указаний.  Охрану  неприкос¬
новенного  фонда  беру  на
себя.  И  без  распоряжения
сверху  не  позволю  взять  от¬
туда  ни  одного  килограмма.
Мы  молча  уставились  на
уполкомзага,  позвякивав¬
шего  амбарными  ключами.
И  тогда  в  тишине  прозвучал
суровый  голос  Осадчего:
 — 	Товарищ  Халдырин!
Здесь  зона  моего  политот¬
дела.
 ф.  Наседкин
 «,..С  тех  пор  прошли  годы.
Предвидение  Чинкова  сбы¬
лось:  они  открыли  узел  зо¬
лотоносных  россыпей  Тер¬
ритории  с  очень  сложными
условиями  залегания  и  с
богатым  содержанием.  Для
этого  понадобилась  удача,
кадры  и  еще  раз  удача.
Для  этого  понадобились
упорство,  безжалостный,
рисковый  расчет  Чинкова.
И  нюх  Куценко.  И  свой¬
ственный  сердечникам  страх
смерти  перед  рассветом  у
тех,  кто  вынес  на  себе  тя¬
жесть  первых  работ.  Для
этого  понадобились  мозоли
и  пот  работяг  под  кличками
и  без  них.  Что  бы  там  ни
было,  но  государство  полу¬
чило  новый  источник  зо¬
лота».
 О.  Куваев

БИБЛИОТЕКА
 ПРИЛОЖЕНИЕ  Н  ЖУРНАЛУ
"СЕЛЬСКАЯ  МОЛОДЕЖЬ*
©  «Молодая  гвардия»,  1978  г.

ИЗДАТЕЛЬСТВО  ЦК  ВЛКСМ
 МОЛОДАЯ

ГВАРДИЯ*
 МОСКВА  1978

РОМАН 	UUc±/  LrJLfULbLU
 территория

Примечания  к  маршруту
 Чтобы  попасть  на  Территорию,  вы  должны  сесть  в  самолет.
Правда,  летом  вы  можете  добраться  сюда  и  на  пароходе  —  ме¬
сячное  плавание  среди  льда  и  тумана,  когда  кажется,  что  мир
исчез  и  существуют  лишь  железная  палуба,  перекличка  сирен
каравана  и  ваша  каюта.  Через  несколько  дней,  именно  в  каюте
вы  и  будете  проводить  почти  все  свое  время,  ибо  вам  быстро
осточертеет  блеклая  полярная  вода,  низкое  небо  и  слово  «навига¬
ция»,  которое  произносится  тысячу  раз  на  дню.  «В  этом  году  на¬
вигация  в  отличие  от  прошлого  года...»  В  мыслях  своих  вы  при¬
выкли  к  тому,  что  название  Территории,  даже  само  решение  по¬
пасть  туда,  служит  гарантией  приключений.  Эта  страна  мужчин,
бородатых  «по  делу»,  а  не  велением  моды,  страна  унтов,  меховых
костюмов,  пург,  собачьих  упряжек,  морозов,  бешеных  заработ¬
ков,  героизма  —  олицетворение  жизни,  которой  вы,  вполне  веро¬
ятно,  хотели  бы  жить,  если  бы  не  заела  проклятая  обыденка.
Во  всяком  случае,  вы  мечтали  об  этом  в  юности.
 Однако  пароходом  на  Территорию  сейчас  не  плавает  уже  ни¬
кто,  кроме  представителей  творческого  труда,  которые  мечтают
познакомиться  со  «всей  Арктикой»  в  короткое  время.
 Вы  полетите  туда  самолетом.  Лет  двадцать  назад  это  тоже
было  незаурядным  дорожным  подвигом.  Но  сейчас  вы  долетите
без  приключений.  Когда  же  вам  надоест  почти  сутки  сидеть  в  са¬
молетном  кресле  и  продувать  себе  уши  после  посадок  на  забы¬
тых  богом  аэродромах,  вы  встретитесь  с  первой  неожиданностью.
Рейс  ваш  окончится  не  на  той  планете,  с  которой  начался.  Вас
ожидает  прохладный  и  влажный  воздух,  черный  и  желтый  пей¬
заж,  если  вы  прилетели  летом,  и  некая  суровая  снежная  обна¬
женность,  которую  трудно  передать  словами,  если  вас  затащило
туда  зимой.  Нет  тут  берез,  кленов,  ясеней,  сосен,  лиственниц.
Есть  сопки  и  тундра,  чудовищно,  даже  как-то  клинически  голые,
и  в  вас  поселится  легкий  страх,  особенно  если  вы  выросли  среди
мягких  пейзажей  Европейской  России.
 Вскоре  вы  заметите,  что  люди  здесь  также  отличаются  от
тех,  что  остались  в  семнадцати  летных  часах.  Если  вы  прилетели
на  неделю,  на  месяц  или  даже  нескольк  месяцев,  вы  так  и  не
поймете,  чем  они  отличаются.  Но  они  все-таки  отличаются,  то  ли
раздражающим  снисхождением  к  вам,  залетному  и  временному,  то
ли  странной  привычкой  сидеть  не  на  диванах  и  стульях,  а  на
корточках  у  стены,  то  ли  небрежением  к  деньгам,  то  ли  отсут¬
ствием  любопытства  к  свежим  анекдотам  и  сплетням  «из  сфер».
Не  исключено:  вы  с  тайным  злорадством  подумаете,  что  эпоха
сверхзвуковой  реактивной  авиации  и  блочных  домов  скоро  все  и
везде  уравняет.
 Если  вы  прилетели  в  Поселок,  главный  центр  на  севере  Тер¬
ритории,  у  вас  есть  основания  так  думать.  Те  же  блочные  дома,
как  в  Кузьминках,  те  же  МАЗы,  «Колхиды»,  «татры»,  УАЗы
гудят  на  дорогах,  а  ветер  гоняет  индустриальную  пыль  и  обрыв¬
ки  газет.  По  улицам  не  бродят  олени  или  ездовые  собаки,  на
углах  не  торгуют  пыжиком,  люди  одеты  в  те  же  пальто,  плащи,
туфли,  что  в  Ленинграде.  В  квартирах  крутят  те  же  пленки  на
тех  же  магнитофонах,  и  на  книжных  полках  стоят  те  же  книги,
что  в  вашей  квартире.  Но  если  душа  ваша  не  очерствела  от  час¬
тых  перемещений  по  государству  или,  наоборот,  не  поблекла  от
7

жизни  в  одном  месте,  вы  постоянно  будете  чувствовать,  что  не¬
что  главное  идет  мимо  вас,  и  оно  не  умещается  ни  в  рассказы
старожилов,  ни  в  кадры  слайдов,  ни  в  записные  книжки.  Воз¬
можно,  это  главное  заключается  в  узкой  полоске  ослепительно
лимонного  цвета,  которая  отделяет  хмурое  небо  от  горизонта  в
закатный  час.  У  вас  вдруг  сожмет  сердце,  и  вы  подумаете  без
всякой  причины,  что  до  сих  пор  жили  не  так,  как  надо.  Шли  на
компромиссы,  когда  надо  было  проявить  твердость  характера,  в
погоне  за  мелкими  удобствами  теряли  главную  цель,  и  вдруг  вы
завтра  умрете,  а  после  вас  и  не  останется  ничего.  Ибо  служеб¬
ное  положение,  оклад,  квартира  в  удобном  районе,  мебель,  цвет¬
ной  телевизор,  круг  приятных  знакомых,  возможность  ежегодно
бывать  на  курорте,  даже  машина  и  гараж  рядом  с  домом  —  все
это  исчезнет  для  вас  и  не  останется  никому  либо  останется  на
короткое  время.  Во  всяком  случае,  бессмертная  душа  ваша,  непо¬
вторимое  и  единственное  ваше  бытие  тут  ни  при  чем.  Что-то  вы
упустили.
 Можно  суеверно  считать,  что  подобные  мысли  рождены  про¬
странствами,  составляющими  Территорию.
 До  настоящей  «полярной  болезни*,  или  как  там  это  называет¬
ся,  вам  еще  далеко.  Просто  вы  начинаете  чувствовать  настроение,
дух  Территории.  Позади  вас  гремит  и  перекликается  Поселок,
над  головой  с  мерным  рокотом  прошел  оранжевый  самолет  По¬
лярной  авиации.  Он  идет  в  Город  —  центр  обширной  области,  куда
входит  и  Территория.  Но  вы  видите  только  закатную  полосу  над
хмурым  морем.  Над  перевалом,  красным  от  того  же  заката,  клу¬
бится  красное  облачко  пыли,  и  в  нем  исчез  грузовик,  идущий  на
дальний  прииск  с  каменным  углем  в  мешках,  или  с  синтетиче¬
ским  барахлом  в  контейнере,  или  с  яйцами  в  деревянных  бочон¬
ках,  или  с  разлапистым  металлическим  агрегатом  на  автоприцепе.
В  кабине  того  грузовика  рядом  с  шофером  сидит,  наверное,  ко¬
мандированный,  вроде  вас,  человек,  смотрит  на  ленту  дороги,  рас¬
секающую  тундру  и  сопки,  и  сочиняет  предварительный  мемуар
на  тему  «Когда  недавно  я  летал  в  Арктику*.  Но  постепенно  рев
двигателя,  ползущие  навстречу  черно-белые  сопки,  редкие  маши¬
ны,  подобные  усталым  бродягам  на  бесплодной,  изорванной  вет¬
ром  равнине  —  все  это,  именуемое  «трасса*,  завораживает  коман¬
дированного  человека,  и  найденные  час  или  два  тому  назад  сло¬
ва  мемуара  предстают  бессмысленными,  глупыми  и  хвастливыми.
В  них  есть  личность  рассказчика,  слово  «я*,  но  нет  Территории.
И  вообще  все  это  не  так,  не  так,  все  иначе...
 Двадцать  лет  назад  через  этот  перевал  так  же  пылили  грузо¬
вики,  идущие  на  касситеритовый  прииск,  выстроенный  во  время
войны.  И  через  этот  же  перевал  уходили  тракторные  сани,  гру¬
женные  взрывчаткой,  брезентом,  мехом,  железом,  детонаторами  в
плоских  ящиках,  соляркой,  бензином  и  многим  другим.  А  поверх
всего  на  санях  сидел  разный  народ  и  смотрел  в  бледное  небо  или
на  Поселок,  который,  конечно,  был  совершенно  иным,  но  был.
А  теперь  задайте  себе  вопрос:  почему  вас  не  было  на  тех  трак¬
торных  санях  и  не  ваше  лицо  обжигал  морозный  февральский
ветер?  Может  быть,  именно  это  поможет  ответить  на  недоволь¬
ство,  которым  мучаем  мы  сами  себя  во  время  бессонницы  в  се¬
рый  предутренний  час,  когда  светлеют  окна  и  гаснут  звезды.
 8

I. 	ЛЕТО
 i
 В  тот  год  на  Территорию  при¬
шло  необычное  лето.  Весна  стояла
затяжная,  холодная  даже  для  семи¬
десятых  широт,  и  больше  походила
на  осень.  Весь  май  шел  снег,  дули
малосильные  и  потому  особо  тоск¬
ливые  пурги.  В  июне  свалилась  не¬
виданная  жара  —  тридцать  граду¬
сов.  Комары  расплодились  в  неде¬
лю  и  стали  до  смерти  заедать  оле¬
нят  в  безветренных  тундровых  уро¬
чищах  и  сидящих  на  привязи
ездовых  собак  в  прибрежных  по¬
селках.  Собак,  вопреки  правилам,
пришлось  отпустить.  Они  сразу  ри¬
нулись  в  тундру  уничтожать
птичьи  гнезда  и  разгонять  все
живое.
 Вслед  за  жарой  пришли  тундро¬
вые  пожары.  Горели  на  больших
пространствах  ягель,  трава  и  торф.
Дым  застилал  горизонт  и  окраши¬
вал  окрестности  в  сиреневые  и  фио¬
летовые  тона.  Оранжевое  солнце
безостановочно  кружило  по  небу.
Не  было  никому  спасения  от  круг¬
лосуточного  света  полярного  дня,
запаха  дыма  и  чувства  беспричин¬
ной  тревоги.
 В  конце  июня  лед  оторвало  от
побережья.  Почти  сразу  его  вынес¬
ло  и  из  морской  губы,  за  восточ¬
ный  берег  которой  уцепился  Посе¬
лок.  Губа  лежала  гладкая,  отража¬
ла  в  себе  солнце  и  скалы.
 Навигация  в  это  лето  началась
почти  на  месяц  раньше  обычного.
Дым  старого  ледокола,  приведшего
караван,  смешивался  с  дымом  го¬
рящей  тундры.  Силуэты  судов  на
9

рейде  зыбко  дрожали  и  размывались  в  разноцветные  миражи.
 Портальные  краны  вычерпывали  из  трюмов  груз,  который  за¬
тем  вереницы  машин  везли  к  обтянутым  колючей  проволокой
приземистым  складам  «Северстроя».
 ...Здание  геологического  управления  виднелось  с  любого  кон¬
ца  Поселка.  Оранжевое  солнце  круглые  сутки  отражалось  в  ок¬
нах  второго  этажа.  Вечерами  казалось,  что  охваченное  пламе¬
нем  управление  плывет  по  крышам  окружавших  его  бараков.
У  входа  лежал  огромный,  как  колпак  бетонного  дота,  череп
быка-примигениуса.  От  входа  начинался  тамбур,  заставленный
железными  бочками  для  воды  (зимой  и  летом  пресную  воду
в  Поселок  завозили  в  цистернах).  За  тамбуром  —  обитая  войло¬
ком  дверь,  и  уж  за  ней  сидел  вооруженный  охранник.
 Длинные  коридоры  управления  были  пусты.  Двери  большин¬
ства  кабинетов  опечатаны.  Масляная  краска  на  стенах  обшарпана
спинами.  Пахло  пылью,  сапогами,  полушубками  и  хлоркой.
 Кроме  вахтера,  в  управлении  в  этот  летний  день  находилось
четверо.  В  угловой  комнате  первого  этажа  с  надписью:  «В  радио¬
рубку!  Категорически!»  сидел  управленческий  радист  Гаврюков,
рыжий,  как  осень,  человек  электроники  и  ключа  из  бывших
флотских  радистов.
 На  втором  этаже  были  главный  инженер  управления  Чинков
Илья  Николаевич  по  прозвищу  Будда,  его  секретарша  Лидия
Макаровна  и  прораб-промывальщик  Куценко  по  прозвищу  Ска¬
рабей.  (В  «Северстрое»  все,  от  работяг  до  генералов,  имели  про¬
звища  —  такая  традиция.)
 Лидия  Макаровна  сидела  перед  зачехленной  машинкой,  смот¬
рела  в  стену  и  курила.  В  пепельнице  неряшливой  горкой  дыби¬
лись  докуренные  до  мундштука  папиросы  «Норд*.  Привычкой
палить  папиросы  до  «фабрики»,  одеждой  (не  то  жакет,  не  то
китель  из  темного  шевиота),  собранной  кое-как  прической  и  не¬
ласковым  взглядом  Лидия  Макаровна  напоминала  замотанных
вдов  военного  времени.
 В  кабинете  напротив,  захламленном,  как  при  срочной  эвакуа¬
ции,  Куценко  поднимал  с  пола  мятые  листки,  вырванные  из
журнала  «Огонек»  (когда-то  в  них  были  завернуты  образцы),
разглаживал,  читал  и  складывал  в  стопку.  Куценко  был  широк
корпусом,  со  стриженым  затылком,  жестким  чубом  и  действи¬
тельно  напоминал  жука  в  брезентухе  и  сапогах.  На  Реке  он
имел  репутацию  виртуоза  в  работе  с  лотком,  числился  прорабом
по  штатному  расписанию  и  адъютантом  Чинкова  по  сути.
 Сам  же  Чинков  в  своем  большом  и  пустом  кабинете  сидел
в  странном  кресле  из  черного  дуба  с  уходящей  под  потолок  спин¬
кой  и  медными  квадратными  бляшечками  орнамента.  Зеленого
10

сукна  стол  перед  ним  был  чрезвычайно  чист:  ни  карандаша,
ни  бумажки,  ни  даже  пылинки.  Те  из  геологов,  которые  успели
до  отъезда  в  тундру  познакомиться  с  главным  инженером,  от¬
метили  странную  эту  привычку:  сидеть  в  кресле  перед  пустым
столом.  Взгляд  тяжко  опущен,  поза  разбухшего  идола,  темный
костюм,  темная  рубашка,  черный  галстук  и  лицо  тоже  темное,
чугунного  цвета.
 Где-то  за  управлением  с  натужным  ревом  прополз  тралер,
стекла  заныли,  над  крышей  соседнего  барака  ветер  взметнул
струю  фиолетовой  пыли.  Чинков  встал  и  с  неожиданной  жи¬
востью  пересек  кабинет.  Лидия  Макаровна  не  повернула  головы,
лишь  пыхнула  раз-другой  папироской.  Чинков  с  порога  сказал:
 —  Прошу  записать  приказ.  Сегодняшнего  числа  предписы¬
вается  главному  инженеру  Чинкову  И.  Н.  выйти  на  базу  Восточ¬
ной  поисковой  партии.  Срок  командировки  семь  дней.  Сопро¬
вождающий  Куценко  К.  А.  Подпись:  главный  инженер  Чинков.
 —  И.  о.  главного  геолога,  и.  о.  начальника  управления,  гос¬
подь  бог  един  в  трех  лицах,  —  не  пошевельнувшись,  сказала
Лидия  Макаровна.
 —  Что-нибудь  случилось?  —  Голос  у  Чинкова  был  глухой
и  тихий,  как  это  часто  бывает  у  крупных  людей.
 —  Гармыдр,  —  кратко  пояснила  Лидия  Макаровна.
 —  В  чем  заключается...  это  явление?
 —  Зашла  в  общежитие  для  ИТР.  Мальчики  два  месяца
в  тундре,  а  лед  по  углам  до  сих  пор  не  растаял.
 —  Это  забота  начальника  управления  Фурдецкого,  —  сухо
сказал  Чинков.
 —  Придет  осень,  вернутся  мальчики,  выберу  я  себя  в  мест¬
ком.  И  объявлю  я  вам,  падишахам,  войну  на  взаимное  уничто¬
жение.  Великие  планы!  Пр-р-оекты!  Банкеты  и  лауреаты.  А  вы¬
брать  мальчикам  сухой  барак  некому.  —  Лидия  Макаровна  взя¬
ла  новую  папиросу.
 Чинков  промолчал,  глядя  на  дверь  приемной.  Дверь  медлен¬
но  открылась.  Просунулась  голова  Куценко.
 —  Сегодня  выходим.  Машина  подбросит  до  прииска.  Пере¬
смотрите  груз,  приготовьте  мне  одежду  и  выбросьте  все  лишнее.
От  прииска  пойдем  поисковым  маршрутом,  —  сказал  Чинков.
 —  Старожилы  пугают:  снег  должен  быть.  Если  в  июне
палит,  то  в  июле  обязательно  падает  снег,  —  осторожно  отве¬
тил  Куценко  и  зашел  в  приемную.
 —  Как-нибудь  перетерпим,  —  отвлеченно  пробормотал
Чинков.
 —  Обрадуются  вам  там.  Нагрянете  вместе  со  снегом.  Палатки
драные,  из  мешков  шерсть  горстями  лезет.  Сапоги  в  утиль  не
11

возьмут.  И  тут  еще  вы:  «Считаю,  что  выполненные  работы  по¬
лезны,  но  можете  сделать  гораздо  больше»,  —  Лидия  Макаров¬
на  очень  похоже  передразнила  главного  инженера.
 —  Именно  так,  —  серьезно  сказал  Чинков.  —  Прежде  всего
работа,  потом  сапоги.  Прошу  оставить  ненужные  разговоры.
 —  А  не  будь  мальчиков,  вас,  падишахов,  дворниками  никто
не  возьмет,  потому  что...
 Раздался  сиплый  рев  парохода.  Какое-то  судно  спешило  уйти
по  чистой  воде  и  прощалось  с  Поселком.
 —  Пароходы  и  то  сбегают.  О,  господи!  —  закончила  Лидия
Макаровна.  —  Думала,  старая  дура,  что  удивляться  уж  разучи¬
лась,  а...
 В  этот  момент  и  возник  радист  Гаврюков.  «Главного  инже¬
нера  товарища  Чинкова  требует  Город  на  срочную  связь»,  —
соблюдая  субординацию,  сообщил  он  Лидии  Макаровне,  хотя
сам  Чинков  стоял  тут  же.
 Когда  Чинков  вернулся  из  радиорубки,  на  столе  у  Лидии  Ма¬
каровны  было  прибрано,  табачный  дым  выветрился,  окурки  из
пепельницы  вытряхнуты,  в  машинку  вставлен  свежий  лист.
 Чинков  задумчиво  постоял  в  кабинете  и  продиктовал:
 —  В  изменение  предыдущего  приказа  главный  инженер  Чин¬
ков  сегодня  отправляется  в  Город  на  совещание  главных  инже¬
неров.
 Лидия  Макаровна  быстро  отстукала  текст.
 —  Прошу  машину.  Узнать  о  самолетах.  Если  Фурдецкий  за¬
держится,  прошу  присмотреть.
 —  За  чем  именно?
 —  Вообше.-
 —  Все  будет  в  порядке,  —  со  вздохом  сказала  Лидия  Ма¬
каровна.
 Чинков  молча  прошел  к  себе,  уселся  в  феодальное  кресло  и
принял  любимую  позу:  руки  на  подлокотниках,  голова  набыче-
на,  взгляд  в  поверхность  стола.  Он  сидел  так  долго,  пока  не
вошла  Лидия  Макаровна.
 —  Повезло.  Через  два  часа  будет  рейсовый  борт.  Машина
внизу.
 Чинков  неторопливо  выдвинул  ящик  стола,  вынул  дермати¬
новую  облезлую  папку  черного  цвета.  Это  была  знаменитая  на
весь  «Северстрой»  «черная  папка  Чинкова»,  в  которую  ни  один
ловчила  еще  не  сумел  заглянуть.
 —  Я  готов,  —  детским  голосом  сказал  он.
 ...Среди  множества  фотографий,  оставленных  человечеством,
есть  такая:  группа  молодых  людей  в  унтах,  собачьего  меха
12

куртках,  длинноухих  якутских  шапках  стоят  на  фоне  бревен¬
чатого  барака,  окруженного  редкими  лиственницами.  На  бараке
виден  лозунг  «Привет  совещанию  горняков  «Северного  строи¬
тельства».  У  молодых  людей  на  фотографии  гладкие  волевые
лица,  светлые  глаза,  и  во  всем  их  облике  видна  уверенность,
которая  неизменно  вырабатывалась  в  те  годы  на  Реке  у  всех,  кто
уцелел,  не  сломался.  Впрочем,  на  земле  «Северстроя»  слабый
не  жил.  Слабый  исчезал  в  лучший  мир  или  лучшую  местность
быстро  и  незаметно.  Кто  оставался,  тот  был  заведомо  сильным.
 Один  из  них  погиб,  один  стал  академиком,  остальные  просто
вошли  в  легенду.  Эта  легенда  закреплена  в  изданных  книгах,  га¬
зетных  статьях,  фольклоре  и,  если  всего  этого  мало,  во  многих
десятках  тонн  золота.
 Третьим  слева  на  ней  стоял  Илья  Николаевич  Чинков,  уже
тогда  имевший  прозвище  Будда.  Молодым  инженером  он  по
собственному  желанию  попал  на  Реку.  К  здешней  инопланетной
жизни  Чинков  пришелся  с  точностью  патрона,  досланного  в  пат¬
ронник.  Здесь  ценили  крупных  людей.  Еще  студентом  Илья  Ни¬
колаевич  был  настолько  солиден,  что  иной  доцент  выглядел  ря¬
дом  с  ним  мальчишкой.  В  «Северстрое»  не  терпели  «балаболок»
и  выше  всего  ценили  исполнение  приказа.  Чинков  был  всегда
молчалив  и  вламывался  в  работу,  как  танк  в  березки.  Никто  не
удивился,  что  через  два  года  он  стал  начальником  крупной  раз¬
ведочной  партии  на  притоке  Реки.  К  тому  времени  и  относится
фотография.
 Он  круто  пошел  бы  в  гору  как  разведчик  уже  найденных
золотых  россыпей,  но  еще  через  год  перевелся  на  новые  земли,
которые  изучало  геологическое  управление  «Северного  строи¬
тельства».  Это  было  в  среднем  течении  Реки.  Именно  здесь  Чин¬
ков  создал  основы  грядущей  легенды,  где  беспощадность  к  себе
и  другим  была  помножена  на  удачу.  Его  экспедиция  открыла
одну  из  крупнейших  золотых  россыпей  края.  Самую  северную  и
самую  крупную  золотую  россыпь  Реки.  Он  получил  орден,  Госу¬
дарственную  премию  и  окончательное  признание.
 Чинков  же  подал  руководству  «Северстроя»  рапорт.  Он  про¬
сил  перевести  его  в  заштатное  геологическое  управление  на  бе¬
регу  Ледовитого  океана.  Человек  с  твердой  репутацией  удачли¬
вого  «золотаря»  просился  в  оловоносную  провинцию.  Управление
Поселка,  куда  он  переходил,  было  знаменито  одним:  геологи
его  считались  старообрядцами  геологии.  Ноги  —  средство  пере¬
движения,  геологический  молоток  —  инструмент  познания,  все
остальное  от  лукавого.
 О  причинах  рапорта  Чинкова  в  Городе  много  гадали.  Одни
решили,  что  Будда  стремился  в  захолустье,  чтобы  написать  дис¬
13

сертацию.  В  «Северстрое»  не  одобряли  диссертаций.  Другие  вы-
еказали  догадку,  что  он  намеревался  проверить  свою  фантасти¬
ческую  удачливость  на  олове.  Считали  и  так,  что  Будда  воз¬
жаждал  неограниченной  власти,  которую  за  дальностью  расстоя¬
ния  (все-таки  пять  летных  часов)  мало  чем  мог  ограничить  Го¬
род.  Но  не  нашлось  никого,  кто  спросил  бы  его  о  причинах.
Внешность  Чинкова,  чугунное  лицо  его  не  располагали  к  рас¬
спросам.
 ...Каждый  раз,  прилетая  в  Город,  Чинков  останавливался
в  одном  и  том  же  номере  гостиницы.  Коллеги  его  останавлива¬
лись  у  знакомых  друзей  по  давним  походам,  совместной  работе
или  в  их  пустых  квартирах,  если  те  уезжали  в  отпуск.  На  худой
конец  останавливались  в  номерах  «люкс»,  приличествующих  их
положению.  Чинков  друзей  не  имел,  и  его  постоянный  номер
был  очень  скромным:  умывальник,  койка,  письменный  стол,
окно.
 Он  подождал  в  гостинице  час,  пока  из  «его»  номера  кого-то
переселяли.  В  номере  он  привычно  глянул  в  окно  на  сопки,
плешивые  после  вырубок.  Затем  вынул  из  портфеля  свою  черную
папку  и  не  спеша  вышел  на  улицу.  В  управление  он  все  равно
опоздал  и  ждал  перекура.  Напротив  гостиницы  шумел  асфаль¬
товый  пятачок.  На  одном  углу  пятачка  стояло  здание  круглосу¬
точного  телеграфа,  на  другом  —  автостанция.  Чинков  не  спеша
прошел  вверх,  где  Город  взбегал  на  гору,  а  затем  обрывался
к  Тихому  океану.  Город  выглядел  очень  современным,  культур¬
ным,  потому  что  он  был  махом  воздвигнут  в  эпоху  архитектур¬
ных  излишеств.  Единый  стиль  башенок,  колонн  и  выступов  при¬
давал  ему  законченный  вид.
 Здание  геологического  управления,  выстроенное  из  серого
массивного  камня,  было  самым  крупным  в  Городе.  Напротив  на¬
ходился  сквер  с  тоненькими  березками,  посаженными  в  суббот¬
ник  два  года  назад.  Чинков  окинул  все  это  привычным  взглядом
и  открыл  высокую  дубовую  дверь  управления.
 Оказалось,  что  совещание  еще  не  начиналось,  потому  что
главный  инженер  управления  Робыкин  задержался  в  политот¬
деле.  Корифеи  золотой  промышленности  чесали  языки  в  кори¬
доре  —  мужчины  с  изрезанными  морщинами  лицами,  сверхчело¬
веки.  Каждый  нес  за  плечами  груз  легендарных  лет.  Каждый
пришел  на  берег  бухты,  где  сейчас  Город,  юнцом  или  ни  черта
не  знающим,  кроме  веры  в  свою  звезду,  молодым  специалистом
или  вольным  старателем,  которому  стало  тесно  в  изученных
районах.  Спины  их  по  сей  день  были  прямыми,  и  каждый,  если
14

даже  позади  числилось  два  инфаркта,  считал  себя  способным  на
многое.  Так  оно  и  было,  потому  что  любой  из  этих  мужиков  про¬
шел  жестокую  школу  естественного  отбора.  Они  гоняли  собачьи
упряжки  во  времена  романтического  освоения  Реки,  погибали  от
голода  и  тонули.  Но  не  погибли  и  не  потонули.  Глушили  спирт
ящиками  во  времена  славы,  но  не  спились.  Месяцами  жили  на
допинге,  когда  золото  требовала  война,  и  не  свихнулись.
 Чинков  вошел  в  коридор  как  равный  к  равным.  Походка  его
изменилась.  Он  легко  нес  тяжелое  тело,  держал  папку  за  угол
кончиками  пальцев  —  весь  независимость,  доброжелательность
и  легкая  настороженность.  Друг  друга  корифеи  приветствовали
с  шумом  и  манерами  беспризорников,  но  никто  не  устремился
навстречу  Чинкову.  Лишь  кивки,  «о-о,  привет»  и  еще  заинтересо¬
ванные  косые  взгляды.  Чинков  был  самым  молодым  среди  про¬
славленных  и  седых,  ворвался,  раздвинул  ряды.  Даже  прежде¬
временная  полнота  отделяла  его  от  них.  Они  сухопарые  аристо¬
краты  —  основатели,  он  плебей,  выскочка,  продолжатель.  И  так
далее.  И  Будда,  темнолицый,  улыбчивый  и  тяжелый,  встал  в  сто¬
роне,  прочно  заняв  кусок  продымленного  пространства.  «Плевать,
я  сам  по  себе,  я  сам  себе  корифей».
 Наконец  появился  Робыкин.  Он  шел  в  окружении  прибли¬
женных  и  походил  на  стремительно  летящий  бильярдный  шар  —
низенький,  коротконогий,  круглый  с  какой  стороны  ни  глянь,
сверкающий  бритой  головой  и  улыбкой.  Робыкин  на  ходу  здо¬
ровался  с  корифеями,  но  мимо  Чинкова  прошел,  не  заметив.  Они
почти  в  одно  время  попали  на  Реку,  оба  горные  инженеры.  Ро¬
быкин  выбрал  себе  администрацию,  Чинков  —  поиски  и  разведку
золота.  Соперничество  вначале  было  шутливым.  Но  позднее  Чин¬
ков  перебежал  дорогу  Робыкину,  занял  административный  пост
начальника  экспедиции,  куда  вначале  назначался  Робыкин.  От¬
крыл  россыпь  и  получил  лауреата.  Звезда  Робыкина  всходила
с  опозданием,  но  круто.  Полгода  назад  он  стал  главным  инже¬
нером  центрального  геологического  управления  «Северстроя»,  и
ходил  слух,  что  станет  начальником.
 Корифеи  расселись  в  его  кабинете  и  задымили,  хотя  Робы¬
кин  специальным  приказом  по  управлению  запретил  курить
в  рабочих  помещениях.  Но  корифеям  он  не  мог  ничего  запре¬
тить,  потому  что  от  них  зависела  его  сила  и  власть.  Такова
была  одна  из  странностей  «Северстроя»  —  никто  из  прославив¬
ших  его  людей,  тех,  кто  открыл  золотые  россыпи  Реки,  основал
Город,  не  назначался  в  высшее  руководство.  Возможно,  в  этом
был  повинен  нрав  корифеев,  прямота  применяемых  ими  методов,
возможно,  «Северстрой»  требовал  от  руководителя  специальных
талантов  и  знаний.  Корифеи  правили  на  местах,  в  глубинных
16

поселках.  Но,  объединившись,  они  могли  свергнуть  любого,  как
преторианская  гвардия.
 Чинков  уселся  в  задних  рядах.  Вокруг  были  незнакомые  ли¬
ца:  «Быстро  меняются  на  Реке  кадры»,  —  подумал  он.  Но  его-то
заднескамеечники  знали.  Он  чувствовал  это  по  взглядам.
 Робыкин  звучным  руководящим  голосом  (когда  только  успел
научиться!)  сказал  про  заботу  государства  о  геологах  и  об  их
ответственности.  Дежурная  часть  речи  шла  под  шум  разговоров,
чирканье  спичек.
 —  Черт  вас  возьми!  —  неожиданно  изменил  тон  Робыкин.  —
Бодягин!  Не  лапай  соседа,  это  тебе  не  коллекторша.  Василий
Феофаныч!  Заткнись.
 «Ай  молодец  Котя,  —  подумал  Чинков  о  Робыкине.  —  Не¬
ужели  я  мало  его  ценил?  Это  опасно...»
 —  За  последние  три  года  добыча  золота  на  Реке  резко  упа¬
ла,  —  сказал  Робыкин.  —  Это  всем  вам  известно.  Новых  место¬
рождений  не  открыто,  прирост  золотых  запасов  незначителен.
Если  будет  так  продолжаться,  полетит  моя  голова,  но  и  вас  всех
ждет  унылая  почетная  пенсия...
 Корифеи  разом  притихли.  А  Робыкин  заговорил  о  том,  что
знает  каждый  студент.  Всякое  месторождение  имеет  конечную
тенденцию  к  истощению.  Так  угасли  золотые  месторождения
Урала,  Лены,  захирел  Алдан.
 —  Давай  про  Реку,  Котя!  —  рявкнул  кто-то  из  корифеев.
И  снова  мертвая  тишина.
 —  С  Рекой  аналогичный  случай,  как  говорят  в  анекдотах,  —
громко  ответил  Робыкин.  —  Многие,  наверху  и  здесь,  считают,
что  она  уже  кончилась.  Снимали  сливки  в  первые  годы  «Се¬
верного  строительства».  Ураганная  добыча  во  время  войны.  Мно¬
гие  россыпи  загублены  некачественной  промывкой.  Нужны  но¬
вые  россыпи,  или  мы  теряем  славу  валютного  цеха  страны.  Это¬
го,  кстати,  нам  никто  не  позволит.  Просто  нас  выгонят  и  поставят
более  умных  и  полезных  для  государства.
 —  Не  пугай,  Котя!  Всю  жизнь  пугали,  —  сказал  тот  же
голос.  —  Пока  мы  живы,  валюта  для  государства  будет.
 Робыкин  взмахнул  короткими  руками,  стал  веселый,  улыб¬
чивый.  «Вопрос:  кого  пугать?  Ответ:  самих  же  себя.  Мы  все  свя¬
заны  с  Рекой  намертво.  И  выход  вы  знаете  сами:  глубокая  раз¬
ведка,  глубокие  поиски.  Все,  что  валяется  сверху,  мы  взяли.  Те¬
перь  надо  идти  дальше  и  глубже.  Для  этого  нужны  деньги.  Очень
большие.  Есть  план  сократить  все  расходы,  кроме  расходов  на
золото.  Например,  Территория.  Содержание  управления  на  Тер¬
ритории  стоит  бешеных  средств.  Гоним  туда  корабли  через  поло¬
вину  земного  шара.  Мы  добываем  там  олово.  Мы  ищем  там  оло¬
16

во.  Так  требовалось  в  годы  войны.  Сейчас  олово  не  проблема.
И  мы  туда  картошку  и  лук  везем  самолетами.  Зачем  нам  олово
Территории?»
 —  На  всякий  случай,  —  сказал  кто-то.
 —  На  всякий  случай  нам  нужно  золото.  Есть  предложение
прикрыть  геологическое  управление  Поселка.  Оставить  там  ми¬
нимальный  штат,  пусть  занимается  съемкой...  Когда  мы  докажем
правительству,  что  капиталовложения  в  Реку  оправданы,  мы
откроем  его  снова.  Это  называется  концентрация  средств.
 Все  оглядывались  на  Чинкова.  Тот  сидел,  опустив  голову,
ряды  сидящих  сместились  и  образовали  просвет.  С  одной  сто¬
роны  Робыкин,  сверкающий  бритым  черепом,  за  поднятым  на
возвышении  столом,  с  другой  —  Чинков,  со  склоненной  головой
у  стенки.  Минута  была  настолько  неловкая,  что  хрипатый  и
прямой,  как  нож,  корифеевский  голос  сказал:
 —  В  Поселке  лишь  одно  из  семи  управлений.  Прикрыть  его
можно.  Но  где  остальные  деньги?  На  Чинкова  мне  наплевать.
Дай  мне  три  миллиона,  Робыкин,  я  тебе  Клондайк  принесу.
 —  В  руководстве  есть  план,  —  сказал  Робыкин,  —  и  задача
настоящего  совещания...
 Дальше  Чинков  не  слушал.  Ему  вспомнился  запах  кедрового
стланика.  Дым  забытых  костров,  палатки  давних  ночевок  при¬
шли  к  нему.  «Нужны  деньги,  чтобы  добыть  деньги,  нужны  день¬
ги,  чтобы  добыть  деньги»,  —  крутилась  в  голове  глупая  мысль.
Давило  сердце.  Чинков  украдкой  отвинтил  в  кармане  трубочку
валидола,  исподлобья  оглядевшись,  выбрал  момент,  сунул  ее  под
язык.  В  «Северстрое»  было  принято  щеголять  валидолом,  неко¬
торые  спирт  им  закусывали.  Но  Чинков  скрывал  недуги.  Ему
требовалось  выглядеть  вечным.  Ах,  товарищ  Робыкин,  мерзавец
Котя.  Выбрал  момент  для  сведения  счетов.  Корифеи  видят  толь¬
ко  одну  цель.
 Объявили  перекур.  Мамонты  золотой  промышленности  снова
чесали  языки  в  коридоре.  Громкие  голоса  —  нависла  опасность,
и  старые  кони  били  копытами.  Их  удача  была  в  прошлом,  их
звезда  была  в  прошлом.  Сейчас  они  были  просто  старыми  ездо¬
выми  псами,  которые  тянули  нарту  валюты  для  государства.
 Так  думал  Чинков.  Он  стоял  теперь  отдельно.  Запах  кедро¬
вого  стланика  и  победная  уверенность  счастья.  Угасание  Реки.
Они  считают,  что  конец  Чинкову,  а  он  даже  еще  не  начинал.
«Пора,  —  сам  себе  сказал  Чинков.  —  Пора.  Настало  время».
 Он  повернулся  и  пошел  прочь  по  длинному  коридору  цент¬
рального  управления.  Спиной  он  чувствовал  недоуменные  взгля¬
ды.  Даже  чей-то  сдержанный  изумленный  оклик.  (Надо  лезть
в  драку,  отстаивать  управление,  а  он  уходит.  Чинков-то  сопляк,
2  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 17

ребята!)  Но  Чинков  не  повернулся.  Папочка  кокетливо  взята  за
уголок,  легкая  походка.  Грациозный  бегемот  в  дорогом  темном
костюме.
 ...В  тот  же  вечер,  нарушив  все  законы  субординации  «Се¬
верного  строительства»,  Чинков  самовольно  покинул  совещание
и  на  первом  подвернувшемся  грузовом  ЛИ-2  вылетел  обратно
в  Поселок.  ЛИ-2  шел  пустым.  Чинков  в  одиночестве  сидел  в  тем¬
но-зеленых  дюралевых  недрах.  Хлопнула  неприкрытая  дверца
хвостового  отсека.  Дверь  в  кабину  пилотов  тоже  была  открыта.
Чинков  видел  затылки  и  спины  пилотов,  широкие  от  сидячей
жизни.  Северстроевские  летчики  знали,  кого  везут.  Для  них  он
был  столп,  знаменитость,  для  них  он  был  в  сонме  богов  и,  зна¬
чит,  свой  человек.  Перехватывая  металлические  ребра  фюзеляжа,
Чинков  прошел  вперед,  закрыл  дверцу  в  кабину  пилотов,  аэро¬
дромным  башмаком  заклинил  хвостовую  дверь.  Ему  требовалось
быть  одному.  Он  сел  на  металлическое  креслице  и  закрыл  глаза.
Куценко!  Жизнь  и  здоровье  Куценко  интересовали  его  сейчас
больше,  чем  свое  собственное.
 Моторы  ЛИ-2  монотонно  гудели  «боум-боум-боум».  Чинков,
казалось,  дремал.  Глаза  закрыты,  лицо  спокойное.  На  коленях
черная  папка  и  благонравно  сложенные  руки  с  маленькими  жен¬
ственными  кистями.  Выдавало,  что  Чинков  не  спит,  лишь  некое
движение  пальцев,  как  будто  перелистывавших  листы  неизвест¬
ного  дела.
 Чинков  и  в  самом  деле  мысленно  перелистывал,  перебирал
узкие  листочки,  исписанные  собственным  бисерным  почерком  —
содержимое  папки.  На  каждом  таком  листочке  была  мысль,  или
довод,  или  догадка,  или  соображение.  Привычка  записывать  воз¬
никла  у  него  в  первые  дни  первооткрывательской  славы.  И  на¬
чалось  все  со  странного  факта:  когда  россыпь,  открытая  им,  бы¬
ла  оконтурена  и  разведана.  Чинкова  поразило,  что  контур  и  по¬
ложение  россыпи  полностью  совпали  с  тем  конту¬
ром,  который  был  нарисован  в  его  воображе¬
нии  два  года  назад.  Он  узнал  на  итоговой  карте  зеле¬
ный  мерцающий  пласт,  приходивший  к  нему  во  сне  или  просто
при  закрытых  глазах.
 Разведка  россыпи  стоила  многие  сотни  тысяч  рублей.  Рос¬
сыпь  же,  открытая  чинковским  воображением,  была,  так  сказать,
бесплатной.  Если  не  считать  напряжения  чинковского  мозга.
 ...Интуиция  в  те  годы  числилась  среди  идеалистических  шту¬
чек.  Но  Чинкову  было  плевать  на  термины,  его  интересовала  тех¬
ника  дела.  В  областной  библиотеке  он  обнаружил,  что  в  свое
время  в  Город  попала  библиотека  известного  философа-идеалиста,
эмигрировавшего  в  конце  двадцатых  годов.  Там  Чинков  и  от¬
18

крыл,  ч^о  вопросами  интуиции  всерьез  занимались  серьезные  лю¬
ди  :  Лейбниц,  математик  Пуанкаре  и  так  далее.  Идеалистического
тумана  Чинков  не  боялся.  Его  интересовала  интуиция  как  инже¬
нерный  метод  познания.  Так  возникла  черная  папка.  Он  за¬
писал  :
 Интуиция.  Служит  равноправным  с  прочими  методами  позна¬
ния  природы.  Фундаментом  интуиции  являются:  1.  Личные  спо¬
собности  человека  к  ней.  2.  Первичный  материал,  груда  фактов,
которыми  он  располагает.  3.  Сильное  и  длительное  напряжение
мозга.
 Достоинства.  Это  прямой  и  безошибочный  метод  познания.
 Недостатки.  Проверить  правильность  интуитивной  догадки
можно  лишь  обычными  методами.
 Применение.  В  геологии  нужны  прежде  всего  люди  с  развитой
и  тренированной  интуицией.  В  науке  о  россыпях  все  зыбко  и
все  расплывчато.  С  помощью  интуиции  надо  выбирать  район
поисков  и  их  направление.  Далее  обычными  методами.
 Чинков  знал,  что  замкнулся  первый  круг  его  жизни.  В  этом
круге  образцом  для  Чинкова  служил  человек,  снятый  с  ним  на
фотографии.  Он  стал  академиком  в  сорок  и  умер  в  сорок  семь.
Но  жизненная  задача  была  выполнена.  Чинков  верил,  что  ака¬
демик  обладал  чрезвычайной  интуицией.  Он  первый  угадал  золо¬
той  пояс  Реки.  Нынешние  корифеи  «Северстроя»  пришли  вместе
с  ним  или  следом  за  ним.  Они  выиграли  жизнь,  эти  честолюби¬
вые  молодые  люди.  Пришли  в  нужное  место  и  в  нужное  время.
Их  фамилии  спрягаются  в  геологических  монографиях  всего
мира,  на  них  заведены  досье  в  иностранных  разведках,  у  себя
в  государстве  они  числятся  под  литерами  особо  ценных  людей.
Но  их  привел,  дал  направление  рано  умерший  академик.  Их
прославила  его  интуиция.  И  он,  а  не  кто  другой,  не  оставил  на
Реке  места  Чинкову.
 Рапорт  о  переводе  еще  не  был  написан,  еще  шли  телеграммы
с  поздравлениями,  но  Чинков  уже  знал  —  Территория.  Если
есть  ему  место  на  земле  «Северстроя»,  то  это  место  на  Террито¬
рии.  Так  сказал  Чинкову  внутренний  голос.  Риск  безусловен.
Но  если  не  рисковать,  то  что  делать  дальше?  Бросать  «Север-
строй»?  Из  «Северстроя»  уходят  лишь  неудачники,  те,  кто  слаб.
Что  в  принципе  одно  и  то  же.  Если  ты  неудачлив  и  слаб,  ты  —
ничтожество  в  рядах  «Северстроя».  Если  удачлив,  но  слаб,  ты  —
все-таки  личность.  Если  ты  силен  и  удачлив,  ты  —  личность
вдвойне.  Он,  Чинков,  и  есть  такая  личность.  Следовательно,  он
создан  для  «Северстроя».
 Территория  —  страна  олова.  Заповедь  «Северстроя»  гласит,
что  олово  и  золото  несовместимы  в  одной  провинции.  С  оговор¬
2*
 19

кой  «почти».  Но  про  оговорку  забыли.  Может  быть,  потому,  что
золото  на  Территории  упорно  искали.  Два  года  назад,  собирая
в  черную  папку  материалы  по  Территории,  Чинков  выдумал  ка¬
кую-то  комиссию  по  проверке  архивных  фондов,  сам  стал  ее  пред¬
седателем  и  прочел  все,  что  можно  прочесть,  не  вызывая  рас¬
спросов.  Получалось  так:
 Конспект
 Первичные  предпосылки.  «Голова  золотого  тельца  находится
на  Юконе.  Туловище  его  находится  в  Азии».  Эта  формула  воз¬
никла  в  последние  годы  XIX  века  среди  золотоискателей  Клон¬
дайка.  «Подтверждением»  формулы  являлись  сведения,  полу¬
ченные  от  скупщиков  «оленьего  короля»  Карла  Ломена.  Скуп¬
щики  утверждали,  что  хорошее  россыпное  золото  встречается
у  Заячьего  мыса.  Были  еще  невероятные  слухи,  что  туземцы  стре¬
ляют  медведей  золотыми  пулями  и  у  некоторых  из  них  видели
мундштуки  трубок,  откованные  из  самородного  золота.  К  1900  го¬
ду  наметилось  четкое  движение  проспекторов  Клондайка  в  Азию.
Примечание  Чинкова.  Никто  никогда  не  видел  золота
или  изделия  из  золота,  достоверно  добытого  на  Территории.
 Конспект
 Экспедиция  К.  В.  Богова.  Для  «сохранения  русского  суверени¬
тета»  над,  возможно,  золотоносными  областями  Азии  была  со¬
здана  концессия,  получившая  преимущественные  права  на  все
полезные  ископаемые  Территории.  В  лето  1901  года  была  спеш¬
но  организована  экспедиция  под  руководством  профессора  Пе¬
тербургского  университета  К.  В.  Богова,  знавшего  золотые  при¬
иски  Лены  и  работавшего  несколько  лет  на  Камчатке.  Субси¬
дировали  экспедицию  английские  банки.  Она  снаряжалась  в  Сан-
Франциско,  экспедиционным  судном  служила  шхуна  «Гаваи»  под
командой  норвежца  Хансена.  Инженерный  персонал  составляли
англичане,  рабочими  были  китайцы,  снаряжение  американское
по  калифорнийскому  образцу.  Для  охраны  прав  экспедиции  был
выделен  военный  бриг  «Якут».  Экспедиция  пришла  к  берегам
Территории  в  начале  июля  1901  года.  В  первой  же  бухте  она
столкнулась  с  судном  владивостокского  купца  Бринера,  который
также  искал  золото  по  разрешению,  выданному  Иркутским  гор¬
ным  управлением.  Экспедиция  закончилась  в  августе.  Из-за  кон¬
фликта  с  капитаном  Хансеном,  который  потребовал  захода
20

в  Ном  для  ремонта  машины.  В  Номе  Хансен  сошел  на  берег  а
отказался  вернуться  на  судно.  Суд  подтвердил  расторжение  кон¬
тракта.
 Конспект
 Результаты.  К.  В.  Богов  составил  геологическую  карту  узкой
ленты  побережья.  Шлихи,  промытые  в  устьях  рек  Территории,
и  также  несколько  шурфов,  которые  удалось  пробить,  показали
повсеместное  распространение  золотых  «знаков».  Но  ничего  более.
Конечный  вывод  К.  В.  Богова  —  отрицательный.  «Именно  из-за
повсеместной  зараженности  золотом  на  Территории  нет  промыш¬
ленных  россыпей».
 Примечание  Чинкова.  Главной  ошибкой  была  плохая
организация  экспедиции.  К.  В.  Богов  не  столько  занимался
работой,  сколько  выяснением  отношений  между  английским
персоналом  и  начальником  экспедиции,  между  капитаном  Хан¬
сеном  (запойная  форма  алкоголизма)  и  начальником  экспедиции.
Он  не  сумел  преодолеть  разочарование  персонала  оттого,  что
в  первых  же  пробах  не  полезли  самородки.  Снаряжение,  отобран¬
ное  в  Сан-Франциско,  не  годилось.  Калифорнийские  кирки  непри¬
годны  для  вечной  мерзлоты,  насосы  с  коническим  клапаном
непригодны  для  откачки  воды  из  шурфов.  В  результате  пробито
было  всего  несколько  шурфов.  Как  специалист  по  золоту
К.  В.  Богов  не  мог  не  знать,  что  в  устьях  рек  о  их  тихим  тече¬
нием  вряд  ли  можно  ожи.  ть  крупного  золота.  Экспедиции
в  верховьях  не  были  организованы  из-за  неурядиц.  Все  предприя¬
тие  окончилось  крахом.
 Сводка
 Проспекторы.  В  течение  последующих  двадцати  лет  на  Террито¬
рию  ежегодно  попадали  группы  американских  и  русских  проспек-
торов.  Об  этом  сообщает  местное  население.  В  районе  Заячьего
мыса  найден  ручной  бур  «эмпайр»,  который  применяется  для
отбора  проб  в  рыхлых  грунтах.  Достоверных  сведений  о  резуль¬
татах  не  имеется.  По-видимому,  «знаки»  в  шлихах  неизменно
встречались,  иначе  нечем  объяснить  упорство  проспекторов,  по¬
вторявших  экспедиции  из  года  в  год,  зачастую  с  риском  для
жизни.  Но  ни  один  старатель  не  нашел  ничего,  кроме  «знаков».
Как  и  предсказывал  К.  В.  Богов.
 Примечание  Чинкова.  Одиночка  старатель  или  даже  груп¬
па  их  не  могла  организовать  сколько-нибудь  тяжелые  работы.
Из-за  отсутствия  транспорта  они  были  прикованы  к  ленте  побе¬
режья.
 21

Сводка
 Первая  экспедиция  «Союззолота».  Первую  экспедицию  мощного
треста  «Союззолото»  представлял  Константин  Сергеевич  Дамер.
Работа  его  рассчитывалась  на  три  года,  из  них  первые  два  дол¬
жен  был  посвятить  составлению  географической  и  геологической
карты  Запада  Территории,  третий  год  —  прямым  поискам  золота.
Базой  служил  домик  Пугина  на  месте  Поселка.  В  первую  же
зиму  Дамер  погиб  в  Кетунгском  нагорье.  Вероятно,  от  воспаления
легких.  Прибывший  вслед  за  ним  Д.  И.  Овцын  закончил  состав¬
ление  географической  и  геологической  схемы.  Поисками  золота
он  не  занимался.  В  геологических  образцах,  доставленных  Овцы,
кым  с  мыса  Валькай,  был  обнаружен  касситерит.  Ни  К.  С.  Да¬
мер,  ни  даже  Овцын  ничего  не  сообщали  даже  о  «знаках*.
 Примечание  Чинкова
 Ошибки.  Ошибки  можно  отнести  лишь  к  руководству  треста  «Со-
юззолото».  К.  С.  Дамер  и  Д.  И.  Овцын  являлись  геологами  ака¬
демического  плана,  блестяще  образованными  и  настойчивыми
работниками.  Но  они  не  были  поисковиками.
 Конспект
 Вторая  экспедиция  «Союззолота».  Вторая  экспедиция  имела
в  своем  распоряжении  шхуну  и  состояла  из  четырех  горных  ин¬
женеров,  знакомых  с  работой  по  золоту  Лены,  Алдана.  К  сожа¬
лению,  ледовая  обстановка  была  неблагоприятной,  шхуна  задер¬
жалась.  Чтобы  наверстать  время,  все  четверо  взяли  одиночные
маршруты  от  мыса  Бараний  камень  к  реке  Китам,  где  их  долж¬
на  была  встретить  шхуна.  По-видимому,  они  не  учли  тяжесть
маршрута  по  осенней  тундре,  не  учли  климат  Территории.  Все
пропали  без  вести.  Шхуна  зимовала  в  устье  Китама,  но  никто
из  экспедиции  не  пришел.  Результаты  экспедиции  поэтому  не¬
известны.
 Примечание  Чинкова.  После  открытий  месторождений
Реки,  интерес  к  золоту  Территории  исчез.  Ключом  к  ее  освоению
стал  касситерит.  Официальное  мнение  «Северстроя»:  олово  и  зо¬
лото  в  одной  провинции  несовместимы.  Это  считается  неопровер¬
жимой  истиной.  Возможно,  так  оно  и  есть.
 22

Запись  Чинкова
 Факты.  В  архиве  мною  найдено  упоминание  о  бутылях  с  мелким
пылевидным  золотым  песком,  обнаруженных  на  касситеритовом
прииске  Территории.  Спектральный  анализ  не  позволяет  их  отнес¬
ти  к  какому-либо  месторождению  Реки.
 Заметка  Чинкова
 Катинский.  «Три  пробы  с  весовым  золотом.  Докладная  записка.
Соображение  об  идентичности  золотонесущих  гранитов  Реки  и
Территории.
 Главной  ошибкой  Катинского  является  отсутствие  твердости.
Он  был  обязан  любыми  путями  пробить  максимальное
число  горных  выработок  и  доказать,  что  есть  россыпь,  а  не  слу¬
чайный  карман.  Трех  проб,  чтобы  получить  деньги  и  рабочих,
разумеется,  недостаточно».
 Чинков  один  за  другим  мысленно  перебирал  листочки  черной
папки.  Гул  моторов  давно  уже  стал  еле  различимым,  стал  фо¬
ном,  к  которому  привык  слух.  Тонко  дребезжала  какая-то  же¬
лезка,  самолет  постукивал,  вибрировал,  жил.  В  закрытых  глазах
Чинкова  мелькнула  белая  вспышка,  и  он  неожиданно,  без  под¬
готовки,  как  это  часто  было  с  ним,  пришел  к  выводу,  что  проб¬
лема  золота  Территории  даже  не  в  том,  что
его  искали  неправильно  или  мало,  а  в  том,  что
не  было  лидера.  Нужен  честолюбец,  который  будет  идти
до  конца.
 2
 Начальник  Восточной  поисковой  партии  Владимир  Монголов
с  четырех  утра  сидел  в  камеральной  палатке.  Работа  над  картой
требовала  сосредоточенности,  а  днем  солнце  так  накаляло  бре¬
зент,  что  думать  было  почти  невозможно.  Монголов  гладил  су¬
хое  бритое  лицо  и  смотрел  на  карту.  На  ней  разбегались  обве¬
денные  тушью  петли  маршрутов,  выполненных  с  начала  сезона.
Мелкие  цифры  номеров  обнажений,  красные  точки  шлиховых
проб,  черный  квадрат  на  том  месте,  где  били  канавы,  прямые
черты  шурфовочных  линий  поперек  долины  реки  Эльгай.  Все  это
было  десятки  раз  взвешено,  продумано,  размещено  так,  как  по¬
ложено  быть.  И  люди,  и  взрывчатка,  и  горные  выработки.  Про¬
раб  Салахов  ушел  в  длинный  шлиховый  маршрут.  Съемщик
Бакланов  сегодня  вернется  из  очередной  маршрутной  петли.
 23

План  по  шурфам  и  канавам  идет  нормально  —  все  катится  и
идет,  как  должно.  Но  все  же  Монголов  чувствовал,  что  порядок
неподвластен  ему.  Он  же  в  свои  пятьдесят  три  года  привык  к  по¬
рядку,  потому  что  жизнь  Монголова  прошла  под  словами  «при¬
каз»  и  «необходимо».  Он  служил  кадровым  офицером,  потому
что  его  направили  в  армию,  потом  стал  горняком,  ибо  так  тре¬
бовалось,  стал  оловянщиком,  потому  что  стране  позарез  было
нужно  олово,  пошел  на  фронт,  когда  началась  война,  и  оставил
войну  по  приказу,  ибо  в  олове  война  нуждалась  больше,  чем
в  командире  батареи.  Он  был  специалистом  по  поискам  кассите¬
рита  —  главной  оловянной  руды.  Здесь,  в  самом  дальнем  углу
«Северного  строительства»,  имелся  касситерит,  он  создал  Посе¬
лок,  на  олове  специализировалось  их  управление.  Монголов  счи¬
тал,  что  и  его  личная  жизнь  связана  с  оловом.  Но  в  этот  сезон,
с  самого  начала  его,  Монголов  чувствовал  смутную  глухую  тос¬
ку,  как  будто  утром,  идя  на  работу,  встретил  вдруг  старого  не¬
друга,  неприятного,  точно  озноб,  человека,  и  этим  напрочь  ис¬
портил  день.
 Проект  на  поиски  касситерита  в  долине  реки  Эльгай  писал
Монголов.  Проект  был  логическим  продолжением  предыдущих
сезонов,  и  Монголов  мог  бы,  если  бы  это  допускали  рамки  проек¬
та,  предсказать  содержание  и  запасы.  Но  касситерита  в  долине
реки  Эльгай  не  оказалось.  Вопреки  всякой  логике.  Не  было
в  кварцевых  жилах,  где  били  канавы,  не  имелось  в  шлиховых
пробах  по  долине  реки,  не  встречалось  в  шурфах.  Вместо  этого
в  шлихах  лезли  недоброй  славы  золотые  «знаки».
 Странная  и  печальная  история  золота  Территории  всегда  угне¬
тала  Монголова,  когда  он  читал  отчеты.  Гнусный  мираж,  про¬
фанация,  обман  и  самообман.  Мираж  —  когда  крошечные  золо¬
тые  пылинки,  видимые  лишь  под  лупой  или  микроскопом,  вы¬
лазят  в  каждом  лотке,  но  нет  весового  золота,  нет  настоящих
проб.  Истории,  слухи,  легенды,  сказки,  главы  в  бойких  книжон¬
ках,  написанных  дилетантами,  статейки  там  разные  про  роман¬
тику  поисков  и  загадки  природы.  А  Катинский?  Прекрасный
оловянщик,  давний  друг  Миша  Катинский.  Три  года  назад  он
руководил  партией  на  соседней  речке  Канай.  Задачей  партии
было  установление  границ  оловоносной  провинции.  Тундровый
черт  подбросил  ему  в  трех  шурфах  пробы  с  весовым  золотом.
Катинский  срочно  написал  докладную  о  переориентации  своей
партии  на  золото.  Где  сейчас  инженер  и  давний  друг  Миша
Катинский?  В  Средней  Азии!  Сказал  при  отъезде,  что  подросли
дети,  требуют  твердую  руку  отца.
 Монголов  в  десятый  раз  провел  по  гладко  выбритой  щеке.
Во  всей  партии  брился  только  он,  и  только  он  считал  необхо¬
24

димым  ходить  в  стираном  свитере,  чищеных  сапогах.  Он  взял
тонко  очиненный  карандаш  и  чуть  дрогнувшей  рукой  провел
место  очередной  шурфовочной  линии.  Специфика  геологии  в  том,
что  ты  никогда  заранее  не  можешь  назвать  результат,  —  может
быть,  он  появится  в  последний  день  в  последнем  шурфе  или  по¬
следнем  шлихе,  промытом  замотанным  за  сезон  промывальщи¬
ком.  Но  нюхом  старого  поисковика  Монголов  чувствовал,  что
олова  в  этом  году  не  будет.  Неудачный,  глупый  и  нехороший
сезон.  Наверное,  пенсия  подает  сигнал,  стучится  в  дверь  дрожа¬
щей  рукой.  Жизненная  наука  заключается  в  том,  что  никогда
не  надо  сдаваться  раньше  конца.  И  никогда  не  надо  спешить
раньше  начала.  Зачем  поспешил  Миша,  Михаил  Аркадьевич  Ка-
тинский?  Может,  ему  тоже  пенсия  постучала?  Или  суетная  жаж¬
да  славы  затмила  ясность  ума?  Инженер  должен  исходить  из
реальности:  Катинского  уничтожили,  насмешкой  и  властью  убили
боги.  Те  самые  боги,  что  двадцать  лет  назад  открыли  знамени¬
тый  на  весь  мир  золотоносный  пояс  Реки.  Тогда  они  были  дей¬
ствительно  боги,  как  сейчас  товарищи  начальники  —  руковод¬
ство.
 Монголов  снял  с  гвоздика  у  двери  офицерский  плащ.  Под  пла¬
щом  прятался  короткий  винчестер.  Монголов  надел  плащ,  пере¬
кинул  ремень  винчестера  через  плечо  и  машинально  хлопнул
по  карману.  В  кармане  звякнули  патроны.  Монголов  собрал  со
стола  карты,  положил  их  во  вьючный  ящик,  навесил  замочек
и  ключ  положил  в  карман.  Символически,  но  так  полагается.
Он  тщательно  притворил  фанерную  дверь  камеральной  палатки.
От  дыма  дальних  пожаров  воздух  казался  белесым.
 Монголов  пересек  ручей,  впадавший  в  реку  у  базы.  О  сапо¬
ги  стукнулся  хариус,  метнулся,  рябь  пошла  по  воде.  От  устья
ручья  Монголов  свернул  в  кустарник.  Прямая  его  фигура  плыла
над  кустарником,  приклад  винчестера  торчал  над  узким  акку¬
ратным  затылком.  Он  легко  выбирал  дорогу,  и  шаг  его  был  ле¬
гок,  как  у  юноши  на  лесной  тропинке.
 Впереди  долина,  река  как  бы  кончалась,  упираясь  в  тупоно¬
сый  горный  утюг.  Там  река  Эльгай  раздваивалась,  делилась:
Правый  Эльгай  и  Левый  Эльгай  —  две  равнозначные  речки.  До¬
несся  глухой  хлопок  взрыва  —  шурфовщики  работали.  Вскоре
Монголов  увидел  их:  двое  стояли  у  темного  пятна  грунта,  на
котором  белел  вороток,  и  смотрели  куда-то  за  реку,  в  сопки.  По¬
том  уселись,  все  так  же  разглядывая  дальние  сопки.  Над  ними
кружилось  плотное,  палкой  бей,  облако  комаров.
 Шурфовщик  Кадорин  по  кличке  Седой,  крупноголовый,
чуть  сутулый  мужик  со  страшным  шрамом,  идущим  от  угла  рта
к  уху,  вежливо  встал  навстречу  начальству,  улыбнулся  изуродо¬
25

ванной  улыбкой  независимо  и  доброжелательно.  Монголов  поздо¬
ровался  с  ним  за  руку.  Он  уважал  Седого.  Гиголов,  длинноволо¬
сый  развинченный  парень,  прозванный  из-за  пристрастия  к  про¬
стокваше  Кефир,  дурашливо  приподнял  кепочку:
 —  Здрасьте,  Владимир  Михалыч,  товарищ  начальник.
 —  Где  Малыш?  —  спросил  Монголов.
 —  Пробы  моет.  С  утра  таскал,  теперь  моет,  —  ответил  Седой.
 —  Точно!  Топают  двое,  —  провозгласил  Кефир.  Он  снова
уставился  на  дальний  склон  сопки.  Седой  промолчал.  По  остро¬
те  зрения  невозможно  было  состязаться  с  Кефиром.  Серые,  веч¬
но  с  придурью  глаза  его  обладали  дальнозоркостью  хорошего
морского  бинокля.
 —  К  базе  идут,  —  дополнил  Кефир.  —  Ид-дут  к  базе.
А  в  рюкзаках  у  них  спирт.  Ха-ха!  —  Кефир  юродствовал.  —
Начальник,  выдашь  по  кружечке?  Выпью  и  спляшу  индийский
танец  под  названием  «Ганга».  Есть  такая  река  на  берегу  тепло¬
го  синего  океана.  Средь  храмов,  пагод  и  идолов.
 Он  встал  в  позу  восточной  танцовщицы,  вскинул  руки.  Одна
ладонь  сломлена  вниз,  вторая  —  вверх,  и  задергался  развинчен¬
ным  телом.  Развернутые  носки  драных  сапог  притоптывают  по
осоке,  на  немытом  лице  покой  и  загадочное  блаженство.
 —  Вырезок  человечества,  —  кратко  определил  Седой.
 Палило  солнце.  На  желтой  осоке,  на  сером  грунте  полярной
земли  валял  дурака  нечесаный  человек  в  драной  рубахе.  Пахло
сыростью,  горьковатым  запахом  взрывчатки,  дымом  горящей
тундры.
 —  Давай,  Ганга,  в  шурф.  Выкачивать  будем.  —  Седой  наце¬
пил  на  крюк  воротка  бадью.
 —  В  сырость  и  глубь  земных  недр!  —  Кефир  поднял  брезен¬
товую  куртку,  шагнул  к  бадье.
 —  Оба  толстые.  Прут  нахально  прямо  на  базу,  —  сказал  он
в  заключение,  глянув  на  сопку.
 —  Яз-зви  его  в  веру,  надежду  и  душу,  —  пробормотал  Се¬
дой.  Машинально  глянув  на  сопку,  он  чуть  не  выпустил  ручку
воротка.  Голова  Кефира,  стоявшего  в  бадье,  была  уже  на  уров¬
не  среза  шурфа.  Он  терпеливо  и  бесстрастно  взирал  на  Седого,
как  некий  Христос,  не  возносящийся,  а  уходящий  вглубь.
 Монголов  по  следам  рассыпанного  при  переноске  грунта  по¬
шел  к  реке.  Малыш  в  коротких  и  толстых  резиновых  сапогах
стоял  в  воде  и  медленно  качал  лоток.  Он  не  вздрогнул,  не  огля¬
нулся  на  шум  шагов.  Вниз  по  течению  от  лотка  уходила  желтая
муть.  Даже  сквозь  верблюжий  свитер  было  видно,  как  ходят
мышцы  по  спине  Малыша.
 —  Как  дела?  —  спросил  Монголов.
 26

Малыш  медленно  разогнулся  и  повернулся  к  Монголову  кор¬
пусом.  Внешне  промывальщик  напоминал  литую  глыбу  с  мяг¬
кими  кошачьими  движениями.  В  Поселок  он  попал  из  цирка,
где  работал  силовым  акробатом.  Бережно  слив  из  лотка  послед¬
нюю  воду,  Малыш  бесшумно  и  даже  изящно  вышел  из  воды,  вы¬
тер  об  узкое  бедро  ладонь  и  так  же  бережно  пожал  руку  Мон-
голова.  Именно  ровная  вежливость,  а  не  умение  разнимать  драки
двумя  движениями  пальцев,  создали  Малышу  авторитет  среди
вольных  людей,  не  боявшихся  ни  финки,  ни  лома,  ни  расправы
многих  с  одним.
 —  Как?  —  повторил  Монголов.
 Вместо  ответа  Малыш  кивнул  на  влажные  мешочки  с  уже
отмытыми  пробами  и  подал  Монголову  большую  шлиховую  лапу
в  медной  оправе.
 —  Ты  продолжай,  —  сказал  Монголов,  наклоняясь  за  пер¬
вым  мешочком.  Но  Малыш  остался  стоять  на  месте,  лишь  беспо¬
койно  переступал  с  ноги  на  ногу.  Монголов  быстро  просмотрел
пробы.  Мутные  зернышки  кварца,  черная  пыль  магнетита  и  кое-
где  чуть  заметно  отсверкивали  блестки  золотых  «знаков».  «Что
я  психую,  —  желчно  думал  Монголов,  —  такие  «знаки»  под
Подольском  намыть  можно.  А  вот  намой  ты  под  Подольском
касситерит».
 В  то  же  время  он  не  переставал  думать  о  тех  двоих  на  скло¬
не  сопки.  «Оба  толстые  прут  нахально  прямо  на  базу»,  —  ска¬
зал  Кефир.  Рация  у  них  с  весны  вышла  из  строя,  война  на¬
чнись  —  не  узнают.  Пастухи?  Пастухи  толстыми  не  бывают.
Идут  не  таясь,  идут  со  стороны,  где  работали  канавщики,  зна¬
чит,  не  из  «этих»,  не  из  случайных.  Пожалуй,  некому  быть,  кро¬
ме  главного  инженера  их  управления  Чинкова,  который  по  со¬
вместительству  был  и  главным  геологом.  Кто-либо  из  начальства
все  равно  должен  посетить  партию.  Чинков  как  раз  толст.  Зна¬
чит,  идет  Чинков  и  с  ним  сопровождающий  с  автоматом  для
соблюдения  техники  безопасности.  Главного  инженера  Монголов
знал  плохо,  потому  что  тот  занимался  золотом,  а  золото  не  ин¬
тересовало  Монголова.  Золотарь,  лауреат,  человек  с  репутацией
тяжелого  танка  с  полным  боекомплектом.  Достаточно  сведений
о  начальнике.
 —  Все  отмытые  пробы  доставь  сегодня  на  базу,  —  сказал
Монголов.  —  К  двенадцати  ноль-ноль.
 —  Приказ  начальника  —  закон  для...  —  как-то  неестествен¬
но  улыбнулся  Малыш.
 —  Кажется,  главный  инженер  к  нам  идет.
 —  Порядок  в  танковых  частях,  —  Малыш  опять  улыбнулся,
на  сей  раз  своей  неизменной  детской  улыбкой,  которая  всегда
27

выбивала  Монголова  из  равновесия.  За  много  лет  он  хорошо
изучил  экспедиционных  рабочих.  Он  любил  и  уважал  их,  как,
допустим,  командир  мог  бы  любить  и  уважать  свой  непутевый,
но  надежный  в  бою  взвод.  Кому,  как  не  Монголову,  прожившему
жесткую  жизнь  геолога  и  солдата,  было  знать,  что  за  праведным
ликом  сплошь  и  рядом  прячется  квалифицированное  дерьмо,  за
косоухой  небритой  личиной  сидит  бесстрашный  умелец,  за  гор
дыней  прячется  самолюбие  и  желание  быть  в  деле  честнее  и
лучше  других.  И  еще  Монголов  знал  истину,  без  которой  не
может  быть  командира,  —  грань,  где  кончается  попустительство
и  стоит  слово  «приказ».  Знали  эту  грань  и  его  работяги.  Но  Ма¬
лыш  не  подходил  под  каноны.
 —  Пойду  встречать.  —  Монголов  поддернул  ремень  винчесте¬
ра  и  еще  раз  посмотрел  на  сопку.  Если  Чинков  идет  с  той  сто¬
роны,  значит,  он  был  на  канавах  и  обстановка  ему  известна.
Идти  на  канавы  незачем.
 Когда  он  дошел  до  палаток,  Чинков  был  уже  там.  Он  мо¬
нументально  сидел  на  ящике  из-под  консервов,  и  было  похоже,
что  всегда  тут  сидел  и  будет  сидеть.  Мешковатая  брезентуха
придавала  Чинкову  простецкий  вид.  Они  поздоровались.
 —  Вы  на  канавы  зашли?
 —  Да-да,  —  соболезнующе  покивал  головой  Чинков.  —  Пол¬
ностью  пустые  канавы,  такая  жалость.  А  что  шлихи?
 —  Пока  все  пусто.
 —  В  полном  противоречии  с  проектом.  А  что  все-таки  они
говорят?
 —  Слабые  золотые  знаки.  И  ничего  больше.
 —  Знаки  обязаны  быть.  Конечно  же  так,  —  пробормотал
Чинков.
 —  Пойдемте  посмотрим  карты  и  пробы.
 —  Охотно!  —  Чинков  встал,  тонко  и  весело  крикнул:  —
Алексеич!
 —  Тут!  —  с  готовностью  ответил  голос  из-за  палатки.  Только
сейчас  Монголов  увидел  второго.  Точно  в  такой  же  брезентухе,
как  и  Чинков,  чуть  поменьше  в  объеме,  так  же  черноволос.  Они
походили  друг  на  друга,  как  вынутые  одна  из  другой  матрешки.
 —  Сообрази  чайку  и  уху,  —  сказал  Чинков.  —  Знакомьтесь:
Клим  Алексеевич  Куценко.  Лучший  промывальщик  Реки.
 —  Чай  и  уху,  —  как  эхо  откликнулся  Куценко.  Монголов
чуть  не  рассмеялся.  Голос  у  Куценко  был  точно  чинковским.
Вся  рота  похожа  на  командира.
 —  И  уху!  —  твердо  сказал  Чинков.  —  Ведите,  Владимир
Михайлович.
 В  камеральной  палатке  Чинков  осторожно  уместился  на  са¬
28

модельном  стуле  и  даже  улыбнулся  Монголову.  «Смотрите-ка,
даже  стулья  у  вас.  По-хозяйски  устроились...»  Монголов  ничего
не  ответил.  Зыбкое  благодушное  поведение  Чинкова  насторожило
его.  Уж  очень  все  не  вязалось  с  репутацией  Будды.  В  палатке
было  сухо,  жарко,  темно.  Солнце  грело  торцевую  стенку,  и  мо¬
заика  комаров  на  потолке  переползала  лениво,  менялась.
 —  Скажите,  Владимир  Михайлович,  —  тихо,  даже  как-то  ин¬
тимно,  спросил  Чинков.  —  Вы  могли  бы  поверить  в  промышлен¬
ное  золото  Территории?
 —  В  промышленное  золото  здесь  я  не  верю.
 —  А  почему?
 —  Считаю,  что  несерьезно.  Трепотня  и  пошлый  ажиотаж.
Игра  в  романтику,  хуже  того,  честолюбие  за  счет  государства.
 —  Золото  всегда  сопровождает  пошлый  ажиотаж,  —  наста¬
вительно  произнес  Чинков.  —  Вы,  по  видимому,  не  любите  зо¬
лото,  Владимир  Михайлович?
 —  За  что  я  должен  его  любить?  Я  не  одалиска  и  не  подполь¬
ный  миллионер.
 —  Ну  что  вы!  Вы,  конечно,  не  одалиска.»
 «Что  он  ваньку  валяет?  Зачем?»  —  с  внезапным  раздраже¬
нием  подумал  Монголов.
 —  Повсеместное  распространение  знаков  и  случайные  пробы
ничего  не  доказывают,  —  резко  сказал  он.  —  Хуже  того,  дают
почву  для  спекуляций.
 —  Ныряет,  выныривает  и  снова  ныряет,  —  загадочно  про¬
бормотал  Чинков.  Монголов  видел  лишь  его  склоненную  голову
с  могучим  покатым  и  гладким  лбом.
 —  О  чем  вы?  —  спросил  Монголов.  Чинков  молчал.  За  па¬
латкой  послышалось  ворчанье  Куценко,  шаги.
 —  Пойдемте!  —  быстро  сказал  Чинков.  Они  вышли  из  па¬
латки.  Промывальщик  Куценко  шел  по  берегу  с  детским  розовым
сачком,  каким  ловят  бабочек,  и  вглядывался  в  воду.  Чинков
воззрился  ему  в  спину,  приглашающе  помахал  рукой.  Из  па¬
латки  рабочих  появился...  Кефир,  почему-то  в  одном  нижнем
белье  китайского  производства.  Осторожно  покосившись  на  на¬
чальство,  он  уставился  в  спину  Куценко.
 —  Гиголов!  Ты  здесь  зачем?  —  спросил,  улыбаясь,  Монголов.
 —  Живот  болит.  Пришел  за  аптечкой,  —  сокрушенно  про¬
шептал  Кефир.
 —  Каменюку  швырни!  —  неизвестно  кому  адресуясь,  скоман¬
довал  Куценко.
 Кефир  сорвался  с  места,  поднял  тяжелый  булыжник  и  замер.
 —  Пониже  меня  метров  на  десять.  Бро-о-сь!  —  не  огляды¬
ваясь,  пропел  Куценко.
 29

Кефир  охнул,  швырнул  камень.  Взлетели  желтые,  просвечен¬
ные  солнцем  брызги.  Куценко  сделал  неуловимое  в  быстроте
и  точности  движение  сачком,  и  в  сачке  заплясал  крупный  хари¬
ус.  Чинков  залился  тонким  счастливым  смехом:  «Не  правда  ли,
цирк?  Пятый  год  не  могу  привыкнуть».
 —  Сейчас  еще  выну,  Илья  Николаевич,  —  сказал  Куценко
и  сердито  добавил:  —  Ты  болыпе-то  не  швыряй,  дурило.  В  оке¬
ан  рыбу  прогонишь.
 Кефир  восторженно  выпрямился:
 —  Слышь,  у  тя  глаза  на  затылке,  што  ли?
 —  Да-а-вай,  да-а-вай!  —  лениво  протянул  Куценко.  Было
тихо.  Пищали  комары,  светило  солнце.
 —  В  рюкзаке  коньяк  есть.  Не  откажетесь?  —  спросил  Чин¬
ков.  Лицо  у  него  было  безмятежным.
 «А  он  ничего  мужик,  —  неохотно  заключил  Монголов.  —
Вырвался  в  поле  и  рад,  как  пионер  в  походе».  Будда  достал
бутылку,  посмотрел  на  свет,  оглянулся  кругом,  и  тотчас,  точно
привлеченный  этим  магнитным  взглядом,  из-за  откоса  выполз
Куценко  с  хариусами,  оттягивающими  мокрую  сеть  сачка.
Следом,  не  сводя  обожающих  глаз  со  складок  на  затылке  промы¬
вальщика,  шлепал  босыми  ногами  Кефир.
 —  Штаны  не  надо  носить?  —  насмешливо  спросил  Чинков.
 —  Счас!  —  Кефир  с  деланным  смущением  устремился  к  па¬
латке.  Вышел  оттуда  в  штанах,  но  с  кружкой.
 Чинков  засмеялся  сдавленным  кудахтающим  смешком,  паль¬
цем  поманил  к  себе  Кефира  и  пальцем  же  показал  на  бутылке
отметку.
 —  Извини,  бутылка  всего  одна.
 Кефир  жестом  заверил  его  в  своей  глубокой  алкогольной
порядочности.  С  кружкой  он  отошел  от  палатки,  сел  на  землю
и  тонко  посвиристел.  От  обрывчика  к  нему  тотчас  запрыгал  тол¬
стый  желтый  зверек  —  евражка  Марина.
 —  Давай  устроим,  Марина,  отдых  трудящихся,  —  бурчал
Кефир.  —  Сейчас  я  тебе  сыру  дам.  Хошь  плавленого,  хошь  гол¬
ландского  от  империалистов.
 Бвражка  Марина,  северный  суслик,  тонко  попискивая,  стоял
на  задних  лапках.  Раскосые  глазки  преданно  смотрели  на
Кефира.
 —  Кадры  у  вас...  Владимир  Михайлович,  —  растроганно
сказал  Чинков.  —  Я,  знаете,  люблю  настоящий  северстроевский
кадр.  Помню,  у  меня  журавля  держали,  Степу.  Отравился  чем-
то  и  умер.  Такое  горе  было...  «Не  лезь,  не  мешай,  начальник,
нам  Степу  жалко.  Ты  и  не  знаешь,  какой  он  был  человек».  Да!
 Они  снова  прошли  в  камеральную.  В  полумраке  ее  коньяк,
30

налитый  в  кружки,  казался  густым,  как  олифа.  Чинков  со  сло¬
новьей  грацией  сидел  на  стуле.  Вошел  Куценко,  принес  две
открытые  банки  шпрот,  пачку  галет  в  алюминиевой  миске.
♦  Уха  будет  через  пятнадцать  минут»,  —  сказал  он  и  вышел.
Было  нестерпимо  тихо.  Западная  стенка  палатки  нежно  окра¬
силась  розовым.  От  этого  было  грустно.  Боль  в  желудке  не  от¬
пускала  Монголова.  Он  знал,  что  от  коньяка  ему  будет  хуже  —
придется  пить  соду  и,  пожалуй,  не  спать  ночь.  Но  в  «Север-
строе»  от  выпивки  отказывались  только  под  предлогом  болезни.
Монголов  считал,  что,  если  дела  в  партии  идут  неудачно,  про
болезнь  говорить  он  не  имеет  права.  «Не  ко  времени,  ах  не  ко
времени»,  —  думал  Монголов.
 —  Не  считаете  ли  вы  нужным  провести  шурфовку  вверху?
Подсечь  оба  притока?  —  спросил  Чинков.
 «Вот  оно  что!  Значит,  все-таки  просто  идиотское  золото,  —
зло  подумал  Монголов.  —  Вежливо.  Но  твердо.  Твердо.  Но  веж¬
ливо.  Пойду  на  обострение».
 —  Нет,  —  сказал  он  вслух.  —  Не  считаю.  У  партии  есть
проект.  Проект  составлен  на  касситерит.  Касситерит,  как  извест¬
но,  легче  золота.  Если  он  есть  в  верховьях,  он  был  бы  и  здесь.
Линии  вверху  будут  пустой  тратой  государственных  денег.
 Монголов  ждал,  чго  в  соответствии  с  обычаями  «Северстроя»
последует:  «А  вы  считайте,  что  это  приказ».  И  он  будет  вы¬
нужден  подчиниться.  Но  Чинков  молчал.  Он  сидел  все  так  же,
наклонив  голову,  и  вдруг  мгновенно  и  остро,  точно  щелкнул
фотоаппарат,  глянул  в  глаза  Монголову.  Так,  уколом  зрачка  в
зрачок,  оценивают  людей  бывалые  уголовники.  Монголов  понял,
что  Чинков  с  легкостью  «читает»  его  невысказанные  мысли.
 —  Где  ваши  люди?  —  спросил  Чинков.
 —  Съемщик  должен  сегодня  вернуться.  Шлиховая  группа
прораба  Салахова  вышла  в  многодневный  маршрут.  Кстати,  он
пройдет  район  Катинского,  если  вас  это  интересует.  Я  должен
понять,  где  и,  главное,  почему  выклинился  касситерит.  На  за¬
падной  границе  планшета  он  есть.  На  самом  планшете  пока  не
обнаружено  даже  признаков.  Восточнее  —  бассейн  реки  Ватап.
О  нем  мы  вообще  ничего  не  знаем.
 —  Вы  читали  докладную  Катинского?
 —  Конечно,  читал.  И  дал  дружеский  совет  выбросить.
 —  Почему?
 —  Ясно,  как...  устав  гарнизонной  службы.  Никто  здешнего
золота  не  видел  в  глаза.  Если  бы  это  был  любой  другой  мине¬
рал,  о  нем  бы  просто  забыли.  Но  золото  обладает...  свойством.
Теряют  голову  даже  опытные  инженеры,  как  Михаил  Аркадье¬
вич  Катинский.  Мы  с  ним  поссорились  из-за  докладной  записки.
 31

Мальчишество.  Здешние  знаки  можно  намыть  в  Белоруссии,  на
Кавказе,  даже  в  Подмосковье.  —  Монголов  вдруг  почувствовал
себя  усталым  и  старым  из-за  того,  что  вынужден  был  говорить
очевидные  вещи.  —  Я  говорю  очевидные  вещи,  —  сказал  он.  —
Ваш  коньяк,  моя  база.  Первый  тост?
 —  Вы  переписываетесь  с  Катинским?
 —  Редко.  Новогодние  поздравления.
 —  Может  быть,  он  вернется?
 —  Думаю,  нет.  Недавно  он  защитил  диссертацию  по  поли¬
металлам.  Твердое  положение.  Его  сильно  обидели  в  Городе.
Он  не  вернется.
 —  Возвращаются  неудачники,  —  рассмеялся  Чинков.  —
Не  так  ли?  Поэтому  выпьем  за  тех,  кому  нет  нужды  возвра¬
щаться.
 Они  выпили.
 —  Просто  должны  быть  причины  для  возвращения,  —  пере¬
ждав  коньячный  ожог  в  желудке,  сказал  Монголов.  —  У  Ка-
тинского  нет  причин.
 —  Я  рад,  что  вы  отправили  шлиховую  группу  за  пределы
Эльгая.  Рад,  что,  несмотря  ни  на  что,  они  пройдут  район  Катин-
ского.
 —  Я  просто  веду  нормальные  поиски  касситерита.
 —  В  этой  связи  не  хотите  ли  вы  шагнуть  за  реку  Ватап?
Для  обследования  гранитных  массивов.  Допустим,  дней  на  два¬
дцать  отправить  в  рекогносцировку  вашего  Бакланова.
 —  Все  дело  в  реке  Ватап.  Потребуется  на  неделю  снять  лю¬
дей  с  шурфовки,  чтобы  организовать  переправу.  И  кого-то  от¬
править  с  ним.  Между  тем  жара.  Мерзлота  вот-вот  поплывет.
Людей  с  шурфовки  снимать  нельзя.  Боюсь,  что  без  лодок  пере¬
права  вообще  невозможна.
 —  И  все-таки...  —  Чинков  снова  налил  коньяк  в  кружки.
Дверь  палатки  открылась,  и  вошел  Куценко  с  кастрюлей  ухи.
Он  поставил  уху  на  стол,  быстро  принес  миски,  галеты.
 —  В  такой  маршрут  должна  идти  группа  или  очень  опыт¬
ный  тундровик.  Карта  нагорья  приблизительна.  Шальное  лето.
Все  можно  ждать.  Паводки,  ливни,  снег.  Со  дня  на  день.
 —  А  что  вообще  Бакланов?
 —  Нормальный  молодой  специалист.  Работает  у  меня  вто¬
рой  год.  Звезд  с  неба  не  снимает.  Старателен.
 —  Он,  кажется,  мастер  спорта?  —  сонно  спросил  Чинков.
Монголов  понял,  что  Чинков  изучил  анкеты.
 —  Спорт  есть  спорт.  Работа  есть  работа.  Это  разные  вещи.
 —  Честолюбив?
 —  Как  всякий  молодой  специалист.  Пожалуй,  чуть  боль¬
32

ше,  —  Монголов  невесело  усмехнулся.  —  Медведь  тут  на  базу
пришел.  Он  на  него  с  ножиком  бросился.  Для  проверки  душев¬
ных  сил.
 —  И  что  же?
 —  Медведь  убежал.  Оказался  умнее.
 ...Ночью  Монголов  не  спал.  Смутное  недовольство  снова  вер¬
нулось  к  нему.  Беседа  с  Чинковым  оказалась  странной,  уклон¬
чивой  и  непонятной.  Монголов  не  стыдился  прожитой  жизни.
Он  не  прятался  за  спины  других  на  фронте.  Выбрал  профессию,
тяжелее  которой  не  так  уж  много  профессий.  Работал  в  местах,
хуже  которых  разве  что  полярные  острова.  Он  открыл  две
оловоносные  россыпи  и  тем  оправдал  свою  жизнь  на  земле.
У  него  прошло  немало  неудачных,  пустых  сезонов,  но  чувства
ошибки  не  было,  так  как  новый  сезон  тянул  за  собой  другой,
как  линии  геологических  границ  тянулись  за  пределы  планшета,
отведенного  на  данное  лето.  Монголов,  это  Чинков  угадал,  всег¬
да  неприязненно  думал  о  золоте.  О  золоте  —  самородном  метал¬
ле,  приобретшем  властную  силу  над  миром.  Его  счастье,  что  он
сухопарый.  Геологи,  склонные  к  ожирению,  изнашиваются  к  соро¬
ка  годам.  Они  не  могут  ходить  в  поле.  В  их  медицинских  кар¬
точках  сложной  латынью  записано  «сердечник».  Он  может  хо¬
дить.  Пока  стоишь  в  строю...  Взять  бы  разведку  на  оловянном
прииске.  Касситерит,  насквозь  знакомый  и  близкий  ему  мине¬
рал.  Золото!  Черт  бы  его  побрал!
 Монголов  услышал  шаги.  Кто-то  вышел  из  камеральной  па¬
латки.  Зашуршал  спальный  мешок,  и  по  тяжелому  дыханию
Монголов  понял,  что  это  Чинков.  Решил,  видимо,  спать  на  ули¬
це.  Будда  уже  не  ходит  в  поле.
 Чинков,  забравшись  в  кукуль,  спальный  мешок  из  оленьего
меха,  смотрел  на  светлое  небо,  прохладный  шар  солнца,  уже
готовившийся  к  подъему  от  темных  валунов  сопок.  Комары
поодиночке  с  коротким  посадочным  писком  атаковали  лицо.
Шумела  река,  и,  как  всегда  по  ночам,  слышался  стук  перека¬
тываемых  водой  камней.  Не  хватало  лишь  шума  тайги.  Там,  где
Чинков  ходил  в  прославившие  его  маршруты,  всегда  была
лиственничная  тайга.
 Чинков  с  трудом  выбрался  из  тесного  кукуля  и  раздул  еще
тлевший  костер.  Под  мешком  у  Чинкова  лежал  полушубок,  он
вытащил  его  и  надел  прямо  на  тело.
 Монголов  из  палатки  видел  неподвижную  фигуру  у  бледно¬
го  света  костра.  Он  знал,  что  Чинков  не  заметит  его,  и  долго
смотрел  на  освещенное  восходом  чугунное  лицо  главного  инже¬
нера.  Пожалуй,  сейчас  Монголов  понял,  за  что  Чинков  получил
прозвище  Будда.  Но  он  не  знал,  что  Будда  в  сей  миг  чувствует
3  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 33

себя  полным  сил,  честолюбия  и  веры  в  успех,  молодым  челове¬
ком  и  что  громоздкое,  расплывшееся  за  последние  годы  тело
не  мешает  ему,  что  он  глубоко  и  ровно  вдыхает  дым  костра,
горький  запах  горящей  на  западе  тундры,  запах  сырости  и  слег¬
ка  плесени  —  сложный  и  тонкий  аромат  Территории.
 Пригревшись  под  полушубком,  Чинков  задремал.  Он  очнул¬
ся,  когда  послышались  шаги,  и  в  следующий  миг  увидел  у  кост¬
ра  согнувшегося  под  рюкзаком  парня.  Парень  в  упор  рас¬
сматривал  Чинкова.  У  того  мелькнула  сонная  еще  мысль,  виде¬
ние,  что  это  он  сам  и  есть,  что  время  вдруг  вернулось  и  у
костра  стоит  горный  инженер  Чинков.  Видение  исчезло.  Перед
костром  стоял  усталый  парень,  с  лицом,  опухшим  от  комаров.
 —  Вы  Баклаков?
 — 	Да.
 — 	Садитесь.  —  Чинков  окончательно  стряхнул  сон.  Те¬
перь  уже  он  в  упор  разглядывал  Бакланова,  скинувшего  рюкзак.
Лицо  у  Бакланова  было  некрасивое,  нос  уточкой,  лицо  деревен¬
ского  простяги-парня.
 —  Устали?
 —  Нормально,  —  с  недоумением  сказал  Баклаков.  Вопрос
по  экспедиционной  этике  был  неприличным.
 —  Что-либо  интересное?
 —  Нормально,  —  повторил  Баклаков.  Как  всегда  после  ко¬
мариного  дня,  его  слегка  лихорадило.  Он  хотел  чаю,  хотел  спать
и  сильно  робел.  За  весну  он  успел  наслышаться  всяких  исто¬
рий  о  новом  главном  инженере.  Знаменитость!
 —  Что  бы  вы  думали  об  одиночном  маршруте  дней  на  пят¬
надцать-двадцать?
 —  Можно  сделать,  —  сказал  Баклаков  и  снова  не  удержал¬
ся.  —  Нормально.
 — 	Нормально  его  выполнить  невозможно.  Маршрут  по  гра¬
нитным  массивам,  с  большим  количеством  образцов  для  анали¬
за.  К  реке  Ватап,  через  нее  и  далее  в  Кетунгское  нагорье.  Пять¬
сот-шестьсот  километров.  Ориентировочно.
 —  Сделаю,  —  сказал  Баклаков.
 —  Вы  действительно  уверены  в  себе?
 —  Уверен  в  себе.  Нормально.
 —  Как  вы  думаете  переправляться  через  Ватап?
 —  Не  знаю.  Надо  посмотреть  на  реку,  потом  принимать
решение.
 <—  Кстати,  что  значит  в  переводе  «Ватап»?
 —  Серая  вода,  —  сказал  Баклаков.
 —  Мне  сказали,  что  у  вас  нет  дисциплины.  Медведи,  какие-
то  глупые  ножики.
 34

—  Это  я  так...  —  Бакланов  покраснел.
 —  Да-да,  —  покивал  головой  Чинков.  —  Судя  по  всему,  этот
дальний  маршрут  то,  что  вам  надо.  Не  так  ли?
 —  Если  прикажут.
 —  Идите  спать.  Мы  с  товарищем  Монголовым  примем  ре¬
шение.
 —  Слушаюсь,  —  сказал  Бакланов.  За  два  северстроевских
года  он  привык,  что  с  начальством  не  разговаривают,  а  отве¬
чают  на  вопросы.
 Бакланов  отнес  рюкзак  в  палатку,  бросил  на  улице  спальный
мешок  и,  не  раздеваясь,  лег  на  него,  закутал  голову  бязевым
полотнищем  палатки.  В  глазах  поплыла  серая  вода,  катилось  те¬
чение,  и  он  заснул.
 ...Проснулся  он  оттого,  что  кто-то  тянул  его  за  сапог.  Бакла¬
нов  выпутал  голову  и  увидел  сидящего  на  корточках  Куценко»
 —  Илья  Николаевич  требует,  —  прошептал  Куценко.  Из  па¬
латки  вышел  Монголов.
 Чинков,  похоже,  так  и  не  ложился  спать.
 —  Владимир  Михайлович!  —  окликнул  он  Монголова.  Мон¬
голов,  снимавший  свитер  перед  тем,  как  идти  к  реке  умываться,
повернулся.
 —  Я  согласен  с  вашим  решением  отправить  Бакланова  в  мно¬
годневную  рекогносцировку,  —  громко  и  весело  сказал  Чинков.
 Монголов  ничего  не  ответил.  Взял  полотенце,  зубную  щетку,
пошел  к  реке.  Так  же  молча  прошел  обратно,  мокрые  волосы
приглажены,  вид  свежий  и  аккуратный.  Чинков,  в  овчинном
своем  полушубке,  сидел  у  костра  как  татарский  хан.  Рядом  пере¬
минался  Бакланов.
 —  Сергей!  Принеси  карту  Дамера.  Вьючный  ящик,  четвертая
папка,  —  приказал  Монголов.
 —  Я  не  понимаю,  зачем  этот  цирк?  —  сухо  спросил  Монго¬
лов,  когда  Бакланов  ушел.
 —  Боялся,  что  вы  будете  возражать.  Решил  поставить  вас
перед  фактом.  Не  будете  же  вы  ронять  авторитет  руководства
перед  юным  специалистом.  —  Чинков  весело  улыбался.  Белые
зубы,  глаза  —  щелочки.  Татарин!
 —  Вы  могли  просто  приказать.
 —  Тогда  бы  я  взял  на  себя  ответственность.  А  мне  сейчас
не  нужны  ЧП.  Управлению  не  нужны  ЧП,  связанные  с  моей
фамилией.
 —  Боитесь?
 —  Бог  с  вами,  Владимир  Михайлович.  Оглянитесь.  Вокруг
вас  «Северстрой*.  А  я  Чинков.  Таких,  как  я,  здесь  не  судят.
 —  Я  знаю.
 3*
 35

—  Я  не  вурдалак.  Мне  ни  к  чему  бессмысленный  риск.  Осо¬
бенно,  если  рискуют  люди,  нужные  мне.
 —  Зачем  вам  этот  маршрут?
 Чинков  вовсе  прикрыл  глаза  и  с  легким  посапыванием  стал
шарить  в  карманах  брюк.  Вытащил  легкий  пакетик.  На  желтой
бумаге  крафт  тускло  светился  золотой  песок.  Чинков  пошевелил
его  пальцем.
 —  Смотрите,  какая  неравномерность,  —  ласково  сказал  он.  —
От  мелких  и  средних  зерен  до  пылевидного.
 —  Откуда?
 —  Намыл  в  верховьях  вашей  реки.  У  Куценко,  знаете,  редкий
нюх.  Редчайший.  Обе  пробы  взял  на  сланцевой  щетке.
 —  Он  не  взял  на  тех  щетках  касситерит?
 —  К  сожалению.  Я  просматривал  все  шлихи  до  доводки.
Такое  ощущение,  что  в  ваших  шурфах  должно  быть  весовое  зо¬
лото,  Владимир  Михайлович.  Ня  речке  Канай  его  обнаружил  в
двух  пробах  Катинский.  В  верховьях  —  я.
 —  У  меня  хорошие  промывальщики.  Но  проверять  —  ваше
право.
 —  Зачем?  —  удивился  Чинков.  —  Если  я  проверяю,  то  лишь
себя.
 —  У  меня  хорошие  промывальщики,  —  раздраженно  повто¬
рил  Монголов  и  пошел  в  палатку.
 Бакланов  вернулся  с  картой  Дамера.  У  костра  снова  сидел
лишь  один  Чинков.
 —  Почему,  Бакланов,  вы  не  спросите  меня,  зачем  я  вас  по¬
сылаю  в  Кетунг?  —  не  поднимая  глаз,  спросил  Чинков.
 —  В  «Северстрое»  спрашивать  начальство  не  принято,  —  тихо
сказал  Бакланов.
 —  Если  вы  в  таком  возрасте  будете  ориентироваться  на  «при¬
нято»  и  «не  принято»,  вы  уже  неудачник.  Меня  интересует,
существуют  ли  массивы,  нарисованные  на  карте,  которую  вы
держите?  Что  они  собой  представляют?  Образцы.  Предваритель¬
ное  описание.  Может  быть,  в  них  есть  рудные  жилы.
 —  Понятно,  —  сказал  Бакланов.
 —  Это  не  все.  В  нашей  власти  направить  сюда  тысячи  рабо¬
чих,  колонны  тракторов.  Государство  направит  сюда  караваны
судов,  флотилии  самолетов,  Госбанк  выделит  миллионы,  если
мы  найдем  совпадение  условий.  Поняли?
 —  Так  точно.
 —  Вы  прапорщик,  что  ли?
 —  Нет.
 —  Тогда  почему  это  «так  точно»?
 36

—  Не  знаю.  Вырвалось.
 —  Дайте  карту.  Что-то  вы,  Бакланов,  не  очень  мне  нрави¬
тесь.  Угодливы  вы,  что  ли?  Непохоже!  Тогда  какого  черта  вы
боитесь  меня?
 3
 Прораб  Салахов  с  рабочим  день  за  днем  приближался  к  ста¬
рой  базе  Катинского.  С  большими  металлическими  лотками,  ло¬
патами  на  коротких  ручках,  привыоченными  поверх  рюкзаков,
они  походили  на  старателей,  вольных  искателей  фарта.  У  рабо¬
чего,  остроносого  застенчивого  мужичка,  была  громкая  и  не¬
удобная  для  произношения  кличка  Бог  Огня.  Получил  он  ее  за
невероятное  умение  разжигать  костры  в  любое  время  и  в  любой
обстановке.
 В  узких  долинах  зеленела  осока,  тонко  пищали  неизвестные
птахи,  грохотали  осыпи,  сдвинутые  бегом  снежных  баранов.
 Через  каждые  три  километра  Салахов  и  Бог  Огня  брали  про¬
бу  :  с  косы,  со  сланцевой  щетки,  с  борта  долины.  Бог  Огня  долго
качал  лоток,  разбивал  скребком  комья,  выкидывал  крупные
камни  и  бережно  доводил  до  кондиции  перед  тем,  как  слить  его
в  полотняный  мешочек.  Когда  он  доводил  шлих,  то  улыбался
почти  счастливо,  хотя  трудно  представить  себе  счастливым  че¬
ловека  с  распухшими  от  ледяной  воды  кистями,  с  согбенной  над
лотком  спиной  и  гарантированным  на  остаток  дней  ревматизмом.
Слив  шлих,  Бог  Огня  в  мгновение  ока  находил  карандашные
прутики  топлива,  ложился  спиной  к  ветру  и  откуда-то  из  живо¬
та  у  него  сразу  начинал  валить  дым.  Бог  Огня  откатывался  в
сторону  —  и  уже  было  бледное  пламя  крохотного  костра,  а  у
пламени  примостились  две  консервные  банки  для  чифира,  и  в
них  закипала  вода.  Подходил  Салахов.  Бог  Огня  подкидывал  но¬
вые  прутики,  молча  грел  покрасневшие  руки,  затем  мелкими
частыми  глотками  выпивал  свою  кружку  и  шел  мыть  новую
пробу.  Или,  если  не  требовалась  его  помощь,  застывал  у  гас¬
нущего  костра,  уставившись  на  угли.
 Ночевали  они  в  двухместной  палатке,  тесно  прижавшись  друг
к  другу.  В  палатке  было  тепло  от  дыхания.  Разговаривали  очень
мало.
 К  Салахову  во  сне,  в  отличие  от  ясного  настроения  дня,  при¬
ходило  низкое  полярное  небо.  Когда  же  ему  во  сне  являлись
сделанные  в  жизни  ошибки,  он  просыпался  и  долго  смотрел  на
палаточный  потолок.  Если  ошибки  не  уходили,  он  перелезал  че¬
рез  бесчувственное  тело  Бога  Огня  к  выходу.  Разжигал  костер
37

из  заготовленных  на  утро  веточек  и  долго  сидел  —  одинокий
человек  в  светлой  тишине,  окутавшей  Заполярье.  Среди  молчания,
нарушаемого  лишь  стуком  перекатываемых  ручьем  голышей,
Салахов  думал  о  жизни.
 Жизнь  Салахова,  по  кличке  Сашка  Цыган,  делилась  на  три
этапа.  В  первом  этапе  была  жизнь  в  Прикубанье:  школа,  армия,
служба  в  десантных  войсках.  После  армии  он  вернулся  домой
и  женился.  Устроился  шофером  на  консервный  завод.  Валенти¬
на,  его  жена,  хотела,  чтобы  все  в  доме  вызывало  зависть  сосе¬
дей,  и  еще,  чтобы  имелся  достаток  тайный,  неизвестный  соседям.
Из-за  этого  сержант-десантник  Салахов  связался  с  «левым*  то¬
варом,  вывозимым  с  завода.  Получил  восемь  лет.
 Он  оказался  среди  профессиональных  уголовников.  Его  не¬
сколько  раз  били  смертным  боем,  потому  что  он  отказывался
признавать  установленные  ими  порядки  —  выполнять  норму
за  какого-нибудь  блатнягу,  отдавать  пайку.  Салахов  яростно  за¬
щищался  до  тех  пор,  пока  его  не  сбивали  подлым  ударом.  Один
раз  он  даже  плакал  злой  и  скупой  слезой  в  бараке,  потому  что
в  этот,  в  последний  раз  его,  уже  полумертвого,  били  всерьез.  Он
представлял  себе,  как  будет  сохнуть  и  медленно  умирать.  Все
из-за  жадности  Валентины.
 Но  на  сухом  жилистом  теле  Салахова  заживало,  как  на  со¬
баке.  Обошлось  и  на  этот  раз.  Уголовники  от  него  отступились.
Два  последних  года  он  ходил  рабочим  в  полевые  геологические
партии.  Там  приобрел  специальность  промывальщика  и  после
освобождения  устроился  в  геологическое  управление.  Шоферы  в
Поселке  зарабатывали  дурные  деньги,  но  Салахов  суеверно  счи¬
тал,  что  баранка  пе  принесет  ему  счастья.
 Так  начался  третий  этап  его  жизни.  Зимой  он  жил  в  обще¬
житии,  которое  в  Поселке  именовалось  «барак-на-косе*.  Там  зи¬
мовало  все  неженатое  итээр  управления,  все  инженеры,  техники
и  прорабы.  Салахов  странным  образом  почувствовал  себя  легко
и  свободно  среди  веселых  ребят.  Никто  и  словом  не  поминал
ему  прошлую  жизнь.  Для  всех  он  был  ровней,  столь  же  добро¬
детелен,  как  и  другие,  не  больше,  но  и  не  меньше.  Салахов
быстро  понял,  что  для  парней,  населявших  семидесятикоечный
барак,  с  сугробами  по  углам,  главным  в  жизни  были  не  деньги,
не  жизненные  удобства,  даже  не  самолюбие.  Они  весело  и  твёр¬
до  подчинялись  неписаному  своду  законов.  Твоя  ценность  по
тем  законам  определялась,  во-первых,  умением  жить  в  коллек¬
тиве,  шутить  и  сносить  бесцеремонные  шутки.  Еще  главнее  было
твое  умение  работать,  твоя  ежечасовая  готовность  к  работе.
И  еще  главнее  была  твоя  преданность  вере  в  то,  что  это  и
есть  единственно  правильная  жизнь  на  земле.
 38

Будь  предан  и  не  дешеви.  Дешевку,  приспособленчество  в  бараке
безошибочно  чувствовали.
 Салахов  истово  принял  неписаный  кодекс.  Ошибиться  вто¬
рой  раз  он  не  мог.  Жизнь  как  затяжной  парашютный  прыжок.
В  затяжном  парашютном  прыжке  двух  ошибок  подряд  не  бы¬
вает.  Если  ж  случилось,  то  ты  уже  мертвый.  Ты  еще  жив,  еще
работает  дрожащее  от  ужаса  сердце,  но  ты  уже  мертвый.
 ...Чем  ближе  они  подходили  к  старой  базе  Катинского  на
речке  Канай,  тем  меньше  Салахов  спал.  Он  работал  у  Катинского
два  сезона,  именно  Катинский  сделал  его  промывальщиком.
И  сейчас  Салахов  думал  о  том,  не  сдешевил  ли  он  дважды?  Если
так,  то  он  уже  мертвый,  нет  исправления,  и  за  любым  углом
ждет  судьба.  Катинский  ничего  об  этом  не  знал.  Если  бы  он
был  здесь,  Салахову  было  бы  легче.
 Когда  они  пришли  на  старую  базу,  Салахов  долго  ходил,  пи¬
нал  поржавевшие  консервные  банки  и  невесело  улыбался,  думая
о  людской  и  своей,  в  частности,  глупости.  Большой  ли  ум,  выс¬
шее  ли  образование  требовалось,  чтобы  предвидеть:  дружки,  с
которыми  он  пил  и  целовался  после  удачной  кражи  с  завода,
продадут  его,  еще  даже  не  дойдя  до  кабинета  следователя.  И  Ва¬
лентина  больше  боялась  конфискации  имущества,  чем  мужнина
осуждения.  Через  год  выскочила  замуж.  Салахов  травил  рану,
вызывая  злобу  и  ненависть.  Сволочи,  куркули  проклятые,  ничего
в  жизни  не  знают,  кроме  ковров,  телевизоров,  сберкнижки.  Ни¬
чего,  кроме  импортного  тряпья,  знать  не  хотят.  На  дефиците
мозги  свихнули.  Ненавижу!  Салахов  скалил  зубы  и  однажды
сам  больно  с  наслаждением  пнул  собственную  ногу.  Знали  бы
ребята  в  бараке!  Морда  каторжная.  Уголовник!
 Шлихи  здесь  он  мыл  сам.  Но  в  лотках  ничего  не  было.  Даже
золотых  знаков.  Салахов  самолично  копал  пробы  с  борта,  с
тундры,  с  русла,  самолично  лез  в  воду  с  лотком,  напрасно  вгля¬
дываясь  в  мутный  остаток.
 Бог  Огня  заикнулся  на  третий  день:  «Чего  на  заржавевшем
месте  стоять?»  Салахов  зыркнул  на  него  выкаченным  цы¬
ганским  глазом  и  внятно  сказал:  «Сколько  надо,  столько
будем».
 4
 Крупный  горный  заяц  ошалело  выскочил  из-за  камня,  мет¬
нулся  вверх  и  замер  на  фоне  бледного  неба.  Заяц  казался  почти
голубым.  Было  видно,  как  ветер  шевелит  шерсть  на  спине  и
как  вздрагивают  заячьи  уши.  Сергей  Бакланов  тихо,  беззлобно
выругался:  «Ах,  клизма  без  механизма».  Сейчас,  на  вторые  сут¬
39

ки,  он  жалел,  что  не  взял  винтовку.  Взял  пистолет,  оружие
идиотов,  но  и  тот  с  ремнем,  кобурой  и  пачкой  коротких  пат¬
ронов  валялся  на  дне  рюкзака.  Баклаков  нагнулся  и  прямо  от
земли  швырчком  закрутил  в  зайца  камень.  Тот  сделал  некое
движение  ушами  и  сгинул,  растаял  в  вечернем  воздухе.
 Баклаков  вышел  на  перевал.  Впереди  массив  круто  обрывал¬
ся,  внизу  лежала  желтая  тундра  с  бликами  озер.  Совсем  далеко
на  горизонте  тянулась  черная  полоса,.  прорезанная  кое-где  вод¬
ными  отсверками.  Это  и  была  легендарная  река  Ватап  на  под¬
ступах  к  дикому  нагорью  Кетунг.  Баклаков  оглянулся.  Река
Эльгай,  где  стояла  их  база,  исчезла  средь  путаницы  черных  и
фиолетовых  сопок.
 Монголов  приказал  взять  спальный  мешок,  пистолет,  три  бан¬
ки  сгущенки  в  качестве  НЗ.  Баклаков  сказал  «слушаюсь»,  пи¬
столет  взял,  спальный  мешок  засунул  под  койку,  чтобы  он  не
лез  на  глаза  Монголову.  Сгущенку  он  терпеть  не  мог,  поэтому
выкинул  и  ее.  Быстрота  и  натиск  —  вот  ключ  к  решению  марш¬
рута.  С  грузом  скорости  не  достигнешь.  Впрочем,  викинги
ходили  в  набеги  при  полном  грузе  с  оружием,  в  тяжелых  морских
сапогах  и  бегом.  Черт  с  ними,  с  викингами.  Их  дело  наскочить,
грабануть  и  удрать.  Его  дело  —  выполнить  задание  Чинкова.
 Баклаков  выбрал  затишек  между  камнями,  скинул  рюкзак
и  быстро  разжег  на  камушке  таблетки  сухого  спирта.  Вместо
котелка  он  носил  консервную  банку  из-под  консервированных
персиков.  Лужа  воды  была  рядом.  Пока  чай  закипал,  Баклаков
вынул  из  сумки  маршрутную  карту.  Карта  была  старой,  но  вер¬
ной.  Тут  что  не  знали  северстроевские  топографы,  то  не  нано¬
сили,  в  чем  сомневались  —  наносили  пунктиром.
 Облака  разошлись.  Тундра  засияла  желтым.  Как  в  мульт¬
фильме  выступила  синяя  гряда  Кетунгского  нагорья.  Над  даль¬
ним  синим  туманом  отрешенно  и  чисто  сверкал  ледовый  конус
горы,  на  которой  никто  не  бывал.  «Ах,  боже  мой,  боже  мой!»  —
от  избытка  счастья  вздохнул  Баклаков.  Прекрасна  страна  из  жел¬
той  тундры,  темных  гор  и  блеклого  неба.  Прекрасно  одиночество
рекогносцировщика  среди  неизученных  гор  и  долин.  Прекрас¬
но,  что  ты  никогда  не  умрешь.
 В  том,  что  он  бессмертен,  Баклаков  ни  на  минуту  не  сомне¬
вался.  Кроме  того,  он  знал,  что  за  спиной  его  всегда  стоит
старичок  лесовик,  болотный  бог,  который  ворожит  ему  в  нуж¬
ный  момент.  Сейчас  Баклаков  был  доволен  и  весел,  потому
что  находился  один  на  один  с  собой,  а  значит,  являлся  именно
тем,  что  он  есть.
 Восемнадцатилетним  недотепой,  карикатурным  Ломоносовым
в  пиджаке  х/б  и  кирзовых  сапогах  он  попал  с  глухого  лесного
40

разъезда  прямо  в  Московский  геологоразведочный.  Потомствен¬
ная  хитрость  вятских  плотников  помогла  ему  выбрать  линию
поведения.  Про  золотую  медаль  Бакланов  не  упоминал,  первый
же  смеялся  над  своими  ботинками,  первый  садился  чистить  кар¬
тошку  в  общаге  и  не  лез  вперед  на  собраниях.  Простяга-па¬
рень,  козел  отпущения  для  курса  —  это  он,  Бакланов.  «Почему
в  геологоразведочный?  А  разве  с  моей  рожей  в  МАИ  примут?
Зачем  в  лыжную  секцию  записался?  Дак  мы  привыкли  на  лы¬
жах  бегать.  Ноги  тоскуют».  Где-то  к  третьему  курсу  все  убеди¬
лись  в  невероятной  везучести  Бакланова.  Получает  повышенную
стипендию?  Профессуре  нравятся  деревенские  и  основательные.
По  старинке  думают,  что  геолог  —  это  помесь  вьючного  животного
с  человеком.  Выполнил  норму  мастера  по  лыжным  гонкам?
Ребята  сказали,  что  он  один  угадал  мазь  на  первенстве  Москвы,
когда  никто  ее  не  мог  угадать.  Блаженным  везет.  Мало  кто
задумался  к  шестому  курсу,  что  недотепа  Сергей  Бакланов  взял
от  института  много  больше  любого  из  них.  Курс  наук  назубок,
диплом  с  отличием,  железное  здоровье,  отточенное  шестью  го¬
дами  лыжных  гонок,  и  распределение  в  никому  не  ведомый
«Северстрой»,  где  белые  пятна  на  карте  и  неограниченные  воз¬
можности  для  карьеры,  работы  и  прочего.  Спохватились,  но
поздно.  И  уж  никто  не  догадался,  что  Бакланов  пришел  в
институт  с  яростным  честолюбием,  верой:  вятская  фамилия  Бак-
лаков  еще  будет  на  карте  Союза.  Так  шептал  забытый  и  смор¬
щенный  болотный  бог.  И  он  же  говорил  Бакланову,  что  задание
Чинкова  и  есть  начало  настоящей  работы.  Первое  —  скромно,
без  шума  доказать,  что  ты  можешь  все.
 Баклаков  быстро  собрал  рюкзак.  Что-то  изменилось  вокруг.
Слева,  над  верховьями  реки  Ватап,  повисла  огромная,  совер¬
шенно  черная  туча.  Стало  чересчур  тихо.  Гул  комаров  изме¬
нился.  Тональность  стала  другая.  Надо  скорее  дойти  до  реки.
Хуже  нет  как  гадать,  что  предстоит.  Действовать,  а  не  размыш¬
лять  —  вот  лозунг  мужчины.
 Уже  внизу,  врезавшись  в  кочки,  Баклаков  запел  дурным  го¬
лосом:  «О-о,  если  б  навеки  так  бы-ыло».
 К  ночи,  окончательно  умотавшись,  он  отошел  от  массива  ки¬
лометров  на  семь.  Вершина  массива  грозно  горела  красным.  Он
долго  ходил  по  ложбине  и  подбирал  сухие  прутики,  веточки  по¬
лярной  березки.  Затем  распаковал  рюкзак  и  достал  палатку.
«Клизма  без  механизма»,  —  умиротворенно  сказал  Баклаков.  Он
давно  уже  привык  разговаривать  сам  с  собой.  Еще  в  институт¬
ской  общаге.  Наскоро  выпив  чай,  он  притушил  костерок,  при¬
поднял  стенку  палатки,  засунул  туда  рюкзак,  телогрейку,  са¬
поги  и  влез  сам,  опустив  за  собой  стенку.  Сидеть  в  палатке
41

было  нельзя,  и  Баклаков,  лежа,  снял  сапоги,  надел  сухие  шер¬
стяные  носки,  колени  обмотал  портянками,  телогрейку  застегнул
на  себе,  оставив  рукава  свободными.  Если  даже  ночь  будет  хо¬
лодной,  так  он  не  замерзнет.  В  палатке  было  светло,  и  закатное
солнце  освещало  все  внутри  угрюмым  красным  светом.  Комары
безучастно  сидели  на  потолке  палатки.  Снаружи  что-то
происходило,  и  Баклаков  не  мог  понять  что.  Но  было  тре¬
вожно.  В  отдалении  сипло  тявкнул  песец.  С  шумом  пролетела
какая-то  птица.  Баклаков  высунул  из-под  телогрейки  руку  и,
криво  усмехнувшись,  расстегнул  кобуру  пистолета.  «Спи,  —
сказал  он  себе.  —  Действовать,  а  не  размышлять,  такова  исти¬
на.  Чем  больше  думаешь,  тем  страшнее».
 Прошел  порыв  ветра,  бязь  на  потолке  захлопала,  вспыхнули,
погасли  в  глазах  искорки.  Он  уже  смотрел  сон,  как  идет  в  марш¬
рут  в  какой-то  южной  стране.  Идет  в  плавках,  и  в  руках
авоська  с  образцами.  Он  шел  по  берегу  очень  широкой  черной
реки  и  искал  переправу.  Он  твердо  знал,  что  отныне  жизнь  его
делится  на  две  половины:  та,  что  до  переправы,  и  та,  что  будет
после.  Вроде  как  школьная  река  Рубикон  у  школьного  Цезаря.
«Какого  же  черта,  —  сказал  Баклаков.  —  Река  не  черная,  а
серая.  Это  другая  река».  Он  проснулся.
 Он  никак  не  мог  сообразить,  сколько  времени.  Перед  глаза¬
ми  было  серо.  Потом  он  увидел,  что  полотнище  палатки  провис¬
ло  почти  до  лица  и  понял,  что  проснулся  от  холода.  Баклаков
высунул  голову  и  увидел,  что  тундра  вокруг  засыпана  синим
снегом.  Сбылось  предсказание!  С  неба  что-то  сыпало,  не  то  дож¬
дик,  не  то  мелкая  снежная  крупка.  С  ощущением  беды  Баклаков
быстро  оделся  и  выполз  из  палатки.
 ...Когда  он  вышел  к  реке,  снег  перестал,  и  над  Кетунгским
нагорьем  прорезалась  холодная  зеленая  полоска.  Река  впереди
шумела  глухо  и  грозно,  но  Баклаков  не  видел  ее.  Перед  ним
стояла  стена  мокрого  кустарника  с  зябко  повисшими  листьями.
Снега  навалило  сантиметров  десять.  Он  разжег  костер  и  выпил
полную  банку  очень  крепкого  чая,  затем  вторую.  Закурил  и
сказал  сам  себе:  «Вот  и  снова  жизнь  прекрасна  и  удиви¬
тельна».
 Баклаков  прошел  вдоль  кустарника  вниз  по  реке.  Вышел  на
небольшую  тундровую  прогалину.  Прямо  от  нее  начинался  длин¬
ный  косой  перекат.  Кое-где  на  перекате  торчали  черные  блестя¬
щие  камни.  Вода  была  равнодушной.  Рядом  с  заснеженным  бе¬
регом  она  казалась  черной.  Чуть  ниже  берег  переходил  в  тор¬
фяной  обрыв.  Обрыв  был  подмыт,  и  в  темную  пасть  его  вода
устремлялась  с  сытым  утробным  бульканьем.  Противоположный
конец  переката  пропадал  в  серой  мгле  над  серой  водой.  Пла¬
42

вать  Бакланов  почти  не  умел.  Он  скрыл  это  от  Монголова  и
Чинкова.
 —  Ну  и  вот,  а  ты  боялся!  —  громко  сказал  Баклаков,  чтобы
подбодрить  себя.  Но  почему-то  голос  прозвучал  глухо,  и  насто¬
роженная  река  не  приняла  его.
 —  А  вот  я  сейчас!  —  упрямо  выкрикнул  Баклаков.  Он  быст¬
ро  стал  раздеваться.  Надо  действовать,  а  не  размышлять.  Шта¬
ны  и  сапоги  сунул  под  клапан  рюкзака,  коробок  спичек  поло¬
жил  под  вязаную  лыжную  шапочку,  дневник  плотно  замотал  в
портянки,  так  он  не  отсыреет,  если  даже  попадет  в  воду.  Тело¬
грейку  снимать  не  стал.
 Вода  охватила  щиколотки,  точно  шнуровка  горнолыжных  бо¬
тинок.  Галька  на  дне  была  очень  скользкой,  но  скоро  Баклаков
перестал  ее  ощущать.  Ноги  онемели  от  холода,  и  он  шел  как  на
протезах,  деревянными  ступнями  нащупывал  камни  и  выбоины.
Вода  поднялась  до  колен,  потом  до  бедер.  «Сшибет»,  —  отрешен¬
но  подумал  Баклаков.  Зеленая  полоска  над  Кетунгским  нагорьем
расширилась,  и  сверху,  как  назидательный  перст,  простирался
одинокий  солнечный  луч.  Наклонясь  против  течения,  Баклаков
брел  и  брел  через  этот  нескончаемый  перекат,  колени  и  ноги
уже  не  ломило,  просто  они  казались  обмотанными  липкой  знобя¬
щей  ватой.  Когда  вода  опустилась  к  коленям,  он  побежал,
высоко  вскидывая  ноги,  выскочил  на  узкую  полоску  песка  за
перекатом  и  без  остановки  вломился  в  кустарник.  Весь  облеплен¬
ный  узкими  ивовыми  листьями,  вырвался  на  небольшую,  с  пят¬
нами  снега  поляну.  На  полянке  сидел  заяц  и  смотрел  на  него.
«Привет,  братишка»,  —  на  бегу  сказал  Баклаков.  Заяц  даже  в
сторону  не  отскочил,  только  сделал  следом  несколько  прыжков,
любопытствующий,  непуганый  житель  реки  Ватап.  Баклаков
проломился  через  кустарник  и  остановился  ошеломленный.  Могу¬
чий  речной  поток  в  всплесках  водоворотов  катился  перед  ним.
Вода  мчалась  и  в  то  же  время  казалась  неподвижной,  застыв¬
шей  в  какой-то  минувший  давно  момент.  Она  тускло  сверкала.
На  миг  Баклаков  почувствовал  себя  потерянным.  Среди  сотен
безлюдных  километров.  Тундровых  холмов.  Речных  островов.
Темных  солок.  Под  низким  небом!  Один!
 ...Ночью  пошел  сильный  снег.  Он  падал  крупными  влажными
хлопьями,  и  потолок  палатки  провисал  все  больше  и  больше.
Земля  была  мокрая,  и  Бакланова  сильно  знобило.  Если  бы  он
взял  спальный  мешок,  он  мог  бы  залезть  в  него  и  спать  не¬
сколько  суток,  не  расходуя  продуктов.  Если  бы  он  взял  вин¬
товку,  можно  было  сидеть  у  костра  и  жарить  оленину  или  тех  же
зайцев.
 Полотнище  палатки  оседало  все  ниже  и  ниже,  и  вдруг  его
43

осенило:  мокрая  бязь  не  будет  пропускать  воздух.  Если  бы
даже  он  был  мастером  спорта  по  плаванию,  это  не  помогло  бы
ему  в  здешней  воде.  Может  быть,  поможет  палатка.  И  все  росло
и  росло  томительное  чувство  необходимости.  Выхода  нет,  а  зна¬
чит,  зачем  откладывать?
 Снег  все  валил  и  валил.  Было  тихо,  и  даже  шум  воды  шел
как  сквозь  вату.  Бакланов  скатал  палатку.  Вытащил  из  рюкзака
шнур  и  плотно  перевязал  его  в  двух  местах.  Не  раздеваясь,
перешел  перекат.  Сапоги  стали  очень  тяжелыми.  У  следующей
протоки  он  тщательно  вымочил  палатку  в  воде.  Пока  он  ее
мочил,  руки  закоченели.  Бакланов  взметнул  палатку  как  сеть-
закидушку  и  быстро  собрал  в  горсть  дно.  Получился  большой
белый  пузырь.  Он  вошел  в  воду  и  положил  щеку  на  влажную
бязь.  Одной  рукой  он  держал  дно  палатки,  собранное  в  горсть,
другой  —  греб.  Он  слышал,  как  шипят  выходящие  сквозь  ткань
пузырьки  воздуха,  как  слабеет  под  щекой  воздушная  подушка,
слышал  холод,  сжимавший  грудь.  Берег  исчез.  Быстро  и  бесшум¬
но  мчалась  вода.  Водовороты  скручивались  вокруг  него.  Страха
не  было.
 Пузырь  палатки  все  слабел  и  слабел.  Он  перехватил  левую
руку  повыше  и  стал  быстрее  грести.  Но  палатка  как-то  сразу
вздохнула,  и  голова  ушла  в  воду.  Бакланов  схватил  палатку
зубами  и  начал  грести  обеими  руками.  Но  белесая  как  привиде¬
ние  ткань  метнулась  к  животу,  спутала  руки.  Он  разжал  зубы,
и  тут  же  его  потянуло  вниз  —  палаточные  растяжки  захлестну¬
ло  за  сапоги.  Течение  несло  его  куда-то  вниз,  бесшумно  и  очень
быстро,  как  во  сне.  Ба  кланов  нырнул,  чтобы  распутать  ноги.
Шапочку  смыло.  Пеньковая  веревка  мертво  держала  ноги.  В  это
время  рядом  с  ним  возник  сморщенный  бог-старичок.  «Нож,  —
сказал  он  ему.  —  Успокойся,  у  тебя  нож».  Баклаков  снова  ныр¬
нул  и  просунул  лезвие  между  спутанных  ног.  Сразу  стало
легче.  «Скинь  рюкзак,  —  сказал  ему  старичок.  —  Не  бойся».
Палатка  колыхалась  рядом.  Баклаков  погреб  по-собачьи.  В  левой
руке  был  мертво  зажат  нож.  В  телогрейке  еще  держался  воз¬
дух,  и  плыть  было  легко.  Впереди  на  воде  мелькнуло  что-то
темное.  «Куст  застрял,  отмель»,  —  сообразил  Баклаков.  Он  пой¬
мал  метавшуюся  рядом  палаточную  растяжку,  просунул  ее
сквозь  лямку  рюкзака,  опустился,  оттолкнулся  от  дна  и  скакнул
вперед,  снова  опустился  и  снова  оттолкнулся  вперед...
 По  отмели  он  прошел  вверх,  буксируя  по  воде  рюкзак  и
палатку.  Телогрейка  и  одежда  казались  неимоверно  тяжелыми.
Он  вышел  на  остров,  впереди  была  другая  протока,  но  мордов¬
ский  бог  был  рядом,  и  Баклаков  без  колебания  вошел  в  воду.
 ...Сне!  шел  все  гуще,  и  Баклаков  боялся  потерять  направле¬
44

ние.  Он  вытащил  из  кармана  компас,  но  внутри  его  была  вода,  и
стрелка  прилипла  к  стеклу.  Буксируя  палатку,  один  за  другим
он  пересекал  и  пересекал  мелкие  острова  и  протоки,  казалось,
им  нет  числа.
 Коренной  берег  он  угадал  сразу.  «Вот  так-то,  товарищ  Чинков!
Клизма  без  механизма!»  —  сказал  Бакланов.  Снег  шел.  Бакла¬
нов  выжал  телогрейку.  Отжал  портянки.  Судя  по  всему,  вода  в
рюкзак  почти  не  попала.  Сейчас  его  лучше  не  трогать.  Пленка
в  футлярах,  фотоаппарат  и  дневник  замотаны.  У  него  оставался
коробок  спичек,  залитый  парафином,  НЗ  в  нагрудном  кармане.
Его  тоже  трогать  нельзя.  Пятьдесят  спичек  —  пятьдесят  костров
в  сухую  погоду.  Есть  нож,  есть  вата  в  телогрейке,  а  кремни  най¬
дутся.  Продукты,  кроме  сахара,  высохнут.
 Бакланов  надел  сапоги,  телогрейку  и  побежал.  Берег  тянул¬
ся  ровный,  засыпанный  снегом,  вода  рядом  с  ним  была  темной,
как  глубокий  колодец.  Он  бежал  очень  долго,  пока  не  наткнулся
на  другую  воду  среди  белого  берега.  Это  был  приток  Ватапа,  и
по  нему  надо  бежать  вверх,  в  Кетунгское  нагорье.  «Вот  так-то,
товарищ  Чинков»,  —  на  бегу  повторял  Бакланов.  Он  знал,  что
ему  надо  бежать,  пока  не  кончится  снег.  Снег  кончится,  он
найдет  топливо  для  костра,  и  снова  жизнь  будет  прекрасна  и  уди¬
вительна.  Вот  так-то,  товарищ  Чинков.
 Он  шел  всю  ночь,  угадывая  дорогу,  как  зверь.  Где-то  в  рас¬
светный  час  река  совсем  сузилась,  вода  исчезла,  и  Сергей,  про¬
валиваясь,  скользя  и  падая,  полз  по  развалам  заснеженных  ка-
менных  глыб:  вперед  и  вверх,  вперед  и  вверх.  Один  раз  он
услышал  в  метели  стук  копыт  и  тяжелое  дыхание  убегающего,
видимо,  больного  оленя.  Потом  в  животе  родился  горячий  ком,
поднялся  в  грудь,  в  голову  и  все  заслонил.  Несколько  раз  Бак-
лаков  ударялся  коленом  об  острые  углы  каменных  глыб,  но  боли
не  чувствовал.  Когда  жаркий  ком  ушел,  он  увидел,  что  снег
перестал,  над  горами  на  горизонте  полоска  синего  неба,  и  он
идет  по  склону  сопки,  по  бараньей  тропе,  идет  по  темным,  силь¬
но  метаморфизированным  сланцам.  «Все,  Серега,  —  сказал  он
самому  себе.  —  Пришли».  Гранитный  массив,  первый  из  трех
намеченных,  был  рядом.  Бакланов  чувствовал  это.  Он  вошел  в
зону  контакта.  «Дошел-таки,  клизма  без  механизма»,  —  прошеп¬
тал  Бакланов.  Но  радости  не  было.  Хотелось  лежать.  В  узкой  за¬
крытой  долинке  Бакланов  кое-как  натянул  палатку.  С  юга,  с  со¬
пок  нагорья  неотвратимо  и  беззвучно  ползла  новая  черная  туча.
«Немного  полежу  и  буду  работать,  —  твердил  он.  —  Немного
полежу  и  пойду  дальше.  Хочу  полежать».  Баклаков,  не  разде¬
ваясь,  лег  на  мокрый  бязевый  пол  палатки,  сунул  ладони  меж¬
ду  коленями,  положил  голову  на  мокрый  рюкзак.  Голова  опер¬
45

лась  об  острый  угол  пистолета,  лежавшего  сверху.  Он  передвинул
голову  и  провалился  куда-то.  Очнувшись  в  очередной  раз,  он
услышал  шуршание  снега  о  палатку.  Потолок  палатки  провис,  и,
когда  он  коснулся  его  щекой,  щеку  как  будто  полоснуло  рас¬
каленным  железом.
 Бакланов  заставил  себя  высунуть  голову  из  палатки.  Камни
вокруг  были  покрыты  пеленой  мертвого  синего  снега.  Напротив
палатки  опять  сидел  заяц  и  с  интересом  смотрел  на  него.  Воисти¬
ну  зайцы  преследовали  его.  А  может,  это  уже  бред?
 —  Сиди!  —  громко  сказал  Бакланов  и  пополз  за  пистолетом.
Рюкзак  не  развязывался.  Он  перерезал  шнуровку,  вынул  писто¬
лет  и  передернул,  загоняя  патрон.  Заяц  все  так  же  сидел  на
месте.  Сергей  поднял  пистолет  обеими  руками  и  долго  водил
его.  Ствол  прыгал  от  зайца  на  метр  в  ту  и  другую  сторону.
Заяц  сидел  неподвижно,  и  косые  ведьмины  глаза  его  жутковато
поблескивали.  Бакланов  закусил  губу,  остановил  ствол  и  нажал
спуск.  Оглушительно  грохнуло,  и  дымящаяся  гильза  упала  рядом
с  ним.  Заяц  бился  на  снегу,  сучил  длинными  ногами.  «Врешь,
товарищ  Чинков*,  —  пробормотал  Баклаков,  взял  зайца  за  мягкие
теплые  уши  и  отнес  в  палатку.  Он  кое-как  ободрал  зайца  длин¬
ным  ножом  и  стал  есть  теплые  кусочки  мяса,  стараясь  тщательно
прожевывать  их.  Так  он  съел  всю  заднюю  часть  зайца.  Затем
Баклаков  выкинул  оставшиеся  окровавленные,  облепленные  во¬
лосом  куски  мяса  из  палатки  и  снова  лег,  прижал  подбородок
к  коленям.  Ему  не  было  холодно,  только  он  все  время  поднимался
наверх  по  крутому  и  рыхлому  песчаному  склону,  песок  осыпал¬
ся,  и  он  оказывался  внизу  и  снова  полз.  Песок  был  серый,  свин¬
цового  цвета.  «Мое  время  впереди,  товарищ  Чинков,  —  шептал
Баклаков,  поднимаясь  по  серому  склону.  —  Ты  нас,  вятских,
не  знаешь.  Где  надо,  мы  буравом  ввинтимся,  где  плечом  шиба¬
нем,  где  на  цыпочках  прокрадемся,  где  дураками  прикинемся.
Мы,  вятские,  все  такие*.
 5
 Старый  человек  по  имени  Кьяе  сидел  на  заснеженном  тунд¬
ровом  пригорке  в  странной  позе  —  плотно  сомкнутые  ноги  были
вытянуты  перпендикулярно  туловищу.  Европеец  не  высидел  бы
подобным  образом  и  пяти  минут.  Но  Кьяе  поза  не  доставляла
затруднения  —  привык  с  детства.  Считалось,  что  так  лучше
всего  отдыхают  ноги  и  позвоночник.  Снег,  падавший  на  плечи  и
непокрытую  голову  также  не  мешал  ему.  Более  того,  снег  напо¬
минал,  что  скоро  придет  зима  —  лучшее  время  для  пастуха.
46

Подумав  о  зиме,  Кьяе  шевельнул  плечами,  руки  выскользнули
из  широких  рукавов  внутрь  меховой  рубашки.  Тепло.  Уютно.
Он  втянул  ноздрями  холодный  и  влажный  воздух.  Запах  дыма
исчез  —  снег  потушил  верховой  пожар.  Остались  гореть  лишь
торфяные  ямы.  Но  чтобы  загасить  их,  требуется  затяжной  дождь.
Потом  в  эти  ямы  будут  проваливаться  и  ломать  ноги  олени.
Потом  их  затянет  льдом.
 Стадо  лежало  спокойно.  В  первый  день  снегопада,  изба¬
вившись  от  комаров  и  жары,  олени  паслись  почти  кругло¬
суточно.  Он  специально  заранее  пригнал  их  сюда  на  невыбитое,
но  маленькое  пастбище.  Пастбища  хватит  на  неделю  —  как
раз  до  новых  комаров.  Подумав  об  этом,  Кьяе  удовлетворенно
хмыкнул.  На  старости  лет  он  угадывал  предстоящую  погоду
почти  безошибочно.  И  потому  выбирал  точное  место  для  стада.
Сейчас  стадо  спокойно  лежит,  набирает  вес.  А  он  спокойно,  не
тратя  сил,  сидит  на  пригорке.  Он  снова  обманул  старость.
 Кьяе  думал  о  Времени.  Когда  он  думал  о  веренице  прожи¬
тых  лет,  о  том  времени,  когда  не  было  еще  самого  Кьяе,  но
уже  был  отец,  о  еще  более  раннем,  когда  не  было  и  отца,  но
был  народ  Кьяе,  он  всегда  представлял  себе  вереницу  холмов  в
тундре.  Холмы  в  аналогии  Кьяе  были  событиями,  которые,  в
сущности,  составляют  Время.  Без  событий  нет  Времени  —  это
Кьяе  знал  твердо.  Если  даже  представить  нечто  отдаленное  как
шепот  умершего,  то  и  тогда  были  события,  а  значит,  было  и
Время.  Холмы  составляют  тундру.  Тундру  можно  сравнить  с
жизнью,  с  безбрежным  ее  пространством.
 Такова  была  схема  жизни,  пространства  и  времени,  вырабо¬
танная  пастухом  Кьяе,  и  она  вполне  устраивала  его.  Одни  хол¬
мы  затеняют  другие,  из-за  ближних  не  видно  дальних  холмов,
точно  так  же  обстоит  дело  с  событиями.  И  между  холмами  су¬
ществуют  закрытые  отовсюду  низины,  а  вовсе  дальние  холмы
исчезают  в  воздухе,  как  теряется,  слабеет  и  тонет  дальняя
память.
 Земля,  где  родился  и  состарился  Кьяе,  всегда  лежала  в  сто¬
роне  от  истории,  изучаемой  в  школе.  Сюда  не  дошло  влияние
древних  культур  Востока.  Европейская  или,  как  ее  иногда  на¬
зывают,  христианская  цивилизация  узнала  о  Территории  позднее,
чем  о  народах  южных  морей.  Захватившие  в  свое  время  Восток
проповеди  буддизма  и  мусульманства  также  обошли  Территорию
стороной.  Сюда  никогда  не  добирались  миссионеры.  То  ли  холод
и  дикая  репутация  Территории  пугали  их  больше,  чем  жара  и
стрелы  туземцев  тропических  стран,  то  ли  земля  ее  заранее  счи¬
талась  нищей  и  непригодной  для  жизни,  а  потому  вовсе  ненуж¬
ной  церкви.
 47

Тем  не  менее  предки  Кьяе  здесь  жили  тысячелетия.  Суще¬
ствует  теория  о  том,  что  где-то  на  рубеже  каменного  и  бронзо¬
вого  веков  волны  миграции  зашвырнули  сюда  группу  бродячих
охотников  и  откатились  обратно,  оставив  их  на  берегу  покрыто¬
го  льдом  океана  средь  снежных  холмов.  Они  называли  себя
«люди»,  или,  точнее,  «настоящие  люди»,  «подлинные  люди».
Великая  рациональность  пропитывала  их  одежду,  пищу,  обы¬
чаи.  Это  была  рациональность  трав  и  лишайников,  которые  вы¬
стояли  на  мерзлых  почвах  и  камнях  Территории.  Жизнестой¬
кость  племени  Кьяе  выражалась  в  освежающем  душу  юморе
и  беспечности.  Без  юмора,  наверное,  предки  Кьяе  быстро  пре¬
вратились  бы  в  психопатов.  Народ  психопатов  не  может  существо¬
вать,  так  что  беспечность  их  также  являлась  рациональной.
 ...В  стаде  что-то  тревожно  взорвалось,  заволновались  спины
оленей,  вырвался  в  сторону  старый  рогач  и  побежал.  Туловище
его  плавно  и  размеренно  колыхалось,  и  лишь  тяжелая  корона
рогов  плыла  плавно  и  царственно.  Столь  же  неожиданно  бык  ос¬
тановился  и  пошел  к  стаду.
 Кьяе  запустил  руку  за  вырез  кухлянки  и  достал  массив¬
ную  старую  трубку.
 ...Кьяе  наблюдал  приближение  старости  не  в  зеркале,  а  по
чувству  усталости,  которое  все  чаще  приходило  к  нему.  Его
жизнь  требовала  непрерывных  физических  усилий:  бега,  ходьбы,
метания  аркана,  погони  за  оленями,  иногда  стрельбы.  Уже  мно¬
го  лет  он  с  легкой  усмешкой  смотрел  на  мир  и  обманывал  ста¬
рость  тем,  что  экономил  движения.  Он  знал,  куда  побегут  оле¬
ни,  угадывал  маршрут  подбиравшихся  к  стаду  волков.  Он  уга¬
дывал  погоду,  чтобы,  даже  уходя  от  пурги,  экономить  силы.
Кьяе  числил  себя  в  прошлом  гораздо  больше,  чем  в  будущем.
Говорят,  что  после  смерти  человек  попадает  в  другую  тундру,
но  он  не  очень-то  в  это  верил,  хотя  и  не  возражал  бы  пожить
еще  раз.  Кьяе  с  детства  усвоил,  что  лишенная  движения  муд¬
рость  бесполезна  для  ближних,  а  значит,  служит  обузой  наро¬
ду.  Это  была  очень  старая  истина.  Подумав  о  смерти,  Кьяе  глу¬
боко  затянулся  табачным  дымом,  все-таки  курить  сладостно.
Он  закашлялся,  и  тут  ему  почудился  выстрел.  Он  не  мог  точно
сказать,  был  выстрел  или  нет,  но  смутная  тревога  погнала  его
к  яранге.  Олени  стояли  теперь,  сгрудившись  в  кучу.  Быстро  пе¬
ребирая  ногами  в  мягких  пастушьих  олочах,  Кьяе  быстро  взбе¬
жал  на  откос.  От  яранги  шел  дым,  значит,  внучка  там,  никуда
не  ушла.  Все-таки  он  поддернул  ремень  длинного  винчестера
на  плече  и  пошел  к  яранге,  машинально  стараясь  не  наступать
на  свой  утренний  след  на  снегу.
 Внучку  звали  Тамара.  В  этом  году  она  шла  в  десятый  класс
48

и,  может  быть,  последнее  лето  проводила  в  тундре.  Редко  кто
из  молодых  возвращается  после  школы  в  тундру.
 —  Э-эй!  —  окликнул  тихонько  старик,  подойдя  к  яранге.
Ему  никто  не  ответил.  Над  костром  из  веток  полярной  березки
висел  старый  медный  котел  —  предмет  обывательской  гордости
старика  Кьяе.  Котлу  было  столько  же  лет,  сколько  ему.  Он  за¬
глянул  в  полог.  Тамара  зашивала  его  старые  любимые  брюки  из
камуса.  Зимой  будет  некому  их  зашить.  Она  сидела  обнаженной
по  старому  обычаю  женщин  их  племени,  только  вместо  пыжи¬
ковой  шкурки  на  ней  были  спортивные  трусики.  Старик  с  удо¬
вольствием  смотрел  на  крепкое  тело  внучки,  на  уже  по-женски
широкие  бедра,  на  заносчиво  торчащую  грудь  будущей  матери.
Может  быть,  он  доживет  еще  до  ее  сына.  Кьяе  нравилось,  что
внучка  соблюдает  древний  обычай  и  дает  дышать  телу.  Во  вся¬
ком  случае,  когда  в  яранге  нет  молодых  пастухов.  Тамара  вы¬
скользнула  из  полога,  сняла  с  треножки  котел  и  повесила  чай¬
ник.  Она  двигалась  бесшумно  и  быстро,  как  горностай.  И  вся
фигура  ее  была  гладкой  и  обтекаемой,  точно  у  горностая.
 Сидя  на  корточках  у  стенкн  яранги,  старик  не  отрывал  глаз
от  внучки.  Обнаженное  тело  было  обычным  в  их  образе  жизни.
Это  было  рационально,  полезно  для  здоровья.  Тело  Тамары  бы¬
ло  смуглым,  спортивные  трусики  белыми,  на  смуглых  ногах
красные  спортивные  тапочки,  и  волосы,  черные  и  блестящие,
как  утренняя  вода  на  торфяных  озерах.  Красиво.  Кьяе  спросил:
 —  Ты  слышала  выстрел?
 —  Никакого  выстрела  не  было.  Я  бы  услышала.
 —  Наверное,  так,  —  согласился  Кьяе.
 Он  выпил  кружку  кирпичного  чая  и  заторопился  обратно  к
стаду.  Выстрела  не  было.  Тамара  —  настоящая  девушка  из
племени  настоящих  людей.  Она  слышит  шорох  мыши  под  снегом.
 У  Кьяе  была  пастушья  походка  —  он  переваливался  из  сто¬
роны  в  сторону,  точно  хромал  сразу  на  обе  ноги.  Такая  поход¬
ка  вырабатывается  от  бега  по  кочкам.  Этот  выстрел,  наверное,
пришел  из-за  дальних  холмов  Времени,  может  быть,  он  прозву¬
чал  пять  или  десять  лет  назад,  а  теперь  вернулся.  Наверное,
так.  Или  пришел  из  будущего.  Кьяе  верил,  что  ничего  в  горах
и  тундре  не  бывает  зря,  и  в  памяти  его  осталась  зацепка  —
выстрел,  который  почудился.
 Олени  все  еще  лежали.  Скоро  они  начнут  разбредаться  в  по¬
исках  ягеля,  и  ему  уже  будет  не  до  сидения.  Он  снова  достал
трубку,  набил  ее  крупно  нарезанным  табаком,  который  в  мага¬
зине  продавался  на  вес,  как  сахар  или  макароны.
 Кьяе  снова  пригрелся  и  закрыл  глаза.  Он  вспомнил  быстрые
движения  внучки,  скользящую  ее  походку,  подумал  вдруг,  что
4  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 49

видеть  такое  —  и  есть  счастье,  если  ты  уже  пережил  любовь  к
вещам,  власти,  самому  себе.
 Подумав  о  счастье,  Кьяе  снова  вернулся  к  размышлениям  о
Времени.  Все-таки  в  них  не  все  было  гладко.  Особенно  в  срав¬
нении  событий  с  холмами.  На  один  и  тот  же  холм  можно  зайти
многократно,  и  каждый  год  его  кочевой  маршрут  проходит  мимо
одних  и  тех  же  холмов.  События  же  не  повторяются.  Таким
образом,  жизнь  —  это  длинный  маршрут,  каждый  раз  в  новую
местность.  Начало  этой  перекочевки  начинается  в  неизвестнос¬
ти  и  кончается  в  неизвестности  же.  За  пределы  нельзя  загля¬
нуть.  Тогда  почему  к  нему  очень  часто  приходит  ощущение,  что
все  это  с  ним  однажды  уже  было?  Может  быть,  он  по  старости
лет  заблудился  и  повторяет  местность?  Но  где  тогда  люди,  ко¬
торые  проходили  по  ней  вместе  с  ним?  И  вдруг  по  неизвестному
сцеплению  мыслей  Кьяе  понял,  что  выстрел  ему  не  почудился.
Он  был.
 ...Сергей  Баклаков  все  выбирался  из  песчаной  ямы,  провали¬
вался  и  выбирался.  Он  все  так  же  лежал,  засунув  ладони  меж¬
ду  коленями.  Временами  он  чувствовал,  что  тело  его  распуха¬
ет,  вытягивается  и  становится  таким  огромным,  что  было  не¬
понятно,  как  оно  умещается  все  в  той  же  тесной  палатке.  Затем
он  опять  терял  сознание  и  полз  по  склону.  Бред  и  явь  меша¬
лись,  и  теперь  наяву  он  лежал  на  дне  ямы  и  рассматривал  се¬
рый  песок,  рассматривал  краем  глаза.  «Это  у  меня  бред,  —  ду¬
мал  он,  —  такого  песка  в  жизни  не  может  быть.  Я  очень  болен.
Надо  встать  и  идти.  Надо  действовать,  а  не  думать*.
 ...Он  очнулся  в  этот  раз  от  шороха  чьих-то  шагов.  Они  вре¬
зались  в  монотонный  шорох  дождя,  к  которому  он  привык,  и
его  не  слушал.  Палатка  содрогнулась,  и  на  щеку  его  упали  хо¬
лодные  капли.  «Пистолет,  —  подумал  Баклаков,  —  куда  я  его
бросил?*  Но  ему  было  лень  вставать,  и  он  снова  закрыл  глаза.
Опять  захрустели  шаги.  Видно,  этот  «кто-то*  искал  вход.
 «Пусть  поищет*,  —  думал  Баклаков  и  даже  улыбался.
 —  Е-э-сть  кито  живьой?  —  раздался  голос.  Баклаков  хотел
ответить,  но  только  просипел  и  искренне  этому  удивился.
 —  Э-ей!  —  мягко  повторил  голос.  Сергей  Баклаков  встал
на  четвереньки  и  сразу  почувствовал  затылком  влажную  холод¬
ную  бязь.  «Задел  потолок,  теперь  протекать  будет*,  —  вяло  по¬
думал  он  и  попытался  загнуть  край  палатки,  выползти  из  нее.
Но  ткань  прилипла  к  палке.  Тогда  он  с  усилием  поднялся  и
встал  вместе  с  облепившей  его  палаткой.  И  тут  же  у  ног  уви¬
дел  свой  пистолет,  покрытый  ржавчиной.  Он  видел  только  кро¬
50

хотное  пространство  вокруг  сапог  и  ржавый  «парабеллум»  —
трофей  минувшей  войны.  Наконец  Б  .клаков  стянул  с  себя  мок¬
рую,  липкую  и  холодную  ткань,  и  по  глазам  ударил  свет.
Он  увидел  темнолицего,  одетого  в  мех,  старого  человека.  Тот,  по
сравнению  с  его  собственным  раздувшимся  непослушным  тяже¬
лым  телом,  показался  Бакланову  крохотным  и  невесомым.
Дунь  —  улетит.
 —  Здравствуй,  —  хрипло  сказал  Баклаков.
 —  Здравствуй,  —  откликнулся  старик.
 — 	Заболел,  кажется,  я,  —  прохрипел  Сергей.  —  Я  геолог.
 —  Геолог  хорошо,  —  радостно  сказал  старик  и,  как  пока¬
залось,  облегченно  вздохнул.  —  Я  пастух.  Знаю,  что  ты  заболел.
 —  Откуда?
 —  Выстрел  слышал...  Смотрим  —  палатка.  Спрятались,  на¬
блюдаем.  Утром  человек  не  выходит,  вечером  не  выходит.  Ясно,
что  заболел.
 —  Стадо  далеко?
 — 	Во  он,  —  старик  кивнул  в  пелену,  за  черные  блестящие
камни.  —  Дойдешь?
 Голова  у  Бакланова  кружилась.  Он  сел  на  палатку,  скри¬
вил  рот.
 —  Пожалуй,  один  будешь  —  помрешь.  Пожалуй,  точно  по¬
мрешь,  —  сказал  пастух.  —  Пойдем  к  яранге.  Меня  Кьяе  зо¬
вут.  Бригадир  Кьяе.
 Баклаков,  не  вставая,  застегнул  влажную  телогрейку,  надел
пояс,  сунул  в  кобуру  пистолет,  смотал  палатку,  сунул  ее  под
клапан  рюкзака,  который  так  и  не  развязывал  на  этой  стоянке.
Кьяе  нагнулся,  чтобы  взять  рюкзак,  но  Сергей  уцепился  за
лямки.
 —  Мне  с  грузом  легче,  —  прохрипел  он.
 Он  встал,  но  его  повело  куда-то  вбок,  и  он  уцепился  за
скользкий  рукав  мокрой  кухлянки,  в  груди  возникла  тяжкая
ломящая  боль,  потом  ушла  в  спину.  Но  все-таки  он  почувствовал
твердую  тяжесть  груза  на  спине,  и  это  придало  силы.
 — 	Вперед  и  прямо,  —  шутливо  просипел  он  и  пошел  в  ту¬
манную  мглу  дождика,  куда  указал  ему  Кы  .
 Как  показалось  Бакланову,  шли  они  недолго,  хотя  на  самом
деле  шли  они  почти  полтора  часа.  Наконец  они  пересекли  ма¬
ленький  прозрачный  ручей  (вода  так  приятно  охладила  горя¬
щие  ноги),  Баклаков  увидел  на  взгорке  темный  конус  яранги  и
дым.  Затем  он  вспомнил  себя  в  меховом  низком  пологе.  Кьяе
совал  ему  коробку  с  лекарствами  и  что-то  говорил  про  фельд¬
шера,  Баклаков  понял,  что  лекарств  очень  много,  но  Кьяе  не
знал,  какие  ему  надо,  какие  нет.
 4;
 51

—  А  мне-то  откуда  знать?  —  удивился  Сергей.  Он  стал
пространно  объяснять,  что  ничем  никогда  не  болел  и  болеть  во¬
обще  не  может,  произошла  случайность,  он,  Бакланов,  заболел
вместо  кого-то.
 Он  все  рассказывал,  но  в  полог  влезла  Тамара,  стащила  с
него  сапоги,  мокрые  брезентовые  сапоги,  рубашку  и,  раздев
Бакланова  догола,  с  трудом  натянула  на  него  легкие  брюки  и
рубашку  из  пыжика.  Потом,  во  время  очередного  приступа  бак-
лаковского  смеха,  сунула  ему  в  рот  две  таблетки  норсульфазола
и  аспирина.  Сергей  Бакланов  затих.
 Бред  его  изменился.  Бакланов  поверил,  что  к  нему  в  палат¬
ку  пришел  с  детства  знакомый  болотный  бог.  У  бога  были
запрятанные  в  складки  кожи  глаза.  Чаще  глаза  были  выцвет¬
шие,  голубоватые,  как  у  вятских  старушек.  Они  все  понимали.
Иногда  отсвечивали  болотным  зеленоватым  светом,  и  тогда  Бак¬
ланову  становилось  страшно,  как  в  детстве.  Но  это  был  его  бог,
насквозь  знакомый  старик,  и  Баклаков  никуда  не  пытался
бежать.
 6
 Когда  пошел  снег,  Салахов  все  еще  находился  на  старой
базе  Катинского.  От  снега  база  с  ее  грудами  ржавых  консерв¬
ных  банок,  выброшенными  кирзовыми  сапогами,  опорками  вале¬
нок,  темными  бочками  из  под  солярки  и  керосина  выглядела
неприютно,  как  запустелый,  разоренный,  загаженный  дом.  В  па¬
латке  по  ночам  стало  холодно.  Салахов  мотался  по  окрестнос¬
тям,  набирал  пробы  в  рюкзак.  Пробы  он  приносил  Богу  Огня,
который,  закутавшись  в  плащ,  сидел  у  воды  и  хлюпал  носом.
Когда  Салахов  приносил  пробу,  он  лишь  моргал  слезящимися
от  простуды  глазами,  сбрасывал  плащ  и  шел  в  воду.  Салахов
очень  его  жалел.
 —  Потерпи,  —  сказал  он.
 —  А  я  чего?  Я  терплю!  —  быстро  ответил  Бог  Огня.
 Они  ушли  с  базы  Катинского,  так  и  не  найдя  ничего,  кро¬
ме  ничтожных  знаков.  Отсыревшая  палатка  и  спальные  мешки
отяжелели  и  не  влезали  в  рюкзаки.  Когда  собрали  лагерь,  Са¬
лахов  взял  рюкзак  Бога  Огня,  положил  его  сверху  на  свой.  Бог
Огня  косился  на  Салахова  из-под  капюшона  и  боязливо  молчал.
 —  Я  сам,  я  сам,  —  наконец  сказал  он.  Лицо  у  него  было
серым,  и  зубы  постукивали  в  ознобе.  Так  как  Салахов  ему  не
ответил,  то  Бог  Огня  пробормотал,  оправдываясь:
 —  Простудился  я  маленько.  Только  пустому  мне  срамотно
идти.
 62

— 	Придем  на  Ватап,  там  кусты,  —  сказал  Салахов.  —
Устрою  тебе  парную,  и  будешь  здоровый.
 —  Костер  запалим?
 — 	На  всю  тундру  и  дальше.
 — 	Тут  полубочка  валяется.  Надо  взять,  ежели  баня.
 —  Где?
 — 	Я  понесу.  Она  легонькая,  —  засуетился  Бог  Огня.
 Салахов  ушел  вперед,  чтобы  мыть  по  дороге  шлихи.  След
Салахова  был  ровный,  синий,  в  каждом  маленькая  лужа  воды.
К  середине  дня  через  низкий  перевал  они  вышли  к  реке  Ватап
чуть  выше  того  места,  где  переправлялся  Сергей  Баклаков.
 Бог  Огня  сбросил  бочку  и  сразу  разжег  костер.  Салахов  вы¬
брал  косу  с  ровной  галькой,  расчистил  от  снега,  натаскал  сухих
веток.  Снег  перестал,  но  облака  так  и  висели:  выстрели  дро¬
бью  —  прольются  осадками.  Они  быстро  наносили  кучу  сушня¬
ка  величиной  с  большую  копну.  Вог  Огня  запалил  ее,  и  скоро  на
гальке  полыхал  огромный  и  жаркий  костер.  Когда  костер  прого¬
рел,  в  центр  его  поставили  наполненную  водой  полубочку  и,  при¬
плясывая  от  жары,  натянули  мокрую  палатку  прямо  над  рас¬
каленными  камнями.  Салахов  притащил  охапку  зеленых  веток,
бросил  ее  в  палатку,  велел  Богу  Огня  раздеваться  и  залез  сле¬
дом  сам.  Банка  воды,  опрокинутая  на  гальку,  взорвалась  паром.
Бог  Огня  блаженно  взвыл,  и  так  полчаса  из  палатки  доносились
взрывы  пара,  хлестание  веток  и  стон.  Салахов  нагишом  выскочил
из  парилки,  разостлал  на  сухой  гальке  кукуль  и  велел  выбе¬
гать  Богу  Огня.  Тот  нырнул  в  мех.  Салахов  разжег  рядом  костер
и  поставил  банки  для  чая.  Морщины  на  лице  Бога  Огня  раз¬
гладились,  носик  биесгел.  Он  держал  обеими  руками  кружку,
прихлебывая  чай,  и  расцветал  на  глазах  от  заботы.
 —  Сейчас  бы  одеколону.  Флаконов  пять.  Или  шесть!  —
сказал  он.
 —  Кружку  спирта.  Полную.  И  кусок  оленины,  —  добро¬
душно  ответил  Салахов.
 Бог  Огня  вдруг  улыбнулся  острой  и  ясной  улыбкой.
 —  Я  из-за  этого  спирту  себя  погубил,  —  весело  сказал
он  —  Теперь  живу  на  зароке.  Третий  год  уже  пошел.
 —  Лечился?
 —  Сам.  Как  баба  умерла,  так  и  закончил.
 —  Запьешь?
 —  Нет,  —  все  так  же  звонко  сказал  Бог  Огня.  —  Надо  де¬
тей  выводить.  Двое  их  у  меня.  Мишка  и  Тоська.  Из  детдома  я
их  уже  вывел.  Живут  у  сестры,  все  деньги  ей  отправляю,  что¬
бы  у  них  все  было,  чего  раньше  из-за  моей  срамотищи  не  было.
 —  Правильно!  —  одобрил  Салахов.
 63

—  Теперь  надо  на  дом  накопить  и  жить  всем  вместе.  Пи¬
шут:  «Папочка,  приезжай».
 —  А  ты  их  сюда  вези.  Другие  живут,  почему  и  твоим  не
жить?  —  сказал  Салахов.
 —  Я  бы  не  против.  Место  тут  для  детишек  неподходящее,  —
вздохнул  Бог  Огня.  Он  огляделся,  как  бы  для  утверждения  этой
мысли.  Черные  влажные  кусты,  синий  снег  клочьями  вокруг  них
и  белесая  мгла  в  той  стороне,  где  полагалось  быть  сопкам.
В  тучах  прорезались  багровые  полосы  заката.  Шумела  вода.
 —  Тут  место  для  мужиков.  Для  сильного  организма,  —  до¬
полнил  он.
 От  сохранивших  тепло  камней  палатка  просохла,  и  они  про¬
вели  ночь  в  сухом  и  нежарком  тепле.  Утром  Салахов  проснул¬
ся  в  палатке  один.  Тепло  все  еще  держалось,  и  Салахов  поле¬
жал  в  дремоте.  Выйдя  из  палатки,  он  увидел  ясное  небо  и  Бога
Огня  у  воды.  Он  неторопливо  мыл  пробу,  взятую  прямо  у  берега.
 —  Проснулся  я  прямо  здоровый,  —  сказал  рабочий  и  ра¬
достно  передернул  в  подтверждение  плечами.  —  Решил  по¬
смотреть  на  удачу  в  лоток.
 Над  верховьями  реки  висело  солнце,  небо  было  безоблачным,
и  тундра,  и  пожелтевший  кустарник  сверкали  радостным  жел¬
тым  цветом,  снег  исчез.
 —  Все  как  на  празднике,  —  перехватив  салаховский  взгляд,
сказал  Бог  Огня.  —  Прямо  краски  не  пожалели.  Может,  прав¬
да  детишков  сюда  привезти?
 Было  в  его  радостной  суетливости  нечто  такое,  что  застави¬
ло  Салахова  отвернуться  и  сказать:
 —  В  этом  деле  приказа  не  существует.  Ты  их  заделал,  ты  и
решай.
 Бог  Огня  положил  лоток,  снял  росомашью  шапку  и  выта¬
щил  из-за  отворота  кусок  лески.
 —  Красную  тряпочку  жрет,  собака.  Гляди!  —  он  преданно
глянул  на  Салахова,  метнул  леску  в  воду  и  тотчас  выбросил  на
песок  крупного  темноспинного  хариуса.
 Бог  Огня  укрепил  ноги  в  не  по  росту  больших  сапогах,  под¬
дернул  телогрейку,  сдвинул  лохматую  шапку  и  стал  челноком
таскать  хариусов  одного  за  другим.  Вскоре  весь  песок  вокруг
него  был  завален  упругими  отливающими  перламутром  рыбами.
 —  Хватит!  —  сказал  Салахов.  —  Остановись.
 •—  На  эту  бы  реку...  да  с  сетями,  да  с  бочками.  И  горб
гнуть  не  надо.  На  материке-то  лазишь,  лазишь  с  бреднем,  еле
на  уху  наберешь.  А  если  бы  эту  реку  туда.  А  нашу  воронеж¬
скую  сюда.  Все  равно  тут  населения  негу,  здесь  и  пустая  река
сгодится,
 54

—  Ты  бы  там  ее  за  неделю  опустошил,  —  сказал  Салахов.
 —  За  неделю?  Не-ет!  —  вздохнул  Бог  Огня.
 —  Закрывай  санаторий,  —  распорядился  Салахов.
 —  Может,  навялим  да  с  собой  унесем?  —  предложил  нере¬
шительно  Бог  Огня.
 — 	Против  жадности  слова  силы  не  имеют,  —  усмехнулся
Салахов.  —  Против  нее  автоматы  нужны.  Выздоровел?  Точка!
Собирай  лагерь,  вари  уху,  и  топаем  согласно  полученного  зада¬
ния.  Вопросы  есть?
 —  Нет  вопросов,  —  вздохнул  Бог  Огня.
 —  Действуй!  Я  вниз  по  течению  схожу  с  лотком.
 ...Салахов  шел  очень  быстро.  Его  вдруг  поразила  мысль,  что
от  добра  люди  становятся  хуже.  Свинеют.  А  когда  людям  пло¬
хо,  то  они  становятся  лучше.  Пока  Бог  Огня  болел,  Салахов
очень  жалел  его.  А  сегодня  он  был  ему  неприятен,  даже  не¬
навистен,  потому  что  Салахов  вдруг  увидел  перед  собой  курку¬
ля.  «И  я,  и  я  был  точно  такой  же,  —  думал  Салахов.  —  Был
дом,  жена,  работа.  С  жиру  воровать  потянуло.  Катинский  меня
как  человека  принял.  А  я...»
 Салахов,  забыв,  что  ему  надо  брать  пробу,  все  шагал  и  ша¬
гал  по  сухому  берегу  реки  Ватап.  Мысль  о  том,  что  добро  к
людям  ведет  к  их  же  освинению,  была  ему  очень  неприятна.
Какая-то  безысходная  мысль.  По  опыту  армии,  по  опыту  ла¬
герной  жизни  Салахов  знал,  что  излишняя  строгость  также
озлобляет  людей.  «Значит,  ни  добром,  ни  страхом  нас  не  возь¬
мешь,  —  думал  он.  —  Но  должен  быть  какой-то  подход.  Долж¬
на  же  быть  открытая  дверь...»
 И  вдруг  Салахов  остановился.  Ответ,  найденный  им,  был
прост,  очевиден.  Среди  множества  человеческих  коллективов
есть,  наверное,  только  один,  который  твой.  Как  в  армии  своя
рота.  Если  ты  нашел  его  —  держись  за  него  зубами.  Пусть  все
видят,  что  ты  свой,  ты  до  конца  с  ними.  И  что  у  тебя  все  на
виду.  Одна  крыша,  одна  судьба,  а  об  остальном  пусть  думает
государство.
 7
 Когда  вернулась  группа  Салахова,  Монголов  пришел  к  ним
в  палатку.
 — 	Что  нового?  —  спросил  Монголов.
 —  Ничего,  товарищ  начальник,  —  сказал  Салахов  и  кив¬
нул  на  рюкзак,  где  хранились  мешочки  с  пробами.
 —  В  восемнадцать  ноль-ноль  прошу  в  камеральную  с  кар-
 55

той  и  пробами.  Пусть  кто-либо  сходит  к  шурфовщикам  и  при¬
ведет  Малыша,  —  приказал  Монголов.
 В  шесть  вечера  Малыш  и  Салахов  пришли  в  камеральную.
Под  глазом  у  Малыша  был  синяк,  и  Монголов  сразу  почувство¬
вал  в  желудке  сосущую  пустоту.  Что-то  творится  в  партии.
 Салахов  сел  на  корточки  у  дверного  проема,  Малыш  на  сту¬
ле  в  отдалении  от  Салахова.  Монголов  отметил,  что  оба  они  ста¬
рались  держаться  отдельно,  подальше  от  него  и  друг  от  друга.
Малыш  сидел  на  стуле  как  обтекаемая  глыба,  а  распухшие
кисти  промывальщика  лежали  на  коленях  как  красные  обруб¬
ки.  Почему-то  вид  этих  рук  успокоил  Монголова.
 —  Главный  инженер  продемонстрировал  мне  золото,  намы¬
тое  в  верховьях  нашей  реки.  Я  также  видел  два  года  назад  ве¬
совое  золото,  намытое  на  соседней  речке  Канай.  Главный  инже¬
нер  справедливо  высказал  мнение,  что  весовое  золото  должно
быть  также  у  нас.  Я  лично  в  это  не  верю.  Возможно,  случайные
карманы,  не  имеющие  никакого  значения.  Но  я  обязан  допус¬
тить  и  обратное.  Что  скажете?
 Малыш  сделал  глотательное  движение  и  сгорбился.  Салахов
мрачно  смотрел  в  пол.  и  под  скулами  его  катались  желваки.
 —  Приказываю  говорить  прямо,  —  сказал  Монголов.  —  Ты
первый.  —  Он  кивнул  Малышу.
 —  Сейчас,  —  сказал  тот.  —  Сейчас.
 И  все  пытался  проглотить  что-то.
 Исповедь  Малыша
 «Сорок  да  сорок  —  рубль  сорок,  Владимир  Михайлович.
Это  значит,  что  все  одно  к  одному.  Если  в  номере  пошла  непо¬
ладка,  то  обязательно  заест  занавес.  Так  дядя  Арнольд  говорил.
Клоун.  У  меня  девушка  одна  была.  В  школе  еще  вместе  учи¬
лись.  Я  к  ней...  относился.  И  сейчас  отношусь.  А  она  нет.
Но  ведь  бывает  же  так,  что  с  самого  детства.  Я  сразу  понял,
что  ей  что-то  необычное  надо.  Меня  дядя  Арнольд  воспитал.
В  пятом  классе  я  на  турнике  стойку  делал.  Из  всех  школ  на
меня  приходили  смотреть.  Но  она...  ей  Сережка  стихи  писал  и
про  Амазонку  рассказывал,  про  Крайний  Север.  Он  полярником
собирался  стать,  Джеком  Лондоном.
 Школа  кончилась,  Сережка  в  авиационное  техническое  по¬
ступил,  а  меня  дядя  Арнольд  отвез  в  цирковое.  Так  бы  не  взя¬
ли,  но...  дядя  Арнольд.  Он  как  живой  музей  был.  Таланта  у
меня  не  нашли,  но  парень  я  развитый  был  и  стал  силовым
акробатом.  За  три  года  номер  подготовили.  Я  в  группе.  Когда
56

нам  номер  уже  самостоятельно  дали,  я  Соню  нашел,  предложил
замуж.  «Ты  бы  еще  в  официанты  пошел.  Тоже  красиво»,  —  она
говорит.  И  вижу  уже  в  глазах  у  ней  не  Сережка,  не  я,  вообще
никого.  Но  все  равно  необычное  надо.  Она  никуда  не  поступила.
В  пункте  проката  работала.  Велосипеды  там,  палатки  туристам
выдавала.  Туристы  ей  палатки  сдают,  от  самих  дымом  пахнет.
Ее  тянет  куда-то.  Это  я  потом  уже  понял.  Во  Владивостоке  на
гастролях  верхний  из  нашего  номера  палец  сломал.  Номер  сня¬
ли.  Шляюсь  по  Владивостоку.  Зашел  в  кафе.  Там  какие-то  мо¬
рячки  на  локтях  борьбу  устроили.  У  меня  от  безделья  мышцы
горят:  положил  всех  морячков.  В  шутку.  Подходит  один  ма¬
лый:  «Ты,  говорит,  здесь  незаслуженно  пропадаешь.  Рванем  в
«Северстрой».  Единственная  планета,  где  может  жить  и  зараба¬
тывать  порядочный  кореш».  Пошли  в  ресторан  «Золотой  рог»,
к  вечеру  уговорил.  Я  про  Соню  и  про  Сережку,  который  поляр¬
ником  собирался  быть,  вспомнил.  Прилетели  в  Город,  он  денег
мне  дал  и  устроил  на  курсы  промывальщиков.  Сам  на  трассе
живет.  Остальное  вы  знаете».
 Но  я  Соне  сразу  из  Города  написал.  Не  думал,  что  ответит.
А  она  ответила,  и  хорошо  так.  Про  какие-то  пурги,  про  канаты,
по  которым  в  пургу  ходят,  за  них  держатся.  Чепуха  в  общем.
Наверное,  Сережкину  трепотню  вспомнила.  Но  откуда  ей  прав¬
ду  знать?  Я  сразу  письмо  ей  о  золоте,  о  том,  что  работаю  с
лотком,  и  все  такое  прочее.  И  тут  она  мне  стала  сразу  писать
длинно.  Я,  конечно,  про  золото  врал,  но  о  Поселке  писал  прав¬
ду.  О  ребятах,  про  полярную  ночь.  А  она  все  про  дурацкое
золото.  «Не  может  быть,  чтобы  Джек  Лондон  только  в  книжках
был.  А  как  золото  выглядит?»  Зачем  оно  ей  далось?
 Но  я  все-таки  горжусь.  Сережка  всю  жизнь  мне  мешал,  все
врал.  Но  вот  он  сейчас  самолетам  смазочное  масло  меняет,  меха¬
ник,  прикован  к  земле,  а  я  работаю,  как  Джек  Лондон.  Мою
пробы  далеко  за  Полярным  кругом.  Я  начал  про  занавес,  ко¬
торый  заело,  то  есть  все  одно  к  одному.  Почты,  сами  понимаете,
нет,  я  думаю  о  Соне,  и  вдруг  в  восьмом  шурфе  в  одной  пробе
три  пластинки  золота.  Примерно  по  половине  грамма  каждая.
Честно,  я  сам  не  знаю,  как  их  в  карман  сунул.  Мысль:  положу
в  письмо  и  пошлю  Соне,  чтобы  она  окончательно  поняла  нич¬
тожность  Сережки.  Через  час  испугался.  Это  же  главное  преступ¬
ление  промывальщика  —  разделять  пробы  и  класть  что-то  в
карман.  На  курсах  каждый  день  повторяли.  Как  назло,  вы  при¬
шли,  извините,  Владимир  Михайлович.  Пробы  вы  просмотрели,
а  значит,  сунуть  обратно  уже  нельзя.  Потом  главный  инженер
появился.  Я,  как  вы  приказали,  пробы  принес.  Вы  с  товарищем
Чинковым  в  палатке  были.  А  этот,  который  с  ним,  быстро  так
67

пробы  у  меня  взял,  все  просмотрел,  глазами  туда-сюда,  и  го¬
ворит  мне,  будто  иллюзионистом  работает:  «Лоток  крашеный
зря  используешь.  Он  пробу  держит  хужей.  Когда  доводишь,
углом  не  надо  сливать,  по  плоскости  и  кружить».  А  я  точно,
углом  сливаю,  так  мне  нравится.  И  лоток  у  меня  крашеный.  По¬
том  этот  иллюзионист  сквозь  меня  посмотрел  и  говорит:  «Золе-
тинок-то  нет,  а  чудится  мне,  должны  быть  золетинки  в  этих
грунтах».  Золетинки!  Если  бы  вы  один  были...
 Я  обратно.  Ребята  спят,  я  Седого  за  ногу  вытащил.  Так  и
так,  что  делать?  Разозлился  он  страшно.  Сволочью  меня  на¬
звал.  Из-за  вас.  Назвал  тварью  последней  за  то,  что  я  не  знаю,
кого  можно  обманывать,  а  кого  нельзя.  Отнял  эти  три  пластин¬
ки  и  швырнул  в  кусты.  «Я,  говорит,  ничего  не  слышал,  ты  все
забыл.  И  чтобы  последний  раз».  Ударил  даже.  В  назидание,  гово¬
рит,  о  лагере,  где  тебя  каждый  будет  лупить.  Я  готов  понести
наказание.  Пластинки  я  искал,  но  не  нашел.  Седой  их  сильно
закинул.  Маленькие  такие,  обточенные.  Края  раковистые...»
 Вторая  ошибка  Салахова
 «Сила  есть,  ума  не  надо».  Правильно  говорят.  Ты  Седому
пятки  целовать  должен.  И  молчи  обо  всем,  или  ребята  в  бараке
тебя  убьют.  Презрением  уничтожат,  и  не  видать  тебе  своей  Со¬
ни.  Ладно!  Такое  дело,  Владимир  Михайлович,  расскажу  про
свою  ошибку.  Я  в  лагере  шоферил.  Имел  выезд  за  зону.  На  чет¬
вертый  год  это  было.  Амнистия  мне  твердо  маячила.  Перед  са¬
мой  амнистией  был  ночной  шмон.  Нашли  под  полом  три  гуся  —
бутылки  с  золотым  песком.  Вынужден  рассказать:  песок  этот  с
установок,  которые  касситерит  моют,  собирали.  В  зауголках,  ку¬
да  никто  никогда  и  не  заглянет.  Мелкая  золотая  пыль.  У  зека
нормы  времени  нет,  годами  копили.  Начальство  решило,  что  это
золото  с  Реки.  Переправлено  с  преступными  целями.  Всех,  кто
выезд  за  зону  имел,  под  дополнительное  следствие.  В  том  числе
и  меня.  Амнистия  мимо  прошла.  Я  это  золото  возненавидел  на
всю  жизнь.  Из-за  него  сидел  три  лишних  года.  В  партии  Катин-
ского  я  промывальщиком  был.  Вы  это  знаете.  Идиотское  счастье:
на  третий  день  работы  у  меня  в  лотке  два  самородка  вылезли.
Я  на  них  смотрю  как  на  Гитлера.  И  мерещится  мне  одно:  но¬
вое  дополнительное  следствие.  Золото  же!  Оглянулся  и  как  ка¬
мушки  —  оба  в  реку,  где  поглубже.  Со  дна  проб  никто  не  берет.
После  этого  не  попадалось.  А  второй  промывальщик,  который
шурфы  обслуживал,  намыл  новые  пробы.  Это  я  уже  потом  уз¬
нал.  И  что  пробы  эти  Катинского  погубили.  Я  в  этот  маршрут
58

на  нашей  старой  базе  неделю  торчал.  Хотел  намыть  снова  и  Ка-
тинскому  Михаилу  Аркадьевичу  написать.  Ни  черта  не  нашли,
даже  знаков.  Под  суд  не  пойду.  От  всего  отрекусь.  Но  дайте,
если  можно,  адрес  Михаила  Аркадьевича.  Не  могу  спать  спо¬
койно.  Он  ко  мне  сразу  как  к  человеку  отнесся.  И  перед  ребя¬
тами  в  бараке  стыдно.  Невезуха  есть  невезуха.  Но  я  ее  поборю.
Сломаю,  как  ветку,  куда  она  денется.  Я  к  выводам  пришел.
А  значит,  мне  сейчас  жить  надо.  Среди  людей.
 Монголов  долго  сидел  у  стола.  Снаружи  невнятно  бормотал
что-то  Бог  Огня.  Трещал  костер.
 —  Купчишки,  —  устало  сказал  Монголов.  —  Они  самород¬
ки  швыряли.  Сукины  дети!  Это  ваше  ли  золото?  Это  золото  го¬
сударства,  преступники...
 —  Готов  понести  наказание,  —  сказал  Малыш.
 —  Под  суд  тебя  отдать?  Жизнь  поломать  по  глупости?  —
Монголов  вяло  махнул  рукой.  —  У  тебя,  Салахов,  дело  прош¬
лое.  Адрес  Катинского  дам.  Поступай,  как  прикажет  совесть.
Про  Малыша  мы  знаем  двое  и  Седой.
 —  Седой  —  могила,  —  сказал  Салахов.
 —  Не  надо  соучастия,  Владимир  Михайлович,  —  сказал
Малыш.  —  Это  ведь  получается  соучастие  в  преступлении.
 —  Вон!  —  приказал  Монголов.  —  Искупишь  работой.  И  ты,
Салахов,  искупишь.
 —  Искуплю,  —  истово  сказал  Малыш.
 Салахов  промолчал.
 ...В  тот  же  вечер  Монголов  ушел  в  многодневный  маршрут  в
низовья  Эльгая.  Это  было  подтверждением  известного  всем  по¬
исковикам  тезиса:  когда  район  пуст,  приходится  работать  втрое
больше,  чтобы  доказать,  что  он  именно  пуст.
 8
 Снегопад  в  июле  утвердил  поколебленный  жарой  тезис:  «Тер¬
ритория  есть  Территория».  Журналисты,  прибывшие  освещать  на¬
вигацию,  теперь  уверенно  щеголяли  по  улицам  в  импортных  са¬
погах  и  куртках,  предусматривавших  чрезвычайные  случаи  жизни.
Территория  есть  Территория.  Тундровые  пожары  затихли.  Уста¬
новилась  нормальная  погода  из  холодного  солнца,  дождей  и
ветров.
 Чинков  вернулся  из  командировки  в  партию  Монголова  по¬
мрачневший  и  как  бы  углубленный  в  себя.  В  кабинете  его  ждали
59

две  радиограммы.  Начальник  Дальней  рекогносцировочной  партии
Семен  Копков  сообщал,  что  наткнулся  на  месторождение  кинова¬
ри  необычайного  масштаба.  Месторождение  просто  лежит  на  по¬
верхности.  Принято  решение  провести  предварительную  разведку.
 Начальник  партии  с  реки  Лосиной,  Жора  Апрятин,  сообщал,
что  на  склоне  хребта  Пырканай  в  распадке  с  координатами  та¬
кими  и  такими-то  им  найден  скелет  человека,  судя  по  вещам,
геолога.  Требовал  указаний.
 Чинков  звонком  вызвал  Лидию  Макаровну  и,  не  отрывая  глаз
от  стола,  продиктовал  радиограмму  Копкову:  «Поздравляю  точ¬
ка  базу  партии  перенесите  к  месторождению  точка  подготовьте
вывозке  количество  руды  достаточно  промышленного  анализа
Чинков  и.  о.  главного  геолога».
 Лидия  Макаровна,  стоя  у  двери,  быстро  набросала  текст  в
блокноте,  но  осталась  стоять.  Чинков  хмуро  глянул  на  нее  и  до
бавил:  «Потребное  снаряжение,  продукты,  горючее  могут  быть
сброшены  с  самолета.  Радируйте».
 Чинков  еще  посидел,  потом  тяжко  пересек  кабинет,  не  глядя
на  Лидию  Макаровну,  вышел  и,  скрипя  половицами,  направился
в  правый  конец  коридора,  где  был  кабинет  начальника  управле¬
ния  Фурдецкого.  Секретарша  Фурдецкого  Люда,  за  броскую  кра¬
соту  прозванная  Людой  Голливуд,  читала  Джека  Лондона.
 —  Спросите,  не  примет  ли  меня  Генрих  Иванович?  —  глухо
сказал  Чинков.  Люда  Голливуд  мелькнула  в  кабинет  начальника.
Неслыханное  дело:  Чинков!  Просит  приема!  У  Фурдецкого!  Через
секунду  она  распахнула  дверь  и  встала  у  косяка,  пропуская
Чинкова,  секретарша  с  картинки.  Чинков  прошел  и  сам  закрыл
за  собой  дверь.  В  кабинете  Чинков  опустился  на  стул  и  какое-то
время  в  упор  смотрел  на  Фурдецкого,  пока  тот  не  смешался.
Генрих  Фурдецкий,  по  прозвищу  Фурдодуй,  золотозубый  чело¬
век,  с  лицом  и  голосом  праздничного  оратора,  был  назначен  сюда
за  год  до  Чинкова.  Всему  «Северстрою»,  в  том  числе  и  Фурдецкому,
было  известно,  что  сейчас  он  не  более  как  «человек  при  Будде».
В  управление  он  перешел  из  небольшой  спецэкспедиции.  Экспеди¬
ция  подчинялась  Москве,  потому  что  искала  чрезвычайно  важный
оборонный  металл.  Год  тому  назад  ее  прикрыли,  но  Фурдецкий,
перешедший  в  руководство  из  техников,  по  обычаю  «Северстроя»
уже  не  мог  вернуться  обратно  в  техники.  Видимо,  в  верхах  «Се¬
верстроя»  считали,  что  если  Фурдецкий  ничтожество,  то  при  Чин¬
кове  управление  Поселка  все  же  не  захиреет.  Если  он  личность,
то  полезно  его  иметь  в  качестве  противовеса  Чинкову.  Все  это
Фурдецкий  знал  и  потому  нарушил  молчание:
 —  Слушаю  вас,  Илья  Николаевич.
 —  Я  остаюсь,  —  просто  и  весело  сообщил  Чинков.
 60

—  Не  понимаю...
 —  Остаюсь  в  управлении,  и,  значит,  нам  вместе  работать.
 —  Я  всегда  рад...  —  начал  было  Фурдецкий  и  даже  улыб¬
нулся  множеством  золотых  зубов.
 —  Если  вы  будете  мне  мешать,  —  так  же  просто  и  весело
перебил  Чинков,  —  я  вас  уничтожу.  В  «Северстрое»  вам  не
найдется  места  разнорабочего.  В  ваших  интересах  перейти  в
мою  команду.
 —  Что  вы  хотите?  —  теперь  Фурдецкий  не  улыбался.
 —  Очень  немного.  Не  играть  за  моей  спиной.  Все  сообщения
в  Город  только  по  взаимной  договоренности.  Прямое  выполнение
ваших  обязанностей:  жилье,  снаряжение,  вся  хозяйственная
часть.  Обещаю  в  ваши  распоряжения  не  вмешиваться.  Мне  —
выполнение  производственных  задач  управления,  вам  —  их
обеспечение.  Все  в  точности  по  уставу.  Советую  не  думать,  а
согласиться.  —  Чинков  встал  и  неожиданно  быстро  вышел  из
кабинета.
 Фурдецкий  помедлил  лишь  мгновение,  выгреб  из  стола  пап¬
ку  скоросшивателей  и  пошел  к  Чинкову.
 —  Не  помешаю  ли  я  Илье  Николаевичу?  —  громко  спросил
он  Лидию  Макаровну.
 —  Ну  что  вы!  По-моему,  он  вас  ждет,  —  с  чуть  заметной
усмешкой  сказала  Лидия  Макаровна.  Она  посмотрела  Фурдец-
кому  прямо  в  глаза  и  вдруг  чуть  заметно  дружески  подмигнула.
 Фурдецкий  вошел  и,  не  садясь,  сказал:
 —  Первый  раунд  в  мою  пользу,  Илья  Николаевич.  Вот  доку¬
менты.  Все  склады  спецэкспедиции  с  новым  снаряжением  мною
списаны  на  семьдесят  процентов,  а  остальное  переведено  на  ба¬
ланс  управления.  Палатки,  лодки,  спальные  мешки  —  все  высше¬
го  качества  по  спецразнарядке.  Вот  накладные  на  два  сборных
дома.  Заказал  еще  прошлой  зимой.  На  выгрузке  три  новеньких
вездехода.  Украл  у  топографов.  И  вот  распоряжение  райисполко¬
ма  о  передаче  нам  старой  конюшни.  К  осени  там  будет  шикар¬
ное  общежитие.  Работы  уже  ведутся.  Вы  запоздали  со  своей  дек¬
ларацией,  товарищ  Чинков  .
 Чинков  лишь  благодушно  развел  руками.
 —  Я  знал,  что  мы  сработаемся,  —  тонким  голосом  ска¬
зал  он.
 После  ухода  Фурдецкого  Чинков  вышел  к  Лидии  Макаровне.
 —  Запишите  приказ,  —  напряженно  и  весело  продиктовал
он.  —  «Исполняющий  обязанности  главного  геолога  товарищ
Чинков  И.  Н.  направляется  в  инспекционную  поездку  в  преде¬
лы  Западной  съемочной  партии  на  реке  Лосиной.  Подпись  —.
начальник  управления  Фурдецкий».
 61

9
 Начальник  Дальней  рекогносцировочной  партии  Семен  Коп-
ков  действительно  чисто  случайно  открыл  месторождение  кино¬
вари.  Его  партия  делала  предварительное  обследование  «ничей¬
ных»  земель  в  центральной  части  Кетунга.  Проект  партии  соста¬
вил  главный  геолог  Отто  Янович  Калдинь,  один  из  старожилов
и  основателей  Поселка.  Отто  Янович  мечтал  составить  глубокий
многолетний  прогноз  на  олово.  «Представьте,  приходит  вдруг
телеграмма  Госплана:  в  состоянии  ли  вы  обеспечить  такую-то
и  такую-то  сырьевую  базу  на  олово?  Берем  прогнозную  карту
и  отвечаем,  как  умные  приличные  люди...»
 Семен  Копков  шел  обычным  маршрутом  и  вдруг  за  поворо¬
том  долины  увидел  сопку  ярко-красного  цвета.  Он  опустил  гла¬
за,  поднял  их  снова,  но  видение  не  исчезало.  Перед  ним  —
реальность  среди  реального  мира  —  стояла  сопка  ярко-красного
цвета.  На  первый  взгляд  она  целиком  состояла  из  киновари.
Поняв  это,  Копков  сразу  подумал  об  Отто  Яновиче.  Как  бы  об¬
радовался  старик.  Никто  на  Территории  не  думал  о  киновари  и
не  ждал  ее.  И  вот,  пожалуйста.  Как  подарок  умным,  прилич¬
ным  людям.  Но  Калдинь  задержался  в  отпуске.  Лежал  в  риж¬
ской  больнице.
 Копков  вышел  к  сопке  один.  На  другой  день  к  нему  присо¬
единился  коллектор,  шедший  самостоятельным  параллельным
маршрутом.  Пятеро  суток  они  лазили  по  сопке.  Когда  кончились
продукты,  Копков  из  пистолета  ухитрился  застрелить  малень¬
кого  тундрового  медведя  —  линялого  зверя  с  купеческим  живо¬
том.  Сам  Копков  остался  с  запасом  медвежатины  на  сопке,  а
коллектор  пошел  на  базу,  чтобы  дать  радиограмму  и  получить
ответ.  Ответ  пришел  как  раз,  когда  Копков  медведя  доел  и  пи¬
тался  непугаными  евражками,  которых  также  стрелял  из  писто¬
лета.  Вообще  Копкову  с  его  репутацией  чудака  везло  на  необыч¬
ные  ситуации  в  жизни,  и  анекдоты  о  нем  добирались  до  Города.
Сейчас  он  сам  и  его  хмурые  «кадры»  челночным  способом  пере¬
носили  базу  на  новое  место.  Одна  ходка  составляла  сто  сорок
километров,  и  потому  Копков  разделил  все  на  два  рейса:  продук¬
ты,  спальные  мешки  и  рация.  Все  остальное  пришлось  бросить,
как  и  посадочную  полосу,  приготовленную  с  таким  трудом.  Ру¬
да  для  промышленного  анализа  составляла  около  тонны.  Раз¬
умеется,  на  аэродром  ее  не  перенесешь.  Ручьи  и  сопки  в  этом
районе  Кетунга  не  имели  названий,  и  Копков  назвал  месторож¬
дение  «Огненное».  В  вечерние  часы  сопка  казалась  сгустком
о  вещее!  в  ленного  пламени.
 62

10
 —  Только  плебеи  считают  за  счастье  лежать  вверх  задни¬
цей  и  ничего  не  делать,  —  сказал  Жора  Апрятин.  Как  всегда
по  утрам,  он  вел  воспитующий  диалог  с  завхозом  Васькой  по
кличке  Феникс.
 —  А  разве  я  не  плебей?  Плебей  и  есть,  —  смиренно  отве¬
тил  тот.
 —  Ты  работаешь  в  Арктике.  В  Арктике  нет  плебеев.
 —  А  шурфы,  по-вашему,  кто  долбает?  Князи,  что  ли,  на
канавах  корячатся?
 —  Это  люди...  повышенной  активности,  Феникс.  Им  тесно
среди  плебейства,  и  они  попали  сюда.  Плебеи,  Феникс,  живут
в  городах.
 —  На  завтрак  жрут  бифштексы  и  ездют  на  такси,  —  ра¬
достно  подхватил  Васька.  —  А  кто  же  тогда  на  заводах?  Ко¬
торые  в  городах?
 —  На  заводах  класс-гегемон!  —  Жора  глянул  на  Ваську.
 Тог  понял,  почесал  бороденку  и  уже  другим  тоном  спросил:
 —  Тушенку,  спички,  курево.  Еще  что?
 Но  Жора  Апрятин  ничего  ему  не  ответил.  Он  протирал  мас¬
ляной  тряпочкой  револьвер.  Всегда  по  утрам  Жора  чистил  ору¬
жие,  как  будто  собирался  в  некий  хунхузский  набег.  «Оружие
должно  быть  в  порядке»,  —  туманно  объяснял  он.
 Васька  со  вздохом  пошел  на  склад.
 На  всю  Территорию  Васька  Феникс  был  знаменит  тем,  что
каждую  осень  он  растворялся.  Исчезал  на  глазах.  Получив  день¬
ги  за  лето,  Васька  как  бы  просто  таял  в  воздухе.  Никто  не  ви¬
дел,  чтобы  он  садился  на  самолет  или  пароход.  Его  не  встречали
на  касситеритовом  прииске,  не  сталкивались  в  Городе,  не  за¬
мечали  среди  бедующих  зиму  бичей.  Каждый  раз  ходили  ту¬
манные  слухи,  что  Васька  замерз  по  пьяному  делу,  провалился
под  лед  на  зимнем  лове  в  каком-то  колхозе,  что  его  пришили
уголовники  и  по  обычной  практике  кинули  в  море  в  железной
бочке  с  камнями.  Но  каждую  весну  он  возникал  в  геологичес¬
ком  управлении  с  жидкой  своей  бороденкой  и  ухмылкой  вино¬
ватого  человека.  Так  и  прозвали  Феникс.  Возникает  из  пепла.
 «Такой  печальный  итог»,  —  думал  Жора,  оставшись  один.
Слова  эти  привязались  к  нему  два  дня  назад,  когда  он  наткнул¬
ся  на  останки  человека  в  узкой  горной  долинке.  Истлевший
брезент  пророс  уже  травой  и  полярной  березкой.  На  поясе  ле¬
жал  наган  —  кобуру  съели  мыши.  Мыши  съели  и  полевую  сум¬
ку.  Бумаги  превратились  в  замазку.  Только  геологический  моло¬
ток  на  длинной  ручке  выглядел  как  новенький.  Жора  забрал  на-
 63

ган,  молоток,  остатки  полевой  сумки.  Остальное  оставил  как
есть.  Таков  печальный  итог.
 Васька  Феникс  вернулся  со  склада  и  со  вздохом  поставил  у
входа  в  палатку  рюкзак,  набитый  банками  аргентинской  ту¬
шенки,  отечественным  сгущенным  молоком  и  пачками  папирос
«Норд».  С  тем  же  вздохом  Васька  вытащил  из-под  койки  ржа¬
вую  тулку,  левый  курок  которой  был  умело  выгнут  из  гвоздя,
перепоясался  брезентовым  патронташем.
 —  Пошлепал,  —  выжидательно  объявил  Васька,  но  остался
на  месте.
 —  Чтобы  как  шлюха  с  танцев,  не  позднее  утра  обратно,  —
грубо  сказал  Жора.  (Таков  печальный  итог.)
 Васька  вздохнул,  понял  неотвратимость,  взвалил  рюкзак  и
направился  к  синеющей  на  горизонте  гряде  гор  Пырканай.
 Жора  пошел  к  реке  на  свое  излюбленное  место,  где  кусты  об¬
разовывали  выемку  над  сухим  веселым  обрывчиком.  Вода  под
обрывчиком  кружилась  в  зеленоватых  водоворотах.  Было  видно,
как  всплывают  вверх  и  медленно  погружаются  рыбьи  спины.
Удочка  с  блесной  лежала  тут  же,  но  завтракать  еще  было  рано.
Лосиная  считалась  самой  благородной  рекой  Территории.
В  среднем  течении  ее  рос  даже  тополевый  лес,  сюда  забредали
с  юга  лоси,  в  верховьях  бегали  стада  снежных  баранов,  и  вода
кишела  рыбой:  голец,  чир,  муксун  и  даже  встречалась  нельма.
 Таков  печальный  итог.  Жора  сгорбился  и  сразу  стал  похож
на  сутулого  длинноволосого  мальчика.  На  людях  он  старался
держать  созданный  воображением  идеальный  образ  —  немного¬
словный,  всегда  с  оружием,  готовый  к  выпивке,  действию.  Жора
Апрятин  —  полярный  волк.  Природа  действительно  лепила  Жо¬
ру  по  образцу  викинга:  голубые  глаза,  светлые  волосы.  Но  при¬
рода  где-то  на  полдороге  отвлеклась,  и  остальное  завершил
дед  —  известный  географ,  исследователь  Центральной  Азии.
Он  учил  внука  читать  по  путешествиям  Николая  Михайловича
Пржевальского,  мучил  холодной  водой  по  утрам,  самовластно
направил  в  Горный  и  самовластно  распределил  работать  на  Се¬
вер.  «Только  там  осталось  место  для  приличных  открытий».
 Таков  печальный  итог.  Жора  неплохо  тянул  фамильную
лямку.  Самолюбие  не  позволяло  работать  плохо.  Но  найденные
два  дня  назад  останки  как-то  по-иному  все  поворачивали.  И  ве¬
щи  погибшего  геолога,  и  кости  его  не  принадлежали  к  миру
людей.  В  узкой  долинке  посвистывал  ветер,  росла  трава,  и  все
там  принадлежало  миру  земли,  миру  горных  пород.  Ни  испуга,
ни  брезгливости  не  вызвал  в  Жоре  найденный  труп.  Лишь
печаль.  «Из  глины  вышли,  в  глину  попадем».  Но  что  тогда
самолюбие,  что  фамилия  деда  на  карте  Памира  и  надежда,  что
 64

ты  оставишь  эту  фамилию  на  какой-либо  другой  карте?  Зачем?
К  чему  стремился  парень,  свалившийся  лет  десять-двадцать
тому  назад  среди  черной  щебенки  в  пустынном  краю?  Отрешен¬
ность.  Вот  именно  такая  атмосфера  была  в  долинке.  Не  клад¬
бищенская  суета,  где  каждый  памятник  чем-то  хочет  выделиться,
напомнить,  обратить  внимание:  «я  был».  Погибший  геолог  врос
в  метелицу,  полярную  березку,  камни.  «Оставьте  меня  в  покое,
я  нашел  конечную  цель».  Таков  печальный  итог.  Жора  Апря-
тин  даже  вздрогнул  от  сознания  собственных  несовершенств.
Он  искал  спасения  в  возне  с  оружием  и  виртуозном  владении
грубой  речью  рабочего  класса.  Пижонство.  Надо  продолжать
учить  латынь,  купаться  в  холодной  воде  каждое  утро,  крутить
гантели,  бегать  легко  и  свободно.  Но  и  это  не  выход  из  ограды
несовершенств.  «Соблюдай  посты,  это  полезно  и  мудро.  Следи
за  культурой  тела  и  веруй  в  исследование  природы.  Тогда  жизнь
будет  для  тебя  наполнена  смыслом»,  —  писал  в  последнем
письме  дед.  А  дальше,  как  всегда,  цитировал  путешественников
от  халдейских  времен  до  Нансена.  Дед  прожил  интенсивную
жизнь.  «Думать  до  конца  никогда  нельзя,  —  решил  Жора  Ан-
рятин.  —  Надо  где-то  быть  ограниченным  человеком.  Веруй  в
свою  работу.  Дальше  не  думай.  Вот  успех  полноценной  лично¬
сти».  Таков  печальный  итог.
 Жора  знал,  что  засыпанная  черным  щебнем  долинка,  тихий
шум  ветра  и  завернутые  в  истлевший  брезент  останки  истлевше¬
го  человека  навсегда  останутся  с  ним.  Напоминание  о  смысле  и
цели.  Нетленные  ценности.  Лишь  железо  осталось  нетленным.
Вещи  остаются,  мы  исчезаем.  Таков  печальный  итог.  Но  чело¬
век,  вросший  в  траву  и  горные  минералы,  исчез  ли?
 Рано  утром  вернулся  съемщик  Гурин.  Выглядел  он  так,  как
должен  был  выглядеть  в  любых  условиях  средний  интеллигент.
Тщательно  выбрит,  далее  запах  одеколона,  пуховка  чиста,  япон¬
ские  оранжевые  сапоги  аккуратно  подвернуты,  и  очки  поблес¬
кивают  остро  и  усмешливо.
 Гурин  зашел  в  палатку,  поставил  у  стола  свой  польский
рюкзак  на  станке  и  сел  на  дощатые  нары.  Жора  с  тоской  ожи¬
дал,  что  он  сейчас  выкинет.  Ему  всегда  было  трудно  с  Гу¬
риным.
 —  Што,  хозяин,  образов-то  али  не  держишь?  Перекрестить¬
ся  с  дороги  не  на  што,  —  сказал  Гурин.
 Жора  Апрятин  молчал.  Он  курил  трубку,  и  суетные  слова
пролетали  мимо  него.
 —  Притомился,  —  вздохнул  Гурин.  —  Ноженьки  притоми¬
лись.  А  не  принять  ли  мне  ванну?  Пожалуй,  принять.  Ничто
так  не  освежает,  как  ванна,  глоток  кофе  и  сигарета.  Хорошо
 5  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь*,  том  2
 65

бы  еще  узнать,  с  кем  спит  в  данный  момент  Анна  Бозе  и  чго
слышно  о  летающих  блюдечках.  Как  считаешь,  Георгий?  И  как
насчет  кубка  вина?
 —  Она  спит  с  простым  марсельским  докером  по  имени  Жан.
Ей  осточертели  саксофонисты,  киноактеры,  продюсеры  и  миллио¬
неры,  —  с  тоской  включаясь  в  игру,  сказал  Жора.
 —  Неужели?  Георгий,  не  опошляй  новости.  Я  приму  ванну,
и  ты  все  расскажешь  подробно.  Ах,  ах!  —  Гурин  взял  полотен¬
це,  тренировочный  костюм,  кеды  и  пошел  к  реке.
 — 	...Все-таки  вторая  экспедиция  «Союззолота»,  —  сказал
Гурин,  вернувшись.  —  Больше  некому.  Люди  гибнут  за  металл.
А,  Георгий?
 —  Как  думаешь,  милиция  прилетит?
 —  Непременно.  Мертвые  покоя  не  имут.  Я  бы  на  твоем  мес¬
те  сам  справил  обряд.  Могила  неизвестного  страдальца.  Загад¬
ка  тундры.
 —  Обязан  был  сообщить.  Долг.
 ...Вечером  над  палатками  прогрохотал  самолет  Ан-2.  Поса¬
дочная  полоса  находилась  на  речной  косе,  метрах  в  четырех¬
стах  от  базы.  У  самолета  Жора  увидел  знакомого  милицейского
майора  в  кожаном  желтом  пальто  и  Чинкова.
 —  Докладывайте,  Апрятин,  —  сказал  Чинков.
 — 	Труп  найден  мною  шестнадцатого  июля  на  склоне...  —
начал  Жора.
 —  Это  вы  доложите  майору,  —  поморщился  Чинков.  —
Докладывайте  о  результатах.
 —  Все  идет  как  положено,  —  пожал  плечами  Жора.  —
Карты  на  базе.
 —  Самолет  сможет  там  сесть?  —  спросил  майор.
 —  Исключено.
 —  Пешком?
 —  Двое  суток.  —  Жора  глянул  на  оплывшую  фигуру
майора.
 Чинков  тяжко  и  медленно  шел  по  косе  у  воды,  разглядывал
отмель.  Лениво  вполоборота  махнул,  чтобы  Апрятин  и  майор
шли  на  базу.  Майор  пожал  плечами  и  строго  сказал  Жоре:
«Ведите  на  базу,  товарищ  начальник  партии».
 ...В  палатке  Будда  тяжело  уселся  на  стул  и,  невозмутимый,
смотрел  на  стол.  Гурин  при  виде  вошедших  встал,  коротко  кив¬
нул  и  снова  улегся  с  излюбленным  французским  романом  (на
обложке  матадор  и  девица).  Жора  за  ствол  подал  майору  на¬
ган  с  позеленевшими  патронами  в  барабане  и  завернутую  в  по¬
лотенце  полевую  сумку,  вернее  ее  остатки.  Но  майор  все  ко¬
сился  на  Гурина.  На  задней  обложке  девица  была  вовсе  без  ни¬
66

чего,  и  блеск  ее  ягодиц  на  глянцевой  обложке  кощунственно  ос¬
вещал  палатку.  И  сам  Гурин  в  свежем  тренировочном  костюме,
в  каких-то  кедах  с  белой  непачкающейся  подошвой  выглядел
кощунственно.  Не  палатка  геологов,  а  приют  иностранных  ту¬
ристов.
 —  С  какой  целью  вы  ведете  канавные  работы,  Апрятин?  —
тихо  спросил  Чинков.
 —  При  заброске  партии  с  самолета  были  замечены  развалы
кварца.  Решили  проверить  канавами.
 —  И  что  показал  ваш  кварц?
 —  Жилы  пустые,  —  сказал  Жора.  —  Низкотемпературный
молочный  кварц  и...  более  ничего.
 Майор  все  косился  на  Гурина,  закрывшегося  обложкой,  как
будто  происходящее  его  не  касалось.
 —  Кто  это  у  вас  валяется  на  койке,  Апрятин?  —  скрипуче
спросил  Будда.
 —  Андрей!  —  окликнул  Жора.
 Гурин  сел.
 —  Как  ваша  фамилия?
 —  А  ваша?
 —  Я  Чинков.  Главный  инженер  управления,  где  вы  работае¬
те,  —  монотонно  сказал  Будда.
 —  Андрей  Игнатьевич  Гурин.  Инженер-геолог.
 —  Если  вы  действительно  инженер-геолог,  будьте  добры  к
столу.  —  Чинков  отвернулся  от  Гурина.  Майор  засунул  наган
в  полевую  сумку.  Сверток  с  бумагами  придвинул  к  себе.
 —  Вы  приняли  решение?  —  спросил  Будда  у  майора.
 —  Пусть  захоронят.  Составят  акт,  —  вздохнул  майор.  —•
Дело  ясное.
 —  Проверьте,  прошу  вас,  как  с  техникой  безопасности  на
базе  Апрятина.
 Майор  вышел.
 —  Почему  пусты  канавы,  Апрятин?
 —  Думаю,  что  наш  лист  находится  в  переходной  зоне  от
золотоносных  областей  Реки  к  оловоносной  провинции  Террито¬
рии,  —  единым  дыханием  выговорил  Жора.
 —  Что  вы  скажете  о  золотоносности  вашего  района?  —
быстро  спросил  Будда.
 Жора  только  пожал  плечами.
 —  Мы  ведем  геологическую  съемку.  Отто  Янович  выбрал
наш  район  чем-то  вроде  печки,  от  которой  будут  танцевать...
 —  Меня  не  интересует,  что  замышлял  Отто  Янович.  —
Чинков  встал,  и  лицо  его  налилось  кровью.  —  Здесь  не  поли¬
гон  для  научных  изысков.  Слушайте  приказ,  Апрятин:  к  осени
67

вы  дадите  мне  полный  отчет  именно  о  золотоносности  вашего
райова.
 —  У  партии  существует  утвержденный  проект,  —  тихо
сказал  Жора.
 —  Мне  наплевать  на  проект.  Я  его  отменяю,  —  яростно  от¬
ветил  Чинков.
 Гурин  выдвинулся  вперед,  локтем  задвинул  Жору  за  свою
спину  и  весело  сказал:
 —  О  чем,  собственно,  спорить?  Мы  ведем  работу  в  основ¬
ном  в  горной  части.  Надо  спуститься  в  тундру.  Прошлиховать
верховья  основных  водотоков.  Шлихи  мыть  быстро.  Лишь  на
тяжелую  фракцию.  Канавные  работы  прекратить.  Канавщиков
перевести  на  шурфовку.  Две-три  обзорные  линии  в  устьях  глав¬
ных  ручьев.  Не  о  чем  спорить!
 —  Разумно!  —  по-человечески  вздохнул  Чинков.  Он  благо¬
склонно  глянул  на  Гурина  и  медленно  вышел  из  палатки.
 —  Статуя  командора,  —  пробормотал  Гурин.  —  Мыслящая
статуя  командора.
 Это  было  невероятно,  но  Чинков  услышал  его.  Он  медленно
всем  корпусом  развернулся  к  Гурину,  разлепил  губы  на  чу¬
гунном  лице  и  вдруг  белозубо  улыбнулся.
 .  —  Спасибо,  что  хоть  мыслящая,  Гурин,  —  медленно  ска¬
зал  он.
 —  Доктор.  Моя  здешняя  кличка  Доктор,  —  улыбнулся  в
ответ  тот.  Чинков  благосклонно  кивнул  головой.
 В  это  время  Жора  Апрятин  вышел  из-за  спины  Гурина.
Дергающейся  напружиненной  походкой  он  подошел  вплотную
к  Чинкову.  Все  еще  улыбаясь,  Чинков  смотрел  сверху  вниз  на
темя  Апрятина,  а  Жора  смотрел  в  землю.
 —  Прошу  вас,  —  с  бешеной  официальностью  произнес  Жо¬
ра,  —  никогда  не  кричать  на  меня.  Во-вторых,  прошу  дать
точные  указания  о  поисках  золота.
 —  Раз  вы  инженер,  то  должны  знать  это,  —  Чинков,  ка¬
залось,  забавлялся.
 —  В-третьих,  прошу  дать  письменное  указание  об  отмене
проекта.  Без  этого  я  не  могу  изменить  план  работ.
 Чинков  молчал.  Гурин  с  нескрываемым  любопытством  по¬
блескивал  очками,  переводил  взгляд  с  Чинкова  на  Апрятина,  с
Апрятина  на  Чинкова.
 —  Скажите,  —  вдруг  благодушно  спросил  Чинков.  —  А  на
черепе  у  того  товарища  не  сохранилось  волос?
 —  Нет,.  —  растерянно  сказал  Жора.  —  По-моему,  нет.
 —  Если  светлые  волосы,  значит,  Гагин.  Мой  однокашник.
 —  Я  не  понимаю,  какое  отношение...
 68

—  А  ‘  тут  нечего  понимать,  Апрятин.  Инженер-геолог  не
просто  инженер.  У  него  есть  кодекс  чести.  Ваши  коллеги  погиб¬
ли  именно  во  время  поисков  золота  Террйтории.  Результаты  ра¬
бот  неизвестны.  И  для  того  чтобы  выполнить  элементарный  то¬
варищеский  долг,  вы  требуете  бумажку.  Вам  не  стыдно,
Апрятин?
 —  Демагогия...  —  с  трудом  начал  Жора.
 —  Демагогией  занимаетесь  вы.  Приказ  вам  известен.  Как  его
выполнить,  вам  расскажет  Гурин.  Вашему  деду  стыдно  должно
быть  за  вас,  Апрятин.
 Чинков  развернулся  и  монументом  поплыл  прочь  от  базы.
Жора  так  и  стоял  с  опущенной  головой.
 —  Вот  это  босс!  —  с  восхищением  сказал  Гурин.  —  Ах,  как
красиво  он  тебя  обыграл,  Георгий.  Умница!  Монстр!
 —  Он  плохой  человек,  —  сказал  Жора.
 —  Тебя  высекли.  Прими  это  как  мужчина,  Георгий.  Ты  с
ним  знаком?
 —  Второй  раз  вижу.
 —  Значит,  и  он  тебя  видит  второй  раз.  Но  как  он  тебя
угадал!  Личного  дела  для  этого  мало.  Результат:  приказ  его
ты  обязан  выполнить.  Иначе  он  тебя  высечет  еще  раз.  Если  же
ты  завалишь  проект  —  никаких  бумажек  он  тебе  не  оставил.
Тебя  высекут  другие.
 —  Я  не  буду  заваливать  проект  Отто  Яновича.
 —  Этого  он  и  хотел.  С  одной  мышки  две  шкурки.
 —  У  меня  есть  свидетель.  Ты.
 —  Ни  черта  ты  в  людях  не  понимаешь,  Георгий.  Неужели
ты  видишь  во  мне  жлоба-свидетеля?  Клянусь  говорить  правду,
и  только  правду.  Это  мне  унизительно.
 —  Значит,  ты  за  него?
 —  Я  единичный  философ.  Следовательно,  во  всех  слу¬
чаях  я  за  себя.  Но  мы  с  тобой  в  одной  партии.  Из  классовой
солидарности  беру  на  себя  всю  работу  по  проекту.  Ты  выполняй
задание  Чинкова.
 —  Может  быть,  поменяемся?
 —  Не  делай  из  меня  холуя.  Тебе  дан  приказ.  Он  великий,
Георгий.  Я  это  сразу  понял.
 —  В  чем  ты  видишь  его  величие?  В  хамстве?
 —  Есть  цель.  Есть  ум.  И  абсолютно  нет  предрассудков,  име¬
нуемых  этикой.
 —  У  меня  другие  понятия  о  величии.
 —  Величие  столь  же  разнообразно,  как  и  порок.  Кстати,
тебе  великим  не  быть.  Нет  в  тебе  нити.  Посему  исполняй  при¬
казы.
 69

—  А  тебе  быть?
 —  Я  в  этом  не  нуждаюсь.  Отмаялся  величием  в  юности.  Кста¬
ти:  страдальца  того  я  схороню.  Чин  чинариком  все  исполню  с
помощью  раба  Феникса.  Крест  или  столбик  прикажешь  по¬
ставить?
 —  Решай  сам.
 —  Ты  более  велик,  чем  я.  Я  исполняю  твои  приказы.  Я  более
велик,  чем  раб  Феникс.  И  буду  приказывать  ему.  Видишь,  как
уютно  все  получается?
 —  Циник  ты,  Андрей.  Противно.
 —  Я  не  циник.  Я  единичный  философ.  Мне  не  противно,  а
просто  смешно.
 11
 Баклаков  очнулся,  будто  вышел  из  темной  заброшенной
комнаты.  Обнаружил,  что  одет  в  пыжиковые  штаны  и  рубашку.
Под  ним  была  шкура  и  над  головой,  и  по  сторонам  все  тот  же
олений  мех.  Чувство  уюта  сливалось  с  благостным  чувством  вы¬
здоровления.  Баклаков  сел.  Передний  край  полога  был  подвер¬
нут.  Снаружи  доносились  мягкие  шлепки.  Он  высунул  голову
из-за  полога  и  увидел  тундру,  залитую  желтым  светом.  Справа
от  входа  на  корточках  сидела  девушка.  Она  была  в  трениро¬
вочных  брюках,  но  без  рубашки.  Баклаков  видел  смуглое  плечо
и  острую  грудь  с  маленьким  темным  соском,  край  темной  от
румянца  щеки  и  ухо,  полускрытое  прядью  длинных  прямых
волос.
 Девушка  месила  тесто.  Скатывала  его  в  тугой  клубок,  отры¬
вала  часть,  расшлепывала  и  пальцем  выдавливала  углубления  в
лепешке.  Она  почувствовала  взгляд  Бакланова  и  медленно  по¬
вернулась.  Несколько  мгновений  они  смотрели  в  глаза  друг  дру¬
гу.  Девушка  разжала  темные,  как  бы  запекшиеся  губы,  улыб¬
нулась  и,  повернувшись  к  Бакланову  спиной,  подняла  валяв¬
шуюся  рядом  рубашку.  С  каким-то  расслабленным  изумлением
он  смотрел  на  тонкую  спину,  непостижимо  расширяющуюся  к
бедрам,  и  выступы  позвонков  под  кожей  и  беззащитную  шею.
Потом  он  опомнился  и  исчез  за  пологом.
 Когда  Кьяе  пошел  к  стаду,  Тамара  ушла  вместе  с  ним.
Баклаков  сидел  у  тлеющего  костра,  слушал  шум  ветра  над
ярангой,  ел  оленину  и  пил  чай.  Он  засыпал  на  короткое  время,
точно  проваливался  в  темную  бесшумную  яму.  Просыпался  от
голода  и  снова  ел.  Он  пил  бульон  через  край  котла,  и  лицо,
борода  и  руки  его  покрылись  черной  сажей.  У  стенки  все  это
время  неторопливо  и  деликатно  грызла  кость  Умичка  —  кро-
70

хотная  оленегонная  лайка.  Каждый  раз,  просыпаясь,  Баклаков
встречал  ее  по-человечьи  смышленый  взгляд.  Глаза  у  собаки
были  разноцветными,  один  коричневый,  второй  голубой.
 ...Многие  годы  спустя,  Баклаков  пришел  к  выводу,  что  он
стал  взрослым  мужчиной  именно  тогда,  в  яранге  старика  Кьяе.
Жизнь  до  болезни  походила  на  школьную  подготовку,  на  неза¬
мысловатое  сочинение,  изложенное  на  тетрадке  в  косую  линей¬
ку.  И  смутные  мечты  на  песке  у  речки,  текущей  возле  их  лес¬
ного  разъезда,  и  хитрая  дурашливость  институтских  лет,  и  пот
тренировок,  и  вера  в  то,  что  геология  есть  единственная  достой¬
ная  профессия  на  земле.  Даже  встреча  с  Чинковым  и  это  глу¬
пое  геройство  при  переправе  через  реку  Ватап  —  Серая  Вода.
Все  это  было  в  одной  плоскости  и  черно-белом  изображении.
Баклаков  часто  вспоминал  изрезанное  морщинами,  не  знавшее
мыла  лицо  Кьяе,  обнаженную  девичью  спину,  глубокий,  как
шурф,  взгляд  из-за  плеча  и  связанное  со  всем  этим  благостное
чувство  выздоровления.  Жизнь  приобретала  объем,  запах,  цвет
и  теряла  однозначность  твердых  решений.  Баклаков  навсегда  за¬
помнил  запах  шкур  и  рыбьего  жира  и  навсегда  потерял  своего
болотного  бога  —  старик-лесовик  больше  не  возвращался
к  нему...
 Кьяе  подарил  ему  кухлянку  из  осенней  шкуры  оленя  и  пару
чижей  —  меховых  чулок.  Он  показал  ему  место  переправы  че¬
рез  Ватап  —  сразу  по  выходе  реки  из  Кетунга.
 В  коротко  подпоясанной  кухлянке,  отощавший  после  болезни
Баклаков  удалился  в  Кетунг.  Работа  будет  сделана.  Вот  так-то,
товарищ  Чинков.  Болезнь  как  бы  высосала  из  него  остатки  те¬
лесного  притяжения,  и  Баклаков  сам  себе  казался  невесомым  —
захочется,  будет  шагать  по  воде.  Почему-то  он  все  время  вспо¬
минал  высказывание  Семена  Копкова  —  корифея  дальних  марш¬
рутов.  «Мы  не  викинги,  и  нечего  выпячивать  челюсть.  Мы  —
азиаты  и  тут  живем.  Высшая  добродетель  в  тундре  —  терпение
и  осторожность.  Высшая  дурость  —  лезть  напролом.  Огибай,  вы¬
жидай,  терпи.  Только  тогда  ты  тундровик».
 12
 Вездеход,  нелепое,  как  корыто  на  колесах,  сооружение  фирмы
«Студебеккер»,  дошел  до  перевала,  за  которым  начиналась  река
Эльгай.  Дальше  вездеход  не  мог  идти  из-за  крупноглыбовых  раз¬
валов  камня.  Можно  было  сделать  крюк  через  отрог  соседнего
хребта,  но  вездеходчик  не  хотел  гробить  шины,  второго  ком¬
плекта  которых  в  стране  не  имелось.
 71

—  Давай  тренируйся  пешком,  —  сказал  он.
 Саня  Седлов  и  Куценко  выгрузились.  Дальше  каждому  пред¬
стоял  свой  маршрут.  Вездеход  развернулся  и  радостно  загрохотал
вниз.  Саня  Седлов,  тощий,  прокуренный  парень,  первым  взвалил
на  спину  рюкзак.
 —  До  свиданьица!  —  сказал  он  и  пошел  на  северо-запад.
Приказано  доставить  исправную  рацию  на  базу  Монголова  и
вернуться.  Он  привычно  шагал  под  грузом,  насвистывал  и  радо¬
вался  жизни.  Отпуск  провел  нормально.  Все  было.  Начиналась
ясная  жизнь  на  ближайшие  два  с  половиной  года.  Осенью  будет
что  рассказать  парням.  Он  отмочил  удачную  шутку.  Будучи  в
Гагре,  он  отправил  в  управление  звуковое  письмо,  адресовав
кратко:  «Руководству  управления».  Сиплым  своим  голосом  Саня
Седлов  излагал  на  пластинке:  «Уважаемые  товарищи  начальни¬
ки!  Отдых  мой  проходит  нормально.  Здесь  тепло  и  имеется  синее
море...»  А  на  обратной  стороне  пластиночки  наигрывал  бодрый
джаз,  сладострастно  пиликала  скрипка,  и  не  знающий  печалей
голос  напевал  про  море,  пальмы,  про  ах,  любовь.  По  усмешкам
снабженцев  и  кадровиков  Саня  Седлов  понял,  что  пластинка
получена,  шутка  оценена,  принята  и  внесена  в  летопись.
 Над  перевалом  висело  легкое  облачко,  засыпанные  уже  сне¬
гом  вершины  говорили  про  близкую  зиму.
 Куценко  выгрузил  из  вездехода  три  двухметровых  доски,
объемный  рюкзак  с  прикрепленными  сверху  лотком  и  лопатой
с  короткой  ручкой.  Ему  требовалось  пойти  на  север,  чтобы  по¬
пасть  в  самые  верховья  Правого  Эльгая.  Вездеход  рокотал  где-то
в  лощине.  Попутчик  ушел  на  базу  Монголова,  Куценко
остался  один.  Он  прикрепил  доски  к  рюкзаку  куском
веревки  и  вдруг  сделал  такое,  что  невероятно  удивило  бы  Чин¬
кова.  Он  вынул  из  нагрудного  кармана  пачку  папирос  «Каз¬
бек»  и  закурил,  хотя  всей  Реке,  где  Куценко  прославился  как
виртуоз-промывальщик,  было  известно,  что  он  не  курит.  Куценко
курил,  сидя  на  рюкзаке,  и  пытался  определить  погоду.  Это
была  примерно  четвертая  папироса  в  его  жизни.  Три  он  выку¬
рил  во  время  открытия  уникального  месторождения  на  Реке,  про¬
славившего  экспедицию  Чинкова.  Сейчас  он  курил,  потому  что  в
него  вошла  лихорадка  Будды,  родившаяся  в  пустом  фюзеляже
грузового  самолета  ЛИ-2.  К  концу  папиросы  Куценко  уверовал,
что  лето,  прерванное  полосой  снегопада,  установилось,  и  он  мо¬
жет  рассчитывать  дней  на  двадцать  хорошей  сухой  погоды.  После
чего  необходимо  спасаться.  Выходить  на  базу  Монголова.  Помал¬
кивать.  Он  покурил  и  кинул  окурок  в  камни.  Взвалил  рюкзак,
радуясь  тому,  что  с  грузом  ему  не  придется  идти  по  тайге  меж
деревьев,  и  перевалистым  шагом  направился  на  запад  и  вверх.
 72

Этим  маршрутом  проходил  с  Буддой,  но  сейчас  и  Будда  был
забыт.  В  памяти  Куценко  крутились  отмели,  песчаные,  галечные
косы,  торфяные  обрывы,  перекаты  и  заводи...
 Поздним  вечером  он  дошел  до  среднего  течения  речки,  где
долина  образовывала  как  бы  котел,  расширение  средь  сжимав¬
ших  ее  сопок.  Сюда  и  стремился  Куценко.  Он  не  знал  почему,
но  стремился  сюда.  Ему  здесь  нравилось.  Куценко  не  стал  ста¬
вить  палатку,  просто  расстелил  ее  на  земле,  поверх  бросил  оле¬
ний  спальный  мешок,  разделся  догола,  хлопнул  себя  по  объеми¬
стому  животу  и  забрался  в  мех.  Через  несколько  минут  он  уже
спал.
 Утром  промывальщик  Куценко  прежде  всего  осмотрел  окрест¬
ности  своей  ночевки.  В  километре  от  места,  где  он  провел  ночь,
долго  разглядывал  маленький  ручей,  стекавший  со  склона  сопки
в  реку.  Вернулся  за  грузом,  перенес  его  к  устью  ручья  и  на¬
тянул  палатку.  Натянул  ее  под  сухим  обрывом  по  всем  прави¬
лам  и  даже  провел  вокруг  водоотводную  канавку.  Затем  вынул
из  рюкзака  небольшой  топор,  на  лезвие  которого  была  насажена
пятка  гадоши,  потрогал  острие  и  принялся  за  доски.  Через  час
у  Куценко  было  готово  как  бы  корыто  без  торцовых  стенок.
На  днище  корыта  через  десять  сантиметров  наколотил  узкие
поперечные  планки.  Все  это  сооружение  он  отнес  к  устью  ручья.
Выбрав  участок  с  хорошей  травой,  Куценко  принялся  нарезать
дерн.  Он  резал  его  квадратными  кусками  и  складывал  в  стоп¬
ку.  Потом  приспособил  кусок  доски  в  качестве  импровизиро¬
ванной  спинной  подставки  и  перенес  дерн  к  ручью.  Затем  про¬
копал  водоотводную  канавку  так,  чтобы  она  попадала  на  край
обрыва,  где  стояла  палатка,  и  запрудил  дерном  ручей.  Вода  по¬
текла  по  канаве  и  точно  с  обрыва  падала  на  «проходнушку*  (так
на  старательском  языке  называется  простейший  промывочный
прибор),  которую  смастерил  утром.  Проверив  сооружение,  Куцен¬
ко  немного  ослабил  напор  воды,  для  чего  слегка  приоткрыл
запруду.
 Следующий  день  Куценко  был  занят  тем,  что  лопатой  швы¬
рял  в  проходнушку  принесенный  им  грунт.  Вода  подхватывала
его  и  уносила  в  реку.  Ему  дважды  пришлось  отгребать  намытую
у  конца  проходнушки  груду.  Когда  песок  кончился,  он  отвел
воду  и  обычной  ложкой  собрал  темно-серый  остаток,  накопив¬
шийся  у  деревянных  планок,  осторожно  промыл  остаток  в  лотке.
То,  что  сохранилось  на  дне  лотка,  его  не  обрадовало.  Среди  тем¬
ной  массы  магнетита  кое-где  просвечивали  отдельные  блестки
волота  и  еще  была  мелкая,  почти  пылевидная  масса  —  грамм
пятнадцать,  так  определил  он  на  вид.
 Конец  дня  Куценко  снова  носил  грунт,  но  уже  не  мыл  его  на
73

косе,  а  брал  его  с  бортов  долины  и  дважды  заходил  в  реку,
выискивая  сланцевые  щетки,  которые  сами  по  себе  действовали,
как  неплохой  промывочный  агрегат.
 ...Так  длилось  день  за  днем.  Куценко  все  дальше  уходил  от
своей  палатки.
 Куценко  не  знал,  что  в  одну  из  его  отлучек  к  нему  в  палат¬
ку  заходил  Седой.  Седой  долго  прятался  за  куском  берега,  вы¬
вороченным  паводком.  Шурфовка  кончилась,  потому  что  мерз¬
лота  ожила,  и  Седой  просто  бродил  по  долине,  чтобы  побыть
одному  в  грустном  и  тревожном  воздухе  осени.  Когда  темная  от
грязи  спина  Куценко  исчезла  за  поворотом  берега,  Седой  подо¬
шел  к  его  палатке.  Потрогал  винчестер  и  затем  внимательно
осмотрел  тяжелый  фанерный  ящик.  Он  развязал  ремешок,  хотя
мог  бы  и  не  делать  этого.  В  ящике  хранился,  как  он  и  ожидал,
золотой  песок.  Довольно  много  золотого  песка.  Седой  знал,  что
Куценко,  этот  толстый  рыболов-циркач  —  личный  адъютант
Будды  и  его  личный  промывальщик.  Опыт  жизни  учил  Седого  не
лезть  в  непонятные  дела  начальства.  Особенно  если  это  началь¬
ство  «Северного  строительства»,  живущее  по  особым,  писанным
лишь  для  «Северстроя»  законам.  Все  же  он  долго  держал  в
руках  тяжелый  ящичек  и  наконец,  усмехнувшись,  завязал  сыро¬
мятный  ремешок  точно  тем  же  узлом.  Выйдя  из  палатки,  он
заровнял  следы.
 Кефиру  Седой  ничего  не  сказал,  ибо  тот  по  безалаберности
мог  развести  болтовню,  сунуть  по  жизненной  глупости  нос  в
дела,  в  которые  не  следовало  его  совать.
 13
 Баклаков  в  эти  дни  с  просветленной  яростью  картировал  гра¬
нитные  массивы.  Они  уходили  цепочкой  на  север,  сглаженные,
изгрызенные  ветрами,  морозами  и  водой  до  трухи.  Граниты  были
как  граниты,  ничем  они  не  отличались  от  тех,  что  Баклаков
видел  раньше.  В  кварцевых  жилах,  контактных  зонах  Баклаков
не  находил  ни  касситерита,  ни  рудного  золота.  Баклаков  поправ¬
лял  их  контуры  на  карте,  брал  образцы  и  недоумевал:  не  за
этим  же  его  посылал  Чинков.  «Когда  не  знаешь,  что  делать,  де¬
лай  то,  что  приказано»,  —  резюмировал  Баклаков.
 Группа  Салахова  завершала  маршрут  в  низовьях  Эльгая.  Река
разбегалась  в  широком  тундровом  устье.  На  горизонте  зыбко
маячили  белесые  отблески  океана.  Над  тундрой  висел  журавли¬
ный  крик,  и  в  ночные  часы  шли  и  шли  к  югу  гусиные  стаи.
Осенний,  залитый  жиром  голец  валом  подымался  вверх  по  реке.
 74

Бог  Огня  по  ночам  стонал  от  осенней  ломоты  в  костях.  Он
утешал  себя  тем,  что  это  последние  шлихи  сезона.  Впрочем  (Са¬
лахов  тут  ошибался),  мучило  его  и  несовершенство  собственной
жизни.  Не  было  у  него  сына  Мишки  и  дочери  Тоськи,  и  женат
Бог  Огня  никогда  не  был.  Но  мечта  о  жизни,  как  у  всех  нор¬
мальных  людей,  была  столь  большой,  что  он  путал  ее  с  дей¬
ствительностью.  Ради  этой  мечты  он  бросил  пить  три  года
назад,  снова  хотел  войти  в  мир  людей.  Иногда  Бог  Огня  вста-
нывал  столь  жалостно,  что  Салахов  толкал  его  в  бок:  «Не  ску¬
ли.  Работу  мы  сделали,  как  учили.  И  даже  больше».
 II. 	ОСЕНЬ,  ЗИМА
 14
 В  Поселок  зима  приходила  внезапно,  в  один  день.  В  ночь
перед  этим  мало  кто  спал.  В  пять-шесть  утра  по  обычаю  давних
времен  все  собирались  на  полосе  гальки  у  моря.  Океан  пере¬
катывал  тяжелые  валы,  будто  отлитые  из  шинной  резины.  Люди
на  берегу  говорили  мало.  Поднятые  воротники  меховых  курток,
помятые  невыспавшиеся  лица,  пущенная  по  кругу  бутылка  со
спиртом.
 На  рейде  раздавался  сиплый  рев  ледокола.  К  нему  присоеди¬
нялись  высокие  голоса  океанских  дизель-электроходов.  Уходил
последний  караван  судов.  Корабли  прощались  с  Поселком.  На  бе¬
регу  слабо  тукали  выстрелы,  взлетали  ракеты,  шапки,  летели  в
море  недопитые  бутылки.
 Так  начиналась  зима.  Все  в  мире  становилось  очень  далеким.
«Там,  на  материке...»  Местный  поэт  не  без  влияния  блатной
лирики  изложил  настроение  в  строках:
 От  злой  тоски  не  матерись,
Сегодня  ты  без  спирта  пьян  —
На  материк,  па  материк
Ушел  последний  караван.
 В  горах  Территории  в  это  время  уже  ложился  снег.  Замер¬
зали  ручьи,  и  рг^бьи  стаи  успокаивались  в  глубоких  речных  ямах
под  торфяными  обрывами.
 ...Раньше  всего  снег  застал  партию  Копкова.  Но  именно  там
считали,  что  до  зимы  далеко,  потому  что  для  экспедиционного
работяги  начало  зимы  —  это  когда  тебя  вывозят  из  тундры.
75

Копков  не  мог  ожидать  скорой  вывозки.  К  ним  дважды  приле¬
тал  самолет  ЛИ-2.  Первый  раз  он  сбросил  бочки  с  соляркой  и
керосином.  Бочки,  как  мячики,  прыгали  по  узкой  долине.  Боль¬
ше  половины  из  них  разбилось.  Во  второй  рейс  на  грузовом  пара¬
шюте  спустили  взрывчатку  и  мешки  с  продовольствием.  Разве¬
дочные  работы  на  киноварной  сопке  предлагалось  продолжать  до
твердого  санного  пути.
 ...Люди  Жоры  Апрятина,  оставив  для  охраны  базы  завхоза
Ваську  Феникса,  плыли  вниз  по  Лосиной  на  двух  резиновых
лодках.  В  устье  их  должен  был  забрать  морской  катер.  Дул
острый  ветер.  Вода  была  черной  и  неуютной.  У  берегов  и  на
заводях  рождалась  тонкая  морщинистая  пленка  льда.  Канавщи-
ки  замотанно  матерились.  Они  начали  материться  месяц  назад
и  все  еще  не  отошли  от  обиды.  Бить!  Шурфы!  Осенью?  После
жаркого  лета!  Для  шурфов  существует  другое  время.  Началь¬
ство  бы  сунуть  в  эту  глину  и  воду,  подержать  бы  денек  в  рас¬
кисшей  дыре.  Они  вяло  клялись,  что  ноги  их  больше  не  будет
в  тундре.
 Жора  Апрятин  сгорбившись  сидел  на  носу  передней  лодки.
Его  мучили  простуда  и  сознание,  что  работа  сделана  плохо.
Образцовой  съемки,  красивого  планшета,  о  котором  мечтал  Отто
Янович,  не  получилось.  Идиотский  приказ  Чинкова  выполнен.
Но  ничего  не  обнаружено,  кроме  «знаков».  А  «знаки»  прут  по
всей  Территории.  Жора  знал,  что  «Северстрой»  не  признает
объективных  трудностей.  Следовательно,  ему  отвечать  за  прорехи
на  карте,  за  перерасход  средств  на  шурфовку.  Проект  партии
практически  сорван,  и  нет  ничего  взамен,  когда  победителей
не  судят.
 Он  поссорился  с  Гуриным.  Пока  вся  партия  занималась  шур-
фовкой,  Гурин  ходил  в  маршруты.  В  своей  персональной  альпи¬
нистской  пуховке,  с  персональной  облегченной  палаткой  типа
«гималайка».  Гурин  был  чист,  свеж.  Все  остальные  бродили  с
головы  до  пяток  вымазанными  в  желтой  глине.  «Когда  партия
горит,  то,  черт  возьми,  надо  быть  всем  одинаковым.  И  работя¬
гам,  и  инженерам»,  —  сказал  Жора.  «Стадный  инстинкт  у  меня
ослаблен»,  —  ответил  Гурин.  Конечно,  Жора  понимал,  что,  залезь
Гурин  в  брезентуху,  окунись  в  глину  —  ничем  это  не  поможет.
Но  в  паршивой  ситуации  всем  надо  быть  вместе.  В  это  верил
Жора  Апрятин.
 ...На  середине  пути  лодки  попали  в  лед.  Лосиная  расширя¬
лась  в  котловине,  и  течения  здесь  почти  не  было.  Пленка  льда
протянулась  от  берега  к  берегу.  Всю  ночь  они  колотили  лед
веслами,  осторожно  проталкивали  лодки.  Края  льда  были  остры¬
ми,  у  всех  кровоточили  руки,  и  каждую  минуту  ждали,  что  сей¬
76

час  зашипит  воздух  и...  Жора  Апрятин  думал,  о  том,  что,  если
тяжелые  ящики  с  образцами  пойдут  на  дно,  ему  останется  лишь
застрелиться.  А  впрочем,  не  понадобится...  До  любого  берега
триста  метров  воды  и  тонкого  льда,  никто  не  уцелеет.
 К  утру  они  выбрались  на  узкую  полоску  незамерзшей  воды.
И  теперь  уж  приходилось  плыть  до  конца,  так  как  к  берегу
не  пристать.
 В  устье  реки  заберег  не  было,  и  люди  Апрятина  высади¬
лись  на  илистую  черную  отмель.  Лодки  так  и  остались  у  воды.
«А  кто  сказал,  что  мы  не  могем?  Ей-богу,  могем!  —  крикнул
Северному  Ледовитому  океану  шурфовщик.  —  Могем,  а,  на¬
чальник?»
 —  Могем,  —  утвердил  Жора  Апрятин.
 Катер  пришел  утром  и  встал  на  хмурой  воде  в  километре  от
берега.  Ближе  он  не  мог  подойти  из-за  отмели  устья.  Пришлось
кое-как  лейкопластырем  залепить  лодки.  На  резиновые  заплаты
не  имелось  времени  и  терпения.
 — 	Вперед,  питомцы  Юпитера,  	 сказал  Жора  Апрятин,  по¬
 следним  садясь  в  лодку.  И  поправил  на  поясе  пистолет.
 Один  человек  сидел  на  корме  и  насосом-лягушкой  беспрерывно
подкачивал  лодку,  двое  гребли  по-индейски,  остальные  лежали
на  дне.
 Три  морячка  с  катера  в  линялых  бушлатах  серьезно,  без
усмешки  смотрели  им  навстречу.  Трап  они  уже  заготовили.
 — 	Благозаконие  и  благолепие,  —  сказал  Жора  Апрятин,  ко¬
гда  последний  тяжелый  ящик  был  поднят  на  борт.  Лишь  после
этого  он  разрешил  подняться  людям.
 — 	Кончился  влажный  жребий,  	 с  усмешкой  подтвердил
 Гурин.
 Катер  дрогнул  от  заработавшего  дизеля  и  пошел  резать  воду.
Жора  Апрятин  запустил  руку  в  полевую  сумку  и  вынул  бутыл¬
ку  спирта,  хранившуюся  весь  сезон  для  этого  случая.
 —  В  веру  и  душу,  —  сказал  Жора  Апрятин,  —  обмоем  ко¬
нец  сезона.
 —  Начальник!  —  проникновенно  вздохнул  один  из  шурфов-
щиков.  —  Мы  за  тебя  хоть  в  воду.  Хочешь,  брошусь  за  борт,  на¬
чальник?  —  Железные  зубы  шурфовщика  сверкали  в  темноте
кубрика.
 Все  выпили,  лишь  Гурин  не  притронулся  к  кружке.
 — 	С  твоего  позволения,  Георгий,  я  потом.  В  одиночестве,  —
сказал  он.
 Хмель  мгновенно  и  сильно  подействовал  на  Жору  Апрятина.
 — 	Выпей  с  нами,  Доктор.  Я  понимаю,  ты  сильная  личность.
 77

И  Чинков  твой  сильная  личность.  Но  куда  вы  годитесь  без  рабо¬
тяг  и  образованных  телят  вроде  меня?
 — 	Скушно  излагаешь,  Георгий.  Тебе  бы  белокурой  бестией
стать.  Комплекс  у  тебя  подходящий.  —  Гурин  взял  кружку  и
вышел  на  палубу.
 Морячки  сразу  отметили,  что  Гурин  тут  вроде  отдельно.  И  бо¬
родка  побрита,  и  одежда  другая,  и  твердый  взгляд.  Гурин  сидел
на  носу  катера,  зажав  кружку  с  разведенным  спиртом  в  коленях.
Он  смотрел  на  море,  на  тяжелые»темные  валы,  на  низкие  рваные
облака,  на  усатые  морды  нерп  по  курсу.  Старшина  подошел  к
нему,  тронул  плечо.
 —  Иди  отдыхай.  Место  найдем.  Отдыхай,  а,  геолог?
 Гурин  лишь  отвлеченно  и  пусто  ему  улыбнулся.
 —  Чудной  ты,  —  добродушно  сказал  старшина.  —  Вроде  по¬
старше  всех,  а  чудной.  А,  геолог?
 — 	Когда  я  работал  в  Средней  Азии,  я  трое  суток  шел  на
один  перевал,  —  ответил  Гурин.  —  Кызыл-Арт.  Ледовитый  пере¬
вал,  почти  недоступный.  Карабкался  трое  суток.  Чтобы  выпить
пятьдесят  грамм  коньяка,  посмотреть  сверху  на  мир  и  подумать
о  бренности  бытия.  Потом  вниз.  Зачем  я  это  делал,  старшина?
Как  считаешь?
 Но  старшина  по  привычке  морских  людей,  не  любящих  те¬
рять  лицо  в  непонятном,  уже  вроде  не  слушал.  Лишь  скользнул
по  Гурину  глазами,  белыми  на  черном,  изрезанном  ветром  лице,
и,  ничего  не  сказав,  повернулся  широкой  спиной.
 —  Ответ  прост,  как  кочка.  Заблуждение  веков.  Желание  во
что  бы  то  ни  стало  доказать  свою  самобытность.  Я-де  отдельный,
оригинальный,  а  не  такой,  как  все.  Между  тем,  старшина,  все
такие,  как  все.
 —  Погибнешь,  —  сказал  старшина.  Он  повернулся  к  Гурину.
Светлые  глаза  на  черном  лице.  —  Погибнешь.
 —  О  чем  это  ты,  старшина?
 —  Так.  Печать  на  лице.
 —  Ерунда,  старшина.  Самое  главное  —  держать  дистанцию.
Соблюдай  правила  судоходства  в  оживленных  местах.  Сигналь¬
ные  огни  и  умение  лавировать.  В  этом  секрет  безопасности.
 15
 Машина  остановилась  при  въезде  в  Поселок.  Шофер  высунул¬
ся  и  сиплым  от  бессонной  ночи  голосом  спросил:
 —  Тебе,  парень,  куда?
 —  А  черт  его  знает,  —  сказал  Баклаков.  —  Сойду  здесь.
 78

Он  скинул  рюкзак  и  выпрыгнул  из  кузова  машины.  Она  тут
же  тронулась:  видно,  шофер  спешил  в  гараж,  спешил  к  сково¬
родке  с  консервами  и  каменному  сну  до  следующей  ездки.
 Бакланов  вышел  на  морской  берег.  На  гальке  лежали  высох¬
шие  ленты  морской  капусты.  Пролетела  измазанная  в  мазуте
чайка.  В  порту  визжал  металл,  ухало.  Были  слышны  отрывистые
сигналы  буксиров.  Навигация!
 Два  бича,  один  в  полушубке  и  морской  фуражке,  второй  в
пиджачке  и  пыжиковой  шапке,  скрывшись  от  ветра  за  мертвой
баржой,  возились  с  бутылкой.  Пыжиковая  шапка  приглашающе
помахала  Бакланову.  Знакомое  что-то  лицо.
 — 	Да  что  вы,  ребята!  —  сказал  Баклаков.  —  Мне  еще  рано.
 Идти  ему,  в  сущности,  было  некуда.  Вещи,  дерматиновый
чемодан  молодого  специалиста,  лежали  в  кладовке  у  завхоза
управления  Рубинчика  —  невеселого  человека,  состоявшего  из
носа,  ушей  и  печали.  В  управление  сейчас  все  равно  не  пустят  —
правила  охраны  соблюдались  в  «Северстрое»  неукоснительно.
Баклаков  шел  к  «бараку-на-косе»,  хотя  знал,  что  барак  наверня¬
ка  занят.  Но  свободная  койка  может  найтись.
 Баклаков  обогнул  барак  и  дернул  дверь  на  себя.  Вошел.  Дверь
наподдала  по  рюкзаку,  и  Баклаков  вылетел  на  середину,  чуть  не
врезавшись  в  железную  печь.  Забыл,  что  сам  же  привинчивал
автомобильную  рессору.
 У  печки  на  табуретке  сидел  скуластый  парняга  в  телогрейке,
наброшенной  на  тело.  Баклаков  огляделся  и  тихо  присвистнул.
Койки  стояли  без  проходов,  вплотную  одна  к  другой.
Под  байковыми  одеялами  храпели,  стонали  и  вздыхали  во  сне
мужчины.
 —  Ангелы  ночи,  —  сказал  парняга.  —  А  ты  зачем  впорхнул?
 —  Жил  здесь  зимой.  Хотел  до  утра  перебиться.
 — 	Возляг  на  мою.  Я  сегодня  дежурный.
 —  Сергей!  —  Баклаков  протянул  руку.
 —  Валентин!  Садись.  	 Парень  придвинул  Бакланову  табу¬
 ретку,  а  сам  сел  на  корточки  возле  печки.
 —  Ну  ее  к  лешему.  Еще  насижусь  за  зиму.  —  Баклаков  то¬
же  пристроился  на  корточках.  Они  помолчали.
 —  Не  могу  вспомнить,  какой  день,  	 сказал  Баклаков.
 В  баню  бы  неплохо  сходить.
 —  Хойте  вир  хабен  зоннтаг,  —  сказал  Валентин.  —  Баня,
как  ей  положено  быть,  на  ремонте.  «Сахалин»  на  разгрузке.  По¬
следняя  из  коробок.  Сходи  в  душ.
 —  Пропуска  в  порт  нет.
 —  Скажи,  для  гигиены  личности.  Сообщи,  что  Валентин  Гри¬
горьевич  Карзубин  разрешил.  Это  я.
 79

—  Порядок,  —  согласился  Сергей.  —  В  магазин  заглянуть?
 — 	Загляни.  Все  равно  до  утра  дежурить.
 — 	А  там  что-нибудь  есть?
 — 	Радость  Вакха!  Сухой  закон  в  этом  году  отменен.
 — 	Пойду.
 — 	Перемещайся.  Я  тут  соображу.  Тушенка  есть,  лук  есть,
сковородку  имеем.  Кардинально!
 — 	Иди  ты  к..!  —  вдруг  заорал  кто-то  на  дальней  койке.
 —  Во  дает!  —  усмехнулся  Валька.  —  Часов  тридцать  вка¬
лывали.  Спят  как  мертвые,  Монтаньяры!
 — 	А  ты?
 Тот  молча  освободил  из-под  телогрейки  замотанную  бинтом
левую  руку.
 — 	Полпальца  в  море  выбросил.  Из-за  незнакомства  с  систе¬
мой  тросов.  Я  с  прииска  командированный  на  разгрузку.  Как  и
все  в  этом  бараке.  Удел!
 Баклаков  нашел  в  рюкзаке  шерстяной  тренировочный  костюм,
кеды,  тельняшку,  чистое  полотенце,  свернул  в  клубок.
 — 	Возьми  в  головах  полушубок,  —  сказал  от  печки  Вален¬
тин.  —  Тут  хоть  и  южный  берег,  но  другого  моря.
 ...Затянутый  ремнями  охранник  вышагнул  навстречу  Баклано¬
ву  из  проходной.
 — 	На  «Сахалин»,  помыться.  Валентин  Григорьевич  мне  раз¬
решил,  —  сказал  Баклаков.
 — 	Проходи,  —  помедлив,  мотнул  головой  охранник.  Видимо,
соображал,  кто  же  такой  Валентин  Григорьевич.
 В  порту  было  затишье.  По  железному  трапу  он  взбежал  на
борт  «Сахалина».  Палубу  заливал  свет  прожектора.  Несколько
человек  в  белых  брезентовых  робах  возились  с  сеткой,  спущенной
со  стрелы.  Прислонившись  к  надстройке,  стоял  морячок  в  кожа¬
ной  курточке  на  меху  и  фуражке  с  крабом.
 —  Где  душ?  —  спросил  Баклаков.
 Морячок  оглядел  его  и  неопределенно  кивнул  лакированным
козырьком.
 —  Чудеса!  Бичи  гигиену  блюдут,  —  насмешливо  сказал  он.
 Сергей  вошел  в  низкую  дверь  и  по  металлическим  переходам
добрался  до  душа.
 Сапоги,  брезентовку  и  драные  брюки  он  выбросил  за  борт.
Не  чувствуя  тела,  летящим  шагом  он  направился  к  магазину.
Прекрасно,  когда  ты  торчишь  в  своей  точке  планеты,  свой  среди
своих.
 Продавщица  Вера  Андреевна  узнала  его.
 — 	С  возвращением,  Сережа.  Какой  ты  красивый,  когда  с  бо¬
родой.
 80

Он  взял  три  бутылки  «Двина»  и  только  тут  вспомнил,  что
деньги  в  брезентухе,  которую  он  выкинул  за  борт.
 — 	Завтра  принесешь,  Сережа.  Отдыхай.
 ...Они  открыли  консервные  банки,  вывалили  на  раскаленную
сковородку,  засыпали  грудой  лук.
 —  Из  снабженцев?  —  помешивая  на  сковородке,  спросил  Ва¬
лентин.
 —  Похож?
 —  Непохож.  Но  говоришь,  что  коньяк  получил  в  кредит.
 —  Из  геологического  управления.
 — 	Техник?
 — 	Инженер.
 — 	Престижно!  Тогда  сейчас  выпьем  по  капле,  и  я  тебя  под¬
стригу.  Непохож  ты  на  инженера.  А  бороду  сбрей.  На  бича  ты
похож.
 — 	Точно,  —  разливая  по  кружкам  коньяк,  согласился  Бак¬
лаков.  —  А  ты  кто?
 — 	Пролетарий.  Родом  из  хулиганского  предместья  столицы
Малаховки.  —  Валька  показал  в  улыбке  нескладные  зубы.
 Они  выпили,  и  Карзубин  ловко  подстриг  его  одной  рукой.  По¬
том  они  еще  выпили,  и  Баклаков  побрился.  В  обломок  зеркала
на  него  смотрел  двухцветный  человек:  темная  от  загара  верхняя
часть  лица  и  светлая  нижняя.
 — 	Теперь  можно  и  говорить,  —  снова,  наливая  кружки,  ска¬
зал  Валентин.  —  Не  люблю,  когда  за  растительностью  прячутся.
Начинаю  подозревать,  Лорелея!  Если  ты  инженер,  то  почему  тут
зимой  торчал?
 — 	Не  знаю,  —  сказал  Баклаков.
 Коньяк  янтарно  отсвечивал  в  грязных  кружках.  «А  иди
ты...»  —  кричал  свою  фразу  беспокойный  малый  в  углу.  На  Сер¬
гея  нахлынули  воспоминания.  Вон  там,  у  окна,  которое  он  само¬
лично  заколотил  оленьей  шкурой,  была  его  койка.  Рядом  койка
Жоры  Апрятина,  ковбойского  человека,  клавшего  пистолет  под
подушку.  На  этой  стенке  висели  японские  красотки  Доктора  Гу¬
рина.  А  та  сплошь  избита  дробью  и  пулями,  потому  что  пробо¬
вать  оружие,  купленное  или  полученное  в  спецчасти,  было  при¬
нято  прямо  в  бараке.  Весной  стоял  грохот  и  висели  клубы  поро¬
хового  дыма.  А  у  той  стенки  спьяну  затеяли  игру  в  «ку-ку».
На  счастье,  пришел  трезвый  Салахов,  отнял  дробовики,  расшвы¬
рял  по  койкам.  И  остальные  вылезли  из-под  кроватей,  потому
что  «ку-ку»  —  игра  идиотов  с  завязанными  глазами.  Завязывают
глаза  двум  идиотам,  дают  в  руки  дробовики,  по  одному  патрону
и  разводят  по  разным  углам.  Найди  себе  место,  крикни  «ку-ку»
 б  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 81

и  жди  выстрела  навскидку.  Потом  твой  черед  стрелять  или  спе¬
шить  в  больницу.
 —  Я  вообще-то  электросварщик.  И  газорезчик  тоже.  Ремеслу-
ха.  Думаю  после  навигации  здесь  остаться.  На  прииске  мне  ра¬
боты  нет.  У  меня  отношение  к  огню  и  металлу.  Либо  работать,
либо  вовсе  не  видать.  А  на  прииске  ни  так  и  ни  эдак.  Относи¬
тельно!
 —  Правильно,  —  согласился  Сергей.  —  Всегда  надо  так  или
эдак.  Поэтому  отомкнем  вторую?
 Баклаков  долго  спал  и  просыпался  тоже  долго,  не  единым
вскидыванием  души  и  тела,  как  это  происходило  в  тундре.  Сквозь
сон  он  слышал  чей-то  голос  и  короткие  ответы  Валентина.  Когда
он  открыл  глаза,  прежде  всего  увидел  наглого  кота  Федосея,  из¬
вестного  так  же  как  «Комендант  порта».  Федосей  сидел  на  со¬
седней  койке  и  презрительно  разглядывал  Бакланова  суженными
глазами.  «Однако...  вчера»,  —  подумал  Баклаков.
 В  бараке  стоял  густой  запах  резиновых  сапог,  пота,  шлака,
человеческого  тела,  табака,  спирта,  консервов  —  всего,  чем  пах¬
ли  утром  бараки  «Северстроя»,  где  жил  народ  грубого  физиче¬
ского  труда.
 Сергей  надел  на  голое  тело  полушубок  и  вышел  на  улицу.
Свет  ударил  в  глаза.  Пахло  морем,  соляркой  и  каменным  углем.
Он  прикрыл  на  мгновение  глаза,  и  вдруг  ему  послышался  дру¬
гой,  травяной  и  лесной  запах  его  разъезда,  и  как  утром  он  шел
по  знобящей  босые  ноги  росе,  вкус  молока  на  губах  и  невнятная
тоска  по  дальним  местам,  которая  не  оставляла  его  никогда.
 Баклаков  прошел  к  морю,  скинул  полушубок,  снял  трусы  и
голышом  бросился  в  воду.  Вода  обожгла.  Он  доплыл  до  ближай¬
шей  льдины,  оттолкнулся  от  скользкого  бока  и  бешено  замахал
на  берег.  Накинув  полушубок,  он  пробежал  к  бараку  и  возле
стены  растерся  полотенцем.  Все!  Жизнь  хороша  и,  как  всегда,
удивительна.  Ледяные  ванны  сдвигают  психику  в  нужную  сторо¬
ну.  Жизнь  меня  не  колышет.  Слаба.
 Все  в  том  же  тренировочном  костюме,  кедах  Баклаков  пошел
в  управление.
 Дверь  Рубинчика  от  входа  направо.  Он  толкнул  ее.  В  клубах
табачного  дыма  здесь  сидели  вдоль  стен  на  корточках  упитанные
мужики  в  неизменных  кожаных  пальто,  сапогах  на  «молниях»  и
пыжиковых  шапках.  Снабженцы,  свои  и  чужие,  в  неизменной
снабженческой  униформе.  Сам  Рубинчик,  как  всегда,  был  за  до¬
щатым  столом  и  был  печален  не  более  и  не  менее,  чем  всегда.
 —  Привет,  курцы,  —  сказал  Баклаков.  Снабженцы  не  обра-
 82

тили  на  пего  внимания.  Они  лучше  всех  знали  иерархию  «Север¬
строя».  Для  них  Баклаков  был  никем.  Ни  бывшим,  ни  будущим.
Они  внимали  реальности 	 рассказу  коллеги.
 —  Здравствуй,  —  печально  ответил  Рубинчик.  —  Садись.  Ты
что,  с  тренировки?  Готовишься  к  олимпиаде?
 — 	А  я  ему,  гаду,  объясняю  так:  ты  мне  две  машины,  я  те¬
бе  —  бортовую  для  ДТ-54.  И  коньяк  при  этом  твой.  А  он,  гад,
мне  отвечает..'.  —  излагал  налитый  пурпурной  кровью  снаб¬
женец.
 — 	Что  дела?  —  ответил  Баклаков.  —  Давай  чемодан.  Посе¬
ляй  где-либо.
 — 	А  где  ж,  ты  думаешь,  я  тебя  поселю?  Я  лишь  знаю,  где
поселю  тебя  через  неделю.
 —  Через  неделю  что?
 — 	Двадцать  пятый  барак  знаешь?
 — 	Который  на  берегу?  За  энергостанцией?
 — 	Ну!  —  печально  согласился  Рубинчик.
 — 	Там  же  конюшня.
 — 	Конюшня  там  была  раньше.  Весной  жили...  элементы.
В  каждый  вечер  драка.  В  каждое  воскресенье  —  труп  или  два.
Летом  мы  его  у  элементов  забрали  и  превратили  в  жилье.  Еще
не  совсем  готово.
 — 	А  что  не  готово?
 —  Цемент  с  пола  не  убран.  Стекла  не  вымыты.  Мы  комнаты
на  двоих  и  четверых  там  нарезали.  Перегородки  из  фанеры  под
масляной  краской.  Фанера  двойная,  краска  салатного  цвета.
Для  радости  глаз.  Личное  указание  Фурдецкого  по  культуре
быта.
 — 	Давай  направление.
 — 	Не  имею  права.  Объект  не  принят  начальством.
 — 	А  на  улицу  его  гнать  имеешь  право?  	 мимоходом  вме¬
 шался  пурпурный  снабженец.  —  Поехали  ко  мне  на  прииск,  ин¬
женер.  Жилье  дам.  Оклад  дам.  Бабу  выпишешь.  Небось  голые
снятся?
 Сергей  топал  через  Поселок  с  пружинной  кроватью  на  спине.
Рюкзак,  чемодан  и  матрас  ему  положили  сверху.  Рядом  с  подуш¬
кой  и  бельем  под  мышкой  прихрамывал  Рубинчик.
 — 	И  что  мы  имеем  за  все  эти  хлопоты?  За  эти  хлопоты  мы
имеем  приличный  быт  неженатых  работников.  В  комнате  на
двоих  можно  думать,  а  в  бараке  на  семьдесят  коек,  где  по  уг¬
лам  снег,  в  средине  бутылки,  думать  нельзя.  Я  правильно  го¬
ворю?
 — 	Правильно,  —  согласился  Сергей,  подкидывая  на  спине
койку.  —  Машину  не  мог  достать?
 6*
 83

— 	Вь1,  Сережа,  сегодня  родились  на  свет?  Вы  не  знаете,  что
в  навигацию  машин  не  бывает?
 Коридор  барака  был  усыпан  цементом,  залит  известкой  и  за¬
вален  обрезками  досок.  Рубинчик  открыл  крайнюю  от  входа
комнату.  Краска  высохла,  по  полу  толстым  слоем  лежала  изве¬
стка.  Сергей  нашел  лопату  с  обломанной  ручкой  и  выскреб  грязь.
Потом  подобрал  на  свалке  ведро,  джутовый  мешок  и  вымыл  мор¬
ской  водой  пол.  Море  было  в  пятнадцати  метрах,  и  это  ему  нра¬
вилось.  Молено  будет  купаться  по  утрам,  а  зимой  поддерживать
прорубь.  Будет  нормальная  психика,  когда  жизнь  не  колышет.
 Он  прополоскал  тряпку  и  положил  на  пол  у  входа.  Собрал
кровать,  застелил.  С  рюкзаком  сбегал  в  Поселок,  купил  электро¬
плитку,  банку  консервированных  персиков,  чай,  сахар,  алюми¬
ниевую  сковородку  и  большой  кусок  оленины.  У  него  есть  дом.
 Баклаков  финкой  открыл  банку,  стараясь,  чюбы  края  были
ровными.  Сок  выпил,  а  персики  выбросил  у  крыльца  —  они
осточертели  за  лето,  и  ему  требовалась  банка  	 привычка  зава¬
 ривать  чай  только  так,  чтобы  припахивало  железом.  Когда  он  вы¬
тряхивал  компот,  из-за  угла  вышла  девушка  и  направилась  к
крыльцу.  Она  шла,  засунув  руки  в  карманы  кожаной  куртки,
походка  была  не  поселковая.  В  Поселке  ходили  тяжело  и  прямо,
так*  как  ноги  привыкали  к  громоздкой  обуви.  Она  шла  легче  и
неувереннее.  Желтого  цвета  «конский  хвост*  падал  на  черную
кожу  куртки,  очень  худое  лицо,  очень  яркие  губы  и  в  пугающей
мертвенно-синей  краске  веки.  Он  нагнул  голову,  соображал:  «кто,
к  кому,  зачем  в  этот  дом?»  и  принялся  тщательно  очищать  бан¬
ку.  Девушка  прошла  в  дом  и  где-то  исчезла,  может,  у  строите¬
лей,  может,  вышла  в  другой  выход  в  конце  коридора.
 Баклаков  заварил  чай,  выпил  кружку  и  переоделся.  Чувствуя
себя  красивым  и  легким,  снова  направился  в  управление.  Отме¬
чаться,  представляться,  рапортовать.  В  отделе  кадров  правил  Бо¬
рода,  или  Богода,  как  все  говорили,  потому  что  отдел  кадров
картавил.  Топограф,  их  сверстник,  два  года  назад  потерял  ноги  в
зимней  экспедиции  и  вот  сел  за  стол  канцелярии.  Богоду  все  лю¬
били  за  положительность  жизни.
 — 	Могда  с  тгяпок,  —  весело  произнес  он  любимое  ругатель¬
ство.
 —  Клизма  без  механизма,  —  прочувствованно  ответил  Бак¬
лаков  и  пожал  крепкие  пальцы  Богоды.
 —  С  возвращением,  Сережа.
 — 	Отметь  прибытие.  Рапортую.
 — 	Когда?
 —  Вчера  ночью.
 84

*—  Запишу  сегодня.  Значит,  будет  завтра,  послезавтра  и  еще
после.
 —  Идет!
 По  неписаному  закону  «Северстроя»  геологу,  вернувшемуся  с
поля,  полагалось  три  вольных  дня  «на  баню».  По  тому  же  не¬
писаному  закону  на  четвертый  день  полагалось  прийти  в  управ¬
ление  ровно  в  девять  утра  побритым,  прилично  одетым  и  совер¬
шенно  трезвым.
 Он  пожал  еще  раз  сильные  пальцы  Богоды  и  вышел  в  коридор.
Предстояло  три  пустых  дня,  так  как  никто  еще  не  приехал.
Монголов  зачем-то  застрял  на  «Западном».  Впрочем,  Монголов  и
нашел  ту  россыпь  касситерита,  где  сейчас  «Западный».
 ...В  бараке  Сергей  стянул  рубашку,  галстук,  надел  привычный
полевой  свитерок.  Выйдя  в  коридор,  он  вдруг  увидел  под  дверью
в  противоположном  конце  барака  полоску  света.  Барак  был  за¬
хламлен,  необжит,  темен  и  длинен,  тени  бессмысленных  жизней
еще  мотались  в  нем.  Полоска  света  озадачила  Бакланова.  Он  по¬
стучал  в  дверь.
 — 	Да!  —  резко  сказал  женский  голос.
 Он  открыл  дверь  и  увидел  жилую  комнату,  на  кровати  сиде¬
ла  та,  в  кожаной  курточке,  с  «конским  хвостом».  Она  сидела,
поджав  ноги,  забившись  в  угол  кровати.  В  комнате  было  очень
жарко  —  горели  две  плитки.  И  очень  накурено.
 — 	В  чем  дело,  что  нужно?  	 все  так  же  резко  спросила  она.
 Чрезвычайная  раскраска  лица  при  свете  стоваттной  лампочки  вы¬
глядела  страшновато.
 — 	Ну...  так  как  мы  единственные  жильцы  этого  дома...
 —  Это  вы  утром  компот  выбрасывали?
 —  Я.
 — 	Идиотизм  какой.  Я  весь  день  компота  хочу.
 — 	Магазин-то  еще  открыт.
 — 	Не  хочу  я  принимать  компот  от  всякого.
 —  Я  как  лучше  хочу.  Нет,  так  не  надо.
 —  Вы  кто?
 —  Геолог.  Коренной  житель  этого  дома  с  сего  дня.  Вчера  вот
только  вернулся.
 —  Ко  мне  каждый  вечер  ломятся  с  коньяком  какие-то  типы.
Я  дверь  не  заперла,  потому  что  рано  еще  им  ломиться.
 — 	Сегодня  ломиться  не  будут.  Оборонимся.
 Девушка  улыбнулась.
 — 	Ладно.  Дуйте  за  компотом.  Я  здесь  случайно.  Мою  комна¬
ту  ремонтируют.  Я  из  Ленинграда.  Корреспондент  окружной  га¬
зеты.  Собкор.
 — 	Журналистка?  Или  журналист?  Как  правильно?
 85

—  Никак  не  правильно.  Как  дура,  итальянский  долбила.
Мечтала,  что  в  Рим  попаду.  Вот  какой  Рим  оказался...  —  Она
вздохнула.
 — 	Рим  никуда  не  денется.  Вечный  город,  —  осторожно  ска¬
зал  Сергей.
 — 	А  магазин,  правда,  работает?  Есть  хочу,  как  бездомная
кошка.  Или  собака.  Как  бездомная  кошкособака,  —  она  снова
вздохнула  и  засунула  ноги  под  толстое  оранжевое  одеяло.
 — 	Сейчас  все  будет.  Зовут-то  вас  как?
 — 	Зовут-то!  —  передразнила  она.  —  Вятский  ли,  костром¬
ской  ли?
 — 	Бы  что,  совсем  ничего  не  ели?
 — 	У  вас  тут  кафе,  столовые,  рестораны  на  каждом  углу.
Коньяком,  что  ли,  одним  люди  живут?  Хорошо,  что  мама  одея¬
ло  прислала.  Его  у  нас  дома  «Сахарой»  звали.  Только  им  И
жива.
 — 	Здесь  вообще  можно  жить,  —  все  еще  переминаясь  у  вхо¬
да,  сказал  Сергей.  —  Конечно,  не  Рим...
 — 	У  меня  интеллекта  хватает  понять,  что  это  не  Рим.  Мно¬
гоуважаемая  товарищ  Сергушова,  вот  кто  такая  я,  —  она  снова
вздохнула.
 — 	Сергей  Баклаков.  Можно  просто  Сергей.  И  именно  вятский.
Сейчас  я  вернусь.
 В  магазине  была  очередь,  как  всегда  бывает  перед  закрытием.
С  дверь  пулей  влетали  запыхавшиеся  мужчины,  спешили  к  Вере
Андреевне.
 — 	Опять  за  коньяком,  Сережа?  —  сказала  она.  	 Сегодня
 последний  день.  Завтра  лучше  не  приходи,  не  дам.
 — 	Я  же  с  поля.
 —  Все  знаю.  И  чем  это  кончается,  знаю.
 —  Со  мной  ничего  не  будет.  Потому  что  не  может  быть.  Меня
жизнь  не  колышет.  Правда!
 Вера  Андреевна  посмотрела  на  него,  поставила  на  прилавок
две  бутылки  шампанского.
 —  Компота  бы  какого  хорошего.  Там  девушка  с  голоду  уми¬
рает.
 —  За  компотогл  приходи  хоть  десять  раз  в  день,  —  рассмея¬
лась  Вера  Андреевна,  сходила  в  кладовку  и  принесла  болгарские
банки  с  земляникой  и  малиной.
 ...Он  мелко  накрошил  оленину  и  шлепнул  ее  на  сковородку.
Жарить  надо  без  масла,  ни  в  коем  случае  не  закрывать  крыш¬
кой  и  снимать  сразу,  как  оленина  побелеет.  Сергушова  наблюда¬
ла  за  ним,  сидя  на  одеяле  «Сахара».
 86

— 	Ловко  как  все  у  вас  получается,  	 сказала  она.  —  А  я
 ничего  не  умею.
 Сергей  заметил,  что,  пока  он  бегал  в  магазин,  она  сняла  по¬
маду,  краску  с  глаз  и  распустила  «конский  хвост*.  Ему  было
легко,  свободно,  как  почти  никогда  не  бывало  с  женщинами.
 — 	Красочку-то  с  лица  зачем  сняли,  товарищ  Сергушова?  —
спросил  он.  —  Или...
 — 	А  я  знаю,  когда  мне  надо  быть  в  красочке,  когда  без.
 — 	Вот,  —  склонившись  к  сковородке,  сказал  Сергей.  —  Это
называется  пастеризованная  оленина.  У  нас  профессия  кухонная.
В  управлении  женатиков  тридцать  человек.  В  двадцати  восьми
семьях  готовит  муж.
 — 	Расскажите  лучше  про  героическое.  Случалось  ли  вам
стоять  возле  кочки  или  речки  и  вдохновенно  мечтать:  здесь  бу¬
дет  город!
 — 	Император  я,  что  ли?  —  рассмеялся  Баклаков.  —  Наш
брат  в  лучшем  случае  может  мечтать:  здесь  поставят  разведку.
Три  буровых  станка,  десять  палаток.  Полсотни  ребят.
 Бакланову  нравилось  смотреть,  как  она  с  жадностью  ест  оле¬
нину.  «Изголодалась,  —  думал  он.  —  Поселок-то  у  нас  действи¬
тельно...*  Без  пугающей  краски  журналистка  выглядела  вовсе
простой  девчонкой.  Нос  курносый,  кожа  на  лице  серая,  пори¬
стая.  На  воздухе  мало  бывает.  «Во-он  в  чем  тут  дело,  —  думал
Баклаков.  —  Боится  птичка  серенькой  показаться.  Оттого  и  кра¬
сочка*.
 — 	Уставились-то  вы  на  меня  что?  —  спросила  она.  —  Ну
есть  хочу.  Неудобно  разглядывать,  когда  человек  ест.
 — 	Первый  раз  себя  в  роли  кормильца  вижу,  —-  сказал  Бак¬
лаков.  —  Приятно  так.  Когда  по-простому,  я  с  людьми  себя  хо¬
рошо  чувствую.
 ...Утром  Бакланова  разбудил  стук  в  дверь.  Поскрипывая  про¬
тезами,  постукивая  палочкой,  вошел  Богода.  Простецкое  лицо
Богоды,  рожа  кореша  истинного  тундровика,  было  неприступно
официальным.
 — 	Ты-ы!  —  развеселился  Баклаков.  —  Ты  что  такой  напру¬
жиненный?  Орден  принес?  Или  постановление  в  двадцать  четы¬
ре  часа?  Ты-ы!
 Богода  молча  сел  на  койку.
 —  Ну-у!  —  резвился  Баклаков.  —  Не  надо  меня  в  двадцать
четыре  часа.  У  меня  анкета  хорошая.  Ты  знаешь,  какой  я  полез¬
ный...
 —  Могда  с  тгяпок!  —  перебил  его  Богода.  —  Не  буду  тянуть
ко'га  за  хвост.  Дегжи!
 87

Он  протянул  телеграмму.  «Отец  больнице  очень  плохо  навер¬
ное  скоро  умрет  Яковлев».
 Баклаков  долго  соображал,  кто  такой  Яковлев  и  почему  он
умрет.  Потом  понял,  что  Яковлев  —  это  дядя  Коля,  дежурный  по
разъезду,  как  и  отец,  что  умирает  не  Яковлев,  а  отец.
 — 	Полетишь?  —  спросил  Богода.
 — 	Да-да.  Ты-ы!  Что  ты!
 — 	Тогда  я  пошел.  Попгобую  все  быстго  офогмить.  Газгешение
на  вылет,  отпуск  и  все  остальное.  Учти,  лететь  будешь  дней
пять.  Такое  вгемя.
 — 	Да-да,  учту,  —  сказал  Баклаков.  Что-то  треснуло,  возникла
какая-то  щель.  Он  думал  об  отце,  как  он  сейчас  лежит  в  малень¬
кой  сельской  больнице,  и  никого  нет,  друзей  у  отца  не  было,  и
вообще  сейчас  никого  не  было,  кроме  него,  Сергея  Бакланова,
сына  Александра  Бакланова.
 Богода  как-то  незаметно  ушел.  И  тотчас  постучала  Сергушова.
 — 	Здравствуй.  По-моему,  я  до  сих  пор  пьяная.  Похмелиться
не  желаете,  сударь?
 — 	Нет!  Спасибо.  Здравствуй,  	 сказал  Баклаков.  —  Ты-ы!
 — 	Что  случилось?
 — 	Ничего!
 Она  была  очень  бледна,  видно,  с  нездорового  сна,  со  вчераш¬
них  сигарет.  Но  губы  и  веки  уже  накрашены,  на  голове  плато¬
чек,  и  из-за  этого  платочка,  что  ли,  или  из-за  впалых  щек  глаза
казались  совсем  страшными.  Она  увидела  телеграмму  и  прочла
ее.  Закурила,  женским  жестом  поправила  волосы  под  платком  и
сказала:
 —  Я  сейчас  пойду  в  здешнюю  редакцию,  сяду  на  телефон.
Узнаю  все  про  самолеты  на  сегодня  и  завтра.  Добуду  тебе  маши¬
ну  на  аэродром.  Что  еще  надо?
 — 	Узнай,  пожалуйста,  про  самолеты.  А  машину  где  ты  до¬
станешь?  Если  вдруг  самолет?  Навигация.  И  вообще.  Ты-ы!
 — 	Я  хоть  и  не  в  Риме,  но  все-таки  журналист.
 В  управлении  Баклаков  встретил  Монголова.
 — 	Зайди,  —  сказал  Монголов  и  пошел  впереди  в  кабинет  их
партии.  В  кабинете  с  весны  разгром:  листки  кальки,  миллимет¬
ровки,  выброшенные  образцы,  драная  одежда.
 — 	Я  тут  прибрать  не  успел,  	 горько  сказал  Баклаков.
 —  Не  страшно.
 Баклаков  хотел  сказать  об  отце.  Но  Монголов  перебил  его.
 — 	Знаю.  Отцы  рано  или  поздно  умирают,  Сергей.  Как  и  сы¬
новья.  Но  работу  это  не  отменяет.  Я  прошу  тебя  заехать  к  Ка-
тинскому.
 — 	Зачем?
 88

— 	Главу  «Полезные  ископаемые»  придется  в  отчете  писать
тебе.  Я  не  смогу  написать  ее  объективно.  Тебе  полезно  будет
знать  точку  зрения  Катинского.  В  управлении  начались...  смут¬
ные  времена.
 —  Вы  дадите  письмо?
 — 	Это  все  ни  к  чему.  Скажи  на  словах:  или  пусть  напишет
официальный  отказ  от  своей  точки  зрения  на  золото  Территории.
Или  наоборот,  черт  возьми.  Короче:  пусть  прекратит  отсижи¬
ваться  в  кустах.  Нам  необходимо  знать  твердое  мнение  горного
инженера  Катинского  о  золоте  Территории.
 Сергушова  раздобыла  ему  бесплатное  место  во  внерейсовом
Ил-14.  Редакционный  «газик»  привез  их  прямо  к  самолету.  Мото¬
ры  были  уже  расчехлены,  вместо  трапа  железная  лесенка.
 — 	Спасибо.  Ты  хороший  товарищ,  —  сказал  Баклаков.
 ...Баклаков  сошел  на  станции  перед  разъездом.  Скорые  поезда
на  разъезде  не  останавливались.  Со  станции  можно  было  или
пройти  по  шпалам  восемнадцать  километров,  или  доехать  на  то¬
варном.  Он  вышел  на  пути  и  посмотрел  на  ряд  товарных  соста¬
вов.  Без  дежурки  не  обойтись.  В  дежурке  на  станции  Бакланова
знали  по  тем  временам,  когда  он  приезжал  из  Москвы  в  форме
геологоразведочного  института.  В  отличной  форме  с  бронзовыми
погончиками  и  буквами  МГРИ  на  них.
 Дежурный  сидел  у  селектора  спиной  к  нему.  Справа  разно¬
цветными  лампочками  горела  схема  автоблокировки.
 — 	Диспет-чер!  Дай  бабу  на  веч-чер!  —  говорил  дежурный
старую,  как  паровоз  Ползунова,  шутку.  —  Принимаю  семьсот
тридцать  первый  на  девятый  путь.  Одна  тыща  полсотни  десятому
отправление  готово...
 — 	С  какого  пути  пойдет?  —  спросил  Баклаков.
 — 	А  тебе-то,  милок,  каково  дело?  	 повернулся  к  нему  де¬
 журный.
 —  На  разъезд  надо.  Я  сын  Бакланова.
 — 	Оквадрател  ты  чой-то,  парень.  И  не  узнать.  Беги  на  тре¬
тий.  Даю  отправление.
 Сергей  быстро  пошел.
 — 	Не  прыгай,  —  крикнул  вслед  дежурный,  —  перед  разъез¬
дом  дам  ему  желтый  свет.  Небось  маленько-то  сбавит.
 От  вятской  речи  дежурного  у  Сергея  потеплело  на  душе.
 На  площадке  товарного  вагона  он  смотрел  на  знакомый  лес,
избеганный  вдоль  и  поперек  с  ружьем  или  грибной  корзинкой.
 89

Вот  переезд  и  желтая  песчаная  дорога  в  село,  куда  он  бегал  в
школу.  Поезд  сбавил  ход,  и  Баклаков  спрыгнул  в  мягкий  песок
откоса.  Прыгать  с  поезда  он  умел.  Обучился  в  те  времена,  когда
на  Восток,  на  заводы  Урала  везли  битую  военную  технику,  и  он
поселялся  в  каком-нибудь  танке  или  у  исковерканной  пушки,
чтобы  открутить  понравившуюся  железку.  У  него  имелся  целый
арсенал,  вплоть  до  ручного  пулемета  Дегтярева,  пока  отец  не  по¬
бросал  все  это  в  реку.
 У  стрелочной  будки  маячила  знакомая  фигура  —  Алексей
Гаврилович,  старый  бабник.  Стрелочник  перевел  стрелку,  посмот¬
рел  на  него  и  ушел  в  будку  —  не  узнал.  Баклаков  зашел  вслед
за  ним.  Пахнуло  чаем,  самосадом,  закрученным  в  газету,  и  ва¬
гонной  смазкой.  Стрелочник  протянул  ему  крестьянскую  руку  и
сказал:
 — 	Что  долго  ехал-то,  Сергей  Александрович?  Два  дня  как
похоронили..,
 ...Он  долго  сидел  в  маленькой  комнате,  в  которой  прожил
пятнадцать  лет.  Комната  была  грязной,  давно  не  беленной.
На  столе  запыленные  пузырьки  с  лекарствами.  Видно,  отец  дав¬
но  болел.  Огромная  печь  занимала  половину  комнаты,  осталь¬
ную  часть  —  комод  и  кровать.  Он  забыл,  что  они  жили  в  такой
бедности.  Запаянный  таз  под  рукомойником,  баранье  одеяло  на
кровати.  В  комоде,  в  нижнем  ящике,  лежали  его  железки,  от¬
крученные  от  военного  имущества,  лески,  порох  и  дробь.
 Он  нашел  альбом  с  фотографиями:  отец  бравый  телеграфист,
мать  учительница  в  длинном  белом  платье,  какие-то  чеховские
времена,  давно  все  это  было,  даже  не  верится,  что  это  его  роди¬
тели.
 Пришла  тетя  Ариша,  жена  стрелочника  Алексея  Гавриловича.
 — 	Очужел  ты  чтой-то,  Сергей  Александрович,  —  сказала  она.
 — 	Нет,  тетя  Ариша.  Я  все  такой  же,  —  ответил  Баклаков.
 — 	Времена-то  пошли.  Отцы  без  сыновей  умирают,  —  тетя
Ариша  всхлипнула,  вытерла  глаза  углом  платка  и  вышла.  —
Молоко  у  меня  на  плите.
 Баклаков  лесом,  чтобы  никого  не  встречать,  пошел  на  клад¬
бище.  Кладбище  находилось  у  села,  куда  он  ходил  в  школу.  Лес
стоял  осенний,  желтый  и  прекрасный.  Печаль  Баклакова  была
глухой  и  глубокой.  У  него  было  чувство  должника,  которому  ни¬
когда  не  расплатиться.
 Кладбище  было  так  же  осенним.  Это  было  кладбище  древне¬
го  и  богатого  торгового  села  с  множеством  каменных  памятников.
На  могиле  отца  стоял  деревянный  столбик  со  звездочкой.  Такой
же  столбик  —  у  матери.  Кто-то  заодно  выкрасил  и  его...
 Андрей  Макарович,  учитель  математики,  встретил  его  со  стар¬
90

ческой  хлопотливостью:  загремел  чайником,  начал  накачивать
примус.  Андрей  Макарович  постарел  очень  сильно.  В  нем  укре¬
пилась  уютная  стариковская  согбенность,  которой  не  имел  никто
в  Поселке.  И  примус  здесь  шумел  по-иному,  и  иной  вкус  чая,  без
горечи  и  острого  железного  привкуса.  Баклаков  видел  в  окно
березу,  с  которой  покорно  падали  листья.
 — 	Ты,  Сережа,  сейчас  героически  работаешь  в  Арктике,  ле¬
таешь  на  самолетах  и  открываешь  месторождения.  Не  тянет  до¬
мой?  Я  помню,  ты  же  был  страшный  охотник.  В  леса  не  тянет?
Твоя  родина  здесь.  Или  сейчас  у  вас  везде  родина?
 —  Зря  вы  насчет  героики.  Это  не  героика,  а  несправедливость.
Работа  наша  легче  работы  любого  колхозника.  Денег  мы  полу¬
чаем  в  несколько  раз  больше.  Я  за  месяц  получаю  столько,
сколько  мать  получала  за  полгода.  Справедливо?  Еще  вдобавок
про  нас  песни  поют,  книжки  пишут,  по  радио  говорят.  А  насчет
родины,  так  вы  поставьте  меня  какой-нибудь  латиноамерикан¬
ской  страной  заведовать  —  я  все  равно  вятским  останусь.
От  этого  не  уйти.
 — 	А  зачем  уходить-то,  Сережа?  Стыдиться  тебе  нечего.  Моск¬
ва  и  то  на  вятской  земле  стоит.  Только  я  не  понял:  ты  профес¬
сией  своей  не  гордишься?  Я  школьникам  объясняю:  вот  за  этой
партой  сидел  Баклаков  Сережа,  ныне  полярный  геолог.  Покори¬
тель  льдов,  так  сказать.
 — 	Этого  я  и  стыжусь.  Незаслуженной  чести.  Я  ни  черта  не
сделал  еще.  Но  уже  «полярный  геолог».  Звучит?
 — 	Ты  об  этом  не  думай.  Ты  лучше  помни,  что  я  говорил  и
буду  говорить  ученикам  про  полярного  геолога  Баклакова.  Роди¬
тели  твои  были  незаметные  люди.  Как  все.  Таким,  как  они  и  я,
памятники  не  ставят.  Вот  ты  и  будешь  нам  живым  памятником.
 —  А  если  не  получится  памятник?
 — 	Живи  честно.  Получится  из  твоих  детей.  Это  великая,  глав¬
ная  линия  в  жизни,  Сережа.  Не  нравится  мне,  как  ты  говоришь
о  работе.  Гордыня  в  тебе  появилась.  Или  ошибаюсь?
 — 	Мы  все  там  гордыней  живем.  Такая  обстановка.  Мы  там
все  исключительные.
 — 	Если  почувствуешь  плохо,  возвращайся,  Сережа.  Здесь  ва¬
шу  фамилию  помнят,  упасть  не  дадут.  И  избави  бог  начать  пить.
От  гордыни  многие  пьют.
 — 	Для  возвращения  нет  причин,  Андрей  Макарович.  Я  ведь
вятский,  а  значит,  упрямый.
 ...Когда  он  вернулся  домой  через  вечерний  шуршащий  осен¬
ний  лес,  все  в  комнате  оказалось  прибрано,  печь  истоплена,  на
столе  стояло  молоко,  тарелка  с  огурцами.  Пришла  тетя  Ариша,
принесла  горшок  с  вареной  картошкой.  Она  снова  всхлипнула,
91

вспомнив,  видно,  про  отцов,  которые  умирают  без  сыновей,  вы¬
правилась  и  сказала:
 —  Чего-то  с  вами  города  делают,  не  пойму.  Будто  не  рус¬
ские  вы  становитесь.  Летось  гостила  у  Николая  Светка,  двоюрод¬
ная  племянница.  Прямо  присохла  ко  мне.  Говорю  —  удив¬
ляется.  Корову  дою  —  удивляется.  Поросенок  морду  в  корыто
сунет  —  ей  смешно.  Иконы  у  меня  увидала  (я  от  бога-то,  ты
знаешь,  не  отказалась),  какая,  говорит,  прелесть.  Пре-е-елесть!  —
ехидно  протянула  тетя  Ариша.  —  Будто  монголка  или  немка  ка¬
кая.  Про  иконы-то!  Пре-е-е-лесть...
 —  Ерунда  это  все,  тетя  Ариша.  Это  она  так.  Несерьезно,  —
сказал  Баклаков.
 Пришел  Алексей  Гаврилыч,  принес  бутылку  водки.
 —  Давай,  Александрович,  помянем  усопшего,  —  торжествен¬
но  сказал  он.  Тетя  Ариша  ушла.
 —  Не  могу,  —  сказал  Баклаков.  —  Меня  отец  от  выпивки
очень  сильно  оберегал.
 —  А  я  выпью.  —  Алексей  Гаврилыч  налил  полный  стакан.—
Царство  небесное  Александру  Михалычу.  Земля  пухом.  Мужик
был  серьезный.
 Выпив,  Алексей  Гаврилович  сразу  же  закричал:
 —  Ты  думаешь,  мы,  вятские,  што?  Из  лыка  выплетены,  как
лапти?  Не-ет!  Из  вятских  сколько  известных  людей  вышло?  Сер¬
гей  Миронович  Киров,  то  будет  раз...  Счас  насчитаю,  погодь.  Ты
там  в  своих  северных  стратосферах  гордо  себя  веди.
 —  Я  гордо  себя  веду,  —  коротко  сказал  Баклаков.
 В  Москве  Баклаков  сразу  купил  билет  на  самолет  до  Таш¬
кента,  чтобы  выполнить  поручение  Монголова  и  вернуться  на
Территорию.  Времени  до  самолета  оставалось  много,  и  он  дол¬
го  ходил  по  улицам.  Он  отвык  ходить  сквозь  толпу,  и  его  тол¬
кали.
 В  витрине  на  улице  Горького  Баклаков  увидел  себя:  в  длин¬
ном  мятом  пальто,  с  взлохмаченной  головой,  в  стоптанных  туф¬
лях.  Баклаков  вспомнил  северстроевский  способ  одеваться,  сел  в
такси  и  попросил  отвезти  в  «большой  универмаг  не  в  центре*.
Старая  одежда  кладется  в  ближайший  мусорный  ящик.
 Из  универмага  он  вышел  настоящим  пижоном:  все  подогнано,
ушито,  подобрано  в  тон.  Даже  шикарный  портфель  дали  для
старой  одежды.
 Все  равно  оставалось  много  времени  до  самолета.  На  том  же
такси  Баклаков  поехал  в  аэропорт.  Решил  без  спешки  поужи¬
нать.  «Без  спешки  поужинать!  Слова-то  какие.  Как  будто  эти
слова  выдают  вместе  с  шикарными  портфелями  желтого  цве¬
та*,  —  думал  он  в  тоске...
 92

...В  Ташкенте  в  геологическом  управлении  Бакланову  сказали,
что  Катинский  находится  в  экспедиции.  База  экспедиции  в  Хиве.
 ...На  рассвете  поезд  долго  стоял  в  Самарканде.  Баклаков  вы¬
шел  на  перрон.  Перрон  пах  не  железной  дорогой,  а  дынями.
Мужчины  в  ватных  халатах  с  большими  полосатыми  мешками
садились  в  поезд.  У  них  были  черные  от  загара  лица  и  худые
тела.  Баклаков  увидел,  что  к  его  вагону,  сгибаясь  от  тяжести
вьючного  ящика,  идет  женщина.  Дальше  на  перроне  лежала  гру¬
да  знакомого  экспедиционного  барахла:  рюкзаки,  тюки,  тубусы,
тренога  теодолита.  Баклаков  побежал  на  помощь  и  быстро  пе¬
ретаскал  груз  в  свое  купе.  Женщина  походила  на  обожженного
солнцем  кузнечика.  Она  беспрерывно  курила.  Археолог  из  экс¬
педиции,  которая  ведет  работу  около  Самарканда.  Теперь  она
ехала  в  Куня-Ургенч,  древнюю  столицу  Хорезма,  чтобы  охватить
раскопками  как  можно  больший  район.  Знакомые  заботы:  мало
средств,  трудно  нанять  рабочих,  не  хватает  снаряжения  и  так  да¬
лее.  Узнав,  что  Баклаков  едет  в  Хиву,  она  глубоко  затянулась  па¬
пиросой,  глянула  на  него  коричневым  козьим  глазом:
 — 	Хотите  совет?
 —  Давайте.
 —  В  Хиве  есть  мавзолей  Пахлаван-Махмуда.  Вам  обязательно
надо  в  нем  побывать.  Обязательно.
 — 	Почему  же  именно  мне  и  обязательно?  —  усмехнулся
Баклаков.
 —  Я  людей  угадываю  по  лицам.  У  вас  неплохое  лицо.  Быст¬
рого  успеха  вы  ни  в  чем  не  добьетесь.  Внешность  неподходящая,
и  таланта  не  видно.  Но  есть  в  вас  какое-то  внутреннее  упрям¬
ство.  Оно  и  не  даст  вам  прожить  нормальную  среднюю  жизнь.
Вы  кто?
 —  Геолог.  Работаю  на  Севере.  А  мавзолей  все-таки  тут  при
чем?
 — 	Вам  просто  надо  сесть  и  смотреть  на  купол.  Если  он  вам
не  поможет,  не  объяснит  что-то,  человек  вы  пропащий,  и  я  про¬
сто  ошиблась.  Сделаете?
 — 	Я  на  один  день.  Требуется  повидать  человека  и  возвра¬
щаться.
 — 	Перебьетесь,  —  равнодушно  сказала  она.  —  Один  день,
три  дня...
 — 	Проверим,  	 недоверчиво  усмехнулся  Баклаков  и  попы¬
 тался  поймать  ее  взгляд  за  круглыми  учительскими  очками.
На  миг  это  получилось,  и  он  увидел  и  неудачную  личную  жизнь,
и  работу,  которую,  как  и  геологию,  не  бросают,  и  загнанную
вглубь  бабью  тоску.  Больше  они  не  разговаривали.  Молчали  и
смотрели  в  оконную  темень.
 93

Когда  он  сходил  с  поезда  в  Ургенче,  она  сказала:
 —  В  гостиницу  в  Хиве  не  ходите.  Там  есть  турбаза,  бывший
ханский  гарем.  Во  дворе  отличная  библиотека.
 Бритоголовый  шофер,  поджидавший  на  станции  Ургенч  «ле¬
вых»  пассажиров,  взял  его  в  кабину  грузовика.  Они  промчались
мимо  хлопковых  полей,  потом  уже  в  Хиве  долго  кружили  по
узким  улочкам,  зажатым  глиняными  заборами,  пока  где-то  на
окраине  не  обнаружили  написанную  на  фанере  вывеску  экспеди¬
ции.  Во  дворе  стояли  запыленные  грузовики,  и  на  кошме  в  тени
спал  человек  в  замасленной  майке  и  длинных  трусах.  Баклаков
разбудил  его.
 У  человека  оказалось  заросшее  щетиной  лицо,  и  из  щетины
смотрели  нестерпимо  голубые  припухшие  глазки.
 — 	В  пустыне  все,  так-перетак,  —  сказал  он.  Голос  был  сип¬
лый,  как  будто  горло  заросло  пылью.
 — 	А  Катинский?
 — 	Тоже  там,  так-перетак.  Я  шоферю,  мое  дело  баранка.
 — 	Когда  вернутся?
 —  Мое  дело  баранка.  Но  через  неделю  должны  быть.  А  там
кто  его  знает.  Пустыня  —  пустыня  и  есть,  так-перетак.  Завтра
воду  к  ним  повезу.  Хочешь,  садись.
 —  Подожду,  —  сказал  Баклаков.  —  Я  на  турбазе  буду.  Ка-
тинскому  скажите,  что  с  Севера  к  нему  человек  приехал.
 —  Если  с  Севера,  то  не  забуду.  Хорошо  у  вас  там,  наверное,
прохладно.
 Шофер  снова  лег  на  кошму,  закрыл  глаза  и  мгновенно  уснул.
 Над  Хивой  висело  горячее  солнце.  Пыль  золотила  воздух.
Из  уличных  репродукторов  разносились  азиатские  мелодии.
В  них  была  ярость  и  скорбь.
 Баклаков  прошел  мимо  глиняной  стены,  огораживающей  ста¬
рый  город  Ичан-Кала.  Стена  выветрилась  и  местами  напоминала
четвертичные  отложения  реки  Ватап.  Сонные  улицы  города  ожив¬
ляли  лишь  ослики  и  дети.  Баклаков  разыскал  бывший  ханский
гарем.  Турбаза  и  в  самом  деле  была  пуста.  Во  дворе  лениво
брызгал  фонтанчик.  Поскрипывали  сами  по  себе  веранды,  нави¬
сающие  над  двором.  Угловую  веранду  затеняло  кряжистое  дерево
с  длинными  блестящими  листьями.  «Под  этой  смоковницей  и  бу¬
ду  жить»,  —  решил  Баклаков.
 — 	Иды  сюда,  —  сказал  голос.  Баклаков  увидел  в  черном  двер¬
ном  проеме  человека.  Человек  был  толстый,  усталый,  и  он  ле¬
ниво  манил  Бакланова  пальцем.
 —  Жить  будешь?
 —  Буду.
 94

— 	Иды  за  мной.
 Он  провел  Бакланова  в  кладовку.  В  кладовке  валялись  цвет¬
ные  ватные  одеяла,  раскладушки,  примусы,  чайники.
 — 	Беры!  —  с  восточной  щедростью  сказал  человек  и  закрыл
глаза,  демонстрируя  высшую  степень  доверия.  Баклаков  взял
раскладушку,  два  одеяла,  примус,  чайник,  подумал  и  прихватил
еще  одеял,  чтобы  завесить  часть  веранды,  не  затененную  деревом.
 — 	Уезжать  будешь,  деньги  отдашь,  —  сказал  человек  и  за¬
пер  кладовку.
 Баклаков  завесил  веранду,  поставил  раскладушку,  лег  и  вдруг
три  года  тяжелой  работы,  три  года,  сжатые,  как  пружина,  от¬
пустили  его.  Он  лежал  расслабленный  и  ни  о  чем  не  думал.
Во  дворе  вдруг  захрипел,  высоким  голосом  запел  репродуктор.
Наверное,  певец  пел  о  какой-нибудь  чепухе  —  о  девушке,  со¬
ловье  и  розе,  но,  казалось,  что  в  голосе  его  объединилась  боль
поколений.  «Веселый  город  Хива»,  —  подумал  Баклаков  и  за¬
снул.
 Его  разбудил  свет  солнца,  пробивающегося  сквозь  ветви  смо¬
ковницы.
 Баклаков  прошел  каменными  прохладными  переходами  на
рынок.  Рынок  был  завален  дынями  и  луком.  Он  купил  лука,
помидоров  и  увидел  в  стороне  дымящийся  котел.  В  котле  кипело
хлопковое  масло,  и  повар  в  грязном  халате  длинным  дырчатым
черпаком  забрасывал  туда  рыбу.  Тем  же  черпаком  он  зацепил
порцию  Бакланову.  Баклаков  уселся  на  корточки  у  рыночного
забора,  на  газетке  разложил  рыбу,  лук  и  почувствовал  себя  сво¬
им  человеком  в  Средней  Азии.  Такова  была  система  ценностей,
которую  им  старательно  разъясняли  в  геологоразведочном  ин¬
ституте:  в  любом  месте  чувствовать  себя  точно  дома.  А  для
этого  надо  весги  себя  так,  точно  гы  один  из  своих.  Нет  худшего
падения,  чем  пытаться  себя  возвысить,  выделить.  Если  тебе  суж¬
дено  быть  вознесенным,  тебя  вознесут  другие.  Друзья,  колле)  и
выберут  тебя  лидером.  Но,  если  гы  попытаешься  взять  лидер¬
ство  сам,  без  заслуженного  права  на  эго,  гы  уже  вычеркнут  из
списков  с  в  о.их.  А  большего  позора  и  быть  не  может.  Закон  стаи,
касты  или  еще  там  чего.  Неважно.  Все  они  верили  и  до  сих  пор
верят  в  этот  закон.
 На  турбазе  жили  еще  две  каракалпачки.  Студентки  хлопковод¬
ческого  техникума,  которые  проходили  здесь  практику.  Баклаков
познакомился  с  ними  у  фонтанчика  во  дворе.  Одну  звали  Со-
ния  —  она  была  маленькая,  некрасивая  и  застенчивая.  Вторая  —
Суюмбике,  длинноногая,  еще  по-девчоночьи  голенастая  и  углова¬
тая,  просто  пугала  красотой,  которая  была  заложена  в  ней  как
взрывчатка,  и  шнур  уже  дымил  последние  сантиметры.
 95

Вечером  Баклаков  набрался  мужества,  прошел  по  скрипящим
доскам  в  другое  крыло  гарема,  постучался  и,  просунув  голову  в
прохладную  комнату,  сказал:  «Соньки!  Пойдем  в  кино».  Они
согласились  с  обезоруживающим  дружелюбием  и  доверчивостью.
В  летнем  кинотеатре  среди  тополей  и  площадок  репродукторы
орали  чуть  не  с  каждого  дерева,  и  кино  можно  было  только
смотреть.
 Баклаков  сидел  посредине,  и  оттого,  что  девчонки,  озябнув,
прижимались  к  нему,  ему  хотелось  быть  добрым,  сильным  и  все¬
гда  оставаться  таким.  Иногда,  забыв  про  кино,  он  искоса  смот¬
рел  на  непостижимой  точности  профиль  Суюмбике,  на  длинную,
уже  по-женски  округлившуюся  шею  и  вздрагивал  от  грядущей
красоты  этой  девушки.  Она  медленно  поворачивала  лицо,  и  они
встречались  взглядом.
 После  кино  он  проводил  девчонок  до  их  комнаты  и  ушел  в
Ичан-Кала,  «внутренний  город»  Хивы.  Колючие,  как  на  детских
рисунках,  звезды  висели  в  темном  небе,  минареты  уходили  ввысь,
как  грозящие  пальцы,  каменные  порталы  медресе  отливали  внут¬
ренним  светом.  Стояла  непостижимая  тишина,  лишь  его  каблуки
гулко  стучали  по  древним  плитам.  Баклаков  кожей  ощущал  муд¬
рое  и  равнодушное  течение  веков.  Здесь  жили  поэты,  математи¬
ки,  убийцы,  ремесленники,  палачи,  философы,  растлители  мало¬
летних,  строители  минаретов,  у  которых  знания  и  интуитивный
расчет  граничили  с  невозможным.  Он  прошел  к  мавзолею  Пах-
лаван-Махмуда,  профессионального  борца,  ирригатора  и  поэта.
В  дворике,  из  неплотно  закрытого  крана  со  «святым  источником»
журчала  вода.  Он  сел  на  обломок  холодного  камня.  Кривая  улыб¬
ка  ползала  по  его  лицу.  Баклаков  стеснялся  самого  себя  и  своих
мыслей.  «Ты-ы,  —  сказал  он  негромко.  —  Ну-у».  Он  понял,  что
женщина-археолог  права:  он  приехал  в  нужное  место  в  нужное
время.
 ...На  другой  день  они  снова  были  в  кино.  По  дороге  из  кино
под  гортанный  напез,  гремезший  над  сонной  Хивой,  Баклаков
спросил:
 — 	Суюмбике,  когда  тебе  восемнадцать  стукнет,  ты  замуж  за
меня  пойдешь?
 — 	На  будущий  год.  Пойду!  —  громко  и  весело  сказала  Суюм¬
бике  так,  чтобы  слышала  отставшая  из-за  развязавшегося  шнур¬
ка  Сония.  —  И  поеду  куда  угодно.  Ты  добрый  и  сильный,  хотя
совсем  некрасивый.
 Они  молча  пришли  на  турбазу.  Баклаков  снова  слонялся  в  ка¬
менной  ночной  пустоте  Ичан-Кала.  «Может  быть,  действительно?
А  что,  если?  Может  быть,  в  самом  деле  так...»  	 бессвязно  бор¬
 мотал  Баклакоз.  Когда  пришло  утро,  по  дороге  к  рынку  прото-
 96

пал  первый  ишачок  с  двухколесной  повозкой,  Баклаков  с  без¬
жалостным  трагизмом  сказал:  «Ты  созрел  для  любви,  Бакланов*.
 Он  ушел  на  окраину  Хивы,  где  начиналась  пустыня.  Пустыня
была  желтой  и  бескрайней,  как  тундра.  Баклаков  лег  на  песча¬
ный  бугор  и  закрыл  глаза.  В  стебельках  травы  и  в  песке  посви¬
стывал  ветер.
 Во  дворе  гарема  его  ждал  толстячок  в  тенниске,  выцветших
хлопчатобумажных  брюках  и  домашних  шлепанцах  на  босу  но¬
гу.  Баклаков  не  обратил  бы  на  него  внимания,  если  бы  не  чрез¬
вычайный  загар  толстячка  —  казалось,  что  загар  этот  был  вдав¬
лен  в  кожу,  точно  татуировка.
 — 	Это  вы  из  «Северстроя*?
 — 	Я.
 — 	Наблюдательность  для  геолога  главное,  	 удовлетворенно
 вздохнул  толстячок.
 —  Вы  от  Катинского?
 — 	Я  и  есть  сам  Катинский.  Узнал  —  примчался  на  той  же
водовозке.
 Баклаков  смешался.  Легендарный  Катинский,  друг  Монголова,
никак  не  вязался  в  его  мыслях  с  тихим,  жирненьким  человеком
в  шлепанцах  на  босу  ногу.
 На  веранде,  выслушав  Бакланова,  Катинский  сказал:
 —  В  этом  и  есть  весь  Володя  Монголов.  Все  в  мире  обязано
быть  четким  и  ясным.  Олово  и  золото  несовместимы.  Есть  олово,
значит,  следует  запретить  золото.  Если  «Северстрой*  что-либо  от
меня  хочет,  пусть  обращаются  официально.
 —  Он...  по-дружески  меня  к  вам  послал,  —  сказал  Бак¬
лаков.
 —  Я  тоже  просил  его  в  свое  время  по-дружески.  Но  для  него
незыблемость  дутых  истин  оказалась  дороже.  Он  даже  задумать¬
ся  не  хотел.  Собственно,  я  не  обижаюсь.  Он  прекрасный  началь¬
ник  партии.  Но  —  глуповат!
 —  Не  надо!  —  быстро  возразил  Баклаков.  —  Я  его  ученик.
 —  Вы  пока  еще  ничей  ученик,  —  возразил  Катинский.  Он
посмотрел  на  Бакланова.  Глаза  у  Катинского  были  серые,  каза¬
лось,  в  них  налита  какая-то  подвижная,  блестящая  жидкость.
Баклаков  увидел  в  них  иронию,  юмор  и  твердую  веру  в  чело¬
веческий  ум-
 —  Вы  пока  еще  ничей  ученик,  И  будет  жаль,  если  вашим
единственным  учителем  окажется  Володя  Монголов.  От  него  вы
можете  перенять  лишь  чрезмерное  чувство  долга.
 —  Что  ему  передать?
 —  Свое  мнение  о  золоте  Территории  я  изложил  в  докладной
записке.  Пусть  обращаются  к  ней.  Если  требуются  разъясне-
 7  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	97

ния,  пусть  «Северстрой»  обратится  ко  мне  уважительно  и  офи¬
циально.  Без  этого  я  палец  о  палец  не  стукну  для  них.
 —  Хорошо,  —  сказал  Баклаков.
 Катинский  встал  с  раскладушки,  поправил  шлепанец  на
ноге  и  вдруг  грустно  хмыкнул:
 —  Глупость  какая!  Средний  геолог  может  работать  до  ше¬
стидесяти.  А  начинается  он  с  тридцати.  Геологи  созревают  позд¬
но.  Значит,  тридцать  рабочих  лет.  Из  них  половину  мы  тратим
на  глупости  вроде  моей  ссоры  с  «Северным  строительством».
Получается  пятнадцать  лет  работы  за  всю  жизнь.  Судить  надо
за  такие  вещи.  Личный  совет  вам:  не  думайте  о  том,  есть  или
нет  золото  Территории.  Думайте  конкретно  о  типе  ловушки  для
россыпей.  Получится  экономия  в  годы  жизни.  Удачи!
 Катинский  не  пожал  руку  Баклакова,  ушел,  скатился  с
лестницы  и  пересек  двор  как  ртутный  подвижный  шарик.  Стран¬
ное  дело:  Баклаков  не  чувствовал  ни  обиды,  ни  жалости  к  Ка-
тинскому.  Было  легкое  изумление.
 Он  почти  бегом  направился  в  мавзолей  Пахлаван-Махмуда.
У  святого  источника  было  несколько  женщин  с  кувшинами.  Они
быстро  ушли.  Баклаков  прошел  внутрь  и,  когда  глаза  привыкли
к  темноте,  увидел  белую  вязь  на  синем  фоне.  Линии  текли  как
вода,  но  текли  они  вверх.  В  стенных  нишах  стояли  похожие  на
футляры  от  швейной  машинки  надгробия  ханов,  похороненных
здесь.  Ханы  примазывались  к  посмертной  славе  простого  парня
Махмуда,  работяги,  спортсмена  и  инженера.  В  линиях  на  ку¬
поле  было  какое-то  колдовство,  они  не  утомляли  глаз  и  от  них
трудно  оторваться.  «Господи,  —  сказал  Баклаков.  —  Нет  ника¬
ких  пределов,  и  нет  никаких  границ.  Идет  нормальная  вечная
жизнь».
 16
 Куценко  мыл  до  тех  пор,  пока  не  иссякла  вода  в  ручье.
После  этого  он  сжег  «проходнушку»,  чтобы  не  оставалось  сле¬
дов,  и  перешел  на  лоток.  Стояли  холодные  дни.  Все  окрестные
сопки  и  верховья  реки  уже  засыпал  снег.  Вода  в  заводях  за¬
мерзла.  Он  мыл  лотком  до  тех  пор,  пока  лоток  не  начал  леде¬
неть  во  время  работы.  Обледеневший  лоток  не  держал  грунт,
и  Куценко  перенес  к  реке  примус.  Он  прекратил  работу  лишь
тогда,  когда  и  примус  перестал  помогать.
 Куценко  впервые  в  жизни  выполнял  не  приказ,  а  личную
просьбу  Чинкова.  Поэтому  себя  не  жалел.  С  Чинковым  судьба
свела  его  в  послевоенные  годы.  На  фронте  Куценко  не  был:  он
служил  в  охране  морского  порта  «Северстроя».  После  демоби¬
Э8

лизации  остался,  чтобы  подзаработать  на  шурфах  перед  возвра¬
щением  на  разоренную  войной  Украину.  Неизвестно,  за  что  вы¬
брал  его  Чинков.  Может  быть,  за  взгляд,  горевший  дисципли¬
нированной  преданностью,  может,  за  неиспорченную  анкету
охранника.  Чинков  дал  ему  в  руки  лоток,  и  к  лотку  Куценко
отнесся  с  истовой  положительностью,  как  относился  к  службе  в
охране,  ежедневным  политинформациям  с  их  не  знающими  со¬
мнения  формулировками,  как  раньше  относился  к  своей  хате  и
огороду.
 Его  звезда  взошла,  когда  он  делал  контрольный  маршрут  по
ручью  Надежда.  Ручей  этот  другие  промывальщики  объявили
пустым,  но  Чинков  исповедовал  принцип  «доверяя,  проверяй
многократно».  Куценко  провозился  на  ручье  вдвое  больше  поло¬
женного  и  намыл  золото:  он  знал,  что,  по  убеждению  Чинкова,
золото  на  Надежде  есть.  С  того  времени  он  стал  Климом  Алек¬
сеевичем.  И  как  раз  тогда  же  оборвались  нити,  связывающие
Куценко  с  «материком».  Он  получил  письмо,  что  жена  его  ведет
себя  «неправильно».  Куценко  осмелился  и  рассказал  обо  всем
Чинкову.  Впрочем,  в  этом  был  и  хитрый  мужицкий  расчет:  на¬
чальнику  все  как  на  духу.  Чинков  лично  добыл  ему  пропуск  и
дал  денег.  Село  на  Полтавщине  уцелело,  цел  был  и  дом  Куцен¬
ко,  но  он  еще  дорогой  смутно  понял,  что  судьба  его  —  в  «Се-
верстрое»,  где  он  был  именно  Клим  Алексеевич.  Куценко  избил
жену,  устроил  загул  на  все  село,  обозвал  всех  дальних  и  близ¬
ких  родственников  бандеровцами.  Почтение  односельчан  к  день¬
гам  и  вольному,  «сильному»  поведению  лишь  больше  разжигало
Куценко.  Он  вернулся  на  неделю  раньше  назначенного  Чинко¬
вым  срока.  Три  года  Чинков  беспощадно  тренировал  его:,  застав¬
лял  еще  до  промывки  угадывать,  есть  или  нет  золото  в  данном
месте.  Но  Куценко  и  сам  вошел  во  вкус  игры,  сросся  с  лотком,
и  снились  ему  отвалы,  косы,  отмели  и  сланцевые  щетки.  Ку¬
ценко  решил  для  себя:  судьба  его  зависит  от  судьбы  Чинкова.
Став  знаменитым  промывальщиком,  Куценко  никогда  не  возра¬
жал,  не  дерзил  начальству,  не  спорил  даже  с  замурзанным  тех¬
ником.  Но  выполнял  он  только  приказы  Чинкова.  Он  и  сам  не
заметил,  как  превратился  в  экспедиционного  кадра,  который
умеет  все:  сготовить  обед  из  ничего,  подстрелить  и  разделать
лося,  натянуть  искусно  палатку,  ходить  по  двадцать  часов  в
день,  разжигать  костер  в  любую  погоду,  терпеть  холод  и  кома¬
ров.  Но  главное,  Куценко  чувствовал  речную  долину.  Он
хранил,  берег  и  таил  в  себе  этот  дар.  В  полусонных  мечтах  он
видел  себя  в  должности  инженера.  А  почему  нет?  Илья  Нико¬
лаевич  Чинков  все  может.
 ...Закончив  промывку,  Куценко  с  опустевшим  рюкзаком  по¬
7*
 99

шел  к  базе  Монголова.  На  базе,  как  заверил  Чинков,  его  будут
ждать  двое  рабочих.  Мелкий  снег  падал  на  мертвую  долину
Правого  Эльгая.  До  базы  Монголова  было  око'ло  сорока  кило¬
метров,  но  Куценко  не  волновался.  Если  Илья  Николаевич  ска¬
зал,  что  будут  ждать  двое,  —  значит,  его  ждут  там  двое.  И  еще
несколько  раз  Куценко  останавливался,  сбрасывал  легкий  рюк¬
зак  и  быстро  мыл  шлих:  грубая  работа,  рассчитанная  на  само¬
родок.  И  дважды  заледеневшими  пальцами  вынимал  из  лотка
обкатанные  пластинки  грамма  по  полтора.  Куценко  снова  вле¬
зал  в  лямки  рюкзака,  вешал  на  шею  винчестер  и  шел  дальше,
автоматически  отмечая  заброшенные  паводком  куски  торфа,
крупный  и  мелкий  галечник,  перекаты,  обнажившиеся  из-за
зимнего  иссякания  воды.
 17
 Чинкова  видели  ночью,  когда  он  ходил  по  заснеженному
берегу  моря.  Вода  была  тяжелой,  как  загустевшая  нефть.  Вдоль
медлительных  вод  медленно  прогуливался  Чинков  в  темном
пальто  с  каракулевым  воротником,  в  каракулевой  полковничьей
папахе.  Дорожка,  по  которой  ходил  Чинков,  называлась  «тропа
бичей*,  и  здесь  пролегала  именно  ночная  тропа,  на  которой
безмолвно  выясняли  отношения,  мелькали  туда-сюда  быстрые
ночные  фигуры.  Но  так  как  истинный  ночной  человек  издали
чувствует  величие,  то  Чинкову  здесь  никто  не  мешал.  Лишь
однажды  в  освещенном  портовыми  прожекторами  пространстве
на  него  набежал  безвестный  малый  в  телогрейке  и  кепке,  натя¬
нутой  на  уши.  Малый  глянул  на  массивную  фигуру  Будды,
зачем-то  обежал  кругом.
 —  Вот  ведь  человек!  Встретишь  такого,  и  жить  хочется,  —
сказал  он  из-за  спины.
 Чинков  медленно  развернулся,  в  упор  посмотрел  на  бича  и
улыбнулся.  Но  тот,  отмахнувшись  с  комическим  ужасом,  уже
убегал  на  легких  ногах  неимущего  человека.
 На  другой  день  после  того,  как  вернулась  партия  Жоры
Апрятина,  его  вызвал  Чинков.  Жора  в  длинном  свитере  с  ши¬
роким  воротом,  в  узких  брюках  более,  чем  всегда,  походил  на
школьника.
 —  Доложите  о  выполнении  моего  задания.  —  Чинков  мону¬
ментально  сидел  в  своем  тронном  кресле  и  не  смотрел  на  Апря¬
тина.
 —  Доклад  очень  короток.  Ни  черта  нет,  кроме  «знаков».
 —  Это  не  ответ  инженера,  Апрятин.  Составьте  мне  предва¬
100

рительный  отчет  на  нескольких  страницах.  Приложите  карту
шлихового  опробования  и  расположения  шурфов?  Вы  свободны,
Апрятин.  Срок  —  неделя.
 Сразу  же  после  Апрятина  Чинков  вызвал  начальника  отдела
кадров.  Богода  проскрипел  протезами  через  кабинет  и  остано¬
вился  у  стола.
 —  Садитесь,  —  предложил  Чинков.  —  Кто  лучший  тракто¬
рист  в  управлении?
 —  Дядя  Костя,  —  сразу  же  ответил  Богода.  —  Пгостите:
Васильчиков  Константин  Сеггеевич.
 —  Предупредите  Васильчикова,  чтобы  готовил  трактор.  Как
только  трактор  будет  готов,  проведете  его  к  партии  Копкова.
Весь  рейс  под  вашу  ответственность.
 —  Я  инвалид,  —  смущенно  сказал  Богода.  —  Но  я,  газу-
меется...
 —  Вы  топограф,  следовательно,  маршрут  по  карте  проло¬
жите  и  не  заблудитесь.  Вы  инвалид,  следовательно,  обязаны
предусмотреть  все  случайности  с  трактором.  Иначе  сорвете  вы¬
возку  партии  и  погибнете  сами.  Вы  начальник  отдела  кадров,
следовательно,  вам  полезно  знать,  в  каких  условиях  трудятся
наши  люди.  Возражения?
 —  Нет  возгажений,  —  сказал  Богода.
 —  Васильчиков  может  водить  вездеход?
 —  Дядя  Костя  все  может.  Газгешите  его  найти?
 Утром  дядя  Костя  уже  менял  траки,  сливая  масло  из  бор¬
товых,  и  по  своей  привычке  разговаривал  с  трактором:  «Хоро¬
шая  она  баба.  Если  бы  не  изгиб  жизни...  Но  разве  угадаешь,
где  в  ней,  в  жизни-то,  скрытая  трещина.  Маленько  нагрузки  и...
пополам».
 Вечером  того  же  дня  на  вездеходе  Чинков  выехал  на  базу
Монголова.  Вездеход  Чинкова  вел  дядя  Костя.  Они  шли  вначале
по  участку  дороги,  соединявшей  Поселок  с  прииском  Западный,
затем  ушли  в  сопки  и  пошли  прихотливым  зигзагообразным
маршрутом  по  заваленным  снегом  долинам,  сквозь  струи  поземки
на  перевалах,  сквозь  тонкий  лед  на  промерзших  реках.  За  до¬
рогу  Будда  ни  разу  не  взглянул  на  карту,  видно,  что  он  уже
выучил  этот  маршрут  наизусть.
 Дядя  Костя  молча  двигал  рычаги  и  даже  не  смотрел  на  Чин¬
кова.  Если  бы  он  вез  какого-нибудь  техника  или  работягу,  он
был  бы,  может,  веселее  и  разговорчивее.  Но  он  вез  начальство,
и  гордость  не  позволяла  ему  вести  разговор,  чтобы,  не  дай  бог,
не  возник  некий  оттенок  подхалимства.  На  вторые  сутки  на  пе¬
ревале  Столбчатом  они  попали  в  пургу.  Косо  идущий  снег  закры¬
вал  все  впереди,  и  Чинков  приказал  остановиться.  Они  стояли
101

всю  ночь,  Чинков  дремал,  дядя  Костя  смотрел  перед  собой  и
не  спал,  так  как  не  верил  мотору  непривычных  ему  вездеходов.
Утром  он  все-таки  задремал  на  минуту,  а  очнувшись,  увидел
внимательный  взгляд  Будды.  Глаза  у  дяди  Кости  были  почти
ярко-красными.  Он  пролез  в  кузов  вездехода,  разжег  примус  и
сварил  чифир.
 —  Будете,  начальник?  —  спросил  он.
 —  Не  откажусь,  —  сказал  Будда  с  усмешкой.  Выпил  пол¬
кружки  чифира  и  спросил:  —  Что  будем  делать?
 —  Что  прикажут.
 —  Попытаемся.  Сейчас  чуть  правее  вниз  к  реке.  Далее  по
долине.
 Через  пять  минут  вездеход  невесомо  провалился  в  белую
мглу.  Последовал  удар,  и  все  стихло.  В  кабине  стало  темно.
 —  Васильчиков,  жив?  —  спросил  Чинков.
 —  А  какого  хрена  мне  будет?  —  тихо  и  спокойно  ответил
тот,  и  тут  же  зажужжал  стартер.  Мотор,  как  ни  странно,  за¬
велся.
 —  Газ  выхлопной,  —  сказал  Чинков.  —  Двигай,  а  то  задох¬
немся.
 Вездеход  забуксовал,  но  потом  толчками  все  же  пошел  впе¬
ред,  и  вдруг  они  очутились  среди  яркого  света.  Дядя  Костя
остановил  вездеход,  и  они  вышли.  Перед  ними  лежал  снежно¬
белый  рыхлый  откос  с  темным  отверстием  вверху,  куда  прова¬
лился  вездеход,  и  такой  же  пещерой,  откуда  вездеход  вышел.
Вдоль  реки  дул  ветер,  и  на  их  глазах  снег  замуровывал  проби¬
тые  машиной  дыры  в  сугробе.
 —  Везет,  —  весело  сказал  Чинков.
 —  Везет,  —  спокойно  согласился  дядя  Костя.
 Ночью  они  прибыли  на  базу.  Чтобы  не  глушить  мотор,  по¬
садили  дежурить  Седого.  Дядя  Костя  залез  в  его  еще  теплый
мешок  и  заснул  мертвым  сном.  Утром  у  палатки  увидели  два
лыжных  следа:  Чинков  и  Куценко  ушли  вверх  по  реке.  Верну¬
лись  они  к  вечеру,  оба  оживленные.  Чинков  вынул  бутылку
спирта,  отдал  ее  Седому,  чтобы  тот  на  глаз  разделил  всем,  и,
взяв  кружку,  вдруг  блеснул  удивительно  ясной  улыбкой:  «Ну,
товарищи,  за  удачу!»
 И  все:  «завязавший»  уголовник  Седой,  дядя  Костя  «с  про¬
шлым»,  шурфовщик  Кефир,  вдруг  покосились  на  сиявшего  от¬
раженной  улыбкой  Куценко  и  поняли,  почему  он  за  глаза  и  в
любой  обстановке  предан  главному  инженеру.  Каждый  из  них
по-разному,  но  вообще-то  одинаково  сформулировал  про  себя
мысль  о  том,  что  главного  инженера  подводить  не  стоит.  Кефир,
1-02

отхлебнув  полкружки  чистого  спирта,  пожевал  снег  и  вдруг
брякнул:
 —  Жестко  стелешь,  начальник.  Но  жить-то  с  тобой  можно.
 Через  неделю  после  возвращения  с  Эльгая  Чинков  вызвал
к  себе  Монголова.  Тот  появился  в  оранжевом  свитере  под  пид-
жаком,  сухой,  стройный,  со  спины  просто  мальчик.  Чинков  си¬
дел  в  кресле  и  вежливо  приподнялся,  как  только  Монголов  за¬
шел  в  кабинет.
 —  У  меня  есть  для  вас  предложение,  Владимир  Михайло¬
вич,  —  сказал  он.
 —  У  меня  так  же,  —  с  какой-го  даже  легкостью  ответил
Монголов.
 —  Слушаю  вас.
 —  Вот.  Просто  рапорт.  —  Монголов  вынул  из  кармана  сло¬
женный  вчетверо  листок  бумаги.
 —  Рапорт,  вероятно,  адресован  начальнику  управления  Фур-
децкому,  —  наморщился  Чинков.  —  Если  не  затруднит,  рас¬
скажите  на  словах.
 —  Прошу  через  месяц  разрешить  отпуск.  Я  болен.  После  от¬
пуска  прошу  откомандировать  меня  в  распоряжение  прииска.
С  прииском  вопрос  согласован.  Личное  обоснование:  я  оловян¬
щик  и  должен  заниматься  касситеритом.
 —  Этого  не  будет,  Владимир  Михайлович.  Ни  отпуска,  ни
прииска,  —  тихо  сказал  Чинков.  —  Вы  нужны  здесь.
 —  Зачем?
 Я  предлагаю  вам  возглавить  разведку  на  россыпное  зо¬
лото  в  долине  реки  Эльгай.
 —  Эго  несерьезно,  Илья  Николаевич,  —  возразил  Монго¬
лов.  —  Люди,  деньги.  В  конце  концов,  само  золото.  Я  не  буду
участвовать  в  авантюре.
 —  А  если  приказ?
 —  Впервые  в  жизни  отвечу  на  приказ  медицинской  справ¬
кой,  Не  заставляйте  меня  это  делать.
 —  Днями  я  улетаю  в  Москву.  Прошу  не  подавать  рапорт  до
моего  возвращения.
 —  Что  это  изменит?
 —  Сердце  что-то,  —  не  отвечая,  продолжил  Чинков.  —  Вот
слетаю,  схожу  к  врачам.
 Под  окном  управления  взревел  трактор,  по  коридору  раз¬
дался  топот  многих  сапог.
 —  По-моему,  вернулась  партия  Колкова,  —  сказал  Чинков.—
Пойдемте  глянем  на  киноварь.
 103

Они  спустились  вниз.  У  входа  в  управление  стоял  обсыпан¬
ный  снегом  трактор.  К  нему  были  прицеплены  перекособочен-
ные,  затянутые  брезентом  сани.
 Из  кабины  выскочил  Копков  в  прожженной  меховой  куртке,
без  шапки.  Он  огляделся  и  запустил  руку  в  черную  с  проседью
шевелюру.  Потом  помог  вылезть  Богоде,  который  из-за  протезов
не  мог  спускаться  по  гусеницам.  Вместе  с  Богодой  они  обошли
затянутые  брезентом  сани.  Копков  отвязал  веревку  и  открыл
брезент.  Из  саней  неторопливо  полезли  его  кадры,  истощенные,
с  черными  от  мороза  и  грязи  лицами.
 —  Счас  будем  разгружать  или  после?  —  спросил  Конкова
рабочий.
 —  Разгрузят  без  нас,  —  ответил  Копков.
 Дядя  Костя  повел  трактор  к  управленческой  лаборатории.
Все  любопытные  потянулись  туда,  всем  хотелось  посмотреть  на
колковскую  киноварь.
 —  Ребята,  —  сказал  Копков.  —  Тут  ее  меньше  тонны.  Пере¬
таскайте  ее  в  коридор.  Саня,  организуй.
 —  Все  сделаю,  Сеня,  —  сказал  Саня  Седлов  сквозь  сигарету
и  крикнул:  —  А  ну,  тунеядцы!  Поможем  полевикам.  Отъелись
тут  в  управлении...
 Дядя  Костя  ходил  вокруг  трактора,  вслушивался  в  подраги¬
вающий  рокот  мотора,  трогал  ослабевшие  траки.
 —  Ничего  доехали.  Я  тебе  говорил,  что  доедем.  Я  боялся,
что  ты  клапана  порвешь.  Ты  ничего,  удержался,  —  говорил  трак¬
тору  дядя  Костя.
 Копковские  кадры  цепочкой,  точно  дисциплинированные
привидения,  вошли  вслед  за  начальником  в  управление.  Так  же
вместе  они  вышли  обратно.  Правилом  Копкова  было  проводить
отгульные  дни  вместе  с  рабочими,  хотя  Копков  совершенно
не  пил.
 Ящики  с  рудой  рдели  на  снегу,  как  цветы.  Чинков  быстро
выхватил  из  одного  несколько  крупных  кусков  киновари.  Мон¬
голов  наблюдал  за  ним.  Чинков  рассматривал  киноварь  и  улы¬
бался.  Кончики  губ  загнулись  вверх,  и  даже  ямочки  на  темных
щеках  появились.
 —  Я  подожду  вашего  возвращения,  —  неожиданно  .для  себя
сказал  Монголов.
 На  другой  день  Чинков  вылетел  в  Москву.  Официальным
обоснованием  поездки  было  направление  на  обследование  сердца,
выданное  поселковой  поликлиникой.  Летел  Чинков  за  свой  счет.
Предложение  Фурдецкого  оформить  через  Город  командировку
он  отклонил.  Чинков  действительно  выглядел  плохо.  К  обычной
замкнутости  его  прибавилась  какая-то  угрюмость,  и  он  похудел
104

так,  что  под  глазами  повисли  мешки  и  одрябли  темные  щеки.
«•Как  ржавый  амбарный  замок»,  —  пустил  некто  по  управлен¬
ческим  коридорам.
 Генрих  Фурдецкий  и  на  минуту  не  допускал,  что  Чинков  вы¬
летел  из-за  сердца.  Шла  неизвестная  и  большая  игра.  Фурдец-
кого  обижало,  что  Чинков  не  посвящает  его  в  свои  планы.  Разве
он  не  доказал  свою  преданность  управлению?  Разве  не  Фурдец¬
кий  добыл  снаряжение  для  будущих  полевых  партий,  разве  не  он
прикрыл  «барак-на-косе»,  не  он  добыл  вездеход?  И  это  только
начало.
 Как  назло,  через  день  после  отлета  Чинкова  по  радиосвязи
его  вызвал  Робыкин.
 —  Куда  запропастился  Чинков?  —  спросил  Робыкин.  —
Вторые  сутки  не  могу  его  вызвать  на  связь.  Прием.
 Фурдецкий  понял,  что  в  Город  все  же  кто-то  «стучит».  Он  ре¬
шил  валять  ванечку.
 —  Полученные  вездеходы  полностью  зарекомендовали  себя
в  условиях  полярного  бездорожья,  —  с  натренированной  бод¬
ростью  прокричал  Фурдецкий.  —  Полевики  говорят  вам  «спа¬
сибо»,  товарищ  Робыкин.
 —  Где  Чинков?  Прием.
 —  Вылетел  в  больницу  из-за  плохого  состояния  сердца.  Все
полевые  партии  благополучно  вернулись,  товарищ  Робыкин.
 —  Вы  что  же,  Фурдецкий,  автономию  там  развели?  Отве¬
чайте.  Прием.  —  Сейчас  Фурдецкий  слышал  даже  дыхание  Ро-
быкина.
 —  Какая  может  быть  автономия,  товарищ  Робыкин?  Пред¬
варительный  отчет  высылаем  через  неделю  лично  вам,  —  про¬
кричал  Фурдецкий.
 —  Желаю  коллективу  управления  успехов.  Отбой.  —  Видно,
Робыкин  понял,  что  ничего  от  Фурдецкого  не  добьется.
 Фурдецкий  отер  пот  и  теперь  уже  знал,  что  все  пути  к  от¬
ступлению  отрезаны.  Он  впрягся  в  упряжку  Будды.  В  том,  что
Чинкову  все  донесут,  он  не  сомневался.  Пусть  знает.  Фурдец¬
кий  обошел  все  кабинеты  полевых  партий.  Все-таки  это  его,
Фурдецкого,  управление.  Полевики  настороженно  приветствовали
Фурдодуя.  Ничего.  И  они  поймут.  Надо  устроить  хороший  вечер.
Отметить.  Произнести  речь.
 И  Робыкин,  и  Фурдецкий  изумились  бы,  если  бы  увидели
во  Внукове  выходящего  из  самолета  Чинкова.
 Каторжный  воздушный  путь  эпохи,  когда  о  Ту-104  еще  не
знали,  не  умотал  его,  а  омолодил  минимум  на  десяток  лет.  Он
шел  весело  и  настороженно,  как,  допустим,  может  идти  по  следу
раненого  медведя  верующий  в  удачу  охотник.  В  руках  Чинков
105

нес  лишь  небольшой  портфель.  На  стоянке  такси  была  очередь.
Но  Будда  каким-то  неуловимым  жестом  дал  знак  шоферу  и  про¬
шел  дальше  к  облетевшим  березкам.  Таксист  подкатил.  Будда
шлепнулся  на  сиденье,  положив  портфель  рядом,  и  они  помча¬
лись  через  березовые  леса  внуковского  шоссе  в  Москву.
 «Северстрой»  имел  в  Москве  собственную  гостиницу,  как  и
свое  представительство,  вроде  иностранного  государства.  Но  Чин¬
ков  остановился  в  «Национале»  и  в  представительство  не  пошел.
В  номере  он  сходил  в  душ,  переоделся  и  позвонил.  Такси  ждало
его  внизу,  и  Чинков  поехал  на  Красную  Пресню.  Легкая  улыб¬
ка  не  сходила  с  его  помолодевшего  лица,  и  с  той  же  улыбкой
он  направился  к  Сидорчуку,  в  прошлом  кадровому  северстроев-
цу,  ныне  заместителю  министра.
 Сидорчук  был  старше  Чинкоза.  В  свое  время  он  с  любопыт¬
ством  и  симпатией  наблюдал,  как  этот  юный  нахал,  точно  ка¬
менный  столб  в  бамбуковой  роще,  возник  и  утвердился  в  рядах
«Северстроя».  Именно  Сидорчук  подал  мысль  о  выдвижении
Будды  на  соискание  Государственной  премии,  и  он  же  санкцио¬
нировал  его  переход  в  Поселок,  так  как  не  верил  ни  одной  из
причин,  которыми  в  самом  «Северстрое»  объясняли  перехоц
Чинкова.  Сейчас  он  чувствовал,  что  внезапный  звонок  и  просьба
о  встрече  так  или  иначе  связаны  с  Территорией.
 Чинков  вошел  в  кабинет  Сидорчука,  сияя  неподражаемой  бе¬
лозубой  улыбкой.  Они  поздоровались  дружески,  так  как  насто¬
роженная  симпатия  их  была  взаимной.  Будда,  посмеиваясь,  огля¬
дел  кабинет,  как  будто  никогда  не  бывал  здесь  раньше,  а  Си¬
дорчук  подумал  о  том,  что  в  главном  инженере  Поселка  про¬
падает  крупный  актер.  На  него  уже  действовало  наэлектризо¬
ванное  состояние  Чинкова.
 —  Удивляешься  визиту?  —  вежливо  спросил  Чинков.
 —  Нет.  Робыкин  уже  дважды  звонил.  Интересовался.
 —  А  ты  что  ответил?
 —  Я  же  не  знал,  что  ты  ко  мне  прилетаешь.  Что  я  должен
был  отвечать?
 —  Да,  сердце  пошаливает.  —  Казалось,  Чинкова  безмерно
радует  и  это  сердце,  и  звонки  Робыкина.  —  Попроси  секретар¬
шу,  Ваня,  чтобы  никого  не  пускала.
 Сидорчук  выполнил  просьбу  и  уставился  на  Чинкова  с  улыб¬
кой,  как  будто  ждал  фокуса.
 Чинков  вынул  из  школьного  портфеля  газетку  и  разостлал
ее  на  столе.  На  газетку  он  выложил  несколько  кусков  почти
чистой  киновари.  Киноварь  —  минерал  древних  художников  и
алхимиков  —  рдела  на  столе.  Сидорчук,  в  прошлом  отличный
минералог,  забылся  на  время  и  долго  рассматривал  образцы.
 106

— 	Чудесная  киноварь,  —  сказал  он.
 — 	Копков  утверждает,  что  там  месторождение  мирового
значения.
 Чинков  отодвинул  занавеску,  закрывавшую  карту  Террито¬
рии  «Северстроя»,  и  ткнул  пальцем.
 —  Ты  там  был?  —  спросил  Сидорчук.
 — 	Нет.  Вот  фотографии  месторождени  .  Жаль,  не  цветные.
Копков  утверждает,  что  сопка  почти  целиком  состоит  из  кино¬
вари.  Он  ее  тонну  привез.  Просто  прошелся,  поднял  и  привез.
Представляешь:  сопка  и  целиком  из  киновари.
 —  Так  уж  и  целиком?
 —  Не  хочешь,  не  надо,  —  сказал  Чинков  и  безразлично
отодвинул  киноварь  в  сторону.  Он  вытащил  из  портфеля  мешо*
чек,  развязал  его  на  коленях  и  вдруг  высыпал  на  газету  груду
золотого  песка,  перемешанного  с  самородками.  «Килограммов
около  трех,  —  машинально  отметил  золотарь  Сидорчук.  —  Лот¬
ком,  что  ли,  намыто,  крупная  фракция».
 —  Это  что?  —  спросил  Сидорчук.
 —  Это  золото,  которого  нет.
 Им  не  надо  было  объясняться  между  собой.  Сидорчук  мол¬
ча  взял  маленький  пластинчатый  самородочек,  бросил  его
в  кучу.
 —  Что  тебе  надо,  Илья?  —  спросил  он.
 —  Деньги.  Большие.  И  еще  раз  деньги.  Там  ныряющая  рос¬
сыпь.  Без  крупной  разведки  ее  не  найдешь.  С  деньгами  мы  да¬
дим  уникальное  месторождение.
 —  Ты  из-за  этого  прилетел?
 —  Рискую,  —  вздохнул  Чинков.  —  А  ты  уже  все?  Уже  не
хочешь  рискнуть?
 —  Ты  сам  веришь?  Подо  что  тебе  нужны  деньги?  Почему
не  обычным  порядком?
 Чинков  пожал  плечами.  Не  имело  смысла  отвечать  на  этот
вопрос.
 —  Ты  тайно  приехал?
 —  Да!  И  золото  добыл  тайно.  Они  там  закопались  с  Рекой.
Через  них  я  бы  к  тебе  не  попал.  У  них  вся  перспектива  до  кон¬
ца  века  уткнулась  в  Реку.  Она  их  прославила  и  взрастила.
Не  оторваться  им  от  Реки.
 Сидорчук  посмотрел  на  Чинкова.  Тот  уже  снова  сидел  отя¬
желевший,  серьезный,  со  спрятанными  глазами,  и  на  Сидорчука,
видавшего  жизнь  и  людей,  пахнуло  чертовщиной,  таинственной
силой,  напугавшей  когда-то  Монголова.
 —  Дай  подумать,  —  сказал  он.
 —  Думай  до  вечера.  Вечером  мы  с  тобой  ужинаем.  Пожа¬
107

луйста,  без  жены.  Вообрази,  Иван,  что  тебе  сейчас  тридцать  и
у  тебя  все  впереди.
 —  Ты  знаешь,  что  у  министерства  сложные  отношения  с
«Северстроем»?
 —  Я  все  знаю.  Но  я  нашел  россыпь.  Доказательства  перед
тобой.  На  Территории  есть  золото.  Чтобы  доказать  всем,  нужны
деньги.  Тут  не  азбука,  не  как  на  Реке.  Без  денег  сто  лет  не  до¬
кажешь.  И  если  ты  не  поможешь,  никто  не  поможет.
 —  Ужинать  мы  с  тобой  не  будем.  Ты  докладную  составил?
 Чинков  вынул  из  портфеля  папку.
 —  Все,  —  сказал  Сидорчук.  —  Сегодня  вечером  я  ее  изучаю.
Завтра  или  иду,  или  не  иду  к  министру.
 —  Надо  идти,  —  сказал  Будда.
 —  Еще  одного  лауреата  хочешь?
 —  Нет.  Все  это  суета  и  тлен.  Просто  приближается  возраст
инфарктов.  А  когда  инфаркты,  разве  в  драку  полезешь?  Разве
кто  примет  тебя  всерьез,  если  у  тебя  рот  перекошен  и  аптека
в  кармане?  А  пока  ты  принимай  меня  очень  всерьез.  Записки
у  меня  две:  на  киноварь  и  на  золото.  Но  все  деньги,  почти  все,
не  буду  скрывать  от  тебя,  я  пущу  на  разведку  золота.  Киноварь
еще  не  созрела.  Это  случайное  открытие.  Деньги  и  техника  —
вот  что  мне  надо.  Хоть  в  Совет  Министров  иди,  но  добудь.  Вот
мой  телефон.  Буду  в  номере  постоянно.
 ...На  другой  день  во  второй  половине  ему  позвонил  Сидор¬
чук.  Они  встретились  в  гостинице,  в  номере  Чинкова.  Чинков
предложил  коньяку.
 —  Давай,  —  махнул  рукой  Сидорчук.  —  Давай,  авантю¬
рист,  выпьем.
 Они  молча  чокнулись  и  выпили.
 —  Вот  что,  —  сказал  Сидорчук.  —  Докладная  у  тебя  убе¬
дительная.  1Еще  убедительнее  эти  три  тысячи  четыреста  двадцать
один  грамм  золота.  Вот  тебе  расписка  в  получении.  Чтобы  на
тебя  уголовное  дело  не  завели.  Золото  в  лаборатории  института,
минералогии.  Деньги  тебе  можно  и  должно  дать.  Это  государ¬
ственный  оправданный  риск.  Но  ты  знаешь,  где  твое  слабое  место?
 —  Знаю,  —  сказал  Чинков  и  налил  еще  коньяку.  —  В  не¬
точных  будущих  перспективах.  Мы  откроем  хорошее  месторож¬
дение.  Но  откроем  ли  мы  новую  золотоносную  провинцию?
 —  Так!  —  кивнул  Сидорчук.  —  Но  начинать-то  надо?
 —  Надо,  —  сказал  Чинков.  —  Помимо  интуиции,  знаешь,
во  что  я  верю?
 —  В  себя  ты  веришь.  Неудачи  предыдущих  поисков  проис¬
ходили  потому,  что  ими  занимался  не  ты.
 —  Так!  —  усмехнулся  Чинков.
 1*03

—  Лети  обратно.  Присылай  технический  проект.  Официально
через  «Северстрой».  Деньги  они  получат  целевым  назначением.
 —  А  отдадут?  Они  же  все  помешаны  на  Реке.  Они  ее  создали
и  не  хотят  с  ней  расстаться.  Они,  кстати,  тоже  правы.
 —  Я  все-таки  на  что-нибудь  годен,  —  устало  вздохнул  Си¬
дорчук.
 —  Я  знаю  Реку,  —  напряженно  сказал  Чинков.  Он  весь  на¬
лился  тяжелой  кровью,  еще  более  потемнел.  —  Я  знаю  Реку,
Иван,  и  не  верю  в  разговорчики,  что  она  кончилась.  В  Реку  надо
вкладывать  деньги,  и  она  ответит  хорошим  золотом.  Но  рано
или  поздно  она  кончится.  Срок  этот  обозрим.  Что  дальше?  Не¬
обходима  новая  золотоносная  провинция.  Государство  обязано
рискнуть  десятком-другим  миллионов.
 —  Оно  рискнет.  Но  ты  лично  рискуешь  всем.  В  случае  не¬
удачи  государство  потеряет  десяток  миллионов.  Ты  потеряешь
все.  Тебя  не  будет.
 —  Не  пугай.  Одно  месторождение  я  все  равно  дам.  Я  дол¬
жен  дать  их  много,  провинцию,  золотоносный  узел.  Вот  где  на¬
чинается  риск.  Правда,  я  присмотрелся  к  кадрам.  С  ними  можно
рискнуть.
 —  Где?  Как?  —  спросил  Сидорчук.  —  Все-таки  многие  шля¬
лись  с  лотком.  Как  ты  добыл  эти  три  килограмма?  Они  ведь  все
решили.  Я  их  тоже  с  шиком  на  стол  высыпал.  «Вот  золото,  ко¬
торого  нет».  Как  ты  добыл  их?
 —  Не  я  их  добыл.  Есть  у  меня  промывальщик.  С  виду  —
ничто.  Но  гений.  На  отмели  в  сто  метров  он  берет  одну  лопату
грунта,  но  именно  ту,  где  лежит  единственный  на  отмели  само¬
родок.
 За  окном  шумел  город.  Настольная  лампа  давала  приглушен¬
ный  свет,  и  каждый  из  двух  пожилых  мужчин  в  номере  думал
о  силе,  которая  заставляет  их  рисковать,  тревожиться,  лезть  на
рожон,  хотя  все  можно  спокойно,  уютно,  уважаемо...  Их  давно
не  интересовали  личные  деньги,  зарплата,  и  даже  честолюбие
с  возрастом  как-то  прошло.  Силой  этой  называлась  работа.  Но  что
такое  работа?  Кто  может  дать  этому  краткое  и  всеобъемлющее
определение?  Страсть?  Способ  самоутверждения?  Необходимость?
Способность  выжить?  Игра?  Твоя  функция  в  обществе?  И  так
далее,  до  бесконечности.
 —  Когда  меня  хватит  третий  инфаркт,  —  сказал  Чинков,  —
я  хочу  в  этот  миг  перед  смертью  знать,  что  выполнил  почти
все,  к  чему  был  предназначен.  На  этом  точка.  И  знаешь:  огради
меня  на  первых  порах  от  Города.  Всегда  ведь  найдется  пяток
людей,  которые  будут  ставить  палки  в  колеса,  чтобы  в  случае
провала  заявить:  «Я  предупреждал,  что  средства  уйдут  на  ве¬
109

тер».  Но  они  будут  ставить  их  умело,  чтобы  в  случае  удачи  за¬
явить:  «Я  всегда  верил  в  Территорию  и  помогал  чем  мог».
Ты  знаешь  это  лучше  меня.  У  тебя  уже  есть  канцелярский  опыт.
 —  Я  все-таки  на  что-нибудь  годен,  —  повторил  Сидорчук.
 Чинков  глянул  на  этого  седоволосого,  уже  по-министерски
мягкого,  уже  с  животиком  и  руками,  сложенными  на  животике,
человека  с  умным,  но  уже  совсем  городским,  чиновным  лицом,
вспомнил,  как  видал  его  опухшего  от  комаров,  в  драной  штор¬
мовке  и  с  цепкими  движениями  лесовика,  и,  вздрогнув  от  пред¬
чувствия,  подумал,  что  ему  не  дожить  до  городской  жизни,  не
суждено.
 —  Ты  отдаешь  отчет  в  том,  что,  если  россыпь,  если  золото¬
носный  узел  там  есть,  его  все  равно  найдут!  Через  пять,  через
семь,  через  десять  лет?  Его  неизбежно  найдут  в  ходе  планомер¬
ной  съемки?
 —  А  зачем  я  тогда?  Зачем  тогда  кадры,  которые  выучены  и
могут  работать  больше,  чем  лошади?  Им  тесно  на  олове.  Мне
тесно  в  твоей  грядущей  методике.  Эти  кадры  скоро  выйдут  в
тираж.  И  я  скоро  выйду  в  тираж.  Простит  ли  тебе  государство,
что  ты  не  использовал  нас  до  конца?  Через  семь  лет...  А  если
это  золото  потребуется...  сегодня  вечером?
 —  Ты  к  тому  же  и  демагог.  Но  я  на  твоей  стороне.  Знаешь,
о  чем  я  мечтаю?  Поступить  куда-нибудь  «тыбиком».
 —  Что  это  за  должность?
 —  Ну,  есть  такая  хорошая  работенка.  «Ты  бы  сбегал».  Со¬
кращенно  «тыбик».
 —  Именно,  —  усмехнулся  Чинков.  —  Там,  в  Городе,  давно
хотят  из  меня  тыбика  сделать.  Но  я  сам  из  них  сделаю...
 —  Не  хвастайся  до.  Хвастайся  после...  С  Городом  ты  спра¬
вишься.  Ты  справься  с  природой.
 —  Прилетай  к  нам.  Поживешь  на  разведке.  За  куропатками
сходишь...  И,  может  быть,  дашь  совет.  Ты  ж  золотарь...  Или
уже  нет?..
 —  Уже  нет.  Для  экспедиций  я  кончился.  Для  них  я  вышел
в  тираж.  Но  и  здесь,  как  видишь,  работенки  хватает.
 —  «Познай,  где  свет,  —  поймешь,  где  тьма.  Пускай  же  все
пройдет  неспешно,  что  в  мире  свято,  что  в  нем  грешно,  сквозь
жар  души  и  хлад  ума»,  —  с  улыбкой  процитировал  Будда.
 —  Что  это?
 —  Блок.  Уж  извини,  что  образованность  демонстрирую.
 —  Лети  обратно,  Илья.  В  клинику  не  забудь  зайти.  Не  за¬
ставляй  меня  ссориться  с  «Северстроем».
 —  Черт!  Ах,  черт!  —  Чинков  постучал  себя  по  коленке.  —
Все  обдумал,  рассчитал  все  ходы,  все  варианты.  Но  не  думал,
110

что  так  легко  охмурю  тебя.  Не  предвидел  этого.  Удивил  ты  меня,
Иван.
 —  Самовлюбленный  ты  человек,  товарищ  Чинков.  Пуп  земли.
 —  Я  пуп  Территории.  В  этом  и  есть  моя  сила,  —  серьезно
ответил  Чинков.  —  Меня  отец  так  воспитал.  Всегда  стремиться
на  мостик,  если  ты  даже  трюмный  матрос.  Но  стремиться  за
счет  своей  силы.  Гордый  был  у  меня  старик.  Военно-морская
школа.
 —  Знаю  я  все  про  твоего  отца,  —  сказал  Сидорчук.  —  Из¬
учал  в  свое  время  анкетные  данные.  Я  про  тебя  много  знаю.
Поэтому  даю  совет:  побывай  у  Калдиня  в  Риге.  Без  поддержки
коллектива  твоя  затея  ничего  не  стоит.  Мнение  Калдиня  —
очень  много.  Его  уважают.  Он,  можно  сказать,  кариатидой  в
Поселке  работает.
 Чинков  с  сопением  вытащил  из  внутреннего  кармана  пид¬
жака  картонный  квадратик.
 —  Билет  до  Риги.  Позавчера  еще  взял.
 —  Странный  ты  человек,  Илья,  —  сказал  Сидорчук.  —  Тебя
в  темноте  испугаться  можно.  С  нечистой  силой  ты,  по  моему,
дружбу  водишь.
 Манера  Чинкова  держать  себя  отстраненно  от  мелочей  неиз¬
менно  помогала  ему.  Рижского  адреса  Калдиня  он  не  знал.
Поэтому  на  вокзале  он  дал  шоферу  такси  денег  и  попросил
«выяснить,  где  находится  данный  товарищ.  Вот  тут  все  записа¬
но.  Буду  ждать  вас  в  вокзальном  ресторане».  В  полдень  они  уже
ехали  в  загородную  клинику.
 Калдинь  лежал  в  отдельной  палате.  Чинков  видел  его  не¬
сколько  раз  на  северстроевских  совещаниях,  они  были  даже
слегка  знакомы.  Сейчас  Чинкова  поразило,  что  под  одеялом
Калдинь  казался  еще  длиннее  и  еще  костистее.  Казалось,  зеле¬
ное  больничное  одеяло  прикрывает  мощный  и  прочный  скелет.
 —  Насколько  я  знаю  вас,  мое  мнение  ничего  изменить  не
может,  —  сказал  Калдинь.  Седые  волосы  его  отсвечивали  на
подушке.  Лицо  было  свежим  и  загорелым.  —  Я  думаю,  что,  если
я  предам  ваши  идеи  анафеме,  вы  скажете,  что  я  вас  поддержал.
 —  Ну  зачем  же  такое  злодейство?  —  усмехнулся  Чинков.
 —  Для  пользы  дела.  Разве  не  оправдание?  Но,  знаете,  я  вас
поддержу.  Взамен...
 —  Что  взамен?  —  быстро  спросил  Чинков.
 —  Не  пугайтесь.  Взамен  вы  выведете  на  дорогу  мальчиков...
Жору  Апрятина  и  Сережку  Бакланова.  Я  не  успел.  Они  уже  ин¬
женеры,  но  я  хотел  сделать  из  них  геологов.
 —  Я  сделал  бы  это  без  вашей  просьбы,  —  не  скрывая  облег¬
чения,  вздохнул  Чинков.  —  Знаете,  я  верю  в  «метод  большого
111

болота».  Подводят  человека  к  большому  и  коварному  болоту  и
дают  задание  сходить  на  ту  сторону  и  вернуться.  Болото,  знаете,
опасное.  Трава  обманчивая,  трясины,  окна,  всякие  подгнившие
веточки.  Если  вернется,  значит,  будет  ходить.
 —  А  если  завязнет?
 —  Вытащить,  обмыть  и  отправить  в  сухие  места.
 —  Похоже  на  вас.  Это  ваш  почерк.
 —  Вы  верите  в  золото  Территории?
 —  Странный  вопрос,  Илья  Николаевич.  Верить  или  не  верить
можно  в  идеи.  Золото  —  материальная  вещь.  Можно  знать  или
не  знать  о  его  наличии.  Я  не  знаю,  есть  ли  на  Территории  зо¬
лото.  Мы  думали  это  сделать  иначе.  Держаться  за  олово,  чтобы
оправдать  существование  управления.  И  вести  планомерную
методическую  съемку.  Чтобы  потом  искать  в  комплексе.  Золото,
вольфрам,  ртуть.  И  так  далее.
 —  Это  слишком  затяжной  метод,  —  пробормотал  Чинков.
 —  Смешно!  Я  в  больнице,  из  которой,  вероятно,  не  выйду,
уговариваю  вас  не  спешить.
 —  Вы  еще  вернетесь  в  управление.
 —  Бросьте,  Чинков.  Я  мало  вас  знаю,  но  думаю,  что  вы
неплохой  актер.  Только  роль  утешителя  вам  не  подходит.
 —  Я  буду  рад  работать  с  вами,  —  Чинков  встал.
 —  Это  не  страшно,  Чинков.  —  Калдинь  приподнялся  на  лок¬
те,  и  костистое  стариковское  тело  еще  резче  обрисовалось  под
одеялом.  —  Вы  знаете,  не  страшно.  Большую  и  лучшую  часть
жизни  я  занимался  изучением  горных  пород.  Смерть  —  лишь
переход  из  мира  биологического  в  мир  минералов.  Таково  пре¬
имущество  нашей  профессии,  смерть  не  отъединяет,  а  объеди¬
няет  нас  с  ней.
 —  Я  верю,  что...  —  упрямо  пробубнил  Чинков  и  осекся,
услышав  иронический  смех.
 —  Вы  лучший  посетитель  из  всех.  Ко  мне  много  приходят
друзей.  Но  вы  единственный  из  всех,  кто  даже  не  спросил,  чем
я  болен.  Не  надо  извинений,  Чинков.  Все  правильно.  Теперь  я
спокоен  за  управление.  Вы  бросите  на  пол  свой  собственный  труп
и  сами  через  него  перешагнете,  но  управление  достигнет  цели.
Я  искренне  рад.
 —  Ия  все-таки  верю,  —  глухо  сказал  Чинков.  —  Я  верю
в  золото  Территории.
 Он  повернулся  и  вышел  из  палаты.
 —  Не  забудьте  о  мальчиках,  —  крикнул  вслед  Калдинь.
Машинально  вернув  в  коридоре  халат,  Чинков  пробормотал:
«Череп  быка-примигениуса.  Вот!»  Он  понял,  что  ему  напоминал
лежавший  на  койке  главный  геолог  управления  Поселка.
 112

18
 Гурин  и  Сергушова  познакомились  вскоре  после  отлета  Бак¬
ланова.  Она  все  еще  продолжала  жить  в  бараке,  который  посте¬
пенно  заполнялся  бородатыми  раскованными  мужчинами,  гро¬
хотом  радиоприемников,  выставленными  у  дверей  резиновыми
сапогами,  чайниками,  круглые  сутки  кипевшими  на  кухонной
плите,  пальбой  по  подброшенным  в  воздух  пустым  бутылкам  из
пистолетов  —  нечто  среднее  между  студенческим  общежитием
и  приключенческим  фильмом.  Комната  Бакланова  была  ближ¬
ней  к  выходу,  и  однажды  она  увидела  в  ней  свет.  Она  посту¬
чалась  и  столкнулась  на  пороге  с  очкастым  и  веселым  чело¬
веком.
 —  Бог  мой!  Заходите,  —  приятным  баритоном  сказал  он.
Выкинул  в  форточку  сигарету  и  прикрыл  ладонью  дырку  на
свитере.  Другой  рукой  он  церемонно  указывал  на  койку  Бакла¬
нова,  приглашая  садиться.
 —  Живот  болит?  —  насмешливо  спросила  Сергушова.
 —  Не  будем  таить  честную  бедность,  —  Гурин  отнял  руку
от  дырки.
 Она  засмеялась.  Ей  почудилось  какое-то  злодейское  очарова¬
ние  в  этом  лысеющем,  с  короткой  стрижкой,  лобастом  мужчине.
Меж  тем  Гурин  извлек  вьючный  ящик  из-под  кровати,  на  ящик
постелил  газету  «Юманите»,  на  газету  поставил  вынутую  из
чемодана  бутылку  коньяку  «Наполеон»  и  две  позолоченные
стопки.
 —  Коньяк  требует  позолоченной  посуды,  —  сказал  он.  —
Только  тогда  он  дает  цвет.
 —  Вы  здесь  будете  жить?
 —  Постараюсь  здесь.  Вы  сидите  на  койке  коллеги  Бакла¬
нова.  Он  не  успел  поставить  мебель,  потому  что  отбыл  в  дерев¬
ню,  в  родовое  поместье  Баклановых.
 Неизвестно  почему  она  промолчала,  что  знает  Сергея.
 —  Он  ваш  друг?
 —  Друзей  у  меня  нет.  Есть  приятели,  как  у  всех  в  наше
время.  С  Баклановым  же  я  поселился  потому,  что  удобнее.
Простая  душа.  Занят  мускулатурой  и  геологией.  О  прекрасном
не  говорит.  Про  женщин  тоже.  Я  терпеть  не  могу  разговоров
«о  прекрасном».
 —  Наверное,  он  очень  хороший?
 —  Очаровательный.  Наш  простой  советский  фанатик.
 —  А  вы?
 —  Я  предпоследний  авантюрист.
 —  Почему  предпоследний?
 8  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	ИЗ

—  Обидно,  если  я  буду  последним.
 —  А  откуда  такой  коньяк?
 —  Знакомые.  Шлют  книги,  напитки  и  сигареты.  Заботятся,
чтобы  я  не  отстал  от  века.  Вместо  сигарет  теперь  шлют  пластин¬
ки.  Бросил  курить.  Хочу  дожить  до  восьмидесяти.  Посмотреть,
чем  все  это  кончится.
 —  Что  именно?  Уж  простите,  что  похоже  на  интервью.
 —  Вторая  техническая  революция.  Всеобщее  забалдение.
Квартиры,  финская  мебель,  мечта  жизни  —  машина.  Приобрета¬
тели  всерьез  собрались  захватить  мир.  И  ну  его  к  черту!  Пред¬
лагаю  выпить  за  вашу  карьеру.  Хотите,  как  Бендер,  составлю
матрицу  для  любой  корреспонденции  на  местную  тему?  Торбаса,
пурга,  энтузиазм,  снежные  просторы,  молодой  задор,  старый
кочевник.
 —  Не  хамите.  Это  моя  работа.
 —  Уважаю.  Работу  я  уважаю.  И  мой  сосед  и  коллега  Сер¬
гей  Баклаков  ее  уважает.  Мы  все  уважаем  работу.
 —  Экий  вы...
 —  Я  не  экий.  Я  отдельный.  Странник  —  вот  кто  я.
 —  Как  же  вам  удается  странником  быть?
 —  Я  знаю  профессию  на  уровне  хорошего  кандидата  или
среднего  доктора.  Это  без  хвастовства.  Кроме  того,  я  знаю  два
языка.  С  таким  багажом  я  везде  желаннейший  гость.  В  любом
геологическом  управлении  страны.  В  Душанбе,  Барнауле,  Ле
нинграде,  Чите.  Или  на  Территории.  Когда  мне  надоест  здесь,
я  выберу  точку  на  карте  и  двину  туда.  Переезды  помогают  мне
не  иметь  вещей.  Так  проще.
 —  И  не  пусто  вам?
 —  А  что  делать?  Мне  грустно  от  ошибок  истории.  Раньше
мир  захватывали  чингисханы,  Тамерланы,  македонские  или  орды,
допустим,  гуннов.  Аттила  захватил  мир.  Теперь  его  плотно  и
неумолимо  захватывают  покупатели.  Всюду.  От  озера  Титикака
до  Можайска.  Самое  неумолимое  и  беспощадное  завоевание.
Я  обожаю  авантюристов.  Покупатели  поставили  их  вне  закона.
Вот  я  и  приспособляюсь.  Я  не  воитель.  Я  приспособленец.  Пы¬
таюсь  отстоять  свое  «я»  среди  всеобщего  забалдения.  Ничего
не  хочу  иметь,  кроме  себя.
 —  Потрясающий  парень,  —  с  иронией  сказала  она.
 —  Потрясающие  парни  сидят  в  кафе,  тянут  через  соломинку
портвейн  с  водой  под  названием  «коктейль».  Изображают  про¬
жигателей  жизни.  Или  слабыми  лапками  пытаются  ниспроверг¬
нуть.  Что  именно  —  они  не  знают.  И  не  знают,  что  они  как
гусеница  против  асфальтового  катка  истории.  Нет,  я  все-таки
114

предпоследний  авантюрист.  С  чувством  собственного  достоин¬
ства,  Я  работаю  не  хуже  всех  этих  суперменов,  полярных,  бак-
лаковых,  всех  этих  копковы  и  прочее.  Хотя  Копков  —  это
Иисус.  Иисус  от  арктической  геологии.  С  чувством  собственного
достоинства.  Хотите  на  него  посмотреть?
 —  Хочу.
 —  Ну,  еще  бы!  Журналистский  клад:  вечер  полевиков,  герои
тундры  за  бутылкой  вина,  непосвященные  не  допускаются.
 —  Что  ж  зло-то  так?
 —  Я  не  зло.  Я  с  чувством  собственного  достоинства.  Верьте
не  верьте,  но  здесь  одно  из  немногих  мест,  куда  не  долезло  ме¬
щанство,  и  геология  —  одна  из  немногих  профессий,  куда  ему
трудно  пробраться.  Но  проберется.
 —  Вы  что  же  меня,  приглашаете?
 —  Ага,  —  Гурин  широко  улыбнулся.  —  Я  человек  сложный,
но  доступный.  С  чувством  достоинства.
 —  Не  такой  уж  вы  сложный,  мне  кажется.
 —  Каждый  человек  как  консервная  банка.  Но  ключ  от  бан¬
ки  спрятан  внутри,  —  с  комической  серьезностью  вздохнул
Гурин.
 —  Ножиком  можно  открыть.
 —  Правильно.  Взрезать  ножиком,  вынуть  консервный  ключ
и  с  другого  конца  открывать  нормально.  Примета  эпохи  —  но¬
ски  надевать  через  уши.
 —  Эпоха-то  в  чем  виновата?
 —  В  том,  что  она  существует  сейчас.  Все  эпохи  были  в  этом
виновны.
 ...Когда  комнату  Сергушовой  отремонтировали,  Гурин  помог
обставить  ее,  исходя  из  опыта  мест,  где  мебель  не  продается.
Для  этого  требовалось  метров  двадцать  какой-нибудь  дерюжки  и
десять  ящиков  из-под  картошки.  Картошку  в  Поселок  привозили,
как  яблоки,  в  ящиках.  Гурин  сам  сбегал  в  промтоварный  мага¬
зин  и  купил  драпировочную  ткань  темно-красного  цвета.  По  до¬
роге,  потолковав  с  Рубинчиком,  он  прихватил  в  кладовой  управ¬
ления  матрас.  Из  шести  ящиков  соорудил  низкое  ложе,  положил
на  него  матрас,  прикрыл  все  это  дерюжкой,  и  получилась  низ¬
кая  широкая  тахта.  Из  четырех  ящиков  он  соорудил  стол,  поло¬
жил  сверху  чертежную  доску.  Доску  он  тоже  взял  в  управлении,
выкинул  в  окно,  пока  Рубинчик  искал  матрас.  Стол,  прикрытый
этой  дерюжкой,  получился  очень  хорошим.  Остаток  ткани  он
употребил  на  оконную  занавеску.
 —  Стул  и  пишущую  машинку  тебе  обязана  дать  редакция,—
улыбаясь  сказал  он.  —  Торшер  я  тебе  принесу.
 8*
 115

19
 Традиционный  «вечер  полевиков»  служил  вехой,  отделявшей
один  экспедиционный  сезон  от  другого.  На  вечер  приглашались
только  те,  кто  провел  лето  в  тундре.  Каждый  приглашенный
мог  привести  с  собой  не  более  одного  человека:  жену,  девушку
или  закадычного  друга.
 Обычно  вечер  проводился  в  поселковой  столовой,  квадрат¬
ном  грязноватом  зале  с  деревянными  колоннами.  Сюда  забегали
«выпить  граммушку»,  съесть  плов  с  олениной  и  оставить  на  ко¬
лонне  надпись:  «Коля,  я  умотал  на  Средний  Катык  бригаду  Гай¬
нулина».  Чинков,  вернувшись  из  Москвы,  твердо  предложил
провести  «вечер  полевиков»  в  управлении.
 В  длинном  коридоре  второго  этажа  поставили  встык  столы,
собранные  со  всех  кабинетов.  Под  командой  Люды  Голливуд
техники  превратили  обшарпанный,  вытертый  полушубками  и  те¬
логрейками  коридор  в  банкетный  зал,  где  сверкали  под  абажу¬
рами  лампочки,  с  абажуров  свисали  какие-то  новогодние  бумаж¬
ные  ленточки,  а  наиболее  темные  места  стен  были  залеплены
листами  ватмана  с  цветными  картинками  на  тему  тундрового
быта.
 Раздевались  все  в  комнатушке  Рубинчика.  Начальной  сен¬
сацией  явилось  платье  Люды  Голливуд  с  невиданно  широкой
юбкой.  В  кабинет  Рубинчика  она  вошла,  но  выйти  уже  не  мог¬
ла  —  смятая  пальто  юбка  расправилась  и  не  выпускала.  Ей  по¬
могали  Семен  Копков  и  Жора  Апрятин.
 Наверху  мексиканское  трио  плакало  под  гитару  неизвестно
о  чем.  Снабженцы  завалили  в  этом  году  Поселок  мексиканскими,
аргентинскими,  парагвайскими  и  бразильскими  голосами.  Одним
из  последних  появился  Гурин  в  роскошном  костюме,  массивных
новых  очках.  Пижон,  гуманитарщик,  кабинетный  философ  из
молодых,  но  никак  не  геолог.  Он  пришел  с  Сергушовой.  Обле¬
гающее  платье  Сергушовой,  синие  тени  на  впалых  щеках,  яркая
помада  и  вздыбленная  прическа  затмили  Люду  Голливуд  сразу
и  на  весь  вечер.
 —  Жора,  пожалуйста,  не  открывай  сегодня  пальбы.  Я  с  да¬
мой,  —  сказал  Гурин  Жоре  Апрятину,  и  Жора  даже  затосковал
слегка,  наблюдая,  как  уверенно  тот  снял  пальто  с  журналистки
и  так  же  уверенно  повел  ее  наверх.  Доктор  Гурин  в  ипостаси
светского  человека.
 По  полярному  обычаю  каждый  должен  был  наливать  себе
сам  что  хотел:  спирт,  шампанское,  коньяк  или  портвейн.  Каж¬
дый  сам  отмерял  себе  дозу,  сам  следил  за  собой  и  сам  должен
был  убираться  домой,  если  чувствовал,  что  пьянеет.  Во  главе
116

стола  сидел  Чинков,  улыбчивый  и  добродушный,  еще  один  ва¬
риант:  патриарх  в  окружении  многочисленных  домочадцев.
 Чинков  знаком  предложил  налить  в  рюмки  и  встал.
 —  Уважаемые  коллеги!  —  сказал  он  высоким  голосом.  —
Прежде  всего  позвольте  поблагодарить  за  честь.  Я  впервые  при¬
сутствую  на  празднике  прославленного  геологического  управле¬
ния  не  как  гость,  а  как  свой  человек.  На  правах  новичка  по¬
звольте  нарушить  традицию.  Не  будем  говорить  о  минувшем
сезоне.  Поговорим  лучше  о  будущем.  Что  такое  открытие  место¬
рождения?  Это  смесь  случайности  и  логики.  Но  всякое  истинное
месторождение  открывается  только  тогда,  когда  созрела  потреб¬
ность  в  нем.  Стране  требовалось  олово,  и  оно  было  открыто  на
Территории.  Честь  и  хвала.  Вы  знаете  роль  здешних  месторож¬
дений  в  годы  войны.  В  минувшем  сезоне  было  открыто,  по-види-
мому,  весьма  серьезное  месторождение  киновари.  Не  будем  ума¬
лять  его  значения,  но  это  открытие  явилось  случайным.  Каж¬
дому  ясно,  что  мы  не  можем  на  случайностях  строить  планы.
Открытие  должно  созреть.  Сейчас  созрела  необходимость  в  зо¬
лоте  Территории.  Следовательно,  мы  обязаны  его  обнаружить.
Именно  с  будущего  сезона  управление  переходит  на  поиски  зо¬
лота.  Для  этого  требуются  деньги,  кадры  и  ваши  усилия.  День¬
ги  мы  с  вами  получим  сейчас.  Часть  кадров  весной.  Но  основ¬
ные  кадры  к  нам  прибудут  позднее.  Вывод:  вам  было  тяжело
в  минувшем  сезоне,  в  будущем  будет  тяжелее  вдвое.  Придется
вынести  двойную  тяжесть  работ.  Все,  кто  захочет  уйти  зара¬
нее,  могут  уйти.  Обещаю  приличную  характеристику.  Но  с
оставшихся  буду  спрашивать  беспощадно.  Предлагаю  тост  за
удачу  и  за  тех,  кто  будущим  летом  будет  в  тундре.
 Чинков  выпил  стоя,  так  получилось,  что  все  встали.  Был
минутный  шум,  стук  посуды,  и  настала  тишина.  Требовалось
ответить,  произнести,  уточнить.  Но  что  и  кому?
 —  Разрешите  мне,  —  вдруг  раздался  сухой  голос  Монголова.
 Мгновенно  наступила  тишина.  Никто  не  мог  припомнить,
чтобы  Монголов  выступал  кроме  как  на  техсоветах.  Но  и  там
его  выступления  были  сугубо  краткими:  «Пункт  первый,  пункт
второй...»
 Монголов  встал  на  противоположном  конце  стола,  все  в  том
же  оранжевом  свитере,  скулы  на  лице  обтянуты.
 —  Я  не  готовился  к  выступлению.  Еще  утром  я  не  знал,  что
вынужден  буду  выступить.  Но  товарищ  Чинков  сказал  далеко
не  все.  Мы  все  вместе  работали  многие  годы.  Бывают  ситуации,
когда  коллектив  должен  знать  все.  Так  я  считаю.  Мы  многие
годы  просили  деньги  и  кадры,  вы  это  знаете.  Мы  не  добыли  их.
Но  товарищ  Чинков,  как  мы  сейчас  услышали,  достал  деньги
117

и  кадры.  Легко  и  быстро.  Вы  все  помните  Мишу  Катинского.
Он  сгорел,  потому  что  заговорил  о  золоте  Территории.  Товарищ
Чинков  добыл  деньги  и  кадры  именно  на  золото  Территории.
У  начальника  управления  лежит  мой  рапорт  об  уходе  на  при¬
иск.  Но  мне  же  предложено  возглавить  разведку  на  золото  в
долине  реки  Эльгай.  Сегодня  утром  я  получил  письмо  от  Робы-
кина  из  центрального  управления.  Вот  оно.  Письмо  частное,  я
не  буду  его  читать.  Но  в  нем  мне  предложено  возглавить  рас¬
ширенную  поисковую  партию  на  касситерит.  Партия  эта  будет
вместо  нашего  управления.  Какой  вывод?  За  пашей  спиной  идет
кабинетная  борьба.  Без  нас  прикрывают  управление,  без  нас
меняют  направление  работ,  без  нас  добывают  для  нас  деньги  и
кадры.  У  нас  была  простая  и  ясная  жизнь.  Мы  неплохо
работали.  Сейчас  все  запуталось.  Запутанные  узлы  надо  рубить
сразу.  Давайте  перестанем  шептаться  о  золоте  Территории.  Вы¬
ясним  все  до  конца.  Иначе  эта  глупая  желтая  тень  будет  пре¬
следовать  нас  долгие  годы.  Со  своей  стороны  я  беру  свой  ра¬
порт  обратно  и  беру  разведку  на  реке  Эльгай.  Я  не  верю  в  то
золото,  но  использую,  чтобы  его  найти,  весь  свой  опыт  горного
инженера.  Это  как  нарыв.  Либо  вскрыть,  либо  мучиться  дальше.
Я  кончил.
 —  Спасибо,  Владимир  Михайлович,  —  громко  сказал  Чинков.
 Снова  все  сидели  недвижимо  перед  столами,  заставленными
бутылками  и  едой.  Хрипатый  голос  Сани  Седлова  врезался  в
тишину:
 —  Всюду,  где  собирается  больше  трех  геологов,  надо  вешать
лозунг:  «К  чертям  разговоры  о  работе».  У  нас  техсовет  или
вечер  отдохновения?  Предлагаю  налить  и  выпить  за  Монголова.
Он  наш  человек.  Сохраняет  наше  достоинство.
 Саня  Седлов  разрядил  обстановку.  Зазвякала  посуда,  возник
легкий  шумок,  говор,  кое-где  смех.
 В  стену  управления  что-то  глухо  стукнуло,  раздался  как  бы
расширенный  вздох,  и  тотчас  задребезжали,  заныли  стекла  в
торце  коридора.
 —  Господи  благослови!  —  сказал  кто-то.  —  Первый  зимний!
 —  Что  это?  —  тихо  спросила  Сергушова  у  Гурина.
 —  «Южак».  Первый  за  эту  зиму.  Придется  сбегать  отсюда.
Каждый  журналист,  каждый  заезжий  литератор  и  вообще
любой  побывавший  в  Поселке  и  взявшийся  за  перо  обязательно
писал  и  будет  писать  о  «южаке».  Это  все  равно,  что  побывать
в  Техасе  и  не  написать  слова  «ковбой»  или,  будучи  в  Сахаре,
не  упомянуть  верблюда.  «Южак»  был  чисто  поселковым  явле¬
нием,  сходным  со  знаменитой  новороссийской  борой.  В  теплые
дни  за  склоном  хребта  скапливался  воздух  и  затем  с  ураганной
118

силой  сваливался  в  котловину  Поселка.  Во  время  «южака»
всегда  бывало  тепло  и  небо  безоблачно,  но  этот  теплый,  даже
ласковый  ветер  сшибал  человека  с  ног,  перекатывал  его  до  бли¬
жайшего  закутка  и  посыпал  сверху  снежной  пылью,  шлаком,
песком,  небольшими  камнями.  В  «южак>  лучше  всего  годились
ботинки  на  триконях  и  защитные  очки  горнолыжника.  В  «южак»
не  работали  магазины,  были  закрыты  учреждения,  в  <южак»
сдвигались  крыши,  и  в  крохотную  дырку,  в  которую  не  про¬
лезет  иголка,  за  ночь  набивались  кубометры  снега.
 —  Женщинам  и  семейным  предлагаю  разойтись  по  домам,—
сказал  Будда.  —  Молодежь  может  оставаться.  Завтра  день  нера¬
бочий.  Старшим  остается  Копков.  За  группу  из  двадцать  пятого
барака  отвечает...  Салахов.
 Первой  в  сопровождении  Копкова  ушла  Люда  Голливуд.
Ушел  Чинков.  Ушли  Гурин  с  Сергушовой.
 Лампочки  потускнели,  стекла  уже  дребезжали  непрерывно,
и  за  стеной  слышались  все  учащающиеся  вздохи  гигантских  лег¬
ких,  по  временам  где-то  било  металлом  о  металл.
 Они  сидели,  сгрудившись  за  одним  столом.  Лампочка  поми¬
гала  и  погасла  —  или  повредило  проводку,  или  электростанция
меняла  режим  работы.  На  лестнице  послышалось  бормотание.
Это  Копков  проводил  Люду  Голливуд  и  вернулся.  Он  принес  с
собой  свечки.
 —  Какого  черта  сидим  и  молчим?  —  сказал  Жора  Апря-
тин.  —  Знаете,  кто  мы?  Мы  —  наследники.  Нашими  предками
были  купцы,  авантюристы,  охотники  за  сокровищами.  Одиссей
был  нашим  предком,  аргонавты  имеют  к  нам  такое  же  отноше¬
ние,  как  наши  деды.  Там,  где  купец  останавливался  на  ноч¬
лег,  выросли  торговые  города  древности.  По  нашим  следам
так  же  растут  города.  Мы  —  основоположники  городов,  ребята,
и  сегодня  Будда  сказал,  что  нам  лично  предстоит  вмешаться  в
международную  торговлю,  нам  предстоит  влиять  на  биржевые
курсы  проклятых  капиталистов,  наше  золото  будет  загружать
пароходы.  Из  этих  стен,  из  этой  тундры  мы  будем  гнать  корабли
через  океаны,  железнодорожные  составы  через  материки  и  гра¬
ницы.  Но  отдаете  ли  вы  отчет,  что  своими  руками  мы  готовим
гибель  нашей  профессии?  Когда  здесь  проложат  шоссе,  тундру
зальют  соляркой,  реки  превратятся  в  отвалы  перемытых  пород,
я  брошу  геологию  и  поступлю  ночным  сторожем,  чтобы  смот¬
реть  на  звезды.  Круги  мироздания  снова  сомкнутся.  Древний  па¬
стух  считал  звезды  и  слушал,  не  ползет  ли  лев  к  его  отарам.
Геолог  Апрятин  будет  считать  звезды  и  слушать,  не  ломает  ли
кто  замок  у  продуктовой  палатки  номер  шестнадцать.  Предла¬
гаю  выпить  за  Будду  и  перспективы.
 119

Но  тост  Жоры  Апрятина  никто  не  поддержал.  Здесь  был
«Северстрой»,  страна  самостоятельных  личностей,  и  ни  одна
самостоятельная  личность  не  будет  пить  за  здоровье  начальства,
даже  если  уважают  его.
 —  За  начальство  пусть  пьют  чиновники  на  банкетах,  —
сказал  Салахов.
 Внизу  хлопнула  дверь,  послышались  шаги  на  лестнице,  то¬
пот,  кто-то  отряхивал  обувь.  Весь  окутанный  снегом,  который
как  прессом  был  вдавлен  в  ткань  пальто,  появился  Сергей  Бак¬
лаков.
 —  Ханыги!  Тунеядцы,  —  счастливо  сказал  он,  —  привет!
 —  Садись.  Замажь  стопку,  —  сказал  Салахов.  —  Я  пока  вы¬
гребу  снег  из  твоих  карманов.
 Сергей  Баклаков,  похудевший  и  загорелый,  сел  за  стол.  Ему
пододвинули  бутылку.  Он  внимательно  прочел  этикетку:  «спирт
питьевой»  и  отодвинул  бутылку  в  сторону.
 —  Захожу  в  барак,  пусто.  Комната  заперта.  Ломлюсь  в  од¬
ну,  в  другую  —  мертвая  тишина.  Южак  погромыхивает.  Раз
южак,  значит,  кино  нет.  Где  народ  может  быть?  Только  в  управ¬
лении.
 —  Ты  в  секту  вступил,  Серега.  Утверждаю  честью,  —  сказал
Жора  Апрятин.  —  Ты  отст-т-тавил  бутылку  в  сторону,  и  глаз
у  тебя  нехороший.  Ты  сектант,  Серега.
 Только  сейчас  все  заметили,  что  Жора  Апрятин  все-таки
превысил  норму  и  что  глаз  у  Бакланова  действительно  тревож¬
ный  и  «нехороший».  Но  спрашивать  о  таких  вещах  было  не
принято.
 —  Ты-ы!  —  с  коротким  смешком  сказал  Баклаков.  —  Не  го¬
роди  ерунды,  Жора.  Пей  пиво,  Бася,  да  учись  хорошенько.  Ты-ы!
 Разглядывая  наутро  после  «вечера  полевиков»  желтый  бак-
лаковский  портфель,  Гурин  сказал:
 —  Шикарный  портфель.  Предвижу:  сейчас  ты  извлечешь  из
него  нетленные  славянские  ценности:  иконы  и  лапти.
 —  Зачем?  Ты  богомольный,  что  ли?  —  удивился  Баклаков.—
А  лапти?
 —  Неужели  ты  не  в  курсе,  сокоешник?  Лучшее  украшение
жилища.  Особенно  если  в  экспортном  исполнении.  Лапти  в  экс¬
портном  исполнении!  Неужели  ты  не  понимаешь,  что  это  ши¬
карно!
 —  Брось,  —  сказал  Баклаков.  —  Не  крути  мозги.
 —  Отстал  ты  от  века,  сокоешник.  Пишут  мне,  что  интелли¬
генция  спохватилась.  Утеряли-де  национальную  самобытность.
Вспомнили  про  прялки,  иконки  и  народную  речь.  Про  траву,
грибы  вспомнили.  Утеряли-де  в  суете  простоту  ощущений.
 120

—  Себя  они  потеряли,  —  сказал  Баклаков,  вспомнив  бабку
Аришу.
 —  Это  ты  прав,  сокоешник.  Но  это  же  старая  беда.  Теперь
в  моде  народные  корни.  Лапоть  —  это  разве  тебе  не  исток?
 —  Не  знаю,  кто  тебе  пишет,  —  сказал  Баклаков.  —  Пере¬
дай  им  от  меня:  пусть  идут  к  черту.  Или  по-народному  выра¬
зиться?  От  бороны,  так  сказать?
 —  Это  не  требуется,  —  сказал  Гурин.  —  Я  передам  простыми
словами.
 —  Скажи,  что  насчет  лаптей  у  Баклакова  полный  порядок.
Насчет  связи  с  корнями  тоже  бессонницей  не  страдает.  Пойду
поздороваюсь  с  теми,  кого  не  видал.
 Когда  он  вернулся  в  комнату,  он  увидел  над  койкой  Гурина
свою,  видно  заранее  припасенную  Гуриным,  фотографию.  На  фо¬
тографии  Баклаков  был  очень  могучий,  с  расстегнутой  на  груди
рубашкой,  с  победной  ухмылкой.  Вкось  фотографии  шла  надпись:
«Сокоешнику  от  основоположника.  С.  Баклаков».  Над  своей
кроватью  он  увидел  точно  такого  же  размера  портрет  Гурина.
И  дарственную  надпись:  «Основоположнику  от  сокоешника.
А.  Гурин».
 —  Почему  ты  меня  в  основоположники  произвел?  —  смеясь
спросил  Баклаков.  Он  понял,  что  уживется  с  Гуриным.
 —  А  ты  обязан  им  быть.  Есть  в  тебе  нечто.  В  тебе  есть
упрямство  забивающей  сваю  чугунной  бабы.  Такие  всегда  ста¬
новятся  основоположниками.
 —  Чего?
 —  А  чего-нибудь,  —  хохотнул  Гурин.  —  Важно  им  быть.
 —  А  ты  будешь?
 —  Я  для  этого  слишком  умен,  —  серьезно  сказал  Гурин.  —
Ум  у  меня  уж  очень  лукавый.  Можно  сказать,  развратный.
Из  таких,  как  я,  получаются  блестящие  неудачники.  Сила  осно¬
воположников  в  их  моральной  уверенности.  Здесь  и  есть  мое
слабое  место.  Веры  в  себя  маловато.  Толпе  я  не  верю.  Силь¬
ным  мира  сего  не  верю.  Но  и  себе  тоже  не  верю.
 ...Бакланову  нравилось  умение  Гурина  облечь  любую  минуту
жизни  в  яркую  словесную  оболочку,  так  что  эта  минута  начи¬
нала  сверкать,  как  заводь  в  реке  времени.  «Питерские  прияте¬
ли»  присылали  Гурину  не  только  коньяк  и  новые  веяния  моды.
Они  присылали  ему  пачки  английских,  американских,  немецких
геологических  журналов.  Гурин  ненавязчиво  подсовывал  Бакла¬
нову  перевод  или  реферат  статьи:  «Почитай  старика  Рамберга.
Тебе  это  интересно».  В  отношениях  с  Сергушовой  у  них  уста¬
новился  тон  шутовского  соперничества.
 Они  ходили  к  ней  вместе.
 121

—  А  не  навестить  ли  нам  нашу  приятельницу?  —  говорил
Гурин.  Они  натягивали  полушубки  и  шли  через  Поселок  к  до¬
мику  невдалеке  от  бухты  и  издали  смотрели,  светится  или  не
светится  окно.  Окно,  как  правило,  светилось,  она  предпочитала
сидеть  дома  на  оранжевом  одеяле  «Сахара».  Сведения  для  кор¬
респонденции  ей  дружески  поставляла  местная  редакция.  Соб¬
ственные  командировки  она  отложила  до  весны.  «То,  что  в  по¬
лярную  ночь  ничего  не  видно,  я  отлично  вижу  здесь».
 Иногда  Сергей  заходил  один.
 —  Давай  помолчим,  —  предлагала  она.  —  Недавно  был  Гу¬
рин  и  выдал  словесный  запас  на  неделю.
 Баклаков  ставил  на  плитку  чайник,  заваривал  чай  в  кон¬
сервной  банке.  Тихо  потрескивала  спираль  на  плитке,  за  окном
шуршал  снег,  и  струи  его  при  порыве  ветра  беззвучно  сколь¬
зили  по  стеклам.
 —  Ты  был  прав,  —  говорила  она.  —  Иногда  и  здесь  можно
жить.  Интересно,  что  было  здесь,  когда  не  было  ничего?
 —  Вначале  был  Марк  Пугин.  Потом  оловянщики.  Потом  По¬
селок,  —  сказал  Баклаков.  —  Все  это  знают.
 Марк  Пугин.  История
 Возникновение  Поселка  на  пустынном  морском  берегу  в  про¬
стоте  своей  уподоблялось  зарождению  городов  древности.
 В  1930  году,  в  первых  числах  августа,  пароход  «Ставро¬
поль»  благополучно  обогнул  Туманный  мыс  и  вошел  в  морскую
губу.  Туманный  мыс  был  издавна  знаменит  в  истории  поляр¬
ного  мореплавания.  Его  прославили  не  поддающиеся  логике  по¬
токи  течений,  стихийно  возникавшие  ветры  и  круглогодичные
туманы.
 Многолетний  стаж  плавания  в  шальных  северных  водах  на¬
учил  капитана  «Ставрополя»  Ведякина  чувству  служебного  дол¬
га  и  пессимизму.  Приказ  был  строг  и  подписан  высшей  морской
инстанцией:  «Высадить  пассажиров  в  том  месте  Территории,
которое  они  выберут».  Для  этого  Ведякин  и  вел  пароход  на  юг,
в  туманные  неизученные  дебри  губы,  хотя  ему  следовало  идти
прямо  на  запад,  ибо  главный  груз  «Ставрополя»  предназначался
в  устье  Реки:  патроны,  мука,  спички,  дробь,  соль,  сети.
 С  южной  стороны  Туманного  мыса  с  незапамятных  времен
жило  несколько  семей  морских  охотников.  Они  погнались  было
за  пароходом  на  кожаных  лодках,  скорее  всего  в  надежде  что-
либо  купить-сменять.  Но  «Ставрополь»  не  остановился,  и  лодки
после  часовой  гонки  отстали.
 122

Лишь  один  человек  из  всех  бывших  на  судне  заинтересо¬
ванно  наблюдал  гонку  кожаных  лодок,  брызги  воды  от  весел,
горбатые  первобытные  силуэты  охотников.  Ему  очень  хотелось
остановиться,  даже  требовалось  остановиться,  но  он  знал,  что
капитан  не  выполнит  просьбы,  потому  что  спешит  во  всю  силу
изношенных  машин  и  капитанского  нетерпения.  Лето  уходит,
а  до  устья  Реки  еще  далеко.
 Звали  этого  человека  Марк  Иванович  Пугин.  Он  сильно  на¬
поминал  бородатого  простодушного  гнома  в  шинели.  Гонку  лодок
Пугин  переживал  с  неподдельным  азартом,  хлопал  себя  по  бед¬
ру  и  говорил:  «Ах,  черти!»  Большая,  жуткой  черноты  бородища
не  шла  к  шинели  и  малому  росту  Пугина,  но  отрастить  бороду
его  заставили  прямые  служебные  обязанности.  Он  считался  спе¬
циалистом  по  национальному  вопросу,  работал  в  Средней  Азии,
где  борода,  несомненно,  способствовала  авторитету.
 На  Территорию  Пугина  перебросили  прямо  из  высокогорного
памирского  кишлака  Кала-и-Хумб.  Лишь  на  несколько  дней  он
успел  заскочить  в  деревню  под  Орлом,  забрать  отца  и  заехать
в  Москву  за  инструкциями.  Теперь  Пугин  единолично  олицетво¬
рял  советскую,  партийную  и  прочую  власть  для  севера  Терри¬
тории.  Но  главным  заданием  Пугина  по-прежнему  оставался
именно  национальный  вопрос.  Скорейшее  и  немедленное  приоб¬
щение  пастухов  и  морских  охотников  к  европейской  культуре  и
общему  ритму  страны.  Он  взял  с  собой  беременную  жену  и
старика  отца  —  все,  чем  дорожил  в  жизни,  помимо  главной
цели.
 Место  высадки  Пугин  выбрал,  руководствуясь  тремя  сообра¬
жениями:  оно  должно  находиться  в  центре  доверенной  области,
сюда  смогут  заходить  крупные  корабли,  и  здесь  может  быть  вы¬
строен  порт,  который  (чем  черт  не  шутит!)  скоро  понадобится.
В  те  годы  легко  намечали  новые  города.  Все  прочие  соображения
Пугин  считал  несущественными.
 По  описанию  побережья,  составленному  двести  лет  назад
гидрографом-самоучкой  Шалаевым,  нужное  Пугину  место  нахо¬
дилось  именно  в  этой  губе,  под  защитой  маленького  островка.
Берег  здесь,  если  верить  Шалаеву,  образовывал  впадину,  окайм¬
ленную  сопками,  в  глубине  впадины  имелось  пресноводное  озеро.
 Окрестная  тундра  считалась  древнейшим  центром  оленевод¬
ства  на  Территории,  заповедником  древних  обычаев,  сейфом  ка¬
менного  века.  Пугин  считал,  что  прежде  всего  надо  браться  имен¬
но  за  оленеводов.  В  поселки  прибрежных  охотников  все-таки
заходят  шхуны  с  товарами  и  редкими  командированными  пред¬
ставителями  власти.  До  оленеводов  не  доходил  никто.
 К  вечеру  они  добрались  до  места.  Берег  действительно  ока¬
123

зался  приглубым,  и  островок  хорошо  защищал  от  волны  с  за¬
пада.  За  несколько  рейсов  судового  бота  команда  вывезла  на
берег  семью  Пугина  и  весь  их  груз.  С  последним  рейсом  съехал
и  сам  капитан  Ведякин  —  седой  сгорбленный  старикан  с  при¬
вычно  лихим  заломом  мятой  морской  фуражки.  Ведякин  всякое
повидал  в  полярных  морях.  Он  перевозил  заскорузлых  от  крови
и  жира  охотников  на  котика,  семейства  камчадалов  вместе  с
собаками  и  связками  вяленой  кеты,  странных  энергичных  муж¬
чин,  высаживавшихся  в  глухих  местах  побережья,  он  уже  ходил
к  устью  Реки,  спасал  голодавшее  население.  Жизнь  всячески
учила  Ведякина  не  удивляться  и  принимать  все  как  есть.  Но  сей¬
час,  отмякнув  душой,  он  прямо  с  болью  смотрел  на  трех  чело¬
век,  представления  не  имевших  о  том,  что  ждет  их  на  дичайшем
берегу.  Миловидная  женщина  с  упрямой  надеждой  смотрела  на
мужа,  старик  крестьянин  из-под  Орла  со  страхом  и  изумлением
оглядывал  голый  черный  камень  и  низкое  небо,  чуть  ли  не  са¬
дящееся  на  шапку,  а  лысый  низкорослый  бородатый  мужчина
в  распахнутой  шинели  стоял  в  задумчивости  у  кучи  прикрытого
брезентом  груза.  Ведякин  хотел  было  предложить  зайти  на  об¬
ратном  пути  и  перевезти  их  хотя  бы  к  Туманному  мысу,  где
есть  все-таки  пять  яранг  и  живые  люди.  Или  забрать  их  со¬
всем.  Но  человек  в  шинели  опомнился  и  с  такой  солдатской
готовностью  оглянулся  кругом,  так  по-хозяйски  пнул  бревно
плавника  и  запустил  руку  в  бороду,  что  Ведякин  передумал  и
ничего  не  сказал.
 Через  час  пароход  «Ставрополь»  удымил  курсом  на  запад.
Над  водой  в  низком  полете  носились  утиные  стаи.  «Если  не
дураки,  с  голоду  не  умрут»,  —  подумал  Ведякин.
 ...Пугин  и  семья  его  не  умерли  с  голоду.  За  две  погожие  не¬
дели  они  выстроили  приземистый  дом  из  плавника.  Не  будучи
искушенными  в  последних  новинках  полярной  техники,  они  про¬
сто  выстроили  обычный  русский  дом  с  сенями,  двумя  комна¬
тами  и  печью  из  привезенных  с  собой  кирпичей.  В  середине
строительства  сорвавшийся  с  сопок  ураганный  ветер  унес  в  море
половину  материалов  и  чуть  не  снес  дом.  Они  как  можно  силь¬
нее  укрепили  крышу  и  выстроили  защитную  стенку  из  камня.
Стены  для  теплоты  промазали  глиной.  По  совету  морских  охот¬
ников  перекинули  через  крышу  моржовые  ремни  с  привязан¬
ными  на  концах  камнями,  а  стены  обложили  кирпичами  из  тор¬
фа.  Так  и  начался  Поселок.
 Они  еще  не  кончили  дом,  как  к  ним  стали  прибывать  гости
с  побережья  и  из  тундры.  Это  были  коренастые  люди  в  меховых
штанах  и  меховых  же  рубашках,  с  непокрытыми  жестковоло¬
сыми  головами.  В  вырезах  кухлянок  виднелась  задубелая  от
124

ветров  и  пота  кожа.  Они  выстригали  макушку,  оставляя  венчик
черных  волос,  словно  католические  монахи.  Лица  их  были  при¬
митивны  и  независимы.  Гости  приплывали  на  кожаных  лодках
и  приходили  пешком,  легконогие  и  настороженные.  Им  требо¬
вались  товары,  так  как  единственного  торговца  в  устье  реки
Китам  революция  ликвидировала.  Требовались  патроны,  чай,
сахар,  ситец,  ножи  и  табак.  Пугин  имел  кое-какие  меновые  то¬
вары,  но  они  предназначались  не  для  торговли.  Рассказать  же
про  светлое  будущее,  про  ближайшие  задачи  медицины,  образо¬
вания  и  общественного  устройства  он  не  мог,  так  как  не  знал
языка.  Пугина  выручила  среднеазиатская  привычка  к  чаю  и
знание  английского  языка,  выучить  который  его  также  заста¬
вили  прямые  служебные  обязанности  на  Памире.  Кочевники  же
слегка  знали  английский  и  русский.
 Расчет  Пугина  на  семью  оказался  безошибочным.  Оленеводы
и  охотники  поняли,  что  этот  человек  приехал  надолго,  хотя  и
не  имел  нужных  товаров  или  не  хотел  пока  торговать.  Если  бы
Пугин  был  здесь  один,  дело  могло  кончиться  простым  убий¬
ством  и  грабежом.  Такое  случалось  из-за  пристрастия  к  чаю,
спирту  и  табаку.
 Едва  управившись  с  домом,  Пугин  ушел  к  охотникам  Туман¬
ного  мыса  изучать  язык  и  способы  существования.  Язык  он  вы¬
учил  за  два  месяца  почти  в  совершенстве.  Говорить  с  местным
населением  на  их  языке  было  правилом  в  работе  Пугина.  Воз¬
можно,  в  Пугине  пропал  незаурядный  лингвист.  В  начале  зимы
он  выменял  на  патроны  ситец  и  чай,  собачью  упряжку  и  всю
зиму  странствовал  по  не  нанесенным  на  карту  хребтам,  мысам
и  речным  долинам.  Ценой  истощения,  обмороженных  щек,  рук
и  ног  он  познавал  вверенную  ему  область  и  ее  население.  К  вес¬
не  Пугин  стал  самым  популярным  человеком  на  Территории.
Роды  у  жены  он  также  принимал  сам.  Это  было  в  конце  фев¬
раля,  а  в  марте  он  выехал  на  собаках  в  Кетунгское  нагорье,
чтобы  организовать  поэтапную  поставку  его  телеграфного  отчёта
на  радиостанцию  за  две  тысячи  километров.
 Телеграфный  отчет  дошел  до  назначения.  Осенью  ют  же
пароход  «Ставрополь»,  но  уже  с  другим  капитаном  (Ведякин
умер  сразу  же  по  возвращении  во  Владивосток),  доставил  груз
товаров  для  фактории,  учителей  и  инструкторов.  Все  это  Пугин
обещал  оленеводам  зимой,  и  сейчас  они  могли  убедиться,  что
он  —  точная  власть.  Пугин  тотчас  отправил  всех  вновь  при¬
бывших  в  тундровые  и  береговые  стойбища.
 Но  история  Поселка  уже  переходила  в  другую  стадию.  Пугин
невероятно  удачно  выбрал  место.  Такая  удача  приходит  лишь
иногда  к  фанатически  целеустремленным  людям.  Через  год
125

у  его  избы  высадился  Дамер.  Дамер  погиб,  но  в  его  образцах
и  образцах  геолога,  сменившего  Дамера,  обнаружилось  олово  —
металл,  позарез  нужный  стране.  Достаточно  сказать,  что  основ¬
ным  источником  олова  в  те  годы  были  дореволюционные  кон¬
сервные  банки.  Прибывшая  уже  на  самостоятельном  судне  раз¬
ведочная  экспедиция  обнаружила  оловоносные  жилы  всего  в
нескольких  километрах  от  дома  Пугина.  В  этом  была  удача,
сходная  с  удачей  городов  древности.  Выбрать  место.  Здесь  мог¬
ли  приставать  океанские  суда,  и  здесь  имелся  касситерит,  поза¬
рез  нужный  стране.  Так  начинался  Поселок.
 Когда-нибудь,  лет  через  сто,  когда  время  замоет  мелочи  и
окончательно  сформирует  легенду,  будет  написано  житие  Марка
Пугина.  Кстати,  в  конце  своей  жизни  он  опубликовал  книгу  рас¬
сказов.  Это  были  слабые  рассказы,  потому  что  сильные  страсти
и  действия  в  них  были  выдуманы  Пугиным  по  рецептам  «жуткой
романтики».  Он  не  писал  о  том,  как  однажды,  заблудившись  в
тундре,  месяц  питался  мышами,  как  учил  детей  писать  свин¬
цовыми  пулями  на  доске,  потому  что  не  оказалось  карандашей.
Он  не  писал  о  том,  как,  едва  научившись  ездить  на  собаках,
отправился  без  карты  и  компаса  в  разгар  полярной  ночи  в  ше¬
стисоткилометровый  перегон.  Требовалось  заработать  уважение
людей  побережья.  Он  не  писал  и  о  том,  как  несколько  месяцев
жил  с  затемненньим  окном,  а  прежде  чем  выйти  на  улицу,  по¬
долгу  лежал  в  сенях  и  вслушивался  в  скрип  снега  —  его  мог
ожидать  выстрел  из  засады.  Он  не  писал  об  этом,  потому  что
все  это  происходило  в  жизни  и  потому  казалось  скучным.
В  Пугине  жила  яростная  потребность  мечты.
 Он  умер  через  пятнадцать  лет  после  высадки  на  берегу  Тер¬
ритории,  сидя  на  садовой  лавочке  в  Поселке.  Садовая  лавочка
на  галечниковой  площадке  была  поставлена  по  его  указанию.
Пугин  еще  не  придумал,  как  посадить  деревья,  но  ее  уже  можно
было  поставить.  Сей  факт,  несомненно,  войдет  в  будущее  житие
Марка  Пугина  —  садовая  лавочка  под  будущими  деревьями.
В  этом  был  весь  он,  своеобразный  святой  XX  века,  умевший
стрелять,  принимать  роды,  изучать  неизвестные  языки,  ходить
по  памирским  оврингам,  гонять  собачьи  упряжки,  есть  мышей  и
вселять  веру  в  грядущий  свет.
 Баклаков  впервые  писал  отчет  самостоятельно  и  попал  в
столь  глупое  положение.  Партия  ставилась  на  касситерит,  но
касситерита  они  не  нашли.  Это  было  лишь  половиной  беды.
Рядом  с  планшетом  партии  велась  разведка  на  золото,  а  упо¬
мянуть  об  этом  в  отчете  нельзя.  Но  единственным  обоснованием
разведки  было  решение  главного  инженера  Чинкова.  Такое  в
отчет  не  вставишь.
 126

Он  не  мог  посоветоваться  с  Монголовым,  потому  что  Мон¬
голов  уже  уехал  в  долину  Эльгая.  Он  мог  бы  посоветоваться  с
Колковым.  Но  тот  сам  с  головой  залег  в  собственный  отчет.
Сидел  за  анализами,  шлихами,  пробами.  Глава  «Полезные  ис¬
копаемые»  у  него  вырастала  в  отдельный  том.
 Оставался  Гурин.  Гурин  имел  опыт  многих  мест  Союза  и
многих  фирм.  Он  поднялся  на  второй  этаж,  где  был  кабинет
партии  Апрятина.  Гурин  сидел  гам  в  отдельном  закутке,  выго¬
роженном  стеллажами  с  образцами.  Микроскоп,  чистый  ст  л,
стопка  желтоватой  бумаги  «верже»,  авторучка  «паркер».  Гурин
любил  обставить  работу  красиво.  Сбоку  на  подоконнике  у  него
стоял  маленький  сейф,  который  он  зачем-то  выманил  у  заве¬
дующего  снабжением  Володи  Голубенчика.  В  кабинете  никого  не
было.  Апрягин  писал  отчет  дома.
 —  Давай  потолкуем,  —  сказал  Баклаков.
 Гурин  разогнул  спину  от  микроскопа,  вынул  из  брючного
кармана  ключ,  открыл  сейф  и  достал  бутылку  неизменного  «На¬
полеона».  На  горлышко  бутылки  были  надеты  два  фарфоровых
стаканчика  для  отжига  проб.
 —  Давай,  коллега.  Надеюсь,  ты  не  по  личным  делам?
По  личным  дома  или  на  улице.  Здесь  я  работаю
 —  Я  гоже,  —  сказал  Баклаков  и  отставил  стопку  с  коньяком.
 Он  рассказал  о  своих  затруднениях.  Гурин  долго  сидел,  на¬
клонив  крупную  с  залысинами  голову.
 —  Так  что  же?
 —  Логика  проста.  Положение  твое  не  печально,  а  радостно,
ибо  ты  имеешь  право  писать  нестандартный  отчет.  Радостные
прыжки  по  веткам  молодого  дуба  науки.
 —  А  полезные  ископаемые?
 —  Выслушай  меня  внимательно,  сокоешник.  Я  буду  серье¬
зен.  Ты  читал  когда  нибудь  отчеты  классиков?  Мушкетова?
Старика  Обручева?  Богдановича?
 —  Пожалуй,  что  нет.
 —  Чему  ты  учился  шесть  лет...  Старики  классики  писали  гео¬
логические  романы.  Они  давали  завязку  —  фактический  мате¬
риал,  они  давали  интригу  —  ход  собственных  мыслей,  они  да¬
вали  развязку  —  выводы  о  геологическом  строении.  Они  писали
комментарии  к  точке  зрения  противников,  они  писали  эссе
о  частных  вариантах  своих  гипотез.  И  кстати,  они  великолепно
знали  русский  язык.  Они  не  ленились  описать  пейзаж,  так,  что¬
бы  ты  проникся  их  настроением,  их  образом  мыслей.  Так  де¬
лали  старики.
 —  К  чему  ты  это?
 —  К  юму,  что  они  имели  в  своем  арсенале  молоток,  лупу,
 127

горный  компас  и...  ум.  Чтобы  мыслить  схематически,  надо  иметь
много  данных.  Но  данные  не  дошли  до  Территории.  Планомер¬
ной  карты  мы  не  имеем.  Мудрые  геофизики  сюда  не  добрались.
Геохимию  здесь  знают  лишь  понаслышке.  Микроскоп  сведен  до
уровня  молотка.  Вы  пишете  отчеты,  как  будто  обследовали  из¬
вестковый  карьер  под  Москвой,  а  не  Территорию,  о  которой  ни¬
кто  ничего  не  знает.  Здесь  каждый  отчет  должен  быть  доктор¬
ской  диссертацией,  а  не  ученической  схемой:  «Введение»,  «Гео¬
логический  очерк»,  «Полезные  ископаемые»,  «Заключение».  У  те¬
бя  тот  же  арсенал  средств,  что  у  Мушкетова.  Но  у  Мушкетоза
был  примат  головы  над  ногами.  У  вас  же,  напротив  —  примат
ног  и  могучей  спины  над  мыслительным  аппаратом.
 —  Вернемся  к  баранам.  Что  ты  предлагаешь?  Как  быть  с
полезными  ископаемыми?  —  упрямо  повторил  Баклаков.
 —  Одного  у  тебя  не  отнять,  сокоешник,  —  задумчиво  сказал
Гурин.  —  Ты  упрям.  Я  предлагаю  тебе  написать  геологический
очерк  долины  Эльгая.  Вольная  игра  ума.  Предположения.  Гипо¬
тезы.  Доводы.  Выводы.  С  личной  концепцией  Бакланова  устрой¬
ства  земного  шара  в  сем  районе.  Тогда  полезные  ископаемые
сами  встанут  на  место.  Постарайся  понять,  почему  Будда  рвет¬
ся  к  золоту.  Учти,  что  Будда  шагу  не  сделает  зря.  Он  един¬
ственный  умный  человек  среди  вас,  суперменов.
 —  Не  задирайся.  Я  смиренно  к  тебе  пришел.
 —  Смиренно  отвечу:  если  я  увижу  в  твоих  глазах  священ¬
ный  огонь  мыслительного  процесса,  всю  твою  петрографию  я
беру  на  себя.  Я  выжму  из  твоих  образцов  и  шлихов  все,  что
можно  из  них  выжать...
 —  Обойдусь.  Хотя  помощь,  возможно...
 —  Будь  смиренен.  Я  не  лезу  в  твою  концепцию.  В  геологи¬
ческую  схему  и  выводы,  которые  ты  родишь.  Это  твоя  схема  и
твои  выводы.  Я  просто  предлагаю  быть  на  подхвате.  Ты  не  ус¬
пеешь  все  сделать  один.
 —  Смиренно  согласен.
 —  Для  начала  взбунтуй.  Выбрось  карту  с  рисовкой  Монго-
лова.  Это  плоская  карта.  Без  мысли  и  без  гипотезы.  Вылезь  за
ваш  дурацкий  планшет.  Если  понадобится  —  бери  всю  Терри¬
торию.  Запусти  змия  сомнения.  Я  хочу  видеть  наш  техсовет  про¬
снувшимся.  Когда-нибудь  вознесешь  молитву  за  грешника  Гу¬
рина.
 —  Не  оказаться  бы  в  трепачах...
 —  Более  трепливое  положение,  которое  есть  у  тебя  сейчас,
трудно  представить.  Если  ты  не  в  силах  дать  хороший  отчет,
признай  это  открыто.
 —  Пожалуй,  ты  прав.  Позволь  удалиться  смиренно.
 123

-—  Коньяк?
 —  Откажусь  по-пижонски.  Решение  надо  принимать  трезвым.
 —  Ты  уже  принял  его.  Смиренно  рад  за  тебя.
 На  лестнице  он  несколько  раз  ударил  кулаком  по  лестничным
перилам.  Может  быть,  не  надо  было  заходить?  Нет!  Надо!  К  чер¬
ту  все  самолюбия,  раз  речь  идет  о  работе.  И  Гурин  прав.
 —  Сергей!  —  окликнул  его  вышедший  следом  Гурин.  Бак¬
ланов  оглянулся.
 —  Я  проспорил  дюжину  шампанского  нашей  приятельнице.
Соизволь  вечером  заглянуть.
 —  Я  чертежника  у  топографов  сманил.  Часов  до  девяти
буду  на  работе.  Потом  зайду...
 ...Он  вышел  из  управления  в  десять  часов.  С  бухты  дул  не¬
сильный,  но  острый  как  нож  ветер.  Поднимаясь  из  низинки,  он
увидел  в  ее  окне  квадратную  тень  головы  Гурина.  Он  подумал
о  Суюмбике  и  о  том,  как  у  них  зимой.  Наверное,  у  них  хорошо
и  ясно  зимой.
 Он  постучал,  но  ему  не  ответили.  В  комнате  послышалась
какая-то  возня.  Баклаков  сказал  дурацким  голосом:  «Это  я».
И  даже  дернул  дверь.  Дверь  была  заперта.  По  дороге  он  все-
таки  не  выдержал  и  оглянулся  —  свет  был  погашен.  Ему  было
стыдно,  как  никогда.
 ...Было  воскресенье,  и  он  вспомнил,  глядя  на  нетронутую
койку  Гурина,  что  забыл  оставить  заявку,  чтобы  его  пустили
на  работу.  Теперь  вахта  уже  не  пропустит.  Придется  сидеть
дома.
 «Не  смотаться  ли  на  лыжах?»  —  подумал  он.  Но  и  этот
вариант  не  годился.  В  темноте,  по  каменным  этим  застругам,
в  два  счета  превратишь  драгоценные  «ярвинен»  в  щепки.
 Часов  в  двенадцать  он  услышал  баритон  Гурина,  смех,  по¬
том  хлопнула  дверь,  и  стало  тихо.  «Схожу  на  бухту  пешком»,  —
решил  Баклаков.
 Появился  Гурин  с  двумя  бутылками  шампанского  и  прораб
Салахов,  который  нес  кружки  и  бутылку  спирта.
 —  Давай  оросим  душу,  —  сказал  Гурин.  —  Посмотрим  на
жизнь  сквозь  вино.
 Было  видно,  что  он  крепко  уже  выпил  с  утра.
 —  Пойду  компот  принесу,  —  Салахов  вышел.
 —  А  ты  знаешь,  сокоешник,  —  усмехнулся  Гурин.  —  Наша
приятельница  под  платьем  не  такая  худышка,  как  это  можно
подумать.  Вовсе  даже  наоборот.
 Баклаков  увидел,  что  глаза  у  Гурина  какие-то  совершенно
пустые.  Он  встал  и  очень  сильно  ударил  его.
 Гурин  сидел  на  полу,  обхватив  голову,  потом  сплюнул  кровь.
 9  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	129

Вошел  Салахов.  Мгновенно  оценил  обстановку,  загородил  Гу¬
рина,  поднял  его,  через  плечо  спросил:
 —  За  что?
 —  Так,  —  сказал  Баклаков.  —  За  дело.
 —  Я  сегодня  взрывчатку  к  Монголову  транспортирую.  Пере¬
ходи  в  мою  комнату,  —  сказал  Салахов.
 —  Ничего,  —  сказал  Баклаков.  —  Больше  драки  не  будет.
Обещаю.
 ...Новый  год  проскочил  незаметно.  Обошлось  без  шума,  паль¬
бы  и  выпивки.  Над  управлением  висело  «время  отчетов».
 В  начале  января  Баклаков  выбросил  в  мусорную  корзину
заготовленные  наброски  глав.  Стопкой  сложил  полевые  книжки.
Требовалось  начать  все  сначала.  Складывая  книжки,  он  быстро
просматривал  их.
 Раздавленный  между  страницами  комар,  срыв  карандашной
строчки,  следы  дождя  на  покоробленной  странице,  случайно  по¬
павшая  травинка  —  запахи,  мечтания,  озноб,  усталость,  долг,
мысль,  лето.
 Он  положил  перед  собой  карту  Монголова.  Гурин  прав:  пло¬
ская,  без  мечты  и  фантазии  карта.  Фиолетовое  поле  триаса.
Предположительно  палеозойский  массив  на  востоке.  На  юге  зе¬
леная  в  галочках  полоса  эффузивов  Кетунгского  нагорья.  Крас¬
ные  в  крестиках  овалы  гранитов.  Красные  линии  разломов,  тре¬
щин  земной  коры.
 Он  смотрел  на  карту,  зажав  уши.  На  плоском  цветном  листе
бумаги  существовал  четырехмерный  мир  во  взаимосвязи  пере¬
мещений  земных  пластов,  дробящих  его  трещин,  взрывы  глу¬
бинных  магм,  буйное  сумасшествие  вулканических  извержений.
Когда?  Как?  Вопроса  «почему?»  не  было.  Этот  вопрос  относился
лишь  к  золоту.  О  золоте  после.  Он  должен  представить  себе
историю.  Разломы?  Почему-то  мысль  его  все  время  возвраща¬
лась  к  разломам.  По  ним  проходят  перевалы  в  хребтах,  к  ним
приурочены  речные  долины,  сбросовые  обрывы  хребтов.  По  ним
проникает  магма,  они  формируют  рельеф.  Зачем  ему  разломы?
О  них  тоже  после.  Он  взял  чистый  бланк  карты  и  стал,  еще  не
зная  цели,  переносить  на  нее  красными  линиями  разломы,  те,
что  наблюдал  он  сам,  и  те,  что  нанес  на  карту  Монголов.  Те,  что
отметил  Дамер.  Пунктиром  он  намечал  разломы,  которые  про¬
сились  предположительно  по  связи  перевалов,  речных  долин  —
логике  местности...  Из  управления  он  ушел  последним,  в  первом
часу  ночи.  Весь  следующий  день  он  ходил  по  бухте.  Пытался
обрести  силу  в  моральной  уверенности.
 130

Вечеров  чо  дороге  в  управление,  он  зашел  за  табаком  в
магазин.  Он  наладил  отличную  смесь:  три  пачки  «Трубки  мира»
на  одну  большую  «Капитанского».
 Вахтерша  пропустила  его  безропотно,  хотя  он  не  был  ни  в
каких  списках.  Дело  шло  к  весне.  Вахтерши  за  зиму  привыкали
к  их  ритму  работы.
 В  кабинете  он  зажег  настольную  лампу,  взял  стопу  заготов¬
ленных  раньше  отчетов  и  положил  перед  собой  обзорную  карту
Территории.  И  вдруг  подумал,  что  нет  смысла  тонуть  ему  сей¬
час  г  море  фактов.  Все  эти  отчеты  он  читал  по  пять  раз  и  знает
приложенные  к  ним  карты.  Не  лучше  ли  просто  подумать?  Раз¬
ломы!  Он  вытащил  из  тумбы  плитку,  поставил  на  нее  жаро¬
упорную  колбу,  взятую  в  управленческой  лаборатории.  Сейчас
будет  чай,  и  впереди  —  ночь.  Сила  пророков  в  их  моральной
уверенности.  Нельзя  сейчас  прятаться  за  мелочи.  Он  должен
дать  основу.  Детали  будут  потом.
 Стены  кабинета  тонули  в  полумраке.  Он  нагнул  отражатель
настольной  лампы  так,  чтобы  свет  падал  лишь  на  середину  сто¬
ла.  В  темноте  высились  стеллажи  с  образцами.  Каждый  каму¬
шек  перещупан  своими  руками,  доставлен  на  своем  горбу.  По¬
чему  молчат  камушки?
 Баклаков  взял  лист  бумаги,  ручку  и  вдруг  вместо  задуман¬
ного  списка  вопросов  начал  писать  письмо  двум  Сонькам:  Со-
нии  и  Суюмбике.  Он  писал  дурашливое  письмо:  про  таракана
Сему,  который  живет  в  щели  над  его  койкой,  про  знакомого
бича,  который  по  пьянке  прикуривал  лупой  от  северного  сия¬
ния,  про  заполярные  пейзажи  без  снега.  Он  писал  и  все  время
думал  о  горячей,  пахнущей  травами  щеке  Суюмбике  и  вообще
о  ней.
 Когда  он  кончил  письмо,  то  совершенно  ясно  понял,  зачем
ему  требовались  разломы.  Если  они  формируют  речные  долины,
то  в  зоне  пересечения  древних  разломов  коренное  ложе  долины
будет  иным,  углубленным  или  смещенным  в  сторону,  или  более
широким.  Именно  в  зоне  пересечения  разломов  может  прятаться
россыпь  в  уготованной  для  нее  ловушке.  Россыпь  не  по  всей
долине,  а  там,  где  долину  пересекает  другой  разлом.  Как  они
не  поняли  этого  с  Монголовым  летом?  Почему  не  проверили  на
шурфах?
 Он  быстро  перенес  на  бланковую  карту  разломов,  сделанную
им  накануне,  все  гранитные  массивы.  Золото  есть  —  вездесущие
«знаки».  Это  факт.  Оно  принесено  гранитами.  Это  тоже  факт.
Ни  в  одном  из  гранитных  массивов  никто  не  видел  рудного  зо¬
лота  —  это  третий  факт.  Следовательно,  были  «специальные»
золотоносные  граниты,  полностью  разрушенные  к  текущему  вре¬
9*
 131

мени?  Или  золото  содержалось  в  верхних  частях  существующих
гранитных  массивов?  Верхние  части  срезаны  эрозией.  Или  есть
особый  тип  гранитов,  еще  нам  пока  неизвестный?  Он  без  пере¬
хода  принялся  писать  докладную  записку  Будде.  Карта-гипотеза,
отчет-гипотеза  уже  существовали  для  Бакланова.  Он  видел  эту
карту  и  знал  текст  отчета.  Он  писал  легко.  Смысл  докладной
записки  сводился  к  следующему:
 1. 	Проверить  длинными  шурфовочными  линиями  рельеф
древнего  ложа  долины  Эльгая  там,  где  она  пересекалась  уже  от¬
меченными  разломами.  Он  перечислил  название  ручьев,  коорди¬
наты  линий.  То  же  сделать  для  рек:  Лосиной,  Ватап,  Китам.
 2. 	Сделать  массовый  отбор  проб  для  петрографического  ана¬
лиза  гранитных  массивов  всего  района.  И  для  определения  аб¬
солютного  возраста.  Пробы  должны  быть  массовыми,  годными  к
статистической  обработке.  Если  на  этой  основе  не  удастся  вы¬
делить  отдельные  типы  гранитов  —  значит,  золотоносность  свя¬
зана  с  верхней  разрушенной  частью  обычных  для  Территории
массивов.  В  этом  случае  ожидать  месторождения  золота  п  о
всем  рекам  Территории.  Поиски  золота  —  поиски  «ло¬
вушек»  в  речных  долинах.
 Баклаков  посмотрел  на  часы.  Было  три  часа  ночи.  Он  снял
ботинки  и  в  одних  носках  вышел  в  коридор.  Как  он  и  ожидал,
вахтер  спал.  Он  лежал  на  полу,  закутавшись  в  длинный  тулуп.
«Вышел  немец  из  тумана,  вынул  ножик  из  кармана»,  —  пробор¬
мотал  Баклаков  дурацкую  поговорку  и  бесшумно  поднялся  на
второй  этаж.  Дверь  комнатки  Люды  Голливуд  была  не  заперта.
Он  забрал  ее  пишущую  машинку  и  так  же  бесшумно  вернулся
в  кабинет.  Двумя  пальцами  он  перестукал  свою  докладную,  на
ходу  шлифуя  формулировки.
 В  коридоре  уже  слышались  голоса  —  менялась  вахта.  Он
подождал,  пока  разводящий  и  прежний  вахтер  ушли,  и,  уже
не  таясь,  отнес  наверх  машинку.
 Он  вышел  на  улицу.  Вдохнул  колючий  воздух.  Голова  гу¬
дела  от  названий  рек,  перевалов,  массивов,  горных  вершин.
 В  эту  ночь  он  обрел  главное  —  интуицию  и  уверенность.
Он  знал,  что  он  прав.
 Баклакрв  пошел  к  почте,  чтобы  опустить  письмо  Сонькам.
На  почтовом  ящике  висела  надпись:  «Окурков  не  бросать».
На  почте  было  пусто.  Воскресенье,  рано.  Лишь  одна  женщина
спиной  к  нему  стояла  у  окошка  телеграфа.  Баклаков  знал  ее:
техник-электрик  с  энергокомбината.  Недавно  от  нее  ушел  муж.
Ушел  к  продавщице  на  прииске  «Западном».  Решил  податься  в
миллионеры.  В  Поселке  все  всё  про  всех  знали.
 —  Извини,  Тамара,  но  я  эту  глупость  передавать  не  буду,  —
сказал  в  окошко  Алик-в-Очках.  Так  его  звали  в  отличие  от
132

другого  —  Алика  Жеребца,  бывшего  футболиста  «Спартака».
Баклаков  взял  чистый  бланк  и  через  плечо  заглянул  в  текст
телеграммы  Тамары.  «У  вас  светит  солнце,  а  у  нас  полярная
ночь  привет  с  Территории.  Тамара».
 На  крыльце  нос  в  нос  Баклаков  столкнулся  с  Сергушовой.
 —  О-о!  Куда  ты  пропал?  Почему  не  заходишь?  —  из-под
пухового  платка  торчал  только  напудренный  нос.
 Баклаков  промолчал.
 —  Ты  какой-то  синий.  В  общем,  цветной  весь.  Пойдем,  я  тебе
кофе  сварю.
 Он  покорно  пошел  за  ней.
 —  В  отпуск  хочу,  —  капризно  сказала  Сергушова.  —  Зима
меня  доконала.  Я  человек  южный,  подготовленный  для  итальян¬
ского  климата.  А  тут  зима,  зима,  и,  наверное,  никогда  не  кон¬
чится.
 —  Ходи  побольше.  Сейчас  тихо.  Можно  на  бухту,  в  сопки.
Снег  что  асфальт  везде.  Не  застрянешь.
 —  Господи!  До  чего  же  ты  тошный.  Физическое  здоровье,
работа,  и  на  этом  кончился  мир.  Тоскливый  бред.
 —  Я  этим  бредом  живу,  —  сухо  сказал  Баклаков.
 В  комнате,  где  он  не  бывал  с  того  гнусного  вечера,  все  было
по-иному.  Валялись  вещи  Гурина,  его  книги.  Она  покидала  все
это  за  ширму  и  уселась,  закутав  ноги  одеялом  «Сахара».  Плит¬
ка  тихо  пощелкивала,  нагреваясь.
 Он  сидел,  не  сняв  полушубок,  и  смотрел  на  красную  полоску
спирали  под  чайником.
 Сегодня  была  хорошая  ночь.  Радость  грядущего  лета  вдруг
проснулась  в  нем.  Он  поднял  голову.  Сергушова  смотрела  на
него  в  упор,  не  мигая.  Лоб  ее  был  наморщен.  Он  отвернулся  в
сторону,  и  кривая  улыбка  поползла  по  лицу.  Он  ладонью  убрал
улыбку.  Он  очень  жалел  Сергушову.  Он  жалел,  потому  что  знал:
она  никак  не  может  найти  себя.  Как  женщина,  человек,  в  конце
концов,  журналист.  Баклаков  повернулся  и  подмигнул  ей:
 —  Сегодня  была  хорошая  ночь.  Если  верить  Копкову,  я  умень¬
шил  количество  зла  на  земле,  —  сказал  Баклаков.
 20
 Малыш,  взятый  Монголовым  как  кадр  №  1  будущей  разве¬
дочной  экспедиции,  днем  и  ночью  мелькал  по  Поселку  в  куртке
на  собачьем  меху,  низко  обрезанных  валенках  и  якутской  шап¬
ке  с  длинными  ушами.  Он  был  в  том  приподнятом  состоянии,
когда  человеку  вдруг  становится  ясной  судьба.
 133

Обязанности  его  были  разнообразны:  он  получал  на  складах
снаряжение,  выписанное  Монголовым,  вербовал  по  «сучьим  кут¬
кам»,  в  магазине,  во  время  случайной  встречи  на  коробах  рабо¬
чих.  Первыми  в  экспедицию  пошли  Кефир  и  Менялка.  Малыш
нашел  их  в  хибаре  около  скотобазы,  где  они  второй  месяц  кру¬
тили  пластинки  Утесова  и  Шульженко,  выбрасывая  пустые  бу¬
тылки  в  окно.  Малыш  встряхнул  их,  поговорил  про  минувший
сезон  и  завтра  велел  трезвехонькими  являться  в  управление.
Они  пришли  и  под  начальством  Седого,  который  был  также
откомандирован  к  Монголову,  занялись  получением  грузов.  И  они
же  с  первой  партией  груза,  где  в  основном  были  гвозди,  бель¬
тинг  и  деревянные  рейки,  выехали  в  долину  Эльгая  —  ставить
палатки  для  будущих  кадров.
 В  механических  мастерских  день  и  ночь  трещала  электро¬
сварка  и  шипел  газовый  резак  —  из  железных  бочек  готовились
печи  для  палаток.  Занимался  этим  Валька  Карзубин.  Среди
стихии  огня  и  металла,  с  чумазой  рожей,  торчащей  из-под  щит¬
ка,  Валентин  Карзубин  был  уверен  и  весел.  «Что  в  башку  взбре¬
дет,  то  и  соорудим»,  —  приговаривал  он,  вгрызаясь  в  очередную
бочку.  Технология  изготовления  печей  была  несложна:  из  бочки
вырезалось  днище,  вваривалось  снова  на  глубине  одной  трети,
снизу  прорезалась  дырка  для  поддувала,  выше  —  дырка  для
дверцы,  наверху  наваривался  кусок  обсадной  буровой  трубы,
на  который  потом  надевались  жестяные  дымовые  трубы.  Даль¬
ше  бочка  поступала  к  жестянщикам,  которые  ладили  дверцы
и  в  комплект  клали  колена  труб,  изготовленных  тут  же.
 Монголов  писал  проект  на  разведку  в  выделенной  ему  кле¬
тушке.  Отчет  за  минувший  сезон  был  передан  Бакланову
♦и.  о.  нач.  партии».  Из-за  срочности  проекта  у  Монголова  даже
не  было  времени  как  следует  поговорить  с  Баклановым,  он  лишь
передал  ему  материалы  и  геологическую  карту  предварительной
рисовки.  Монголов  никак  не  мог  отделаться  от  посторонних
ненужных  мыслей.  Впервые  в  жизни  он  не  подчинился  приказу
руководства,  чтобы  на  другой  день,  как  мальчишке,  сменить
решение.  Он  прикрыл  преступную  выходку  Малыша,  взял  на  себя
роль  судебного  органа.  «Если  все  будут  самолично  разрешать
преступления,  что  будет  с  порядком?»  —  думал  Монголов.  И  са¬
мое  плохое,  он  не  протестовал  против  дела,  в  пользу  которого
для  государства  не  верил  и,  следовательно,  был  обязан  бороться
с  ним  в  должном  порядке.  Все  это,  он  понимал,  являлось  след¬
ствием  смутного  ощущения  ошибки,  пришедшего  летом.  Монголов
все  более  уходил  в  себя,  худел,  замыкался,  и  всем  в  управлении
вдруг  стало  заметно,  что  Монголову  за  пятьдесят.
 Прораб  Салахов  перевозил  взрывчатку.  Склады  ее  находились
134

в  пятнадцати  километрах  от  Поселка,  в  узкой  долинке,  затяну¬
той  колючей  проволокой.  Часовые,  контрольно-пропускные  пунк¬
ты.  Тракторные  сани,  помеченные  красным  флажком  опасности,
медленно  выползали  из  ворот  на  зимник  и,  обходя  Поселок,  дви¬
гались  в  далекую  заснеженную  долину  Эльгая.  Малыш,  Сала¬
хов,  Седой,  назначенный  комендантом  палаточного  городка  на
Эльгае,  действовали  самостоятельно,  минуя  Монголова.  В  этом
была  именно  армейская  четкость  майора-артиллериста  —  выбрать
себе  помощников.  Чинков  беспрепятственно  подписывал  приказы
об  откомандировании  к  Монголову  всех,  кого  он  просил.
 Восточный  разведучасток  появлялся  из-за  поворота  долины,
как  странный  нарост  на  заснеженной  строгой  тундре.  Он  поме¬
щался  в  той  самой  котловине,  где  осенью  Куценко  поставил  свою
палатку.  Сверху  и  снизу  по  течению  реки  котловину  зажимали
сгрудившиеся  сопки.  На  вытоптанном  и  грязном  от  дыма  снегу
здесь  стояло  шесть  больших  каркасных  палаток.  Над  палатками
торчали  печные  трубы,  расходились  тропинки  к  шурфовочным
линиям.  Шурфы  издали  замечались  по  темным  ореолам  разбро¬
санного  при  взрыве  грунта.  Отдельная  тропинка  вела  к  неболь¬
шой  наледи,  где  брали  лед  для  воды.  Уголь  в  мешках,  бочки  с
соляркой,  бензином  и  керосином  лежали  прямо  на  снегу,  возле
длинной  складской  палатки  с  незапертой  дверью.
 ...Кефир  и  Седой  снова  работали  в  паре.  Пока  один  бил  копье¬
видным  ломиком  бурку  в  глубине  шурфа,  второй  курил  или  та¬
щил  от  другого  шурфа  вороток  на  салазках.  В  этот  раз  была
очередь  Кефира;  стоя  одной  ногой  в  бадье,  он  опустился  в  шурф
и  принялся  долбить  бурку,  время  от  времени  вычерпывая  грунт
ложкой  на  длинной  деревянной  ручке.  В  проходке  шурфов,  кроме
физической  силы,  требовались  разум  и  опыт.  Иначе  шурф  ухо¬
дил  вбок,  или  расширялся,  точно  бутылка,  или  грозил  обруше¬
нием.  Во  всяком  случае,  новичку  приходилось  вынимать  грунта
вдвое  больше.
 Лом  был  заправлен  хорошо,  Седой  умел  это  делать.  Кефир  с
выдохом  опускал  лом,  останавливаясь  только,  чтобы  вытереть  пот
и  взглянуть  на  темный  квадрат  неба  в  десяти  метрах  над  ним.
На  этой  линии  были  глубокие  шурфы.  «Это  же  надо,  —  отвле¬
ченно  думал  Кефир,  —  самому  себя  закопать  на  такую  глыбь».
Над  головой  его,  пристроенная  на  палке-распорке,  с  треском  го¬
рела  свечка.  Свечки  в  шурфах  сгорали  вдвое  быстрее,  чем  на  воз¬
духе.  «Тяга,  что  ли,  тут  действует,  —  думал  Кефир.  —  Хотя
какая  тут  тяга,  откуда  воздух  тянуть?»  Было  морозно,  и  пламя
свечи  погружалось  в  стаканчик  из  парафина.  Кефир  снял  рука¬
135

вицы  и  обмороженными,  обожженными,  потерявшими  чувстви¬
тельность  пальцами  ободрал  парафин.  В  шурфе  посветлело,  стены
его  засверкали  кристаллами  льда.  Кефир  увидел,  что  бурку  уво¬
дит  вбок,  придется  крепко  обдалбливать  с  одной  стороны  стенку
шурфа.  И  бурка  должна  быть  сорок  сантиметров,  ни  больше  ни
меньше,  потому  что  сорок  сантиметров  называется  «проходка»,
или  «сороковка».  Это  учитывают,  когда  моют  проходки.  Наверху
заскрипел  снег,  и  кусок  мерзлого  грунта  запрыгал  по  стенкам,
ударил  Кефира  в  плечо.  Он  выматерился  вверх  и  тут  же  услы¬
шал  странный  стук  лома.  Он  нагнулся  и  поднял  гладкий  ока¬
тыш  величиной  чуть  меньше  куриного  яйца.  На  боку  окатыша
отсвечивала  блескучая  полоса.  Самородок!  Кефир  покидал  его
в  ладони  и  почему-то  вздохнул.  Потом  без  перехода  развеселился
и  заорал  вверх,  как  в  трубу.
 —  Се-е-дой!..  В  душу  твою,  в  ребра!  Держи!
 Сверху,  крохотная  на  таком  расстоянии,  нависла  голова  Се¬
дого  в  лохматой  шапке.
 —  Что  базлаешь?
 —  Держи,  дура!  —  Кефир,  изогнувшись,  запулил  в  небо  ку¬
сок  золота.
 Голова  исчезла.  Сам  Кефир  отпрыгнул  в  сторону,  прикрыл
голову  лопатой  —  бахнет  такой  сверху,  прошибет  темечко  до
кишок.
 Самородок  не  бахнул.  Вверху  опять  заскрипел  снег,  видимо,
Седой  искал.  В  просвете  опять  возникла  голова,  и  Седой  с  чув¬
ством  сказал:
 —  В  веру,  надежду  и  святость.  Там  еще  нет?
 —  У  тебя  глаз  счастливый,  спускайся,  —  хитро  сказал  Кефир
и  опять  начал  долбить  бурку.  Наверху  Седой  еще  раз  осмотрел
самородок  и  бросил  его  на  кучу  грунта.  Меж  тем  Кефир  кончил
долбить  бурку,  зачистил  ее  края  и  крикнул:  «Давай!»
 Седой  сбросил  ему  красные  пропарафинснные  патроны,  аммо¬
нит  и  опустил  на  проводах  детонатор.  Кефир  заложил  в  бурку
патроны,  приспособил  детонатор  и  принялся  тщательно  трамбо¬
вать  грунт,  чтобы  взрыв  был  хорошим.  В  шурфе  потеплело  от
его  разгоряченного  тела  и  свечки.  Он  снял  телогрейку  и  стал
каблуком  уплотнять  грунт.  Поюм  постукал  по  нему  торцовой
стороной  лома.  Седой  уже  спускал  сверху  бадью.  Кефир  снова
встал  в  нее  одной  ногой,  другой  зацепился  за  трос,  наверху  за¬
скрипел  вороток,  и  он  пополз  вверх,  отталкиваясь  от  шершавых
льдистых  стенок  шурфа...
 ...В  тундре  было  тихо.  Слышались  только  далекие  голоса  на
соседней  линии  в  двухстах  метрах  от  них.  Стоял  серый  рассвет,
уже  кончалась  полярная  ночь,  и  днем  часа  на  два  светлело.
136

Из-под  обмызганного  кустика  выскочил  ошалелый  куропач  и
закеркал,  закричал.
 —  Чтоб  тебя  чахотка,  —  выругался  Кефир,  —  весну  пред¬
видишь?
 Кефир  пошарил  глазами,  поднял  самородок  и  запустил  им  в
куропача.  Он  промахнулся  сантиметров  на  пять.  Куропач  воз¬
мущенно  крикнул  и  отбежал.  «Дай  я»,  —  сказал  Седой  и  побе¬
жал  к  самородку.  Так  они  швыряли  в  куропача  минут  десять,
отбежав  уже  далеко  от  шурфа.  Наконец  куропач  замахал  крыль¬
ями,  отлетел  на  увал  и  там  завопил  совсем  возмущенно.  Кефир
поднял  самородок,  сунул  его  в  карман,  и  они  побежали  к  взрыв¬
ной  машинке.  Кефир  присоединил  провод,  крутнул  ручку.  Ухнул
взрыв,  и  вдруг  они  с  ужасом  увидели,  как  в  дыму,  пыли  и
песке  из  шурфа  вылетел  человек,  шмякнулся  на  отвал.
 —  Как-ой  бог?  Кого  туда  заволок?  —  заикаясь  спросил
Кефир.  Они  с  ужасом  смотрели  на  темный  распластанный  силуэт
возле  шурфа.  Потом  Кефир  стал  тихо  трястись  от  смеха.  Он
сидел,  ухватившись  за  взрывную  машинку,  бледный  как  снег,
и  все  трясся,  все  хихикал.
 —  Я  т-там  т-т-телогрей-ку  з-за-б-был,  —  сказал  он.  —  Это,
п-понимаешь,  она  взлетела.
 —  Ну  тебя  к  фене,  —  сказал  Седой.  —  С  тобой  заикой
станешь.
 Только  теперь  он  заметил,  что  Кефир  был  в  одном  свитере.
Они  подошли  к  шурфу,  и  Кефир  сказал:
 —  Идея  есть!  Давай  шабашку  устроим.
 Они,  не  сговариваясь,  двинулись  к  палаткам.  Перед  палаткой
Монголова  Кефир  отряхнул  с  телогрейки  землю,  шмыгнул  носом
и  открыл  сколоченную  из  реек,  обтянутую  брезентом  дверь.
 Монголов  сидел  за  камеральным  столом  над  картой.
 —  Вот,  Владимир  Михайлович,  —  смирным  голосом  сказал
Кефир  и  положил  самородок  на  карту.  —  Обмыть  надо.  По  за¬
кону  старателей.
 —  Где?  —  быстро  спросил  Монголов.
 —  Линия  четыреста  тридцать,  шурф  восемь,  на  первой  про¬
ходке  десятого  метра.
 —  Ага!  —  повторил  Монголов  и  снял  самородок  с  карты.  Он
нашел  на  карте  шурф,  про  который  сказал  Кефир.  —  Вот  что,  —
сказал  Монголов,  —  хоть  умрите,  но  бить  до  плотика.  И  в  скаль¬
ный  войти  сантиметров  на  пятьдесят.  А  спирта  нет.  Был  бы  —
не  жаль.
 Кефир  вышел  к  дожидавшемуся  его  Седому.
 —  Вот  что,  товарищ  Кадорин,  —  сказал  он.  —  Выпивки  у
начальства  нет.  Но  предвидится.  И  еще  предвидится,  что  Гиголов,
137

то  есть  я,  и  Кадорин,  это  ты,  Седой,  заработают  в  этом  месяце
и  в  последующие  по  пять-шесть,  при  усердии  семь.  Такой  выде¬
лен  фронт  работы.
 —  Ух!  —  с  непривычной  дурашливостью  сказал  Седой  и
швырнул  рукавицы  на  землю.  —  Горит  душа  по  работе!  Айда,
что  ли?
 —  Счас!  —  Кефир  снова  вернулся  в  тамбур,  открыл  дверь  к
Монголову  и  просунул  длинноволосую  голову.
 —  Еще  дрогнет  небо  от  копоти,  Владимир  Михайлович!  —
сказал  он.
 —  Пожалуй,  може!  и  дрогнуть,  —  согласился  Монголов.
 Седой  и  Кефир  вернулись  к  шурфам.  Монголов  вышел  сле¬
дом  за  ними.  Где  закономерность?  Самородок  в  куриное  яйцо  —
не  «знаки».  Такой  не  может  появиться  случайно.  В  глубоких  шур¬
фах.  Только  не  самородками  жива  золотая  промышленность.
Она  жива  песочком  и  пылью.  Так  что  рано  трубить.  Вынутые
грунты  лежали  бесполезно  —  они  требовали  промывки.  Песо-
чек  и  пыль  золота  должна  обнаружить  промывка.  Без  промывки
шурфовочные  линии  немы.  Монголова  уже  захватывал  азарт.
Он  искал  Салахова,  который  где-то  вверху  делал  разметку  сле¬
дующей  линии.
 Монголова  остановил  крик.  Кто-то  бежал  к  нему  от  палаток.
Он  узнал  Гаврюкова,  управленческого  радиста,  который  налажи¬
вал  им  радиостанцию.  Без  шапки,  пламенея  рыжей  шевелюрой,
Гаврюков  издали  крикнул:
 —  «Северстрой»  накрылся,  товарищ  Монголов!
 —  Что-что?
 —  Накрылось  «Северное  строительство»,  —  сообщил,  подой¬
дя,  Гаврюков.  —  Только  что  по  рации  Город  слушал.  Органи¬
зация  ликвидирована  как  отслужившая  срок  эпохи.  На  месте
организуется  нормальная  административная  единица.  Как  всю¬
ду,  везде.
 —  Ты  не  ошибся?
 —  Радист  за  распространение  ложных  слухов  карается...  —
обиженно  сказал  Гаврюков.  —  Согласно  статье...
 —  Так,  —  вздохнул  Монголов.  —  Понятно.
 Он  вдруг  подумал  об  утреннем  самородке,  а  также  о  Будде.
Неужели  Чинков  знал  о  предстоящей  смене  эпох  и  успел  про¬
скочить  в  тот  миг,  когда  дверь  еще  открыта,  но  и  не  захлопну¬
та?  Невероятно!  Всунуть  золото  Территории  в  щель  междувла¬
стия.  Если  есть,  то  останется.  Если  нет  —  пусть  уйдет,  как
былые  грехи  «Северстроя».  Уж  не  колдун  ли  вы,  товарищ
Чинков?
 —  Что  будет-то,  товарищ  Монголов?
 138

—  Что  именно?
 —  Управление  наше,  разведка.  Вообще?
 —  «Северстрой»  отменили,  а  не  работу,  —  просто  сказал
Монголов.  —  Иди  послушай  еще.  И  рация  нам  нужна.  Поспеши
с  монтажом.
 ...В  тот  же  вечер,  не  ожидая  трактора,  Малыш  на  лыжах
убежал  к  прииску.  Монголов  поручил  ему  организовать  и  доста¬
вить  бойлер  для  зимней  промывки.  Он  сам  нарисовал  ему  чер¬
теж:  две  сваренные  бочки,  из  которых  нижняя  —  топка,  верх¬
няя  —  котел  для  нагревания  воды.  В  «Северстрое»  черт  те  что
делалось  из  железных  бочек.
 В  эту  ночь  Монголов  долго  не  мог  заснуть.  Он  жил  в  палатке
один.  На  улице  было  тихо,  лишь  разошедшаяся  печь  гудела  и
светилась  во  мраке  палатки  вишневым  цветом.  Было  жарко,  и
Монголов  лежал  поверх  спального  мешка,  закинув  руки  за  го¬
лову.  Ему  не  хотелось  зажигать  свечку,  не  хотелось  работать.
Жену  и  сына  он  давно  уже  отправил  в  подмосковный  город  Мы¬
тищи.  Там  у  Монголова  была  дача,  купленная  на  премию  за  от¬
крытие  месторождения  прииска  «Западный».  Монголов  хотел,
чтобы  в  старших  классах  сын  учился  в  строгой  школе,  без  ски¬
док  на  отдаленность.  Осенью  ему  предстоял  полугодовой  отпуск,
а  после  отпуска  он  мог  уже  выходить  на  пенсию.  Но  Монголов
не  думал  сейчас  о  пенсии.  Сообщение  о  ликвидации  «Северстроя»
не  удивило  его.  Этого  можно  было  ожидать.  Значительная  часть
жизни  Монголова  была  связана  с  «Северным  строительством».
 От  печки  в  палатке  было  очень  жарко.  Монголов  сунул  ноги
в  валенки,  надел  полушубок,  прикрыл  поддувало  печки  и  вышел
на  улицу.  Ночь  была  светлой.  С  ближней  шурфовочной  линии
доносились  голоса  и  стук  металла  —  многие  шурфовщики  пред¬
почитали  работать  по  ночам.  От  луны  долина  Эльгая  казалась
серебряной.  Холод  забирался  Монголову  под  полушубок.  Он  ду¬
мал  об  удачливости  и  твердой  воле  главного  инженера  Чинкова.
Монголов  посмотрел  на  призрачную  невесомую  гряду  сопок.  Эти
сопки...  и  вдруг  Монголов  подумал,  что  замыслы  главного  инже¬
нера  должны  идти  гораздо  дальше  Эльгая.  Он  не  завидовал
способности  Чинкова  идти  на  риск.  Его,  Монголова,  жизненные
принципы  были  другими.  Много  удачливых  честолюбцев  на  его
глазах  гибли  и  губили  других.  Но  если  Чинков  мыслит  мас¬
штабами  Территории,  не  его  ли  монголовский  долг  встать  под
знамена  Чинкова?  Или,  напротив,  не  дать  зарваться.  «Ты  дол¬
жен  принять  решение  сейчас,  до  результатов  зимней  промывки.
Это  решение  в  принципе.  К  удаче  каждый  примкнет,  —  думал
Монголов.  —  И  каждый  найдет  основание,  чтобы  отвернуться  от
неудачника».
 139

На  шурфовочной  линии  хлопнул  взрыв.  Стихло.  Раздался
смех,  пробурчал  чей-то  голос,  и  опять  смех.  Долина  лежала  в
лунном  свете,  и  вдруг  сознание  Монголова  раздвоилось.  Он  по¬
нимал.  что  стоит  тут,  ощущал  холод  под  полушубком,  стыли
ноги  в  непросохших  валенках.  В  то  же  время  он  чувствовал,
как  мимо  и  сквозь  него  мчится  и  течет  лукавый  изменчивый
поток  жизни.  Бытие  вихрилось,  заполняло  долину  Эльгая  и  мил¬
лионы  других  долин  и  материков,  оно  не  имело  цены  именно
вследствие  ежесекундной  изменчивости,  текучести.  Все  парагра¬
фы,  правила  и  устои  были  ничтожной  слабой  броней  против
мудрой  и  лукавой  усмешки,  висевшей  над  миром.
 —  Так  скоро  стихи  начнешь  сочинять.  Отставить,  Монго¬
лов!  —  сказал  Монголов  и  пошел  обратно  к  палатке.
 III. 	ВЕСНА
 21
 Монголов  поместил  бойлер  для  зимней  промывки  шлихов  у
нижней  шурфовочной  линии,  Подвезли  уголь,  расшуровали  топку,
набили  льдом  верхнюю  бочку.  Мыть  шлихи  начинал  Кефир,
имевший  старательский  опыт.  Он  и  это  назначение  принял  со
спокойствием.  «Мышь  меня  забодай!  Ни  на  одной  работе  без  меня
обойтись  не  могут».
 Холмики  проходок  чернели  вокруг  гулкой  дыры  шурфа.  До¬
щечки  с  карандашными  номерами  проходок  торчали  как  малень¬
кие  памятники.  Над  долиной  посвистывал  мерзлый  ветер.  С  вер¬
ховьев  реки  доносились  взрывы.  Удивленный  тундровый  ворон
неспешными  галсами  туда-сюда  пролетал  над  дымящим  бой¬
лером,  искал  вороньей  поживы.
 ...Промывка  нижней  линии  ничего  не  дала.  Шлихи  оказались
или  пустьпми,  или  с  ничтожным  содержанием  пылевидного  зо¬
лота.  Монголов  дал  об  этом  радиограмму  Чинкову  и  приказал
перетащить  бойлер  на  следующую  по  порядку  линию.  Монголов
знал,  что  Чинкову  во  что  бы  то  ни  стало  нужен  результат.
Для  результата  надежнее  мыть  на  линиях,  пробитых  в  котлови¬
не,  где  осенью  намыл  свое  золото  Куценко,  а  Кефир  с  Седым
нашли  самородок  величиной  с  яйцо.  Но  поступать  так  значило
прыгать  в  поисках  удачи.  Гоняться  за  фартом  Монголов  не
хотел  и  не  мог.  Это  было  бы  изменой  принципам  его
жизни.
 Вторая  линия  также  оказалась  пустой,  и  бойлер  методиче-
140

ски  переместили  на  третью  линию,  где  первые  промывки  также
оказались  пустыми.  В  разведке  уже  притерпелись  к  этой  стран¬
ной  процессии:  трактор  ДТ-54,  за  ним  на  прицепе  чадящее  со¬
оружение  бойлера,  а  позади  неторопливо  шагает  Кефир  с  мунд¬
штучком  в  зубах  и  видом  человека,  знающего,  что  ничто  не
может  изменить  установленный  в  мире  порядок,  а  главное,  не¬
зачем  его  изменять.  Эту  процессию  окрестили  «похоронка»,  по¬
тому  что  пока  она  хоронила  надежды  на  золото.  На  разведке  жи¬
ло  тридцать  пять  мужиков,  приехавших  на  Территорию  не  за  ро¬
мантикой,  а  за  деньгами.  И  они  зарабатывали  деньги  вне  вся¬
кой  зависимости  от  того,  что  дает  промывка.  Ни  один  из  них  не
был  материально  заинтересован  в  золоте,  никому  не  мерещи¬
лись  премии.  Сделай  дырку  в  земле  и  ступай  дальше.  Но  по  обще¬
му  закону  всякого  человеческого  дела,  куда  вложен  труд,  не¬
удача  промывки  тенью  легла  на  разведку.  В  одной  из  палаток
поставили  бражку.  Возникла  пьяная  драка,  которую,  как  всегда,
молчаливо  разнял  Малыш.  Но,  расшвыряв  по  койкам  дерущихся,
Малыш  не  ушел.  Дыбился  у  входа  в  своей  собачьей  дохе  и  шумно
сопел.  Минут  через  десять,  когда  все  стихло,  Малыш  поднял
кулак  и  сказал:  «Если  еще  драку  замечу  —  больно  поколочу.
Того,  кто  бил,  того,  кого  били,  и  тех,  кто  смотрел.  Лучше  жи¬
вите  тихо».
 Малыш  еще  посопел  и  вышел  из  палатки.  Он  шел  на  верхнюю
линию,  чтобы  проверить,  все  ли  в  порядке  там.  Дорогой  Малыш
обдумывал:  те  ли  слова  он  сказал,  чтобы  поняли  необходимость
порядка.  Дисциплина  нужна.  Прежде  всего  когда  невезуха.
Чем  больше  неудач,  тем  строже  должна  быть  дисциплина.
Иначе  —  труха.  Так  лично  ему  сказал  Монголов.  К  Монголову
Малыш  испытывал  чувство  нерассуждающей  преданности.  Его
личная  жизнь  приобрела  на  разведке  Эльгая  твердую  основу.
Письма  из  Астрахани  шли  регулярно.  Даже  вскользь  задавался
вопрос:  не  зазнался  ли  он,  заедет  ли  в  отпуск  домой  или  сразу
кинется  по  шикарным  курортам?  Заедет!  Отпуск  будет  осенью.
Если  позволит  Монголов.  Заедет  и  вернется  сюда  вместе  с  ней.
Если  она  захочет.  А  она,  пожалуй,  захочет.  Но,  конечно,  надо
посоветоваться  с  Монголовым.  Как  Владимир  Михайлович  скажет,
так  он  и  поступит.  Точка.
 ...В  одной  проходке  третьей  линии  Кефир  намыл  хорошее
золото.  Так  как  эту  пробу  ждала  вся  разведка,  Кефир  прямо
в  лотке  понес  ее  на  вытянутых  руках  за  два  километра  к  Мон¬
голову.  Дорогой  лоток  заледенел,  когда  Кефир  поставил  его  на
стол,  то  оказалось,  что  и  руки  примерзли,  лоскут  кожи  остался
на  окованном  жестью  борту.
 —  Рукавицы  не  мог  надеть...  твою  душу?  —  спросил  Мон¬
141

голов,  Кефир  вздрогнул.  Раньше  Монголов  никогда  не  мате¬
рился.  Даже  и  представить  себе  было  нельзя.
 —  Я  в  теплой  воде  хорошо  отогрелся,  —  ответил  он  и,  луче¬
зарно  улыбнувшись,  добавил:  —  В  теплой-то  воде...  ласково.
 —  Мой,  прошу  тебя,  хорошо.  Может  быть,  спирта  хочешь?
 —  Спирт  мне  никак  нельзя,  Владимир  Михайлович,  —  быстро
ответил  Кефир.  —  Фарт  спугну.  Закон  старателей.
 Кефир  выбрался  в  тамбур  палатки  и  дальше  всю  обратную
дорогу  до  бойлера  что-то  убедительно  доказывал  самому  себе,
размахивая  забинтованной  рукой.
 Но  это  была  единственная  удачная  проба  на  третьей  линии.
Дальше  снова  пошли  пустые.  Над  разведкой,  над  скопищем  па¬
латок  с  черным  снегом  вокруг  них,  над  продырявленной  шур¬
фами  землей,  над  долиной,  в  верховьях  которой  все  так  же  вяло
хлопали  взрывы,  повис  тягостный  дух  неудачи.  Приближение
весны  мешало  спать  тем,  кто  вернулся  со  смены,  и  поэтому  они
лежали  на  нарах  и  вели  вялые  монологи:  «Хорошо  бы  найти
три  ба-а-льших  самородка  и...»  Но  это  были  слова,  лишенные
смысла.  Мужики,  работавшие  на  Восточной  разведке,  были  ста¬
рыми  кадрами,  знавшими  золото  Реки  или  иных  мест.  Золото
само  по  себе  не  вызывало  у  них  никаких  эмоций.  Тусклый  гряз¬
новатый  металл,  имеющий  дурную  лишнюю  ценность.  Очень
опасный  металл,  если  у  тебя  мозги  пойдут  набекрень,  как  у  та¬
кого-то  и  такого-то  в  таком-то  и  таком-то  году.  Разговоры  о  зо¬
лоте  затихали.  Иногда  кто-либо  выходил  из  палатки  и  просто
стрелял  в  воздух:  «Душа  громкого  требует.  Добьем  разведку,
рванем  в  отпуск.  Устроим  шумный  шорох  под  звездами,  эх  и
устроим...»
 22
 В  феврале  кончилась  полярная  ночь.  Над  Поселком  стало
появляться  бледное  солнце,  улицы  изменились.  Стало  заметно,  что
пыльные  зимние  бури  сорвали  со  стен  побелку,  обшарпали  за¬
стрявшие  с  Октябрьских  праздников  лозунги.  На  обдутых  улицах
лез  в  глаза  всякий  хлам:  выброшенные  валенки,  сапоги,  кон¬
сервные  банки.  С  первородным  изумлением  жители  смотрели  на
сугробы,  соединявшие  дома  вровень  с  крышами.  В  сугробах  были
пробиты  тоннели.  Лица  прохожих  выглядели  белыми,  как  кар¬
тофельные  ростки.  Поселок  походил  на  старый,  выдержавший
штормы  корабль.
 Но  уже  были  две  приметы  весны.  В  геологическом  управле¬
нии  всплыло  слово  «весновка».  Пока  оно  употреблялось  в  про¬
142

шедшем  времени:  «Помню,  прошлый  год  на  весновке  мы...»  Сам
факт  «весновки»  возник  из-за  сугубого  бездорожья  Территории.
Каждая  партия  забрасывалась  в  район  по  зацементированной  мо¬
розами  тундре,  по  льду  рек  и  озер.  Второй  приметой  весны  был
слух:  «Бог  Огня  опять  костер  запалил».
 Зимой  Бог  работал  на  базе  «Северторга».  Каждую  осень  его
охотно  брали  сюда.  В  новеньком  белом  полушубке,  низко  загну¬
тых  валенках,  в  кожаной  шапке  Бог  Огня  с  плотницким  ящиком
ходил  всю  зиму  из  склада  в  склад.  Ремонтировал  крыши  там,
где  в  крохотные  дырки  протекал  снег,  сколачивал  стеллажи  для
товаров,  забивал  приготовленные  к  отправке  ящики,  чинил  за¬
городки,  вертушки  и  двери,  врезал  замки.  Платили  ему  хорошо,
и  что  там  еще  желать?
 Смутная  волна  неясных  желаний  накатывала  на  него  в  фев¬
рале.  Солнечный  свет  тревожил.  Бог  Огня  шел  на  берег  бухты,
смотрел  на  белую  гладь,  широкие  ноздри  вздрагивали.  Он  слы¬
шал  запах  талого  снега,  запах  земли  и  влажного  льда,  хотя  все
это  было  еще  далеко  впереди.
 Бог  Огня  разжигал  на  берегу  костерок  и  затихал  на  какое-то
время,  глядя  на  прыгающее  слабое  пламя,  на  то,  как  оседает  снег
под  костром.  Когда  ветер  бросал  дым  в  лицо,  Бог  Огня  закры¬
вал  глаза  и  так  сидел  на  корточках,  лишь  ноздри  все  шевели¬
лись.  Но  сидеть  долго  на  месте  он  не  мог  и  шел  дальше.  Шлялся
точно  потерянный  между  домами  Поселка,  неловко  перелезал
через  короба,  натыкался  на  стены.  Приткнувшись  где-либо  у  ко¬
роба,  Бог  Огня  снова  разжигал  костерок.  Щепки,  газеты,  доски  от
ящиков  как  бы  сами  возникали  у  него  в  руках,  и  сам  по  себе
загорался  огонь.  Бог  Огня  снова  замирал  у  костра.  Лицо  его
темнело,  глаза  превращались  в  щелки,  и  Бог  Огня  напоминал
теперь  дикого  таежного  жителя,  неизвестно  как  очутившегося
среди  домов.  Он  вставал  и  походкой  лунатика  уходил  дальше.
Ноги  при  ходьбе  подгибались,  уши  кожаной  шапки  как  бы  ожи¬
вали  и  странно  топорщились,  полушубок  горбом  вздувался  на
спине.  Бог  Огня  опять  затихал  ненадолго  у  очередного  костра  и
опять  уходил,  все  больше  и  больше  превращаясь  в  странное  на¬
шего  мира  существо,  у  которого  ноги,  руки,  шапка,  валенки,
полушубок,  рукавицы,  глаза  живут  отдельной  и  разобщенной
жизнью.  Где-то  у  очередного  костра  его  находил  Жакон  есть
Жакон  и,  отечески  приговаривая,  вел  в  КПЗ,  где  и  запирал  на
ночь.  Но  и  в  КПЗ  Бог  Огня  устраивался  на  корточках  в  темном
углу  и  по-шамански  вытягивал  руки,  будто  грел  ладони  над
незаметным  всем  прочим  костром.
 Утром  Жакон  есть  Жакон  выпускал  Бога  Огня  на  работу,
смотрел  ему  в  спину  и  что-то  говорил  по-татарски,  жалостно  по¬
143

качивая  головой.  Через  несколько  дней  история  повторялась.
Жакон  никогда  не  ругал  и  не  оскорблял  Бога  Огня.  Может  быть,
жалел  как  больного,  может  быть,  суеверно  побаивался  его,  а
может  быть,  просто  за  многие  годы  совместных  походов  в  КПЗ
у  них  выработалась  своеобразная  дружба.
 ...В  прокуренный  воздух  управленческих  коридоров  проползла
тревога.  «Помню,  прошлый  год,  на  весновке...»  Взгляд,  устав¬
ленный  в  угол  или  в  окно,  усмешка.  Весновка  была  ежегодным
откровением  жизни,  возвращением  к  ней  после  затхлого  воздуха
коридоров  и  комнат.  Солнце,  сверкающий  снег,  крики  обезумев¬
ших  куропаток,  сиплое  тявканье  песца.  Мир  заполнен  выше  краев.
Белая  мгла  над  тундрой,  освещенная  изнутри  велением  неизвест¬
ных  сил.  Вот  что  такое,  братцы,  весновка.  Мотаешь  неизвестно
куда  и  зачем  с  ружьем,  и  желание  быть  в  одно  и  то  же  время
повсюду:  на  закинутых  в  небо  хребтах  Азии,  в  тундре  с  тем¬
ными  проталинами  по  берегам  мерзлых  рек,  в  тех  самых  залах,
где  ходят  чудесные  женщины,  чудесные,  как  птицы  в  тропиках,
или  лучше  всего  у  себя  в  деревне  на  коне  по  лугу,  пестрею¬
щему,  как  ситец,  цветами.  Все  это  и  есть  весновка.  Придешь  в
себя,  база  где-то  сзади  в  десяти  километрах,  туман,  еще  эту
базу  надо  найти,  размытые  тени,  усталость  и  вдруг,  верь  не
верь,  трубный  гусиный  крик,  тревожный,  как  долг,  и  ясный,
как  жизненная  задача.  Весновка!
 Но  до  этого  проза  жизни:  проект,  защита  отчета.  Одним  сло¬
вом,  когда-то  еще  прилетят  пуночки.  На  доске  приказов  висели
распоряжения  Чинкова.  График  сдачи  отчетов.  График  сдачи
проектов.  График  выезда  в  тундру.  Раньше  выезжали  без
графиков,  все  было  тихо,  мирно.  Все  было  путем,  посмотрим,  как
оно  будет  с  графиками.
 23
 Чинков  предвидел,  что  начальником  центрального  геологиче¬
ского  управления  бывшего  «Северстроя»  назначат  Робыкипа.
Но  все  же,  узнав,  помрачнел  и  долго  сидел  у  себя  в  кабинете.
Взгляд  в  стол  и  поза,  как  будто  Чинков  прислушивался  к  внут¬
ренней  боли.
 Конец  «Северстроя»  означал  конец  эпохи  в  истории  Реки,
Территории  и  в  какой-то  степени  государства.  В  этой  эпохе
тесно  сплелись  жесткие  законы  освоения  новых  земель,  государ¬
ственная  потребность  в  золоте  и  специфический  образ  жизни
замкнутой  организации,  именуемой  «Комбинат  особого  типа».
После  «Северстроя»  остались  десятки  заброшенных  в  тайге
приисков,  сотни  километров  автомобильных  трасс,  проложенных
 144

по  следам  легендарных  маршрутов  первооткрывателей  золота.
Остался  Город,  выстроенный  на  месте  груды  сваленных  на  мор¬
ском  берегу  грузов.  И  еще  остался  след  «Северстроя»  в  судьбах
и  душах  сотен  тысяч  людей.
 Правительственный  указ  о  его  ликвидации  странным,  может
быть,  даже  символическим  образом  совпал  со  свойственным  Го¬
роду  климатическим  феноменом,  из-за  которого  он  считался
самым  опасным  для  сердечников  и  гипертоников  местом  в  стра¬
не.  В  конце  зимы  или  в  разгар  лета  в  Городе  вдруг  начинала
беситься  погода:  ветер  сменялся  снегом,  снег  —  дождем,  дождь  —
ветром  противоположного  направления  и  солнцем.  Ртутный  стол¬
бик  барометра  прыгал  по  шкале,  точно  регистрировал  землетря¬
сение.  Машины  «Скорой  помощи»  носились  по  Городу,  как  завы¬
вающие  вестники  служебных  перемещений,  уходов  на  пенсию  и
смертей.  (Ритм  и  обычаи  «Северстроя»  быстро  изнашивали  серд¬
ца.)  Существовала  строгая,  хотя  и  никак  не  связанная  с  меди¬
циной  и  временем  телефонного  звонка,  иерархия  вызовов:  чей
считается  первым,  чей  —  вторым,  кто  может  подождать  в  демо¬
кратической  общей  очереди.
 Именно  такая  сумасшедшая  погода  выпала  на  второй  день
после  опубликования  указа.  Телефон  в  «Скорой  помощи»  звонил
беспрерывно.  Но  иерархия  и  регламент  были  уже  нарушены  —
неизвестно,  кто  звонит,  бывший  или,  наоборот,  будущий.  Тор¬
жествовали  порядок  и  медицина.  Эту  ночь  в  устной  хронике
Города  так  позднее  и  окрестили  —  «ночь  инфарктов».
 «Ночь  инфарктов»  миновала  Робыкина,  более  того,  вознесла.
«Дело  не  в  том,  что  я  когда-то  перебежал  Коте  дорогу,  —  думал
Чинков.  —  Сила,  слабость  и  опасность  Коти  в  традиции.  Он  це¬
ликом  за  Реку.  Не  верю  я,  что  у  Робыкина  хватит  ума  под¬
няться».
 Чинков  вполне  допускал,  что  в  борьбе  с  ним  Робыкин  будет
использовать  все  связи,  любые  средства.  Чинков  и  сам  действо¬
вал  так.  Но  он  считал  необходимым  в  любую  интригу  вклады¬
вать  изящество  и  красоту.  «Котя  играет  в  «очко»  или  в  покер.
Я  играю  по  шахматным  правилам»,  —  думал  Чинков.
 Назначение  Робыкина  начальником  центрального  геологиче¬
ского  управления  озадачило  не  только  Чинкова.  Робыкин  не  со¬
вершал  прославленных  маршрутов  или  открытий,  не  имел  стран¬
ностей,  не  славился  беспощадным  азартом  в  работе.  «Север-
строй»  же  был  избалован  яркими  личностями  на  руководящих
постах.  Все  они  прославились  либо  причудами,  либо  разного  рода
страстями,  проявлению  которых  способствовали  крупные  север-
 10  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 145

строевские  оклады  и  почти  бесконтрольное  положение.  Но  из
всех  приличных  и  неприличных  свойств  их  натур  всегда  выде¬
лялись  ум,  сила  воли,  страсть  и  удача  в  работе.  Сложившийся
за  двадцать  лет  ореол  исключительности,  которым  обладал  каж¬
дый  начальник  геологической  службы  «Северного  строительства»,
был  автоматически  перенесен  на  Робыкина.  Его  автоматически
окружили  люди,  которые  занимали  различные  мелкие  должности
в  управлении,  но  главной  должностью  которых  была  близость
к  начальнику  управления.  И  так  как  Робыкин  все-таки  явных
внешних  черт  исключительности  не  имел,  то  молва  решила,  что
Робыкин  чрезвычайно  хитер.  Что  он  обладает  невероятным  даром
интриги,  что  прежнего  начальника  управления  и  всех  возможных
кандидатов  на  этот  пост  он  переиграл  в  несколько  ходов,  что...
Надо  отдать  должное  Робыкину  —  никакими  чрезвычайными
интригами  он  не  занимался,  и  его  назначение  на  пост  было,
может  быть,  просто  следствием  его  заурядности.  Все  предше¬
ственники  наряду  с  яркими  достоинствами  обладали  и  яркими
недостатками.
 Всякий  руководитель  провинциальной  службы  «Северного
строительства»  имел  в  Городе  свою  агентуру.  Чтобы  узнать  зара¬
нее  проекты,  решения  и  изменения.  Агентурой  Чинкова  была
Лидия  Макаровна,  у  которой  все  секретарши,  машинистки,  сте¬
нографистки  являлись  подругами  давних  лет.  Они  сообщали  ей
новости  посредством  несложного  кода  в  радиоразговоре,  теле¬
грамме  или  письме.  Если  из  центральною  управления  приходи¬
ла  бумага,  Лидия  Макаровна  просто  клала  ее  на  стол  Чинкову.
Если  бумаге  еще  предстояло  прийти,  она  сообщала  об  этом  устно.
Такова  была  их  игра.
 Так  и  сейчас  Лидия  Макаровна  вошла,  встала  у  порога  и,
самозабвенно  дымя  папиросой,  сказала:  «Телеграмма  с  вызовом
в  Город.  Подпись  Робыкина.  Вопрос  об  ассигнованиях,  в  том  чис¬
ле  и  о  тех,  что  получены  целевым  назначением  в  обход  Города».
Она  еще  раз  пыхнула  папироской,  хотя  знала,  что  Чинков,  как
и  Робыкин,  табачного  дыма  не  терпит.  Табачный  дым  также
входил  в  игру.  Лидия  Макаровна  знала,  что  Чинков,  могучий
Будда,  боится  попросить  ее  не  курить.  Боится,  и  все.
 Чинков  пошел  на  рацию.  Гаврюков  долго  вызывал  базу  Мон-
голова,  мешали  разряды.  Умформер  рации  тревожно  гудел,  пре¬
рывался  и  снова  гудел.  Чинков  стоял  рядом  со  стулом  радиста,
стоял,  опустив  руки  по  швам,  и,  сжав  губы,  смотрел  в  пол.
Наконец  Гаврюков  оживился  и,  не  снимая  наушников,  повер¬
нулся  к  Чинкову.
 —  Запросите  результаты  промывки,  —  глухо  сказал  Чинков.
 146

Веснушчатая  с  рыжими  волосами  рука  Гаврюкова  выбила
запрос,  через  минуту  послышался  короткий,  как  выстрел,  писк
ответа.
 —  Ничего  нет.  Все  пусто,  —  сказал  Гаврюков.
 —  Передайте.  Приказываю  немедленно  перенести  промывку  в
котловину.  Немедленно.  Приказываю.  Чинков.  —  Чинков  назвал
номер  линии.  Именно  тот,  который  указывал  в  докладной  запис¬
ке  Сергей  Баклаков.
 База  Монголова  озадаченно  замолкла.  Гаврюков  скосил  глаз
па  Чинкова.  Тот  коротко  кивнул  головой.  Гаврюков  поспешно
выбил  «це  эль»  —  «работу  закончил»  —  и  снял  наушники.
 Чинков  покачался  с  пятки  на  носок,  как  ванька-встанька,  и
вдруг  громко  спросил:
 —  Скажите,  как  часто  бывает  непрохождение  при  связи  с
Монголовым?
 —  Случается,  —  пожал  плечами  Гаврюков.
 —  Сегодня  была  отвратительная  слышимость,  не  правда
ли?  —  тихо  произнес  Чинков  и  утвердил  печально:  —  Разумеет¬
ся,  на  редкость  отвратительная  слышимость.  Жаль!
 Чинков  неторопливо  вышел  из  радиорубки  и  пошел  по  кори¬
дору  усталой  походкой  задавленного  заботами  человека.
 Гаврюков  нагнал  его.
 —  Согласно  положению  я  обязан  записать  '  разговор  в
журнал.
 —  Вы,  кажется,  флотский?  —  спросил  Чинков,  в  упор  глядя
на  Гаврюкова.  Он  опять  уже  изменился:  был  насмешлив  и
весел.
 —  Так  точно!  —  сказал  Гаврюков.
 —  Насколько  мне  известно,  все  флотские  отличаются  остро¬
умием  и  сообразительностью.
 —  Так  точно!  —  весело  подтвердил  Гаврюков.
 —  Ну  вот...  —  Чинков  улыбнулся  поощрительно  и  пошел
дальше  по  длинному  коридору,  оставив  Гаврюкова  с  растянутой
до  ушей  ответной  улыбкой.
 В  средине  дня  состоялось  заседание  райкома.  Идея  этого  за¬
седания  была  подана  членом  райкома  Чинковым  неделю  тому
назад.  Заседание  посвящалось  перспективам  оленеводства,  и  до¬
клад  делал  опять  же  Чинков.  «До  сих  пор,  —  сказал  он,  —  оле¬
неводство  Территории  было  как  бы  внутри  себя  и  не  имело  то¬
варного  выхода,  кроме  снабжения  олениной  Поселка.  Сейчас,
когда  в  глубинах  Территории  организуются  крупные  разведочные
экспедиции  с  сотнями  людей,  снабжение  их  мясом,  оленьими
шкурами,  меховой  одеждой  должны  взять  на  себя  колхозы.  Кол¬
хозы  должны  дать  оленьи  и  собачьи  упряжки,  если  это  потре¬
10*
 147

буется.  Прежде  всего  это  выгодно  самим  колхозам,  которые  на¬
конец-то  найдут  сбыт  для  лишнего  стада  оленей,  сбыт  для  шкур,
меховых  изделий.  Это  выгодно  и  геологическому  управлению.
Задача  в  том,  чтобы  соответственно  скорректировать  планы  кол¬
хозов,  маршруты  стад,  предназначенных  для  забоя,  количество
свободной  рабочей  силы  в  колхозах  и  планы  геологов».
 Дельность  доклада  не  могла  вызвать  возражений.  Даже
странно  вдруг  стало,  что  столь  очевидный  вопрос  ни  разу  не
обсуждался.  Но  Чинков,  попросив  еще  раз  слово,  сказал:
 «Нам  будет  очень  необходима  поддержка  области,  и  поэтому
в  виде  исключения  я  прошу  сегодня  же  дать  информацию  в
областную  и  окружную  печать.  Я  уверен  в  благожелательной  под¬
держке  нашего  начинания.  Но  напомнить  о  себе  иногда  не
вредно».
 Выходя  из  райкома,  Чинков  встретил  Сергушову,  которая
уже  шла  по  вызову.  Знакомы  они  не  были.  Но  оказалось,  что
Чинков  отлично  помнит  «вечер  полевиков».  Он  непринужденно
взял  журналистку  под  руку  и  стал  водить  перед  зданием  рай¬
кома  туда-сюда.  Ударился  в  экскурс  об  особенностях  животного
мира.
 —  Вид  кота,  который  «гуляет  сам  по  себе»,  открыл,  как  вам,
несомненно,  известно,  Киплинг,  —  лукаво  улыбаясь,  излагал
Чинков.  —  Но  биологический  вид  оленя,  который  ходит  сам  по
себе  и  для  себя,  верьте  не  верьте,  открыл  я.  Честь  открытия  я
не  уступлю.  Чтобы  олень  ходил  полезно,  необходимо  что?  Чтобы
мы,  геологи,  не  дремали.  В  геологии,  и  только  в  ней,  ключ  к
освоению  Территории.  Вы  это  запомнили?  Ключ  к  сельскому
хозяйству  Территории  лежит  в  наших  открытиях.
 Чинков,  все  так  же  улыбаясь,  простился  и  пошел  прочь  бес¬
печной  и  грузной  походкой  ловеласа  на  пенсии.  Сергушова  долго
смотрела  ему  вслед.  Было  ощущение,  что  перед  ней  разыграли
с  неизвестной  целью  мистификацию.  Но  вызов  в  райком?
«Дура!  —  решила  она.  —  Кто  здесь  способен  на  розыгрыш!»
Чинков  неожиданно  оглянулся  и  так  стоял  —  темная  тумба  на
светлом  фоне.  Сергушова  быстро  вошла  в  райком,  чтобы  убе¬
диться:  никакого  розыгрыша  не  было  и  быть  не  могло.
 24
 Очередное  совещание  главных  инженеров  Робыкин  созвал
потому,  что  от  Города  требовали  увеличения  добычи  золота.  Это
увеличение  не  являлось  временным  требованием,  а,  напротив,
должно  было  возрастать  из  года  в  год.  В  мире,  как  сказал  на
«вечере  полевиков»  Чинков,  предвиделись  валютные  и  торговые
148

войны.  Вопрос  об  угасании  месторождений  Реки  как  бы  автома¬
тически  отпадал  в  точном  соответствии  с  тезисом  Чинкова:  «Если
месторождение  требуется,  оно  должно  быть  обнаружено».
Но  все-таки  Река  была  изученным  районом  и  требовала  очень
крупные  ассигнования  на  поиски  замаскированных  в  глубинах
земли  россыпей.  Робыкин  хотел  знать:  сколько  потребуется  де¬
нег  в  новых  условиях?  Куда  они  будут  вложены?  Через  какой
срок  можно  обещать  результат?  Кроме  того,  он  хотел  оконча¬
тельно  проучить  Чинкова,  выбить  «эти  местнические  настроения».
Неожиданно  появившиеся  в  областной  печати  статьи,  где  упоми¬
нался  Чинков,  где  геологическое  управление  Поселка  как  бы  вы¬
двигалось  в  передовые  ряды  и,  конечно,  выдвигался  Чинков  —
«государственно  мыслящий  человек»,  озадачили  Робыкина.  Это
шло  вразрез  с  тем,  что  наметил  он.  Робыкин  даже  позвонил
областному  руководству,  чтобы  прозондировать  ситуацию.  Но  того,
кто  был  нужен,  на  месте  не  оказалось.  Чинкову  везло,  как
всегда.
 ...Для  Чинкова  же  все  повторялось.  Снова  ожидание  в  гости¬
нице,  когда  кого-то  переселяли  из  его  номера,  снова  взгляд  в
окно  на  сопки,  теперь  заваленные  снегом,  тот  же  асфальтовый  пя¬
тачок,  только  такси  стояли  свободными  —  старатель  затаился
до  осени,  —  и  снова  прогулка  по  Городу,  черная  папка  под  мыш¬
кой.  Но  сейчас  Чинков  шел  на  несколько  ходов  впереди,  в  этом
была  прелесть  и  опасность  его  положения.
 Робыкин  начал  сразу:
 —  Предыстория  вопроса  всем  хорошо  известна,  и  я  не  буду  ее
повторять.  Задача  нашего  совещания  —  решить,  как  нам  разме¬
стить  средства,  которые  мы  требуем  у  правительства.  Это  не¬
малые  средства,  но  в  них  включены  те  деньги,  которые  товарищ
Чинков  за  нашей  спиной  ухитрился  получить  в  министерстве
геологии,  используя  недопустимые  методы  и  личные  связи.  Таким
образом,  товарищи,  пока  мы,  не  жалея  сил,  готовили  обоснован¬
ные  прогнозы  добычи  золота,  Чинков  уже  тратил  предназначен¬
ные  для  этого  деньги.  Товарищи!  Заметили  ли  вы  странную
аналогию?  Чинков  действует  точь-в-точь  как  капиталистический
аферист.  Он  выпускает  акции  несуществующих  золотых  россы¬
пей.  Все  вы  знаете,  что  золото  Территории  искали  с  начала  века.
Искали  и  не  нашли.  Но  Чинков,  обманом  добыв  деньги,  и  даль¬
ше  действует  по  рецептам  буржуазной  рекламы.  Он  наводняет
печать  статьями,  прославляющими  предприятие  и  его  самого.
Даже  в  условиях  капитализма  его  ждало  бы  банкротство  и  суд.
В  наших  условиях  Чинкову  прежде  всего  придется  ответить  по
партийной  и  служебной  линии.  Придется  ответить  и  областной
печати.
 149

Взгляды  корифеев  золотой  промышленности  обратились  к
Чинкову.  В  них  смешивалось  вполне  понятное  возмущение  вы¬
скочкой,  нарушившим  правила  игры,  и  азартный  интерес  к  тому,
как  выкрутится  Чинков,  кто  выиграет  раунд.
 —  Позвольте...  я  не  буду  говорить  с  места,  —  сказал  Чинков.
Он  вышел  вперед,  стал  рядом  с  креслом  Робыкина  и  в  упор  встре¬
тил  взгляды  корифеев.  Чинков  был  серьезен  и  даже  задумчив.
Он  знал,  что  корифеям  понравится  лобовая  атака,  они  уважали
смелость.
 —  В  отношении  областной  печати  —  это  недостойный  укол,
товарищ  Робыкин.  —  Чинков  говорил  громко  и  медленно.  —
Статьи  появились  по  инициативе  партийных  органов,  и  за  разъ¬
яснениями  прошу  обращаться  к  ним.  Тем  более  что  вопрос  идет
не  об  инженере  Чинкове,  а  о  комплексном  развитии  Территории.
Деньги,  полученные  мною  в  Москве,  выделены  министерством,
которому  мы  сейчас  подчиняемся.  Так  как  именно  оно  выделяет
ассигнования,  то  оно  вправе  решать,  куда  средства  должны  быть
вложены.  Принцип  централизованного  руководства  никто  не  от¬
менял.  Деньги  вложены  в  разведку  долины  реки  Эльгай.  Уже
сейчас  можно  говорить,  что  там  открыта  россыпь.  Наше  совеща¬
ние  не  только  решает,  куда  вложить  деньги,  но  и  чем  их  оправ¬
дать.  Можно  сказать,  что  мы  уже  имеем  первый  актив  —  россыпь
реки  Эльгай.  Конечно,  о  конкретных  запасах  пока  говорить  рано.
Намеченную  перспективу  геологических  работ  на  Территории  пол¬
ностью  поддерживает  министерство.
 —  Кое-кто  в  министерстве,  —  громко  вмешался  Робыкин.  —
Но  далеко  не  все.  Далеко  не  все!
 —  Эти  «кое-кто»  министр  и  его  заместитель,  —  глядя  на
Робыкина»  сказал  Чинков.  —  Тактичнее  будет  сказать,  что  «кое-
кто»  нас  не  поддерживает,  товарищ  Робыкин.  В  отношении  капи¬
тализма,  рекламы  и  прочего  —  вам  лучше  знать.
 Краем  глаза  Чинков  видел,  как  лица  корифеев  расплылись
в  улыбках:  «Ну  и  нахал».  В  секретных  архивах  «Северстроя»
фигурировал  факт:  какой-то  двоюродный  брат  Робыкина  имел
в  Англии  ткацкую  фабрику.
 В  это  время  на  столе  Робыкина  зазвонил  телефон.  По  тому,
как  Робыкин  взял  трубку,  все  поняли,  что  это  Главный  Телефон.
Чинков  постоял  мгновение,  пожал  плечами  и  неторопливо  по¬
шел  на  свое  место.
 —  Да,  совещание,  —  говорил  в  трубку  Робыкин.  —  Приле¬
тел.  Только  что  заслушали  выступление.  О  перспективах  говорить
рановато.  Я  вам  все  доложу.
 Трубка  еще  рокотала,  но  по  тому,  как  Робыкин  взглянул  на
Чинкова,  все  поняли,  что  Главный  говорил  о  нем.  Лица  кори¬
150

феев,  повернутые  к  Чинкову,  светились  насмешливыми  улыбками.
Что  бы  там  ни  было,  но  они  уважали  силу  и  ум,  они  уважали
удачу.  И  Чинков,  прищурив  глаза,  ответил  им  дерзкой  усмеш¬
кой.  «Вот  так-то,  ребята,  не  вы  одни  мудрецы».  Он  выиграл.
 Робыкин,  окончив  разговор,  оказался  в  этой  атмосфере  без¬
молвного  диалога.  Кем-кем,  но  дураком  Робыкин  никогда  не  был
и  потому,  улыбнувшись,  сказал:
 —  Мы  отвлеклись.  Перейдем  к  конкретным  вопросам.  Во¬
прос  направления  работ  на  Территории  —  частный  вопрос.  Мы
вернемся  к  нему  позднее,  когда  будет  известен  результат.
 «Это  означает:  ты  только  споткнись,  мы  поможем,  —  думал
Чинков.  —  Принцип  дзю-до:  падающего  толкни,  нападающего
тяни».
 25
 В  начале  марта,  как  исполнение  слов  Чинкова:  «Рабочей  си¬
лой  мы  вас  обеспечили»,  прибыл  первый  самолет  с  вербован¬
ными.
 Они  сходили  по  самолетному  трапу  или  просто  прыгали  з
кузов  аэрофлотского  грузовика,  подкатившего  к  борту,  обалдев¬
шие  от  полета,  от  перемены  образа  жизни,  от  вида  диких  краев,
над  которыми  они  пролетали.  Перед  глазами  их  была  пустота:
одинокая  изба  аэропорта,  тонкие  мачты  радиостанции,  два-три
оранжевых  самолета  полярной  авиации,  ровная  белая  гладь  и
где-то  в  безвоздушной  недосягаемости  черно-белые  горы,  синие
тени  ложбин.  Простор,  пустота,  холод.  Они  сходили  в  телогрей¬
ках,  драповых  пальто,  курточках,  полушубках,  валенках,  ботин¬
ках,  кирзовых  сапогах,  один  ослепительно  рыжий  в  несерьезном
пальтеце  был  в  лаковых  туфлях.  Их  всех  одинаково  охватывал
едкий  eeiep  с  ледовой  равнины  губы,  и  у  всех  одинаково  в  этот
миг  поселялись  в  душе  бесприютность  и  страх.
 Всех  их  ждал  крытый  фанерный  фургон  без  лавочек.  Доро¬
гой  до  костного  мозга  пробирал  холод,  морозные  слезы  кати¬
лись  из  глаз,  и  щеки  будущих  кадров  синели.  От  аэропорта  до
Поселка  было  восемнадцать  мучительных  километров.  Фургон
качался,  дрожал,  прыгал  через  заструги.  Сквозь  щели  они  ви¬
дели  черные  сопки,  фиолетовую  мглу  мороза.  Они  попадали  в
«барак-на-косе»  с  его  огнедышащей  печью,  и  после  всех  передряг
барак  этот  казался  уютным,  как  отчий  дом,  обетованное  место
в  чужой  земле.
 Утром  они  подходили  к  столу  Богоды,  а  вечером  или  еще
через  сутки  тракторные  сани  везли  их  на  разведку  Монголова.
Они  лежали  в  кукулях  и  смотрели,  как  исчезает  за  перевалом
скопище  домов  Поселка.  Впереди  вырисовывалась  все  та  же  мо¬
151

розная  мгла,  белое  пространство  и  неизвестность.  Ветер  все  так
же  обжигал  лица  и  души.  В  вербованных  телах  начинался  в  это
время  неизвестный  науке  процесс:  слабость  и  страх  выкипали,
пережигались  и  возникали  хоть  туманные,  но  твердые  гори¬
зонты.
 Территория  обретала  новые  кадры.
 В  кабине  трактора  неизменно  сидел  Малыш  в  собачьей  дохе.
Время  от  времени  он  останавливал  трактор,  копной  сваливался
на  снег  и  шел  к  саням.
 —  Кто  что  отморозил?  —  вопрошал  он.
 —  Терпим,  —  слышалось  из  саней.
 Монголовская  разведка  втягивала  в  себя  все  больше  людей.
Но  с  обратным  рейсом  все  чаще  возвращались  старые  кадры,
тундровые  аборигены.  О  них  не  надо  было  беспокоиться.  Сами
все  знали.  Кадры  лежали  в  санях,  курили  и  вялыми  голосами
вспоминали  развеселую  осеннюю  жизнь,  оборванную  вмешатель¬
ством  Малыша.  Они  знали,  что  сейчас  веселую  жизнь  не  удастся
продолжить,  начальник  партии  найдет  применение  на  круглые
сутки.  И  каждый  гадал,  сколько  же  у  него  будет  к  осени  на
книжке,  если  работа  не  дает  времени  тратить  деньги.
 Копковские  мужики  дважды  приезжали  в  аэропорт  на  том
же  фанерном  фургоне.  Они  стояли  у  трапа  и  вглядывались  в
возникавшую  из  недр  самолета  расхристанную  толпу.  По  неиз¬
вестным  признакам  они  вынимали  из  толпы  двух-трех  человек,
и  те  сразу  попадали  под  крыло  опеки.  В  отделе  перевозок  их
переодевали  в  ватные  костюмы  и  валенки,  ехали  они  на  другой
машине,  ночевали  не  в  бараке,  а  у  кого-нибудь  на  квартире  и
обязаны  были  отвечать  на  вопросы.  Утром,  прежде  чем  появить¬
ся  у  стола  Богоды,  они  представали  перед  Копковым.
 —  Какого  черта  спокойно  жить  не  даете?  —  ворчал  Коп-
ков.  —  Вам  же  с  ними  палатку  делить.  Вот  и  решайте  сами.
 Но  все  же  пристально  вглядывался  в  свежего  человека  и
после  оценки  протягивал  руку:  «Копков.  Можно:  Семен  Гри¬
горьевич».
 Лишь  один  раз  вышла  осечка  с  рыжим  человеком  в  лаки¬
рованных  туфлях.  Увидев  отобранных,  он  сам  отделился,  от  тол¬
пы,  заговорил  растерявшихся  мужиков  Копкова,  у  них  перено¬
чевал  и  утром  появился  перед  Копковым.  У  рыжего  человека
были  затерянные  в  складках-морщинах  глаза,  точно  у  старого,
отжившего  свой  век  слона.  Он  глянул  на  Копкова  и  сразу  ска¬
зал:  «Не-ет!  Ошибка!  Я  с  ним  работать  не  буду.  Он  же  чокнутый
на  работеУ  отдела  кадров  он  растолкал  очередь,  вошел  и  сел
перед  Богодой.  Оглядел  кабинет,  дружески  улыбнулся  Богоде  и
спросил  фамильярно:
 152

—  А  ничего  у  тебя  работенка!  Всегда  под  крышей,  и  поляр¬
ные  надбавки  идут...
 —  Ты  кто  такой?  —  ошалев  от  такого  нахальства,  спросил
Богода.
 —  Всемирный  администратор,  —  скромно  ответил  рыжий.
 —  Т-ты  почему  такой  нахал?  —  закипая,  спросил  Богода.
 —  Я  не  нахал  от  природы.  Но  если  я  не  буду  им,  тс  я  не  буду
тем,  кем  я  должен  быть,  —  резонно  ответил  рыжий.
 —  Кем  же  ты  должен  быть?  Могда  с  тгяпок!  —  уже  отмя¬
кая,  спросил  Богода.  Как  всякий  северстроевец,  он  любил  лихих
людей.
 —  Я  должен  быть  при  администрации.  Пять  дней  на  выясне¬
ние  обстановки.  После  этого  я  могу  все.
 —  Что  все?  Что  именно,  могда  с  тгяпок?
 —  Продать,  купить,  привезти,  увезти,  сменять,  украсть,  до¬
быть,  уговорить,  обмануть.  Вообще  все!
 —  Иди  к  Голубенчику,  —  сказал  Богода.  —  Пусть  ищет  тебе
пгименение.
 —  Найдет!  —  уверенно  сказал  рыжий,  а  выйдя,  скомандо¬
вал  :  —  А  ну-ка,  в  строгую  очередь!  Работа  не  пиво,  всем
хватит.
 Чинков  записал  на  узком  листочке  бумаги:  «Великий  мате¬
матик  Гаусс  сказал  однажды:  «Мои  результаты  я  имею  давно,
я  только  не  знаю,  как  я  к  ним  приду».
 Очевидно,  что  блестящие  результаты  Гаусса  были  результа¬
том  его  способности  интуитивно  предвидеть  результаты  иссле¬
дований.
 Французский  математик  Пуанкаре  в  работе  «Ценность  науки»
писал  так:  «Логика  и  интуиция  имеют  каждая  свою  необходи¬
мую  роль.  Логика,  которая  одна  может  дать  достоверность,  есть
орудие  доказательства;  интуиция  есть  орудие  открытия».
 Я  непосредственно  верю  в  золото  Территории  и  знаю,  что
оно  есть.  Но  я  сделал  стратегическую  ошибку,  поставив  все  на
первый  год  поисков.  Был  необходим  более  глубокий  план,  рас¬
считанный  на  двух-  или  трехлетние  неудачи.  Тот  же  Пуанкаре
писал  однажды:  «Все  мои  усилия  сначала  послужили  лишь  к
тему,  что  я  стал  лучше  понимать  трудности  задачи...»  Теперь  я
вижу  «трудность  задачи»,  и  необходимо  спешить».
 Чинков  защелкнул  свою  черную  папку  на  облезлую  кнопочку
и  вышел  в  приемную.  У  Лидии  Макаровны  был  опять  приступ.
Курила  и  смотрела  на  стенку  перед  собой.  Машинка  зачехлена,
бумаги  убраны,  на  столе  ничего,  кроме  пепельницы.
 153

—  Весной  вы  собираетесь  в  отпуск?  —  спросил  Чинков.
 —  Да.  Списалась  с  подругой.  Решили  ехать  в  Бакуриани,  две
старые  дуры.  Горы  там.  Водичка  шумит.  Белки  по  соснам
скачут.
 —  Я  попросил  бы  вас  задержаться.  Вы  будете  мне  нужны  в
это  лето.
 —  С  этого  бы  и  начинали,  —  Лидия  Макаровна  тряхнула
стриженой  с  проседью  головой  и  вздохнула.
 —  Но  если  вы  очень  устали...
 —  Стареете  вы,  Илья  Николаевич,  —  резко  сказала  Лидия
Макаровна.
 —  Старею?
 —  Характер  мягчает.  Лет  пять  назад  вы  бы  нажали  кно¬
почку  и  между  делом  сказали:  «В  это  лето  никаких  отпусков.
Можете  идти».  —  Лидия  Макаровна  очень  похоже  изобразила
глухую  интонацию  Будды.
 —  Возможно.  Старость  подразумевает  мягкость  характера.
 —  Чего  доброго,  приблизитесь  к  своей  кличке,  —  усмехну¬
лась  Лидия  Макаровна.  —  Будете  добрый  и  всепрощающий.
 —  Исключено,  —  обиженно  сказал  Чинков.  —  Глупая  и  не¬
вежественная  кличка,  не  знаю,  кто  ее  дал.  Я,  знаете,  специально
почитал  жизнеописание  Гаутамы,  прозванного  позднее  Буддой.
Мы  с  ним  антиподы.  Он  был  человек  высоких  нравственных  пра¬
вил,  а  я,  знаете,  грешен.  Нет  заповеди,  которую  бы  я  не  нарушил.
Он  проповедовал  созерцание  и  невмешательство  в  суетные  дела
мира,  а  я  вмешиваюсь  и  суетлив.  Он  был  святым,  а  меня  сочтет
ли  кто  хоть  за  элементарного  праведника?
 —  Не  переживайте,  Илья  Николаевич.  Никто  и  в  мыслях
не  держит,  что  вы  похожи  на  праведника.  Не  пригласить  ли  к
вам  Бакланова?
 —  Зачем?
 —  Докладная  его  уже  месяц  у  вас.  Он,  как  встретит  меня,
в  потолок  смотрит.  Чтобы  независимость  показать.
 —  Пригласите.  Пожалуй,  пора,  —  согласился  Чинков  и  вер¬
нулся  в  свой  кабинет.
 26
 Когда  Лидия  Макаровна  заглянула  в  кабинет  Бакланова  и
молча  мотнула  головой  вверх,  что  означало  «к  Чинкову»,  Бакла¬
ков  вдруг  испугался  предстоящего  разговора.
 —  Сейчас,  —  сказал  он.  —  Через  минуту  буду.
 Ладони  вспотели.  «Не  трясись,  —  сам  себе  сказал  Бакла-
154

ков,  —  если  напорол  ерунды,  так  поправят.  На  то  я  и  молодой
инженер,  клизма  без  механизма».
 Он  поднимался  по  лестнице  медленно  и  еще  постоял  в  кле¬
тушке  Лидии  Макаровны,  размышляя,  спросить  или  не  спро¬
сить,  зачем  вызывают.  Лидия  Макаровна  с  ужасной  скоростью
стучала  на  машинке,  пускала  клубы  дыма  и  демонстративно
не  обращала  на  Бакланова  внимания.  Баклаков  как  во  сне  по¬
думал  о  том,  что  когда-то  Лидия  Макаровна  была  очень  красива.
Это  чувствовалось.  Была  красивая  комсомолка  Лида,  туманным
утром  сошедшая  с  парохода  в  бухте,  залепленной  диким  скопи¬
щем  бараков,  палаток,  землянок  на  месте  предстоящих  архитек¬
турных  излишеств.  Строгий  отбор  Ленинградского  горкома  на¬
правил  ее  в  места,  где  имелось  мало  законов.  Была  романтиче¬
ская,  известная  на  весь  «Северстрой»  любовь  с  одним  из  перво¬
открывателей  золотоносных  россыпей  Реки.  Но  нет  уже  перво¬
открывателя,  сорвавшего  в  длинных  маршрутах  сердце.  Был
муж,  диктатор  золотого  прииска.  Но  нет  уже  мужа,  сгорев¬
шего  от  допинга  —  чифир  пополам  со  спиртом,  в  бессонные
годы,  когда  золото  требовала  война  и  служебное  порицание,
если  требовалось,  было  одним:  высшая  мера.  Но  выше  высшей
меры  был  долг,  ибо  золото  требовала  война.  И  нет  уже  сына,
морского  летчика,  сбитого  где-то  над  Баренцевым.  Есть  Лидия
Макаровна,  ангел-хранитель  молодых  инженеров,  страх  и  со¬
весть  местного  комитета,  верный  адепт  Будды,  может  быть,
единственный  человек,  которому  Будда  полностью  и  безогово¬
рочно  доверяет.  Есть  усталая  ироническая  женщина,  всегда  в
измятом  полувоенном  жакете  и  всегда  с  папиросой  «Беломор¬
канал»  в  полуопущенном  углу  рта.
 ...Чинков  сидел  как  обычно:  руки  на  подлокотниках  трон¬
ного  кресла,  взгляд  сумрачно  уставлен  в  зеленое  сукно  стола.
Баклаков  поздоровался.  Чинков  молчал.  Сергей  сел  на  один  из
стульев,  шеренгой  стоявших  у  стены.  Было  очень  тихо,  и  Бак¬
лаков  отметил  тяжелое,  как  у  астматика,  дыхание  Будды.
 —  Вы  курите,  Сергей  Александрович?  —  неожиданно  спро¬
сил  Чинков.
 Вопрос  был  настолько  неожиданным,  что  Баклаков  вздрогнул.
 —  Летом.  Курю  махорку.  В  маршрутах.
 —  А  курили?
 —  Я  мастер  спорта  по  лыжным  гонкам.  Нельзя  было.
 —  И  не  курите,  —  сурово  произнес  Чинков.  —  Яд!  Гадость!
 —  Я  мало  курю.  Только  летом.
 —  Я,  знаете,  Баклаков,  ужасно  много  курил.  У  меня  в  ка¬
бинете  стояла  роза.  Простая  роза  в  горшочке.  И  иногда  в  этот
горшок  попадали  окурки.  И  вот  представьте  —  роза  засохла.
 155

От  ©курков.  Когда  я  обнаружил  это,  в  тот  же  день  бросил
курить.
 —  Курить  вредно,  —  согласился  Баклаков.
 Чинков  снова  уставился  в  поверхность  стола.  Было  слышно,
как  к  управлению  подкатил  грузовик.  Хлопнул  откинутый  борт.
Кто-то  вполголоса  матернулся,  и  в  ответ  послышалась  яростная
ругань  шофера.  Чинков  нажал  кнопку.  Вошла  Лидия  Мака¬
ровна.
 —  Скажите  там,  за  окном...  —  пробормотал  Чинков.  Лидия
Макаровна  вышла,  и  тотчас  шум  за  окном  как  будто  обрезало.
 — 	Я  прочел  вашу  докладную  записку,  —  тихо  и  тонко
сказал  Чинков.
 —  Ага,  —  на  всякий  случай  согласился  Баклаков.  Ему  было
очень  неуютно.  Мешали  руки,  ноги,  и  сам  он  был  лишним.
 —  В  ваших  соображениях  есть  безусловный  смысл.  Но  не
настолько  большой,  как  вам  показалось.  Статистика  требует
масштабного  опыта.  У  нас  нет  для  этого  ни  кадров,  ни  средств.
Кроме  того,  статистика  затемняет  внутреннюю  сущность  пред¬
мета  исследований.  В  наших  условиях  лучше  по  старинке  по¬
лагаться  на  собственную  интуицию,  умение  мыслить  и  обобщать.
Вы  согласны?
 — 	Статистика  не  затемняет,  а  выявляет  внутренние  законо¬
мерности,  —  возразил  Баклаков.  Он  как  бы  подлаживался  под
доверительный  тон  Будды.  —  Это  обобщение  опыта,  который...
 —  Интуиция  есть  лучшее  обобщение  опыта.  Я  предлагаю
вам,  Баклаков,  продумать  маршрут  и  организацию  рекогносци¬
ровочной  партии.  Условно  назовем  ее  Кольцевой.  Маршрут  этой
партии  должен  пройти  по  пределам  земель  управления.  Зада¬
ча  партии  —  собрать  данные  по  кольцу,  внутри  которого  будут
работать  другие  партии.  Цель  ее  —  увязать  в  единую  систему
все  съемочные  разрозненные  планшеты.  Ожидаемый  резуль¬
тат  —  отчет,  в  котором  будет  дан  прогноз  золотоносности  Тер¬
ритории  на  основании  всех  предыдущих  работ.  Начальником
партии  сезона  предлагаю  быть  вам.  Соавтором  отчета  буду  я.
В  качестве  промывальщика  я  дам  вам  Куценко.  Съемщиком  со¬
ветую  взять  Гурина.  У  Гурина  светлая  голова,  если  я,  конечно,
не  ошибаюсь.  Вопросы?
 —  У  меня  с  Гуриным  нет  контакта.  По  личным  причинам.
 —  Личные  причины  меня,  Баклаков,  не  интересуют.
 —  Пусть  начальником  партии  будет  Гурин.  Он  старше  меня
по  возрасту,  опыту.
 —  Людям  типа  Гурина  я  не  верю.  Они  не  относятся  к  по¬
стоянному  контингенту.  Начальником  партии  будете  вы,  Бакла¬
нов.  Еще  вопросы?
 156

—  В  докладной  записке  я  писал  о  разломах.  О  возможном
типе  ловушек  для  россыпей...
 —  Нельзя  сказать,  что  вы  фундаментально  знаете  теорию
россыпных  месторождений.  Случай,  предложенный  вами,  изве¬
стен.  Но  вы  угадали.  В  долине  Эльгая  должен  быть  именно
этот  тип  ловушки.  Как  видите,  можно  вполне  обойтись  без  ста¬
тистики.  —  Чинков,  не  поднимая  глаз,  скупо  улыбнулся,  фырк¬
нул  носом.  —  Я,  кстати,  думаю,  что  вы  угадали  для  всей  Тер¬
ритории.
 Баклаков  промолчал.
 —  Я  предлагаю  вам  самую  сложную  и  важную  партию  в
управлении.  Через  неделю  мне  нужен  проект.  Запомните,  Бак¬
лаков,  какой  бы  сложности  и  длительности  маршрут  вы  ни  на¬
метили,  его  все  равно  будет  мало.  Это  одно.  Второе:  если  пар¬
тия  не  выполнит  задания,  отвечать  будете  только  вы.  Третье:  вы
получили  задание  с  двойным  дном.  Я  хочу,  чтобы  вы  сами  до¬
гадались  об  этом.
 ...Баклаков  вышел  в  пустой  управленческий  коридор.  Внизу
стоял  Копков  в  цигейковой  безрукавке  и  явно  его  ожидал.
 Баклаков  быстро  спустился,  и  они  прошли  в  его  кабинет.
 —  Наш  идол  предложил  мне  кольцевую  рекогносцировочную
партию,  —  сказал  Баклаков.  —  Всеобщий,  единый  и  оконча¬
тельный  маршрут.
 —  Ив  человецех  благоволение,  —  загадочно  пробурчал  Коп¬
ков.  —  Что  там  потому  что?  Лучше  не  может  быть,  потому
что  иначе  не  годится.
 —  Ты  о  чем?
 —  У  меня  тоже  разговор  состоялся.  Он  предложил  мне  со¬
ставить  на  разведку  киновари  двухлетний  проект.  На  первый
год  заниматься  съемкой,  то  есть  все  тем  же  золотом.  На  второй
год  обещал  двойные  деньги  и  рабочих.  Киноварь-де  моя  еще  не
созрела  за  отсутствием  объективной  потребности  ее  обнаружить.
Я  ведь,  правда,  гривы-лошади,  случайно  об  эту  сопку  за¬
пнулся.
 —  Почему  не  тебе  дали  рекогносцировку?  Это  твоя  работа,
любой  скажет.
 Копков  наклонил  голову  и  с  крестьянской  хитростью  гля¬
нул  на  Бакланова:
 —  Тоже  разговор...  состоялся.  Это  я  тебя  предложил.  Стар
я  для  такого  маршрута.  Кроме  того,  я  открыл  киноварь,  а  ты
ничего  еще  не  открыл.
 —  Ты  у  нас  Менделеев.
 —  Я  —  Семен  Копков.  А  посему:  планы  Будды  —  одно,
мои  планы  —  другое.  Деньги  все-таки  выданы  на  разведку.
 157

Никто  меня  не  осудит.  Понимаешь,  есть  желание  оставить
след.  Карта,  съемка  —  это  не  то.  Придет  другой  съемщик  и
все  перекроит.  Твое  место  в  графе  «История».  Месторождение  —
прочная  штучка.  Может,  оно  и  вправду  сейчас  ни  к  чему.
Но  ведь  время  придет?  Моих  работяг,  кстати,  интересует,  что
мы  такое  открыли.  Обязан  пойти  навстречу.
 —  А  золото?
 —  Я  пишу  дополнительный  отчет  по  острову.  Сам  пред¬
ложил  Будде.
 —  Зачем?
 —  Я  всегда  считал,  что  остров  этот  —  отложения  древнегэ
устья  Реки.  Тогда  эта  идея  была  без  надобности.  Сейчас  —
нужна.
 —  Ух  ты!  Смыкаемся,  значит,  с  мировой  геологией?  В  люди
выходим?
 —  Мы  всегда  были  в  людях.  —  Семен  Копков  застегнул  на¬
глухо  ворот  ковбойки,  подошел  к  стеллажам  с  образцами.
 —  Тебе,  Серега,  нужны  точные  кадры  для  такого  маршру¬
та.  Без  кадров  ты  голый  нуль.  Как  нарисуешь  свой  вариант
маршрута,  зайди  ко  мне.
 Копков  потрогал  один  образец,  другой  и,  сгорбившись,
быстро  вышел.  «Я  и  сам  все  чудесно  знаю  про  кадры»,  —  думал
Баклаков,  оставшись  один.  —  Куценко?  Допустим,  он.
За  шлихи  я  уже  спокоен.  Но  будет  ли  мне  подчиняться
адъютант  самого  Будды?  Адъютанты  самолюбивы,  так
утверждает  Монголов.  Гурин?  Головы  у  него  не  отнять.  А  лич¬
ные  взаимоотношения?  С  Гуриным  никогда  и  ничто  не  ясно.
Предстоит  мужской  разговор.  Седой?  Этот  без  вопросов.  Сил
у  него  не  очень  много,  пожалуй,  но  самолюбия  через  край.
Седого  надо  затребовать  от  Монголова.  Личности  есть,  но  нет
коллектива.  А  для  коллектива  надо  взять  газорезчика.  Вальку
Карзубина.  Водку  по  утрам  не  пьет,  жизнь  понимает.  В  тундре
первый  раз,  значит,  все  его  будут  учить.  Друг  к  другу  меньше
придираться  будут».
 Баклаков  взял  обзорную  карту  Территории  и  заштриховал
обследованные  участки.  Заштриховал  Лосиную  —  вотчину  Жоры
Апрятина,  обвел  контуром  район  Кетунгского  нагорья,  где  по¬
бывал  Копков.
 Два  варианта  маршрута  со  всей  очевидностью  лежали  на
карте.  Указанный  Чинковым  —  «по  пределам  земель  управле¬
ния».  Выполнить  его  в  течение  сезона  одной  партии  невозможно.
 Второй  маршрут  был  очевиден.  Получался  вытянутый  косой
овал,  какая-то  однобокая  груша.  За  пределами  груши  лежали
маршруты  Копкова,  и  совсем  на  востоке  звездочкой  торчало
158

месторождение  «Огненное».  Если  бы  Копков  взялся  сделать
несколько  радиальных  маршрутов  по  Кетунгскому  нагорью,  то
в  принципе  задание  Чинкова  можно  считать  выполненным.
Жора  Апрятин  протянет  маршрут  на  юг,  сомкнет  съемку.
Жоре  это  нетрудно.
 Опираясь  на  плечи  друзей...
 Он  поднялся  наверх  к  кабинету  Жоры  Апрятина.  Там  был
один  Гурин.
 —  Чинков  предложил  нам  обобщающий  кольцевой  марш¬
рут,  —  без  предисловия  начал  Баклаков.  —  Составь  маршрут¬
ную  карту.  Я  займусь  текстом  проекта  и  сметой.  Проект  нужен
через  неделю.
 —  Стари-и-ик!  —  насмешливо  ответил  Гурин.  —  Я  ведь  еще
не  дал  согласия  участвовать  в  твоем  харакири.
 —  Объясняйся  с  Буддой.  Или  иди  к  черту,  —  сказал  Бак¬
лаков.  Ему  не  хотелось  словесной  игры.  Он  не  терпел  пижонско¬
го  обращения  «старик».
 —  Стари-и-ик!  —  все  так  же  насмешливо  продолжал  Гурин,
поглядывая  поверх  очков.  —  Но  я  ведь  и  не  отказываюсь.
Я  —  японец  в  душе.  Одинокий  буддийский  монах  под  дыря¬
вым  зонтиком  —  это  я.  Я  также  апологет  миролюбивой  секты
Дзен.  Кроме  того,  я  самурай,  который...
 —  Кончай  треп.  Да  или  нет?
 —  Как  начальник  ты  не  подарочек.  Нет  у  тебя  такта  и
руководящего  ума  тоже  не  видно.
 —  Иди  тогда  ты...
 —  Но  с  тобой  работать  можно.  Не  чесать  языком,  для  это¬
го  ты  не  партнер,  а  работать.  Я  что-то  зажирел.  И  чувствую,
что  скоро  мне  на  крыло.  Хочу  оставить  память  на  Территории.
Доктор  Гурин  —  сподвижник  безумцев.  Согласен,  начальник!
 —  Просто  не  мог  согласиться?
 —  Просто  всегда  скучно.
 —  Да,  —  ответил  Баклаков.  —  Для  таких,  как  ты.  Интел¬
лектуалов.  Я  серый  вятский  инженер.  Мускулы  с  высшим
образованием  и  примитивным  честолюбием.  Даже  до  лапотцев
и  иконок,  как  всякий  выскочка,  не  дорос.
 —  Ну  что  ты,  нача-аль-ник!  —  Гурин  смеялся,  а  Бакланову
казалось,  что  в  глазах  у  Гурина  мелькает  пустыня.
 — 	Давай  договоримся,  Доктор.  Нам  вместе  работать,  и  об
отношениях  придется  забыть  до  осени.  Если  очень  припечет,
потолкуй  о  том,  какая  я  сволочь,  со  спальным  мешком.  Дого¬
ворились?
 Гурин  открыл  сейф.  Вынул  стаканчики  и  бутылку.
 — 	Скрепим  договор?  —  насмешливо  спросил  он.
 159

—  Если  без  этого  нельзя,  то  давай  скрепим.  Нарушим  дис¬
циплину  для  будущей  дисциплины.  Никак  все-таки  не  пойму,
кто  ты  есть.
 —  Единичный  философ,  —  серьезно  ответил  Гурин.
 Когда  начался  очередной  «южак»,  Баклаков  забрал  доку¬
менты  и  ушел  домой.  Гурина  не  было.  Электростанция  не  ра¬
ботала,  и  Баклаков  сидел  при  свечке.  Свечное  пламя  прыгало,
и  прыгали  тени  по  стенам.  Ночью  ветер  оборвал  закрывавшую
окно  оленью  шкуру,  и  между  рамами  плотно  напрессовался
снег.  За  эти  три  дня  Баклаков  пришел  к  выводу,  что  намечен¬
ный  им  вариант  —  единственно  возможный  и  правильный.  Все
остальное  нереально.  Следовательно,  нужен  Копков.
 В  управлении  Копкова  не  было.  Баклаков  пошел  к  нему
домой.  Копков,  единственный  из  холостяков  управления,  имел
свою  комнату.  Комната  была  в  крохотном  самодельном  домике
рядом  с  управлением.  Когда  строили  управление,  домик  забро¬
сало  строительным  мусором.  Потом  рядом  проложили  тепло¬
централь,  и  он  вовсе  исчез  —  можно  было  прямо  с  короба  шаг¬
нуть  на  крышу.
 Копков  одетый  лежал  на  топчане.  Из-под  полушубка  торча¬
ли  валенки.  Лицо  Копкова  заросло  мятым  пухом,  на  груди,
как  библия,  лежал  толстый  палеонтологический  справочник  в
дореволюционном  кожаном  переплете.  Копков  читал  его  в  пер¬
чатках  —  в  комнате  был  мороз.
 —  Понимаешь,  иду  по  коробу.  Южак  толкает,  я  упираюсь,
Юж-жак  сильней  ок-казался,  —  Копков  начал  заикаться,  кав
всегда,  когда  волновался.
 —  Как  сильней?
 —  Н-ногу  мне  выв-вихнул.  Н-ни  встать,  н-ни...
 —  Ты  ел  что-нибудь?
 —  От-ткуда?  Третий  день  п-палеонтологией  п-питаюсь.
 —  Сейчас!  —  Баклаков  вышел  в  сени,  набрал  коротких  по¬
лешек,  затопил  печку.  Полешки  были  сухие,  и  пэчка  сразу
разогрелась.
 —  А  я  думаю:  что-то  тебя  не  видно.  Может,  заболел  или
что,  думаю,  дай  зайду,  —  говорил  Баклаков,  открывая  кон¬
сервные  банки.
 —  В-врешь,  —  сказал  Копков.  —  Т-ты  не  за  этим  ш-шел.
 ...В  комнате  стало  тепло.  От  консервных  банок,  вытряхну¬
тых  на  сковородку,  пошел  сытый  запах.  Баклаков  сел  на  груду
полешек  у  печки.  Комната  Копкова  была  всеобщей  завистью.
Топчан  с  медвежьей  шкурой,  книги  на  самодельных  полках  и
 160

фотография  на  стене  —  человек  в  кухлянке,  без  шапки,  с  вин¬
товкой  через  плечо  тянет  след  по  свежевыпавшему  глубокому
снегу,  уходит  в  мглистое,  изрезанное,  как  на  картинах  Эль
Греко,  небо.  Называлась  она  «Последний  маршрут»,  на  фото¬
графии  был  сам  Копков,  а  делал  ее  Мышь  Маленький,  неизмен¬
ный  лауреат  всех  фотоконкурсов  «Северстроя».
 В  сенях  затопали  шаги,  и  вошли  Жора  Апрятин,  Гурин  и
почему-то  Люда  Голливуд.
 Они  поздоровались  и  продолжали  стоять.  Баклаков  видел,
что  Копков  мается  от  своей  беспомощности,  а  может,  и  оттого,
что  в  его  холостяцкой  одинокой  комнате  слишком  много
людей.
 Гурин  вынул  из  кармана  пуховки  банку  ананасного  компота.
Из  другого  —  вместо  неизменной  пузатой  бутылки  французского
коньяка  —  вытащил  бутылку  спирта.
 —  Если  р-ребята  соб-брались  в-выпить,  выпейте  в  д-другом
м-месте,  —  сказал  Копков.
 —  Отто  Янович  умер,  —  бухнул  Жора  Апрятин.
 Люда  Голливуд  протянула  Копкову  радиограмму.
 Они  долго  и  молча  сидели  за  столом.  Спирт  так  и  стоял
нераспечатанным.  Трещали  поленья  в  печке,  над  крышей  взды¬
хал  теряющий  силы  «южак».  Скрипел  на  уровне  окна  снег  под
ногами  прохожих.  Каждый  думал  о  том,  что  тогда-то  и  тогда-то
по  такому-то  случаю  сказал  ему  Отто  Янович.  Каждый  осозна¬
вал,  что  Калдинь  жил  напряженной  внутренней  жизнью,  по
сравнению  с  которой  ежегодные  страсти  отчетов,  проектов  и
экспедиций  казались  не  столь  уж  важными.  Но  в  чем  был  смысл
его  напряжения?  Калдинь  умел  вести  себя  незаметно.  Его  немно¬
гословные  замечания  на  защите  отчетов  всегда  были  дельны  и
доброжелательны.  Калдинь  двадцать  лет  жизни  отдал  Поселку,
и  потому  память  о  нем  давно  уже  была  занесена  в  святцы.  И  если
Семен  Копков  считался  знатоком  и  начетчиком  старообрядче¬
ского  геологического  устава,  то  Калдинь  давал  взгляд  на  мир
с  неких  горных  высот  то  ли  житейского  опыта,  то  ли  нрав¬
ственных  категорий.  Может  быть,  потому  и  попал  в  святцы  при
жизни.
 —  Остались  мы  без  корней.  Летим,  —  нарушил  молчание
Жора  Апрятин.  Гурин  вышел  и  быстро  вернулся.  Но  принес  тю¬
бик  какой-то  мази.
 —  Как  бывший  фельдшер  школы  горноспасателей,  —  сказал
он  и  стал  растирать  Копкову  распухшую  лодыжку.  Люда  Гол¬
ливуд  увидела  драные  и  грязные  копковские  носки,  ахнула  и
тут  же  принесла  новые,  домашней  вязки.
 Жора  открыл  спирт,  выпил  стопку  и  басом  сказал:
 11  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 161

—  Главным  геологом  надо  быть  Семену  Копкову.  Никому
другому  я  подчиняться  не  буду.
 Ушел.
 Гурин  завернул  тюбик  с  остро  пахнущей  мазью  и  тоже
вышел.
 Люда  Голливуд  осталась  мыть  посуду.
 Баклаков  вернулся  с  охапкой  дров,  чтобы  у  Копкова  был  за¬
пас  в  комнате.  Семен  брился,  отвернувшись  к  стене.  Люда  Гол¬
ливуд  сгребала  в  одну  тарелку  остатки  консервов.  Вместо  фар¬
тука  она  повязала  клетчатую  рубашку,  и  рукава  рубашки,  как
руки,  вперехлест  охватывали  тонкую  талию.
 С  внезапной  и  острой  жалостью  Баклаков  смотрел  на  Люду
Голливуд.  На  стильную  юбку  вокруг  стройных  ног,  на  очень
белую,  почти  прозрачную  кожу,  на  морщинки  вокруг  глаз,  на
склоненную  над  грязными  тарелками  голову  и  медную  тяжелую
прядь,  выбившуюся  из  безукоризненной  прически.  Он  понял,
что  положение  поселковой  красавицы  номер  один  вовсе  не  со¬
ставило  ее  счастья.  И  сама  Люда  отлично  все  это  знает  и  по¬
нимает.
 Чтобы  скрыть  смущение,  Баклаков  с  грохотом  ссыпал  у  печ¬
ки  дрова  и  сказал:
 —  Присоединяюсь  к  мнению  Жоры.  Главньш  геологом  быть
тебе.
 —  Не  переживай,  Серега,  —  не  поворачиваясь  от  стенки,
пробормотал  Копков.  —  Ту  работу,  о  которой  ты  собирался  меня
просить,  я  тебе  сделаю.
 Было  в  этом  нечто  от  безобидной  иронии  Отто  Яновича:  «Ту
работу,  о  которой  ты  собирался  просить».
 —  Почему  ты  решил,  что  я  буду  просить?
 —  Из  карты  видно,  как  трижды  три.
 —  А  твоя  киноварь?
 —  Ты  в  шахматы  играешь,  Серега?
 —  Чуть-чуть.
 —  Ну  «вилку»  знаешь?  Так  вот  я  попал  в  вилку.  Для  тво¬
его  маршрута  я  стар.  Это  одна  сторона.  Вторая:  под  старость
начинаешь  о  совести  мыслить,  о  смерти.  Ты  ведь,  Серега,  смер¬
тен.  Значит,  тебе  надо  спешить.  Славу  познать,  удачу.  Тебе
нужен  успешный  маршрут.  В  этом  году.  А  сопка  моя  как  сто¬
яла,  так  и  будет  стоять.  Никуда  не  убежит  моя  киноварь.
 ...Через  три  дня  Баклаков  принес  Чинкову  готовый  проект.
Чинков,  не  глядя  на  текст,  взял  папку,  без  интереса  отодвинул
на  край  стола.
 —  Должен  предупредить,  —  сказал  Баклаков.  —  Кольцо  по
пределам  управления  силой  одной  партии  невозможно.  Я  наме-
162

тил  реальный  маршрут  и  привлек  в  помощь  Копкова  и  Жору
Апрятина.  Так  сказать,  коллективный  проект.
 —  Я  дал  вам  задание,  Баклаков,  —  сонно  произнес  Буд¬
да.  —  Как  вы  будете  его  выполнять,  меня  не  касается.  Можете
выписывать  инженеров  хоть  из  Австралии.  В  пределах  отпу¬
щенных  средств.
 —  Я  понял.
 —  Совет.  Если  вам  ясен  маршрут,  берите  самолет  и  разбро¬
сайте  продовольственные  склады.  Позднее  это  будет  трудно.
 —  Я  занят  отчетом.
 —  И  это  ваше  личное  дело.  Меньше  спите  или  интенсивней
работайте.  Я  просто  даю  совет  брать  самолет,  пока  он  свободен.
Берите  пример  с  Апрятина.  У  него  большая  шурфовка,  и  он  спе¬
шит.  Учел  ошибки  прошлого.  Кстати,  шурфовать  он  будет  имен¬
но  на  пересечении  зоны  разломов  долины  реки.  Этот  велосипед
вы  изобрели,  Баклаков,  не  так  ли?
 27
 Управление  облетела  весть  о  том,  что  Копков  и  Люда  Голли¬
вуд,  отныне  Люда  Копкова,  поженились.  Ставить  штемпеля  в  по¬
селковом  Совете  Копков  ходил  с  костылем.  Саня  Седлов  сфор¬
мулировал:  «Потому  что  одна  нога  и  костыль.  Был  бы  на  двух,
убежал  бы».  Но  шутка  Сани  Седлова  не  имела  успеха.  Слишком
уж  были  все  ошарашены.  Для  замкнутого  по  зимнему  времени
Поселка  женитьба  Копкова  явилась,  наверное,  большим  потря¬
сением  основ,  чем  отмена  самого  «Северстроя».  Копков  был  за¬
коренелым  холостяком.  Даже  и  представить  его  женитьбы  нельзя
было.  Традиции  рушились.
 28
 За  громким  названием  «продовольственный  склад»  скрыва¬
лась  просто  железная  бочка.  Бочку  взрезали  точно  консервную
банку,  клали  продукты,  зашивали  проволокой  и  ставили  вверх
дном.  Она  хорошо  замечалась  на  местности,  защищала  продук¬
ты  от  сырости,  а  бензиновый  дух  отгонял  медведей.
 Бочками  занимались  Седой  и  Валька  Карзубин.  Валька  отно¬
сился  к  Седому  с  молчаливым  почтением.  §тому  была  причиной
как  определенная  слава  Седого,  так  и  то,  что  когда-то  Седой  был
тем  же  Валькой  Карзубиным,  пока  по  общественному  недосмотру
не  попал  б  «нужные»  руки.
 11* 	163

Они  готовили  бочки  на  складах  управления.  Склады  нахо¬
дились  на  перевале  в  четырех  километрах  от  Поселка.  Здесь,  на
высоте,  свободно  гулял  ветер.  Расположенная  к  югу  котловина
Поселка  казалась  черной,  заполненной  едким  дымом  от  трубы
электростанции.  На  севере  же  в  хорошую  погоду  можно  было
увидеть  аэродром  и  даже  различить  оранжевые  пятна  самолетов.
Такой  был  путь  с  этого  перевала:  обратно  в  Поселок  или  в  си¬
нюю  мглу  трассы,  которая  в  семидесяти  километрах  утыкалась
в  прииск  «Западный».  В  другие  стороны  не  было  ничего:  на  вос¬
ток  яйцевидные  сопки  —  «горы  без  выпендривания»,  как  их  на¬
зывали,  запад  отвесным  обрывом  уходил  в  море.
 Пока  Валентин  и  Седой  готовили  бочки,  Куценко  корпел  над
ученической  тетрадью  в  клеточку  с  огрызком  карандаша.  Бакла¬
нов  поручил  рассчитать  ему  продукты  на  каждую  бочку.  Ку¬
ценко  не  делал  подсчета  по  количеству  дней,  людей  и  перехо¬
дов.  Он  писал  список,  руководствуясь  здравым  смыслом.  Этот
здравый  смысл,  сформулированный  в  непечатной  северстроевской
поговорке,  сводился  к  тому,  что  запас,  который  не  надо  таскать
на  горбу,  еще  никогда  и  никому  не  мешал.
 Когда  список  сливочного  масла,  чая,  сахара,  сгущенки,  греч¬
невой  крупы,  сухой  картошки,  лаврового  листа,  прессованного
лука,  вермишели,  перца,  муки  был  готов,  Баклаков  пошел  на
поклон  к  Володе  Голубенчику  —  диктатору  снабженческих  дел.
Счет  на  партию  еще  не  был  открыт,  еще  и  приказа  не  было,
потому  продукты  можно  получить  лишь  под  честное  слово,  лич¬
ное  обаяние  и  личный  контакт.
 В  прокуренной,  заплеванной  комнате  снабженцев  среди  кад¬
ров  в  кожаных  пальто,  с  их  небритыми  лицами  и  острыми  гла¬
зами,  возвышался  за  столом  сам  Володя  —  рост  два  метра  де¬
вять  сантиметров,  фигура  и  челюсть  профессионального  боксера,
невозмутимый  взгляд  игрока  в  покер.  Несмотря  на  гангстерский
вид  Голубенчика,  биография  его  была  проста  и  стандартна  для
людей  «Северстроя».  Восемнадцати  лет  на  фронте,  после  фрон¬
та  истфак  МГУ,  но  с  третьего  курса,  не  выдержав  жизни  на
стипендию,  Голубенчик  сбежал,  а  сбегая,  увидел  объявление
«Северстроя»  и  через  час  уже  был  в  его  представительстве  на  од¬
ной  из  московских  улиц.  Мудрая  организация  «Северстроя»  из
толпы  договорников,  которых  пароход  доставлял  в  Город,  от¬
бирала  наиболее  шустрых,  наиболее  подвижных,  может  быть,
авантюрно  настроенных  людей.  Прошлая  специальность,  про¬
шлая  биография  не  имели  значения  —  всех  нивелировал  зна¬
менитый  Учебный  Комбинат,  из  недр  которого  вышло  немало
известных  людей.  Новоявленным  студентам  давали  азы  геологии,
минералогии,  топографии,  хозяйственного  учета.  Но  главной
164

дисциплиной,  которая  не  числилась  в  учебных  предметах,  были
принципы  «Северстроя».  Для  усвоения  их  и  для  практического
применения  требовался  гибкий,  не  отягченный  предрассудками
ум.  Сюда  входили  такие  понятия,  как  «не  плюй  против  ветра»
и  «победителей  не  судят»,  «не  оставляй  хвостов,  за  которые  тебя
можно  подловить»  и  главный  принцип,  задолго  до  «Северстроя»
сформулированный  Джозефом  Конрадом.  Принцип  этот,  которо¬
му  обязан  был  «Северстрой»  легендарной  славой,  звучал  краткой
святой  заповедью:  «Делай  или  умри».
 Все  это  Володя  Голубенчик  знал,  все  прошел,  и  потому  он
был  лучшим  начальником  снабжения  из  всех,  кого  могло  вы¬
брать  управление.  Твердой  рукой,  не  боясь  кулачной  расправы,
держал  он  своих  шустрых  агентов.  С  другой  стороны,  он  умел
внушить  уважение  к  снабженческому  отделу  со  стороны  на¬
чальников  партий.
 Володя  Голубенчик  разговаривал  по  телефону.  Длинным
пальцем  он  молча  ткнул  на  стул.  Подмигнул.  Трубка  рокотала,
как  дизель  на  холостом  ходу.
 —  Ты  каким  местом  думаешь?  Объясни!  —  закричал  Воло¬
дя.  Трубка  опять  что-то  пророкотала.  —  Ошибаешься!  На  том
месте,  где  у  людей  лоб,  у  тебя  еще  одна  щека.  Попробуй  не
достать.  Выдерну  руки-ноги  и  голову  поверну  к  спине.  Салют!  —
Он  бросил  трубку.
 —  Володь,  а  Володь,  —  смиренным  тоном  начал  Баклаков.
 —  Иди  ты!..  —  нервно  откликнулся  Голубенчик.  —  Все
знаю.  Все  подпишу.  Если  объяснишь  один  факт.
 —  Объясню,  —  смиренно  пообещал  Баклаков.
 —  Маршрут,  я  слышал,  у  тебя  героический.  А  кадры,  как
я  понимаю,  ни  к  черту.  Непригодные  кадры.
 —  Почему,  Володя?
 —  Настоящие  кадры,  —  наставительно  произнес  Голубен¬
чик,  —  должны  были  сами  закрутить  мозги  кладовщику,  сами
все  получить.  А  они?  Начальника!  Партии!  Гоняют  с  бумажка¬
ми!  Стыд!
 —  Мои  кадры  против  твоих  слабы,  Володя,  —  льстиво  сказал
Баклаков.
 —  То-то!  —  удовлетворенно  произнес  Голубенчик.  —  Давай
накладные.  —  И  протянул  руку.
 Шесть  бочек  с  продовольствием  и  одна  с  резиновыми  лодка¬
ми  для  сплава  по  реке  Ватап  были  заполнены,  зашиты  прово¬
локой  и  доставлены  на  аэродром.  Куценко  попал  на  почтовый
самолет,  раз  в  месяц  доставляющий  почту  на  мыс  Баннерса.
Ему  предстояло  арендовать  или  купить  там  вельбот,  доставить
его  на  тракторных  санях  к  устью  Серой  реки  и  законсервиро-
 165

вать  там  базу  с  вельботом,  мотогом  и  бочкой  бензина.  Седой
остался  на  аэродроме  охранять  груз.  Валька  Карзубин  в  одино¬
честве  получал  и  паковал  на  складах  остальные  грузы.  Гурин
помогал  с  отчетом  Жоре  Апрятину.  Жора  также  мотался  меж¬
ду  складами  и  аэродромом,  ему  предстояли  большие  разведоч¬
ные  работы,  и  он  хотел  начать  весновку  как  можно  раньше.
 Трое  суток  Баклаков  просидел  в  управлении.  Отчет  он  закон¬
чил  и  сдал  на  машинку,  когда  от  кофе  голова  уже  стала  пух¬
нуть  и  сильно  звенело  в  ушах.  Пришла  радиограмма  от  Куцен¬
ко:  «Вельбот  купил  вывожу  условленную  точку  жду  транспорт*.
Бакланову  предстояло  разбросать  по  маршруту  бочки  и  на  обрат¬
ном  пути  снять  Куценко.  Иначе  он  мог  торчать  на  мысе  Баннер-
са  еще  месяц.
 Баклаков  шел  берегом  бухты  по  голому  галечнику,  на  кото¬
ром  снег  не  держался.  Воротник  полушубка  хорошо  закрывал
щеки.  Ноги  казались  отрезанными  до  колен,  их  скрывала  белая
муть  поземки.  Он  часто  проваливался  в  ямы,  вырытые  напо¬
ром  льдин,  в  вымерзшие  русла  ручейков,  стекавших  в  море.
Ветер  становился  все  сильнее,  и  Баклаков  знал,  что  сейчас  ему
надо  быть  осторожным  —  немало  людей  вот  в  такую  погоду
погибло  на  дороге  к  аэропорту.  Скоро  должен  был  начаться
обрыв,  от  него  держаться  подальше,  так  как  там  всегда  свежие
трещины  и  полыньи.  После  обрыва  шла  равнинная  тундра,  и
там  надо  было  быть  еще  осторожнее,  потому  что  море  и  тундра
под  застругами  неразличимы  и  можно  уйти  вправо,  пока  не
уткнешься  в  сопки  в  сорока  километрах,  или  влево,  где  вообще
ни  во  что  не  уткнешься,  разве  что  в  Северный  полюс.
 В  белесой  мгле  мелькнуло  темное.  Избушка,  сколоченная  ры¬
баками-газетчиками  из  ящичных  досок  и  толя.  Как-то  он  захо¬
дил  сюда  вместе  с  ними.  Избушка  была  не  заперта.  Он  поднял
подпиравший  дверь  обломок  доски,  отгреб  снег  от  входа  и  за¬
шел  в  темно!у.  Чиркнув  спичкой,  Баклаков  огляделся.  На  нарах
стоял  огарок  свечи.  У  печки  лежали  дрова.  Бакланову  захоте¬
лось  посидеть  в  тепле.  Он  растопил  печку.  Тяга  была  очень
сильной,  и  печь  разгорелась  сразу.  Когда  он  на  корточках  раз
жигал  печь,  увидел  под  нарами  рюкзак.  В  рюкзаке  было  пол¬
буханки  замерзшего  хлеба,  кусок  оленьей  колбасы  и  на  одну
треть  початая  бутылка  спирта.
 В  избушке  стало  уже  тепло,  печка  накалилась  вишневым
цветом  около  трубы.  Баклаков  поднял  кусок  снега  у  входа,  бро¬
сил  его  в  железную  кружку,  растопил.  Другой  кружки  не  было,
он  отложил  на  нары  влажный  кусок  снега,  долил  в  кружку
спирт,  выпил.  Погрыз  колбасы.  Поземка  шуршала  по  толевым
стенам.  Было  очень  уютно.  Он  лег  на  нары,  стал  смотреть  на
166

краснеющую  печку.  Идти  никуда  не  хотелось.  Баклаков  почув¬
ствовал,  что  ему  еще  хочется  выпить,  поэтому  заткнул  бутылку
и  спрятал  ее  опять  под  нары.
 Баклаков  ощущал  течение  жизни.  Жизнь  текла  медленно,
плавно  и  грозно,  как  большая  река.  Глубина  этой  реки,  устье
ее,  отмели,  скрытые  под  гладкой  поверхностью  водовороты  ни¬
кому  не  известны.  В  результате  ее  течения  он  сидит  сейчас
в  толевой  избушке  на  берегу  океана,  ему  надо  идти  в  палатку
на  аэродром,  чтобы  потом  лететь  самолетом,  разбрасывая  себе
временные  дома,  затем  перемещаться  по  этим  временным  до¬
мам  и  осенью  или  в  начале  зимы  вернуться  ненадолго  в  Поселок,
где  все  живут  временно.  Дальше  будет  новое  лето,  палатки,  пе¬
реходы,  и  так  до  неизвестной  черты.
 Большинство  ценностей,  которые  людям  представляются  не¬
зыблемым  оплотом  их  бытия,  для  него  и  его  друзей  почти  пус¬
той  звук.  Дом,  который  моя  крепость,  домочадцы  и  дети,  которые
оплот  з  старости,  —  все  это  для  него  и  его  друзей  несущественно.
Нельзя  сказать,  что  это  нормально,  потому  что  для  большинства
людей  это  —  крепость.  Для  ребят  из  их  управления  главной  кре¬
постью  служит  работа,  которую  надо  делать  как  можно  лучше.
Эга  крепость  никогда  не  подведет,  если  ты  не  оставишь  ее  сам.
Оставить  же  работу  не  сможет  никто  из  ребят,  потому  что  они
любят  ее.
 Баклаков  погасил  свечку  и  вышел  в  белую  мглу,  сильно  реза¬
нувшую  по  глазам.
 Он  прикрыл  дверь,  запер  петлю  цепочкой.  Из  трубы  вылетали
последние  искры.  Сергей  Баклаков  повернулся  к  избушке  спи¬
ной  и  зашагал  к  скалистому  обрыву.
 Он  не  смотрел  на  часы,  ему  было  хорошо  идти  под  короткие
обрывки  мыслей.  Наконец  он  услышал  моторный  гул.  Справа
проскочило  оранжевое  пятно:  какой-то  «ледовик»  —  самолет
ледовой  разведки,  которые  летали  в  любую  погоду.  Мелькнул
и  сразу  исчез.  Гул  мотора  унес  ветер.
 Из  трубы  над  палаткой  шел  дым  —  значит,  Седой  топил
печь,  и  Баклаков  пожалел,  что  не  взял  с  собой  выпить.  С  ра¬
бочими  в  партии  пить  нельзя,  но  Седому  можно  было  принести
спиртишка.  Он  дернул  вход  палатки,  Седой  встал  с  нар  и  помог
ему  снять  полушубок.  Потом  посмотрел  на  лицо  и  зажег  лампу.
Огонек  в  лампе  прыгал,  потому  что  ветер  дергал  потолок  палат¬
ки.  Седой  поднес  лампу  к  лицу  Баклакова  и  усмехнулся:
 —  Выпивши,  что  ли,  шел?  —  добродушно  спросил  Седой.
 —  А  что?
 —  Посмотри  на  себя.  —  Седой  извлек  откуда-то  обломок
зеркала,  и  Баклаков  увидел,  что  от  виска  к  подбородку,  там,
167

где  прилегал  воротник  полушубка,  шел  багровый  шрам.  Обмо¬
розился.  Теперь  неделю  будет  болеть  и  на  месяц  останется  по¬
лоса,  как  будто  располосовали  ножом.
 —  Есть  будешь?  —  спросил  Седой.  —  Я  тут  банку  фарша,
банку  рассольника  и  банку  тушенки  перемешал.  Ничего  полу¬
чилось.
 —  Давай  пожуем.
 —  Выпить  хочешь?
 —  А  есть?  Откуда?
 —  Тут  один  кореш  на  снегоочистке  работает,  —  уклончиво
сказал  Седой.
 —  Выпей  ты.  А  я  за  тебя  закушу.
 —  Ложись,  —  сказал  Седой.  —  За  печкой  присмотрю.
 Сергей  посмотрел  на  себя  в  зеркало  еще  раз,  глянул  на  Се¬
дого  и  рассмеялся.  Морозный  след  на  щеке  и  след  ножа  на  лице
Седого  в  точности  походили  друг  на  друга.
 —  Мы  с  тобой  как  будто  из  одной  передряги  вылезли,  —
сказал  он.
 Седой  ничего  не  ответил.  Залезая  в  спальный  мешок,  Бак¬
лаков  смотрел  на  спину  Седого,  на  его  морщинистую  короткую
шею,  на  плечи,  которые  уже  начали  обвисать.  Щека  распухла
и  начинала  ныть.  Но  ему  было  хорошо  и  спокойно,  потому  что
все  шло  правильно.  А  обморожение  входит  в  профессию.
 Когда  они  выворачивали  с  рулежной  дорожки,  Баклаков
увидел  мчавшуюся  вдогонку  машину  и  человека  в  кузове,  кото¬
рый  стоял,  держась  за  кабину,  и  махал  им  рукой.  Но  в  это  время
Боря  Бардыкин,  отчаянный  первый  пилот,  дал  газ  и  взлетел
вкось  взлетной  полосы.
 Круглолицый,  веселый  и  шумный  здоровяк,  Боря  Бардыкин
был  любимцем  геологического  управления.  Во-первых,  потому
что  он  был  пилотом-виртуозом,  летал  безотказно,  было  бы  раз¬
решение  на  полет.  Во-вторых,  рядом  с  Борей  Бардыкиным  всегда
ясно  ощущалась  простота  бытия:  «Ничего,  ек-коморок,  с  нами
случиться  не  может.  Все,  ек-коморок,  будет  в  полном  ажуре.
Хочешь,  лучше  расскажу,  как  прошлый  год  в  Коктебеле  я  с  од¬
ной  балериной?  Про  имя,  конечно,  молчу.  Не  веришь,  ек-комо¬
рок?  Ну  и  дурак!  Я  в  тебе  хочу  пробудить  интерес  к  жизни.  Один
раз  живем  и  когда-то  взлетаем  в  последний  раз...»  Вторым
пилотом  с  Бардыкиным  летал  тихий,  только  что  из  училища
юноша,  получивший  кличку  Некто  юный.  Самолет  шел  на  юг
к  долине  Китама.  За  эти  бездельные  дни  Сергей  перенес  со  своей
карты  на  штурманскую  карту  Бори  Бардыкина  все  места,  где
168

требовалось  выбросить  бочки.  Седой  заготовил  длинные  вехи
с  флажками  наверху  —  с  вехой  надежнее.  Убедившись,  что  бо¬
чек  шесть  и  флажков  шесть,  Сергей  перелез  через  бочки  и  сел
в  проеме  кабины,  устроив  себе  сиденье  из  привязных  ремней  от
правого  и  левого  кресел.  Самолет  вел  второй,  но  Боря  Бардыкин
молчал,  может  быть,  обдумывая,  с  какого  анекдота  начать.
Штурвал  перед  ним  чуть  заметно  шевелился  от  движения  вто¬
рого  и  казался  живым.
 Дымная  котловина  Поселка  осталась  внизу  слева.  Вправо  бе¬
лесым  миражем  виднелся  равнинный  остров,  олений  край,  где
кости  оленей  смешиваются  с  костями  мамонтов,  видно,  избрав¬
ших  в  свое  время  этот  остров  центральным  кладбищем.
 Через  час  они  должны  были  прилететь  в  район  холмов.  Бак¬
лаков  вынул  карту  и  напомнил  Бардыкину,  покрутив  пальцем
вокруг  трех  коричневых  пятнышек.  Тот  кивнул  головой  и  весело
скосил  глаз.
 Мотор  ровно  гудел,  по  временам  вспыхивал  сверкающий  круг
пропеллера,  вспыхивал  на  мгновение  и  исчезал.  Покачивался
светло-зеленый  самолетик  авиагоризонта,  и  в  стеклянном  око¬
шечке  плавали  на  черном  цилиндре  светлые  цифры  курса.
 Баклаков  очнулся  от  несильного,  но  ощутимого  виража.  Са¬
молет  пошел  вниз,  и  Сергей  увидел  справа  отдельную  конусо¬
видную  сопку  и  вдалеке  пятна  —  холмы  Мара  у.  Северо-западное
начало  его  кольца.  Бардыкин  продолжал  снижаться.  Баклаков
крикнул:
 —  Не  надо!  Просто  осмотрим  общий  план!
 Самолет  выровнялся,  и  Сергей  увидел,  что  Бардыкин  берет
курс  чуть  левее  холмов,  чтобы  их  можно  было  видеть  сверху  и
немного  сбоку.  Именно  то,  что  надо.
 Вершины  холмов  чернели  камнем,  иногда  можно  было  даже
разглядеть  крупноглыбовые  развалы,  и  Баклаков  с  радостным
возбуждением  сказал  себе:  «Да-да,  конечно,  именно  так».  Он
радовался,  что  сюда  можно  будет  сделать  зимний  маршрут,  как
он  и  предвидел.
 Холмы  Нганай  издали  дыбились  на  тундре  пологим,  пол¬
ностью  заснеженным  куполом.  Баклаков  попросил  сделать  над
ними  круг.  Видимо,  здесь  разместился  снежный  оазис  —  холмы
лежали  заваленные  ровным,  даже  без  застругов,  снегом.  Само¬
лет  пронесся  над  самой  вершиной,  и  Баклаков  заметил  два  не¬
больших  бугорка  —  кучки  оленьих  рогов  на  том  месте,  где  похо¬
ронен  пастух.  На  юге  холмов  был  обрыв,  не  отмеченный  картой.
Они  снова  заложили  вираж.  Баклаков  отметил,  что  скалистый
обрыв  шел  почти  от  вершины  и  тянулся  метров  на  триста.  Как
раз  под  обрывом  сходились  Малый  и  Большой  Китам.  Широкая
169

заводь  была  ровной  —  идеальная  площадка  для  посадки.  Бар-
дыкин  крикнул  в  ухо  Сергею:
 —  Гольцы!  —  и,  бросив  штурвал,  показал  размеры  гольцов,
которые  тут  водятся.  Он  подергал  воображаемую  блесну  и  по¬
казал  большой  палец.
 Они  легли  курсом  на  юг,  где  темной  стеной  уже  выступало
Кетунгское  нагорье.  Первую  посадку  сделали  там,  где  Малый
Китам  выходил  из  нагорья.  Бардыкин  издали  заметил  галеч¬
ную  косу,  пролетел  над  ней,  высматривая  камни,  и  на  обратном
заходе  сел.  Второй  пилот  помог  Бакланову  вкатить  на  невысокую
террасу  бочку  и  камнями  укрепить  веху.  Было  тихо,  грело
солнце.
 —  Так-то  хорошо  будет,  —  хозяйственно  сказал  второй.  Чув¬
ствовалось,  что  ему  нравится  эта  работа.
 —  Ты  вятский,  что  ли?  —  изумился  Баклаков.
 —  Конечно,  вятский.  Из  Котельнича,  —  сказал  второй.  Но
Бардыкин  уже  запустил  двигатель.
 Они  сбежали  по  снежному  откосу.  Баклаков  не  переставал
удивляться:  Котельнич  был  совсем  рядом  с  его  разъездом.
 В  долине  Трех  Наледей  мела  отчаянная  поземка.  Сверху  до¬
лина  казалась  просто  огромной  трубой,  заполненной  жидкостью
молочного  цвета.  Бардыкин  что-то  крикнул  Бакланову,  заложил
круг,  другой  и  пошел  на  посадку.  Самолет  отчаянно  запрыгал  по
застругам,  потом  ткнулся,  как  в  стенку,  и  встал.  Сергей  открыл
защелку,  снял  резиновый  амортизатор,  запирающий  дверную
ручку,  и  снежный  вихрь  ворвался  в  самолет.
 —  Закрывай,  ек-коморок!..  —  крикнул  Бардыкин.
 —  Куда  бочку-то  выгружать?  Ни  черта  же  не  видно.
 —  Сейчас  люди  придут.  Скажут.
 —  Ты  что,  Боря?  Свихнулся?  Откуда  тут  люди?
 Бардыкин  вместо  ответа  закурил,  натянул  куртку.
 Баклаков  выскочил  из  самолета.  Снежная  муть  на  мгнове¬
ние  прояснилась,  и  совсем  рядом  мелькнул  отвесный  борт  доли¬
ны.  «Погибнешь  с  ним  ни  за  грош»,  —  подумал  Сергей  и  тут
же  увидел  тонконогую  фигуру,  которая,  наклонившись,  шла
к  самолету.  «Пастух,  —  удивился  Сергей.  —  Значит,  Боря  стадо
заметил.  Какое  тут  стадо?  Оленей  унесет  ветром».  Человек  подо
шел  к  самолету,  Баклаков  узнал  Кьяе.
 —  Ты  ы!  Привет!  —  радостно  сказал  он.  —  Хе!  Судьба  —
индейка,  а  жизнь...
 —  Здравствуй.  Это  ты?  —  без  удивления  откликнулся  Кьяе.
 —  Откуда?  Откуда  тут  стадо?
 —  Неправильно  самолет  посадили.  Во  он  там  снег  ровный,
совсем  тихо,  —  сказал  Кьяе.
 170

Бардыкин  запустил  двигатель,  они  порулили  по  смежной
мгле,  и  вскоре  мгла  кончилась.
 Ветер  шел  по  трубе,  которая  отворачивала  в  сторону  от  реки,
и  было  странно  видеть,  как  на  расстоянии  нескольких  метров  от
них  —  пурга,  бешеный  снег,  а  тут  почти  штиль,  снежинки  ис¬
крятся  в  солнечном  свете.  Невдалеке  стояла  яранга  и  храпели
привязанные  ездовые  олени.
 —  Давай,  —  сказал  Боря,  —  шевелись.  Еще  четыре  посадки.
 Бардыкин  ушел  в  ярангу.  Они  выкатили  бочку,  и  Кьяе  пообе¬
щал  закатить  ее  на  террасу.
 —  Продукты  не  нужны?  —  спросил  Сергей.
 —  Недавно  нарты  пришли  из  поселка.  Все  есть.
 —  Где  другие?  —  спросил  Сергей.
 —  У  стада.  Километров  пять  отсюда.
 Сергей  хотел  спросить  про  внучку,  но  что-то  остановило  его,
и  он  промолчал.
 —  Внучка  в  колхозе,  —  сказал  Кьяе,  точно  читал  мысли.  —
Будешь  —  увидишь.
 На  миг  Бакланову  вспомнилось:  запах  дыма,  звериного  жи¬
ра,  шкур,  узкая  девичья  спина,  взгляд  вполоборота,  точно
мелькнувший  из-за  деревьев  свет  ночного  костра,  острая  грудь,
подпрыгивающая  в  такт  шлепков  по  желтому  тесту,  и  благостное
чувство  выздоровления.
 Кьяе  стоял  перед  ним,  еще  более  высохший  и  потемневший,
узкие  брюки  из  камуса,  короткие  торбаса  —  «плеки»,  старая
кухлянка,  подпоясанная  под  животом  узеньким  ремнем,  на
ремне  нож  в  нерпичьих  ножнах  и  нерпичий  же  кармашек  для
винтовочных  патронов.  Человек,  более  близкий  к  миру  трав,  жи¬
вотных,  камней,  кустарника,  ветра,  неба,  чем  к  миру  грохочу¬
щих  поездов,  самолетов,  вращающихся  роторов  гидростанций,
металлическому  ритму  заводов,  шахт,  нефтяных  скважин,  мор¬
ских  судов...
 Баклаков  отвернул  взгляд  в  белую  стену  пурги  и  улыбнулся
криво,  жалко  и  виновато.  Не  дури,  Баклаков,  не  валяй  ванечку.
 —  Спасибо  тебе.  Помнишь  осень?  —  Он  расстегнул  ремень
и  протянул  его  Кьяе  вместе  с  ножом.  Тяжелое  лезвие  из  под¬
шипниковой  обоймы,  медь  и  желтая  мамонтовая  кость  па  руч¬
ке,  деревянные  в  меди  ножны.  —  Возьми,  Кьяе,  на  память.
 Кьяе  взял  нож,  глянул  на  лезвие  и  протянул  его  обратно
Бакланову.
 —  Очень  тяжелый.  Железо  твердое.  Пастух  носит  легкий
нож  —  с  мягким  железом.  —  Кьяе  показал  свой  нож.  Обычный
кухонный  с  деревянной  ручкой,  лезвие  от  частой  точки  почти
как  шило.
 171

—  Если  можешь,  отдай  бинокль.  Глаза  постарели.
 —  Сейчас!  —  Сергей  сбегал  к  самолету,  где  бинокль  бол¬
тался  на  ремешке,  прикрепленный  к  стойке.  Шестикратный,  цей-
совский.  Он  нашел  его  в  совершенно  исправном  немецком  «тиг¬
ре»,  который  тоже  везли  на  переплавку,  и  не  расставался
с  ним.
 —  Совсем  спасибо,  —  Кьяе  радостно  взял  бинокль.  —  За¬
чем  летаешь?
 —  Продукты  разбрасываем.  Летом  пойдем  здесь  марш¬
рутом.
 —  Как  будешь  идти?
 —  От  холмов  Марау  вверх  по  Китаму,  потом  сюда,  дальше
к  Синей  реке,  по  реке  на  лодках  до  устья,  потом  на  вельботе
к  Поселку.
 Кьяе  возбужденно  переступал,  пока  Сергей  перечислял  пунк¬
ты  маршрута.  Какой-то  мальчишеский  румянец  проступил  на
его  лице.
 —  Очень  хороший  маршрут,  —  сказал  он.  —  Очень  много
всего  увидишь.
 —  Еще  раз  спасибо  тебе.  Знал  бы,  что  встречу,  взял  бы
выпить.
 —  Летом  встретишь.  Только  опять  будешь  в  плохой  одежде.
В  твоей  одежде  в  тундре  всегда  будешь  больной.
 —  Знаю,  что  кухлянка  лучше  всего.  Где  ее  взять?
 —  Скажи,  сколько  надо.  Скажи  куда.  Принесу.  Отдашь  про¬
дуктами,  чтобы  нам  далеко  не  бегать.
 —  Пять  кухлянок.  Десять  пар  чулок  меховых.  На  всякий
случай  двое  штанов.  Для  дальних  маршрутов.  Весну  будем  про¬
водить  на  холмах  Нганай.
 —  Принесу,  —  просто  сказал  Кьяе.  —  На  хороших  оле¬
нях  —  день.
 —  Продукты  я  на  вас  захвачу.  Чай,  сахар,  мука,  папиро¬
сы.  Так?
 —  Немного  патронов  к  винтовке.  Немножко  выпить.  Так!
 Из  яранги  вынырнул  Боря  Бардыкин,  догладывая  на  ходу
кость.
 —  Давай,  наука!  —  крикнул  он.  —  Давай,  ек-коморок,  по
летели.
 Они  опять  вырулили  в  снежную  мглу,  ветер  даванул  под
крылья,  и  «Аннушка»  взвилась,  точно  бабочка,  подхваченная
порывом  ветра.  На  вираже  мелькнула  внизу  фигурка  с  задран¬
ным  вверх  лицом.
 Последние  посадки  прошли  благополучно.  Солнце  уже  сади¬
172

лось  к  горизонту,  когда  они  легли  на  длинный  курс  к  мысу
Баннерса.
 —  Посадка  на  одномоторном  аппарате  Ан-2  разрешается
только  при  незашедшем  или  взошедшем  светиле,  —  бурчал  Бо¬
ря  Бардыкин.  —  Ты  НПП  знаешь?
 —  Что-о?  —  крикнул  Сергей.
 —  Не  знаешь  ты  НПП,  в  переводе  «Наставление  по  поле¬
там».  Каждый  пункт  в  оном,  как  утверждает  замполит  Сав¬
ченко,  вписан  жизнью  и  кровью  пилотов.
 Баклаков  дремал.  Лента  Серой  реки  тянулась  на  север,  еле
угадываясь  по  снежным  теням  обрывов,  коричневым  пятнам
островов  и  темным,  обметанным  ветром  галечниковым  косам.
Железные,  зашитые  стальной  проволокой  бочки  остались  дале¬
ко  среди  камня  и  снега  нагорья.  Здесь,  на  этой  реке,  они  будут
кормиться  рыбой,  зверем  и  птицей.  Но  что  делать,  если,  напри¬
мер,  медведь  порвет,  укатит  последнюю  бочку,  в  которой  лежат
не  продукты,  а  резиновые  лодки  для  сплава?  Это  называется
непредусмотренная  случайность.
 Баклаков  проснулся,  когда  внизу  была  ровная  равнинная
тундра,  широкая  полоса  реки,  четко  отмеченная  кустарником,
уходила  на  запад.  Самолет  направился  к  мысу  Баннерса.
 К  колхозному  поселку  они  подлетели,  когда  на  снег  внизу
уже  легли  синие  тени.  Сверху  виднелось  тупое  острие  низкого
мыса,  окаймленного  синей  грядой  торосов.  На  самом  конце  мы¬
са,  как  спичечные  коробки,  стояли  игрушечные  домики,  а  по¬
одаль  —  округлые  конусы  яранг.
 —  Долго  твоего  кадра  искать  придется?  —  спросил  Барды¬
кин.  Уши  уже  притерпелись  к  самолетному  гулу,  и  можно  было
говорить  нормально.
 —  Нет,  —  сказал  Баклаков.  —  Он  опытный  кадр.  Должен
ждать.
 —  Тень!  Ек-коморок,  —  сказал  Бардыкин.  —  Гладко.
На  этом  мысу  проклятом  никогда  не  угадаешь,  есть  ветер,  нет
ветра.  Полированный  этот  мыс.  Хоть  флаг  бы  поставили,  туне¬
ядцы,  рубаху  бы  на  шест  привязали.
 Было  видно,  как  от  домов  и  яранг  бегут  люди,  видно,  к  тому
месту,  где  обычно  садилась  здесь  «Аннушка».
 Бардыкин  заложил  лихой  вираж,  опустил  подкрылки  и  рез¬
ко  пошел  на  посадку.  Лыжи  коснулись  снега,  самолет  запрыгал,
в  кабине  резко  потемнело,  и  Баклаков  врезался  лбом  в  прибор¬
ную  доску.  Рука  Бардыкина  с  силой  отшвырнула  его  назад.
И  все  стало  тихо.
 У  Бакланова  по  лицу  текла  кровь.  В  фюзеляже  грохотала,
173

откатываясь  назад,  бочка  с  бензином,  взятая  на  непредвиден¬
ный  случай.
 —  Тень,  ек-коморок,  —  печально  сказал  Бардыкин.  —  Со¬
ображаешь,  язви  его  в  посадку?  Глянь!
 Сергей  увидел  покореженный  винт.
 —  Такие  дела,  —  сказал  Боря  Бардыкин.  —  Кукуем.
 —  Все-таки  пешком  надежнее,  Боря,  —  зажав  ладонью  лоб,
сказал  Баклаков.  —  Лоб  целый  и  вообще.
 —  За  лоб  ты  сейчас  спасибо  скажешь.  Тут  медсестра...  —  и
Бардыкин  прищурил  глаза,  вздохнул.  —  На!  Прижми,  пока  все
не  вытекло,  ек-коморок,  —  он  протянул  Бакланову  платок.
 Самолет  окружили  детишки  в  кухлянках,  торбасах,  потом
подошли  взрослые.  Бардыкин  тут  был  своим.
 —  Иди,  отбей  эрдэ!  —  крикнул  Бардыкин  второму,  который
осматривал  винт.  —  Наша  с  земли  не  возьмет.  Или  лучше  я  сам,
а  то  сообщишь  трагедию,  ек-коморок.
 Бардыкин  в  окружении  толпы  ушел.  Второй  пилот  вернулся
в  самолет  готовить  его  к  ночевке.  Голова  у  Баклакова  все  кру¬
жилась,  теплая  кровь  стекала  за  воротник.  Он  почувство¬
вал  тошноту.  Кто-то  потянул  его  за  рукав.  Он  скосил  глаза
и  заметил  крохотного  темноглазого  пацана  в  росомашьей
шапке.
 —  Что  тебе?  —  спросил  Баклаков.
 —  На  медпункт.  Приказано,  —  почему-то  шепотом  сказал
пацан  и  опять  потянул  его  за  рукав.
 Баклаков  покорно  пошел  за  ним  и  увидел  квадратную  фи¬
гуру  спешившего  навстречу  Куценко.
 —  Все  сделал.  Сегодня  утром  вернулись,  —  тонко  крик¬
нул  еще  издали  Куценко.  —  Уже  лег  спать,  думал,  не  при¬
летите.
 —  Прилетели,  как  видишь,  —  сказал  Баклаков.  —  Приле¬
тели  и  сели.
 —  Ай  те  жалость  какая  произошла.  Разреши?  —  Куценко
отнял  платок  от  лба  Баклакова.
 —  Глаз  целый,  кость  торчит,  распороло  сильно.  Лучше  снег
прикладывай.  Кровь  всосет  и  охладит.  —  Куценко  валенком  вы¬
топтал  кусок  снега,  протянул  Бакланову.  Пацан  опять  потянул
его  за  рукав,  видно,  желая  во  что  бы  то  ни  стало  выполнить
приказ  Бардыкина.
 —  Иди,  Алексеич,  на  рацию.  Сообщи,  что  застрял.  Мутит
меня  что-то,  —  сказал  Баклаков  и  пошел  на  медпункт.  Пацан
отпустил  рукав  и  бежал  впереди,  поминутно  оглядываясь.  Он
был  очень  смешон  —  в  пальтишке,  торбасах  и  большой  росо¬
машьей  шапке.
 174

Баклаков  лежал  в  крохотной,  выкрашенной  белой  масляной
краской  комнатушке  фельдшерского  пункта  мыса  Баннерса.
Фельдшерица,  покорившая  сердце  Бори  Бардыкина,  оказалась
толстенькой  хохотушкой.  Она  относилась  к  Бакланову,  как,  до¬
пустим,  относилась  бы  к  бессловесному  теленку,  повредившему
ногу.  Два  раза  в  день  меняла  повязку,  кормила  антибиотиками
и  исчезала  в  приемную,  откуда  слышался  журчащий  басок  Бар¬
дыкина.
 Баклаков  чувствовал  себя  лучше.  Но  аэродром  Поселка  был
закрыт,  значит,  туда  не  могла  прилететь  вторая  «Аннушка»  и,
следовательно,  не  могла  доставить  винт  и  механиков  для  ре¬
монта  на  мысе  Баннерса.
 —  Отдыхай,  ек  коморок,  —  просовывал  голову  в  дверь  Бар¬
дыкин.  Вид  у  него  был  довольный.  От  него  легонько  попахивало
вином.  Неунывающий  человек!
 —  Отдыхаю,  —  говорил  Баклаков  и  закрывал  глаза.  Было
хорошо.  На  тумбочке  стоял  литровый  термос  с  чаем,  который
два  раза  в  день  доставлял  ему  Куценко.  В  одиннадцать  вечера
поселковая  электростанция  переставала  работать,  и  он  зажигал
свечку.  Тихо  потрескивал  фитиль,  снаружи  мягко  стукала  об  окно
обитая  оленьим  мехом  ставня,  ездовые  собаки  поднимали  раз¬
ноголосый  вой.  В  собачьем  хоре  слышалась  усталость  зимы,  бес-
конечной  езды  в  торосы  за  нерпой,  вдоль  побережья  по  разбро¬
санным  там  капканам.  Собаки  стихали,  и  лишь  одна  продолжа¬
ла  жаловаться  на  луну,  зимний  холод,  собачью  жизнь.  «У-а,
у-а!»  —  говорила  собака.  Жалоба  переходила  в  тихий  визг,  и  все
окончательно  затихало.
 29
 Жора  решил  забросить  на  самолете  Ан-2  Салахова  и  вы¬
нырнувшего  из  безвестности  Ваську  Феникса  с  заданием:  вы¬
брать  хорошее  место  для  лагеря  шурфовщиков,  поставить  две
капитальные  палатки.  Вторым  рейсом  он  хотел  отправить  взрыв¬
чатку  и  продовольствие.  Третьим  рейсом  —  шурфовщиков,  ру¬
ководить  которыми  предстояло  Салахову.  Сам  же  Жора  с  глав¬
ным  грузом  и  остальными  рабочими  должен  был  выйти  на
тракторе.
 Когда  погрузили  брезент,  деревянные  рейки,  спальные  меш¬
ки  и  гвозди,  Жоре  Апрятину  показалось,  что  места  в  самолете
еще  много.  Взрывчатка  находилась  рядом  с  аэродромом  на  вре¬
менном  складе.
 —  Таскай,  так-перетак,  —  скомандовал  Жора,  и  они  втроем
175

быстро  перетащили  триста  килограммов  взрывчатки  и  ящик
с  детонаторами.  Перевозить  взрывчатку  и  детонаторы  в  одном
транспорте  категорически  запрещалось.  Об  этом  Салахов  и  ска¬
зал  Жоре.
 —  Опасаешься  раньше  времени  к  богу  попасть?  —  Жора
сплюнул  и  поправил  на  поясе  пистолет.  —  Давай  я  вместо  гебя
полечу.  Так  и  эдак.  Трусишь?
 Салахов  ничего  не  сказал,  только  засунул  детонаторы  под
брезент,  чтобы  их  не  заметил  кто-либо  из  экипажа.  Пришел
бортмеханик.  Перелезая  через  желтые  бумажные  мешки  с  ам¬
моналом,  сказал  Апрятину:
 —  Ты  новенький,  что  ли,  начальник?  Самолет  с  ишаком  пу¬
таешь?  Это  на  ишака  можно  грузить  все,  что  есть.
 Пока  бортмеханик  «гонял  газ»,  Жора  отошел  от  самолета  и
тут  увидел  Ваську  Феникса  с  рюкзачищем.
 —  Что  это?
 —  Жратва,  —  вытирая  лоб  шапкой,  сказал  Феникс.  —
В  тундре  всякое  может  быть.  Прошлый  год  я  этого  самолета
ждал,  пока...
 —  К  черту!  —  приказал  Жора  Апрятин.  Он  очень  боялся,
что  экипаж  начнет  сам  перекладывать  груз  и  обнаружит  дето¬
наторы  рядом  с  взрывчаткой.  —-  Ты  не  жрать  летишь,  а  палатки
ставить.
 Феникс  послушно  скинул  рюкзак,  но  все-таки,  опасливо  ко¬
сясь  на  Жору,  сунул  в  карман  полушубка  три  банки  сгущенки
и  пачку  галет.  Салахов  в  это  время  сидел  на  ящике  с  детона¬
торами.  Он  отвечал  за  незаконную  перевозку  взрывматериалов
по  уголовной  статье.
 ...Самолет  благополучно  ушел,  но  второй  рейс  в  этот  день
сделать  не  смог  —  кончилось  световое  время.  Предчувствие  беды
охватило  Жору  Апрятина,
 Из  двух  бывших  на  аэродроме  самолетов  Ан-2  остался  один,
второй  ушел  «на  форму»  —  смену  двигателя,  у  которого  кончился
ресурс  работы.  Единственную  оставшуюся  «Аннушку»  на  второй
день  с  утра  забрали  санитарным  рейсом  —  где-то  южнее  мыса
Баннерса  в  скалистой  горной  долине  лежал  пастух  с  переломан
ными  ребрами  —  попал  в  пургу  под  обрыв.  Самолет  вернулся
лишь  поздним  вечером  —  вначале  искал  стадо,  потом  ждал,  ког¬
да  пастуха  вывезут  в  пригодное  для  посадки  место.  На  третий
день  мертво  задула  пурга,  и  Жоре  оставалось  лишь  ждать.
 ...Уже  восемь  дней,  как  Салахов  и  Феникс  были  закинуты
в  тундру  за  350  километров  от  Поселка.  Наконец  пришел  пого¬
жий  солнечный  день  с  хорошим  прогнозом.  Примчавшись  на
аэродром,  Апрятин  узнал,  что  единственную  годную  к  «ояету
 176

«Аннушку»  захватил  Баклаков,  и  что  они  уже  вырулили  на  по¬
лосу.
 Апрятину  оставалось  только  молиться,  чтобы  Сергей  на  сво
ем  идиотском  маршруте  с  посадками  в  диких  долинах  не  угро¬
бил  машину  или  чтобы  вторая  машина  вернулась,  сменив  дви¬
гатель,  чтобы  у  тех  двоих  хватило  мужества  ждать.  В  тундре
морозы.  Еды  у  Салахова  и  Феникса  нет.  Он  сам  приказал  ее
оставить.  Есть  печки,  но  нет  топлива.  И  вообще  ни  черта  нет»
кроме  спальных  мешков.  Все  это  подходило  под  рубрику  преступ¬
ного  небрежения  или,  хуже  того,  зеленой  тоскливой  глупости.
 Апрятин  понимал,  что,  если  Салахов  и  Феникс  погибнут,  ему
остается  лишь  застрелиться.
 Почему-то  он  очень  жалел  Феникса,  жуликоватого  завхоза0
который  в  жизни  ничего  не  умел  делать  толком,  лишь  умел  каж¬
дую  весну  возникать  неизвестно  откуда  с  всегдашней  готов¬
ностью  бежать  куда  пошлют,  ждать,  если  прикажут  ждать,  бить
канавы  и  шурфы  или  стеречь  ящики  с  консервами  и  снаряже¬
нием,  ночевать  возле  них,  если  назначат  завхозом.  Жидкоборо¬
дый,  покореженный  Севером,  точно  полярная  лиственница.
 Не  в  силах  сидеть  в  управлении,  Жора  перебрался  на  аэро¬
дром.  В  палатку  Бакланова  он  не  пошел,  а  торчал  в  захлам¬
ленной  комнате  при  отделе  перевозок,  пугая  нескольких  терпе¬
ливых  пассажиров  диким  взглядом  и  льняными  патлами,  торча¬
щими  из-под  маленькой,  не  по  росту  шапки.  Над  аэродромом
висела  метель,  которая  всегда  бывает  в  конце  марта  —  начале
апреля.  Апрятин  неотрывно  читал  надпись  на  стене,  сделанную
красным  карандашом:  «Аня!  Я  жду  тебя.  Толик».
 Вечером  Жора  узнал,  что  самолет  с  Баклановым  потерпел
аварию  на  мысе  Баннерса,  а  значит,  надежды  на  него  нет,  он
встал  и  деревянным  шагом  направился  через  бухту  в  Поселок,
К  утру  он  появился  перед  Чинковым.
 Чинков  долго  и  томительно  смотрел  на  стол  перед  собой.
Темные  с  пухлыми  пальцами  руки  его  уперлись  в  кресло,  как
будто  Чинков  собирался  встать.
 —  Так  что  же  вы  ждете?  —  наконец  спросил  он.
 —  Не  было  погоды.  Сейчас  нет  самолета.
 —  Вы  верите  в  бога,  Апрятин?
 —  Не  знаю.  Но  в  эти  дни  я  молился.
 —  Молитесь  и  дальше.  Я  много  думал  о  вас,  Апрятин,
По  просьбе  Отто  Яновича  Калдиня.  И  не  мог  решить,  что  с  вами
делать.  Сейчас  я  проверю  вашу  везучесть.  Если  вы  человек  ве¬
зучий  —  я  оставлю  вас  начальником  партии.  Если  вы  очень
везучий  —  вы  привезете  мне  осенью  результат,  и  у  вас  есть
шанс  стать  настоящим  геологом.  Если  же  вы  неудачник  nt  “ваши
 12  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 177

люди  погибли  —  я  вас  отдам  под  суд  и  вышвырну  из  геологии
навсегда.  Идите  на  рацию  и  передайте  от  моего  имени  радио¬
грамму  в  Город  о  том,  что  срочно  нужен  самолет  Ан-2  на  лы¬
жах.  И  молитесь,  молитесь,  Апрятин,  вашему  богу.
 На  аэродроме  все  уже  знали  о  случившемся,  и  шли  жаркие
споры,  заключались  пари:  лежат  ли  эти  двое  в  палатке  или,
плюнув  на  помощь,  стали  выходить  на  побережье.  Западнее
устья  Лосиной  стояла  избушка  охотника  Малкова.  Восточнее,
в  устье  реки  Лелю,  была  еще  избушка  охотника  Атки.  Но  не¬
известно,  знал  ли  Салахов  об  этих  избушках,  а  если  знал,  то
все  равно  до  любой  из  них  двести  километров  без  карты,  ком¬
паса  и  лыж.
 Самолет  Ан-2  перегнали  с  дальнего  аэродрома  Реки.  Встре¬
чать  его  приехал  Будда,  в  полярном  меховом  костюме,  похожий
на  памятник  самому  себе.  С  ним  приехал  Богода  и  еще  незна¬
комый  Жоре  человек  в  полушубке  с  милицейскими  погонами.
Все  четверо  забрались  в  самолет.  Прежде  всего  вывезли  с  мыса
Баннерса  пилота  Бардыкина,  потому  что  он  высаживал  Салахо¬
ва  и  Феникса  и  знал  местность.  Все  четверо  молчали  два  часа
полета,  пока  не  вышли  в  слепящую  снежную  тишину.  Темное
пятно  палатки  торчало  метрах  в  трехстах  от  них.  Они  пошли
к  палатке,  проваливаясь  между  застругами,  где  снег  был  ры¬
жий.  Со  странной  отрешенностью  Жора  Апрятин  заметил,  что
Будда  умело  выбирает  дорогу  по  гребням  застругов  и  идет  по
ним,  как  умная  старая  лошадь  по  тонкому  льду.
 —  Или  ушли,  или  умерли,  —  громко  сказал  милицейский
товарищ.
 Снег  около  палатки  был  нетронут  и  чист.  Вход  заметен  суг¬
робом.  Чинков  подошел  первым,  но  помедлил,  уступая  дорогу
милицейскому  человеку.  Тот  осмотрелся,  не  подходя  к  палатке,
и  в  то  же  время  сзади  послышалось  пыхтенье  и  скрип  снега.
Махая  унтами,  в  распахнутой  куртке,  бежал  Боря  Бардыкин.
 —  Чш-ш!  —  сказал  милицейский  товарищ.
 И  все  вдруг  услышали  слабые  голоса,  доносившиеся  из  па¬
латки.
 —  Сил  у  меня  нету,  —  говорил  один  голос.  —  Были  бы
силы,  я  бы  тебе  врезал  за  то,  что...
 —  А  я!..
 Чинков  рывком  дернул  палаточный  вход,  но  полотнище  ока¬
залось  плотно  застегнутым  изнутри.  Он  протянул  руку  назад,
и  Жора  ручкой  вперед  подал  ему  финку.  Будда  просунул  лез¬
вие  в  щель  и  стал  опускать  его  вниз,  перерезая  застежки.
 —  Свет!  —  сказал  Чинков,  и  кто-го  закинул  наверх  полот¬
нище.
 178

У  дальней  стенки  в  разных  углах  лежали  в  кукулях  две  вы¬
сохшие  темные  мумии.  Из  заиндевевших  меховых  опушек  спаль¬
ных  мешков  торчали  только  впалые,  заросшие,  острые  носы  ж
жутко  блестевшие  открытые  глаза.  Салахов  и  Феникс,  видимо,
были  в  бреду,  потому  что,  не  обращая  никакого  внимания  на  во¬
шедших,  продолжали  переругиваться  друг  с  другом,  и,  что  было
страшнее  всего,  они  именно  разговаривали  между  собой,  а  не
бредили  каждый  по  отдельности.  Кто-то  задрал  второе  полотнище
входа,  солнце  ворвалось  в  палатку,  и  лицо  Салахова  стало
осмысленным:  он  повернул  взгляд,  дернул  головой  и,  уставив¬
шись  на  Будду,  прошептал  запекшимися  губами:
 —  Мать  твою...  начальник.  Где  же  ты  раньше-то  был?
 Чинков  ничего  не  ответил,  а  сзади  просунулся  Боря  Барды-
кин  с  литровым  термосом  в  руках,  отвинтил  крышку  и  налил
в  нее  темную  дымящуюся  жидкость.
 —  Давай,  Саша.  Кофе  с  коньячком.  Изобрази  аристокра¬
та,  —  сказал  Бардыкин.
 Жора  Апрятин  потряс  Феникса.  Тот  узнал  его,  и  по  непу¬
тевому  Фениксовому  лицу  потекла  и  затерялась  мутная  сле¬
зинка.
 —  Феникс!  Живой,  Васька!  —  сказал  Жора  Апрятин.
 Чинков  засмеялся  и  вышел  из  палатки.  На  улице  он  поко¬
вырял  маленькую  кучку  снега  и  вырыл  куропаточьи  крылья,  го¬
ловы  с  красными  точками  бровей.
 —  Ага!  —  говорил,  вырывая  остатки  куропаток.  —  Ага!
 В  самолет  Салахова  и  Феникса  пришлось  отнести  на  руках.
Боря  Бардыкин  по  радио  сообщил  на  аэродром  о  том,  что  нашли
живых,  оттуда  позвонили  в  Поселок,  и  в  «Скорой  помощи»  ока¬
залось  битком  народа.
 Салахов  и  Феникс  во  время  полета  выдули  весь  термос,  в  ко
тором  коньяка  было,  видимо,  больше,  чем  кофе.  Они  оживи
лись  и  стали  похожи  на  людей,  если  бы  не  шальные,  ввалив
шиеся  от  истощения  глаза  и  отсутствие  координации  движений,
Еще  у  Феникса  почему-то  валилась  набок  голова,  и  он  поправ¬
лял  ее  рукой  в  рукавице.
 «Скорая  помощь»  в  сопровождении  грузовиков,  «газика»,
райкомовской  «Победы»  и  еще  каких-то  машин  прибыла  в  По¬
селок.  У  входа  в  больницу  стояла  густая  толпа  —  все  геологи¬
ческое  управление.  Салахова  повели  под  руки,  но,  когда  он  уви¬
дел,  что  его  ведут  в  больницу,  он  уперся  и  сказал:
 —  Желаю  в  двадцать  пятый  барак,  желаю  к  ребятам.
 Феникс  послушно,  точно  привязанный,  стал  загибать  за  ним,
и  вся  толпа  развернулась,  так  и  не  дойдя  до  больничного  кры¬
лечка.  На  черном  лице  Салахова  сверкала  улыбка.  Сержант  де¬
12*
 179

сантных  войск  Салахов,  Сашка  Цыган  знал,  что  с  этого  дня  он
окончательно  свой  в  управлении,  срок  испытания  прошел,  и  он
винчен  в  сей  коллектив,  как  наглухо  загнанный  крепежный
болт  в  металлическую  конструкцию.
 Когда  проходили  мимо  дома,  где  жили  семейные,  кто-то
сказал:  «Зайдем,  ребята,  ко  мне,  вспрыснем  возвращение  к  жиз¬
ни».  Начальники  партий  и  Феникс  с  Салаховым  заполнили  ком¬
натку.  Толпа  забила  коридор,  по  рукам  пошел  спирт,  блюдо
с  закуской,  и  уже  стал  раздаваться  смех.  Салахов  рассказывал,
что  он  имел  с  собой  нелегальную  малокалиберную  винтовку.
Укороченная  на  бандитский  манер,  она  держалась  под  курткой.
Патронов  была  неполная  пачка,  и  они  кормились  куропатками.
Потом  патроны  кончились.
 После  перешли  в  следующий  дом,  и  там  Феникс  рассказал
то,  что  не  рассказал  Салахов.  Кончилось  тем,  что  Феникс  сел
на  включенную  электроплитку,  и  это  заметили  только  тогда,
когда  дым  от  горящих  ватных  штанов  заполнил  всю  комнату.
Так,  в  раскатистом  хохоте  здоровых  и  подвыпивших  людей,
закончилась  история  гибели  и  спасения  Феникса  и  Салахова.
 И  лишь  поздней  ночью,  когда  уже  расходились  и  шли  в  два¬
дцать  пятый  барак,  кто-то  сказал  в  темноту:
 —  Эта  весна  плохая,  ребята.  Вот  увидите:  Территория  в  эту
весну  свое  заберет.  Сашка  Цыган  вынырнул,  Феникс  вынырнул.
Значит,  будет  кто-либо  другой.
 Фразу  запомнили.
 30
 О  том,  что  Робыкин  собирается  быть  на  защите  отчетов,  Чин¬
ков  не  знал.  В  день  защиты  Робыкин  с  утра  появился  в  управ¬
лении.  Его  сопровождала  свита  из  экономистов,  плановиков  и
начальников  отделов  центрального  управления.  Отменять  или  пе¬
реносить  защиту  на  другой  день  было  бессмысленно  и  опасно.
Посему  Чинков  передал  гостей  начальнику  управления  Фурдец-
кому  и  тотчас  вызвал  к  себе  Гаврюкова  и  Голубенчика.  Гаврю-
ков  через  минуту  вылетел  из  кабинета  Чинкова  и  бегом  кинулся
к  рации.  Голубенчик  вышел  не  спеша,  спустился  в  свою  комна¬
тушку,  и  через  мгновение  из  кабинета  его  дробью  сыпанули  снаб¬
женцы.  Сам  Голубенчик,  выйдя  на  центральную  улицу  Посел¬
ка,  остановил  какой-то  «газик»,  втиснул  двухметровое  тело
в  кабину  и  махнул  дланью  в  сторону  аэропорта.
 Пока  Фурдецкий  показывал  гостям  строительство  —  два  двух¬
этажных  дома  из  архангельского  сборного  леса,  в  кабинете  его
180

снабженцы,  скинув  кожаные  пальто,  с  сноровкой  бывалых  офи¬
циантов  накрыли  роскошный  даже  для  «Северстроя»  стол.
 Защита  началась  ровно  в  двенадцать,  как  и  было  намечено.
Гости  заняли  ближний  к  столу  Чинкова  ряд  стульев.  Было  за¬
метно,  что  кое-кто  по  командировочному  обычаю  хлебнул  конь¬
ячку.
 Первым  защищался  Жора  Апрятин.  Его  партия  по  проекту
была  сугубо  съемочной,  и  никто  не  знал,  что  Жора  Апрятин
еше  бил  и  шурфы.  Все  сошло  гладко,  лишь  один  раз  Робыкин
задал  вопрос:
 —  Как  вы  расцениваете  перспективы  золотоносности?
 —  Никак,  —  сказал  Жора  и  в  упор  посмотрел  на  Чинкова.
 —  Хороший  ответ,  —  вздохнул  Робыкин.
 Семен  Копков  быстро  изложил  суть  рекогносцировки,  но,
перейдя  к  месторождению  киновари,  стал  заикаться  и  даже  рас¬
сказал,  как  выглядит  месторождение  в  вечернем  августовском
освещении.
 —  Ближе  к  делу,  —  сказал  кто-то  из  приближенных  Робы¬
кина.  Копков  остановился  и  долго  смотрел  на  сказавшего.
 —  Я  в-вам  разве  ан-не-к-кдоты  рассказываю?  —  спро
сил  он.
 Положение  спас  Саня  Седлов.  Он  вышел  и  вернулся  с  охап¬
кой  образцов  киновари.  Киноварь  пошла  по  рукам.  Робыкин
осмотрел  всех  сидящих  в  кабинете  и  многозначительно  глянул
на  Генриха  Фурдецкого.  Впрочем,  Копкова  в  Городе  хорошо
знали.  Вопросы  пошли  как  положено:  не  встречались  ли  при¬
знаки  самородной  ртути,  как  глубоко  может  залегать  продуктив¬
ная  зона,  величина  эрозионного  среза.
 ...Вышел  Баклаков.  Он  поймал  брошенный  из-под  век  взгляд
Будды:  «Спокойно,  и  не  зарывайся».  Баклаков  и  начал  наро¬
чито  спокойно.  Он  описал  геологическое  строение  долины  реки
Эльгай.  С  подробными  петрографическими  данными  рассказал
о  двух  типах  гранитов  —  более  древних,  за  пределами  работы
партии,  и  молодых,  распространенных,  видимо,  по  всей  Терри¬
тории.  Вскользь  рассказал  о  возможном  делении  на  формации
лав  Кетунгского  нагорья.  «Касситерита  на  территории  партии
не  обнаружено,  —  сказал  Баклаков.  —  Причина,  по  нашему
мнению,  заключается...»
 —  Об  олове  мы  знаем  достаточно,  —  перебил  его  Робы¬
кин.  —  Но  странное  дело?  На  реке  Эльгай  работает  разведка.
О  ней  мы  не  слышали  ни  слова.  Или  в  Поселке  не  знают,  сколь¬
ко  стоит  день  работы  разведки  и  сколько  стоит  один  шурф?  —
Робыкин  обвел  всех  присутствующих  взглядом,  как  бы  пригла¬
шая  понять  столь  очевидную  нелепость.
 181

—  Или  нечего  сказать,  или  засекречено,  —  сказал  тот  же
приближенный  Робыкину  гюлос.
 Баклаков  опять  поймал  взгляд  Чинкова,  внимательный  и  на¬
стороженный.
 —  В  приложении  к  отчету  изложены  возможные  перспек¬
тивы  золотоносности.  Данных  по  разведке  просто  пока  нет,  так
как  промывка  шлихов  приурочена  на  весну.  Есть  предполо¬
жение...
 —  Об  этом  позвольте  мне,  —  сказал  Чинков.  Он  встал.  —
В  отчете  изложено  мнение  Сергея  Александровича  Бакланова
о  возможном  для  Территории  типе  ловушки  для  золотых  рос¬
сыпей.  Эти  ловушки  приурочены  к  зонам  пересечения  разло¬
мов.  По  предварительным  данным  разведки...
 В  это  время  раскрылась  дверь,  и,  как  в  кино,  возник  Мон¬
голов.  На  мгновение  в  проеме  мелькнула  победная  фигура
Голубенчика,  который  за  пять  часов  успел  захватить  самолет,
поймать  Монголова  и  доставить  его  в  управление.  Монголов  был
небрит  и,  как  никогда,  походил  на  кадрового  армейского  неудач¬
ника.  За  Монголовым  топал  Малыш  с  фанерным  листом  на  вы¬
тянутых  руках.  На  листе  лежали  пронумерованные  мешочки  со
шлихами.
 —  Как  подтверждение  взглядов  авторов  отчета  на  золотонос¬
ность  мы  можем  продемонстрировать  пробы  из  долины  реки
Эльгай,  —  закончил  Чинков.  —  Еще  раз  напоминаю,  что  пробы
намыты  именно  в  том  месте,  которое  теоретически  предсказал
инженер  Баклаков.
 Баклаков  поймал  на  себе  мгновенный  фотографирующий
взгляд  Робыкина.
 Малыш  хотел  положить  фанеру  на  стол  Чинкова,  но  пере¬
думал  и  сунул  его  на  колени  сидящего  рядом  с  Робыкиным  пред¬
ставителя  Города.  Все  мешочки  были  заполнены  равномерным
желтым  песком  с  самородками.  В  нескольких  лежали  отдель¬
ные  крупные  яйцевидные  с  вкраплениями  кварца  куски  золота.
 Когда  улегся  шум,  встал  Робыкин,  откашлялся  и  печально
сказал:
 —  Мы  являемся  свидетелями  уникального,  можно  сказать,
открытия,  ознаменовавшего  успех  многолетних  поисков.  Мы  ви¬
дим  наконец  золото  Территории.  Вот  оно  —  перед  вами.  Здесь
все  мужики,  и  я  позволю  себе  непринужденную  шутку:  если
люди  из  дерьма  делают  конфетку,  го  неужели  из  золота  Тер¬
ритории  мы  не  сможем  сделать  простой  Государственной  пре¬
мии?  Но  даже  не  в  этом  дело,  товарищи.  Всеобщее  распростра¬
нение  золотых  знаков  на  Территории  позволяло  предполагать,
что  существует  хотя  бы  одно,  пусть  небольшое,  промышленное
182

месторождение  золота.  Оно  открыто.  Радостно,  товарищи,  созна¬
вать,  что  ключевую  роль  в  его  открытии  сыграл  молодой  ин¬
женер  Сергей  Александрович  Баклаков.  Мы  видим  кадры,  ко¬
торые  сменяют  нас,  стариков.  Специалист-геолог  растет  медлен¬
но,  медленнее,  чем  в  большинстве  профессий,  —  он  должен  на¬
копить  огромный  опыт  изучения  недр,  прежде  чем  станет  спе¬
циалистом.  Тем  приятнее  сознавать  успех  Сергея  Александрови¬
ча  Бакланова,  который  как  бы  знаменует  весну,  пришедшую  на
смену  традициям  «Северстроя».  Тем  приятнее  отметить,  что  он
является  учеником  всеми  уважаемого  Владимира  Михайловича
Монголией,  руководящего  разведкой  реки  Эльгай.
 —  От  имени  всех  присутствующих  позвольте  поблагодарить
начальника  управления  за  лестные  слова.  —  Будда  говорил  ров¬
но  и  даже  несколько  сонно.  Лишь  тонкая  усмешка  как  бы  за¬
стыла  в  углах  рта.  —  Flo  до  победных  реляций  еще  весьма  да¬
леко.  В  отчете  Бакланова  изложены  принципы  быстрой  провер¬
ки  на  золотоносность  долин  рек  Эльгая,  Ватап,  Лосиной.  Пока
мы  имеем  лишь  одну  шурфовочную  линию  с  хорошим  золотом.
В  перспективе  мы  можем  иметь  все  или  ничего.  Можно  лишь
утверждать,  что  деньги,  вложенные  в  разведку  долины  Эльгая,
будут  оправданы.
 Защита  кончилась.  В  коридоре  к  Бакланову  подошел  Гурин.
 —  Поздравляю,  стари-и-ик!  —  сказал  он.
 —  С  чем?
 —  Если  ты  немедленно  перейдешь  в  Город,  карьера  твоя
обеспечена.  Из  тебя  сделают  противовес  Будде.
 —  Ты  всегда  меня  дешево  ценил,  Доктор,  —  сказал  Бак¬
лаков.
 В  коридор  вышел  Робыкин.  Он  шел,  выдвинув  вперед  округ¬
лый  живот  и  смешно  выбрасывая  ноги  с  развернутыми  носками.
За  ним  плотным  кольцом  шли  приближенные  Робыкина  и  Фур-
децкий.  Позади  всех  сонно  шагал  Чинков.
 Поравнявшись  с  Баклановым,  Робыкин  повернулся  и  пожал
ему  руку  пухлой  ладонью.
 —  Поздравляю,  —  сказал  Робыкин,  —  Будем  иметь  в  ви¬
ду.  Нам  нужны  молодые  кадры,  очень  нужны.
 —  Все  правильно,  —  сказал  Гурин,  когда  процессия  спусти¬
лась  по  лестнице.  —  Ничто  не  меняется  в  мире.  Греция,  Рим,  Ве¬
неция,  Территория.
 —  Пойду  повидаю  Монголова,  —  сказал  Баклаков.  —  Ве¬
ришь  не  веришь,  не  видел  его  небритым.
 —  Нет,  не  верю,  —  усмехнулся  Гурин.  —  Не  верю,  потому
что  так  не  бывает.  И  не  может  быть.
 —  Что  именно?
 183

—  Будда  подумал,  решил  рискнуть  и,  используя  связи,  до¬
был  деньги  на  разведку.  Баклаков  подумал  и  придумал  тип
ловушки  для  россыпей.  Бац  —  золотая  россыпь.  Теперь  мы  по¬
бегаем  лето  по  тундре  —  бац,  золотоносная  провинция.  Лауре¬
аты  появляются  пачками.  Газеты  пестрят  портретами.  Если  это
действительно  так,  мне  пора  бросать  геологию  и  идти  торговать
пивом.
 Баклаков  не  успел  ответить.  Снизу  послышались  шаги,  и  на
лестнице  показался  Будда.  Он,  видимо,  усадил  приезжих  в  ма¬
шину  и  шел  к  себе  в  кабинет.  Чинков  поднялся  по  лестнице
и  прошел  мимо  них.  Но  вдруг  стремительно  обернулся  и  тихо
раздельно  сказал:
 —  Если  вы,  Баклаков,  поверили  хоть  единому  слову,  сказан¬
ному  на  техсовете  о  вас,  я  уволю  вас  по  статье  дураков.  На¬
чальник  партии  обязан  верить  только  себе  и  природе.
 С  годами  Баклаков  пришел  к  выводу,  что  этой  странной  фра¬
зой  Чинков  хотел  оберечь  и  наставить  его.  Охранить  его  от  са
моуверенности,  но  оставить  веру  в  себя.  «Верь  себе  и  природе».
Чем  дальше  шли  годы,  тем  больше  Баклаков  убеждался  в  спра¬
ведливости  фразы  Чинкова.
 31
 Накатившийся  вал  весны  тревожил  души.  Баржи  на  берегу
вытаяли,  и  на  их  пригретых  солнцем,  все  еще  пахнущих  смо¬
лой  бортах  снова  стали  собираться  перебедовавшие  зиму  бичи.
Дни  стали  бесконечно  длинными,  и  темные  зимние  сумерки
ушли,  как  будто  наваждение.  На  крыше  профсоюза  бесились
воробьи.  На  улицах  Поселка  снова  возник  дед  Миша  —  возчик
продовольственного  магазина  Вместе  с  лохматой  своей  ло¬
шадью,  телегой  он  был  такой  же  достопримечательностью  По¬
селка,  как  баржи  на  берегу,  маленький  цементный  обелиск
с  надписью,  что  здесь  будет  памятник  основоположникам.
 Дед  Миша  появился  здесь  чуть  ли  не  с  первым  пароходом
и  с  тех  пор  ухитрился  ни  разу  не  выехать  иа  «материк».  От¬
пуск  он  проводил  в  низовьях  Китама,  там,  где  стояла  избушка
бывшей  фактории.  Когда-то  он  сам  был  заведующим,  уполномо¬
ченным  по  территории  шестьсот  на  шестьсот  километров  с  гор¬
ными  хребтами,  тундровыми  урочищами  и  полноводными  река¬
ми.  Он  много  кем  был  в  прошлой  жизни,  пока  не  стал  возчиком
торга  с  багровым  своим  носом  и  доброй  улыбкой  все  на  свете
184

понявшего  человека.  Когда  лошадь  и  тележка  с  консервными
ящиками  двигались  по  залитой  весенним  солнцем  улице  По¬
селка,  мимо  раскисающих,  подтаявших  застругов,  сосулек,  ка¬
пели,  мимо  мощных  грузовиков,  снующих  в  порт  и  обратно,  дед
Миша  казался  олицетворением  Всеобщего  Окончательного  Ре¬
шения.  Только  преходящие  страсти:  честолюбие,  гонор,  жажда
власти,  денег,  успеха  или  фантастическая  вера  в  идею  мешают
человечеству  прийти  к  его,  дедамишиному,  усталому  выводу.  Так
казалось.  Достоинством  бытия  деда  Миши  было  то,  что  в  про¬
шлой,  настоящей  и  малом  отрезке  будущей  жизни  не  имелось
злого  на  него  человека.
 Первые  пуночки,  тележка  деда  Миши,  свет  и  тревожные  за¬
пахи  рождали  иллюзию  гусиного  крика.  Гуси  были  еще  далеко
на  юге,  за  горными  хребтами  и  заснеженными  пространствами,
первые  разведчики  прилетали  лишь  в  мае,  но  и  сейчас,  казалось,
звенел  в  небе  вековой  крик  гусиной  стаи,  и  у  всех  мужчин
в  Поселке  сжимались  сердца,  потому  что  Поселок  все-таки  был
бродячим  местом,  местом,  где  живут  временно.
 В  вечерних  тревожных  сумерках  мужчины  думали  о  жен¬
щинах.  Весной  вспоминали  о  забытых  девушках  «на  матери¬
ке»,  о  бывших  любовницах,  с  которыми  разошлись,  об  утратах,
встречах.  Весной  казалось,  что  «настоящая  жизнь»  впереди,  а
прошедшее  было  простой  подготовкой.
 Управление  жило  суматошной  коридорной  жизнью.  У  стенок
на  корточках  сидели  и  курили  работяги  «на  подхвате»  —  по¬
грузить,  оттащить,  получить,  притащить.  Шла  бешеная  дробь
из  комнаты  машинисток  —  последние  страницы  отчетов  и  ис¬
правлений  в  них.  Уже  выплыли  на  сцену  пистолетные  кобуры,
ружья  и  винтовки.  Уже  слово  «заброска»,  транспортное  сума¬
сшествие  каждой  весны,  перестало  быть  загадочной  магией.  Каж¬
дая  партия  выковала  свой  основной,  запасной  и  сверхзапасной
вариант,  как  попасть  в  район.
 32
 Первой  к  месту  работы  выехала  партия  Копкова.  Партия  вы¬
езжала  на  тракторных  санях.  Загруженные  доверху  сани  вел
дядя  Костя.
 Дядю  Костю,  как  всегда,  извлекли  перед  рейсом  из  домика
Тряпошной  Ноги.  Он  был  очень  тяжел  в  этот  раз,  поминутно  до¬
ставал  литровый  китайский  термос  с  «чифиром»  и  каждый  раз
с  детским  изумлением  разглядывал  красную  розу,  изображен¬
ную  на  синем  фоне  термоса.  Проехав  склады,  дядя  Костя  оста¬
185

новил  трактор  в  тихой  ложбине  и  лег  спать.  Копков  ему  не  пре¬
пятствовал:  если  дядя  Костя  выезжал  за  черту  Поселка,  зна¬
чит,  он  уже  в  рейсе,  и  теперь  будет  доставлять  партию  любой
ценой.  Старые  копковские  кадры  тоже  спали,  забравшись  в  оле¬
ний  мех,  лишь  новенькие  смотрели  на  белую  мглу  ложбины,  на
поземку,  неотвратимо  заметавшую  их  след,  и  на  черное  лицо
дяди  Кости,  когда  он  через  час  вылез  из  кабины  и  сунул  голову
в  снег.  Умывшись  снегом,  дядя  Костя  хлебнул  смеси  из  спирта
и  чифира  и  взялся  за  рычаги,  чтобы  теперь  сутками  не  выпус¬
кать  их  из  рук.  Неизвестно,  чему  тут  приходилось  удивляться:
выносливости  машины  или  человека.
 Сутки  за  сутками,  оставляя  за  собой  черневшие  на  снегу
пустые  бочки,  они  шли  через  темные  от  камня  перевалы,  засне¬
женные  речные  долины.  Грохот  дизеля  вспугивал  зайцев.  На  пе¬
ревалах  доверчивые  горные  куропатки  чуть  не  попадали  под  гу¬
сеницы,  а  куропачи,  с  налитыми  яростной  весенней  кровью  бро¬
вями,  бросались  на  сани  в  безумной  самцовой  отваге.  Трактор
пересекал  песцовые,  оленьи  и  росомашьи  следы.
 Было  странное  совпадение  в  том,  что  трактор  шел  точно  по
маршруту,  которым  двести  лет  назад  проходил  капитан  Баннере,
иностранец  на  службе  русского  флота.  Оставив  свои  корабли  на
попечение  младших  офицеров,  он  сухопутным  путем  бежал  в  Пе¬
тербург  от  осточертевшей  полярной  пустыни.  Дорогой  Баннере
заполнял  дневник  сентенциями,  которые  надодго  должны  были
отвратить  людей  от  Территории.  Но,  впрочем,  это  были  другие
времена,  с  другими  понятиями.
 33.  Константин  Сергеевич  Васильчиков
 Дядя  Костя  погиб,  возвращаясь  с  базы  Копкова.  В  санях
у  него  лежало  только  три  бочки  солярки  для  обратной  дороги,
тросами  прикрученные  к  полозьям  из  буровых  труб,  потому  что
рачительные  мужики  Копкова  раздели  сани  до  последней  щеп
ки.  Он  хотел  срезать  крюк  западного  притока  Серой  реки  и  вы¬
скочил  в  узкую  расселину  другого  притока.  С  перевала  он  попал
на  наледь.  Наледь  показалась  ему  надежной  —  весь  март  по
ночам  стояли  большие  морозы.  По  какому-то  затмению  души
дядя  Костя  не  учел,  что  именно  морозы  и  опасны  наледи.
 В  верхней  части  ущелья  река  промерзла  почти  до  дна.  Вид¬
но,  гусеницы  оказались  последней  каплей,  нарушившей  равно¬
весие.  Лед  вверху  лопнул  с  артиллерийским  грохотом,  и  полоса
воды  валом  покатилась  к  трактору.  Дядя  Костя  хотел  проско¬
чить  как  можно  быстрее.  Сзади  шла  вода,  по  бокам  —  отвесные
136

борта  ущелья,  и  оставалось  только  убегать  вперед  по  скользкой,
припорошенной  снегом  наледи.  Втянув  впалые  щеки  и  со  свис¬
том  прихватывая  воздух,  дядя  Костя  дергал  рычаги,  дал  педаль
газа,  и  грохот  траков  по  льду  был  ему  победной  и  спасительной
музыкой.  Но,  видимо,  последний  час  его  пришел,  потому  что  лед
под  трактором  провалился,  и  он  попал  в  подледную  пустоту,  от¬
куда  вода  ушла  по  щели.  Мотор  сразу  заглох.  Надо  льдом  тор¬
чала  только  крыша  кабины.  Дядя  Костя  закрыл  глаза  на  се¬
кунду.  И  только  одно  было  в  голове:  «спальный  мешок».  Копков
чуть  не  силой  втискивал  ему  в  кабину  теплый  олений  кукуль,
но  дядя  Костя,  как  зсе  трактористы  старой  северной  школы,
был  суеверен.  Поедешь  с  кукулем  и  продуктами  —  вернешься
без  трактора.  Это  была  старая  заповедь  старых  времен  «Север-
строя»,  когда  трактор  стоил  куда  больше,  чем  тракторист.  Он
не  сдался  еще.  До  базы  Монголова  ему  оставалось  километров
сто  пятьдесят.  Дядя  Костя  выскочил  из  кабины.  В  небе  полозья¬
ми  торчали  вздыбленные  сани,  и  холодно  отсвечивал  полиро¬
ванный  на  снегу  металл.  Он  вскарабкался  на  сани  и  ухитрился
развязать  трос  на  бочке  с  соляркой.  Солярка  —  это  огонь,  а
значит,  и  жизнь.  В  сани  уже  ударила  вода  и  стала  заливать  ле¬
дяную  яму,  где  был  трактор.  Он  еще  успел  прыгнуть  в  кабину
за  телогрейкой,  проверил,  в  кармане  ли  спички,  выпихнул  на
лед  бочку  и  покатил  ее  вниз.  Но  сверху  набежал  новый  вал,
вода  подняла  бочку  и  быстро  понесла  ее.  Дядя  Костя  еще  рва¬
нулся,  чтобы  удержать  солярку,  около  которой  он  мог  продер¬
жаться  сутки  или  двое,  поскользнулся  и  упал  в  воду.  Послед¬
ней  его  мыслью  было:  «Если  бы  раньше,  то,  может  быть,  лучше
для  всех.  Справедливее».
 Трактор  дяди  Кости  нашли  через  две  недели.  Копков,  после
того  как  заработала  рация,  сообщил  о  дне  его  выхода.  Из-за
краткой  оттепели  в  верховьях  Лосиной  и  Китама  в  тундре  на¬
чинался  гололед.  Вездеходы  управления  были  мобилизованы
для  поездки  в  стада,  хотя  и  неизвестно  было,  чем  они  могли
там  помочь.
 На  поиски  трактора  дяди  Кости  вышел  второй  трактор
управления,  который  должен  был  забросить  партию  Жоры
Апрятина.  Ему  пришлось  дойди  до  партии  Копкова,  затем  по
обратному  следу  дяди  Кости  до  наледи.  Этот  трактор  повторил
ошибку  дяди  Кости  и  тоже  пошел  по  наледи,  но  на  этот  раз
все  обошлось.  Обнаружили  оледеневшую  верхушку  кабины,
вздыбленные  сани.  Два  дня  люди  орудовали  ломами,  освобож¬
дая  трактор  и  сани,  пока  не  обнаружили,  что  кабина  пуста.
И  уже  когда  собирались  уезжать,  нашли  занесенный  снегом
бугор  у  края  наледи  —  спина  дядя  Кости.  Его  похоронили  на
187

верху  обрыва,  а  рядом  памятником  поставили  стоймя,  как  они
были  во  льду,  железные  тракторные  сани  для  перевозки  тяже¬
лых  грузов.  Можно  думать,  что  необычный  этот  памятник  про¬
стоит  очень  долго,  потому  что  железо  слабо  ржавеет  в  климате
Территории,  а  пурги  зимой  полируют  его.
 Чинков  издал  приказ,  в  котором  трактористам  запрещалось
уходить  в  рейс  без  палатки,  примуса,  спального  мешка  и  не¬
дельного  запаса  продуктов.  Геологам-съемщикам  отныне  кате
горически  запрещалось  ходить  в  маршрут  в  одиночку.  Начальни¬
ку  партии  Апрятину  объявлялся  строгий  выговор,  и  он  перево¬
дился  на  два  месяца  на  должность  техника  с  исполнением  обя¬
занностей  начальника  партии.  Семен  Копков  также  получил
переданный  по  радио  выговор.
 Приказ  звучал  бескомпромиссно  и  строго,  но  все  знали,  что
геологи-съемщики  будут  ходить  в  одиночку  и  не  так-то  просто
выбить  из  людей  традиции  отмененного  «Северстроя».  Видимо,
ж  Чинков  понял  это,  потому  что  собрал  у  себя  всех  начальни
ков  партий,  техников  и  инженеров,  бывших  в  управлении,  и
кратко  сказал:
 —  В  этот  сезон  не  должно  быть  никаких  ЧП.  Они  мешают
работе.  Кроме  того,  мне  не  нужны  расследования.  Совещание
окончено.
 —  Мандражирует  начальство,  —  сформулировал  в  коридоре
Саня  Седлов.  —  Боится  гласности  происходящего.  А  бояться
чего?  Вся  наша  жизнь  как  сигаретка  на  сильном  ветру.
 Саня  Седлов  завтра  вел  вездеходы  к  реке  Ватап  и  уже  ни¬
чего  не  боялся.
 34
 Вечером  Баклаков  отправил  людей  на  аэродром.  Ему  остава¬
лось  получить  оружие  и  официальное  гехзадание,  подписанное
Чинковым.
 Он  ночевал  в  полуопустевшем  бараке.  В  некоторых  комнатах
еще  шумели,  звякали  бутылками,  мелькали  какие-то  женские
фигуры,  у  дверей  стояли  упакованные  рюкзаки  и  болотные  са¬
поги,  но  дух  барака  был  уже  нежилым,  опустевшим.
 Утром  в  управлении  он  встретил  Монголова.  Монголов  поста¬
рел,  загорел  на  весеннем  тундровом  солнце  и  как-то  отяжелел.
Не  стало  его  прежней  высушенной  армейской  легкости.  Было
похоже,  что  Монголова  надломило  золого,  в  которое  он  не  ве¬
рил,  но  отыскал.
 —  Пойдем,  —  сказал  Монголов  Сергею  и  взял  его  выше  лок¬
188

тя.  Так,  не  разжимая  пальцев,  он  провел  Бакланова  в  отдел
кадров,  где  Богода  с  красными  от  бессонницы  глазами  (шел  пе¬
реучет  личных  дел)  маялся  средь  пыльных  папок  и  карточек.
 —  Дай,  —  сказал  Монголов.
 Богода  проскрипел  протезами  к  высокому  зеленому  сейфу,
заслонив  собой  замок,  открыл  сейф  и  вынул  из  глубины  чехол
из  нерпичьей  шкуры  и  тяжелый  нерпичий  же  мешочек.
 —  Бери,  —  вздохнул  Монголов,  протягивая  Баклакову  свой
короткий  винчестер,  зависть  управления.  —  Бери,  дарю!
 И  подал  мешочек  с  патронами.  Было  в  жестком  лице  Мон¬
голова  нечто  такое,  что  заставило  Сергея  просто  сказать:
 —  Ага.  Спасибо.  Ты-ы!  Ну,  спасибо!
 И  уйти.  Тяжесть  винчестера  в  руке  как  бы  переводила
жизнь  в  другую  плоскость,  теперь  он  был  уже  в  поле,  он  уже
был  экспедиционный,  и  жизнь  подчинялась  экспедиционным,  а
не  поселковым  или  городским  законам.  Баклаков  открыл  каби¬
нет,  заваленный  обрывками  кальки,  миллиметровки,  забракован¬
ными  образцами  прошлого  лета,  машинописными  перечеркнуты¬
ми  листами  отчетов.  Никто  до  осени  не  войдет  в  эту  комнату,  и
они  сами  осенью  будут  убирать  покрывшиеся  пылью  образцы,
пожелтевшие  листки  бумаги.
 Он  вынул  винчестер  из  чехла.  Все  честь  по  чести  было  щед¬
ро  промазано  маслом,  поворонка  не  стерлась,  и  только  на  оре¬
ховой  ложе  местами  щербинки.  Короткое,  удобное,  мощное
оружие.  Баклаков  машинально  заглянул  в  подствольный  мага¬
зин  —  девять  штук  патронов  влазит  туда,  как  раз  на  маршрут.
Он  развязал  мешочек.  Маслянистые  короткие  патроны,  чуть
похожие  на  наш  автоматный,  редкий  тип  винчестера,  там  же
лежала  отвертка,  масленка  и  вишер.  Военный  человек  Монго¬
лов:  все  в  идеальном  порядке.
 Лидия  Макаровна  сказала:  «Илья  Николаевич  просил  тебя
зайти».  Он  вошел  в  кабинет  Будды.  Чинков,  как  всегда,  сидел
за  идеально  чистым  столом  в  своем  кресле-троне  с  медными
гвоздиками.
 —  Садитесь,  Сергей  Александрович,  —  сказал  Чинков,  вынул
из  ящика  стола  фирменную  папку  «Северстроя»  с  листиками
технического  задания.  Баклаков  взял  папку,  сел,  положив  ее  на
колени.
 —  Весенняя  погода.  Скоро  все  развезет,  —  сказал  Будда  и  по¬
смотрел  в  окно.  Баклаков  молчал.
 —  Еще  раз  повторяю,  —  сказал  Чинков,  —  что  за  резуль¬
таты  партии  отвечаете  Баклаков.  Методы,  которые  вы  буде¬
те  применять  для  выполнения  работы,  меня  не  интересуют.
 —  Это  моя  забота,  —  согласился  Баклаков.
 189

—  Прошу  запомнить,  что  наши  идеи  и  наша  интуиция  имеют
ценность  лишь  в  том  случае,  если  они  согласуются  с  реаль¬
ностью.  Мы  живем  под  принудительной  силой  реальности,  Бак¬
лаков.  Ваша  задача  —  иметь  раскаленный  мозг,  вырабатывать
идеи  и  тут  же  согласовывать  их  с  принудительной  силой  реаль¬
ности.  В  просторечии  это  называется  мудростью.
 —  Выше  головы  не  прыгнешь,  Илья  Николаевич.
 —  Я  не  требую,  чтобы  вы  были  Спинозой  или  Конфуцием,
Баклаков,  вы  не  способны  быть  ими.  Но  я  обязываю  вас  быть
безжалостным  и  мудрым  во  всем,  что  касается  золота  Терри¬
тории.  Нам  нужны  перспективы,  чтобы  требовать  деньги,  и  день¬
ги,  чтобы  развивать  перспективы.  Россыпь  реки  Эльгай  —  ме¬
лочь.  Ваше  будущее  целиком  зависит  от  этого  лета.
 —  Вы  поговорили  с  Куценко?
 —  Он  будет  работать  так,  как  это  положено.  И  больше
того.
 —  Спасибо.
 —  Идите,  Баклаков.  Идите  и  выполняйте.  Желаю  удачи.
Не  заставляйте  меня  разочаровываться  в  вас.  В  вашу  силу  я
верю.
 Будда  протянул  ему  мягкую  ладонь.  Сергей  вернулся  в  ка¬
бинет,  забрал  винчестер,  пнул  разодранный  лист  миллиметров¬
ки  и  запер  за  собой  дверь.  Повесив  ключ  от  кабинета  на  щит,
он  зашел  в  «предбанник»  к  Рубинчику.  Рубинчика  не  было,
лишь  тяжелый  табачный  дух  висел  в  комнатушке.  Он  написал
записку:  «Из  четырнадцатой  благополучно  отбыли  Гурин  и  Бак¬
лаков.  Ключ  в  двери,  вещички  завернуты  в  матрасы  на  койке.
Не  унывай,  Рубинчик».
 На  другой  день  партия  Бакланова  без  приключений  двумя
рейсами  выбросилась  в  район  холмов  Нганай.  Они  могли  бы
вылететь  и  одним,  но  хозяйственный  Куценко  наотрез  отказал¬
ся  лететь  без  двух  бочек  солярки,  которые  он  спер  прямо  на
аэродроме.
 —  В  солярку  полезно  обмакивать  руки,  когда  моешь  шлихи
в  холодной  воде,  —  утверждал  он.  Когда  Сергей  предложил
взять  банку  технического  вазелина,  то  Куценко  с  обезоружи¬
вающей  простотой  сказал:
 —  А  топить  чем?  Весновку  надо  в  тепле  проводить.  Если  у
примуса  маленько  отверстие  рассверлить,  он  на  солярке  как
реактивный  фугует.
 Под  базу  выбрали  место  там,  где  в  устье  Малого  Китама
скалистый  обрыв  переходил  в  тундровую  ложбинку.  Холмы  за¬
190

щищали  их  от  ветров  с  севера,  в  ложбинке  обещал  быть  ранний
ручей,  с  высоты  виднелось  синее  и  белое  Кетунгское  нагорье.
Прямо  под  ними  находился  широкий  ровный  плес,  где,  как
утверждал  бешеный  рыболов  Боря  Бардыкин,  голец  хватает,
если  в  лунку  просунуть  палец.  Он  обещал  прилететь  к  ним  в
конце  апреля,  выбросить  еще  солярки,  притащить  ящик  спирта
и  всемирные  новости  в  обмен  на  мороженого  гольца.
 Груда  снаряжения  казалась  огромной  из-за  хаоса,  где  пере¬
мешались  консервные  ящики,  рюкзаки,  спальные  мешки,  при¬
мусы,  рейки.
 В  первый  же  вечер  Баклаков  на  лыжах  вышел  в  маршрут  на
холмы  Марэ  у.  Он  взял  кусок  брезента  вместо  палатки,  толстый
кукуль  из  меха  зимнего  оленя  и  маленький  примус.  До  холмов
Марау  семьдесят  километров,  и  он  надеялся  обернуться  в  че¬
тыре  дня.
 Лыжи  были  плохие,  он  привык  к  хорошим,  дорогим,  швед¬
ским,  норвежским,  финским  лыжам  или  фирменным  лыжам
марки  «Эстония»,  к  облегченным  гоночным  ботинкам.  Но  вско¬
ре  забытое  с  детства  ощущение  ременной  петли  и  валенка  вер¬
нулось,  и  он  быстро  пошел  по  застругам  на  северо-запад.  Вин¬
честер  был  с  ним.  Он  решил  не  расставаться  с  подарком  Монго-
лова.  Было  хорошо  идти  по  розовому,  озаренному  закатом  сне¬
гу.  Сзади  морозно  синели  холмы  Нганай.  Редкие  прутья  кустов
с  детской  весенней  надеждой  выглядывали  из-под  снега.
 Баклаков  заночевал  в  долине  тундровой  речки  под  надутым
пургами  козырьком  снега.  Немного  подкопал  его,  ножом  выре¬
зал  пару  снежных  плит.  Получилась  пещера.  Брезент  постелил
на  снег  и  залез  в  мешок,  раздевшись  догола.  Есть  и  пить  не  хо¬
телось,  потому  что  тело  просило  работы.  В  мешке  было  тепло  и
удобно.  Он  потрогал  лежащий  рядом  на  брезенте  металл  винче¬
стера  и  посмотрел  на  отрешенное  небо  и  бледные  точки  поляр¬
ных  звезд.  «Я  научился  соразмерять  желание  и  реальность,  —
думал  Баклаков.  —  Два  года  назад  я  не  стал  бы  делить  работу
с  ребятами.  Я  пошел  бы  по  Большому  Кольцу  и  тем  загубил  за¬
дание.  Жизненный  опыт  в  том,  чтобы  соразмерить  желание  и
реальность».  Он  быстро  заснул.
 Еще  не  проснувшись,  Баклаков  почувствовал  радость.  Невы¬
сокое  солнце  вкось  освещало  тундру.  Ночью  выпал  небольшой
снег,  снежинки  лежали  плоскими  кристалликами  на  выстругах,
и  от  их  отражения  вся  тундра  искрилась  разложенным  спект¬
ром  света.  Мягкий  сверкающий  ковер  шел,  изгибался  по  хол¬
мам,  впадинам  долин,  обволакивал  кустарники  и  заструги.
Жизнь  была  сказочна.  Если  лето  начинается  так  —  значит,  оно
будет  удачным.
 191

Ко  второй  половине  дня  он  добрался  до  холмов  Марау.  На¬
чался  такой  солнечный  жаркий  день,  что  лицо  Бакланова  обго¬
рело  до  красного  цвета.  Снег  раскис  и  не  держал  лыжи.
 К  вечеру  он  сделал  работу.
 Всю  ночь  Баклаков  шел  обратно,  проверяя  курс  по  Поляр¬
ной  звезде,  которая  должна  была  находиться  над  левым  пле¬
чом.  Скрипел  снег  под  лыжами.  Баклаков  дремал  на  ходу,
сгорбившись,  положив  отяжелевшие  кисти  на  винчестер,  кото¬
рый  висел  на  груди,  как  автомат.  На  базу  он  пришел  к  две¬
надцати  дня,  Было  очень  жарко,  пот  разъедал  глаза.
 Куценко  выкладывал  защитную  стенку  из  камня  вокруг  па¬
латки.  Гольцы,  воткнутые  в  снег  головами,  торчали  как  часто¬
кол.  На  отполированном  ветрами  склоне  сопки  маячила  высоко
у  вершины  тяжелая  фигурка.
 —  Курорт,  а  не  жизнь,  —  устало  сказал  Баклаков,  скиды¬
вая  рюкзак.
 —  От  выдает!  —  глядя  вверх,  ответил  Куценко.
 Гурин  мчался  по  склону,  выписывая  плавные  кривые.  В  вих¬
ре  взметенного  снега  он  набрал  скорость  и,  изящно  сломившись
в  бедре,  замер  в  метре  от  палатки.  Яркая  рубашка  поверх  сви¬
тера,  темные  очки  —  парень  с  рекламы.
 —  На  горных,  выходит,  умеешь?  —  прикрыв  глаза  от  не¬
стерпимого  света,  сказал  Баклаков.
 —  Могём,  начальник.  Король  Кавголовских  холмов  —  это  я.
 Гурин  был  весел,  и  Баклаков  подумал,  что  Гурин  все-таки
умница  и  с  ним  можно  поддерживать  отношения,  даже  будучи
в  ссоре.
 —  Ты  на  юг  ходил?  —  спросил  он.
 —  Еще  как  ходил!  Тебя  дожидаюсь,  начальник.  Мудрого  ру¬
ководящего  слова.
 —  Чая  нет,  Клим  Алексеевич?  —  спросил  Баклаков.
 —  Как  нет?  —  удивился  Куценко.  —  Я  вас-тебл  га  пять
километров  увидел,  сразу  термос  залил.  Во-он  у  стенки  вас-тебя
термос  ждет.  Это  где  же  такое  бывает:  человек  из  маршрута,  а
чая  нет?
 Гурин  отстегнул  лыжи,  распустил  шнуровку  ботинок.  Только
теперь  Бакланов  понял,  зачем  Гурин  тащил  за  собой  всю  эту
ненужную  в  экспедиции  тяжесть.  Ладно,  черт  с  ним.  Пусто
как-то.  Предчувствие,  что  ли?  Какое  к  лешему  может  быть  пред¬
чувствие  после  одного  маршрута?
 Гурин  принес  рюкзак  с  образцами.  По  его  словам,  на  хол¬
мах  Тачин  он  обнаружил  небольшой  гранитный  интрузивчик.
Может  быть,  просто  верхушка  не  прорвавшейся  вверх  магмы,
 192

может  быть,  остаточный  корень.  Великолепный  контакт.  Готовая
лаборатория.
 —  Значит,  расчистки  нужны.  Возьми  Вальку  или  Седого.
Палатку,  продукты,  Изучи  ее  капитально.
 —  Валентин-то  при  деле.  Шлихи  учится  мыть.  Я  ему  зада-
пе  выдал,  —  вмешался  Куценко.
 Ночь  стояла  ясная,  светлая,  снег  подмерз.  Гурин  и  Седой
готовились  к  маршруту  на  холмы  Тачин.  Гурин  отправлялся  на
горных  лыжах,  снял  с  крючков  тросик  креплений,  чтобы  можно
было  шагать.
 —  Плюнь  ты  на  эту  технику,  —  сказал  Баклаков.  —  Заму¬
чаешься  через  километр.  Возьми  мои  лыжи  на  валенках  или
иди  как  человек.
 Баклаков  злился.  Всякие  отвлекающие  игрушки  в  рабочем
маршруте  он  считал  недопустимым,  но  не  мог  приказать  Гури¬
ну,  потому  что  у  них,  видите  ли,  ссора  по  личным  причинам.
 Гурин  выпрямился  и  воздел  руки.
 —  Не  ведаешь,  что  говоришь,  начальник.  Два  года  я  не  вста¬
вал  на  горные  лыжи.  Что  скажут  мне  загорелые  женщины,  ког¬
да  я  с  глупой  пачкой  аккредитивов  приеду  в  Бакуриани  или
Чимбулак?  Женщины  назовут  меня  толстым  и  старым.  Они  ска¬
жут,  что  мне  ничего  другого  не  осталось,  как  писать  диссерта¬
цию.  А  я  не  хочу  быть  диссертантом,  я  хочу  быть  мужчиной.
Эти  лыжи  я  прятал  у  Рубинчика  целую  зиму.  Чтобы  их  не
украли,  не  сожгли  или  не  переделали  на  нарты.
 —  Ладно,  —  согласился  Сергей.  —  Но  доставь  злобное  удо¬
вольствие,  я  посмотрю,  как  ты  будешь  писать  свои  повороты  с
рюкзаком  за  спиной.
 —  Не  доставлю,  —  хохотнул  Гурин.  —  У  меня  тяньшань-
ская  школа.
 И  не  доставил.  С  рюкзаком  за  спиной,  описывая  плавные
дуги,  он  съехал  на  лед  Китама  и  завершил  все  это  длинной
сверхпижонской  дугой  на  слитых  воедино  лыжах.
 —  Гвадалквивир!  Силен!  —  с  неприкрытым  восхищением
сказал  Валька  Карзубин.  Баклаков  посмотрел  на  него.  Он  уви¬
дел,  что  парень,  с  суровой  непреклонностью  утверждавший,  что
не  пьет  по  утрам,  совсем  еще  мальчишка.  Мир  ремеслухи,  элект¬
росварки,  железных  работ  и  бараков  как  бы  законсервировал
этого  пария,  и  вот  теперь  он  открывал  новые  для  себя  горизон¬
ты,  иной  стиль  жизни  и  поведения.  Управление  приобрело  еще
одного  верного  кадра,  которому  нет  уж  обратной  дороги  в  рег¬
ламентированный  мир  заводов.
 13  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	193

Седой  уступами  спустился  вслед  за  Гуриным,  и  темные  точки
их  быстро  исчезли.
 Снегопад  пришел  после  трех  жарких  парниковых  дней.  Ку¬
ценко  и  Карзубин  обходили  песчаные  косы,  намечали  места
будущих  шлиховых  проб.  Баклаков  лазил  по  склонам  около  ба¬
зы  и  искал  позарез  необходимую  фауну.  Он  все  больше  прихо¬
дил  к  выводу,  что  на  холмах  Марау,  Чанай  и  Тачин  так  на¬
зываемые  «немые»  толщи,  слои,  не  сохранившие  окаменевших
остатков  биологической  жизни.
 Со  своей  рекогносцировки  Карзубин  и  Куценко  принесли  по
большой  вязанке  кустарниковых  веток.
 —  У  живого  огня  посидеть,  надоело  примус  обнюхивать,  —
бурчал  Куценко,  раскладывая  костер.
 Небо  с  полудня  уже  затянуло,  на  вершине  холма  струились
вихри  поземки.  Но  в  долинке,  где  находилась  база,  было  тихо.
Снег  пошел  сразу  крупными  хлопьями.  Где-то  в  стороне  он  кру¬
тился  в  струях  ветра,  но  над  ними  затихал  и  падал  почти
отвесно.
 —  Чо  хмурый,  начальник?  —  спросил  Валька  Карзубин.  —
Скучаешь  по  грохоту  жизни?
 —  Скучаю  по  фауне.  Целый  день,  как  олень,  снег  копытил.
И  ни  одной  ракушки.
 —  Давай  напишу  в  деревню.  Внутренний  смысл!  Там  на
речке  у  нас  полно  всяких.
 —  Напиши.
 —  Пробы-то  заранее  натаскать,  так  у  первой  забереги  и  мыть
можно,  —  сказал  Куценко.  Он  сидел  босиком,  поставив  квад¬
ратные  ступни  на  голенища  валенок.
 Снег  падал  все  гуще,  гуще,  и  спины  стали  уже  намокать  от
него.  И  вдруг  метрах  в  пяти  от  костра  под  снежный  обрыв  тяж¬
ко  и  обессиленно  грохнулся  один  гусь,  за  ним  второй,  третий.
 Гуси  отбежали  к  краю  обрывчика  и  настороженно  стояли,
готовые  в  тот  же  момент  взлететь.  Так  прошло  минут  пять,
встопорщенные  перья  гусей  улеглись.  Потом  один  мягко  при¬
крыл  собой  лапки,  и  тут  же  улеглись  все  трое.  Они  лежали,  при¬
жавшись  друг  к  другу,  как  серые  валуны,  только  крайний  не¬
отрывно  смотрел  на  людей  круглым  глазом.
 —  Правильно  говорил  Илья  Николаевич  —  страна  великих
возможностей,  —  тихо  и  тонко,  совсем  по-Буддиному,  сказал  Ку¬
ценко.  —  Гуси  прямо  в  костер  падают.  Надо  тихонько  в  палат¬
ку  перебраться,  пущай  отдохнут.
 Снег  навалил  за  ночь  слой  около  полуметра  и  к  утру  утих.
 194

От  белизны  его  все  заполнила  слепящая  мгла,  небо  казалось
синтетически  голубым.  Гуси  исчезли.  Баклаков  пошел  на  ска¬
листый  обрыв  и  безнадежно  крушил  молотком  камни.  Глаза  да¬
же  в  темных  очках  слезились.
 Пришел  Куценко  с  кружкой  чая.
 —  Промой  глаза.  Лучше  чая  лекарства  нет  при  таком  снеге.
—  Ничего.
 —  Снежной  слепотой  заболеешь,  время  терять  будем,  —
сказал  Куценко.
 Баклаков  взял  кружку  и  стал  промывать  глаза  крепким  хо¬
лодным  чаем.  Глаза  слегка  щипало,  то  ли  от  чая,  то  ли  от  пота,
который  попадал  в  них  вместе  с  чаем.
 —  А  гуси-то  улетели,  —  вздохнул  Куценко,  —  Этот  снег  к
обеду  солнце  сметет.
 —  Спасибо,  Алексеич,  —  сказал  Баклаков.  —  Болеть  сейчас
невозможно.  Как  только  Гурин  закончит,  будем  уходить  в  горы.
 35
 Сидорчук  прилетел  в  Поселок  в  конце  апреля.  Чинков,  встре¬
чавший  его  в  аэропорту,  радостно  засмеялся,  когда  увидел  Си¬
дорчука  в  желтой  канадской  меховой  шубе,  в  отчаянных  каких-
то  меховых  сапогах  тоже  желтого  цвета  и  тяжелых  темных
очках.  Иностранец,  концессионер,  прибывший  смотреть  владе¬
ния.  Дорогой  он  подшучивал  над  Сидорчуком,  объясняя:  «Вот
это  торосы.  Это  тундра,  покрытая  снегом.  Это  так  называемые
сопки».  Сидорчук  все  терпеливо  сносил.  В  управлении  он  долго
ходил  по  обшарпанным  коридорам,  заглядывал  в  захламленные
и  пустые  рабочие  кабинеты.
 —  Вы  бы  краску,  что  ли,  какую  повеселее  нашли.  А  то  с
похмелья  не  угадаешь:  в  управлении  ты  или  в  камере  предва¬
рительного  заключения.
 —  К  осени  выполним  указание.  Сделаем,  чтобы  нашим  ге¬
роям-полевикам  было  радостно  зайти  в  управление,  —  с  усмеш¬
кой  ответил  Чинков.
 В  тот  же  вечер  Сидорчук  и  Чинков  отправились  на  разведку
Монголова.  Вездеход  гремел,  лязгал,  сотрясался,  и  в  Кузов  за¬
бивалась  снежная  пыль,  Сидорчук  молчал  и  лишь  однажды  ска¬
зал  Чинкову:
 —  Вместо  того,  чтобы  про  сопки  и  торосы  рассказывать,
лучше  бы  в  мой  портфель  заглянул.
 —  Давай,  Иван,  загляну.
 —  Смотри!  —  Сидорчук  открыл  портфель,  и,  даже  несмотря
13*
 195

на  бензиновый  дух  и  выхлопные  газы,  в  вездеходе  запахло  апте¬
кой.  Скляночки,  пузырьки,  пакетики.
 —  Может,  выкинуть  все  это  на  дорогу?  Вместе  с  портфе¬
лем?  —  с  веселым  отчаянием  спросил  Сидорчук.  Чинков  ниче¬
го  не  ответил,  и  Сидорчук  погрузился  опять  в  недра  оранжевой
шубы.
 К  рассвету  вездеход  вышел  в  долину  Эльгая.  Тракторный
след  синел  под  лучами  восходящего  солнца,  убегал  вперед.
 На  разведке  Сидорчук  быстро  и  даже  как-то  небрежно  про¬
смотрел  пробы,  вынутые  из  сейфа  Монголовым.  Втроем  они  пош¬
ли  на  шурфы.  Из-за  вездехода  вывернулся  Кефир,  с  чрезвычайно
деловым  видом  прошел  мимо.
 —  Гиголов,  —  представил  его  Монголов.  —  Лучший  рабочий.
Именно  он  нашел  самородок  в  триста  пятьдесят  граммов,  кото¬
рый  и  заставил  нас  начать  зимнюю  промывку.  И  он  же  намыл
первую  хорошую  пробу.
 Кефир  приподнял  шапочку.  Сидорчук  благосклонно  кивнул.
 —  Не  в  етом  подвиг,  Владимир  Михайлович,  —  вдруг  ска¬
зал  Кефир.  —  Подтвердите,  что  я  отказался  от  спирта,  чтобы
не  спугнуть  фарт.  Чтобы  не  подорвать  валютную  мощь  госу¬
дарства,  —  Гиголов  героически  отодвинул  предложенный
спирт.  —  Было?
 —  Было,  —  устало  усмехнулся  Монголов.  Он  видел,  что  на
Кефира  «нашло».
 —  А  досталось-то  каково?  Вот  думают  иные  начальники:
работяга  аванс  взял,  бормотухи,  портвейн,  по-научному,  выпил
и  сопит  спокойно  в  две  дырочки.  А  начальство  о  производстве
не  спит,  калики-моргалики  из  пузырьков  отмеряет,  заботится  —
ну  как  заснет  —  сразу  все  рухнет.  А  производство  —  что?  Это
же  дерево!  И  растят  его  работяги,  —  Кефир  закатил  глаза  и
взмахом  нарисовал  размеры  «дерева».  —  Начальство...  у  сопло.
Работята  угомонился.  А  труд-то  наш,  наше-то  дерево  все  растет»
растет,  ширится.  Беспредельно.  Ну-у!
 Кефир  искоса  глянул  на  Сидорчука,  нахлопнул  шапчонку
и  пошел  прочь.  Но  неожиданно  вернулся,  с  веселой  фамильяр¬
ностью  хлопнул  Сидорчука  по  плечу.
 —  Шуба  у  вас  богатая.  В  такой  шубе  и  по  Бродвею.  Ну-у!
Все  американские  цыпочки  лягут.
 —  Не  в  шубе  сила,  —  сказал  Сидорчук.
 Он  взял  Кефира  под  руку,  отвел  в  сторону  и  что-то  пробор¬
мотал  ему  на  блатном  жаргоне.  Кефир  изумленно  округлил  гла¬
за,  и  они  с  Сидорчуком,  уважительно  пожав  руки  друг  другу,
разошлись.  Сидорчук  улыбался  и  все  оглядывался  на  спину
Кефира.  Чинков  тихо  давился  от  смеха.  Монголов  ушел.
 196

—  Ты  слыхал  о  таком...  Катинском?  —  спросил  Сидорчук.
 —  Читал  докладную  записку,  —  неохотно  пробурчал
Чинков.
 —  Докладной  его  ты  не  читал.  Она  у  меня  в  единственном
экземпляре.  Толковая  докладная.  А  тут  и  ты  подвалил  со  своим
мешком  золота.  Вовремя.
 Чинков  молчал.
 —  Вот  ведь  интересный  мужик,  —  продолжал  Сидорчук.  —
С  Территории  его  выперли.  Он  в  Средней  Азии  спрятался,  но
отчеты  читал.  Думал.  Всю  золотоносность  Территории  по  по¬
лочкам  разложил.  Толковый  черт,  этот  Катинский.
 —  Почему  не  сказал  сразу  о  докладной?
 —  Ты  бы  не  был  тогда  пуп  Территории.  А  ты  лучше  рабо¬
таешь,  когда  ты  именно  пуп.
 Чинков  молчал.  Редко  бывало,  чтобы  удар  доставался  ему
вот  так,  неожиданно.  Он  привык  все  предвидеть.  Он  молчал,
какая-то  нехорошая  жилка  билась  в  затылке,  и  вдруг  из  тем¬
ных  глубин  как  спасительный  круг  выплыло  короткое  тяжелое
слово.  Оно  выплывало  к  нему  уже  несколько  месяцев,  но  пока
Чинков  боялся  его.  Слово  это  было  «нефть»,  которое  давно
уж  стало  синонимом  золота.  Пока  же  Чинков  уставил  в  про¬
странство  взгляд  и  мальчишеским  обиженным  голосом  про¬
изнес:
 —  Все  равно  это  золото  создал  я.  Я  его  сдвинул  с  места.
 —  Разве  кто  спорит?  —  удивился  Сидорчук.
 —  Зачем  ты  приезжал,  Иван?  Шубой  похвастаться?
 —  Убедиться,  что  золото  и  разведка  существуют  в  реаль¬
ности.  От  тебя  всякого  можно  ждать.
 —  Убедился?
 —  Не  ломай  голову,  —  сказал  Сидорчук.  —  Кроме  лекарств,
у  меня  в  портфеле  разные  полномочия.  Высокий  и  полномоч¬
ный  ревизор,  вот  кто  я.  Я  привез  тебе  деньги.  Дополнительные
ассигнования  на  разведку.  Акт  о  ревизии  ты  сегодня  напишешь
вам.  Завтра  я  улетаю.
 —  Где  твои  деньги  были  месяц  назад?  Я  все  полевые  партии
ограбил.  Нищими  их  отправил.  Они  гипертониками  вернутся.
 —  С  каких  пор  ты  жалостливым  стал?
 —  Я  о  неиспользованных  возможностях  жалею.  Гипертония
должна  быть  оправдана.  На  Лосиной  нужна  большая  шурфов-
кв.  На  Ватапе  есть  куда  вложить  деньги.  Кольцевой  партии  ни¬
чем  не  поможешь.
 —  Почему?
 •*-  Такой  маршрут.  Но  там  у  меня  честолюбцы.  На  честолю¬
бии  вытянут.
 197

—  А  где  твой  промывальщик  гений?  Хочу  познакомиться.
 —  Там,  в  Кольцевой.  Если  привезет  нужные  результаты,  я
его  в  старшие  инженеры  произведу.  Диплом  нарисую  об  окон¬
чании  вуза.  Если  привезет  именно  то,  что  жду,  я  его  кандида¬
том  наук  назначу.
 —  Наместник!  —  вздохнул  Сидорчук.  —  Император.  В  ка¬
кой  круг  ада  заявку  подал?
 —  Лет  через  десять  скажу,  —  серьезно  сказал  Будда.
 —  Едем  обратно!
 —  Пусть  водитель  поспит.  У  него  портфеля  с  лекарст¬
вами  нет.
 —  Ничего.  Чифир  заварит.  Не  каждый  день  к  вам  высокие
и  полномочные  ревизоры  прилетают.
 —  Может,  охоту  прикажешь  устроить?  Коньяк,  куропатка
на  вертеле?
 —  Не  усердствуй.  Твой  трон  пока  прочен.
 —  Мой  трон  всегда  прочен,  —  усмехнулся  Чинков.
 К  вездеходу  шел  Монголов.  В  телогрейке,  перетянутой  офи¬
церским  ремнем,  армейской  шапке  и  тщательно  вычищенных
сапогах  Монголов  резко  отличался  от  монументально  одетых
Будды  и  Сидорчука.
 —  Вы  обещали  отпустить  меня  в  отпуск,  как  только  развед¬
ка  даст  результат,  Илья  Николаевич,  —  сказал  Монголов,  оста¬
новившись  в  нескольких  шагах  от  Чинкова.
 —  Плохо  себя  чувствуете?  —  Чинков  осторожно  скосил  глаз
на  Сидорчука.  Тот,  вовсе  не  делая  вид,  что  не  слышит,  с  весе¬
лым  интересом  смотрел  на  Монголова  и  Чинкова.
 —  Не  сплю.  Желудок  жжет.  Не  сдублировать  бы  Отто  Яно¬
вича,  —  невесело  усмехнулся  Монголов.
 —  Устроим  вас  в  санаторий,  Владимир  Михайлович,  —  ска¬
зал  Чинков.  —  Северстроевский  спецсанаторий.  Его  пока  не
отняли.  Отдельная  комната.  Хорошие  врачи.
 —  Нет,  —  все  так  же  невесело  улыбнулся  Монголов.  —  Это
не  для  меня.  Что  хорошо  для  генералов,  не  годится  для  ваньки-
взводного.  Хочу  поехать  в  деревню.  Зайти  к  простому  сельскому
врачу.  С  удочкой  посидеть.  Подумать.  Возникла  необходимость
подумать.
 —  О  чем  же,  если  не  секрет,  Владимир  Михайлович?  —  ве¬
село  спросил  Сидорчук.
 Монголов  внимательно  посмотрел  на  Сидорчука,  на  Вудду
и  глухо  сказал:
 —  О  правилах.  Всю  жизнь  я  верил  в  определенные  правила.
В  личный  устав,  если  хотите.  Почему-то  все  пошатнулось.  А  че¬
ловек  без  правил  жить  не  может.
 198

—  Удочки.  Сельский  врач.  Лучше  и  не  придумаешь,  Влади¬
мир  Михайлович,  —  дружелюбно  сказал  Сидорчук.  —  Я  бы
именно  так  поступил,
 —  Будем  взаимно  выполнять  обязательства,  —  вздохнул
Чинков.  —  Вы  выполнили  свое  на  Эльгае.  Я  выполняю  свое  и
разрешаю  вам  отпуск.  Подумайте  о  санатории.  Я  организую  вам
любой  санаторий  страны.
 —  Ни  к  чему  ваньке-взводному...  —  начал  было  Монголов.
 —  Бросьте!  В  управлении  организуется  отдел  разведочных
экспедиций.  Сейчас  у  нас  две  разведки:  ваша  и  киноварь  Кол¬
кова.  Скоро  разведок  у  нас  будет  много.  Вы  будете  начальни¬
ком  отдела  разведок  и  моим  заместителем  после  отпуска.
 —  В  кресле  я...  —  снова  начал  Монголов.
 —  Не  выйдет,  Владимир  Михайлович,  —  жестко  перебил  его
Будда.  —  Вы  единственная  кандидатура.  Вспомните  ваши
правила.  Хотите,  чтобы  я  техника  назначал  в  отдел  разведок?
Молодого  специалиста?  Слишком  дорого  это  для  государства,
Владимир  Михайлович.
 —  Хорошо,  —  сказал  Монголов.  —  Как  всегда,  «приказ  и
необходимо*.  Это  я  понимаю.  Но  пока  прошу  отпуск.
 Монголов  коротко  кивнул  и  пошел  прочь  от  вездехода,  чет¬
кая  фигура  на  ослепительно  светлом  снегу.
 —  Такого  мужика  укатать,  —  раздумчиво  сказал  вслед  Си¬
дорчук.  —  Людоед  ты,  Илья.
 —  Я,  может  быть,  людоед,  но  не  юная  школьница,  —  про¬
бурчал  Чинков.  —  Кроме  эдакого  героизма  и  разэдакой  роман¬
тики,  в  людях  еще  кое-что  вижу.  Я  в  них,  как  людоед,  кое-что
понимаю.
 36.  Гурин
 Седой  пришел  на  базу  на  пятый  день.  Лицо  его  было  кумачо¬
вого  цвета,  и  белые  волосы  выглядели  теперь  как  венчик  свято¬
го.  Седой  молча  вынул  из  кармана  пистолет  и  протянул  его
Бакланову.
 —  Вышел  немец  из  тумана,  вынул  ножик  из  кармана,  —
успел  повторить  поселковую  присказку  Валька  Карзубин.  —
Дромадер  с  четырьмя  горбами.
 —  Ты,  —  сказал  Баклаков.  —  Что  произошло?  Ну-у?
 —  Инженер  ноги  сломал.  На  этих  своих  агрегатах.
 —  Как?
 —  Надо  идти.  Песцы  там  шныряют,  как  крысы.  Обгложут
инженера.
 —  А  пистолет?
 199

—  Отнял  из  предосторожности.  Шибко  орет  инженер,  пла¬
чет.  —  Седой  покрутил  головой.  —  Мне  чифирнуть  и  можно
обратно.
 Валька  Карзубин  уже  шуровал  примус.  Куценко  вытащил
из  складской  палатки  три  ящика  со  сгущенкой,  подцепил  топо¬
ром  доску  и  вывалил  банки  на  пол  палатки.
 —  Зачем?  —  спросил  Баклаков.
 —  На  горбу-то  его  не  больно  утащишь.  На  лыжи  прибьем,
получатся  нарточки.  На  нарточках  веселее,  —  неторопливо  отве¬
тил  Куценко.
 По  словам  Седого  получилось  так:  они  работали  на  самой
верхушке  холмов  Тачин.  Со  стороны  реки  берег  крутой,  со
снежным  козырьком.  Там  они  поставили  палатку.  Гурин  каж¬
дый  раз  все  отчаяннее  съезжал  вниз.  Когда  он,  Седой,  сделал
первую  расчистку,  задула  поземка,  потом  пошел  сильный  снег.
Гурин  набил  рюкзак  образцами,  чтобы  рассортировать  их  в  па¬
латке,  и  поехал  вниз,  сказал,  что  вернется  за  другой  партией.
Через  час  не  вернулся,  через  два  тоже.  Работать  наверху  стало
нельзя,  и  Седой  пошел  вниз.  В  палатке  Гурина  не  было.  Седой
нашел  его  в  двухстах  метрах  вверх  по  реке  прямо  под  обрывом.
Гурин  кричал  все  время,  но  ветер  крик  уносил.  Лыжи  вдребез¬
ги,  ноги  сломаны  обе,  хребет  вроде  цел.
 ...Через  час  они  втроем  пошли  к  холмам  Тачин.  Валька  Кар¬
зубин  остался  охранять  базу.  Седой  только  просил  заварить  чи-
фир  в  термос  и  сунул  термос  в  карман.  Идти  было  светло.  В  бе¬
лесой  прозрачной  мгле  они  двигали  лыжами  по  рыхлому  снегу.
Куценко  ушел  вперед.  Седой  отставал.
 Сергей  почему-то  думал  о  горных  лыжах  «мукачах».  Можно
было  сделать  из  них  грузовые  нарты.  И  до  паводка  уйти  в  го¬
ры,  потому  что  холмы  ничего  неожиданного  не  дали.  Можно
сделать  еще  одни  нарты,  а  главный  груз  и  туринские  тяжелые
образцы  оставить  в  палатке,  чтобы  зимой  забрать  самолетом.
Седой  сильно  отстал,  и  Баклаков  остановился,  поджидая  его.
 В  бледном  рассеянном  свете  Седой  в  своей  коротко  подобран¬
ной  и  туго  подпоясанной  телогрейке,  загнутых  валенках  похо¬
дил  на  лобастого,  настороженно  идущего  зверя.  Лицо  его  каза¬
лось  темным,  почти  черным.
 —  Беда,  —  сказал  Баклаков.  —  Беда  к  нам  пришла,  Седой.
 —  Главное,  спасти-то  его  как?  Пока  самолет  вызовешь,  ган¬
грена  начнется,  —  вздохнул  Седой.
 ...Снег  у  палатки  был  покрыт  песцовыми  следами.  Из  палат¬
ки  доносился  веселый  голос.  Гурин  бредил,  пока  они  вытаскива¬
ли  спальный  мешок  из  палатки  и  грузили  на  нарты:  три  ящика
из-под  сгущенки,  приколоченные  на  лыжи.
 200

—  Лечу,  —  весело  говорил  Гурин.  —  Кувыркаюсь.
 Лицо  его  было  черным,  и  черной  была  невероятно  быстро
отросшая  щетина.
 —  Лечу!  Кувыркаюсь!  —  кричал  Гурин  и  улыбался  жутко¬
ватой  улыбкой.
 На  половине  дороги  Гурин  очнулся  и  начал  кричать  на  одной
ноте.  Баклаков  сильно  ненавидел  его  в  эти  минуты.  Он  ушел
вперед,  потому  что  принял  решение:  до  рации  должен  бежать
он.  Сто  семьдесят  километров  за  пару  суток  осилит,  иначе  на
кой  черт  было  накачивать  мускулы,  тренироваться  и  иметь  зва¬
ние  мастера.  При  хорошем  заводе  можно  за  полтора  суток,  что¬
бы  сохранить  ноги  сокоешника.  За  это  время  Седой  перевезет
на  нартах  собранные  на  холмах  Тачин  образцы.  Куценко  про¬
шлифует  долину  Китама,  и  они  сразу  уйдут  в  горы.  В  эту  до¬
лину  в  крайнем  случае  можно  вернуться  осенью.  Как  всегда,
когда  решение  принято,  Бакланову  стало  легче,  и  теперь  уже  он
сильно  жалел  Гурина  и  досадовал  на  собственную  мягкотелость.
Надо  было  запретить  Гурину  брать  эти  дурацкие  лыжи.  Под
предлогом  того,  что  мешают  работе.  Баклаков  жалел  Гурина  и
думал  о  том,  как  он  переносит  эту  боль.  Жизнь  Гурина  пред¬
ставлялась  ему  излишне  благополучной.  Благополучные  люди
плохо  переносят  боль.  Если  же  Гурин  потеряет  ноги,  то  ему  ко¬
нец.  Он  не  из  тех,  кто  сможет  остаться  человеком  без  ног.
 ...У  палатки  Баклаков  увидел  Кьяе.  Старик  сидел  прямо  на
снегу,  вытянув  сомкнутые  ноги,  и  улыбался  Баклакову.  Кьяе
был  без  шапки,  а  в  вырезе  кухлянки  виднелась  сморщенная  ко¬
ричневая  кожа.
 —  Кьяе!  —  выдохнул  Баклаков.  —  Тебя  мне  бог  второй  раз
посылает.
 —  Разве  за-а-был?  —  протянул  Кьяе  и  подал,  не  вставая,
сморщенную  ладонь.  —  Зимой,  когда  ты  на  самолете  летал,
договаривались.  Все  привез.
 —  Привез?  Ты  на  оленях?  Где  олени?
 —  Там.  Они  у  меня  умные.  Ягель  едят,  далеко  не  уходят.
 —  Инженер  у  меня  ноги  сломал.  Везут  на  нарте.
 —  Знаю,  —  сказал  Кьяе.  —  Очень  плохо.  Я  в  тундру  хо¬
дил.  Я  тут  с  утра  сижу.  В  тундре  травки  нарвал.  Помогает,
чтоб  не  загнило.
 Кьяе  запустил  руку  за  вырез  кухлянки  и  вынул  пучок  жел¬
той  травы.
 Гурин  был  в  сознании,  когда  Куценко  и  Седой  дотащили  нар¬
ту  на  базу.  Ему  дали  пол  стакана  спирта  и  вытащили  из  спаль¬
ного  мешка.  Баклаков  разрезал  шнуровку  на  ботинках  и  вы¬
кинул  ботинки  из  палатки.  Разрезал  штаны.  Переломы  были
201

закрытые,  ниже  колен.  Куценко  примотал  ему  на  обе  ноги  до¬
щечки  от  консервных  ящиков,  и  Гурина  снова  затолкали  в
спальный  мешок.  От  спирта  он  немного  повеселел,  и  пот  капля¬
ми  выступил  на  черном  заросшем  лице.
 —  Извини,  —  хрипло  сказал  он,  встретившись  взглядом  с
Баклановым.
 —  Брось,  —  сказал  Баклаков.
 —  Извини,  —  настойчиво  повторил  Гурин.  —  Допрыгался
я.  Извини,  если  можешь.
 —  Брось!  Держись.
 Кьяе  пригнал  нарту,  и  Гурина  положили  в  спальном  мешке,
примотали  веревками.  Нарта  была  беговая  и  места  для  самого
Кьяе  не  осталось.
 —  Ничего-о,  я  место  найду,  ничего-о,  —  сказал  Кьяе.
 Олени  с  места  взяли  разгон,  и  нарта  исчезла  за  поворотом
русла.  Кьяе  балансировал,  стоя  на  полозе  нарты.
 Кьяе  не  успел  даже  выехать  за  поворот,  как  нарта  попала
на  заструги,  и  Гурин  начал  кричать.  Олени,  испуганные  его
криком,  понесли  еще  сильнее,  нарта  прыгала,  и  Гурин  кричал.
Так  Кьяе  вез  его  километров  тридцать.  Когда  Гурин  оконча¬
тельно  охрип  и  посинел,  Кьяе  остановил  нарту.  Он  быстро  вы¬
рыл  пещеру  в  снежном  надуве  под  обрывом,  положил  туда
оленью  шкуру  с  нарты  и  волоком  перетащил  Гурина.  Рядом  он
поставил  бутылку  с  водой,  которую  всегда  возил  за  пазухой,  и
тут  же  метнулся  на  нарты.  Олени  побежали,  потом,  успокоив¬
шись,  пошли  было  шагом,  но  Кьяе  издал  короткую  ноту  вол¬
чьего  воя,  и  олени  рванули  как  сумасшедшие.  Они  невесомо  бе¬
жали  по  тундре,  а  нарта  сзади  прыгала  и  исчезала  между  за¬
стругами,  как  лодочка  в  бурном  море.  Кьяе  не  давал  им  успо¬
каиваться  и  в  нужный  момент  издавал  все  ту  же  ноту  волчьего
воя.
 Где  то  в  предутренний  час  олени  остановились.  Кьяе  спрыг¬
нул  с  нарты.  Правый  олень  подогнул  ноги  и  тяжко  рухнул  на
снег.  Кьяе  загнул  веко  у  оленя  и  отвернулся.  Ездовые  олени
всегда  умирают  сразу.  Второй  стоял,  широко  расставив  ноги,
вывалив  язык.  Бока  его  вздувались  и  опадали.  Кьяе  развязал
упряжь,  неторопливо  отнес  нарту  на  берег  на  обрывчик,  где  ее
нэ  смоет  водой.  До  метеостанции  осталось  километров  тридцать
или  сорок.  Кьяе  оглядел  мертвого  оленя  и  второго,  лежащего
рядом  с  ним,  и  побежал.  Он  бежал  по  твердому  еще  не  подтаяв-
п!ему  снегу,  и  бег  его  все  еще  по-юношески  был  легок.
 ...Когда  Гурин  очнулся,  он  долго  не  мог  понять,  где  находит¬
ся.  Он  видел  лишь  снег.  Повернув  голову  вправо,  Гурин  увидел
зябкие  прутики  ивняка.  За  прутиками  тянулась  снежная  рав¬
202

нина  и  сливалась  с  небом.  Он  закрыл  глаза,  и  перед  ним  замая¬
чила  обтянутая  кухлянкой  спина  старика,  тряска  нарт,  болью
закручивавшая  все  тело,  и  еще  Гурин  вспомнил  взгляд,  глаза
старика.  Он  сразу  откинул  мысль,  что  тот  его  бросил.  Такого
не  может  быть...
 Боль  в  ногах  оттянула  на  себя  суету,  жизненное  томление,  и
голова  у  Гурина  была  очень  ясной.  Он  четко  увидел  себя  со  сто¬
роны  в  совокупности  поступков,  слов,  случайностей  и  закономер¬
ных  фактов.  Чужие  и  самодельные  афоризмы,  гордое  самоуда-
ление.  Андрей  Александрович  Гурин,  специалист  высокого  клас¬
са,  единичный  философ.  В  результате  он  валяется  сейчас  в  ду¬
рацкой  долине  дурацкой  реки  и  неграмотный  пастух  загоняет
оленей,  чтобы  его  спасти.
 Странное  дело,  но  жалости  к  самому  себе  Гурин  не  испыты¬
вал.  Горячие  сверла  шевелились  в  ногах.  Он  приподнялся,  боль
хлынула  к  сердцу.
 ...Дополнительная  партия  рабочих,  которых  отправляли  к
Жоре  Алрятипу,  уже  сидела  в  самолете.  Неожиданно  вышел  пи¬
лот,  открыл  защелки  двери  и  стал  смотреть  на  рулежную  до¬
рожку.  Подкатила  «скорая  помощь*,  вылез  врач  с  чемо¬
данчиком.
 —  Отбой.  Отсрочка  на  три  часа,  —  скомандовал  пилот  рабо¬
тягам.  Боязлива  переговариваясь,  те  вышли  из  самолета,  обсту¬
пили  «скорую  помощь*.
 Они  поняли  все,  когда  через  два  с  половиной  часа  самолет
вернулся  и  кз  него  вынесли  в  спальном  мешке  стонущего  за¬
росшего  щетиной  человека.
 —  Ваш.  черед!  —  скомандовал  пилот,  и  работяги,  сутулясь,
оглядываясь  на  завывающую  на  полосе  машину  с  красным  кре¬
стом,  пошли  на  посадку  в  самолет.
 37
 Кьяе  опять  остался  один.  Был  лыжный  след  самолета,  пе¬
щера  в  снегу.  Кьяе  потоптался  на  месте,  вслушиваясь  в  исче¬
зающий  гул,  и  нерешительно  пошел  к  тому  месту,  где  остались
олени.  Требовалось  забрать  упряжь  и  шкуры.  Но,  не  пройдя  и
километра,  Кьяе  изменил  решение  и  повернул  направо,  по  нап¬
равлению  к  стаду.  Идти  туда  пешком  было  трое  суток.  Чем
дальше,  тем  большую  усталость  чувствовал  Кьяе,  и  поэтому  он
изменил  решение  еще  раз.  Пошел  к  базе  Бакланова*  До  базы  он
203

надеялся  дойти  часов  за  десять.  Кьяе  шел  неторопливой  пере-
валистой  пастушьей  походкой  и  на  ходу  грыз  галеты,  которые
ему  дали  на  метеостанции.  Кьяе  было  тяжело.  Он  понимал,
что  совершил  грех,  нарушил  главный  обычай  «настоящих  лю¬
дей»  —  никогда  не  бросать  ничего,  что  может  пойти  в  дело.  Тем
более  оленей,  с  которых  можно  снять  шкуры.  Но  он  шел  и  шел,
медленно,  но  безостановочно,  зная,  что  упорная  тихая  ходьба
лучше,  чем  быстрая  с  передышками.  Он  очень  жалел  оленей.
Ездовых  оленей  тщательно  выбирают  и  долго  учат.  Они  дорого
стоят.  Конечно,  за  оленей  колхозу  заплатят  геологи.  Но  деньги
все  же  никак  не  олени.
 Базу  Бакланова  Кьяе  застал  пустой.  Палатка  была  застегнута
и  привалена  снегом.  Кьяе  расстегнул  застежки  и  увидел,  что  в
центре  палатки  стоит  ящик  со  спиртом,  цинка  винтовочных  пат¬
ронов,  мешок  сахара,  коробка  с  пачками  чая  и  еще  несколько
пачек  галет.  «Хороший  человек.  Держит  слово»,  —  подумал
Кьяе  о  Бакланове.  Как  всегда,  при  виде  хороших  поступков  дру¬
гих  людей,  Кьяе  стало  легче,  и  он  перестал  думать  об  оленях.
 Он  набрал  веточек  полярной  березки,  разжег  крохотный
костерок  и  поставил  на  него  консервную  банку  со  снегом.  Кьяе
подряд  выпил  банок  пять  очень  крепкого  и  очень  сладкого  чая
и  заснул  в  палатке  прямо  на  полу.  Проснувшись,  он  еще  по¬
пил  чая  и  тщательно  застегнул  палатку.  Теперь  он  мог  идти
к  стаду.  За  продуктами  на  оленях  приедет  Канту.  Подумав  о
Канту,  Кьяе  выругал  себя.  Он  опять  вернулся  к  палатке,  выта¬
щил  ящик  со  спиртом  и  отнес  его  в  камни.  Заложив  ящик  кам¬
нями,  Кьяе  придирчиво  осмотрел  место  и  остался  доволен.  Од¬
ну  бутылку  спирта  он  взял  с  собой.  Теперь  все  было  сделано
окончательно  правильно,  и  Кьяе  шагал  и  легонько  улыбался  на
ходу.  Он  думал  о  том,  как  перехитрил  Канту  или  других,  кто
за  выпивку  отдаст  все,  даже  ум.
 38
 —  Мужики!  —  сказал  Баклаков,  как  только  нарта  с  Гури¬
ным  исчезла  за  поворотом.  —  Умоляю  не  валять  дурака.  Если
все  начнем  калечить  себя,  кто  сделает  маршрут?
 Вопрос  Бакланова  повис  в  воздухе.  Седой  вздохнул,  как  бы
отвечая  на  собственную  мысль:  сколько  можно  в  жизни  валять
дурака?
 —  Илья  Николаевич  сказал...  —  наставительно  начал  Ку¬
ценко.  Но  так  никто  и  не  узнал,  что  именно  сказал  Илья  Ни¬
колаевич  Чинков  на  данный  жизненный  случай.
 204

—  Че  делать,  начальник?  Лучше  что-нибудь  делать,  чем  без
дела  молчать,  —  громко  спросил  Валька  Карзубин.  —  На¬
сущно!
 Но  и  ему  никто  не  ответил.  Валька  Карзубин  шумно  расшу-
ровал  примус  и  стал  набивать  снегом  чайник.
 —  Старик  сказал,  что  три  дня  будет  морозить,  а  потом  снег
и  дождь,  и  все  раскиснет.  —  сквозь  рев  примуса  прокричал
Валька.  —  Девальвация,  а,  начальник?
 —  Переходим  в  горы,  —  очнувшись,  сказал  Баклаков.  —
Отдыхаем  до  ночи,  ночью  переходим.
 Ночью  сильно  подмерзло.  На  самодельную  нарту,  в  которой
перевозили  Гурина,  погрузили  спальные  мешки,  меховую  одеж¬
ду.  Седой  впрягся  в  нарту  и  пошел  на  холмы  Тачин.  Они  реши¬
ли  переправляться  двумя  этапами.  Баклаков  набил  рюкзак  кон¬
сервами,  сидя,  влез  в  него,  затем  поднялся  на  четвереньки  и
встал.  В  рюкзаке  было  килограммов  пятьдесят,  но  Баклаков  мог
идти  всю  ночь,  потому  что  после  перехода  оставался  на  холмах
Тачин,  чтобы  закончить  работу  Гурина.
 Куценко  и  Валька  Карзубин  остались  вдвоем.  Куценко  дол¬
го  укладывал  карзубинский  рюкзак,  чтобы  груз  был  на  спине
и  затылке,  потом  вдруг  оставил  его  и  вытащил  резиновую  лод¬
ку,  взятую  на  всякий  случай.  Он  заставил  Карзубина  накачать
ее.  Когда  лодка  была  накачана,  Куценко  полил  ее  водой,  замо¬
розил,  положил  на  дно  распоротый  мешок  и  снова  полил  водой.
Мешок  примерз,  и  Куценко  бережно  нарастил  на  нем  тонкий
слой  льда.  В  эту  импровизированную  нарту  они  положили  ка¬
нистру  с  соляркой,  ящики  с  консервами,  лотки  и  палатки.  Лод¬
ка  легко  скользила  по  снегу,  и  они  на  десятом  километре  дог¬
нали  Бакланова.  Проблема  транспорта  была  решена.  Обратным
рейсом  они  забрали  все  образцы.  Баклаков  остался  докумен¬
тировать  расчистки.  Был  жаркий  день,  и,  сидя  в  одной  рубашке
на  вершине  холма  Тачин,  Баклаков  все  пытался  понять  замысел
Гурина,  почему  тот  считал  этот  крохотный  гранитный  массив-
чик  «готовой  лабораторией».  С  вершины  холма  было  видно  свер¬
кающую  тундру,  уже  испещренную  темными  проталинами.  Сте¬
на  Кетунгского  нагорья  казалась  совсем  рядом.  Баклаков  описал
зону  контакта.  Сбоку  нахально  тявкал  и  негодовал  песец,  уже
потемневший,  в  грязной  клочкастой  шерсти.  Баклаков  кинул  в
песца  камень,  песец  отскочил,  по-кошачьи  фыркнул.  Баклаков
рассмеялся.  История  повторяется.  Прошлый  год  он  швырял  кам¬
ни  в  зайцев  и  переправлялся  через  Ватап.  Как  напоминание  о
прошлом  он  покосился  на  винчестер  Монголова,  гревшийся  на
солнце.
 Сосредоточенное  настроение  рабочего  лета  снова  вернулось  к
205

Бакланову,  и  он  забыл  о  Гурине.  Принудительная  сила  реально¬
сти  в  том,  что  теперь  ему  придется  изменить  план  работы.  Ему
придется  отказаться  от  кольцевых  маршрутов  и  ходить  в  оди¬
ночку  длинным  пилообразным  ходом.  Седой  и  Карзубин  будут
в  группе  Куценко.  Теперь  главное  —  сбить  границы  с  маршру¬
тами  Семена  Копкова  и  Жоры  Апрятина.
 <Не  суетись,  не  суетись,  —  внушал  себе  Баклаков.  —  Глав¬
ное,  работать  методично  и  без  рывков,  тогда  тебя  хватит  на  це¬
лое  лето.  Главное,  работать  ежеминутно,  не  расслабляться,  и  тог¬
да  ты  выдержишь  это  двойное  лето».
 Едва  они  успели  выбраться  в  нагорье,  как  пришла  пора
теплых  туманов.  На  тундру,  на  сопки,  на  речные  долины  лег
пронизанный  солнцем  и  влагой  парной  воздух.  Снег  исчезал  на
глазах.  В  тумане  все  казалось  искаженным  и  невероятным:  пу¬
ночка  была  величиной  с  барана,  палатка  выглядела  скалой.  Всю¬
ду  журчала  невидимая  вода,  и  мягко  вздыхал  оседающий  снег.
 От  новой  базы  до  ближайшей  бочки  с  продуктами  было  шесть¬
десят  километров.  Отсюда  Баклаков  решил  сходить  на  запад,  в
верховья  Лосиной.  Куценко  готовился  шлиховать  верхнее  тече¬
ние  Китама.
 Собираясь  в  маршрут,  Баклаков  извлек  свою  трубочку  с  обло¬
манным  краем  и  пачку  махорки.
 —  Начальник!  —  изумился  Валька  Карзубин.  —  Ты  разве
куришь?
 —  Летом  курю.
 —  Правильно,  начальник.  Я  так  считаю,  что,  если  мужик
не  пьет  и  не  курит,  лучше  к  нему  не  поворачиваться  спиной.
Такого  лучше  перед  собой  иметь,  на  глазах.
 —  Летом  можешь  спокойно  иметь  меня  за  спиной.
 —  Я  не  про  наших.
 Подул  легкий  ветер,  и  мимо  них  понеслись  клочья  тумана.
Они  были  желтые  и  оранжевые  от  солнца.  Из  палатки  вылез
Куценко  и  протянул  Бакланову  рогульку  с  леской.  На  крючок
были  насажены  разноцветные  кусочки  изоляции.
 —  Где  водичку  встретишь,  кинь  да  подергай.  Один-то  харюз
все  равно  не  выдержит,  схватит.  Ты  у  него  мясо  вырежь  и  на¬
сади.  После  этого  таскай  харюзов  сколько  влезет.  Будут
хватать.
 —  А  если  не  будут?
 —  Я  об  рыбе  думаю  много,  —  серьезно  ответил  Куценко.  —
Зачем  консервы  таскать,  если  еды  под  ногами  полно?
 —  Проверим.  Возьму  чай,  галеты  и  сахар.  Вместо  мешка  —*
меховую  одежду.  С  таким  грузом  бегом  бегать  можно.
 —  А  то!  —  согласился  Куценко.
 206

—  Инженер  вот  наш  не  курил,  —  разрабатывая  неизвестную
мысль,  сказал  Валька  Карзубин.  —  Отрежут  ему  ноги  или  оста¬
вят?  Эх  не  жизнь»  а  кантата!
 И  вдруг  сверху  раздался  посвист  крыльев  и  тревожный  гу¬
синый  гогот.  Весь  этот  день  и  всю  ночь  гуси  сваливались  к  ним
с  перевала.  Шел  «главный  гусь».  И  всю  ночь  они  слушали  крик
тревожный,  как  долг,  и  ясный,  как  жизненная  задача.
 Снова  Баклаков  засыпал  под  похлопывание  палаточного  бре¬
зента.  Снова  ему  хватало  нескольких  часов,  чтобы  быть  гото¬
вым  к  маршруту.  Каждое  утро  Баклаков  благословлял  мех  се¬
верного  оленя  и  старика  Кьяе.  Он  вспоминал  о  нем  часто  и  с
нежностью.  «Может  быть,  легенды  о  просветленных  мудрецах  и
святых  кудесниках  имеют  в  основе  такого  вот  Кьяе.  Чего  про¬
ще?»  —  думал  Баклаков.
 Снова  зрение  и  слух  по-звериному  обострились,  и  Баклаков
издали  слышал  стук  камня  под  копытом  барана,  слышал  вздохи
ветра  и  даже  запах  камней.  Куценко  оказался  прав.  Хариус  ду-
риком  шел  на  хлорвиниловую  насадку,  и  па  рыбалку  Баклаков
время  почти  не  тратил.  Останавливался  у  ручья,  ловил,  ел  и
шел  дальше.
 На  пятые  сутки  он  вышел  в  верховья  Лосиной.  Здесь  его
съемка  должна  была  сомкнуться  со  съемкой  Жоры  Апрятина.
На  стыках  всегда  возникают  споры.  Баклаков  оставил  весь  груз
и  налегке,  с  одним  винчестером  и  молотком  решил  как  следует
обходить  окрестности.
 Баклаков  шел  вниз  по  Лосиной.  Целью  его  были  скалы,  пос¬
ледний  раз  сжимавшие  реку  перед  выходом  на  равнину.  Вода
прыгала  по  черным  камням,  но  шум  ее  был  отличен  от  медли¬
тельного  и  грозного  рокота  реки  Ватап,  Серой  Воды,  которую
ему  еще  предстоит  в  это  лето  увидеть.  Неожиданно  Баклаков
услышал  четкий  стук  металла  о  камень.  «Может  быть,  Жора?
Неужели  так  повезло?»  Но  стук  исчез.  Баклаков  заспешил  вниз
по  реке  и  метров  через  двести  увидел  Жору.  Тот  сидел  на  камне
у  самой  воды  и  что-то  доставал  из  полевой  сумки.  Молоток  валял¬
ся  рядом,  отблескивал  на  солнце.  Жора  согнулся  над  книжкой
или  дневником.  Баклаков  решил  было  подкрасться  незаметно,
ошеломить.  Но  вспомнил,  что  Жора  всегда  таскает  на  поясе  рас¬
стегнутую  кобуру  с  пистолетом.
 Баклаков  пошел  нарочито  шумно,  на  самом  виду.  Но  Жора
не  замечал  его.  Вблизи  он  очень  напоминал  удалившегося  от
мира  отшельника.  Баклакова  он  заметил,  когда  осталось  шагов
пять.  Рука  Жоры  метнулась  к  поясу.
 —  Не  дури!  —  крикнул  Баклаков.
 207

Жора  встал,  и  Баклаков  с  удивлением  заметил,  что  пистоле-
та-то  у  Жоры  как  раз  и  нет.
 —  Какой  ты  к  черту  ковбой?  —  сказал  Баклаков.  —  Тебя
связать  как  сонного  можно.  Где  пистолет?
 —  В  рюкзаке,  —  смущенно  ответил  Жора.
 —  Разоружился  в  связи  с  отменой  «Северстроя»?
 Жора  Апрятин  ничего  не  ответил,  лишь  с  неловкой  торопли¬
востью  стал  засовывать  в  полевую  сумку  книгу.
 —  В  маршруте?  Книга?  —  удивился  Баклаков.
 —  Это  так  просто,  —  пробормотал  Жора.
 Баклаков  бесцеремонно  протянул  руку.  Но  Жора  книгу  не
дал.  Положил  на  колени  названием  вниз.
 —  Дед  прислал.  Пишет:  полезно.
 —  Вроде  как  витамины?  —  жизнерадостно  улыбнулся  Бак¬
лаков.
 —  Для  совершенствования  души.  Я  деду  написал  про  глав¬
ного  инженера.  Оказывается,  он  в  Буддины  времена  им  курс
геоморфологии  читал.  А  дед  прислал  мне  сборник  поучений  Гау¬
тамы.  Пишет,  что  студент  Чинков,  если  он  правильно  его  пом¬
нит,  кличку  Будда  носить  не  может.  Это  противоречит  исти¬
не.  —  Жора  оживился,  взял  книгу  и  открыл  ее  наугад.  —
Ты  только  не  смейся,  Серега.
 — 	«Никогда  в  этом  мире  ненависть  не  прекращается  нена¬
вистью,  но  отсутствием  ненависти  прекращается  она»,  —  утроб¬
ным  голосом  прочел  Жора.
 —  Иногда  полезно  и  сдачи  дать,  —  прокомментировал  Бак¬
лаков.
 — 	«Серьезные  не  умирают.  Серьезность  —  путь  к  бессмер¬
тию.  Легкомыслие  —  путь  к  смерти.  Легкомысленные  подобны
мертвецам»,  —  покраснев  от  натужной  торжественности,  читал
Жора.
 —  Так,  между  прочим,  и  есть.  Сильная  мысль,  —  вздохнул
Баклаков.
 «Хорошо  сказанное  слово  человека,  который  ему  не  следует,
столь  же  бесплодно,  как  и  прекрасный  цветок  с  приятной  окрас¬
кой,  но  лишенный  аромата...»
 —  Не  трепись  про  высокие  цели,  а  действуй  личным  при¬
мером.  Об  этом  каждый  начальник  партии  должен  знать...
 — 	«Трудно  стать  человеком,  —  зазвенел  голосом  Жора.  —
Трудна  жизнь  смертных,  трудно  выслушивать  истину...»
 —  Ты  в  бога,  что  ли,  ударился?  —  спросил  Баклаков.
 —  При  чем  тут  бог?
 —  Ну-у!  Я  не  Гурин,  я  парень  простой.  Но  вроде  религию
ты  мне  излагаешь.
 208

—  Для  всякого  человека  одна  религия:  не  дешеви,  не  лу¬
кавь,  не  пижонь,  работай,  —  ответствовал  Жора.
 —  Знаешь:  Гурин  ноги  сломал?
 —  Как?
 —  По-пижонски.  Глупо  и  жаль  очень.  А?
 —  Все  идет  как  положено  быть,  —  печально  сказал  Жора.
 —  Давай  съемку  смыкать,  —  вздохнул  Баклаков.  —  Мне
на  восток  спешить  надо.  Река  Вагап  меня  ждет.
 —  Давай,  —  согласился  Жора.  —  Душа  душой,  события  со¬
бытиями,  а  работа  остается  работой.
 С  нагорья  в  долину  Лосиной  ползла  полоса  тумана.  Через
час  она  накрыла  их  и  листы  карты,  металл  винчестера,  и  кам¬
ни  сразу  покрылись  каплями  влаги.
 ...Через  неделю  Баклаков  вышел  на  базу  своей  партии.  Все
повторялось,  и  он  чувствовал  привычное  состояние  неутомимо¬
сти.  Баклаков  был  очень  доволен  маршрутом  и  тем,  что  по¬
встречал  Жору  Апрятина.  Конфликта  на  западной  границе  марш¬
рута  не  будет.  Может  быть,  ему  повезет  и  он  встретит  Семена
Копкова.  «Но  если  в  начале  маршрута  везуха,  то  невезуха  бу¬
дет  в  средине  или  в  конце»,  —  думал  Баклаков.
 Палатка  их  стояла  в  долине,  один  край  которой  был  голубым
от  цвета  составляющих  его  лав,  второй  зеленым.  Сидя  на  склоне,
Баклаков  профессионально  вглядывался  в  контуры  этой  смеш¬
ной  долины.  Он  увидел  Куценко,  Карзубина  и  Седого.  Они  шли
с  верховьев  ручья.  Судя  по  нагруженным  рюкзакам,  так  же  хо¬
дили  в  многодневку.  Они  подошли  к  палатке,  заглянули  в  нее,
и  все  трое  стали  смотреть  на  горы.  Видимо,  ожидали,  что  Бак¬
лаков  уже  вернулся.  Баклаков  сидел  неподвижно,  и  увидеть  его
на  фоне  камня  было  нельзя.  Куценко  разулся.  Обостренным  зре¬
нием  Баклаков  видел  его  квадратные  ступни.  Куценко  всегда
разувался  после  маршрута.  Карзубин  с  чайником  пошел  к
ручью,  из  палатки  донесся  шум  примуса.  Была  предвечерняя
тишина,  и  звуки  доходили  очень  ясно  и  четко.  Баклаков  поднял¬
ся  и  бегом  на  легких  ногах  стал  спускаться  по  склону.
 «Мы  все  обреченные  люди,  —  думал  он  на  ходу.  —  Мы  обре¬
чены  на  нашу  работу.  Отцы-пустынники  и  жены  непорочны,
красотки  и  миллионеры  —  все  обречены  на  свою  роль.  Мы
обречены  на  работу,  и  это,  клизма  без  механизма,  есть  лучшая
и  высшая  в  мире  обреченность».
 —  Эпиталама!  Начальник  идет,  —  громко  сказал  у  палатки
Валька  Карзубин.
 Им  еще  предстояло,  матерясь,  проклиная  судьбу,  разыски¬
вать  во  время  июльского  снегопада  третью  продуктовую  бочку,
Вальке  Карзубину  еще  предстояло  стонать  ночами  от  ломоты  в
 14  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 209

непривычных  к  мокрой  работе  руках.  Им  еще  предстояло  вы¬
браться  в  верховья  Ватапа,  Серой  Воды  и  месяц  плыть  по  реке,
пересекать  в  маршрутах  тундровые  урочища.  Им  предстоял  вы¬
ход  в  пустынное  устье  и  переходы  по  штормовому  осеннему
морю.  Им  предстояли  маршруты  в  глубь  побережья,  предстояло
слушать  свист  ветра  в  песчаных  дюнах  и  ждала  работа  в  гиб¬
лой  губе  Науде,  насквозь  пропахшей  сероводородом.  Им  пред¬
стояло  запомнить  багровые  на  полнеба  закаты  и  колебание  оди¬
нокой  метлицы  на  галечных  косах.  Предстояло  неделю  сидеть
у  Туманного  мыса,  ежедневно  пытаясь  его  обогнуть.  Каждый  раз
шквальный  ветер  отшвыривал  их  обратно,  они  молча  выбирались
на  берег,  жгли  костер  из  плавника,  сушились  и  снова  сталки¬
вали  вельбот  на  воду.  И  снова  ветер  заливал  их  и  отбрасывал
обратно  за  скалы.  Лишь  ярость  окончания  сезона  давала  им  в
это  время  силы.  Им  предстояло  запомнить  это  лето  до  конца
дней,  потому  что  оно  напоминало  о  себе  перебоями  сердца,  ноч¬
ной  испариной  тела.  Может  быть,  это  было  последнее  лето  по
старой  методике  «Северстроя»  —  «делай  или  умри».
 39
 ...С  тех  пор  прошли  годы.  Предвидение  Чинкова  сбылось:
они  открыли  узел  золотоносных  россыпей  Территории  с  очень
сложными  условиями  залегания  и  с  богатым  содержанием.
Для  этого  понадобилась  удача,  кадры  и  еще  раз  удача.  Для  этого
понадобилось  упорство,  безжалостный,  рисковый  расчет  Чинкова.
И  нюх  Куценко.  И  свойственный  сердечникам  страх  смерти  пе¬
ред  рассветом  у  тех,  кто  вынес  на  себе  тяжесть  первых  работ.
Для  этого  понадобились  мозоли  и  пот  работяг  под  кличками  и
без  них.  Что  бы  там  ни  было,  но  государство  получило  новый
источник  золота.
 Поселок  давно  уже  получил  статус  города.  Он  застроен  блоч¬
ными  пятиэтажными  домами.  Но  все  так  ясе  зимой  и  летом  его
сотрясают  пыльные  «южаки»  и  еще  стоит  зажатый  строитель¬
ством  круглый  домик  первооткрывателей  олова.  Но  скоро  этот
домик  снесут,  как  снесли  дом  Марка  Пугина,  потому  что  тре¬
петные  легенды  первых  времен  растворяются  в  приезжем  мно¬
голюдстве,  как  растворяется  в  воде  хорошее  вино  —  без  осадка.
 ...Если  была  бы  в  мире  сила,  которая  вернула  бы  всех,  свя¬
занных  с  золотом  Территории,  погибших  в  маршрутах,  сгинув¬
ших  в  «сучьих  кутках»,  затерявшихся  на  материке,  ушедших  в
благополучный  стандарт  «жизни  как  все»,  —  все  они  повторили
бы  эти  годы.  Не  во  имя  денег,  так  как  они  знали,  что  такое
210

деньги  во  время  работы  на  Территории,  даже  не  во  имя  долга,
так  как  настоящий  долг  сидит  в  сущности  человека,  а  не  в  сло¬
весных  формулировках,  не  ради  славы,  а  ради  того  непознан¬
ного,  во  имя  чего  зачинается  и  проходит  индивидуальная  жизнь
человека.  Может  быть,  суть  в  том,  чтобы  при  встрече  не  демон¬
стрировать  сильное  оживление,  не  утверждать,  что  «надо  бы
как-нибудь  созвониться  и...»  Чтобы  можно  было  просто  сказать
«помнишь»?  и  углубиться  в  сладкую  тяжесть  воспоминаний,  где
смешаны  реки,  холмы,  пот,  холод,  кровь,  усталость,  мечты  и
святое  чувство  нужной  работы.  Чтобы  в  минуту  сомнения  тебя
поддерживали  прошедшие  годы,  когда  ты  не  дешевил,  не  тек
бездумной  водичкой  по  подготовленным  желобам,  а  знал  гру¬
бость  и  красоту  реального  мира,  жил  как  положено  жить  муж¬
чине  в  человеку.  Если  ты  научился  искать  человека  не  в  глад¬
ком  приспособленце,  а  в  тех,  кто  пробует  жизнь  на  своей  нека¬
зистой  шкуре,  если  ты  устоял  против  гипноза  приобретательства
и  безопасных  уютных  истин,  если  ты  с  усмешкой  знаешь,  что  мир
многолик  и  стопроцентная  добродетель  пока  достигнута  только
в  легендах,  если  ты  веруешь  в  грубую  ярость  твоей  работы  —
тебе  всегда  будет  слышен  из  дальнего  времени  крик  рабогяги  по
кличке  Кефир:  «А  ведь  могем,  ребята!  Ей-богу,  могем!»
 День  сегодняшний  есть  следствие  дня  вчерашнего,  и  при¬
чина  грядущего  дня  создается  сегодня.  Так  почему  же  вас  не
было  на  тех  тракторных  санях  и  не  ваше  лицо  обжигал  мороз¬
ный  февральский  ветер,  читатель?  Где  были,  чем  занимались
вы  все  эти  годы?  Довольны  ли  вы  собой?,.
 И*

►  просторном  коридоре  стоял  разно¬
голосый  гул.  Мобилизованные  бро¬
дили  взад  и  вперед,  группами  тес¬
нились  у  окон.  Разговаривали  впол¬
голоса,  точно  боясь  помешать  друг
Другу.  В  обычный  говор  вплеталась
украинская  речь,  звонкое  сибирское
оканье.  Иногда  вспыхивал  задорный
смех.  Но  он  так  же  внезапно  обры¬
вался.  И  голоса  снова  гудели  при¬
глушенно  и  сдержанно.
 Я  огляделся.  Нет,  знакомых  —
никого.  Да  и  откуда  им  быть?  Из  ин¬
ститута  журналистики  взяли  только
меня.  Вызывали  нескольких,  а  утвер¬
дили  одного.  И  судьба  делала  в
моей  жизни  новый  поворот.
 И  вот  все  осталось  позади.  Окон¬
чен  институт.  Сданы  экзамены.
Да  еще  досрочно.  А  как  нелегко
было  сдавать  их,  досрочные  экза¬
мены!
 Я  ни  о  чем  не  жалел.  И  обиду
не  держал  в  душе.  Правда,  я  гото¬
вился  стать  журналистом,  мечтал
работать  в  газете  или  журнале.
А  только  и  комсомольская  работа
нравилась.  К  тому  же  я  ехал  в  род¬
ное  Черноземье.
 Отпускали  мобилизованных  бы¬
стро.  Вызванные  по  фамилиям,  они
скрывались  за  массивной  дверью  и
почти  тут  же  возвращались.  Лишь
некоторые  задерживались.  Должно
быть,  у  них  только  сейчас  возникли
новые  вопросы.  Все  же  основные
уже  давно  выяснены  в  беседах,  ко¬
торых  было  немало.
 Чаще  других  мне  вспоминалась
последняя.  Было  это  в  ЦК  партии.
В  комнате  сидели  двое.  За  сто¬
лом  —  мужчина  средних  лет,  с  ру¬
сыми,  зачесанными  назад  волосами,
сбоку  —  постарше,  темноволосый,  с
215

седыми  висками.  Встретили,  приветливо,  предложили  сесть.  Русый
спросил,  куда  бы  я  сам  хотел  поехать.  Не  раздумывая,  я  ответил:
 —  Пожалуйста,  пошлите  в  Черноземную  область.  —  И,  на¬
бравшись  смелости,  попросил:  —  Если  можно,  в  наш  Потудан-
ский  район.
 Темноволосый  посмотрел  в  список,  лежавший  перед  ним,  и
сказал:
 —  Потуданский  уже  укомплектован.  Оба  помполита  на
месте.
 Тогда  я  попросился  в  Хавский  район:
 —  И  там  работал...
 Темноволосый  снова  пробежал  список  глазами  и  сказал,  что
и  Хавский  занят.  Даже  назвал  всех  помполитов,  посланных  туда.
 —  В  таком  случае  куда  хотите,  —  разочарованно  сказал  я.—
Раз  так,  мне  все  равно.
 Темноволосый  стал  называть  районы,  где  еще  не  было  пом¬
политов.  И  вдруг  Бугровский.  Я  даже  выпрямился.  В  Буграх  ра¬
ботала  Маша  Чумакова.  И  я  торопливо  попросил:
 —  В  Бугры,  пожалуйста!  —  И  со  смущением  добавил:  —
Слышал...  Хороший  район...  На  Дону.
 Они  переглянулись.  И  русый,  отметив  что-то  на  бумаге,
сказал:
 —  Хорошо.  Записываем  Бугровский.  О  решении  узнаете  в
политуправлении...
 И  вот  теперь  я  ждал.  Сейчас  объявят  решение,  и  я  поеду  в
Бугры.  Туда,  где  была  Маша.  А  она  даже  не  подозревает.  И  ко¬
нечно,  обрадуется:  ведь  мы  давно  не  виделись.  Целых  три  года!
Правда,  пролетели  они  быстро.  Все  же  я  соскучился  по  ней.
 В  коридор  вышла  белокурая  секретарша.  Певучим  голосом
произнесла  мою  фамилию.  Вслед  за  ней  я  вошел  в  приемную.
Секретарша  кивнула  на  боковую  дверь  и  равнодушно  сказала:
 —  Пожалуйста,  заходите!
 Сдерживая  волнение,  я  зашел  в  большой  кабинет.  Здесь  за
длинным  столом  сидели  трое.  Одного  из  них  я  узнал.  Пожилой,
темноволосый,  с  седыми  висками.  Он  оказался  начальником
политуправления.  Справа  сидел  его  заместитель,  коренастый,
на  вид  суровый  мужчина.  Рядом  с  заместителем  —  чернявый
помощник  по  комсомолу.
 —  Итак,  товарищ  Касаткин,  вы  утверждены  помощником  по
комсомолу  в  молчановский  политотдел.
 Я  раскрыл  глаза  и  не  без  удивления  напомнил:
 —  В  ЦК  же  говорили  о  Бугровском.
 —  В  ЦК  говорили  о  Бугровском  районе,  —  пояснил  началь¬
216

ник.  —  Вы  и  едете  туда.  Молчановский  политотдел  в  этом  рай¬
оне.  Если  вы  имели  в  виду  бугровский  политотдел,  то  он  уже
тогда  был  занят.  Вот  так,  товарищ  Касаткин!  Еще  вопросы  есть?
 Я  замотал  головой:
 —  Нет!  Все  ясно.
 Начальник  одобрительно  кивнул  и  торжественно  сказал:
 —  Доброго  пути!  Партия  возложила  на  вас,  политотдельцев,
большие  задачи.  И  мы  надеемся,  вы  с  честью  выполните  их.
 Заместитель  же  посоветовал  установить  с  замполитом  по
партработе  добрые  отношения.
 —  Проводниками  линии  партии  в  деревне  были  и  остаются
партийные  и  комсомольские  организации.  Вам  придется  непо¬
средственно  руководить  ими.  И  от  вашей  согласованности  будет
зависеть  многое  в  работе  политотдела.
 А  помощник  вручил  мне  связку  книг  и  пояснил:
 —  Библиотечка.  Высказывания  руководителей  партии  о  мо¬
лодежи  и  рассказы  о  передовом  опыте  комсомола.
 Я  поблагодарил  их  и  вышел.  В  приемной  кивнул  на  проща¬
ние  секретарше  и  отправился  в  комнату,  где  выдавались  наряды
на  обмундирование  и  денежное  пособие.
 За  обмундированием  пришлось  ехать  на  окраину  Москвы,  на
вещевой  склад  какой-то  воинской  части.  В  комплект  входили
кирзовые  сапоги  с  портянками,  гимнастерка  и  галифе  защит¬
ного  цвета,  ременный  пояс  с  пятиконечной  звездочкой  на  пряж¬
ке  и  кожаная  полевая  сумка.  Все  было  обыкновенным,  красно¬
армейским.  А  вот  сумка  оказалась  командирской:  два  вмести¬
тельных  отделения  и  кожаная  вставка  с  отверстиями  для  ка¬
рандашей.  Кроме  того,  ее  можно  было  носить  на  плече.  А  это
куда  удобней,  чем  таскать  в  руках  портфель.
 Долго  пришлось  простоять  у  кассы  за  деньгами.  Зато  выдали,
сколько  я  и  в  руках  не  держал:  полуторамесячная  зарплата,
стоимость  провоза  полутонны  багажа;  даже  плацкартный  билет
оплатили.  Проехать  можно  было  и  в  общем.  А  багажные  цели¬
ком  оставались  в  кармане.  За  отчимовский  сундучок,  с  которым
я  не  расставался  и  в  столице,  платить  не  полагалось.
 Переодевшись  в  общежитии,  я  снова  отправился  в  центр.
 В  областной  центр  поезд  прибыл  утром.  До  обкома  я  до¬
брался  на  трамвае.  Симонова  застал  у  себя.  Он  сидел  за  столом
и  писал  что-то.  Не  поднимая  головы,  произнес:
 —  Слушаю!
 217

Сдерживая  волнение,  я  сказал:
 —  Здравствуй,  товарищ  Симонов!
 Он  выпрямился,  быстро  встал  и  заморгал  глазами.
 —  Касаткин?  —  с  удивлением  проговорил  он.  —  Это  из  ка¬
кой  же  пушки?..
 —  Он  самый,  Касаткин!  —  подтвердил  я,  довольный  его  рас¬
терянностью.  —  Без  всякой  пушки.  Сам  явился.
 Симонов  вышел  из-за  стола,  стиснул  меня  за  плечи.  И  тут
же  опустил  руки,  словно  устыдившись  чего-то.
 —  Рад  видеть!  —  смущенно  произнес  он.  —  Не  ожидал...  —
И  окинул  меня  критическим  взглядом.  —  Постой,  постой!  Уж  не
в  политотдел  ли?
 —  В  политотдел,  —  подтвердил  я.  —  Помполитом  по  ком¬
сомолу.  Так  что  встречай  и  привечай,  товарищ  секретарь  об¬
кома!  Ты  ведь  тут,  кажется,  деревенским  комсомолом  заправ-
ляешь?
 —  Та-ак,  —  протянул  Симонов.  —  А  институт?  Сорвали  с
учебы?
 —  Институт  закончил.
 —  Каким  же  образом?
 —  Досоочно  сдал  экзамены.
 —  Даже  так?  —  воскликнул  Симонов.  —  Ну  тогда  поздрав¬
ляю!  Молодец!
 Он  жестом  показал  на  стул.  Сам  опустился  на  свое  место
за  столом.  Снова,  теперь  уже  как-то  настороженно,  глянул  на
меня.
 —  И  что  же  получается?  Институт  закончен,  а  работать  опять
в  комсомоле?
 —  Я  и  собирался  работать  в  комсомоле,  —  ответил  я.  —
Думал  после  института  податься  в  комсомольскую  газету  и  сей¬
час  думку  эту  не  похоронил.
 —  Если  так,  го  порядок,  —  сказал  Симонов.  —  Тогда  я
спокоен.
 —  А  при  чем  тут  ты?
 —  Как  же?  —  удивился  Симонов.  —  Или  забыл,  как  попал
в  этот  институт?  Я  ж  тебя  рекомендовал  туда.  Уверен  был,  что
из  тебя  выйдет  журналист.  И  был  бы  огорчен,  если  бы  ошибся.
 —  Если  так,  можешь  быть  спокоен,  —  в  тон  ему  ответил
я.  —  Журналистику  не  брошу.  После  политотдела  поступлю  в
газету,  скорее  всего  в  комсомольскую.
 Симонов  откинулся  на  спинку  и  сузил  черные  глаза.
 —  А  я  думал...  Окончишь  институт  и  махнешь  на  Урал.
Или  в  другой  какой  промышленный  центр.  А  то  в  экзотическую
Среднюю  Азию.  И  будешь  оттуда  через  какую-нибудь  централь¬
218

ную  газету  просвещать  нас.  А  тебя  опять  угораздило  в  наше
бедное  Черноземье.
 —  Я  не  считаю  наше  Черноземье  бедным,  —  возразил  я.  —
И  журналистом  приехал  бы  сюда.
 —  Что  же  тут  интересного  для  журналиста?
 —  Люди,  —  ответил  я.  —  Они  у  нас  такие  же,  как  и  на
Урале.  Или  в  той  же  Средней  Азии.
 Симонов  бросил  на  меня  недоверчивый  взгляд,  но  не  возра¬
зил,  а  лишь  с  усмешкой  заметил:
 —  Ну  что  ж!  На  вкус,  на  цвет...  Кому  поп,  а  кому  агит¬
проп.  —  И  поинтересовался:  —  А  едешь-то  куда?  В  какой  район?
 Я  назвал  район.  Симонов  снова  раскрыл  глаза.
 —  Ты  знаешь,  что  там  у  нас  Маша  Чумакова?
 —  Знаю,  —  подтвердил  я,  —  потому  и  попросился  туда.
 Симонов  одобрительно  кивнул.
 —  Очень  хорошо.  С  ней  интересно  работать.  И  когда  же  ду¬
маешь  выехать?
 —  Да  не  задержусь,  если  обкому  не  понадоблюсь.
 Симонов  наморщил  лоб,  словно  обдумывая  что-то.
 —  Лично  у  меня  к  тебе  ничего  нет.  В  Буграх  я  пока  не  был.
А  вот  Воронин...  Он  наверняка  захочет  повидаться  с  тобой  и  о
Бугровском  районе  расскажет.  Он  бывал  там...  —  И  посовето¬
вал:  —  Планируй  выезд  на  завтра,  а  я  скажу  Воронину.  Сего¬
дня  он  занят.  Через  час  заседание  в  обкоме  партии.  А  завтра
встретитесь...
 Я  с  интересом  наблюдал  за  Симоновым,  с  которым  немало  ра¬
ботал  и  с  которым  снова  предстояло  работать.  Он  заметно  раз¬
дался  в  плечах,  поплотнел,  посолиднел.  Лицо  округлилось,  даже
помордастело.  Ямочка  на  подбородке  почти  зарубцевалась.  Толь¬
ко  глаза  остались  неизменными.  Черные,  продолговатые,  они
по-прежнему  смотрели  проницательно  и  настороженно.
 Внезапно  прервав  себя,  Симонов  спросил,  устроился  ли  я
в  гостинице.  И,  узнав,  что  я  только  что  с  поезда,  вызвал  сек¬
ретаршу.  Вместе  с  ним  она  перешла  из  окружкома  в  обком  и,
как  прежде,  смотрела  на  него  почтительно  и  преданно.
 —  Люда!  —  сказал  Симонов.  —  Направьте  помполита  Ка¬
саткина  в  гостиницу.  Разумеется,  за  счет  обкома.  —  И,  когда
та  удалилась,  епросил:  —  А  про  Дымова  нашего  слыхал?
 Я  сказал,  что  узнал  о  нем  из  областных  газет,  которые  ре¬
гулярно  просматривал  в  институтской  библиотеке.  Симонов  вос¬
хищенно  воскликнул:
 —  А  здорово,  правда?  Секретарь  обкома  партии!  Смелое  вы¬
движение!
 —  И  как  он  себя  чувствует?
 219

—  Надо  бы  лучше,  да  некуда!  ответил  Симонов.  —  Будто
рожден  для  такого  дела.  С  первых  же  дней  показал  себя  хо¬
зяином.  И  область  сразу  почувствовала  руководителя.
 —  Я  собираюсь  проведать  его.  Как  думаешь,  примет?
 —  Принял  бы.  А  только  нет  его.  Вчера  в  Москву  выехал.
В  ЦК  вызвали...  —  И  встал.  —  А  ты  все  еще  холостякуешь?
 —  Да  пока  не  решил  эту  проблему.  —  И,  в  свою  очередь,
спросил:  —  А  как  вы  с  Клавдией?
 —  Да  ничего,  —  ответил  Симонов,  почему-то  опустив  гла¬
за.  —  Живем  как  положено.  Друг  друга  уважаем  и  не  обижаем.
 —  Она  что  у  тебя  делает?
 —  Учится  в  университете.  Дома  хозяйничает.  —  И  пытливо
глянул  на  меня.  —  А  ты  что,  хотел  бы  повидать  ее?
 —  С  удовольствием!  —  сказал  я.  —  Мы  же  старые  знако¬
мые.  А  кроме  того...  Она  же  твоя  жена.
 Симонов  снова  опустил  глаза.
 —  Хорошо.  Заходи  в  конце  дня.  —  И,  вырвав  из  настоль¬
ного  календаря  листок,  написал  на  нем  несколько  слов.  —  Ад¬
рес...  Устраивайся  и  приходи.
 Адрес  был  тот  же.  Как  видно,  Симонов  забыл,  что  я  бывал
у  него.  Но  я  не  напомнил  об  этом.  И,  сунув  листок  в  карман,
сказал:
 —  А  может,  ты  позвонишь  и  спросишь  ее?  Ну  как  не  захо¬
чет  меня  видеть?
 —  Это  почему  же  не  захочет?  —  возразил  Симонов.  —  Ста¬
рые  же  знакомые.  И  друг  мужа...  Нет!  Я  думаю,  наоборот:  бу¬
дет  рада...  —  И,  выйдя  из-за  стола,  сжал  мою  руку  выше  лок¬
тя.  —  Так  что  вот  так,  Хвиля!  Валяй  устраивайся.  А  вечерком
к  нам.  Будем  ждать...
 Не  прощаясь,  мы  расстались.  Люда  вручила  мне  направле¬
ние  в  гостиницу  «Европа».  И  я  отправился  устраиваться.
 Да,  это  был  тот  же  дом.  Я  поднялся  на  третий  этаж.  На  пло¬
щадке  на  всякий  случай  глянул  в  записку.  Все  точно.
 Дверь  открыла  сама  Клавдия.
 —  Здравствуй,  Филя!  —  обрадовалась  она  и  протянула  ру¬
ку.  —  Я  ждала  тебя...  —  Она  провела  меня  в  комнату.  —  Как
давно  мы  не  виделись!  —  И  добавила  с  виноватой  улыбкой:  —
А  Коля  задерживается.  Что-то  срочное...
 Она  теперь  стала  еще  красивее.  Черты  лица  мягче.  Глаза
под  темными,  разлетающимися  бровями  блестели.  Алые  губы
казались  более  чувственными.  И  держится  иначе:  ни  следа  бы¬
лой  гордости,  высокомерия,  выглядит  простой,  даже  скромной.
 220

Глядя  на  меня,  Клавдия  сказала:
 —  Так  много  времени  прошло!..
 —  И  событий  произошло  немало,  —  сказал  я.  —  Да  таких,
что  и  не  придумаешь  нарочно.  Ну  разве  можно  было  предполо¬
жить,  что  ты  станешь  женой  Симонова?
 Клавдия  рассмеялась.  Но  вдруг  смолкла:
 —  А  как  ты  относишься  к  нашей  женитьбе?  Может,  осуж¬
даешь  Колю?
 Я  удивленно  пожал  плечами.
 —  Почему,  собственно,  я  должен  его  осуждать?
 —  Ну  как  же?  —  сказала  Клавдия.  —  Он  коммунист.  Руко¬
водящий  работник.  А  я  из  буржуазной  семьи.
 —  Ты  же  порвала  с  ней.  И  если  Коля  верит  тебе...
 Клавдия  пристально  посмотрела  на  меня.  В  глазах  ее  мет¬
нулась  тревога.
 —  А  ты,  ты  веришь?  Ну  скажи.  Только  правду!
 Я  вспомнил  встречи  с  ней.  Прежде  она  свысока  смотрела  на
нас,  голодранцев.  Но  не  было  случая,  чтобы  солгала  или  обма¬
нула.  И  я  твердо  сказал:
 —  Да,  верю.
 —  Спасибо,  Филя!  Для  меня  это  важно.  Вы  ведь  с  Колей
друзья,  и  твое  мнение  много  значит.
 Нетрудно  было  догадаться,  чего  опасалась  она.  И  я  без  оби¬
няков  спросил:
 —  Ты  что  же  думала:  буду  настраивать  его  против  тебя?
 Клавдия  помолчала,  словно  собиралась  с  мыслями.
 —  Не  то  чтобы  настраивать...  Я  боялась...  ты  не  одобришь
его  выбора.
 —  Что  ты!..  Если  бы  не  он,  я  наверняка  женился  бы  на
тебе...  Конечно,  если  бы  ты  согласилась.
 Клавдия  рассмеялась.
 —  А  ты  мне  нравился.  Одно  время  даже  казалось,  что  влюб¬
лена  в  тебя.  А  как  познакомилась  с  Колей...
 Она  замолчала,  словно  устыдившись  своей  откровенности.
Я  же  спросил  неожиданно  для  самого  себя:
 —  А  Миня  Лапонин  где?  Он  чем  пробавляется?
 Клавдия  потемнела.  Но  ответила  сдержанно:
 —  Учится  в  Москве.  В  юридическом  институте.
 Новость  прозвучала  как  гром  среди  ясного  неба.
 —  Как  же  он  попал  туда?
 —  Я  подготовила,  —  сказала  Клавдия.  —  Занималась  с  ним.
Много  труда  на  него  потратила.
 Вспомнились  давние  разговоры,  в  которых  имена  Мини  и
Клавдии  стояли  рядом.
 221

—  А  замуж  за  него  не  собиралась?
 Клавдия  покраснела  и  опустила  глаза.
 —  Нет.  Да  и  на  что  он  мне?  Я  же  его  никогда  не  любила.
 —  Ради  чего  ж  ты  тратила  на  него  труд  и  время?
 —  Сама  не  знаю.  Может,  человеком  станет...  —  И,  помол¬
чав,  продолжала:  —  А  занимался  он  упорно.
 —  Но  почему  в  юридический?
 Клавдия  пожала  плечами.
 —  Кто-то  посоветовал.  Даже  обещал  поддержку.
 Кулацкий  сын  Миня  Лапонин  —  московский  студент!  Это  по¬
ходило  на  шутку.
 —  На  днях  мы  с  ним  встретились  в  Москве.  Случайно,  в  ре¬
сторане.  Он  явился  туда  с  дружками,  заметил  меня  и  подсел.
И  мы  немного  потолковали.
 —  Про  меня  ничего  не  плел?  —  встревожилась  Клавдия  и
смущенно  добавила:  —  Он  ведь  такой:  может  что  угодно  на¬
плести.
 —  Нет,  ничего  не  плел,  —  сказал  я.  —  Только  нареченной
называл  и  пригрозил  отбить  тебя  у  Симонова.
 Клавдия  наморщила  гладкий  лоб.
 —  Самовлюбленный  индюк.  Воображает,  что  все  может.
 —  А  знаешь,  он  здорово  изменился,  —  сказал  я.  —  Стал
такой  представительный.  Одет  с  иголочки.  Я  чуть  было  не  при¬
нял  его  за  важного  коммерсанта.  —  И  шутя  спросил:  —  А  что,
если  он  и  правда  отобьет  тебя  у  Николая?
 Лино  Клавдии  совсем  потемнело,  а  глаза  гневно  сверкнули.
 —  Ну  уж  этого  не  будет  никогда.  Я  даже  видеть  его  не  могу.
Он  тогда  так  надоел  мне,  что  я  готова  была  сбежать  из  этого
города.  И  сбежала  бы,  если  бы  ты  не  познакомил  нас  с  Колей.—
И  решительно  встряхнула  головой.  —  Ну  хватит  о  нем.  Рас¬
скажи  лучше  о  себе.  —  И  окинула  меня  быстрым  взглядом.  —
Коля  говорил:  ты  i  военной  форме.  И  она  будто  идет  тебе?
 Я  развел  руками.
 —  Форма  не  совсем  военная.  Без  петлиц  и  знаков  различия.
 —  А  вам  разрешается  ходить  в  гражданском?
 Я  невольно  рассмеялся.  И,  заметив  ее  недоумение,  пояснил:
 —  Да  мы  же  гражданские  работники.  А  вернее,  партийные.
Политотделы-то  —  партийные  органы,  созданные  для  выполне¬
ния  особых  задач.
 —  И  какие  ж  это  задачи?
 —  Задач  много.  А  главное:  в  короткий  срок  обеспечить
подъем  сельского  хозяйства.
 Опять  помолчали.  Потом  Клавдия  призналась:
 222

—  А  мне  хотелось  посмотреть  на  тебя-  в  военной  форме.
Она  должна  тебе  пойти.
 —  Как  раз  наоборот,  —  снова  рассмеялся  я.  —  Она  на  мне
как  на  огородном  пугале.  Я  сегодня  и  купил  на  «толкучке»  этот
костюм,  чтобы  не  показываться  тебе  на  глаза  в  политотдель¬
ской  робе.
 Клавдия  опять  почему-то  смутилась  и  перевела  разговор:
 —  А  еще  Коля  сказал,  что  ты  окончил  институт...
 —  Окончил,  —  подтвердил  я.
 —  Молодец!  —  горячо  произнесла  Клавдия.  —  Поздравляю!
А  вот  я  только  за  второй  курс  собираюсь  сдавать.
 Телефонный  звонок  прервал  разговор.  Звонил  Симонов.  Клав¬
дия  слушала  и  временами  только  поддакивала.  Я  без  стеснения
рассматривал  ее.  Да,  она  была  очень  красивой.  Но  красота  ее
меня  не  волновала.  И  я,  пожалуй,  покривил  душой,  сказав,
что  женился  бы  на  ней.
 —  Извини,  Филя!  —  Клавдия  положила  трубку.  —  Если  хо¬
чешь,  посмотри  газеты.  Вон  там,  на  столе.  А  я  пойду  разогре¬
вать  обед.  Коля  сейчас  приедет.
 Оставшись  один,  я  осмотрел  комнату.  Она  была  неузнавае¬
мой.  Стены  оклеены  розовыми  обоями.  Журнальные  иллюстра¬
ции  исчезли.  Пол  заново  выкрашен.  И  заполняли  ее  вещи,  кото¬
рые  украшали  комнату  Клавдии  в  особняке  на  тихой  улице.
 С  Ворониным  мы  встретились  на  следующий  день..  Зашли  к
нему  вместе  с  Симоновым.  Тот  церемонно  представил  меня  и
заметил,  что  я  выгодно  отличаюсь  от  других  помполитов:
 —  Богатый  комсомольский  опыт.  Высшее  образование.  Вдо¬
бавок  журналистское.  В  своем  роде  уникум.
 Воронин  дружески  поздоровался  со  мной.  И  сказал,  обра¬
щаясь  к  Симонову:
 —  Ты,  Коля,  говоришь  так,  как  будто  мы  в  первый  раз  ви¬
димся.  А  мы  знакомы,  можно  сказать,  с  давних  времен.
 Воронин  заговорил  о  моем  районе.  Он  несколько  раз  бывал
в  Буграх  и  с  похвалой  отзывался  о  них.
 —  Места  красивые,  —  рассказывал  он.  —  Дон.  Много  садов.
Земля  плодородная,  хлеборобов  не  обижает.  Конечно,  если  доб¬
росовестно  грудятся.  Комсомольский  актив  крепкий.  И  райком
комсомола  неплохой.  А  в  райкоме  секретарем  Чумакова  Мария.—
И  вдруг  раскрыл  глаза.  —  Постой,  постой!  Да  вы  же  знаете
ДРУГ  друга!  Из  одной  деревни.  Знаменка,  кажется?
 —  Знаменка,  —  подтвердил  я.  —  Бугровский  выбрал  потому,
что  Маша  гам  работает.
 223

—  Это  хорошо,  —  одобрил  Воронин.  —  Да,  да!  —  сказал
он.  —  Она  жив  Хаве  бывала,  когда  ты  там  трудился.  Кажется,
там  и  была  ранена  кулаками?  Да,  —  продолжал  он,  и  лицо  его
просветлело.  —  Отважная  комсомолка.  И  стойкая  коммунистка.
 Я  слушал  и  вспоминал  встречи  с  ним.  Каждый  раз  он  ка¬
зался  чересчур  спокойным.  Не  чувствовалось  в  нем  горячего
энтузиазма,  которым  все  мы  были  заряжены.
 Но  вот  минули  три  года  после  нашей  последней  встречи.
По  времени  срок  небольшой.  А  по  делам  огромный.  Народ  пе¬
ределывал  жизнь.  В  переделке  этой  менялся  и  сам.
 Другим  стал  и  Воронин.  Он  выглядел  подтянутым,  смуглое
лицо  озаряла  сдержанная  радость.  Синие  глаза  излучали  свет.
Даже  голос  звучал  по-другому  —  более  отчетливо  и  убедительно.
 —  Работать  в  Буграх  будет  интересно,  —  говорил  он.  —
Комсомольцы  там  боевые.  Надо  только  подход  к  ним  найти.
И  тогда  успех  придет  сам.
 Я  пообещал  написать,  если  будет  что-либо  интересное.  Симо¬
нов  же  посулил  в  скором  времени  побывать  в  Буграх.  На  этом
мы  и  расстались.
 С  моим  приездом  молчановский  политотдел  был  почти  уком¬
плектован.  Задерживался  только  заместитель  начальника  полит¬
отдела  по  партработе.  Однако  его  ждали  со  дня  на  день.
 Перед  встречей  с  Осадчим,  начальником  политотдела,  я  вол¬
новался.  Как-то  сложатся  отношения?  Сумеем  ли  сработаться?
В  райкоме  партии,  куда  я  зашел  с  просьбой  помочь  добраться
до  Молчановки,  его  хвалили:
 —  Человек  он  справедливый.  И  умом  не  обижен...
 Таким  Осадчий  показался  и  мне.
 Беседовали  долго.  Он  поинтересовался,  как  я  доехал,  рас¬
спросил  о  прошлом.  Обрадовался,  когда  узнал,  что  я  окончил
институт.
 —  Это  хорошо,  —  мягко  сказал  он.  —  Институт  —  великое
дело.  Жизнь  будешь  лучше  видеть.  В  глубины  ее  сможешь  про¬
никнуть...
 Осадчий  и  сам  приехал  в  политотдел  недавно.  Но  уже  успел
познакомиться  с  зоной.  И  теперь  говорил,  что  работа  предстояла
интересная,  хотя  и  нелегкая.
 —  Люди  тут,  как  и  везде,  трудолюбивые  и  честные.  Только
еще  не  привыкли  к  коллективному  труду.
 Вошла  темноволосая  женщина.  Осадчий  с  видимым  удоволь¬
ствием  потряс  ее  руку  и  сказал:
 —  Уралова  Ольга  Михайловна.  Помощник  по  женработе.
 Уралова  окинула  меня  изучающим  взглядом.
 —  Добро  пожаловать,  товарищ  Касаткин!  —  сказала  она  чи-
 224

стым,  низким  голосом.  —  Живем  мы  тут  по-простому,  а  потому
выкладывай,  как  звать  тебя.
 Я  назвался  полным  именем,  но  тут  же  добавил,  что  всюду
меня  звали  Хвилей.  Уралова  довольно  кивнула  и  тоном,  не  до¬
пускавшим  возражений,  заявила:
 —  Будешь  и  у  нас  Хвилей.  Просто  и  ясно.  И  даже  поэ¬
тично...
 Потом  в  кабинет  ворвался  редактор  политотдельской  много¬
тиражки  «Вперед»  Аркадий  Лукашов.  Осадчий  представил  нас
ДРУГ  другу.  Говоря  обо  мне,  подчеркнул,  что  я  дипломирован¬
ный  журналист.  Этому  Лукашов  обрадовался  несказанно  и  тут
же  зачислил  меня  в  постоянные  корреспонденты  своей  газеты.
 —  Писать  придется  бесплатно,  —  предупредил  он.  —  Но  это
не  значит,  что  можно  писать  плохо.  Как  раз  наоборот.  От  на¬
шего  брата  требуется  наиболее  полная  отдача  мастерства  и  та¬
ланта.
 Я  признался,  что  пока  еще  не  считаю  себя  журналистом:
 —  Одно  образование  не  дает  такого  звания.  В  нашем  деле
самое  главное  —  опыт.
 Лукашов  подумал  и  изрек:
 —  Тем  лучше.  Теорию  освоил  в  институте.  Практику  прой¬
дешь  у  меня.  Начнем  с  азов  и  низов.  —  Он  сунул  мне  в  руки
последний  номер  многотиражки.  —  Вот  познакомься.  И  оцени.
 Это  была  небольшая  газета.  Две  страницы  на  квадратном
листе.  Крохотная  передовица  о  подготовке  к  севу.  И  множество
мелких  заметок.  Под  заметками  стояли  разные  фамилии.  Но  поч¬
ти  все  они  были  написаны  Лукашовым.  И  хотя  он  старался
писать  их  по-разному,  они,  как  мухи,  были  похожи  одна  на
другую.
 —  Самому  все  приходится  делать,  —  пожаловался  Лука¬
шов.  —  Писать,  редактировать,  возить  материал  в  районную
типографию,  набирать,  печатать,  развозить  по  селам.
 —  А  читают  ее,  твою  многотиражку?
 Круглое  лицо  Лукашова  засветилось  как  луна.
 —  От  корки  до  корки.  И  даже  обсуждают.  А  кроме  того,  —
с  усмешкой  добавил  он,  —  бумага  такая  —  лучше  для  курева
и  не  надо.  К  тому  ж  достается  бесплатно.
 Осадчий,  Уралова  и  Лукашов  понравились  мне,  и  я  сразу
почувствовал  себя  как  в  родной  семье.
 Размещался  политотдел  на  окраине  Молчановки,  в  том  же
доме,  где  и  контора  МТС,  только  вход  был  отдельный.
 В  самой  большой  из  трех  комнат  оборудовали  кабинет  на-
 15  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 225

чальника.  В  самой  маленькой  сидела  Наташа  Мельникова,  сек¬
ретарь  политотдела.  Эту  комнату  назвали  прихожей.  Но  стара¬
тельная  и  находчивая  Наташа  сделала  ее  такой  уютной,  что
Осадчий  однажды  шутливо  сказал:
 —  Да  это  не  прихожая,  а  скорее  пригожая.
 И  комнату  Наташи  с  тех  пор  стали  называть  «пригожей».
 Квартировали  работники  политотдела  в  Молчановке.  Это  бы¬
ло  большое  русское  село.
 Вид  у  села  был  невзрачный.  Амбары  разобраны  и  свезены
на  колхозный  двор.  Другие  надворные  постройки  за  ненадоб¬
ностью  распилены  на  дрова.  Казалось,  ураган  пронесся  над  се¬
лом,  разметал  его,  до  неузнаваемости  изменив  облик.
 —  Переходный  период,  —  сказал  Осадчий,  когда  я  поде¬
лился  с  ним  своими  впечатлениями.  —  Пройдет  время,  и  все
изменится.  И  не  только  село,  а  и  сами  жители.
 Поставили  меня  на  квартиру  в  такую  же  хату  без  двора.
Но  внутри  в  ней  было  опрятно.  В  углу  —  выскобленный  добела
большой  стол.  Кровать  у  глухой  стены  застлана  многоцветным
лоскутным  одеялом.  Старинный  комод  сверкал  лаком.  На  под¬
оконниках  цвела  яркая  герань.
 Привела  меня  на  квартиру  Наташа.  Приветливо  поздоровав¬
шись  с  хозяевами,  сказала:
 —  Принимайте  постояльца,  товарищи  Грачевы!  А  завтра  по¬
жалуйте  в  бухгалтерию  МТС  для  заключения  договора  на  съем
помещения.  Плату  будете  получать  раз  в  месяц.
 Выслушав  Наташу,  крупный  рыжебородый  мужик  взглянул
на  молодку,  сидевшую  за  шитьем,  и  густым  басом  сказал:
 —  Проводи,  Юлька!  И  покажи.
 Отложив  шитье,  Юлия  молча  встала,  неслышно  ступая  ма¬
терчатыми  чувяками,  пошла  в  сени.  С  чемоданом  в  руках  я
последовал  за  ней.  Из  сеней  мы  попали  в  небольшую  комнату.
Стены  побелены.  Земляной  пол  посыпан  свежим  песком.  Верх¬
нюю  часть  окна  перекрывала  вырезанная  кружевами  бумага.
Деревянный  топчан  застлан  дерюжкой.
 Остановившись  посреди  комнаты,  Юлия  сказала:
 —  Вот,  гляди!  Коль  нравится,  оставайся.  Коль  нет,  ищи  дру¬
гих.  Не  неволим.
 Я  окинул  взглядом  комнату.
 —  Спасибо.  —  И  сунул  чемодан  под  топчан.
 —  А  звать-то  как?  —  спросила  Юлия.  —  Извиняюсь  за  лю¬
бопытство...
 —  По  фамилии  Касаткин,  —  ответил  я.  —  А  по  имени
Хвиля.
 Юлия  подумала,  словно  решая  что-то:
 226

—  Фамилия  ничего.  Даже  красивая.  А  вот  имя...  Имя  чуд¬
ное  —  Хвиля.  По-нашенскому  —  непогодь.  —  И,  скупо  улыб¬
нувшись,  похвалилась:  —  А  комнату  я  убрала.  Побелила,  по¬
стель  приготовила.  Подушку  пуховую  отдала.
 Я  поблагодарил  ее  и  спросил,  кто  живет  в  доме.
 —  Я  тут  замужем,  —  пояснила  Юлия.  —  Мужа  звать  Ки¬
рюха,  ну,  стало  быть,  Кирилл.  Он  в  горнице,  веревку  вьет.
А  старики  —  свекор  и  свекруха.  Свекра  звать  Захар  Никитич,
свекруху  —  Анфиса  Капитоновна.  Вот  и  вся  наша  семья.
 Вернувшись  в  горницу,  я  объявил,  что  остаюсь  у  них,  и  по¬
просил  сколотить  хоть  какой-нибудь  столик:
 —  Заниматься  придется.  Читать,  писать.  А  без  стола  не¬
удобно.
 Захар  Никитич  почесал  в  бороде  и  поднял  глаза  на  сына.
 —  Возьми  доску  под  клетью,  Кирюха!  Распили,  построгай.
И  на  стойки  пригвозди...
 1  Я  вызвался  помочь  Кириллу.  Мы  сразу  же  вытащили  из-под
пола  пристройки  к  хате  широкую  доску.  Разметили  ее  аршином.
Распилили  поперечной  пилой.
 Я  предложил  сделать  стол  на  ножках,  а  не  на  стойках,  вби¬
тых  в  земляной  пол:
 —  Чтобы  можно  было  переставлять  его.  И  чтобы  пригодился,
когда  уеду  от  вас.
 Кирилл  пытливо  посмотрел  на  меня.
 —  А  гы  что,  ненадолго  к  нам?
 —  Да,  думаю,  не  задержусь.  Выполним  свои  задачи  и,  как
говорится,  айдаси  восвояси.
 Кирилл  отыскал  рубанок  и  долото.  Я  принялся  строгать  до¬
ски,  устроившись  на  крыльце.  Наблюдая  за  мной,  Кирилл  по¬
интересовался:
 —  Видать,  приходилось  плотничать!
 —  Всякое  приходилось,  —  уклончиво  ответил  я.  —  Рос  на
такой  же  земле,  как  и  ты.
 —  Только  вырос  не  таким,  —  возразил  Кирилл.  —  Видно,
птица  высокого  полета.
 —  Птица  ли,  не  знаю,  —  сказал  я.  —  А  вот  насчет  полета.-
Говорят,  высоко  летать,  больно  падать.
 На  улице  показался  парень  в  телогрейке  и  суконных,  из¬
рядно  потертых  галифе.  Кирилл  окликнул  его  и,  когда  парень
свернул  к  нам,  сказал  мне:
 —  Генка  Жуков,  секретарь  нашей  ячейки.  Ничего  парень,
башковитый.  —  И  Жукову,  когда  тот  остановился  перед  на¬
ми:  —  Наш  помполит  Касаткин!  Только  что  прибыл,  и  на  квар¬
тиру  к  нам  поставлен.
 15*
 227

Смуглое  лицо  Жукова  расплылось  в  улыбке.  Он  сунул  мне
руку.
 —  С  комприветом!
 И  уселся  рядом  на  завалинке.  А  Кирилл,  кивнув  в  мою
сторону,  заметил:
 —  Видал,  как  мастерит?  Не  одной  головой,  а  и  руками  со¬
ображает.
 —  Добро!  —  отозвался  Жуков.  —  Свойский,  значит.  Стало
быть,  сладимся.
 В  полдень  я  медленно  катил  на  велосипеде  к  политотделу.
Погода  стояла  теплая.
 Меня  спугнул  гудок  автомобиля.  Я  свернул  в  сторону  и  уви¬
дел  на  дороге  зеленый  «газик».  Сразу  узнал  Гогу  Мухаперца,
шофера  райкома  партии.  Глядя  на  меня  через  стекло,  он  ска¬
лил  белые  зубы.  А  рядом  с  ним  сидела...  Да,  это  была  Маша
Чумакова.
 Бросив  велосипед,  я  ринулся  к  машине.  И  когда  она  оста¬
новилась,  распахнул  дверцу.  Маша  спрыгнула  на  землю  и,  улы¬
баясь,  протянула  мне  руку.
 —  Федя!  —  сказала  она.  —  Здравствуй!
 Я  стиснул  ее  ладонь.
 —  Здравствуй,  Маша!
 Гога  прокричал  что-то  и  покатил  к  политотделу.  А  мы  стоя¬
ли  н  смотрели  друг  на  друга.  Мне  хотелось  обнять  ее,  поцело¬
вать.  Такое  желание,  видно,  испытывала  и  Маша.  Но  что-то  удер¬
живало  нас.  Может,  то,  что  мы  были  на  улице?  А  может,  три
года,  лежавшие  между  нами?
 —  Пошли,  —  предложила  Маша.
 Я  поднял  велосипед,  и  мы  двинулись  по  дороге.
 —  Вчера  звонил  Симонов,  —  сказала  Маша,  теребя  косынку
на  груди.  —  Я  была  так  удивлена.  —  И  взглянула  на  меня.  —
Как  же  ты  промчался  мимо  райкома?
 —  Райком  оказался  на  замке,  —  ответил  я.  —  Ты  была  в
отъезде.
 —  Наверно,  в  Калиновке,  —  сказала  она.  —  А  потом  что  яс
не  позвонил,  не  дал  знать  о  приезде?
 —  Был  уверен,  что  ты  знаешь,  —  оправдывался  я.  —  Из  об¬
кома  не  могли  не  сообщить.  Вот  и  ждал,  когда  заинтересуешься.
 Маша  снова  глянула  на  меня  и  тепло  улыбнулась.
 —  Длиннющий  и  худущий.  Такой  же,  как  и  был.
 —  А  ты  здорово  переменилась,  —  сказал  я.  —  Прямо  не
узнать.  Стала  такая  интересная.
 228

Маша  смущенно  рассмеялась.  Она  и  в  самом  деле  изменилась.
Даже,  кажется,  чуточку  подросла.  Лицо  смуглое,  большие  се¬
рые  глаза.  Волосы  у  нее  были  густые,  каштановые.
 Зеленый  «газик»  стоял  у  политотдельского  крыльца.  Но  Гоги
за  рулем  не  было.  Мы  увидели  его  в  «пригожей».  Он  сидел  у
столика  и  не  сводил  глаз  с  Наташи.
 У  Осадчего  были  Самойлов,  директор  МТС,  и  Бартеньев,
главный  механик.  Чумакова  попросила  Наташу  предупредить
начальника  политотдела  о  ее  приезде.  А  пока  предложила  схо¬
дить  к  трактористам.
 —  Ты  с  ними-то  познакомился?  —  спросила  она,  когда  мы
снова  оказались  на  улице.  —  Ребята  тут  боевые.  На  работу  го¬
рячие.  Жаль  только,  что  девчат  нет.  Ни  одной  трактористки.
 —  Ав  других  зонах?
 —  Ив  других  нет.  Не  женское,  говорят,  дело!
 Мы  завернули  за  угол  дома.
 —  Я  всегда  захожу  в  мастерскую,  когда  бываю  здесь,  —
продолжала  Маша.  —  Славные  ребята  трактористы.  Просто  не¬
понятно:  почему  девчонки  боятся  их?..
 Маша  приехала  всего  на  один  день,  но  решила  повидаться
с  Генкой  Жуковым:  как  можно  быть  в  селе  и  не  встретиться
с  секретарем  ячейки?
 Жуков  точил  на  завалинке  мотыгу.  Машу  встретил  привет¬
ливо  и,  вытянувшись  перед  ней,  громко  произнес:
 —  Нашей  Маше  компривет!
 Потом  пригласил  нас  в  хату.  Генкина  мать,  Ксения  Власьев¬
на,  расцеловала  Машу  как  родную  и  сразу  же  отправилась  на
кухню.  А  мы,  усевшись  за  стол,  завели  разговор  о  комсомоль¬
ских  делах.  Впрочем,  говорили  больше  Маша  и  Генка.  Я  же  на¬
блюдал.  Маша  держалась  свободно,  расспрашивала  о  ребятах.
Она  знала  их  всех.  Знакома  была  со  многими  колхозниками  и
часто  безошибочным  суждением  о  ком-нибудь  заставляла  Генку
теряться.
 Медленно  росла  ячейка.  Молодежь  пока  еще  сторонилась
общественных  дел.
 Выслушав  Генку,  Маша  сказала:
 —  Это  оттого,  что  мы  агитируем  отвлеченно,  до  нутра  не
добираемся.  И  принимаем  пока  тех,  кто  идет  сам,  а  не  тех,  кто
нам  нужен.  А  а  первую  очередь  нам  нужны  передовики,  такие,
что  другим  пример  показывают.  —  Она  назвала  Юлию  Грачеву,
мою  молодую  хозяйку.  —  Вот  ее-то,  Юлию,  надо  вовлечь  в  ком¬
сомол.
 Жуков  замахал  руками.
 229

—  Чего  захотела!  Да  к  ней  и  на  козе  не  подъедешь.  Кирюха
сколько  бился!  И  ничего  не  добился.  А  нас  она  на  сто  шагов
не  подпустит.
 Маша  терпеливо  выслушала  и  посоветовала:
 —  А  вы  попробуйте  так:  организуйте  девичье  звено,  ска¬
жем,  на  прополке  кукурузы,  и  звеньевой  поставьте  ее.  Доверьте
ей  больше,  чем  она  ждет.  Тогда  она,  может,  и  сама  попро¬
сится...
 Ксения  Власьевна  принесла  яичницу  на  сковороде.  Порезала
на  маленькие  куски  ржаной  непросеянный  хлеб  и  добродушно
сказала:
 —  Ешьте,  ребятки,  и  не  обессудьте.  Чем  богаты,  тем  и  рады.
 Утром  Осадчий  задержал  нас  в  политотделе.  Надо  было  по¬
знакомиться  с  Иваном  Алексеевичем  Гусаровым,  заместителем
по  партработе,  который  приехал  накануне.
 —  Встретились,  что  называется,  на  ходу,  —  рассказывал
Осадчий,  пока  мы  ожидали  Гусарова.  —  Приехал  вчера  вече¬
ром.  Прямо  с  дороги  зашел  в  политотдел.  Коротко  рассказал
о  себе...  —  И,  помолчав,  словно  вспоминая,  закончил:  —  Ничего
особенного.  Все,  как  и  у  нас  с  вами.  Трудовая  жизнь,  партий¬
ная  работа...
 Лукашов  спросил,  из  какой  организации  Гусаров  мобилизо¬
ван  в  политотдел.
 —  В  обкоме  партии  работал.  Инструктором  в  сельхозотде-
ле.  —  Подумав,  Осадчий  добавил:  —  С  виду  уравновешенный.
И  в  обстановке  разбирается.  Ну  а  там  время  покажет.  Оно  луч¬
ший  судья  наших  достоинств  и  недостатков.
 —  Ас  семьей  как?  —  поинтересовалась  Уралова.
 —  Семья  есть,  —  сказал  Осадчий.  —  Но  пока  он  приехал
один.  Дочка  учится  в  шестом  классе.  А  у  нас  тут,  как  известно,
семилеток  пока  нет.  Жена  недавно  выдвинута  начальником  сек¬
тора  в  облплане.  Боится  оказаться  у  нас  без  дела...  —  И,  пожав
плечами,  продолжал:  —  О  семье  он  говорил  как-то  неопреде¬
ленно.  Я  так  и  не  понял,  как  он  думает  с  ней  устраиваться.
 Разговор  прервал  худощавый  мужчина  в  политотдельском
костюме.  Он  неторопливо  вошел  в  кабинет,  слегка  кивнул  всем
и  сказал  немного  глуховатым  голосом:
 —  Здравствуйте,  товарищи!  —  И,  подойдя  к  поднявшемуся
из-за  стола  Осадчему,  пожал  его  руку.  —  Доброе  утро,  Леонид
Романыч!
 Осадчий  обратился  к  нам:
 —  Вот,  пожалуйста,  товарищи!  Гусаров  Иван  Алексеич.  За¬
меститель  по  партийной  работе.  Прошу  знакомиться.
 230

Гусаров  подошел  к  Ураловой  и  протянул  руку  с  узловатыми
пальцами.
 —  Очень  приятно!  —  произнес  он.  —  Вижу:  пом  полит  по
женработе.  Не  так  ли?
 Ольга  привстала.  И,  почему-то  смутившись,  ответила:
 —  Вы  угадали...  Уралова  Ольга  Михайловна.
 Гусаров  кивнул  ей,  словно  поблагодарив.
 Потом  поздоровался  со  мной  и  Лукашовым  и,  вернувшись  к
столу,  присел  на  стул.
 —  Курить  можно?
 —  Конечно!  —  поспешно  ответил  Осадчий,  словно  извиняясь,
что  сам  не  предложил.  —  Пожалуйста,  Иван  Алексеич!  —
И  достал  из  ящика  стола  пачку  папирос.  —  Хочешь  моих?
 —  Спасибо!  —  Гусаров  извлек  из  кармана  деревянный  порт¬
сигар.  —  Курю  махорку.  Предпочитаю  крепкий  дымок.
 Оба  закурили.  Осадчий,  с  шумом  выдохнув,  сказал,  обра¬
щаясь  ко  всем:
 —  Вчера  я  коротко  информировал  Ивана  Алексеича.  Так
что,  думаю,  в  основном  он  в  курсе  наших  дел.
 —  Прошу  прощения!  —  прервал  его  Гусаров.  —  Считаю  не¬
обходимым  сообщить  о  причине  опоздания.  Задержался  на  сбо¬
рах  политработников  запаса.  Международная  обстановка,  как  вы
знаете,  осложняется.  Фашисты  в  Германии  грозят  нам  оружием.
Вот  и  приходится  военным  органам  принимать  кое-какие  меры.
 Осадчий  добродушно  улыбнулся  и  с  торжественной  ноткой
в  голосе  произнес:
 —  Должен  отметить,  товарищи!..  И  делаю  это  с  большим
удовольствием...  Наконец-то  политотдел  наш  в  полном  составе.
И  хорошо,  что  вовремя:  завтра  начинаем  выборочный  сев  ко¬
лосовых.
 —  А  почему  запаздываем  с  севом?  —  спросил  Гусаров.  —
Другие  зоны  нашего  района,  кажется,  уже  начали  посевную
компанию?
 —  Почва  у  нас  еще  не  готова,  —  пояснила  Уралова.  —
Не  подсохла  еще,  не  поспела.
 —  Почему  же  в  других  зонах  уже  поспела?
 —  По  ту  сторону  Дона  открытая  степь,  —  вмешался  Осад¬
чий.  —  Ветры  там  быстро  высушивают  землю.  А  позади  наших
полей  лес.  Он  защищает  их  от  ветров.
 —  Да,  —  подтвердил  Лукашов.  —  Земля  у  нас  черноземная.
И  грязь  долго  держится.  Не  уверен,  смогут  ли  завтра  тракто¬
ристы  начать  пахоту...
 Пока  Осадчий,  Уралова  и  Лукашов  подробно  и  обстоятельно
отвечали  на  вопросы  Гусарова,  я  исподволь  наблюдал  за  ним.
 231

Он  казался  крепким.  На  смуглом  лице  —  маленькие,  глубоко
посаженные  глаза,  большой  нос  с  еле  приметной  горбинкой,  тон¬
кие  губы,  заостренный  подбородок.  А  на  голове  —  густая  шапка
темных,  слегка  вьющихся  волос.
 Заканчивая  беседу,  Осадчий  сказал:
 —  Завтра  тракторы  выходят  в  поле.  Закрепляются  они  сле¬
дующим  образом.  Первая  бригада  работает  в  Молчановке,  на
центральной  усадьбе.  Здесь  останется  товарищ  Гусаров,  ему  не¬
обходимо  познакомиться  с  МТС.  Товарищ  Касаткин  едет  в  Вяз¬
ники  и  Никольское,  во  вторую  бригаду.  Она  у  нас  комсомоль¬
ско-молодежная,  так  что  ему  сподручней  всего  работать  там.
Товарищ  Уралова  —  в  Березовку  и  Черкизово,  в  третью  брига¬
ду.  —  Он  размашисто  подписал  бумагу,  на  которой  это  было
расписано.  —  Все  вопросы  решать  оперативно  с  секретарями
партячеек  и  председателями  колхозов.  О  том,  чего  нельзя  решить
на  месте,  докладывать  мне.  Я  также  буду  в  поле.  —  И  снова
окинул  нас  зорким  взглядом.  —  Вот  так,  товарищи!  Весна  для
всех  нас  —  трудный  и  почетный  экзамен.  И  я  надеюсь,  мы  вы¬
держим  его  с  честью!
 Погода  установилась  теплая,  безветренная.  Солнце  не  задер¬
живалось  в  редких  облаках.  Оно  словно  старалось  как  можно
скорее  согреть  и  подсушить  землю,  помочь  людям  в  их  нелегкой
борьбе  за  хлеб  насущный.
 Тракторы  поднимали  залежь  под  яровые.  В  полях  перекаты¬
вался  мерный  гул.  Он  будоражил  застойную,  зыбкую  тишь.
За  плугами  тянулись  лоснящиеся  ленты  подрезанного  и  пере¬
вернутого  лемехами  чернозема.
 Разделившись  поровну,  вторая  бригада  работала  сразу  в
обоих  колхозах.  Три  трактора  поднимали  поля  колхоза  «Труд»,
три  —  колхоза  «Победа».
 За  тракторами  закрепили  плугарей.  Это  были  надежные  ре¬
бята  из  местных  сел,  они  охотно  шли  в  тракторную  бригаду:
дома-то  насидишься  впроголодь,  а  здесь  кормили  прилично.
К  тому  же  кто  не  мечтал  покрасоваться  потом  и  за  рулем  трак¬
тора,  стать  трактористом?
 Из-за  раздела  бригады  мне  приходилось  мотаться  на  вело¬
сипеде  из  одного  села  в  другое.  Впрочем,  не  только  поэтому.
В  обоих  моих  колхозах  дела  шли  из  рук  вон  плохо.  Тракторов
не  хватало,  а  лошади  за  зиму  обессилели  и  отказывались  тя¬
нуть  плуг  или  сеялку.  Да  и  не  хватало  лошадей.  Много  погибло
зимой  от  холода  и  бескормицы.  Так  что  план  сева  оказался  под
угрозой:  на  четверть,  а  то  и  на  треть  земля  могла  остаться  неза-
232

сеянной.  И  колхозы  опять,  как  и  в  прошлые  годы,  оказались
бы  без  хлеба.  Перед  нами,  политотдельцами,  была  поставлена
задача,  которую  мы  считали  священной:  засеять  все  колхозные
земли,  вырастить  и  собрать  хороший  урожай  и  уже  в  этом  году
сдать  государству  достаточно  хлеба.  А  может  получиться,  что
мы  не  вспашем  и  не  засеем  эти  земли.  Неужели  так  и  будет?
 Невеселые  мысли  преследовали  меня.  Безуспешно  ломал  я
голову  над  тем,  как  ускорить  сев  в  своих  колхозах.  Но  ничего
путного  придумать  не  мог.  Да  и  что  можно  было  придумать?
Люди  все  же  откликались  на  призывы.  А  вот  лошади...  Они  не
поддавались  никакой  агитации.
 Налегая  на  педали,  я  в  который  раз  за  день  катил  по  про¬
селочной  дороге.  Она  пролегла  между  землями  вязниковского
и  Никольского  колхозов.  Справа  и  слева  расстилалась  ровная
степь.  Неужели  она  так  и  останется  невспаханной?  Неужели  по¬
кроется  не  изумрудной  зеленью  яровых,  а  сорняками?
 Солнце  уже  опускалось  к  горизонту,  когда  дорога  нырнула
в  заросший  голым  кустарником  овраг.  По  дну  оврага  бродила
корова.  Неподалеку  паслось  еще  несколько.  А  потом  из-за  ку¬
ста  показался  старик  и  поднял  руку.
 —  Огоньку  трошки  не  найдется,  сынок?  Трубочку  разжечь.—
И  показал  зажатую  в  темной  ладони  обугленную  трубку.  —
Трут  весь  вышел.
 Я  сказал,  что  не  курю,  и  спросил,  чьих  коров  пасет  он.
 —  Вязниковских.  Пастух  я  у  них,  у  вязниковцев,  стало  быть.
Кормлю  их  коровок  чем  бог  послал,  чтобы  сами  людей  под¬
кармливали.
 —  И  как  они,  коровки-то?  —  продолжал  я,  не  зная,  чем  за¬
кончить  разговор.
 —  Да  слава  богу!  —  подтвердил  пастух.  —  Справные.  —
И  сжал  бороду,  словно  выжимая  из  нее  воду.  —  Да  теперича
ужо  не  страшно.  Зима-то  отлютовала.  А  весна  она,  вишь,  по-
матерински  жалеет.  С  каждым  днем  силушку  им  прибавляет.
И  они  у  меня  такие,  что  хоть  в  плужок  запрягай...
 Я  посмотрел  на  коров,  щипавших  зеленую  траву,  и,  схватив
жилистую  руку  пастуха,  затряс  ее.
 —  Спасибо  вам,  дедуся!
 Старик  удивленно,  даже  испуганно  заморгал  слезящимися
глазами.
 —  Да  за  что  же  спасибо-то,  сынок?
 —  За  подсказку,  дедуся!  —  сказал  я,  проворачивая  педаль.—
За  хорошую,  добрую  мысль!
 Старик  ничего  не  понял  и  смотрел  на  меня,  раскрыв  беззу¬
233

бый  рот.  Я  помахал  ему,  вскочил  на  велосипед  и  стремительно
помчался  в  село.
 Говорили  все  разом.  Даже  кричали  —  с  обидой,  гневом,  со
слезами.  Вскакивали,  размахивали  руками  и,  казалось,  готовы
были  разорвать  нас  в  клочья.
 А  мы  сидели  на  завалинке  и  молча  слушали.  Наорутся  и
утихомирятся.  И  тогда  можно  повторить  все  сначала.  Да,  рань¬
ше  здесь  на  коровах  не  пахали.  Это  так.  Но  теперь  придется.
Хочешь  не  хочешь,  а  соглашайся.  Другого  выхода  нет.
 Буйствовали  все  больше  женщины.  Многих  из  них  я  видел
впервые:  не  успел  еще  познакомиться.  И  теперь  с  досадой  и
любопытством  наблюдал  за  ними.  Досадовал  на  их  несознатель
ность  и  неуступчивость.  А  любопытство  вызывала  злость,  с  какой
они  набрасывались  на  нас.
 Вот  привстала  худосочная,  морщинистая  старуха.  И,  сотря¬
саясь  от  ярости,  завопила:
 —  Изверги!  Вот  вы  кто!  Тираны!  Хлеба  лишили!  Теперича
молока  лишить  захотели!  Голодом  уморить  собираетесь!..
 Ее  перебила  круглолицая  и  грудастая  молодуха,  которая
вдруг  закричала  во  весь  голос:
 —  Не  дам!..  Хочь  зарежьте,  не  дам!
 Я  наклонился  к  Деркачу,  председателю  колхоза,  и  спросил,
кто  такая.  Но  раньше,  чем  тот  ответил,  молодуха  крикнула:
 —  Не  его  спрашивай!  Меня  спроси!  Агафья  Перепелкина.
А  попросту  —  Гапка.  Разводная  баба!  И  заводная  горемыка!
А  только  корову  не  дам!  Хочь  зарежьте  меня  и  съешьте!..
 Деркач  не  выдержал,  встал,  поднял  руки  и  крикнул:
 —  А  ну  хватит!  Довольно!  —  И  они  затихли,  молча  уста¬
вились  на  него.
 —  Чего  раскудахтались?  Хоть  и  бабы,  а  все  ж  не  куры.
Умом  бы  лучше  раскинули.  Подумайте,  что  станется  с  вашими
коровами?  Да  ровным  счетом  ничего.  Потружатся  две  недели  и
опять  на  отгулы.  А  колхоз  всю  землю  засеет.  И  хлебом  на  буду¬
щее  всех  обеспечит.
 —  Как  же,  обеспечит!  —  выкрикнула  Гапка.  —  Держи  кар¬
ман  шире!  Знаем  вас  как  облупленных.  На  посулы  мастера.
А  на  помочь  днем  с  огнем  не  найдешь.
 Гапку  поддержала  косоглазая  баба:
 —  Брехуны  непутевые!  Обещали  хорошую  жисть.  А  выхо¬
дит,  хочь  в  могилу  ложись.  Сколько  крику  про  колхоз!  А  в  кол¬
хозе  шиш  под  нос.
 —  Не  все  сразу,  Пантелеевна!  —  возразила  пожилая  жен¬
234

щина.  —  Кулаки,  и  те  не  в  один  год  богатели.  А  им-то  легче
было  богатеть.  Чужим  трудом  наживались.  А  мы  трудовая  семья.
И  сами  должны  для  себя  стараться.
 —  Василиса  Демьяновна  Кочетова,  —  шепнул  мне  Деркач.  —
А  зовется  теткой  Васькой.  Сознательная...
 Опять  заговорила  Гапка.  Кулаками  уперлась  в  крутые  бока.
 —  А  я  все  одно  не  дам  корову.  Ни  за  какие  блага.  Саму
лучше  в  плуг  запрягайте.
 Ей  ответила  та  же  Василиса  Кочетова:
 —  А  гы  пробовала  запрягаться,  Гапка?  Нет?  А  я  пробо¬
вала.  Как  лошадь  пала,  всей  семьей  в  сохе  ходили.  Даже  мало¬
летняя  Анютка  тянула  лямку.  Сколько  поту  пролили!..  А  хлеба
почти  не  видели.  А  теперь  вон  тракторы  на  нас  работают.
И  что  ж,  что  не  успевают?  Не  нынче,  так  завтра  успеют.  Завт-
ра-то  их  будет  больше.  А  сейчас  надо  самим  себе  помочь.  И  ни¬
чего  с  коровами  нашими  не  станется...
 Последние  слова  Василисы  потонули  в  шуме.  Деркач  снова
призвал  к  порядку.  Когда  возбуждение  улеглось,  сказал:
 —  Хватит  болтать  попусту.  Приневоливать  никого  не  будем.
Кто  пойдет  навстречу,  тому  и  благодарность.  А  с  благодарностью
и  дополнительная  плата  по  урожаю.
 —  А  мне  не  нужна  ваша  плата!  —  опять  выкрикнула  Гап¬
ка.  —  Так  себе  и  запишите.  А  лучше  зарубите  на  носу.
 Деркач  подвигал  челюстями.  Но  ответил  спокойно:
 —  Тебе,  Агафья  Власьевна,  как  видно,  и  колхоз  не  нужен.
Если  так,  пожалуйста!  Силком  не  держим.  Можешь  хоть  сейчас
стать  на  другой  путь.
 —  А  где  он,  другой  путь?  —  спросила  Гапка.  —  Ну-кось  ука¬
жи,  Митрофан  Максимыч!  Расцелую  за  то  с  благодарностью.
 —  Спасибо,  Агафья  Власьевна!  —  под  общий  смех  ответил
Деркач.  —  С  чужими  бабами  не  целуюсь.  А  что  до  пути,  скажу
одно.  Кроме  колхозного,  у  крестьянина  другого  нет  и  не  будет.
Вместе  трудиться,  сообща  бороться  за  новую  жизнь  —  вот  наш
самый  верный  и  самый  праведный  путь.
 Женщины  снова  загалдели.  И  тогда  в  спор  вмешались  му*
жики:
 —  Хватит,  бабы!  Довольно!
 —  Побалагурили,  и  будет!
 —  Давай  решай!  Чего  уж  там!
 Деркач  подождал,  пока  шум  затих.
 —  Первым  ставлю  свою  корову  на  пахоту!
 Тишину  разрезал  звонкий  бабий  голос:
 —  А  жинка  твоя  что  скажет?  Марфа  как  на  то  посмотрит?
 —  И  Марфа  то  же  скажет,  —  ответил  Деркач.  —  А  ну-ка,
235

Марфуша,  где  ты?  —  И  пошарил  глазами  в  толпе.  —  Ну-ка  от¬
зовись!
 Позади  приподнялась  худощавая  женщина.  Кончиком  голов¬
ного  платка  вытерла  рот  и  негромко  проговорила:
 —  Я  тута,  Митроша!
 —  Подтверди,  Марфуша!  —  попросил  Деркач.  —  Так  мы
решили  с  тобой?
 -  Да  уж,  видно,  так,  —  пропела  Марфа.  —  Раз  другого
пути  нетути.
 Опять  пошумели.  И  стали  записываться,  выкрикивая  фами¬
лии.  А  потом  как  ни  в  чем  не  бывало  заговорили,  как  лучше
наладить  необычное  дело.  Заговорили  по-деловому,  по-хозяйски,
переборов  страх,  тревогу  и  обиду  за  мучительную  неустроен¬
ность.
 Ярма  для  коров  изготовили  быстро  и  вместе  с  плугами  до¬
ставили  в  степь.  Туда  же  выгнали  и  первую  группу  коров,  ото¬
бранных  ветеринаром.  С  коровами  вышли  в  поле  и  хозяйки.
Да  и  мужики  не  остались  дома.
 А  помощь  их  и  в  самом  деле  понадобилась.  Коровы  не  же¬
лали  не  только  тянуть  плуг,  но  и  держать  ярмо.  Они  мотали
головой,  стараясь  сбросить  обузу,  и  никак  не  хотели  работать.
Особенно  те,  чьи  хозяйки  шли  за  плугом.
 Вот  и  пригодились  мужики,  угрюмо  стоявшие  по  сторонам.
Деркач  распорядился,  чтобы  на  первых  порах  каждую  корову
вела  ее  хозяйка,  а  к  плугам  поставили  мужиков.  И  дело  пома¬
леньку  наладилось.  Хоть  и  неохотно,  коровы  все  же  пошли  за
своими  хозяйками.
 Пахать  решили  раздельно:  каждая  пара  коров  на  своем  за¬
гоне.  Так  легче  учитывать  вспаханное,  да  и  мешать  коровьи
упряжки  одна  другой  не  будут.
 Проходя  вдоль  отмеренных  загонов,  я  обратил  внимание  на
одну  коровью  пару:  на  ней  по-прежнему  работали  только  жен¬
щины.  Это  оказались  Марфа  Деркач  и  Василиса  Кочетова,  овдо¬
вевшая  в  гражданскую  войну.  А  муж  Марфы,  председатель  кол¬
хоза,  метался  между  пахарками.
 Я  поспешил  на  помощь.  Женщины  встретили  меня  без  осо¬
бого  восторга.  Только  Марфа  сверкнула  карими  глазами,  как
бы  говоря:  «А  ну  поглядим,  парень,  умеешь  ли  ты  так  ясе  па¬
хать,  как  речи  говорить?  И  не  замычишь  ли  раньше  скотины?»
 Но  коровы  и  после  этого  пятились  назад,  сердито  мычали,
грозно  выставляли  рога  и  ни  под  каким  видом  не  хотели  тянуть
плуг.
 Вдруг  Марфина  рыжая  буренка  грохнулась  наземь  и,  под¬
236

жав  под  себя  ноги,  затихла.  Марфа  принялась  поднимать  ее.
Сначала  словами  —  то  ласковыми,  то  сердитыми.  Потом  руш¬
ником,  которым  обвязывала  коровью  шею.  Ничего  не  помогало.
Тогда  Марфа  обиженно  сказала:
 —  Ах,  так!  С  тобой  по-человечески,  а  ты  по-скотски?  Ну,  го¬
ды  прощай!  Не  нужна  ты  мне,  такая  непослушница.
 И  пошла  в  сторону.  Пошла  с  таким  видом,  как  будто  я
впрямь  решила  уйти.  А  корова  смотрела  ей  вслед,  сначала  рав¬
нодушно,  потом  с  беспокойством  и,  наконец,  вскочила,  рвану¬
лась  за  ней,  тревожно  замычала.
 Марфа  вернулась,  повязала  шею  коровы  рушником  и  дело¬
вито  сказала:
 —  Начали!
 Коровы  потащили  плуг.
 Василиса  и  Марфа  шагали  рядом  с  буренками,  держали  их
за  рушники  и  не  жалели  нежных  слов.
 —  Иди,  иди,  моя  Звездочка!  —  причитала  Василиса.  —  Ты
ж  у  меня  умница!  Понимаешь,  что  не  зря  мы  это.  Не  просто
надругательство  какое.  А  жертва  на  опчее  дело.  Потрудишься
немного,  голубушка,  и  опять  на  выпас,  травушку-муравушку
пощипывать.
 —  Тяни,  не  ленись,  Зорюшка!  —  вторила  Марфа.  —  И  ни¬
чего  не  пужайся,  я  с  тобою  рядышком,  в  обиду  никому  не  дам.
А  после  работы  накормлю  досыта,  чтобы  не  утратила  ни  си¬
лушки,  ни  справности.
 Из  балки,  где  расположились  Вязники,  выскочила  легковая
машина.  Это  был  райкомовский  «газик».  Он  бойко  пробежал
два-три  километра  по  тракту,  разрезавшему  степь,  и  свернул
в  нашу  сторону.
 Издали  узнав  Осадчего  и  Лагунова,  секретаря  райкома  пар¬
тии,  я  заторопился  навстречу.
 Час  назад,  когда  остановили  коров  на  отдых,  Марфа  ска¬
зала:
 —  Хватит,  милый!  Теперь  ужо  и  без  тебя  управимся.  А  ты
занимайся  своими  делами.
 Но  я  заупрямился.  Чего  доброго,  подумают:  обрадовался.
 —  До  вечера  похожу  за  плугом.  А  то  увидят  ваши  коровки,
что  нет  помполита,  и  дадут  стрекача  к  пастуху.
 Женщины  шутки  не  поняли  или  не  захотели  шутить.  И  при¬
шлось  сдаться.
 Марфа  подоила  Зорьку  и  налила  мне  кружку  парного  мо¬
лока.
 237

— 	Выпей  на  здоровьице!  За  помочь,  какую  оказал  нам.
И  за  добрую  душу  твою...
 Заметив  меня,  Лагунов  и  Осадчий  остановили  машину  и
разом  вылезли  из  нее.
 —  Как  дела?  —  спросил  секретарь  райкома,  протягивая  ру¬
ку.  —  Какие  новости?
 —  Дела  —  как  видите!  —  Я  показал  на  пашущих  разно¬
мастных  коров.  —  Теперь  план  сева  выполним.
 Осадчий  и  Лагунов  промолчали,  как  будто  то,  что  сказал  я,
не  имело  никакого  значения.
 —  Пройдемтесь!  —  предложил  Лагунов.  —  И  посмотрим!
 Мы  направились  вдоль  загонов.
 Шли  молча,  поглядывая  на  медленно  двигавшихся  по  полю
коров  и  прислушиваясь  к  звонким  выкрикам  пахарок,  погоняв¬
ших  «кормилиц».  Коровы  ровно  тянули  плуги,  и  женщины  уве¬
ренно,  как  будто  это  было  привычным  делом,  работали  с  ними.
Ласково  увещевали  буренок,  не  скупясь,  хвалили  за  поклади¬
стый  нрав.
 Мы  остановились  в  конце  поля.  Гога  подогнал  машину  и
выключил  мотор.  Осадчий  и  Лагунов  закурили  и  долго  с  мол¬
чаливым  усердием  дымили.  Потом  Осадчий  сказал  мне:
 —  Побудь  тут  до  вечера.  А  вечером  приезжай  в  политот¬
дел.  Надо  поговорить...
 Наташа  еще  сидела  в  «пригожей»  и  бойко  стучала  на  ма¬
шинке.  Мне  приветливо  кивнула.
 Я  спросил,  у  себя  ли  Осадчий.  Не  отрываясь  от  машинки,
она  сказала:
 —  И  Гусаров  там,  спорят  о  чем-то...
 Я  вошел  в  кабинет.
 —  Очень  хорошо,  —  проговорил  Осадчий,  словно  ждал  ме¬
ня.  —  Мы  как  раз  о  тебе  вспоминали...  —  И  покрякал:  —  Та¬
кое  дело...  Иван  Алексеич  против  пахоты  на  коровах.
 Я  глянул  на  Гусарова.
 —  Почему?
 — 	Компрометация  колхозной  системы,  —  невозмутимо  от¬
ветил  тог.  —  Даже  дискредитация.  Политическая  ошибка.
До  колхозов  на  коровах  не  пахали.  А  в  колхозах  запрягли,
взнуздали.  Вот  так  «прогресс»!  Лучшей  агитации  против  кол¬
хозного  строительства  и  не  придумаешь!
 Достав  портсигар,  он  принялся  неторопливо  свертывать  па¬
пироску.  Я  в  растерянности  глянул  на  сумрачного  Осадчего,
снова  перевел  взгляд  на  Гусарова.
 238

—  А  вам  известно,  Иван  Алексеич,  почему  тут  до  колхозов
на  коровах  не  пахали?
 Проведя  кончиком  языка  по  краю  бумаги,  Гусаров  стара¬
тельно  заклеил  папироску  и  взял  со  стола  зажигалку  Осадчего.
 —  Конечно,  известно,  —  ответил  он,  прикуривая  и  с  наслаж¬
дением  затягиваясь.  —  Потому,  что  коровы  совсем  для  другого
дела  сотворены  природой.
 —  Нет,  не  потому,  —  возразил  я.  —  Не  было  коров  у  тех,
кому  не  на  чем  было  пахать.  Я  говорю  о  бедняках.  Зато  они,
бедняки,  до  колхозов  часто  пахали  на  себе.  Целыми  семьями
впрягались  в  соху.
 Гусаров  раскрыл  глаза,  будто  удивившись  услышанному.
Но  тут  же  снова  сощурил  их  и  насмешливо  спросил:
 —  Это  где  ж  такое  было?
 —  Да  хотя  бы  в  тех  же  Вязниках,  —  ответил  я,  —  где  сей¬
час  пашут  на  коровах.  Можете  поехать  и  удостовериться.  Если
хотите,  фамилии  назову.
 —  Ты  говоришь,  Иван  Алексеич,  пахать  на  коровах  —  ком¬
прометация  колхозов,  —  сказал  Осадчий.  —  А  если  колхоз  не
выполнит  план  сева  и  оставит  колхозников  без  хлеба,  разве  это
не  будет  компрометацией  колхозов?
 —  Тогда  они  сами  будут  виноваты,  что  сорвали  сев,  —  отве¬
тил  Гусаров.
 —  Только  и  всего?  —  спросил  Осадчий,  и  на  губах  у  него
дрогнула  усмешка.  —  А  что  они  останутся  без  хлеба,  разве  это
не  важно?  По-моему,  надо  из  двух  зол  выбирать  наименьшее:
при  помощи  коров  закончить  посевную.
 —  Это  примиренчество,  Леонид  Романыч!  —  возразил  Гуса¬
ров.  —  Нельзя  высокие  идеи  приносить  в  жертву  потребности
живота.
 Осадчий  покраснел.
 —  Знаешь  что,  Иван  Алексеич!  Если  нас  с  тобой  оставить
без  хлеба,  мы  тоже  недолго  будем  довольствоваться  одними
идеями,  потому  что  одними  идеями  человек  сыт  не  будет.
 —  А  по-моему,  —  сказал  я,  —  тут  пахнет  бездушным  фор¬
мализмом.  Настоящий  коммунист  не  может  так  формально  от¬
носиться  к  людям.
 Лицо  Гусарова  покрылось  рыжими  пятнами.  Но  он  все  же
растянул  губы  в  снисходительной  усмешке  и  покровительствен¬
но  сказал:
 —  Значит,  по-твоему,  я  не  настоящий  коммунист?  Кто  же  я
тогда,  по-твоему?
 Осадчий  взял  карандаш  и  постучал  им  по  столу.
 —  Прошу  вас,  товарищи!  —  строго  сказал  он.  —  Спорить
239

спорьте,  но  уважайте  друг  друга.  А  что  до  коров...  Я  думаю,
следует  поддержать  вязниковцев  и  распространить  их  опыт.
Кстати,  в  других  селах  тоже  готовятся  применить  эту  меру.
 Гусаров  откинулся  на  спинку  стула  и  заметил  с  наигранной
покорностью:
 —  Смотри,  Леонид  Романыч!  Ты  начальник  —  тебе  и  ре¬
шать.  А  наше  дело  —  подчиняться.
 —  Не  понимаю  тебя,  Иван  Алексеич!  —  с  нескрываемым
раздражением  сказал  Осадчий.  —  Почему  ты  упираешься?
И  райком  партии  поддерживает.
 —  Райком  нам  не  указ,  —  выпрямился  Гусаров,  —  в  своей
зоне  мы  хозяева.
 —  Но  райком-то  не  упразднен,  —  стоял  на  своем  Осад¬
чий.  —  И  по  Уставу  отвечает  за  районную  партийную  органи¬
зацию.  Нам  же  лучше  всего  не  кичиться  своим  особым  поло¬
жением,  а  прислушиваться  к  местным  товарищам.  —  Он  оста¬
новил  Гусарова  жестом:  —  Кончим  на  этом.  Я  принимаю  ре¬
шение:  рекомендовать  использование  коров  на  пахоте  как  край¬
нюю  и  временную  меру.  И  вот  еще  что,  —  добавил  он,  —  без¬
условная  добровольность,  ни  малейшего  принуждения.
 В  «пригожей»  политотдела  меня  облапил  Аркадий  Лукашов.
И  так  стиснул  железными  ручищами,  что  я  застонал.
 —  Вот  тебе,  чертяка!  —  с  нарочитой  сердитостью  сказал
он.  —  За  то,  чтобы  не  мариновал  материал!
 Я  не  понял,  о  чем  речь.  Это  привело  Аркадия  почти  в  ис¬
ступление.
 —  Слышишь,  Наташа?  —  обратился  он  к  секретарше.  —  Он
делает  вид,  что  не  знает,  какой  материал!  —  И  снова  повернул
ко  мне  разгневанное  лицо.  —  Ко-ро-вы!  —  раздельно  произнес
он.  —  Бу-рен-ки!  Это  же  сенсация!  На  первую  полосу.
 Я  невольно  усмехнулся.  О  многотиражке  он  говорил  так,
словно  это  была  центральная  газета.  Но  восторженный  Арка¬
дий  не  заметил  моей  улыбки.  Вцепившись  в  пуговку  на  моей
гимнастерке,  он  принялся  крутить  ее,  пока  не  оборвал  совсем.
 —  Извини,  дорогой!  —  с  притворным  смущением  произнес
он.  —  Нечаянно.  Зайди  сегодня.  Анжелика  пришьет.
 Наташа  поднялась  из-за  стола,  достала  иголку  с  ниткой.
 —  Давай  пришью,  —  сказала  она.  —  Только  возьми  в  рот
что-нибудь,  чтобы  память  не  пришила.
 Я  взял  кончик  ее  косы  и  прикусил  его.  Наташа  улыбнулась
и  с  наигранным  страхом  сказала:
 —  Ой,  боюсь!  Так  пришью  и  твою  и  свою  память.  —  И  при¬
шила  пуговку.
 Аркадий  осмотрел  ее  работу  и  недовольно  поморщился.
 240

—  Чего  встряла,  спрашивается?  Я  ж  нарочно  открутил,  что¬
бы  хоть  как-нибудь  затащить  его  к  нам.  А  ты  разрушила  всю
мою  «стратегию».  Ну  да  ладно!  —  смирился  он.  —  Как-нибудь
я  все-таки  заарканю  тебя.  А  сейчас  дуй  домой  и  садись  за:  пере¬
довицу.  Пиши,  как  родилась  и  осуществлялась  идея.  К  утру
материал  должен  быть  готов.  В  десять  «отчаливаю»  в  райцентр
печатать  газету.
 Нам  было  по  пути,  и  мы  вместе  вышли  из  политотдела.  Ули¬
ца  уже  затягивалась  сумерками.  Но  небо  на  западе  все  еще  пы¬
лало  заревом.  В  селе  блеяли  овцы,  истошно  визжал  поросенок,
кудахтали  куры.
 Я  чувствовал  подступающую  к  горлу  тошноту  —  очень  хо¬
телось  есть.  Со  вчерашнего  вечера,  если  не  считать  кружки  мо¬
лока,  которую  дала  мне  Марфа  в  полдень,  у  меня  маковой  ро¬
синки  во  рту  не  было.  И  теперь  я  чувствовал,  как  в  глазах  ря¬
било  от  слабости.
 Но  Аркадий  ни  о  чем  не  догадывался.  У  хаты  Грачевых  он
снова  облапил  меня:
 —  Ну,  валяй  пиши!  Да  постарайся,  чтобы  и  разум  тронуло,
и  чувства  задело.  Одним  словом,  пиши  о  коровах,  а  думай  о
поэзии...
 Проводив  Лукашова  глазами  до  переулка,  я  втащил  велоси¬
пед  в  сени.  И,  зайдя  к  себе  в  комнату,  свалился,  как  был,  на
неразобранную  постель.  В  голове  и  мысли  не  было  о  газете.
 До  чего  ж  плохо  в  зоне  с  питанием!  Ни  в  лавках  сельпо,
ни  в  кладовых  колхозов  купить  нечего.  А  колхозники  и  сами
перебивались  с  хлеба  на  воду.
 Послышался  скрип  двери  —  в  комнату  вошла  Юлия.
 —  Можно?  Ты  чего  такой?
 Я  недружелюбно  посмотрел  на  нее.
 —  Какой  такой?
 —  Вроде  бы  хворый?  —  И  склонилась,  чтобы  лучше  рас¬
смотреть.
 —  Не  хворый,  —  ответил  я,  —  голодный.
 С  минуту  она  постояла,  словно  о  чем-то  раздумывая.  Потом
молча  вышла,  прикрыв  за  собой  скрипучую  дверь.
 Я  подумал:  «Надо  бы  смазать  чем-нибудь  петли,  чтобы  не
так  скрипели.  Еще  крючок  бы  прибить  или  задвижку  какую
приспособить,  чтобы  дверь  запирать.  А  то  они  сперва  входят,
а  потом  спрашивают  разрешения».
 Юлия  вернулась  скоро.  Плотно  притворила  за  собой  дверь  и
протянула  мна  ломоть  хлеба  и  кусок  сала.
 —  Поешь,  —  сказала  она,  никак  меня  не  называя.  —-  Потом
молочка  принесу.
 16  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 241

Я  сбросил  ноги  на  земляной  пол,  взял  хлеб  и,  едва  сдер¬
живая  себя,  принялся  за  еду.  Юлия  присела  на  табурет.
 —  Посидеть  с  тобой  можно?  —  И,  когда  я  кивнул,  поинте¬
ресовалась:  —  Отчего  ж  ты  голодный?
 С  усердием  разжевывая  хлеб  и  сало,  я  ответил:
 —  Оттого,  что  есть  там  нечего.
 —  Где  ж  это  «там*?
 —  В  Вязниках  и  Никольском.  В  селах,  к  которым  я  при¬
креплен.
 Юлия  вздохнула.
 —  С  едой  и  у  нас,  в  Молчановке,  у  многих  плохо.  Уже  дав¬
но  еле  перебиваются.  Непросеянный  хлеб  пекут,  картошку  в  му¬
ку  прибавляют.  —  И  вдруг  спросила:  —  А  когда  вы  сажать
нас  начнете?
 От  неожиданности  я  чуть  не  поперхнулся  и  хрипло  пере¬
спросил:
 —  Как  сажать?  Куда  сажать?
 —  В  острог,  известное  дело,  в  тюрьму,  стало  быть,  —  ска¬
зала  Юлия.
 —  За  что?
 —  За  то,  что  плохо  работаем.
 Я  с  усилием  проглотил  кусок.
 —  Кто  это  так  говорит?
 —  Люди,  —  уклончиво  ответила  Юлия,  —  народ  то  есть.
 —  Мы  не  собирались  и  не  собираемся  никого  сажать.
 Юлия  недоверчиво  сощурила  глаза.
 —  Зачем  же  вы  тогда  приехали?
 —  Помогать  вам,  —  горячо  сказал  я.  —  Чтобы  лучше  рабо¬
тали  и  хорошо  жили.
 Юлия  рассмеялась.  Но,  подавив  смех,  потупилась.
 —  Чудно  уж  больно.  Стоило  из-за  этого  ехать  сюда  из  го¬
рода?
 —  Стоило!  —  сказал  я.  —  Кулаков  ликвидировали,  кол¬
хозы  организовали,  а  крестьяне  живут  не  лучше,  чем  жили.
Куда  ж  такое  годится?
 Юлия  подумала  и  вдруг  наклонилась  ко  мне.
 —  А  ежели  так,  —  проговорила  она,  переходя  на  заговор¬
щический  полушепот,  —  ежели  мы  станем  хорошо  работать,  вы
уедете  отсюдова?
 —  Конечно,  —  не  задумываясь,  ответил  я.  —  Станете  хоро¬
шо  работать,  будете  лучше  жить.  Обязательства  свои  перед  госу¬
дарством  начнете  аккуратно  выполнять.  И  политотделу  тут  не¬
чего  будет  делать.
 —  И  у  нас  опять  тут  будет  своя  власть?
 242

•—  Она  и  сейчас  ваша.  Только  не  будет  тогда  политотдела.
Юлия  помолчала,  потом  встала.
 —  Пойду  молочка  принесу.
 И,  неслышно  ступая,  вышла.  А  я,  проглотив  последний  ку¬
сок,  прошелся  по  комнате  и  подумал:  «Кто  распустил  зловред¬
ный  слух?  И  почему  таким,  как  Юлия,  хочется,  чтобы  мы  уеха¬
ли  отсюда?»
 Разбудил  меня  шум.  В  горнице  громко  разговаривали.  Нет,
не  разговаривали,  а  спорили.  Похоже,  даже  ругались.
 Всего  я  не  расслышал,  но  смысл  спора  был  ясен.  Ругались
из-за  коровы.  Анфиса  Капитоновна  ни  за  что  не  хотела  отда¬
вать  ее.  Кирилл  стыдил  мать  за  отсталость.  А  вот  что  гудел
хозяин,  чью  поддерживал  сторону,  я  так  и  не  разобрал.
 Наскоро  одевшись,  я  потихоньку  вышел  из  комнаты,  в  сенях
прихватил  велосипед.  Встречаться  с  хозяйкой  не  хотелось:  боял¬
ся,  она  обрушит  на  меня  свой  гнев.  Ведь  это  я  затеял  историю
с  коровами.
 После  завтрака  я  зашел  в  политотдел,  надо  было  передать
Лукашову  заметку.
 Наташа  была  уже  на  месте.  Удивительная  девчонка!  Как  бы
рано  ни  заглянул  в  «пригожую»,  она  уже  за  своим  столом,  ка¬
жется,  днюет  и  ночует  на  работе.  Мы  старались  писать  как
можно  меньше  бумажек  и  заседали  не  так  уж  часто.  Да  и  то
больше  без  протоколов  и  резолюций.  Помощь  на  местах  и  ника¬
кой  писанины  —  таков  был  наш  принцип.  И  все  же  у  нее  на¬
биралось  немало  всякой  работы.
 Осадчий  тоже  был  у  себя.  Наташа  сказала:  появился  он  в
сопровождении  председателя  молчановского  колхоза  и  парторга.
Все  выглядели  озабоченными,  и  начполит  попросил  передать
мне,  как  появлюсь,  чтобы  обязательно  зашел  к  нему.
 —  Так  что  валяй  туда,  —  сказала  Наташа,  кивнув  на
дверь.  —  Может,  они  ждут  тебя?..
 Я  зашел.  Поздоровался.  Осадчий  прервал  Чеботарева,  пред¬
седателя  молчановского  колхоза,  доказывавшего  что-то:
 —  Давайте  послушаем  лучше  товарища  Касаткина.  —  И  уже
ко  мне:  —  Расскажи,  как  в  Вязниках  решили  «коровью  про¬
блему».
 Я  подробно  рассказал  обо  всем,  не  скрыл  трудностей.  Умол¬
чал  только,  как  возникла  идея  пахать  на  коровах.  Да  вто  их
особенно  и  не  интересовало.  Больше  всего  расспрашивали,  как
встретили  такое  предложение  люди.  Долго  ли  сопротивлялись?
И  много  ли  таких,  кто  вовсе  отказался?
 16*
 243

—  Понимаешь,  Афанасий  Иваныч,  —  сказал  парторг  Друж¬
кин  Чеботареву,  —  у  нас  в  Молчановке  люди  подомовитей,  и
урезонить  их  потрудней.  Но  все  же  надо  попробовать.  Попытка
не  пытка.
 Чеботарев  согласно  наклонил  голову  и,  повернувшись  к  Осад¬
чему,  добавил:
 —  Затея  взбудоражила  народ.  Тут  бы  сразу,  по  горячему
следу!  А  Гусаров  твой  встрял  с  запретом  и  подгадил.
 —  Мы,  конечно,  понимаем,  —  вставил  Дружкин  и  заморгал
глазами,  точно  в  них  попала  пыль.  —  Политотдел,  приказ.  Все
это  ясно.  Но  надо  все  с  толком  и  разумом.  И  в  интересах  дела.
 —  Андрей  Павлыч  верно  говорит,  —  поддержал  парторга
Чеботарев.  —  Мы  ж  не  пешки  какие.  Мы  руководители  и  тоже
отвечаем...
 В  этот  момент  и  вошел  в  кабинет  Гусаров.
 —  Что  у  тебя  там  с  молчановцами  вчера  случилось,  Иван
Алексеич?  —  спросил  Осадчий  своего  заместителя.  —  Я  говорю
про  использование  коров  на  вспашке.
 Не  спеша  закуривая,  Гусаров  спокойно  ответил:
 —  Я  запретил  это.
 —  Но  мы  же  вчера  решили,  —  напомнил  Осадчий.  —  Как
же  ты  мог?
 —  Ты  решил  это  вечером,  —  сказал  он,  подчеркнув  слово
«ты»,  —  а  наш  разговор  состоялся  днем.  Сейчас  я  был  там.
Собирался  объявить  руководству  о  твоем  решении.  Но  не  застал
никого.  Вот  и  пришел  сюда.  Только  все  же  не  понимаю,  зачем
вам  эта  возня  с  коровами?  —  обратился  он  к  Чеботареву  и
Дружкину.  —  У  вас  же  вся  земля  будет  вспахана  тракторами
и  лошадьми.
 —  Да  нет  же,  не  вся!  —  возразил  Дружкин.  —  Запоздаем
надолго.  И  много  не  доберем.
 —  Поднажмите  на  лошадей,  —  посоветовал  Гусаров.  —  Я  же
говорил  вам:  больно  нежничаете  с  ними.  Боитесь  час-другой
переработать  на  скотине.
 —  Любим  их,  вот  и  нежничаем,  —  признался  Чеботарев.  —
Она  ж,  лошадь-то,  первый  друг  и  помощник  хлебороба.  Оттого
и  обращается  крестьянин  с  ней  не  только  с  умом,  а  и  с  сердцем.
 —  Пережиток,  —  сказал.  Гусаров.  —  Надо  ориентировать
хлебороба  на  машину.  Прививать  ему  любовь  к  технике.  А  ло¬
шадь  —  вчерашний  день.
 —  Не  шибко  торопитесь!  —  запротестовал  Дружкиц.  —  Пока
на  машины  перейдем,  лошадь  еще  послужит  нам!
 —  А  кроме  того.  —  вставил  Чеботарев,  -г  одно  другому  не
мешает.  Мужик  уже  полюбил  машину.  И  не  шарахается  от  нее,
244

как  недавно.  Но  и  лошадку  пускай  себе  любит.  Хватит  у  него
любви  на  то  и  на  другое.  —  Он  повернулся  к  молчавшему
Осадчему.  —  А  чтобы  сократить  сроки  и  вовремя  закончить
пахоту,  надо  подключить  и  нам  к  этому  делу  коров.  Отберем
самых  крепких.  И  с  согласия  хозяев.  Силой  никого  принуждать
не  станем...
 Однажды  в  тракторную  бригаду  приехал  Терентий  Антоно¬
вич  Антипов,  председатель  Никольского  колхоза  «Труд».  Про¬
шелся  по  загону,  смерил  глубину  вспашки,  потолковал  с  брига¬
диром  Федором  Полыхаевым,  выслушал  жалобы  бригадной  стря¬
пухи  тетки  Матрены.  И,  пообещав  приструнить  кладовщика,  во¬
время  не  подвозившего  продукты,  взял  меня  под  локоть.
 —  Пройдемся,  —  предложил  он.  —  Дело  важное...
 Мы  зашагали  по  целине.  Некоторое  время  Антипов  молчал.
Потом  хмуро  повторил:
 —  Дело  важное,  отлагательства  не  терпит.  —  И,  вздох¬
нув,  добавил:  —  Хлеб  у  людей  кончается.  До  нового  урожая
не  дотянут.  В  колхозной  кладовой  ничего  не  осталось.  Даже
трактористов  кормить  нечем.  А  полеводческим  бригадам  уже
давно  ничего  не  даем.  Пахари  выбиваются  из  сил,  еле  на  ногах
держатся.  Что  же  будет,  как  наступит  прополка?  Самая  мас¬
совая  работа.  А  какая  работа  от  голодных?  Сытым  и  то  на  та¬
ком  деле  несладко  бывает.  Вот  я  и  ставлю  вопрос  перед  тобой
как  перед  прикрепленным  политотдела:  надо  принимать  меры,
пока  не  поздно.
 —  А  как  его  решить,  этот  вопрос?  Какие  можно  принять
меры?
 Антипов  вдруг  остановился.  Настороженно  оглянулся  по  сто¬
ронам.
 —  В  Молчановке  есть  глубинный  хлебопункт,  —  полушепо¬
том,  словно  опасаясь,  как  бы  кто  не  подслушал,  сказал  он.  —
В  прошлом  году  мы  туда  возили  рожь.  По  плану  хлебозагото¬
вок.  Она  и  осталась  там  как  страхфонд.  Оттуда  надо  взять.  Хоть
и  неприкосновенный  он,  этот  фонд,  а  все  же  придется  к  нему
прикоснуться.  Другого  выхода  нет.
 Антипов  изо  всех  сил  старался  убедить  меня.  И  это  насто¬
раживало.  Был  он  с  хитрецой,  этот  председатель.
 —  А  если  что  случится?
 —  А  что  может  случиться?
 —  Мало  ли!..  Засуха...  Суховей...  Что  тогда  сеять  осенью?
 Антипов  решительно  сказал:
 —  Засухи  не  будет.  Зеленя  уже  закрыли  землю  от  солнца
245

и  ветров.  Не  дадут  высохнуть.  Даже  если  ни  одного  дождя  не
выпаде!,  и  тогда  урожай  получим.  А  такого,  чтобы  все  лето  не
было  дождя,  в  наших  краях  не  случалось  еще.  —  Помолчав,  он
продолжал:  —  Суховеи?..  Они  у  нас  случаются.  Это  правда.
Но  не  каждый  же  год!  А  в  это  лето  по  всем  признакам  их  и
вовсе  не  ожидается.
 Я  не  знал,  что  делать.  Конечно,  надо  советоваться  с  Осад¬
чим.  Но  ведь  и  он  может  спросить,  что  лично  я  предлагаю.
И  я  сказал  Антипову:
 —  Поехали  в  село.  Хочу  сам  убедиться.
 Антипов  бросил  на  меня  недовольный  взгляд.
 —  Что  же,  поехали,  коли  не  веришь.  Увидишь  своими  гла¬
зами.
 В  тракторную  бригаду  я  вернулся  под  вечер.  Полыхаев  со¬
общил,  что  час  назад  сюда  приезжал  Самойлов,  директор  МТС.
Привез  три  фонаря  «летучая  мышь»,  чтобы  можно  было  прихва¬
тывать  и  ночь.
 —  Понятно,  всю  ночь  работать  не  удастся,  —  говорил  Фе¬
дор,  —  ребята  не  выдержат.  Спать-то  надо.  Но  и  час-два  —
большое  депо.
 —  А  что,  если  мы  с  тобой  станем  ночами  работать?  Ты  на
одном  тракторе,  я  на  другом.  На  третий  посадим  самого  надеж¬
ного  плугатаря.  А  трактористы  в  это  время  поспят.  Мы  же  ото¬
спимся  утром,  когда  сдадим  смену.
 Полыхаев  смущенно  усмехнулся.
 —  Я  не  против,—  ответил  он.—  Даже  с  охотой.  А  вот  ты  как?
 —  А  я  что?  Думаешь,  не  выдержу?
 —  Выдержать-то,  может,  и  выдержишь,  —  отозвался  Полы¬
хаев.  —  А  вот  справишься  ли?  Ты  же  не  знаешь  машины.
 Я  несколько  раз  садился  на  трактор  и  уверенно  держал
руль.  Ребята  меня  даже  хвалили.  Полыхаев  об  этом  знал.  Раза
два  видел  меня  на  тракторе,  слышал  и  от  трактористов.  И  вот
теперь  засомневался.
 —  Да  гы  не  бойся,  Федор!  Не  подведу.  Я  ж  несколько  раз
пахал,  и  как  будто  неплохо.  Сами  ребята  говорили.
 —  То  ж  было  днем,  —  возразил  бригадир.  —  А  тут  при¬
дется  ночью.  Да  и  прав  ты  не  имеешь.  Не  могу  я  доверить  тебе
машину.
 —  Давай  так,  Федор!  —  примирительно  предложил  я.  —
Будем  работать  рядом.  Если  что,  посигналю  фонарем.  Вверх,
вниз.
 Дождались  трактора.  Рассказали  трактористу,  чумазому
246

Петьке  Малину,  о  том,  что  собираемся  с  Полыхаевым  пахать  на
тракторе  ночью.
 Петька  затею  одобрил  и  даже  подбодрил  меня:
 —  Не  бойся,  справишься!  На  все  сто  уверен.  —  И  повернул¬
ся  к  бригадиру.  —  На  машине  сидел  как  влитой,  а  борозду  как
шнуром  отбил.  С  талантом!
 Я  напустил  на  себя  равнодушный  вид,  как  будто  ничего  и
не  слышал.  Пусть  бригадир  мотает  на  ус  и  заранее  не  пророчит
неудачи.
 Условились  произвести  смену,  как  зайдет  солнце.  Петька
обязался  осмотреть  трактор,  заправить  его.
 —  Я  тоже  сменю  своего  в  это  время,  —  сказал  Полыхаев.  —
А  до  этого  мы  с  тобой  повечеряем,  чтобы  машины  зря  не  про¬
стаивали.
 Когда  он  отправился  говорить  со  своим  трактористом,  Ма¬
лин  поскреб  затылок  и  с  откровенной  досадой  сказал:
 —  Эх,  ты  ж,  мать  честная!  Он  же,  Федька-то,  неделю,  как
оженился.  Жинка  молодая  дожидаться  будет,  а  он  гак  и  не
явится.  —  И,  заметив  мое  удивление,  пояснил:  —  Ну  да,  оже¬
нился.  Никольскую  деваху  взял,  Фроську.
 —  Как  же  это?  —  спросил  я,  не  переставая  удивляться.  —
Без  свадьбы,  что  ли?
 —  Втихомолку,  —  подтвердил  Малин.  —  Поселился  у  них.
А  свадьба...  Не  до  свадьбы  сейчас...
 Ночь  выдалась  темной.  Небо  заволокли  тучи.  Они  погасили
звезды  и  громадой  навалились  на  землю.  На  горизонте  то  и  дело
вспыхивали  молнии.  Но  грома  не  было  слышно,  его  заглушал
движок  трактора.
 Я  крепко  держал  руль  и  неотрывно  смотрел  на  борозду,  ухо¬
дившую  в  темь.  По  борозде  катилось  правое  переднее  колесо.
И  все  время  оно  должно  катиться  по  ней.  Тогда  плуг  будет  про¬
кладывать  ровные  борозды.
 На  плуге  сидел  веснушчатый  учетчик  Валька  Глухов.  Был
он  робким,  но  делал  все  проворно,  сноровисто.  Бегом  мотался
из  одной  части  бригады  в  другую,  вовремя  замерял  выработку,
ежедневно  вывешивал  показатели,  аккуратно  вел  учет  продуктов.
Раз  в  неделю  прибивал  к  бригадному  вагончику  стенгазету,  ко¬
торую  тоже  делал  сам.
 Работать  ночами  Валька  согласился  с  радостью.  У  него  днем
хватало  времени  и  с  делами  управиться,  и  выспаться.  Когда  я
садился  на  трактор,  Валька  прокричал  мне  на  ухо:
 —  Уморишься,  скажи!  Подменю!
 247

Я  согласно  кивнул,  скрыв  улыбку,  и  повел  трактор.  Повел
с  решимостью  просидеть  на  нем  до  утра.  А  что  особенного?  По¬
думаешь,  ночь  не  поспать!  Да  если  нужно,  смогу  обойтись  без
сна  и  трое  суток  подряд.
 Могуче  движется  трактор.  Рокот  мотора  будоражит  ночную
тишину.  Фонарь  расплескивает  перед  машиной  жидкий  свет,  с
трудом  оттесняя  густую  темень.  В  стороне  сверкают  молнии.
А  перед  глазами  неотступно  стоят  страшные  картины.
 ...Мы  прошли  чуть  ли  не  все  Никольское,  заходили  в  каж¬
дую  хату.  И  везде  одно  и  то  же.  Хлеб  кончился.  Особенно  жалко
было  детей.  Они  смотрели  на  нас  такими  глазами!  Есть  про¬
сили.  Не  словами  —  взглядом.
 Работать  ночью  было  не  так  уж  и  трудно.  Машина  слуша¬
лась  беспрекословно,  будто  я  и  в  самом  деле  был  настоящим
трактористом.  Я  старался,  вел  трактор  прямо  и  ровно,  лишь  на
поворотах  волновался:  уж  больно  мало  было  света,  и  трудно
рассчитать,  как  вывести  трактор  на  обратный  путь.  Все  каза¬
лось,  что  проехал  борозду.  Но  я  ни  разу  не  промахнулся.
 После  одного  такого  поворота  Валька  не  выдержал,  вскочил
на  мостик,  наклонился  надо  мной  и  восторженно  прокричал:
 —  Молодец,  политотделец!
 Похвала  была  приятна.  Но  я  опять  вернулся  к  невеселым
мыслям  о  хлебе.  А  почему  бы  и  впрямь  не  выдать  этот  хлеб
взаймы?  На  что  он,  страховой  фонд,  если  посевам  ничто  не
угрожает?  И  как  можно  допустить,  чтобы  люди  голодали,  когда
есть  столько  хлеба?  Нельзя  же  спокойно  смотреть,  как  они
пухнут.
 Темнота  становилась  все  плотнее.  Она  наступала  на  слабый
круг  от  фонаря,  безжалостно  стискивала  его.  И  гул  мотора  ста¬
новился  все  тише  и  тише.  Он  уже  не  стучит  по  барабанным  пе¬
репонкам,  ласкает  слух.  А  жесткое  железное  сиденье  укачивает,
как  люлька.  Я  вздрагиваю.  Открываю  глаза.  Испуганно  подаюсь
вперед.  Нет,  колесо  не  вышло  из  борозды.  Значит,  руки  не  вы¬
пустили  руля.  А  почему  не  слышно  Валентина?  Устал?  Ну  да,
устал.  Наверняка  и  ему  нелегко  приходится.
 Гудит,  рокочет  трактор.  Мигает,  вздрагивает  свет  фонаря.
Сверкает  в  стороне  молния.  Мягкий  туман  заволакивает  созна¬
ние.  Все  куда-то  отступает,  отдаляется.  Я  мотаю  головой.  Под¬
нимаю  тяжелые  веки.  Нет,  так  нельзя!  Надо  остановиться.  Хотя
бы  на  минуту.  На  одну  только  минуту.  Я  выключаю  скорость.
Сбавляю  газ.  Скрещиваю  на  руле  руки.  И  роняю  на  них  непо¬
слушную  голову.  Только  на  одну  минуту.
 248

И  тут  же  чувствую  толчок  в  плечо.  С  усилием  выпрямляюсь.
Продираю  глаза.  И  слышу  позади  голос:
 —  Вот  это  сон!  Можно  сказать,  богатырский!
 Федор  Полыхаев?  Как  оказался  он  здесь?  Ведь  я  только  что
прикорнул.  Наверное,  минуты  не  прошло.  Усилием  воли  я  про¬
гоняю  остатки  сна.  Полыхаев  наклоняется  надо  мной  —  только
глаза  сверкают  в  темноте.
 —  Проснулся  или  нет?
 Окончательно  прихожу  в  себя.  И  отвечаю,  будто  и  не  спал:
 —  А  нечего  было  и  просыпаться.  Ты  же  не  дал  даже  вздрем¬
нуть.
 Полыхаев  весело  и  громко  смеется.
 —  Не  дал  вздремнуть!  —  Он  присаживается  на  крыло.  —
Минут  пять  возился  с  тобой,  все  никак  не  мог  разбудить.
 Минут  пять  возился!  Значит,  я  по-настоящему  храпанул?  По¬
ворачиваюсь  к  бригадиру  и  различаю  его  улыбающееся  лицо.
 —  И  долго  я  дрыхнул?
 —  Да  часа  два,  считай,  как  остановился,  —  отвечает  тот.  —
Я  все  ждал:  вот  сейчас  двинется!  Вот  сейчас!..  А  трактор  все
стоит.  И  сигналов  никаких.  Ну  я  и  примчался.
 —  Скажи,  пожалуйста!  —  почесал  я  в  затылке.  —  А  мне
показалось...  И  что  за  это  положено?
 Полыхаев  опять  рассмеялся.
 —  Все  зависит  от  обстановки.
 —  А  какая  тут  обстановка?
 —  Самая  неблагоприятная.  Мотор  не  выключен.  Трактор  вхо¬
лостую  работал  два  часа.  Потеря  времени  и  перерасход  горю¬
чего.
 —  И  что  положено  за  такой  проступок?
 —  На  первый  раз  —  выговор.  И  вычет  из  зарплаты  стои¬
мости  горючего.
 —  В  таком  случае  объявляй  выговор,  —  предложил  я.  —
И  пиши  в  политотдел,  чтобы  удержали  за  перерасход  горючего.
 Полыхаев  поднялся  и  сказал,  все  так  же  шутя:
 —  Замнем  на  первый  раз.  Время  неурочное.  Мотор  работал
на  малых  оборотах.  Перерасход  невелик.  Покроем  за  счет  бригад¬
ной  экономии.  А  сейчас  слезай.  И  айда  в  вагончик.  Спать.
 Я  вспомнил,  что  Полыхаев  недавно  женился.  Ему  бы  теперь
в  обнимку  с  женой,  а  он  сидит  на  тракторе.  Да  еще  возится
со  мной.
 —  А  ты  сам-то  как?  Тоже  остановишь?  И  домой?
 Полыхаев  отвел  глаза.  Ему  словно  неловко  было  за  что-то:
 —  Буду  работать  до  утра,  как  договорились.  Когда  сдам
трактор,  сосну  часок-другой,  а  после  этого  помчусь  в  Вязники.
249

Надо  и  там  подумать  о  ночной  работе.  Это  может  здорово  нас
выручить.
 Я  слез  с  трактора,  растолкал  спавшего  на  плуге  Вальку.
 —  Вставай,  дружок!  Поспал  немного  —  и  хватит!  Будем
продолжать  работу.
 Валька  вскочил  как  ужаленный.  Покрутил  головой,  словно
разгоняя  сон.  Испуганно  глянул  на  меня,  потом  на  бригадира  и,
заикаясь,  спросил:
 —  Я,  что?  Никак  уснул?
 —  Немного,  —  успокоил  его  я.  —  Самую  малость.  —  И  по¬
советовал  :  —  Попрыгай  на  одной  ноге,  совсем  проснешься  и
потом  не  уснешь.
 Валька  поверил  и  принялся  прыгать.  Сначала  на  левой  ноге,
потом  на  правой.  А  попрыгав,  радостно  рассмеялся  и,  шмыгая
носом,  сказал:
 —  А  и  правда  прошло.  Спать  совсем  расхотелось.  Чесслово!
 Я  повернулся  к  Полыхаеву.
 —  Разреши  продолжать,  товарищ  бригадир?
 —  А  если  опять  уснешь  за  рулем?  —  спросил  тот.  —  Как
тогда  быть?
 —  Можешь  не  беспокоиться,  —  заверил  я.  —  Будем  рабо¬
тать  до  утра,  как  договорились.
 Утром,  едва  мы  с  Полыхаевым  сдали  тракторы  сменщикам,
в  бригаду  на  Буланом,  запряженном  в  двуколку,  прикатил  Осад¬
чий.  Он  привез  свежие  газеты,  в  том  числе  и  политотдельскую
многотиражку.  На  первой  полосе  красовалась  заметка  о  пахоте
на  коровах  в  Вязниках.  И  был  напечатан  вызов  колхозников
♦Победы»  другим  колхозам.
 Мне  Осадчий  вручил  письмо.  Оно  было  из  дому.  Знакомый
витиеватый  почерк  отчима.  Я  сунул  письмо  в  карман  —  про¬
читаю  потом,  в  свободную  минуту.
 Вместе  с  нами  Осадчий  прошелся  по  полю.  Полосы  глянце¬
витого  чернозема  чередовались  с  зелеными  полосками  целины,
которые  с  каждым  днем  становились  все  уже  и  теперь  походили
на  вытянутые  изумрудные  лоскуты.  Пройдет  еще  несколько  дней,
и  они  тоже  перевернутся  внутрь  молодым  пыреем.  Тогда  бригада
переберется  на  другое  место.  А  тут  сеялки  в  конных  упряжках
начнут  заделку  яровых  культур.
 Осадчий  часто  останавливался,  осматривал  пахоту.  То  и  дело
брал  в  горсть  сырую  землю,  мял  ее  пальцами,  нюхал.  Время  от
времени  доставал  из-за  голенища  кирзового  сапога  складной
мегр  и  вымерял  показавшуюся  мелкой  борозду.
 250

—  Передай  трактористам,  —  сказал  он  бригадиру,  когда  мы
вернулись  к  вагончику,  —  политотдел  доволен  их  работой  и  бла¬
годарит  за  ударный  труд!
 —  Есть  передать  трактористам!  —  отчеканил  Полыхаев,
стоя  перед  Осадчим  навытяжку.  —  Бригада  и  впредь  не  под¬
качает.  И  в  соревновании  не  отстанет  от  других!..  —  Он  рас¬
сказал  о  нашей  ночной  работе:  —  Сейчас  отправляюсь  в  вязни-
ковскую  половину.  Собираемся  и  там  организовать  ночную
пахоту.
 Осадчий  крепко  пожал  бригадиру  руку.  А  меня  стиснул  за
плечи.
 —  Спасибо  вам,  товарищи!  —  взволнованно  произнес  он.  —
Я  расскажу  о  вашем  почине  в  других  бригадах.  И  уверен,  ваш
пример  найдет  последователей...
 У  меня  от  стыда  загорелись  уши.  Заснуть  на  тракторе!..
Но  Осадчий  не  заметил  этого.  А  может,  и  заметил,  но  понял
по-своему.
 Мне  нужно  было  поговорить  с  ним.  Я  даже  собирался  ехать
в  политотдел.  И  теперь  сказал  ему  об  этом.  Он  взял  меня  под
руку,  и  мы  медленно  двинулись  по  меже.
 —  Вчера  Гусаров  с  Лукашовым  повздорили,  —  сказал  Осад¬
чий.  —  И  все  из-за  коров  несчастных.  Прочитал  твою  статью
в  многотиражке  и  напустился  на  Лукашова.  Почему  тот  напе¬
чатал  такой  материал.  Грубая,  дескать,  политическая  ошибка.
Идейное  недомыслие.  Не  обо  всем,  говорит,  что  делается,  можно
и  нужно  трубить  в  печати.  Не  пойму  я  его,  Ивана  Алексеича,  —
продолжал  Осадчий  с  сожалением.  —  Умный  ведь  мужик,  а  в
простых  вещах  путается...  —  И  спросил  меня:  —  Так  о  чем  ты
хотел  поговорить?
 Я  рассказал  о  Никольском.  Рассказал  обо  всем,  что  видел,
ничего  не  утаил  и  не  преувеличил.  Осадчий  молча  выслушал.
А  потом  глухо  спросил:
 —  И  что  же  делать?
 Не  колеблясь,  я  ответил:
 —  Выдать  людям  хлеб.
 —  А  где  его  взять?
 —  В  молчановском  хлебопункте.  —  Я  еле  сдерживал  вол¬
нение:  —  Понимаете,  Леонид  Романыч,  люди  голодают!  А  страх¬
фонд  этот  может  и  не  понадобиться.  Уже  теперь  можно  сказать,
что  озимым  ничто  не  угрожает.  Колхозы  сами  обеспечат  себя
семенами  к  осеннему  севу  и  сполна  вернут  ссуду,  какую  полу¬
чат  сейчас.
 —  Это  не  простой  страхфонд,  —  заметил  Осадчий.  —  Это
госстрахфонд.  Тебе  это  ясно,  Касаткин?
 251

—  Ясно,  Леонид  Романыч!  —  ответил  я.  —  И  все  же  пред¬
лагаю  взять  из  этого  фонда  взаймы.
 —  На  это  не  имеем  права.
 —  А  обречь  людей  на  голод  имеем  право?
 Осадчий  насупил  клочковатые  брови.
 —  Госстрахфондом  этим  распоряжается  Москва.  И  без  раз¬
решения  центра  никто  не  имеет  права  взять  из  него  ни  одного
килограмма.
 —  Пишите  в  центр,  —  предложил  я.  —  Просите  разрешения.
 —  Райком  партии  уже  писал  в  обком.  А  обком  ходатайство¬
вал  перед  Москвой  и  получил  отказ.  Комитет  заготовок  не  раз¬
решает  расходование  госзапасов...  —  И  вдруг  как-то  обмяк,  по¬
тупился:  —  Да  я  и  сам  думал...  И  в  других  селах  не  легче...
А  случись  что,  мне  первому  достанется...  —  Он  отмахнулся
рукой:  —  Да  я  беспокоюсь  не  за  себя.  За  людей  опасаюсь.
Что  с  ними  будет?
 Меня  трясло  как  в  лихорадке.
 —  Надо  действовать,  Леонид  Романыч!  —  продолжал  я  пре¬
рывающимся  голосом.  —  И  добиваться  всеми  силами  и  сред¬
ствами.  Это  наша  обязанность.  И  не  только  как  политотдельцев,
а  и  как  коммунистов...
 Осадчий  молчал.  Выглядел  он  удрученным,  даже  растерян¬
ным.  Никогда  еще  я  не  видел  его  таким.
 —  Да,  надо  действовать,  —  наконец  сказал  он,  точно  отве¬
чая  себе,  —  и  действовать  немедленно.  Иначе  будет  поздно...
 Мы  подошли  к  двуколке,  в  которой  сидел  Михеич.  Осадчий,
взобравшись  на  сиденье,  кивнул  кучеру:
 —  Трогай!..
 Михеич  подобрал  вожжи  и  вопросительно  глянул  на  сумрач¬
ного  начполита.
 —  В  Березовку,  Леонид  Романыч?
 —  Домой,  —  сказал  Осадчий.  —  В  Молчановку.  Срочное
дело...
 Михеич  развернул  Буланого,  и  двуколка  весело  зарокотала
по  дороге.  А  я  стоял  на  месте  и  с  тяжелым  чувством  смотрел
вслед.  Что  предпримет  Осадчий?  Напишет  в  политуправление?
Достаточно  ли  будет  этого?  И  как  скоро  придет  ответ?
 Когда  двуколка  выкатилась  на  тракт,  я  вернулся  в  вагон¬
чик.  Полыхаев  лежал  на  своем  топчане.  Покрасневшие  веки  его
смыкались.
 —  Поспим  часок,  —  предложил  он,  силясь  улыбнуться.  —
А  то  мочи  никакой  нет.  Глаза  сами  слипаются.
 —  Задавай  храпака,  бригадир!  —  ответил  я.  —  А  мне  надо
в  Никольское.  По  неотложному  делу...
 252

Велосипед  стоял  возле  вагончика.  Я  выкатил  его  на  дорож¬
ку,  разогнавшись,  вскочил  в  седло  и  изо  всех  сил  заработал
ногами.
 Макар  Лихоносов,  секретарь  Никольской  ячейки,  оказался
дома.  Он  подметал  земляной  пол.  А  в  постели  лежала  больная,
с  отечным  лицом  мать.  Она  безразлично  смотрела  в  потолок  и
никак  не  отозвалась  на  появление  нежданного  гостя.
 —  Надо  поговорить,  —  обратился  я  к  Макару,  невольно  пе¬
реходя  на  полушепот.  —  По  важному  вопросу...
 Макар  молча  взял  меня  под  локоть  и  вывел  во  двор.
 Я  спросил,  есть  ли  в  селе  семьи,  у  которых  имеется  хлеб.
Макар  ответил:
 —  Конечно,  есть.  По  самим  людям  видать.  Обличье  нормаль¬
ное.  Стало  быть,  нормально  и  едят.  Нечего  есть,  были  бы  как
другие:  больные  и  пухлые.
 Я  заглянул  в  его  хмурое  лицо.
 —  А  что,  если  пойти  по  дворам?  По  тем,  у  которых  есть
хлеб?  Пойти  и  попросить  поделиться  с  другими,  с  теми,  у  кого
хлеба  нет.  Как  думаешь?
 Макар  отчужденно  посмотрел  перед  собой.  Потом  полуза¬
крыл  глаза,  помолчал.  И  только  после  этого  с  прежним  безраз¬
личием  произнес:
 —  Пойти-то  можно.  Отчего  не  пойти?  Вот  только  будет  ли
толк?  Может,  у  них,  у  тех,  значит,  кто  пока  не  заболел,  оста¬
лось  его  всего  ничего,  хлеба-то.  Чем  они  станут  делиться  с  дру¬
гими?  Последнее  все  одно  не  отдадут.  Как  ни  жалко  других,  са¬
мому  из-за  них  голодать  не  хочется.  Да  и  не  только  о  самих
речь.  Ребятишки  у  каждого  в  доме  имеются.  А  они  же  у  всех
родные,  ребятишки-то.  А  родные,  они  завсегда  ближе  к  сердцу.
Даже  у  самых  добрых  людей.  И  даже  у  самых  сознательных.
 Я  сказал,  что  политотдел  принимает  меры,  что  наверняка
хлеб  будет  получен  из  молчановского  госстрахфонда.
 —  Можно  так  и  говорить  людям,  —  продолжал  я.  —  Полит¬
отдел  не  ждет  манны  с  неба,  а  принимает  энергичные  меры.
И  обязательно  добьется  своего.  Без  помощи  люди  не  останутся.
Пройдет  несколько  дней,  и  хлеб  будет.
 Макар  посмотрел  на  меня  долгим  взглядом,  и  в  запавших
глазах  его  вспыхнули  искорки.
 —  Бжели  так,  можно  попробовать.  Пойдем  сами  по  дворам
и  будем  просить  поделиться.  Тебе  поверят...
 За  плетнем  показалась  женская  голова  с  венцом  льняных
кос.  Макар  равнодушно  глянул  на  нее.
 253

—  Фроська  Ломакина,  жинка  Федьки  Полыхаева.  Недавно
поженились,  а  сельсовет  зарегистрировать  отказался:  четырех
месяцев  невесте  до  восемнадцати  не  хватило.  Так  и  осталась
пока  при  своей  фамилии.
 Фрося,  невысокая  девушка  с  голубыми  глазами  и  вздерну¬
тым  носом,  вошла  во  двор  и  певуче  поздоровалась.
 —  К  тебе,  товарищ  Лихоносов!  Насчет  комсомола.  Желаю
записаться.  И  прошу  как  надо  оформить.
 Макар  отодвинулся  и  показал  ей  на  завалинку  между  нами.
Фрося  присела,  разгладила  на  коленях  серенькую  заштопанную
юбку.
 —  А  на  что  тебе  комсомол?  —  спросил  Макар.  —  Какой
интерес  к  нему  заимела?
 —  Хочу,  как  и  Федя,  стать  комсомолкой,  чтобы  вместе  идти,
в  одну  ногу.  А  кроме  того...  Хочу,  чтобы  комсомол  помог.  Я  два
лета,  сам  знаешь,  на  тракторах  плугатарила.  А  в  плугатарки
подалась,  чтобы  к  трактору  поближе.  Два  лета  к  нему  пригля¬
дывалась.  Ребят  на  нем  подменяла.  Вникала,  когда  они  в  мото¬
рах  ковырялись.  Все  постигала,  чтобы  трактористкой  стать.
И  Федя  обещал,  когда  сватался,  что  в  бригаду  возьмет,  ежели
выйду  за  него.  Я  вышла,  а  он  обратное  запел.  Говорит,  не  все
покамест  уразумела.  И  курсов  каких-то  дожидаться  советует.
А  мне  от  этого  большая  обида.  Сколько  плугатаркой  старалась.
Труда  не  жалела  и  временем  ради  того  не  дорожила.  А  выхо¬
дит,  все  понапрасну.  —  Фрося  глубоко  вздохнула.  —  Вот  и  хочу,
чтобы  комсомол  заступился  и  заставил  Федю  сдержать  слово.
Может,  я  и  замуж  за  него  не  пошла  бы,  ежели  б  не  это  сло¬
во?  —  И  вдруг  смутилась:  —  Нет,  ты  не  подумай.  Я  люблю  его.
Парень  он  стоящий.  Но  ежели  б  не  обещал  взять  в  бригаду,
может,  и  не  пошла  бы.  В  девках  погуляла  бы.  Спешить  некуда  —
не  старуха.  Вот  за  тем  и  пришла  к  тебе,  Макар!  —  Она  свела
на  переносице  брови.  —  Прими  в  комсомол!  И  помоги  стать  трак¬
тористкой!  Страсть  как  хочу!
 —  Ты  вот  с  ним  познакомься.  —  Макар  показал  на  меня.  —
Это  наш  помполит.  Стало  быть,  помощник  начальника  полит¬
отдела  по  комсомолу.  К  тому  же  прикрепленный  от  политот¬
дела  к  нашим  селам.  И  за  все  тут  отвечает.  И  за  тракторную
бригаду,  между  прочим.  Вот  ты  и  попроси  его.  Если  он  решит,
Федор  возьмет  тебя.
 Фрося  повернулась  ко  мне,  окинула  пытливым  взглядом,  а
потом  серьезно  сказала:
 —  Так  ты  и  есть  вождь  нашего  комсомола?
 Ее  слова  повергли  меня  в  смущение:
 254

—  Какой  я  тебе  вождь!  Что  ты  ерунду  городишь?  Вождь
комсомола  у  нас  партия.
 —  Это  я  понимаю,  —  не  без  достоинства  сказала  Фрося.  —
Партия  —  это  всенародный  вождь.  А  ты,  стало  быть,  местный,
тутошний...
 —  Должно,  ты  хотела  сказать,  вожак?  —  помог  Фросе  Ли-
хоносов.  —  Вожак  нашей  тутошней  молодежи.  Если  так,  то  все
правильно.
 —  Пущай  вожак,  —  согласилась  Фрося.  —  Мне  все  одно.  —
И  снова  осмотрела  меня,  словно  оценивала  мои  силы.  —  Прошу
тебя  как  вожака,  а  заедино  и  как  помполита:  приструнь  Федьку,
то  есть  бригадира  Полыхаева.  И  пристыди.  Нехорошо  обеща¬
ние  не  выполнять.  Обман  же  получается!  А  за  обман  разве  ж
можно  любить?
 —  А  ты  что  ж?  —  спросил  я,  в  свою  очередь  оглядев  ее.  —
Уверена,  что  сможешь  работать  трактористкой?
 —  А  ты  проверь,  —  предложила  Фрося.  —  Возьми  и  про¬
верь.  И  узнаешь,  смогу  или  не  смогу.  А  коль  сам  не  в  силах
проверить,  назначь  комиссию,  пущай  она  разберется.
 Я  пообещал  помочь.  И  Фрося  сразу  же  повеселела.  А  по¬
том.  зардевшись,  сказала:
 —  Буду  тебе  благодарная.  Даже  очень-очень!
 Макар  пообещал  выдать  ей  анкету,  написать  от  себя  реко¬
мендацию.  И,  заглянув  ей  в  глаза,  неожиданно  спросил:
 —  Хлеб  у  вас  есть?
 —  Какой  хлеб?  —  не  поняла  Фрося.  И  когда  Макар  объяс¬
нил,  призналась:  —  Покамест  есть.  Правда,  непросеянный  пе¬
чем.  Ну,  значит,  с  отрубями.  Но  без  хлеба  покуда  не  сидим.
А  что?
 Макар  положил  темную  ладонь  на  ее  плечо  и  тихо,  словно
опасаясь,  как  бы  кто  не  услышал,  сказал:
 —  За  большое  дело  собираемся  взяться.  И  ты  первой  долж¬
на  начать  такое  дело.  Как  будущая  комсомолка.  Уговори  роди¬
телей  хлебом  поделиться  с  другими.  С  теми,  у  кого  уже  нет
и  кто  уже  голодует.  Знаю!  —  остановил  он  ее.  —  Мало  его  у
вас.  Самим  до  урожая  не  хватит.  Так  никто  ж  у  нас  тут  до
урожая  не  продержится.  Или  почти  никто.  Вот  политотдел  и
обещает  помощь  всем,  кто  нуждается.  И  будет  это  в  самый  ко¬
роткий  срок.  Только  этот  короткий  срок  надо  всем  продержаться.
А  чтобы  продержаться,  надо  поделиться.  Вот  и  начни  первой,
уговори  родителей  выручить  соседей.  А  мы  ваш  пример  всем
покажем.  И  других  к  примеру  вашему  призовем.  А  тебя  сразу
в  комсомол  примем.
 255

Фрося  долго  молчала,  потом  встала,  отряхнула  юбчонку  и,
глядя  перед  собой,  сказала:
 —  Пойду  потолкую  с  мамкой  и  папкой.  Может,  и  сагитирую.
А  вы  ждите  тута.  Ждите,  покуда  не  возвернусь...
 Мы  занялись  составлением  списка  имущих.  Макар  называл
односельчанина,  вспоминал,  когда  в  последний  раз  видел  его.
Кто  и  когда  из  его  домочадцев  также  показывался  на  людях...
Как  все  они  выглядели.  И  после  этого  предлагал  либо  внести
в  список,  либо  воздержаться.
 —  Этот  даст.  Поделится,  может,  даже  последним.  Вот  на
этого  мало  надежи  —  о  самом  себе  больше  всего  печется.
До  других  нет  дела...
 Работа  заняла  немало  времени.  Когда  мы  почти  заканчивали
ее,  за  плетнем  снова  возникла  Фрося.  Она  вошла  во  двор,  но  на
завалинку  не  присела.  Остановилась  перед  нами  и  сказала,  пе¬
ребрасывая  взгляд  с  Макара  на  меня:
 —  Уговорила  своих.  Долго  не  соглашались.  Тогда  я  сказала:
ежели  не  помогут  другим,  в  отсталых  останутся,  а  меня  лишат
комсомола  и  трактора.  И  они  сдались.  Только  под  честное  сло¬
во.  —  И  повернулась  ко  мне:  —  Ты  должон  дать  такое  слово.
От  всего  политотдела.
 Мы  поблагодарили  ее  и  отправились  к  парторгу  Костюкову.
Без  его  согласия  не  решились  на  такое  дело,  хотя  и  были  убеж¬
дены,  что  оно  правильное  и  надежное.
 Костюкова  нашли  в  правлении  колхоза.  Вместе  с  Антиповым
они  только  что  вернулись  с  поля  и  теперь  обсуждали,  какие
из  конных  сеялок  перебросить  на  тракторную  вспашку.  Нас  вы¬
слушали  молча.  Долго  думали,  потом  разом  одобрили  затею.
 —  Только  не  с  соседями  надо  делиться,  —  заметил  Анти¬
пов.  —  а  со  всеми,  кто  не  имеет  хлеба.  В  общий  фонд  помощи.
А  уж  из  фонда  этого  и  будем  выдавать  нуждающимся.
 Костюков  сказал  Макару:
 —  Записывай  нас  первыми.  Отдаю  четыре  меры  муки.  Себе
оставляю  две.  К  тому  прибавляю  две  меры  пшена.  И  одну  меру
ячменя.
 —  Я  тоже  вношу  четыре  меры  муки,  —  сказал  Антипов.  —
Одну  меру  пшена.  И  две  меры  овса...
 К  Ломакиным,  родителям  Фроси,  мы  явились  не  с  чи¬
стым  листом  бумаги.  Нас  уже  поджидали.  В  тесной  хате  с  под¬
слеповатыми  оконцами  было  прибрано.  Стол  застлан  домотка¬
ным  настольником.  Загнетка  печи  задернута  суровым  по¬
лотном.
 256

Фрося  тоже  была  дома.  Она  встретила  нас  как  старых  зна¬
комых  и,  показав  на  меня,  сказала  отцу  и  матери:
 —  Вот  он,  помполит,  слово  дает.  Поможем  сейчас  другим,
сами  потом  голодовать  не  будем.
 —  Да  у  нас  у  самих  крохи,  —  запричитала  хозяйка,  высох¬
шая  женщина  средних  лет  с  мелкими  оспинками  на  лице.  —
Самим  на  неделю  какую  и  того  не  хватит.
 —  Помолчи,  мать!  —  остановил  ее  хозяин,  плечистый  и
большеголовый  мужик.  —  Нельзя  скаредничать.  Надоть  выру¬
чать  людей.  Одним  миром  живем.  —  И  строго  посмотрел  на
меня.  —  Ежели  даешь  слово,  выделим.  Пополам  разделим  что
есть.
 —  Даю!  —  заверил  я  без  тени  сомнения.  —  Через  неделю
будет  хлеб.  Политотдел  постарается.  Не  зря  же  партия  послала
нас  сюда.
 —  Так  и  я  думаю,  —  отозвался  хозяин.  —  Не  напрасно  вас
к  нам  приставили.  Да  и  как  можно,  чтобы  народ  голодным
остался?  Это  же  при  царском  режиме  такое  бывало.  А  теперь-то
Советская  власть.  —  И  приказал  Лихоносову:  —  Записывай,
Макарушка!  Две  мерки  муки  ржаной.  Мерка  пшена...
 На  улицу  нас  провожала  Фрося.  Она  выглядела  радостной,
а  Макар  так  расчувствовался,  что  потряс  ее  за  обе  руки.
 —  С  этой  минуты  считай  себя  комсомолкой.  Примем  едино¬
гласно!
 —  И  трактористкой  будешь!  —  так  же  взволнованно  доба¬
вил  я.  —  Обязательно  будешь.  Об  этом  я  постараюсь.  Даю  тебе
особое  слово!
 Наконец  прибыла  в  политотдел  легковая  машина,  новый  «га¬
зик».  Его  пригнал  со  станции  Гога  Мухаперец.  Сдал  Осадчему,
как  положено,  и  остался  за  рулем.  Гога  был  из  Молчановки,  и
Осадчий  выпросил  его  у  Лагунова.
 «Газик»  облегчил  работу  Осадчего.  Теперь  он  с  утра  до
ночи  без  устали  мотался  на  нем  по  колхозам  и  оперативно
решал  дела  в  сельских  организациях.
 Наступило  облегчение  и  для  Аркадия  Лукашова.  В  первый
же  день  Осадчий  объявил,  что  отныне  многотиражку  редактор
будет  возить  в  районную  типографию  не  с  попутной  оказией,  а
на  политотдельском  автомобиле.  И  машина  поступала  в  распо¬
ряжение  Лукашова,  как  только  материал  был  готов  к  набору.
 Гусаров  же,  как  и  от  велосипеда,  отказался  от  машины.  Ве¬
лосипед  он  считал  неподходящим  для  себя.  А  легковой  автомо¬
биль  не  нравился  быстротой.  Лучше  всего  было  в  двуколке.  И  по-
 17  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	257

тому  он  полностью  завладел  ею  вместе  с  Буланым  и  Михеичем.
 Нам  с  Ураловой  автомобиль  не  принес  никаких  перемен.
Да  мы  и  не  рассчитывали  на  него  и,  как  прежде,  не  расстава¬
лись  с  велосипедами.  Не  знаю,  как  Ольга,  но  я  не  жалел  об  этом.
Мне  нравилось  крутить  педали.  А  еще  по  душе  была  независи¬
мость.  В  любой  момент  сядешь  и  катишь.  И  никто  тебе  не  по¬
меха.  Правда,  в  дождь  приходилось  таскать  его  на  себе.  Но  по
грязи  и  «газик»  не  проходил.  А  его  на  плечо  не  взвалишь.
 Вот  и  сейчас  я  весело  подкатил  к  политотделу.  Прислонив
велосипед  к  крыльцу,  вбежал  в  «пригожую».  Наташа  сказала,
чтобы  я  зашел  к  начполиту.
 —  Фельдъегерь  только  что  был.  Пакет  какой-то  привез.
Должно,  что-то  важное.  Вот  они  там  с  Гусаровым  спорят...
 Со  смешанным  чувством  надежды  и  тревоги  я  переступил
порог  кабинета.  Осадчий  сидел  за  столом.  Вид  у  него  был  удру¬
ченный.  Гусаров  же  расположился  на  подоконнике.  Он  равно¬
душно  потягивал  папироску  и  выглядел,  как  всегда,  невозму¬
тимым.
 Осадчий  положил  передо  мной  бумагу.
 —  Читай!..
 Короткое  письмо  на  бланке  политуправления.  Использование
госстрахфонда  для  нужд  населения  комитетом  заготовок  запре¬
щено.  Подписано  заместителем  начальника  политуправления.
Подпись  неразборчивая.
 Я  вернул  письмо  и  спросил  Осадчего:
 —  Ответ  на  вашу  просьбу?
 —  Да,  —  подтвердил  он.  —  Ответ  на  мое  письмо...
 Кровь  прилила  к  моему  лицу.  Стук  в  висках  стал  чаще.
Но  Осадчий  ничего  не  заметил.  Подчеркнув  какие-то  слова  в  бу¬
мажке,  спросил  меня:
 —  И  что  ж  ты  думаешь  об  этом?
 Я  вспомнил  хождение  с  Макаром  по  хатам  в  Никольском,
и  жар  сменился  ознобом.  Нет,  я  испугался  не  за  себя.  Да  мне
ничего  не  угрожало.  Назовут  обманщиком.  Только  и  всего.
Страх  взял  за  людей.  Они  ж  так  надеялись.  И  я  ответил  реши¬
тельно  :
 —  Надо  взять  хлеб.  Без  разрешения.
 Осадчий  кивнул,  словно  одобрив  мой  ответ.  И  хмуро  сказал:
 —  А  вот  Иван  Алексеич  против.
 Я  посмотрел  на  Гусарова.
 —  Почему  вы  против?
 Гусаров  пососал  окурок,  смял  его  в  пальцах  и  выбросил  че¬
рез  плечо  в  раскрытое  окно.
 —  А  все  потому  же,  —  сказал  он,  не  удостоив  меня  взгля¬
258

дом.  —  Хлеб  принадлежит  государству.  Расходование  его  запре¬
щено.  И  мы  не  имеем  права  самочинствовать.
 —  Но  людям  же  есть  нечего,  —  возразил  я,  усилием  воли
подавляя  гнев.  —  Голодают  же.  Понимаете?
 —  В  этом  я  не  уверен,  —  спокойно  заметил  Гусаров.  —  Мы
имеем  дело  с  крестьянами.  А  они  умеют  прибедняться.  Будут  си¬
деть  на  одной  картошке.  И  в  то  же  время  прятать  под  полом
чувалы  с  зерном.
 —  Какие  чувалы?  —  возмутился  я.  —  Из  урожая  прошлого
года  они  ж  ничего  не  получили.  Откуда  им  взяться,  чувалам?
 Гусаров  снова  раскрыл  портсигар,  вырвал  из  книжечки
листик  бумаги  и  принялся  свертывать  новую  папироску.
 —  С  более  давних  времен,  —  ответил  он.  —  Крестьянин
никогда  одним  годом  не  жил.  Он  всегда  запасался  на  десятиле¬
тие.  И  не  сомневаюсь,  что  у  многих  из  них  и  теперь  есть  свои
♦  страхфонды».  А  госстрахфонд  разбазаривать  никто  не  позволит.
Тем  более  в  нынешней  международной  обстановке.
 —  А  если  ты  ошибаешься,  Иван  Алексеич?  —  сказал  Осад¬
чий.  —  Насчет  этих  самых  чувалов.  Тогда  ж  будет  катастрофа.
 —  Никакой  катастрофы  не  будет,  —  сказал  Гусаров.  —  Му¬
жики  не  дураки.  Они  не  хуже  нас  знают,  как  жить.  И  надо  не
жалеть  их,  а  держать  в  узде.  Иначе  самим  можно  оказаться
у  них  на  поводу.
 Осадчий  повернулся  ко  мне.
 —  А  ты,  Касаткин,  что  предлагаешь?..
 —  Взять  хлеб  из  госстрахфонда,  —  повторил  я.  —  Взять
без  разрешения.  Властью,  данной  нам  партией.  И  выдать  нуж<
дающимся.
 Осадчий  с  минуту  молчал.  Он  словно  взвешивал  наши  сове^
ты.  Потом  встал  и  сказал:
 —  Хорошо,  товарищи!  Я  подумаю  и  приму  решение.
 Сразу  же  после  этого  он  уехал  в  Бугры.
 На  следующий  день  мы  снова  собрались  в  политотделе  и  мол¬
ча  уставились  на  Осадчего.  Он  сидел  за  столом  и,  хотя  держался
прямо,  выглядел  усталым:  под  глазами  набрякли  темные  меш¬
ки,  кожа  на  щеках  обвисла  —  видно,  не  спал  всю  ночь.
 Гусаров  кашлянул  в  кулак.  Осадчий  вздрогнул,  как  от  удара»
обвел  нас  мутным  взглядом.  Достал  из  ящика  бумагу  и  сказал»
как  будто  мы  ничего  не  знали:
 —  Получено  письмо.  Просьба  наша  отклонена.  Хлеба  нам
не  дали.  Я  много  думал  и  решил:  хлеб  возьмем  без  разрешения.
Возьмем  взаймы.  Самое  ограниченное  количество.
 —  Ин-те-рес-но!  —  произнес  Гусаров.  —  Политотделы  созда*
17*
 259

ны,  чтобы  навести  в  деревне  порядок  и  в  самый  короткий  срок
обеспечить  государство  хлебом.  А  у  нас  выходит  прямо  наобо¬
рот:  самочинством  мы  утверждаем  анархию  и  не  увеличиваем,
а  разбазариваем  хлебные  запасы  государства.
 —  Мы  берем  взаймы,  —  возразил  Осадчий.  —  До  нового
урожая.
 —  Вот  именно  —  берем,  —  усмехнулся  Гусаров.  —  Государ¬
ство  не  дает,  а  мы  берем.  Вопреки  существующим  порядкам.
 У  Осадчего  вздулись  и  задвигались  на  скулах  желваки.
 —  Порядки  здесь  устанавливает  политотдел,  —  сказал  он.  —
Исходя  из  задач,  поставленных  партией,  и  сложившейся  обста¬
новки.  А  обстановка  в  данный  момент  такова,  что  мы  обязаны
воспользоваться  предоставленными  нам  чрезвычайными  пра¬
вами.
 —  Политуправление  своим  письмом  ограничило  в  данном
случае  наши  права,  —  не  сдавался  Гусаров.  —  А  оно,  полит¬
управление,  является  нашим  непосредственным  вышестоящим
органом.
 —  Это  так,  —  согласился  Осадчий.  —  Но  мы  здесь  предста¬
вители  ЦК  партии  и  имеем  право  действовать  самостоятельно.
 —  Пожалуйста!  —  сказал  Гусаров.  —  Действуй!  Опротес¬
туй  решение!  Добейся  отмены  запрета!
 —  У  меня  нет  на  это  времени,  —  сказал  Осадчий.  —  Снача¬
ла  я  возьму  хлеб.  Выдам  его  нуждающимся.  А  потом  посмотрю,
что  делать.
 Гусаров  глянул  на  Осадчего.
 —  Тебя  исключат  из  партии,  Леонид  Романыч!  Мало  того,
отдадут  под  суд,  посадят  в  тюрьму.
 —  А  я  в  это  не  верю,  —  сказал  Осадчий.  —  Ну  а  уж  коли
случится...  Что  ж,  я  готов  понести  наказание.  Любое,  какому
подвергнет  меня  партия.  Но  сейчас...  Сейчас  я  не  могу  допус¬
тить  здесь  трагедии.  —  И  снова  обвел  нас  глазами.  —  Кто-ни¬
будь  желает  высказаться?
 Мы  молчали.  Да  и  о  чем  было  говорить?  Все  ясно.  Следовало
действовать,  и  действовать  немедленно,  пока  были  возможность
и  время.
 Осадчий  кивнул,  точно  поблагодарив  нас,  и  сказал:
 —  Итак,  объявляю  приказ.  Председателям  колхозов  в  двух¬
дневный  срок  представить  в  политотдел  списки  колхозников,
остро  нуждающихся  в  продовольственной  помощи.  Заведующе¬
му  госстрахфондом  товарищу  Грачеву  отпустить  колхозам  воз¬
вратную  ссуду  согласно  утвержденной  мною  разнарядке.  Офор¬
мить  надлежащим  образом  обязательства,  по  которым  колхозы
должны  полученное  зерно  возвратить  на  хлебопункт  из  намолота
260

нынешнего  урожая.  —  И  вздохнул  с  облегчением.  —  На  этом
пока  все!
 Мы  поднялись.  Гусаров  хмуро  бросил:
 —  Приказ  незаконный.  Считаю  своим  партийным  долгом
сигнализировать!
 —  Пожалуйста!  —  сказал  Осадчий.  —  Можешь  сигнализи¬
ровать,  если  совесть  позволяет.
 Меня  Осадчий  задержал  и  приказал  срочно  прислать  в  полит¬
отдел  Грачева,  ведавшего  госстрахфондом.
 Захара  Никитича  я  нашел  в  зернохранилище.  Он  проверял
зерно,  глубоко  погружая  в  него  руку:  не  греется  ли?  Меня  встре¬
тил  с  удивлением.  Никогда  раньше  я  не  показывался  здесь.
Встречались  мы  только  дома,  да  и  то  коротко,  на  ходу.
 Стараясь  выглядеть  спокойным,  я  сказал:
 —  Захар  Никитич,  вас  вызывает  начальник  политотдела.
 Грачев  сдвинул  на  глаза  лохматые  брови.
 —  Это  на  что  ж  такое  я  понадобился  ему?
 —  Об  этом  он  сам  скажет,  —  ответил  я.  —  Мне  приказано
найти  вас  и  передать  это.
 Слова  мои  старика  озадачили.  Он  растерянно  смотрел  на
меня,  словно  не  зная,  как  поступить.
 —  У  меня  свое  начальство  —  уполкомзаг  Халдырин.  Другим
не  подчиняюсь.
 —  Здесь  все  подчиняются  начальнику  политотдела.  Так  что
не  упрямьтесь,  Захар  Никитич!..
 Хотелось  подготовить  его,  чтобы  сне  очень-то  ершился  в  по¬
литотделе.  Ведь  силой  отобрать  ключи  мы  не  могли.  Взламы¬
вать  замки  тоже  не  годилось.  Вот  и  приходилось  его  обраба¬
тывать.  Но  Грачев  не  испытывал  перед  политотделом  ни  почте¬
ния,  ни  страха.
 —  Покамест  не  закончу  работ,  никуда  не  пойду,  —  артачил¬
ся  он.  —  Может,  у  меня  зерно  горит?  А  я  в  такое  время  буду
расхаживать  по  политотделам?  Так  не  положено.  Добро  госу¬
дарственное,  его  надобно  беречь!
 Я  вышел  наружу  и  присел  в  сторонке,  поджидая  Грачева.
Неужели  в  Москве  не  понимают  серьезности  положения?  И  кто
принял  решение  отказать  в  нашей  просьбе?  Политуправление
или  комитет  заготовок?
 Конечно,  рискованно  поступал  Осадчий,  принимая  такое
решение.  Впрочем,  и  мы  ведь  тоже  рисковали.  Но  как  могло
быть  иначе?  Вот  только  Гусаров...  Страшится,  что  ли,  за  свое
будущее?  Или  в  самом  деле  не  верит  колхозникам?  Но  как  же
261

можно  не  верить?  Разве  ж  могут  люди  голодать  и  в  то  же  время
прятать  хлеб?
 Наконец  Захар  Никитич  показался  в  дверях,  плотно  закрыл
их,  на  железные  петли  повесил  тяжелый  замок.
 —  Вот  теперича  пошли,  потолкуем  с  вашим  начальником.
Чего  там  ишо  створилось?
 Осадчего  мы  застали  у  себя.  Надрываясь  до  хрипоты,  он  кри¬
чал  в  трубку  телефона.  Прислушавшись,  я  понял,  что  на  прово¬
де  была  Березовка  —  самый  отдаленный  пункт  нашей  телефон¬
ной  связи.  Осадчий  говорил  о  хлебе:  предлагал  председателю
утром  выслать  в  Молчановку  подводы  и  захватить  с  собой  спи¬
сок  колхозников,  остро  нуждающихся  в  продпомощи.  Значит,
с  другими  селами  разговор  уже  состоялся,  и  отступление  было
невозможным.
 Осадчий  заговорил  о  том,  что  в  селах  некоторые  семьи  го¬
лодают.  И  что  по  этой  причине  он  решил  выдать  из  хлебо-
пункта  ссуду  колхозникам.
 Грачев  с  невозмутимым  видом  попыхтел  цигаркой  и  глубо¬
комысленно  рассудил:
 —  Оно  конечно!  Как  может  человек  без  хлеба?  Никак  не
может.  Запросто  помрет,  и  все  тут.
 —  Вот-вот,  —  подхватил  Осадчий.  —  А  разве  ж  можно  это
допустить?  Никак  и  ни  под  каким  видом.  Потому  и  решено
взять  зерно  из  вашего  фонда  и  в  виде  возвратной  ссуды  выдать
колхозам.  Вам  будет  предоставлена  утвержденная  мною  разна¬
рядка,  и  по  ней  вы  отпустите  хлеб  под  расписку  председателей
колхозов.
 —  Пожалуйста!  —  с  готовностью  отозвался  Грачев.  —  Толь¬
ко  дайте  мне  приказ  товарища  Халдырина.
 —  Здесь  начальник  я,  а  не  Халдырин,  —  сказал  ему  Осад¬
чий.  —  Мои  приказы  обязательны  и  для  вас,  Захар  Никитич.
 Грачев  завертел  головой,  словно  разгоняя  дым,  и  невозму¬
тимо  повторил:
 —  Ни  под  какие  другие  приказы,  кроме  Халдырина,  хлеб
не  выдам.
 —  Халдырин  вам  такого  приказа  отдать  не  может.  —  ска¬
зал  Осадчий.  —  Не  имеет  он  права  расходовать  этот  хлеб.  При¬
каз  такой  может  дать  только  Москва.
 —  Так  и  пущай  Москва  прикажет  Халдырину,  —  упорство¬
вал  Грачев,  —  чтобы  он  такой  приказ  отдал  мне.  Тогда  я  с  моим
удовольствием,  хоть  весь  до  зернышка.
 Осадчий  вышел  из-за  стола,  присел  напротив  Грачева.
 —  Послушайте,  Захар  Никитич!  —  сказал  он.  —  Кто  вы¬
растил  хлеб,  который  вы  охраняете?
 262

—  Известное  дело,  кто,  —  ответил  Грачев.  —  Наши  мужи¬
ки.  Крестьяне,  а  по-нонешнему  —  колхозники.
 —  И  что  же  получается?  —  продолжал  Осадчий.  —  Кол¬
хозники  вырастили  хлеб  этот  своим  трудом.  А  теперь  дети  их
да  и  они  сами  вынуждены  помирать  с  голоду,  когда  хлеб  их
лежит  тут  же,  рядом.
 —  Он  же  не  ихний,  —  сказал  Грачев.  —  Он  проданный  го¬
сударству.
 —  А  государство  что  такое?  —  спросил  Осадчий.  —  Госу¬
дарство  —  это  и  есть  народ.  Это  мы  все.
 —  Меня  будут  судить,  ежели  я  выдам  хлеб  без  Халдыри-
на,  —  сказал  Грачев,  насупив  брови.  —  И  посадят  в  тюрьму.
 —  Захар  Никитич,  —  спросил  Осадчий,  —  а  что  для  вас
легче:  тюрьма  или  гибель  детей?
 Грачев  замахал  темными  руками,  словно  отмахиваясь  от
страшных  слов.
 —  Что  вы  такое  говорите,  товарищ  начальник!  —  взволно¬
ванно  сказал  он.  —  Да  я  готов  хоть  завтра  в  острог,  лишь  бы
только  люди  жили.  За  людей  я  себя  не  пожалею.  Особенно  за
деток  малых...
 Осадчий  поднялся.
 —  Так  вот,  Захар  Никитич!  Завтра  получите  мой  письмен¬
ный  приказ.  Там  будет  указано,  какому  колхозу  сколько  зерна
выдать.  И  спасибо  вам,  Захар  Никитич!  За  мужество  спасибо.
Думаю,  партия  нас  с  вами  поддержит.  И  даже  поблагодарит  за
то,  что  в  трудную  минуту  пришли  людям  на  помощь.
 Ранним  утром  в  Молчановку  потянулись  подводы.  Первыми
прибыли  из  Никольского.  За  никольцами  прикатили  вязников-
цы,  черкизовцы  и  березовцы.  Председатели  колхоза  привезли
списки  односельчан,  остро  нуждающихся  в  хлебной  помощи.
 Мы  с  Ураловой  примчались  в  политотдел  раньше  обычного.
Лукашов  накануне  вечером  уехал  с  газетой  в  Бугры.  И  как  вид¬
но,  еще  не  вернулся.  А  Гусаров  задерживался  неизвестно  по¬
чему.  Вчера  вечером,  как  передала  Наташа,  он  звонил  Лагунову
и  предупредил  того  о  готовящемся  самовольном  изъятии  зерна.
 Лагунов  не  заставил  себя  ждать.  Тем  же  ранним  утром  он
явился  в  Молчановку.  Вместе  с  ним  пожаловал  и  Халдырин,
райуполномоченный  комитета  заготовок.  Лагунов  вылез  из  маши¬
ны  у  политотдела,  а  Халдырин,  закрыв  и  опечатав  зернохрани¬
лище,  вернулся  в  политотдел.  Войдя  в  кабинет  Осадчего,  при¬
мостился  рядом  с  Лагуновым.
 Спор  разгорался  с  каждой  минутой.  Лагунов  возражал  против
самоуправства.  Он  предлагал  еще  раз,  уже  от  райкома  и  полит¬
263

отдела,  совместно  обратиться  в  обком  и  более  настойчиво  по¬
вторить  просьбу.  Осадчий  с  этим  не  соглашался.  Положение  тре¬
бовало  немедленных  действий.  Потому  политотдел  и  решался  на
крайнюю  меру.
 В  спор  вмешался  Халдырин  и  предложил  прекратить  разго¬
вор,  который  считал  пустым:
 —  Мною  только  что  снят  с  работы  завхлебпунктом.  Снят
за  невыполнение  моих  указаний.  Охрану  неприкосновенного
фонда  беру  на  себя.  И  без  распоряжения  сверху  не  позволю  взять
оттуда  ни  одного  килограмма.
 Мы  молча  уставились  на  уполкомзага,  позвякивавшего  ам¬
барными  ключами.  И  тогда  в  тишине  прозвучал  суровый  голос
Осадчего:
 —  Товарищ  Халдырин!  Здесь  зона  моего  политотдела.  И  без
моего  ведома  никто  ничего  здесь  делать  не  имеет  права.  А  по¬
этому,  если  вы  немедленно  не  вернете  Грачева  на  работу,  я  при¬
кажу  выдворить  вас  отсюда,  а  Грачева  на  работу  верну  сам.
 Халдырин  наклонился  к  Лагунову,  о  чем-то  спросил  его.
Что  ответил  он,  мы  не  расслышали.  Только  Халдырин  поднялся.
 —  Я  подчиняюсь,  —  сказал  он.  —  Но  оставляю  за  собой...
 —  Поезжайте  к  Грачеву,  —  прервал  его  Осадчий,  —  и  объ¬
явите,  что  отменяете  свое  решение.  А  после  этого  можете  остав¬
лять  за  собой  все,  что  угодно.
 Из  кабинета  Халдырин  почти  выбежал.  В  дверях  едва  не
столкнулся  с  Гусаровым.  Тот  присел  на  стул  сразу  же  у  поро¬
га,  словно  хотел  держаться  подальше  от  того,  что  происходило.
 —  Еще  раз  повторяю,  —  сказал  Осадчий.  —  Времени  у  нас
нет.  Люди  терпят  лишения.  Мы  обязаны  помочь  им.  А  кроме
того,  на  носу  прополка,  самая  массовая  работа  в  поле.  Если
мы  не  дадим  колхозникам  хлеб,  мы  провалим  эту  работу.  И  со¬
рвем  план  хлебопоставок  по  яровым  культурам.  Невыполнение
плана  по  яровым  колхозники  вынуждены  будут  покрывать  ози¬
мыми.  В  результате  этого  на  будущий  год  они  опять  останутся
без  хлеба.
 —  Не  надо  было  обращаться  в  Москву,  раз  решил  действо¬
вать  самовластно,  —  сказал  Лагунов.  —  Легче  было  бы  потом
выкручиваться.
 —  Я  не  ищу  легкого  пути,  —  сказал  Осадчий.  —  Для  меня
важно  сейчас  предотвратить  угрозу,  которая  может  привести
к  тяжелым  последствиям.
 Лагунов  махнул  рукой.
 —  Ладно.  Согласен.  Ответ  будем  держать  вместе.
 В  кабинет  вошла  возбужденная,  раскрасневшаяся  Наташа.
Положила  перед  Осадчим  бумажку.
 264

—  Телеграмма!  Из  Москвы!
 Осадчий  пробежал  глазами  телеграмму,  встал,  поднес  бу¬
мажку  к  глазам  поближе,  еще  раз  прочитал,  беззвучно  шевеля
губами.  И,  обратившись  к  нам,  сказал:
 —  Внимание,  товарищи!  Телеграмма  из  Москвы:  «Бугры.
Молчановка.  Политотдел.  Осадчему.  Разрешается  использование
госстрахфонда  для  выдачи  возвратной  ссуды  колхозникам.  Срок
погашения  ссуды  —  три  года.  Комитет  заготовок».
 Осадчий  опустился  на  место,  приложив  руку  к  глазам.
 Мы  молча  смотрели  на  него,  оглушенные  неожиданностью.
Слышно  стало,  как  с  легким  жужжанием  билась  об  оконное
стекло  залетевшая  пчела.
 Но  вот  Осадчий  отнял  руку  от  покрасневших  глаз  и  с  вол¬
нением  сказал:
 —  Сразу  же  после  письма  из  политуправления  я  отправился
в  район.  И  послал  оттуда  шифровку  в  ЦК  партии.  Вы  спро¬
сите,  почему  молчал  об  этом?  Опасался,  что  заставите  ждать
ответа.  А  ждать  нельзя.  Ни  одного  дня.  Даже  ни  одного  часа.
Кроме  того,  был  уверен,  что  ответ  придет  положительный...  —
И,  вскинув  голову,  закончил:  —  Так  скажем  же  сердечное  спа¬
сибо  Центральному  Комитету!  За  помощь  в  это  трудное  для
нас  время.
 Военкомат  призвал  на  военную  службу  четверых  наших
трактористов.  По  одному  —  из  первой  и  третьей  бригад  и  дво¬
их  —  из  второй  молодежной.
 Пришлось  перестраиваться  на  ходу.  Троих  самых  опытных
плугатарей  перевели  в  трактористы.  А  в  молодежной  на  осиро¬
тевшей  машине  стали  работать  мы  с  Полыхаевым.  Полдня  он,
полдня  я.
 На  другой  день,  закончив  свою  смену  и  передав  трактор
бригадиру,  я  спросил  его:
 —  А  почему  ты,  Федор,  не  мобилизуешь  свою  Фроську?
Она  ж  у  тебя  два  лета  плугатарила.  Немало  на  тракторе  за  ру¬
лем  сидела.  Учебник  основательно  проштудировала.  Почему  не
доверяешь?
 Полыхаев  с  хмурым  видом  выслушал  меня.  Должно  быть,
не  понравилось  вмешательство  в  его  семейные  дела.
 —  Не  годится  покудова.
 —  А  может,  ты  ошибаешься?
 —  Проверял.  Слабовата.
 Он  со  скрежетом  включил  скорость  и  так  рванул  трактор,
что  тот  прыгнул  вперед.
 «Может,  и  правда  ошибается?  —  подумал  я.  —  Почему  бы
265

не  проверить  ее?  Тот  ясе  Бартеньев  сразу  увидит,  как  она  справ¬
ляется...»
 Трактор  Полыхаева  шел  легко  и  ровно,  видно,  бригадир  успо¬
коился.
 Я  оседлал  велосипед  и  пустился  в  Никольское.  Вот  и  при¬
шло  время  выполнить  обещание,  данное  Фросе,  а  заодно  и
бригаду  выручить.  Не  можем  же  мы  с  Федором  все  время  рабо¬
тать  на  тракторе.  При  всем  нашем  желании  это  была  бы  непо¬
зволительная  роскошь.
 Фрося  стояла  на  козлах  и  белила  хату.  На  поясе  у  нее  ви¬
села  рогожа.  Волосы  аккуратно  подобраны  под  белый  платочек.
А  на  курносом  лице  засохло  несколько  глиняных  комочков.
 Меня  встретила  недружелюбно.  Облокотившись  о  стену,  про¬
цедила  сквозь  зубы:
 —  А,  это  ты,  брехун!  Зачем  пожаловал?  Еще  чего  натре¬
паться?
 Я  растерялся:
 —  Почему  брехун?
 —  Будто  не  знаешь?  —  усмехнулась  она.  —  Аль  память
отшибло?  А  кто  обещал,  что  я  буду  трактористкой?
 Обида  и  злость  разом  вспыхнули  во  мне.  Как  смеет  она  надо
мной  издеваться?  Не  слишком  ли  высоко  нос  задирает?
 —  А  ну-ка  слезай  с  козел!  Сейчас  же  слезай!  Или  я  сам
стащу  тебя!
 Фрося  оторопела.  Поморгала  ресницами  и  спрыгнула  на
землю.
 —  Кончай  эту  мазню!  И  айда  в  МТС!  Держать  экзамен  на
трактористку!
 Глаза  Фроси  округлились  и  еще  больше  поголубели.
 —  Правду  говоришь?  Аль  опять  болтаешь?
 —  Правду,  —  сказал  я.  —  Поехали  к  главному  механику.
Трактор  один  простаивает.  Вот  и  собираемся  тебя  на  него  по¬
садить.
 Фрося  смотрела  на  меня  с  недоверием  и  надеждой.
 —  Что  ж,  прямо  сейчас  экзамен?
 —  Прямо  сейчас.  Иль,  может,  трусишь?
 —  Денек  бы,  другой  на  подготовку.  Вспомнила  бы,  под¬
учила.
 —  Ни  одного  часа!  —  сказал  я.  —  Время  не  ждет.
 Фрося  с  затаенным  беспокойством  спросила:
 —  А  Федя  как?  Он  что  скажет?
 —  Федя  спасибо  тебе  скажет,  если  явишься  к  нему  с  прика¬
зом.  Ты  ж  его  выручишь.
 266

—  Ну  как?  —  спросил  я  с  надеждой  у  Бартеньева.  —  Все
в  порядке?
 Бартеньев  откинулся  на  спинку  стула  и  сказал,  с  сожале¬
нием  посмотрев  на  Фросю:
 —  Ефросинья  Ломакина  слабо  подготовлена.  И  самостоя¬
тельно  работать  на  тракторе  пока  не  может.
 —  Но  во  второй  же  бригаде  прорыв!  —  горячо  сказал  я.  —
А  она  два  года  работала  в  этой  бригаде  плугатаркой.  И  тракто¬
ристов  не  раз  подменяла.  И  по  учебниву  старательно  занималась.
 Бартеньев  не  сводил  глаз  с  готовой  расплакаться  Фроси.
И  в  жестком,  угрюмом  лице  его  что-то  дрогнуло.
 —  А  вы  можете  поручиться,  —  вдруг  обернулся  он  ко  мне,  —
что  она  справится  с  обязанностями  тракториста?
 Я  тоже  посмотрел  на  Фросю.  В  ее  взгляде  я  прочел  мольбу
и  обещание.
 —  Да,  —  твердо  сказал  я.  —  Ручаюсь.
 Главный  механик  смягчился:  видно,  ему  и  самому  хотелось
помочь  девушке.
 —  В  таком  случае  аттестуем  условно,  —  сказал  он.  —
А  экзамен  сдадите  осенью,  только  уж  как  положено...
 Бартеньев  выписал  удостоверение  Ефросинье  Ломакиной  на
право  вождения  трактора  и  подписал  приказ  о  зачислении  ее
трактористкой  во  вторую  бригаду.  Фрося  счастливо  улыбнулась.
 —  Спасибочки  вам,  —  с  чувством  произнесла  она.  —  Буду
стараться  что  есть  силы!
 Бартеньев  добродушно  посоветовал:
 —  Старайтесь,  товарищ  Ломакина!  Успех  зависит  от  вас
самой.
 Мы  вышли  на  улицу.  Фрося  не  выдержала  и  дала  волю  сле¬
зам.  Плакала  долго.  А  я  шел  рядом  и  не  уговаривал  ее.  Это
были  не  только  горькие,  а  и  радостные  слезы.
 В  тот  день  я  был  в  Никольском.  С  Макаром  Лихоносовым
мы  корпели  над  планом  подготовки  к  прополке  и  так  увлек¬
лись  делом,  что  не  заметили,  как  в  избу  кто-то  вошел.  Очну¬
лись,  когда  услышали  голоса  Симонова  и  Маши:
 —  Так-то  вы  встречаете  друзей?
 Симонов  пристально  посмотрел  на  Макара  и  загадочно
спросил:
 —  Значит,  это  и  есть  жилище  секретаря  ячейки?
 —  Да,  —  подтвердил  Лихоносов,  не  сводя  с  того  насторо¬
женного  взгляда.  —  Наша  хата.
 —  И  как  ты  себя  здесь  чувствуешь?  —  спросил  Симонов.  —
В  этой  самой  вашей  хате?
 267

Макар  заметно  смутился:
 —  А  ничего.  Как  надо.
 —  Та-ак,  —  протянул  Симонов.  —  А  это?  —  кивком  показал
на  угол.  —  Это  твои  чувства  не  трогает?
 В  углу  висела  икона  с  темным  ликом.  Перед  ней  лампадка
на  трех  ржавых  цепочках.
 Вот  так  же  и  я  удивился,  увидев  икону  в  хате  Лихоносова.
У  других  секретарей  ячеек  икон  дома  не  было.
 —  Неужели  тебя  это  не  беспокоит?  —  спросил  я  тогда  Ма¬
кара.
 —  Еще  как  беспокоит!  —  прхзнался  он.  —  А  только  что
я  могу?  Мамка  не  согласна  выбросить.  Ни  за  что  на  свете!  Батя,
тот  согласился.  Неудобно,  говорит,  за  сына.  Пальцем  же  отста¬
лые  элементы  тычут.  Говорят:  про  вред  религии  распинается,
а  в  своей  хате  икону  держит.  Но  мамка  опять  ни  в  какую!
Я  к  парторгу.  Так  и  так,  товарищ  Костюков!  А  он  успокоил:
«Не  ты  ж,  —  говорит,  —  на  нее  молишься,  на  икону?  И  нечего
тебе  за  то  казниться.  Придет,  —  говорит,  —  время,  и  мать  пой¬
мет.  А  до  того  не  конфликтуй».
 Мне  вспомнился  родной  дом.  В  горнице  у  нас,  когда  я  был
секретарем  ячейки,  тоже  висела  икона.  Я  даже  не  мог  и  заик¬
нуться,  чтобы  снять  ее.  Мать  бы  скорей  меня  самого  вышвыр¬
нула,  чем  рассталась  с  «богородицей».  Я  не  стал  донимать
и  Лихоносова.  В  самом  деле,  придет  время,  религия  ото¬
мрет  сама  по  себе.  И  Макар  обрадовался,  что  я  оставил  его
в  покое.
 А  сейчас  перед  Симоновым  он  выглядел  растерянным  и,  час¬
то  моргая  глазами,  сказал:
 —  Мамка  не  позволяет.  Верующая  она  у  нас.  Такая  верую¬
щая,  что  просто  беда!  Ничего  с  ней  не  поделаешь.
 —  С  матерью  не  поделаешь?  —  спросил  Симонов.  —  Что  ж
ты  можешь  тогда  поделать  с  другими?  Кто  тебе  поверит,  что  ре¬
лигия  —  орудие  реакции  и  контрреволюции,  если  у  самого  в  до¬
ме  икона?
 В  разговор  вступила  Маша:
 —  А  что  он  должен  был  сделать,  если  мать  не  согласна?
 —  Уйти  из  дому,  —  сказал  Симонов.  —  Заявить,  что  ком¬
сомольская  совесть  не  позволяет  ему  жить  под  сенью  бога.
 —  А  если  он  не  в  силах  сделать  этого?  —  продолжала  Ма¬
ша.  —  Есть  же  привязанность  к  родителям...
 —  Тогда  надо  прийти  в  ячейку  и  попросить  освободить  от
обязанностей  секретаря,  —  отрезал  Симонов.  —  Не  хватало,  что¬
бы  у  руководителей  в  домах  висели  эти  атрибуты  мракобесия!
Такие  факты  порочат  весь  комсомол,  подрывают  его  автори¬
268

тет.  —  И  вдруг  поднялся:  —  Поехали!  Делать  нам  тут  больше
нечего.
 И,  не  простившись,  вышел.
 Маша  попыталась  успокоить  Макара:
 —  Не  огорчайся.  А  мать  все-таки  не  оставляй.  Постарайся,
чтобы  поняла.
 Когда  машина  вырулила  за  село,  Симонов  сказал:
 —  Лихоносова  надо  освободить  за  примиренчество  к  ре¬
лигии.
 —  Комсомольцы  с  этим  не  согласятся,  —  возразил  я,  —  они
не  поддержат  нас.
 Симонов  повернулся  ко  мне.
 —  Если  так,  комсомольцы  здесь  стбят  не  дороже  своего
секретаря.
 —  А  ты  бы  поговорил  с  ними.  Может,  убедился  бы,  чего  они
стоят,  узнал  бы,  как  неплохо  они  работают  в  колхозе.
 —  Работа  в  колхозе  еще  не  все,  —  возразил  Симонов.  —
Многие  просто  хотят  хорошо  зарабатывать.  Важно,  какое  поня¬
тие  они  вкладывают  в  свой  труд.  На  каком  месте  у  них  мате¬
риальные  интересы,  а  на  каком  —  комсознание.  Лихоносова
надо  снять,  —  решительно  повторил  он.  —  Если  обстановка
в  ячейке  не  позволяет,  снять  решением  райкома.  Вызвать  на
бюро  и  снять.
 —  Вызвать  на  бюро  можно,  —  сказала  Маша.  —  А  снять...
Это  надо  согласовать  с  политотделом.
 —  Политотдел  не  согласится,  —  уверенно  сказал  я.  —  Ни¬
каких  причин  для  снятия  Лихоносова  не  вижу.  И  буду  возра¬
жать.  Категорически.
 Симонов  снова  скосил  на  меня  свои  узкие  черные  глаза.
 —  Выходит,  для  тебя  мое  мнение  ничего  не  значит?
 —  Но  ведь  и  твое  мнение  может  быть  ошибочным,  —  отве¬
тил  я.  —  Лихоносов  не  заслуживает  такого  отношения.
 Симонов  закусил  губу.  Мы  с  Машей  тоже  замолчали.  Маши¬
на  легко  катила  по  степной  дороге.  Через  открытые  боковины
в  нее  залетал  ветерок,  а  вместе  с  ним  и  волнующий,  пьянящий
запах  поля.
 —  Хорошо,  —  сказал  Симонов,  словно  отвечая  себе.  —  По¬
говорим  об  этом  с  Осадчим.  Думаю,  он  правильно  оценит  такой
факт  и  сделает  из  него  надлежащие  выводы.
 Я  думал  точно  так  же.  И  не  сомневался,  что  Осадчий  не
позволит  снять  Макара...
 Побывали  еще  в  двух  селах  —  в  Березовке  и  Черкизове.
В  Вязники  Симонов  ехать  почему-то  отказался,  хотя  село  это
269

лежало  чуть  ли  не  на  самой  дороге.  В  Молчановку  вернулись
вечером.  В  политотделе  уже  никого  не  было.
 Маша  отправилась  ночевать  к  Ольге  Ураловой.  А  я  предло¬
жил  Симонову  переночевать  у  меня.
 —  Комнатушка,  правда,  маленькая,  но  как-нибудь  устро¬
имся.
 —  Гусаров  приглашал,  —  отказался  Симонов.  —  Я  ему
обещал.
 Оказалось,  что  они  были  знакомы  раньше  —  еще  по  работе
в  обкоме.  Я  проводил  Симонова  к  дому,  где  жил  Гусаров.  Едва
мы  свернули  во  двор,  навстречу  нам  из  дому  вышел  хозяин.
 —  Добро  пожаловать!  —  сказал  Гусаров,  беря  Симонова
под  руку.  —  Я  хоть  и  холостякую,  но,  думаю,  жаловаться  на
жилье  не  станешь.
 И  увел  гостя.  А  я  поплелся  домой,  по  дороге  вспоминая  про¬
шедший  день.
 В  Березовке  Симонов  напустился  на  секретаря  ячейки  Тоню
Бирюкову  за  то,  что  двое  комсомольцев  более  трех  месяцев  не
платили  взносы.
 —  Денег  у  них  нет,  —  краснела  Тоня.  —  Платить  нечем.
 —  Не  верю,  —  сердился  Симонов.  —  Это  же  мелочь!
 —  И  мелочи  нет,  —  не  сдавалась  Бирюкова.  —  Ни  копейки.
В  колхозе  за  прошлый  год  ничего  не  получили.  Заработков  ни¬
каких.  Вот  они  и  не  платят.
 —  Тогда  надо  считать  их  механически  выбывшими,  —  на¬
стаивал  на  своем  Симонов.  —  Или  гы  не  знаешь  Устава?
 —  Устав  я  знаю,  —  с  обидой  возражала  Тоня.  —  А  только
ребят  этих  выбывшими  из  комсомола  считать  не  будем.  Они
у  нас  в  числе  лучших  колхозников.  А  со  взносами  придется  по¬
дождать.  Когда  будут  деньги,  тогда  и  заплатят.
 Симонов  предложил  собрать  ячейку,  чтобы  обсудить  это
дело.  Тоня  отказалась.  Все  ребята  были  на  работе  в  поле.  Тог¬
да  Симонов  предложил  съездить  в  поле.
 Отыскать  ребят,  задолжавших  взносы,  не  составило  труда.
Это  оказались  подростки,  крепкие,  одинаково  белобрысые  и  за¬
стенчивые.  Пароконным  плугом  они  поднимали  ранний  пар.  Па¬
хали  глубоко,  ровно.  Укладывали  черноземные  ленты  впритык
одна  к  другой.  И  лошади  их,  вороная  кобыла  и  гнедой  мерин,
тянули  плуг  ровно.
 Симонову  ребята  понравились.  Он  поблагодарил  их  за  удар¬
ную  работу.  На  прощание  каждому  пожал  руку.  И  ни  словом
не  обмолвился  о  задолженности.  Но  Тоне,  когда  мы  вернулись
в  село,  все  же  сказал:
 270

—  От  уплаты  взносов  никто  не  освобождается.  И  ячейка
должна  принять  меры.  Иначе  дисциплины  не  будет...
 Я  невольно  вспомнил,  как  когда-то  мы  работали  в  Потудан-
ском  районе:  Симонов  —  секретарем  райкома  комсомола,  я  —
его  заместителем.  Вот  так  же  он  начинал,  когда  являлся  в  ячей¬
ку:  требовал  папки,  проверял  бумаги.  Немало  лет  прошло  с  тех
пор,  а  он  как  будто  и  не  изменился.  Неужели  время  обошло  его
стороной?
 На  другой  день  до  обеда  мы  занимались  Молчановкой.  По¬
бывали  в  бригадах,  встречались  с  комсомольцами.  Под  конец
Симонов  потребовал  у  Жукова  протоколы  комсомольских  собра¬
ний  и  долго  копался  в  бумагах.  Было  видно,  как  хотелось  ему
за  что-нибудь  зацепиться,  чтобы  пожурить  секретаря,  показать
власть  над  ним.  Но  канцелярия  Генки  оказалась  в  образцовом
порядке.  И  Симонов  сдался.
 —  Первый  случай  в  зоне,  —  сказал  он  с  довольной  улыб¬
кой.  —  Отмечаю...  И  благодарю...  От  имени  обкома.
 А  после  обеда  Симонов  пришел  к  Осадчему,  сказал,  что  по¬
ездка  ему  понравилась,  молодежь  у  нас  хорошая.
 —  Но  не  все,  к  сожалению,  ладно,  —  сказал  он.  —  Прежде
всего  с  внутрисоюзной  работой...
 И  стал  подробно  рассказывать,  как  небрежно  в  ячейках  ве¬
дется  комсомольское  хозяйство,  как  халатно  относятся  некото¬
рые  комсомольцы  к  уплате  взносов.  Я  не  выдержал:
 —  Протоколы,  конечно,  оформлять  нужно,  и  на  бумагах  сле¬
дует  делать  пометки,  но  мне  все  же  кажется,  работа  в  колхо¬
зе  —  это  сейчас  главное  для  комсомола.
 —  Не  спорю,  хозяйственные  дела  должны  занимать  значи¬
тельное  место  в  работе  ячеек,  —  согласился  Симонов.  —>  Но
организационная  работа  —  основа  всей  деятельности  комсомола.
От  ее  состояния  в  конечном  счете  зависит  и  активность  ком¬
сомольцев  на  производстве.  Вот  так,  товарищ  Касаткин!  А  такие
вещи,  как  оформление  протоколов,  аккуратное  обращение  с  ди¬
рективами  вышестоящих  органов,  своевременная  уплата  членских
взносов,  —  показатель  уровня  этой  внутрисоюзной  работы^
И  если  ты  по-другому  воспитываешь  комсомольские  кадры,  то  со¬
вершаешь  ошибку.  Я  бы  даже  сказал,  серьезную  ошибку,  ибо
недооценка  оргработы  подрывает  боеспособность  комсомола.
 —  Ты  скажи,  товарищ  Симонов,  —  спросил  я,  —  зачем  ты
приехал  к  нам?
 Симонов  от  удивления  широко  раскрыл  глаза.
 —  Как  это  зачем?  Чтобы  ознакомиться  с  работой  комсомо¬
ла.  Проверить  состояние  руководства  ячейками.
 271

—  А  мы  думали:  ты  приехал  помочь  нам...
 Симонов  весь  напрягся.
 —  Значит,  мои  указания  и  критика  не  помощь?
 —  Мы  ждали  большего.  А  твоя  критика  —  мелочные  при¬
дирки...
 Осадчий  остановил  меня:
 —  Ладно,  товарищ  Касаткин,  не  горячись.  Не  все  у  нас  глад¬
ко,  чтобы  артачиться.  Продолжайте,  товарищ  Симонов.
 Симонов  передернул  плечами.
 —  Скажу  еще  о  Макаре  Лихоносове.  Понимаете,  у  секрета¬
ря  ячейки  —  боженька  собственной  персоной  в  красном  углу.
А  помполит  ничего  не  замечает.  Или  делает  вид,  что  не  заме¬
чает.  Сидит  под  этим  боженькой  и  любезничает  с  горе-секрета¬
рем,  когда  следовало  бы  раскритиковать  такого  секретаря  и  из¬
бавить  от  него  ячейку.
 —  Политическое  недомыслие,  —  сказал  Гусаров,  —  а  то  и
оппортунизм.
 —  Предлагаю  Лихоносова  снять,  —  решительно  заявил  Си¬
монов.  —  В  глазах  молодежи  он  дискредитировал  себя.  Его  нель¬
зя  оставлять  во  главе  ячейки.
 —  Возражаю  категорически!  —  взорвался  я.  —  Лихоно-
сов  —  хороший  секретарь.  Комсомольцы  не  поймут  нас.
 —  Я  согласен  с  Касаткиным,  —  сказал  Осадчий.  —  Лихоно¬
сова  снимать  нельзя.  Может,  он  и  не  проявил  настойчивости,  а
больше  за  ним  я  ничего  такого  не  вижу.  Постараемся  помочь
ему.  Но  снимать...  Нет,  снимать  не  будем.  За  него  я  вместе
с  Касаткиным  могу  поручиться.  —  И  спросил  у  Симонова:  —
У  вас  есть  еще  что-нибудь?
 —  Нет!  —  громко  отрезал  тот.
 С  Осадчим  Симонов  простился  дружески.  Нельзя  было  даже
подумать,  что  он  хоть  сколько-нибудь  обиделся.
 Но  едва  мы  вышли  на  улицу,  Симонов  отвел  нас  с  Машей
в  сторону  и  зло  сказал:
 —  Неправильно  ведешь  себя,  Касаткин!  Почему  подрываешь
мой  авторитет?  Может,  личной  неприязнью  руководствуешься?
Так  скажи  об  этом  прямо.  Кажется,  мы  оба  коммунисты  и  не
имеем  права  держать  камень  за  пазухой.
 Атака  была  такой  неожиданной,  что  я  растерялся.  Он  же
с  раздражением  продолжал:
 —  Я  на  своих  плечах  тебя  по  комсомольской  лестнице  под¬
нимал,  в  институт  рекомендацию  давал.  А  ты  чем  платишь
мне  за  все  это?
 Нотация  была  несправедливой,  коробил  высокомерный  тон.
Все  же  я  ответил  спокойно:
 272

—  За  то,  что  ты  сделал  для  меня,  я  благодарен.  Но  сейчас
ты  ведешь  себя  неправильно.  Вместо  того  чтобы  учить,  коман¬
дуешь.  И  тем  вредишь  не  только  делу,  а  и  себе.  Сам  подры¬
ваешь  свой  авторитет...
 Симонов  вдруг  повернулся  к  Маше.
 —  А  ты  что  думаешь  об  этом,  Чумакова?
 —  Я  думаю:  вы  оба  не  правы.  Ты,  товарищ  Симонов,  не
прав,  что  обижаешься  и  сердишься  на  Касаткина.  Он  правильно
подметил  твои  недостатки.  Надо  не  выговаривать  за  это,  а  из¬
влечь  для  себя  урок.  А  ты,  товарищ  Касаткин,  не  прав,  что
вылез  со  своей  критикой  на  люди.  Куда  полезней,  если  бы  ты
высказал  Симонову  свои  замечания  один  на  один.
 Точно  подкравшись,  неслышно  подошел  Гусаров.
 —  Як  тебе,  Коля!  —  Он  взял  Симонова  под  руку.  —  Кое-
что  забыл  сказать...
 Они  двинулись  вдоль  улицы.
 —  Симонов  почему-то  недоволен  тобой,  —  сказала  Маша.  —
Я  это  почувствовала  еще,  когда  ехали  сюда.
 —  Я  это  тоже  почувствовал,  когда  разговаривал  с  ним  в  об¬
коме.  Не  очень  он  обрадовался  моему  возвращению.  Почему-то
хотел,  чтобы  я  оказался  на  Урале  или  в  Средней  Азии.
 Сон  никак  не  шел.  Я  ворочался  с  боку  на  бок,  укладывался
на  спину,  вытягивал  руки  вдоль  тела,  забрасывал  их  за  голо¬
ву,  считал  до  тысячи  —  ничего  не  помогало.  Спать  не  хоте¬
лось.  И  я  не  выдержал.  Встал,  оделся,  стараясь  не  шуметь,
вышел.
 Темень  затопляла  двор.  Такой  же  густой  и  плотной  казалась
и  тишина.  Я  стоял  у  крыльца,  не  зная,  что  делать.  На  Дон,  что
ли,  податься?  Посмотреть,  какой  он  ночью?
 Показалось,  хлопнула  дверь  клети.  Может,  Юлия  вышла?
Тоже  от  бессонницы  не  знает,  куда  деться?
 Осторожно  ступая,  я  направился  к  клети.  Подошел  к  двери,
огляделся,  прислушался.  Ничего  и  никого.  Значит,  почудилось.
 Постояв  с  минуту,  я  свернул  за  угол,  на  огород.  Там  отыскал
стежку.  Через  огород  и  луг  она  вела  к  Дону.  А  что,  если  и
правда  сходить  к  реке?  Страшновато.  Но  чего  бояться?  Хищ¬
ники  тут  не  водятся.  А  разбойники  и  подавно.
 Подгоняя  себя,  я  зашагал  по  стежке.  Часто  спотыкался  о  коч¬
ки.  Невольно  останавливался,  прислушивался.  И  опять  двигал¬
ся,  сбиваясь  в  густую  траву.
 Неожиданно  кто-то  прошмыгнул  передо  мною.  Я  замер  на
месте.  Может,  ведьма?  Но  о  ведьме  подумалось  не  всерьез.  Все
 18  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 278

же  захотелось  вернуться,  драпануть  к  хате,  зарыться  в  постель.
Но  я  заставил  себя  идти  дальше.
 Вот  и  лозовые  кусты.  Они  едва  проступают  справа  и  слева.
Стежка  бежит  между  ними,  ведет  к  самой  реке.  Бодрей  шагаю
дальше.  И  через  минуту  различаю  Дон.  Вода  в  нем,  кажется,
тоже  скована  сном.  Присаживаюсь  на  берегу.  И  слышу  под  но¬
гами  ласковый  шепот.  Нет,  Дон  не  спит.
 Почему-то  подумалось  о  войне.  Во  всем  мире  неспокойно.
Фашисты  в  Германии  не  на  шутку  распоясались.  Может,  по¬
тому  у  нас  и  политотделы  созданы,  чтобы  устранить  неполадки
в  деревне  и  в  самый  короткий  срок  дать  государству  вдоволь
хлеба?  Без  него,  как  и  без  оружия,  много  не  навоюешь.
 Где-то  на  горизонте  сверкает  молния.  Может,  над  дальними
нашими  полями?  А  может,  за  околицей  нашей  зоны?  Беззвуч¬
ными  блестками  вспыхивают  в  темном  небе  всполохи.  Здесь,
говорят,  они  предвестники  доброй  погоды.  Сбудется  ли  и  на  этот
раз  народная  примета?
 В  стороне  пересвистнулись  какие-то  сверчки.  На  том  берегу
заухала  сова.  Позади  загорланил  петух.  Звонко,  протяжно,  са¬
мозабвенно.  Ему  ответил  другой.  Другому  —  третий.  И  понес¬
лась  над  селом  нескладная  петушиная  перекличка.
 Возвращался  я  той  же  стежкой.  Она  по-прежнему  тонула  в
темноте.  Утопал  в  темени  и  луг  с  густой  травой  и  душистыми
цветами.  Я  шел  смело,  размашисто.  Спать  не  хотелось.  Я  завер¬
нул  в  сад.  Способна  ли  Маша  полюбить,  как  Юлия  Кирилла?
А  может,  и  любовь,  как  и  все  на  свете,  непохожа  одна  на
другую?
 Мысли  прервал  шорох.  Я  присмотрелся  и  различил  в  темно¬
те  женскую  фигуру.  Никак  старая  хозяйка?  Ну  да,  Анфиса  Ка¬
питоновна.  Она  подошла  ко  мне.
 —  Ты  что  это  полуночничаешь?
 —  Да  так,  —  отозвался  я.  —  Не  спится  что-то.
 —  Слыхала,  —  сказала  хозяйка.  —  Подумала,  что  это
с  тобой?  Никогда  допрежь  не  вставал  по  ночам.  Я  за  тобой,  а
тебя  как  не  бывало.  Куда  девался-то?
 —  На  речку  ходил,  —  сказал  я.  —  Туда  потянуло.
 —  Никак  купался?
 —  Нет.  Просто  так  сидел  на  берегу.  Думал.
 —  О  чем  же  думал-то?
 От  ее  расспросов  становилось  не  по  себе.  И  я  коротко  от¬
ветил  :
 —  О  жизни.
 Анфиса  Капитоновна  шумно  вздохнула.
 274

—  Да,  жизня  наша  мудреная.  Не  поймешь  и  не  узнаешь,
где  найдешь,  где  потеряешь.  —  И  звонко  зевнула,  прикрыв  рот
ладонью.  —  А  я  сызнова  вышла,  увидела  тебя  и  подумала:  уж
не  сталось  ли  что  с  постояльцем?
 Подражая  ей,  я  тоже  зевнул  и  сказал,  будто  самому  себе:
 —  Пойду,  пожалуй,  часок-другой  подремлю.  А  то  на  работе
клевать  носом  придется...
 Старая  хозяйка  продолжала  стоять  на  месте.  И  я  чувство¬
вал  на  себе  ее  сверлящий  взгляд.
 Разбудил  меня  стук.  В  ту  же  минуту  из  сеней  донесся  раз¬
говор  Анфисы  Капитоновны  с  невесткой:
 —  Ты  что  так  поздно  встала,  Юля?
 —  Плохо  ночь  спала,  —  ответила  та.  —  А  под  утро  забы¬
лась.  Вот  и  проспала.
 —  Отчего  ж  плохо  спала?
 —  Не  было  сна,  и  все.
 —  А  вид  отчего  такой?
 —  Какой?
 —  Будто  перетрудилась.  —  И  вдруг  ехидно:  —  Тебе  что
же,  мужа  мало,  с  постояльцем  спуталась?
 —  Что  это  с  вами?  Сон,  что  ль,  приснился?
 —  Замолчи,  бесстыдница!  —  закричала  Анфиса  Капито¬
новна.  —  Своими  глазами  видела,  как  он  в  клеть  к  тебе  юркнул.
 —  Вы  же  в  бога  верите,  —  сказала  Юлия,  —  так  побойтесь
его.  Грех  же  возводить  напраслину.
 Я  вскочил  как  ужаленный.  В  одних  трусах  меня  и  застала
хозяйка,  ворвавшаяся  в  комнату.
 —  Ты  вот  что,  —  прошипела  она  с  ненавистью.  —  Собирай
свое  шмотье  и  отправляйся  куда  знаешь.  Нет  расчету  держать
тебя  —  вроде  козла  в  огороде.
 Опомнившись,  я  кинулся  собираться.  Натянул  политотдель¬
скую  робу.  Затолкал  в  чемодан  вещи,  ремнем  связал  книги  и
выкатил  из  сеней  велосипед.  Во  дворе  увидел  Юлию.  Она  раз¬
вешивала  белье.  На  меня  посмотрела  с  удивлением.
 —  Ты  что  это?  Никак  уходишь  от  нас?
 —  Да,  —  подтвердил  я.
 —  По  какой  причине?
 —  Свекровь  твоя  приказала.
 —  Из-за  чего?
 —  Из-за  тебя.  —  И  добавил:  —  Слышал  ваш  разговор.  Что  ж
это  такое?
 Юлия  опустила  глаза.
 18
 275

—Выходил  ты,  что  ли,  ночью?
 —  Выходил,  —  признался  я.  —  Прогулялся  на  речку.  По¬
том  в  саду  посидел.  Она  и  увидела.
 —  Значит,  и  тебе  попало?  —  Юлия  вздохнула.  —  Что  ж,
раз  так,  уходи.  Только  извини.  Я  тут  не  виновата.
 —  Я  тебя  не  виню...  —  И  вдруг  почувствовал  за  нее  трево¬
гу.  —  А  ты-то  как?  С  тобой-то  что  будет?
 Юлия  пренебрежительно  усмехнулась.
 —  Да  уж  надует  сыну  в  уши!
 —  И  он  поверит?
 —  Не  знаю,  —  повела  Юлия  плечами.  —  Может,  и  поверит.
 —  А  если  поверит,  тогда  что?
 —  Не  знаю...  —  повторила  Юлия.  —  Может,  прогонит...
А  только  я  не  думаю.  Он  же  умный,  Кирюха...
 Прервала  Анфиса  Капитоновна,  позвавшая  невестку  в  хату.
Юлия  протянула  мне  руку.
 —  Прощай,  Хвиля!  Не  поминай  лихом!
 И  пошла,  мягко  ступая  босыми  ногами.  А  я  вывел  велосипед
на  улицу,  пристроил  на  багажник  связку  книг  и  с  чемоданом
в  руке  невесело  побрел  к  политотделу.
 Наташа  была,  как  всегда,  на  месте.  Она  печатала  за  своим
столиком.  В  ответ  кивнула  головой.  Но,  заметив  чемодан,
спросила:
 —  Что  это  значит?
 Я  поставил  чемодан  к  стене.  Положил  на  него  книги.
 —-  Выставили  из  квартиры.
 —  За  что?
 Я  состроил  обиженно-оскорбленное  выражение.
 —  Нет  расчета  держать.  Вроде  козел  в  огороде.
 —  Серьезно  спрашиваю.
 —  Серьезно  отвечаю,  Так  что  опять  к  тебе,  Наташенька!
Пристрой  бездомника  куда-нибудь.  Подыщи  какой-нибудь  угол.
 Наташа  сказала:
 —  Постараюсь.  Хотя  пока  что  ничего  на  примете  нет.  —
И  протянула  бумагу.  —  Телефонограмма  из  Бугров.
 Я  прочитал  телефонограмму.  Она  была  из  райкома  комсо¬
мола.  Чумакова  приглашала  на  заседание  бюро  райкома.
 —  Начполит  еще  не  появлялся?
 —  Только  что  был,  —  ответила  Наташа,  снова  продолжая
стучать  на  машинке.  —  Показывала  ему.  Сказал:  можешь
ехать.
 Я  спрятал  телефонограмму  в  карман.
 276

—  А  не  сказал,  на  чем  ехать?
 Наташа  вынула  напечатанную  страницу.  Вместе  с  чернови¬
ком  отложила  в  сторону.
 —  Гога  едет  в  район,  —  сказала  она,  вставляя  в  машин¬
ку  чистый  лист.  —  Везет  Лукашова  с  газетой.  Можешь  при¬
соединиться.
 Ничего  лучшего  не  надо  было.  Я  тут  же  помчался  к
Аркадию.
 Бугры  ни  город,  ни  село.  А  вернее,  и  то  и  другое.  Вокруг
просторной,  вымощенной  булыжником  площади  аккуратные  до¬
мики  с  парадными  крылечками  и  застекленными  террасами,  с
железными  и  черепичными  крышами.  В  центре  площади  —  зе¬
леный  сквер.  Вдоль  и  поперек  его  пересекают  песчаные  дорож¬
ки.  На  дорожках  решетчатые  скамейки,  выкрашенные  в  голу¬
бой  цвет.  А  вокруг  площади  с  веселыми  домиками  и  сквером  —
обыкновенные  хаты.  С  резными  наличниками  на  окнах  и  соло¬
менными  крышами,  с  садами  и  колдобинами  на  улицах,  с  ко¬
ровами,  собаками  и  разноперыми  курами.
 Районный  центр.  Раскинулся  он  на  равнине,  как  на  ладо¬
ни.  Пожарная  каланча  видна  со  всех  сторон,  даже  из  самых
дальних  уголков  и  закоулков.  И  оттого  название  «Бугры»  зву¬
чало  смешно  и  нелепо.
 Приехали  рано.  До  заседания  в  райкоме  было  много  време¬
ни.  Я  решил  заняться  своими  делами.  В  первую  очередь  зашел
в  книжный  магазин.  Накупил  книг  и  брошюр,  полную  скатку
всевозможных  плакатов.  Все  это  отнес  в  машину,  которая  стоя¬
ла  на  улице  против  типографии.  Гога  спал  на  сиденье,  запроки¬
нув  голову  назад,  и  даже  не  пошевельнулся,  когда  я  открывал
и  закрывал  дверцу.
 По  соседству  с  типографией  размещалась  почта.  Оттуда  я
послал  матери  деньги,  за  столиком  написал  письмо  отчиму.  По¬
том  заглянул  в  раймаг.  И  вовремя.  Только  что  на  прилавок  вы¬
ложили  носки.  Я  купил  три  пары.  Хотел  пять,  да  постеснялся
выстроившихся  в  очередь  покупателей.
 Захотелось  сделать  какой-нибудь  подарок  Маше.  Я  прошелся
вдоль  прилавка,  осмотрел  полки.  Ничего  подходящего.  Разочаро¬
ванный,  уже  собирался  уйти,  как  взгляд  приковало  лохматое
существо.  Не  то  медвежонок,  не  то  собачонка.  Спросил  про¬
давщицу,  что  это.  Та  передернула  плечами.
 —  А  кто  же  его  знает?  В  местной  промартели  сотворили,  а
что  —  и  сами,  поди,  не  ведают.
 Уплатив  деньги,  я  сунул  загадочное  существо  в  полевую  сум¬
ку  и  со  всех  ног  пустился  в  райком.  Явился  как  раз  в  ту  ми¬
нуту,  когда  Маша  открыла  заседание.  Мне  она  приветливо  кив¬
277

нула  и,  обращаясь  к  активистам,  сообщила,  что  на  бюро  прибы¬
ли  все  три  помполита.
 —  Будем  считать  нынешнее  заседание  в  некотором  роде  исто¬
рическим,  —  полушутя  сказала  она.  —  Со  времени  образования
политотделов  оно  первое,  когда  мы  имеем  честь  видеть  сразу
всех  наших  помощников  по  комсомолу...
 Вопросы  на  повестке  дня  стояли  самые  обычные.  Прием  в
комсомол.  Работа  ячейки  потребкооперации.  Подготовка  школ
к  учебному  году.  Но,  когда  повестка  была  исчерпана,  заговорили
о  соревнованиях  в  зонах.  Бугровский  и  Калиновский  помполиты
долго  хвалились  успехами.  И  под  конец  чуть  ли  не  в  один  голос
заявили,  что  с  удовольствием  соревнуются  между  собой.
 Я  ни  с  кем  не  соревновался.  Хвалиться  было  нечем.  Все  же
я  рассказал,  как  между  ячейками  организовано  это  дело.  Назвал
комсомольцев,  которые  выполняли  свои  обязательства  и  ударной
работой  показывали  пример  другим.
 —  Конечно,  жаль,  что  не  с  кем  соревноваться,  —  говорил  я,
не  думая  оправдываться.  —  Была  бы  еще  одна  зона  в  районе,
тогда  бы  все  по-другому  было.  И  соревнование  сильней  зажгло
бы  ребят.  А  так  трудно:  будто  в  одном  котле  варимся.
 Когда  мы,  помполиты,  выговорились,  Маша  предложила
организовать  трехстороннее  соревнование.
 —  Хорошо,  что  Бугры  и  Калиновка  соревнуются  между  со¬
бой,  —  говорила  она.  —  Но  плохо,  что  Молчановка  оказалась
в  стороне.  Я  разделяю  мнение  Касаткина.  Будь  у  нас  еще  одна
зона,  молчановские  ребята  не  хуже  других  ударничали  бы.  Но
раз  ее  нет,  зоны,  давайте  организуем  трехстороннее  соревнова¬
ние.  Между  всеми  тремя  зонами,  иначе  сказать,  включим  Мол¬
чановку  в  соревнование  между  Буграми  и  Калиновкой.  В  том
же  порядке  и  на  тех  же  условиях.  И  я  не  сомневаюсь:  польза
от  этого  будет  всему  району.
 Бугровский  и  калиновский  помполиты  переглянулись  и  чуть
ли  не  в  один  голос  заявили,  что  с  них  хватит  и  двусторонне¬
го.  Маша  с  укоризной  посмотрела  на  них.
 —  Что  вы  говорите,  ребята!  —  сказала  она.  —  От  такого  со¬
ревнования  выиграете  и  вы.  У  молчановцев  есть  чему  поучить¬
ся  и  вам.  Я  бывала  во  всех  зонах  и  могу  поручиться  за  это.
 Бугровский  помполит  неопределенно  пожал  плечами.  Кали¬
новский  же,  скривившись,  как  от  зубной  боли,  заявил:
 —  Очень  нужно  усложнять,  трезвон  лишний  поднимать.
И  так  много  шума.  А  как  впряжемся  в  тройку,  и  вовсе  оглох¬
нем.  —  И  снисходительно  добавил:  —  Понятно,  мы  не  прочь
помочь  молчановцам.  Пусть  приезжают  в  любое  время.  Покажем  и
278

подскажем  без  всякого  соревнования.  А  тройственность  из-за
громоздкости  отвергаем.
 Отказ  обидел,  меня,  даже  разозлил.  Я  насмешливо  сказал:
 —  Не  хотите,  и  не  надо.  Обойдемся  без  вас.  На  коленях
умолять  не  станем.  А  только  не  мешало  бы  вам  вести  себя  по¬
скромней.  Чванство  никого  не  украшает.  А  политотдельцам  и
вовсе  противопоказано.
 Критика  задела  их.  Они  дружно  набросились  на  меня.  Ока¬
зывается,  я  сам  виноват  во  всем:  обособился,  замкнулся,  ни  ра¬
зу  не  заглянул  к  ним,  чтобы  расспросить,  приобщиться  к  их
опыту.
 А  я  слушал  и  про  себя  посмеивался.  Пускай  похорохорятся,
Потом  раскинут  мозгами  и,  может,  поймут,  что  к  чему.  Ведь
есть  же  у  них  мозги?
 Активисты  основательно  пощипали  нас  за  отчужденность  и
местничество.  И  Маша  не  оставила  на  нас  живого  места.
 —  Полюбуйтесь  на  них,  —  говорила  она,  окидывая  нас  по
очереди  осуждающим  взглядом.  —  Заперлись  в  своих  зонах  и
дальше  ничего  не  видят.  Как  деляги.  А  того  не  понимают,  что
все  мы  одно  дело  делаем.  И  грош  цена  всем  нам,  если  какая-то
зона  с  заданием  не  справится.
 Когда  заседание  было  закрыто,  пристыженные  бугровский  и
калиновский  помполиты  незаметно  ретировались.  Разошлись
и  активисты.  А  когда  мы  остались  одни,  Маша  с  улыбкой  ска¬
зала:
 —  Очень  рада,  что  ты  приехал,  Федя!  Пойдем  ко  мне  по¬
обедаем.  —  И  жестом  остановила  меня:  —  Никаких  возраже¬
ний.  А  после  обеда  можешь  удрать  на  все  четыре  стороны.
Держать  не  стану.
 Оставив  меня  одного,  Маша  ушла  на  кухню.  Я  прошелся  по
комнате.  Она  показалась  уютной.  Кровать  застлана  розовым
покрывалом.  На  подушке  —  кисейная  накидка.  Стол  покрыт
узорчатой  скатертью.  Стеклянные  створки  шкафа  задрапирова¬
ны  изнутри  цветным  ситцем.  Полки  самодельной  этажерки
уставлены  книгами.  Я  осмотрел  их:  произведения  русских
классиков  и  советских  писателей.  Учебники  по  истории  и  филосо¬
фии,  сочинения  Маркса  и  Ленина.
 На  верху  этажерки  лежало  письмо  на  бланке  областной  сов¬
партшколы.  Не  удержавшись,  я  прочитал  его.  В  письме  предла¬
галось  слушателю  заочного  отделения  М.  А.  Чумаковой  вы-
•хать  для  сдачи  экзаменов.  Сообщались  сроки  экзаменов.
 Положив  письмо  на  место,  я  снова  зашагал  по  комнате.  Ма¬
ша  училась  в  совпартшколе.  Как  она  попала  туда?  Ведь  она
 279

окончила  только  сельскую  школу.  А  с  такой  подготовкой  прой¬
ти  в  совпартшколу  было  нелегко.
 «Должно  быть,  самостоятельно  готовилась,  —  с  уважением
подумал  я.  —  Все  такая  же  упорная.  Чего  захочет,  добьется.  .»
 Но  почему  же  не  написала  об  этом?  О  замужестве  умолча¬
ла,  потому  что  стыдилась.  А  об  учебе  почему  не  обмолвилась?
Боялась'  показаться  хвастливой?  Дескать,  не  очень  то  задавайся,
студент!  Мы  тут  тоже  не  лыком  шиты.  Опасалась,  что  так  про¬
чту  между  строк?  Глупая!  Да  мне  ничего  подобного  и  в  голо*
ву  не  пришло  бы.
 Маша  принесла  зеленый  борщ  со  сметаной.  Он  оказался  не¬
обыкновенно  вкусным.
 Я  с  жадностью  набросился  на  него.
 Маша  ела  медленно,  как  бы  нехотя,  и  часто  поднимала  на
меня  глаза.  Я  чувствовал  ее  взгляд,  но  делал  вид,  что  ничего
не  замечаю.
 —  Ты  что  же,  совпартшколу  кончаешь?
 —  До  конца  еще  не  скоро,  —  ответила  Маша.  —  Экзаме¬
ны  буду  сдавать  за  второй  курс.  А  на  заочном  отделении  —
три  года.
 —  Я  прочитал  письмо  на  этажерке  и  обрадовался  за  тебя.
Значит,  скоро  на  экзамены  поедешь?
 —  Да,  —  сказала  Маша,  —  скоро  поеду.
 —  А  как  подготовилась?
 —  Да  ничего.  И  время  еще  есть.  Успею  повторить.
 —  Как  же  это  тебе  удалось  без  подготовки?
 —  Почему  же  без  подготовки?  —  возразила  Маша.  —  Я  го¬
товилась.  Двухгодичные  курсы  на  заводе  окончила.
 Я  подумал,  что  внутренне  она  очень  изменилась,  стала  гра¬
мотной,  начитанной.  Говорила  свободно,  без  запинки.  Мысли
излагала  просто  и  ясно.  У  нее  можно  было  кое-чему  поучиться.
 Маша  принесла  из  кухни  котлеты  с  жареной  картошкой.  И  я
с  тем  же  аппетитом  уплетал  их  за  обе  щеки.
 —  До  чего  ж  вкусно  все,  —  сказал  я,  разделавшись  с  кот¬
летами.  —  Кажется,  никогда  еще  так  не  обедал.  —  И  посмот¬
рел  на  нее:  —  Сама  готовила?
 Маша  порозовела,  точно  неловко  стало.
 —  А  кто  же  еще?  Прислуги  нет.  И  никогда  не  будет.
 —  В  таком  случае  поздравляю!  Это  ведь  тоже  большое  де¬
ло  —  кухарить.
 —  Ничего  особенного.  Обед  как  обед.  И  кухарка  я  не  очень-
то.  Как  самая  заурядная  домохозяйка.
 Я  принялся  уверять  ее,  что  это  не  так.  Но  Маша  не  стала
слушать.  Собрав  тарелки,  она  вышла  из  комнаты.  Вернулась  с
280

двумя  стаканами  компота.  Присев  на  свое  место,  вдруг  спро¬
сила:
 —  А  как  поживает  Леонид  Романыч?
 —  Как  и  все,  —  ответил  я.  —  С  утра  до  вечера  в  делах  и
хлопотах.
 Маша  задумчиво  улыбнулась.
 —  На  днях  он  ко  мне  в  райком  зашел,  о  работе  в  зоне  рас¬
сказал,  комсомол  похвалил.  А  потом  о  тебе  разговорились.
 —  Обо  мне?  —  переспросил  я  с  напускным  равнодушием.  —
Что  же  было  сказано  по  моему  адресу?
 —  Расспрашивал,  как  ты  жил  и  работал  в  Знаменке.  Под¬
держиваешь  ли  сейчас  связь  с  родной  деревней.  Признался,  что
ты  сразу  пришелся  ему  по  душе...
 Я  подошел  к  раскрытому  окну.  Перед  ним  отцветала  акация.
Время  от  времени  откуда-то  долетали  приглушенные  звуки.
Маша  подошла  ко  мне.
 —  Я  очень  рада,  что  повидала  тебя,  Федя!
 —  Я  тоже,  —  сказал  я.  —  Только  мне  пора:  с  газетой  при¬
ехали.  Лукашов,  наверно,  ждет.  —  Вдруг  я  вспомнил  про  иг¬
рушку.  Я  достал  ее  из  сумки,  протянул  Маше.  —  Тебе  на  па¬
мять.
 Маша  взяла  лохматое  существо  обеими  руками.
 —  Спасибо!  Чудесная  собачонка!
 Достав  красную  ленточку,  она  повязала  шею  лохматика.
Унылое  существо  сразу  преобразилось,  повеселело.  Маша  водру¬
зила  игрушку  на  шкаф.  И,  полюбовавшись  ею,  повторила:
 —  Спасибо,  Федя!  Буду  помнить...
 Я  обнял  ее,  поцеловал.  Но  она  настойчиво  высвободилась.
 —  Не  торопись,  Федя!  Проверь  себя.  А  то  будешь  потом
переживать.  Меня  заставишь  еще  больше  мучиться.  —  Она  по¬
правила  воротничок  моей  голубой  рубашки.  —  Пойдем.  Я  про¬
вожу  тебя.  Лукашов  небось  совсем  заждался...
 В  Молчановку  мы  приехали  вечером.  Гога  подвез  меня  к  по¬
литотделу.  Но  он  уже  оказался  на  замке.  И  надежда  перено¬
чевать  на  столах  в  нашей  общей  комнате  не  сбылась.  Осталось
попытать  удачи  у  Генки  Жукова.  Хотя  бы  на  одну  ночь.  А  завт¬
ра  Наташа  постарается  устроить  меня  на  постоянное  житель¬
ство.  Небось  что-нибудь  уже  подыскала?
 Генка  сидел  перед  окном,  затянутым  сумраком,  и,  едва  не
касаясь  носом  страницы,  читал  книгу.  Мне  обрадовался,  как  же¬
ланному  гостю.  А  когда  узнал,  что  я  остался  без  крыши,  пред¬
ложил:
 —  Переезжай  к  нам.  Будешь  жить  вот  тут.  —  И  развел  ру¬
281

ками,  показывая  комнату.  —  А  я  переберусь  к  мамке  в  горницу,
спать  буду  на  лавке.  У  меня  такой  сон,  что  и  на  бревне  усну.
Переезжай,  не  раздумывай.  Сейчас  согласую  вопрос  с  мамкой.
 И  раньше  чем  я  вымолвил  слово,  выскочил  из  комнаты.
А  я,  оставшись  один,  осмотрел  ее.  Она  была  чуть  просторней
грачевской.  У  глухой  стены  вместо  топчана  стояла  настоящая
деревянная  кровать.  И  столик  у  окна  был  настоящий.  А  на  стене
висели  две  полки  с  книгами  и  брошюрами.
 Генка  вернулся  с  матерью.  Она  приветливо  поздоровалась
со  мной.
 —  Гена  сказал,  ты  без  приюта  остался?  —  мягко,  немного
нараспев  произнесла  она.  —  Коли  так,  поселяйся  у  нас.  Ради
хорошего  человека  готовы  и  потесниться,  ежели  тебе  самому
гоже  тут  будет.
 Я  сказал,  что  ничего  лучшего  мне  и  не  надо.  Тут  же  доба¬
вил,  что  плату  она  будет  получать  в  МТС  каждый  месяц.  Ксе¬
ния  Власьевна  согласно  кивнула  и  пообещала  продавать  мне  в
долг  до  получки  молоко  и  яйца.  А  когда  в  саду  и  огороде  по¬
явятся  фрукты  и  овощи,  разрешила  бесплатно  брать  что  угодно.
 —  Ежели  нужно  сготовить  что,  говори  без  стеснения,  —  про¬
должала  она.  —  И  бельишко  буду  стирать  без  особой  доплаты.
Заодно  с  Геночкиным...
 Утром  на  следующий  день,  когда  я  явился  в  политотдел,  На¬
таша  со  смущением  сказала,  что  пока  подходящей  квартиры
для  меня  не  нашла.
 —  У  троих  смотрела,  —  рассказывала  она.  —  И  хозяева
хорошие.  И  недалеко  от  политотдела.  А  комнаты  летние.
Без  отопления.  Осенью  пришлось  бы  подыскивать  новое  жилье...
 Я  сказал,  что  устроился  у  Жуковых.  Наташа  обрадовалась.
Пообещала  оформить  договор,  а  потом  заметила:
 —  Там  тебе  будет  неплохо.  Ксения  Власьевна  добрая  жен¬
щина.  —  И,  наморщив  гладкий  лоб,  сообщила:  —  Гусаров  вчера
заинтересовался  твоими  вещами.  «Чьи?»  —  спрашивает.  Ну,  я
сказала.  «Почему  ушел?»  —  «Хозяйка,  —  говорю,  —  предло¬
жила».  —  «Почему  предложила?»  —  «Чем-то,  —  говорю,  —  не
пришелся».  —  Ис  заметной  тревогой  глянула  на  меня.  —  Он
что-то  заподозрил,  имей  в  виду.
 Разговор  прервал  Гусаров.  Он  пригласил  меня  в  общую  ком¬
нату  и  показал  на  стул  возле  своего  стола,  стоявшего  углом  у
окна.  Я  сел  за  свой  стол  у  стены  и  принялся  просматривать
письма,  поступившие  из  ячеек.
 Гусаров  достал  деревянный  портсигар,  постучал  по  крышке,
оторвал  от  книжечки  листик  папиросной  бумаги  и  принялся  со¬
средоточенно  свертывать  папироску.
 282

—  Говорят,  ты  ушел  от  Грачевых?  —  спросил  он,  не  взгля¬
нув  на  меня.  —  Это  правда?
 —  Правда,  —  я  продолжал  заниматься  своим  делом.  —
Вчера  съехал.
 —  Почему?
 —  Хозяйка  предложила,
 —  Какая  хозяйка?  Старая  или  молодая?
 —  У  них  одна  хозяйка,  Анфиса  Капитоновна.  Она  там  верхо¬
водит.
 —  Почему  же  это  она  предложила?
 —  А  кто  ж  ее  знает?  Предложила,  и  все.  Без  всяких  объ*
яснений.  Наверно,  разонравился.
 Гусаров  закурил.
 —  Я  вчера  заходил  к  ним,  —  сказал  он.  —  Как  узнал,  тан
и  отправился  туда.  Разговаривал  с  Анфисой  Капитоновной..,
 Я  с  удивлением  уставился  на  него.
 —  И  что  ж  она  сказала,  Анфиса  Капитоновна?
 —  Что  она  сказала,  узнаешь  потом,  —  ответил  Гусаров,  —
А  сначала  сам  скажи  правду,  без  всяких  уверток.  —  И  вдруг
пронизал  меня  острым  взглядом.  —  Ну,  так  что  ты  там  на¬
творил?
 Я  опустил  глаза.
 —  Старуха  вообразила,  будто  ночью  я  заходил  к  ее  невестке.
 —  Это  как  же  так?
 Я  рассказал,  как  все  было.  Гусаров  осторожно  сбил  пепел
папироски  в  консервную  банку.
 —  Та-ак,  —  бесстрастно  протянул  он.  —  Вообразила,  гово¬
ришь?  А  может,  и  не  вообразила?  Может,  ты  и  правда  был  у
Юлии?
 Я  чуть  было  не  спросил  его,  почему  он-то  сует  нос  свой  в
это  дело.  Но  вовремя  взял  себя  в  руки.  Может,  ему  как  раз  и
нужно,  чтобы  я  вышел  из  себя?
 —  Было  так,  как  я  сказал,  —  ответил  я  твердо,  хотя  и  рез¬
ко.  —  А  вообще-то...  —  И  нарочито  состроил  на  лице  ехидную
усмешку:  —  Я  бы  на  вашем  месте  не  стал  заниматься  этим.
Или  вам  больше  делать  нечего?
 Гусаров  раздавил  в  пальцах  окурок,  но  ответил  невозмутимо:
 —  Каждый  из  нас  занимается  тем,  чем  ему  положено  за¬
ниматься  на  его  месте.  И  для  меня,  заместителя  по  партработе,
поведение  коммуниста  является  делом  не  последней  важности.
Вот  так,  товарищ  Касаткин!  —  добавил  он  и  снова  неприязнен¬
но  глянул  на  меня.  —  А  теперь  вот  что:  Анфиса  Капитоновна
не  говорила  мне  того,  что  сказал  ты.  Она  сказала,  что  комната
понадобилась  самим.  Она  не  так  глупа,  как  может  показаться.
 283

Да  и  любая  другая  вряд  ли  стала  бы  порочить  перед  посторон¬
ним,  если  даже  он  политотделец,  жену  родного  сына.  Будем
считать,  что  ты  сам  разоблачил  себя.  Я  предупреждаю:  повто¬
рится  что-либо  подобное,  придется  тебе  держать  серьезный
ответ...
 Злость  готова  была  захлестнуть  меня.  Какое  право  он  имеет
так  разговаривать  со  мной?  На  каком  основании  читает  мне  мо¬
раль?  Все  же  мне  удалось  сдержаться.  Выйдя  из-за  стола,  я
спокойно,  но  твердо  сказал:
 —  Предупреждение  принимаю  к  сведению.  Но  впредь  прошу
не  читать  мне  нотаций.  Не  хуже  вашего  знаю,  как  подобает
вести  себя  коммунисту...
 В  «пригожей»  я  забрал  вещи,  водрузил  их  на  багажник  и,
держа  велосипед  за  руль,  побрел  по  дороге.
 На  собрание  молчановской  ячейки  пригласили  ребят  и  дев¬
чат,  не  состоявших  в  комсомоле.
 Большая  комната  красного  уголка  оказалась  заполненной
до  отказа.
 Доклад  об  итогах  сева  и  предстоящем  уходе  за  посевами  сде¬
лал  парторг  колхоза  Дружкин.  Он  поблагодарил  политотдел  за
продовольственную  помощь  и  заявил,  что  она  вызвала  трудовой
подъем  среди  колхозников.
 —  Теперь  за  судьбу  урожая  можно  не  опасаться,  —  сказал
он.  —  Люди  наши  благодарны  Советской  власти.  Благодарность
свою  выразят  ударным  трудом  на  колхозных  полях,  выполне¬
нием  своих  обязательств  перед  родным  государством...
 Ребята  были  возбуждены.  Говорили  горячо,  взволнованно.
 Когда  выговорились,  слова  попросил  Борис  Чуркин.  Секре¬
тарь  ячейки  Генка  Жуков,  председательствовавший  на  собрании,
насторожился.
 —  Тебе  чего,  Боря?
 —  Предложение  хочу  подать,  —  с  достоинством  ответил
Чуркин.
 Генка  недовольно  скривился.
 —  Опять  бузня  какая-нибудь?
 —  Почему  бузня?  —  обиделся  Чуркин.  —  Бывает,  и  дело
говорю...
 Слова  Чуркина  вызвали  смех.  Генка  постучал  карандашом
по  столу  и,  перекрывая  шум,  крикнул:
 —  Тихо,  товарищи!  Послушаем  Бориса,  коль  просит!  Давай,
Боря!  Только  конкретно,  не  мусоль.
 Чуркин  встал,  потер  ладонью  закопченный  лоб  и,  не  обра¬
щая  внимания  на  шутки  ребят,  сказал:
 284

—  Вношу  предложение,  самое  что  ни  на  есть  конкретное:
чтобы  каждый  комсомолец  в  этом  соревновании  объявил  себя
ударником,  а  ячейка  вся  стала  ударной.
 Он  с  победным  видом  опустился  на  свое  место.  Генка  стук¬
нул  карандашом  по  столу,  хотя  в  комнате  стояла  тишина,  и
спросил,  обводя  ребят  озабоченным  взглядом:
 —  Ну  что,  товарищи?  Как  будем?
 Ребята  молчали.  Похоже,  Чуркин  их  озадачил.  Тогда  под¬
нялся  Кирилл  Грачев.
 —  Поддерживаю  Чуркина  целиком  и  полностью  и  объявляю
себя  ударником.  Обещаю  ячейке  и  колхозу  работать  честно,  бе¬
речь  наше  общее  имущество.  Быть  передовым  в  прочих  делах.
Со  своей  стороны,  вызываю  вас  всех,  ребята,  по-боевому  отклик¬
нуться  на  это  предложение.
 Речь  Кирилла  взбудоражила  ребят.  Один  за  другим  они  вска¬
кивали  со  своих  мест,  объявляли  себя  ударниками  и  так  же,
как  Кирилл,  обещали  работать  старательно.
 Последним  выступил  Генка  Жуков.
 —  Вот  так,  значит,  товарищи!  —  закончил  он.  —  А  теперь
подведем  итог.  Мы  объявили  себя  ударниками.  Объявили  во  весь
голос.  Значит,  вступили  в  соревнование  с  глуховцами.  Прого¬
лосуем,  чтобы  решение  наше  затвердить  покрепче.  Кто  за  —
поднимите  руки!
 Ребята  дружно  вскинули  руки.  И  только  Чуркин  не  шелох¬
нулся.
 Генка  недоуменно  уставился  на  него.
 —  А  ты  что  ж,  Боря!  Сам  предложил  и  сам  же  против?
 Чуркин  шумно  вздохнул  и  так  сморщился,  будто  ему  стало
нестерпимо  больно.
 —  Я  не  против,  —  ответил  он.  —  Я  воздержался.
 —  Почему?  —  с  изумлением  спросил  Генка.
 —  Штрафной  же  я,  —  жалобно  ответил  Чуркин.  —  Выговор
имею.  Не  простой  какой-нибудь,  а  строгий.  А  что  же  это  за
ударник  с  выговором?  Рад  бы  не  ударить  в  грязь,  да  уже  выма¬
рался.
 Ребята  замерли  в  растерянном  молчании.  Генка  не  мигая
смотрел  на  штрафного  Чуркина.
 —  Да,  конечно,  —  спохватился  он.  —  Оно  вроде...  с  выгово¬
ром  и  вправду  неудобно.  Будто  подмоченный.  А  по-другому...
Тут  уж  и  я  не  знаю,  как  быть.
 Я  видел  Чуркина  в  поле.  Вместе  с  Кириллом  он  работал  на
пароконном  плужке.  Видел  его  и  на  доске  Почета.  Фамилия  его
красовалась  опять-таки  рядом  с  Кириллом.  Но  все  же  спросил:
 —  А  как  он  сейчас,  Чуркин?  Как  работает?  Как  ведет  себя?
 285

Ребята  не  скупились  на  похвалу:  хотели  помочь  товарищу
и  выручить  ячейку.  Кирилл  жестом  остановил  их.
 —  Мы  с  Борькой  всю  весну  вместе  трудились,  —  сказал
он.  —  Ответственно  заявляю:  он  показал  себя  настоящим  кол¬
хозником.  А  также  верным  комсомольцем.  Ни  разу  ни  в  чем
не  подвел.
 Ребята  опять  зашумели.
 Теперь  я  остановил  их.  И  спросил  Чуркина:
 —  Свистеть  на  собрании  больше  не  будешь?
 Тот  захмотал  головой,  замахал  руками.
 —  Ни  за  что  на  свете!
 Ребята  снова  засмеялась  и  с  надеждой  уставились  на  меня.
А  я  сказал:
 —  Если  все  так,  то  выговор  можно  и  снять.
 Жуков  повернул  ко  мне  растерянное  лицо.
 —  А  как  же  со  сроком?  Он  ведь  еще  не  истек?  Выговор-то
объявили  на  год.
 —  Срок  этот  вы  установили  сами,  —  сказал  я.  —  Вы  же
вправе  и  изменить  его.  Напишите,  что  Чуркин  исправился  до¬
срочно,  а  выговор  снимите.
 —  Голосую  это  предложение,  —  сказал  Генка  и  громко  объ¬
явил:  —  Выговор  с  товарища  Чуркина  снят  единогласно.  Ты
понял,  Боря?
 —  Понял!  —  отчеканил  Чуркин.
 —  А  теперь  насчет  ударничества.  Как  с  этим?
 —  Присоединяю  свой  голос  к  соревнованию  и  ударниче¬
ству,  —  сказал  Чуркин.  —  Голосую,  чтобы  вся  ячейка  была
ударной!
 Отныне  все  мы  ударники!
 И  вся  ячейка  ударная!
 Работа  на  весеннем  севе  убедила  нас,  что  прикрепление  к
одному  месту  не  оправдывало  себя.  Но  беспорядочные  гастроли
тоже  не  приносили  пользы.  Осадчий  разработал  график  чере¬
дования  наших  выездов.
 На  этот  раз  график  мой  заканчивался  в  Молчановке.  При¬
ехав  из  Никольского  в  первую  молчановскую  бригаду,  я  сразу
же  оказался  в  звене  Юлии  Грачевой.
 Девчата  встретили  меня  приветливо,  охотно  рассказали
о  делах.
 —  Вот  только  с  лозунгом  девчонки  мои  не  согласны.
 —  Почему?  —  удивился  я.  —  Чем  не  пришелся?
 —  А  это  пущай  сами  скажут.
 Полольщицы  переглянулись  между  собой,  кому  начинать.
286

И  тогда  Надя  Лобанова,  круглолицая,  с  венцом  золотистых  кос
на  голове,  сказала:
 —  Будем  стараться,  но  не  за  то,  чтобы  политотдел  поско¬
рей  закрылся.  Этого  мы  не  желаем.  Подольше  оставайтесь  тут.
С  вами  все  ж  таки  лучше.
 —  Если  дела  ваши  пойдут  хорошо,  зачем  мы  вам?  —  спро¬
сил  я.  —  И  без  нас  тут  будет  действовать  Советская  власть.
А  она  в  обиду  никого  не  даст.
 —  Так-то  оно  так,  —  рассудила  голубоглазая  Нина  Клено¬
ва.  —  Да  только  страх  нас  разбирает.  Взять  тот  же  хлеб.  Ежели
б  не  вы,  что  бы  тут  было?  Многие  из  нас  богу  душу  отдали  бы.
А  вы  вызволили...
 Они  говорили  об  этом  серьезно.  И  я  так  же  серьезно  от¬
ветил:
 —  Коли  так,  соревнуйтесь  без  лозунга.  Старайтесь  хорошо
работать,  чтобы  хорошо  жилось.  А  мы,  пока  не  наладится  ваша
жизнь,  все  равно  не  уедем  отсюда.
 Скоро  я  нашел  Кирилла  Грачева,  назначенного  бригадиром
первой  бригады.  Он  обрадовался  мне.  Это  видно  было  по  глазам.
 —  Хорошо,  что  заглянул.  Надо  посоветоваться...
 Мы  шли  вдоль  кукурузного  клина.  Цветными  шеренгами
женщины  двигались  по  рядкам.  И  мотыгами,  а  по-здешнему
тяпками,  вырубали  сорняк  в  междурядьях.
 —  Просьба  к  тебе,  Хвиля,  от  Юльки  моей,  —  сказал  неожи¬
данно  Кирилл.  —  В  комсомол  собралась.  Вот  и  обращается  за
рекомендацией.
 —  Я  только  что  был  в  ее  звене.  Она  даже  словом  не  обмол¬
вилась  об  этом.
 Кирилл  развел  руками.
 —  Постеснялась.  Сколько  я  с  ней  насчет  комсомола  бился!
А  теперь  вот  сама  попросилась.  Хочет,  чтобы  ты  дал  рекомен¬
дацию.  Напиши  хоть  несколько  слов.
 Я  вытащил  из  полевой  сумки  тетрадку,  карандаш  и,  присев
на  обочине,  принялся  писать.
 Кирилл  опустился  рядом.  Пожевав  травинку,  сказал:
 —  А  ведь  мы  с  Юлькой  ушли  из  дому.
 Я  с  удивлением  посмотрел  на  него.
 —  Почему?
 Кирилл  нахмурился.
 —  Мать  с  Юлькой  не  заладили  после  той  ночи.
 —  Значит,  не  убедил  мать?
 —  Какое  там!  —  с  горечью  воскликнул  Кирилл.  —  И  слу¬
шать  не  желает.  «Глазами,  —  говорит,  —  своими  видела  ♦.
 287

—  Жаль,  —  сказал  я.  —  Знал  бы,  не  остановился  у  вас.
 Кирилл  сердито  махнул  на  меня.
 —  Ты  тут  ни  при  чем,  —  сказал  он.  —  Ты  ж  не  хотел  на  м
ничего  дурного.  А  матери  мало  ли  что  могло  померещиться?  —
И  вздохнул:  —  Проживем  и  сами.  Не  малые  дети.  Свою  хату
собираемся  строить.  Колхоз  усадьбу  отвел.  Обещает  помочь  кре¬
дитом  и  материалами...
 Я  написал  рекомендацию.
 —  Спасибо!  Жинка  станет  комсомолкой.  Давно  о  том
мечтаю.
 К  концу  прополки  неожиданно  приехала  Маша.  Приехала
рано  утром,  на  попутном  грузовике.  Меня  застала  в  Молчановке.
 Машу  я  увидел  у  политотдела.  Она  сидела  на  перилах
крыльца  и  с  видимым  увлечением  читала  газету.  А  когда  я,
спрыгнув  с  велосипеда,  окликнул  ее,  встала  и  широко  улыб¬
нулась.
 —  Не  ожидал?
 —  Не  ожидал,  —  сказал  я.
 —  Ты,  может,  не  рад?
 —  Что  ты,  Маша!  Еще  как  рад-то!  Можно  сказать,  счастлив!..
 Позавтракали  в  нашей  столовой,  вернулись  в  политотдел.
Наташа  была  у  себя.  Она  сказала,  что  Осадчий  с  Самойловым
и  Бартеньевым  уехали  в  Бугры.
 —  Трактора  новые  прибыли.  Вот  начальство  и  помчалось
принимать  их...
 На  политотдельский  «газик»  нечего  было  и  рассчитывать.
Я  предложил  отправиться  в  села  на  велосипедах.  Маша  сму¬
щенно  призналась,  что  никогда  не  садилась  на  велосипед.
 —  Научишься  в  два  счета.  Я  тоже  раньше  в  руках  его  не
держал.  А  тут  сел  и  поехал.
 Но,  прежде  чем  выписать  со  склада  запасной  велосипед,  я
предложил  Маше  поучиться  на  моем.  Опираясь  на  меня,  она
взобралась  на  седло,  взялась  за  руль  и  грохнулась  на  землю.
Я  поднял  ее  и  спросил  испуганно:
 —  Ушиблась?
 —  Ничего,  —  засмеялась  Маша.  —  Хорошее  без  боли  не
дается.  Давай  опять.
 Теперь  я  сам  усадил  ее  и,  поддерживая  за  седло  и  за  руль,
повел  велосипед.  Маша  сидела  неуверенно:  то  заваливалась  на
меня,  то  кренилась  в  другую  сторону  и  в  конце  концов  опять
свалилась.
 Провозившись  довольно  долго,  мы  оставили  эту  затею.  Маше
не  суждено  было  подружиться  с  велосипедом.  Да  если  бы  она
 288

и  овладела  им,  без  тренировки  нельзя  было  пускаться  в  такое
далекое  путешествие.
 —  Поехали  на  моем,  —  предложил  я.  —  Сядешь  на  багаж¬
ник  и  будешь  за  меня  держаться.
 —  Ой,  боюсь!  Упаду  и  тебя  расшибу!
 —  Не  упадешь!  —  заверил  я.  —  Не  получится,  если  даже
захочешь.
 —  Да  и  неловко  как-то,  —  колебалась  Маша.  —  Люди  бу¬
дут  смеяться.
 —  А  уж  это  и  совсем  не  причина,  —  возразил  я.  —  Один
раз  сам  видел,  как  Уралова  березовского  парторга  везла  на  ба¬
гажнике.  А  уж  мужику  везти  женщину  и  сам  бог  повелел.
 Наконец  Маша  сдалась.  Я  аккуратно  свернул  ее  плащ,  ре¬
мешком  привязал  к  багажнику,  сумочку  ее  повесил  на  раму  и
выкатил  велосипед  на  дорогу.
 —  Седлаем!
 Я  перебросил  ногу  через  раму.  Держась  за  меня,  Маша  усе¬
лась  на  багажник.  Нажимая  на  педали,  я  разогнал  велосипед.
Маша  схватилась  за  меня.
 —  Ой,  свалюсь,  Федя!
 Велосипед  легко  катился  по  гладкой  колее.  Как  будто  Маши
и  не  было  позади.  Или  я  отчего-то  вдруг  стал  сильнее.
 ♦  Хорошо,  что  она  приехала,  —  думал  я.  —  И  как  легко  с
ней.  Может,  и  правда  она  самый  дорогой  мне  человек  на  свете?..*
 Мы  побывали  во  всех  Никольских  бригадах.  Машу  встречали
приветливо.  И  она  со  всеми  держалась  запросто,  как  своя.  Вы¬
слушивала  внимательно,  разговаривала  откровенно.  И  никто,
даже  намеком,  не  пошутил  над  нашей  ездой.
 Зато  в  Вязниках  произошел  конфуз.
 В  звене  Марфы  Деркач  работала  Агафья  Перепелкина.  Она
полола  почти  голой.  Грудь  ее  лишь  наполовину  прикрывал  бе¬
лый  лифчик.  Такие  же  белые,  до  неприличия  укороченные  трусы
висели  на  бедрах.  Когда  мы  поздоровались,  я  спросил,  кивнув
на  Гапку:
 —  Это  что  ж,  новая  мода?
 —  Какая  там  мода?!  —  возмутилась  Марфа.  —  Дурость,
а  не  мода.  Вытворяет  баба  что  хочет.  Хоть  кол  у  ней  на  го¬
лове  теши!
 —  Мы  уж  и  уговаривали  ее,  и  стыдили,  —  добавила  Васи¬
лиса  Кочетова.  —  Ничего  не  помогает.  Как  о  стенку  горох!  Со¬
всем  позабыла  стыд!
 Я  с  преувеличенным  вниманием  осмотрел  Агафью.
 19  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	289

—  Ты  что  же,  молодуха,  не  прислушиваешься  к  критике?
И  почему  нашу  мораль  нарушаешь?
 Агафья  оперлась  о  ручку  мотыги  и  вылупила  на  меня  на¬
хальные  глаза.
 —  У  меня  своя  мораль  имеется.  Да  такая,  что,  ежели  зама¬
раю,  ничем  не  отмоешь.  —  И  загоготала,  сотрясаясь  всем  телом.
 Марфа  подняла  на  нее  руку.
 —  Уймись,  бесстыдница!
 —  А  что  он  суется!  Чай,  я  слободная,  —  огрызнулась  Ага¬
фья.  —  И  мне  дюже  жарко  на  колхозной  работе!
 —  Ошибаешься,  Агафья!  —  сказал  я.  —  У  нас  нет  такой
свободы  —  творить  что  вздумается.  Так  ты,  чего  доброго,  и  со¬
всем  с  себя  тряпки  сбросишь.
 —  И  сброшу!  —  вызывающе  выпрямилась  Агафья.  —  Вот
возьму  и  сброшу.  И  ничего  ты  мне  не  сделаешь!  Сама  себе  хо¬
зяйка!
 Показалось,  вот  сейчас  она  сбросит  с  себя  все.  И  я  уже  по¬
думывал,  что  делать  тогда.  Но  она  все  же  не  решилась.  И,  про¬
должая  пялить  на  меня  зеленые  глазищи,  сказала:
 —  Книжицу  одну  читала.  Про  Африку  жаркую.  Там  бабы  и
вовсе  голые  ходют.  Почему  ж  им  можно,  а  нам  нельзя?
 —  Тут  тебе  не  Африка,  а  Россия,  —  сказал  я.  —  К  тому  же
Россия  Советская,  стало  быть,  передовая  и  культурная.  И  по¬
рядки  у  нас  свои,  советские.
 —  Так  земля-то  одна  и  та  ж,  —  возразила  Гапка.  —  Живем-
то  на  одной  земле.  Что  русские,  что  африканцы.  Вот  я  и  хочу
жить  как  африканка.
 И  снова  расхохоталась.
 —  Ну  что  с  ней  поделаешь?  —  удрученно  произнесла  Мар¬
фа.  —  Как  сказано:  хоть  плюнь  в  глаза,  все  божья  роса.  Прямо
чокнулась  баба!
 Я  обратился  к  женщинам,  враждебно  смотревшим  на  Агафью:
 —  Вот  что,  товарищи!  Обмозгуйте  такое  предложение:  про¬
сить  политотдел  выдворить  Перепелкину  на  север,  чтобы  по¬
остыла  там  от  жаркой  работы.  А  политотдел  постарается  осво¬
бодить  вас  от  доморощенной  «африканки».
 —  Это  куды  ж  такое,  на  север?  Я  что  ж,  кулачка,  что  ли?
 —  Вред  причиняешь  людям:  себя  и  других  позоришь.
 —  А  я  не  желаю  на  север!  Мне  и  дома  хорошо,  в  своей  де¬
ревне!
 — 	Дома  надо  не  своевольничать,  а  подчиняться  общим  пра¬
вилам.
 — 	И  что  ломаешься,  Агафья  Власьевна?  —  сказала  Маша,
290

молча  слушавшая  спор.  —  Неужели  ж  не  понимаешь,  что  так
нельзя!  Гордость  свою  и  женское  самолюбие  топчешь.
 Злость  перекосила  скуластое  лицо  Агафьи.
 —  А  ты  мне  что  за  указка?  —  процедила  она.  —  Ты  отку-
дова  взялась,  барыня?  Любо  тебе  на  лисапете  раскатываться
враскоряку  да  в  обнимку  с  хахалем.  А  ты  бы  заместо  этого  пора¬
ботала  рядом  со  мной,  посоревновалась  бы,  тогда,  может,  на
только  юбчонку,  все  прочее  скинула  бы.
 Женщины  зашумели,  замахали  на  Агафью  руками.  Но  Маша
остановила  их:
 —  Кто  рядом  с  ней  работает?
 —  Я,  —  сказала  Василиса  Кочетова.  —  Она  с  краю.
А  я  рядом.
 —  Дайте  мне  тяпку,  тетя  Васька!  —  попросила  Маша.  —
Я  поработаю,  а  вы  передохните.  —  И,  взяв  у  нее  мотыгу,  ска¬
зала:  —  А  ну,  бабы!  Давай!  Да  не  отставай!
 И  стала  на  рядки  между  Агафьей  и  Марфой.  Поддавшись
азарту,  Марфа  скомандовала:
 —  Начали,  бабоньки!
 Маша  работала  уверенно.  Она  быстро  срубала  сорняк,  ловко
окучивала  стебли  подсолнуха,  руками  вырывала  между  ними
сорную  траву.  Пололи  молча  и  ровно  продвигались  вперед.  Каза¬
лось,  никто  никому  не  уступит.  Но  вот  Маша  и  Марфа  вырва¬
лись  и  стали  постепенно  удаляться  от  других.  Они  пололи  вро¬
вень,  не  уступая  друг  дружке.  Так  продолжалось  несколько  ми¬
нут.  Потом  и  Марфа  стала  отставать.  И  Маша  одна  устремилась
вперед.  Она  проворно  переходила  от  рядка  к  рядку,  перебра¬
сывала  мотыгу  из  руки  в  руку.  Теперь  Маша  полола,  чтобы  пока¬
зать,  как  быстрей  и  лучше  это  делать.  Отставшие  женщины,  не
переставая  рубить  сорняк  и  рыхлить  землю,  то  и  дело  погля¬
дывали  на  нее.
 —  Молодчина!  —  с  восхищением  сказала  Василиса,  шедшая
рядом  со  мной.  —  Работает  как  забавляется!
 Мне  была  приятна  такая  похвала,  словно  хвалили  меня  са¬
мого.  Но  я  ничем  не  выдал  этого.
 Когда,  далеко  оторвавшись  от  звена,  Маша  раньше  всех  за¬
кончила  прополку  своих  рядов,  Марфа  подошла  к  ней.
 —  Спасибо  тебе,  голубушка!  —  сказала  она.  —  Не  только  за
то,  что  Гапку  нашу  проучила,  а  и  за  то,  что  нам  всем  науку
преподала.
 Посрамленная  Агафья  молчала,  а  женщины  улыбались.
 —  До  свидания!  —  за  всех  сказала  Марфа.  —  Почаще  при¬
езжайте.  Будем  рады...
 19
 291

Мы  медленно  возвращались  к  обочине,  где  лежал  велосипед.
Глядя  на  Машу,  я  сказал:
 —  А  я  боялся  за  тебя:  ну  как  не  выдержишь?  Они  ж  опыт¬
ные,  сызмальства  в  поле.  А  потом  удивился,  как  здорово  ты
их  обставила.  Откуда  такая  ловкость?
 Маша  усмехнулась,  заправила  за  уши  выбившиеся  волосы.
 —  Когда  в  поле  бываю,  не  чураюсь  никакого  дела.  Это  вооб¬
ще.  А  что  до  прополки...  К  началу  ее  мы  организовали  в  буг-
ровском  колхозе  показательное  звено.  Я  неделю  в  нем  работала.
С  утра  до  ночи.  Вот  и  натренировалась...  —  И  добавила,  поду¬
мав:  —  Да  и  прошлое  не  забылось.  На  кулаков-то  приходилось
немало  спину  гнуть...  —  И  вдруг  спросила:  —  Как  думаешь,  по¬
верит  Агафья,  что  политотдел  вышлет  ее  на  север?
 —  Конечно,  поверит.  Они  тут  считают,  что  мы  все  можем.
Но  мы  этого  делать  не  будем.
 —  Зачем  же  ты  пугал  ее?
 —  А  чтобы  испугалась  и  подчинилась  требованиям  коллек¬
тива.  Вот  увидишь:  будем  возвращаться,  не  отличишь  ее  от
других  женщин.
 Я  оказался  прав.  Когда,  побывав  в  других  звеньях,  мы  сно¬
ва  проезжали  мимо,  Гапка  была  одета.  Правда,  платье  ее  было
задрано  чуть  ли  не  до  пояса.  Но,  как  видно,  стороны  пошли
на  взаимные  уступки.  И  Гапка  выглядела  теперь  скорее  смешной,
чем  непристойной.
 Велосипед  легко  катился  по  дороге.  Я  без  особых  усилий
вертел  педалями.  Маша  сидела  позади  спокойно  и  лишь  на  рыт¬
винах  хваталась  за  мои  плечи.
 Впереди  показалась  двуколка,  запряженная  Буланым.  Она
словно  вынырнула  из-под  земли  и  двигалась  навстречу  нам.  Гу¬
саров  сидел  рядом  с  Михеичем,  управлявшим  лошадью.  А  Маша
за  моей  спиной  ничего  не  видела.  Я  хотел  было  предупредить
ее,  но  она  вдруг  обняла  меня,  прижалась  и  горячо  проговорила:
 —  Феденька,  милый!  Если  бы  ты  знал,  как  хорошо  мне  с
тобой!  Я  так  рада,  что  мы  оказались  в  одном  районе,  и  очень
хотела  бы,  чтобы  так  было  всю  жизнь...
 Мне  стало  тепло  от  ее  слов.  Но  не  давала  покоя  тревога.
Гусаров  узнал  меня  и  теперь  пытался  рассмотреть,  кто  за  моей
спиной.  Он  даже  приподнялся  в  двуколке.  Гусаров  и  раньше  не
раз  видел  со  мной  кого-нибудь  из  комсомольцев.  Но  никто  из
них  так  не  держался  за  меня.  И  это,  как  видно,  его  озадачило.
Я  чувствовал  на  себе  горячее  Машино  дыхание  и,  глядя  на
приближающегося  Гусарова,  как  автомат  вертел  ногами.  Ска¬
292

зать  бы  Маше,  чтобы  сняла  руки...  Но  не  шли  на  язык  эти  слова.
Гусаров  наконец  рассмотрел  мою  спутницу.
 Маша  сама  убрала  руки  и  отстранилась,  когда  услышала  стук
колес  и  топот  лошади.  Выглянув  из-за  моего  плеча,  она  тоже
узнала  Гусарова.
 —  Замполит  ваш,  —  прошептала  она  испуганно,
 Проезжая  мимо,  я  поднял  руку,  приветствуя  Гусарова,  он
никак  не  отозвался  на  мое  приветствие  и  только  пялил  глаза
на  Машу.
 Когда  мы  отъехали  далеко,  Маша  сказала:
 —  Теперь  вообразит  бог  знает  что...
 Я  понимал  ее  опасения,  но  все  же  сказал:
 —  Не  волнуйся.  А  вообще-то  какое  ему  до  этого  дело?
 Все  же  встреча  с  Гусаровым  испортила  нам  настроение.
 Гусаров  учинил  мне  настоящий  допрос.  Он,  оказывается,
знал,  что  мы  с  Машей  из  одной  деревни,  что  долгое  время  под¬
держивали  знакомство,  что  она  была  замужем  и  что  из-за  нее
я  приехал  в  Бугровский  район.  Не  мудрено  было  догадаться,
что  рассказал  ему  обо  всем  этом  Симонов,  когда  был  у  нас.
И  я  без  запинки  подтвердил  все.  Тогда  Гусаров  спросил,  впив¬
шись  в  меня  острым  взглядом:
 —  И  тут  встречаешься  с  ней?
 —  А  как  же?  —  простодушно  подтвердил  я.  —  Комсомоль¬
ские  же  работники.  По  службе  приходится:  на  заседаниях  бюро
райкома  бываю,  она  к  нам  наведывается.  Вы  же  знаете  об
этом.
 Гусаров  закурил,  окутав  себя  серым  дымом.
 —  Да,  знаю,  —  подтвердил  он.  —  А  почему  вы  раскаты¬
вали  на  одном  велосипеде?
 —  Я  попробовал  научить  ее,  но  ничего  не  получилось.  Теряет
равновесие  и  падает.  Вот  и  пришлось  ездить  на  одном.
 —  Понимаю,  —  усмехнулся  Гусаров.  —  Ты  за  рулем,  а  она
сзади,  на  багажнике.  И  в  обнимку.
 —  Правильно.  Я  за  рулем,  а  она  на  багажнике.  А  насчет
обнимки...  Боялась  упасть,  вот  и  держалась  за  меня.
 —  И  так  по  всей  зоне?  У  всех  на  глазах?
 —  По  всей  зоне.  А  что?  Нехорошо?
 Гусаров  сунул  окурок  в  консервную  банку  и  принялся  свер¬
тывать  новую  папиросу.
 —  Послушай,  Касаткин!  —  примирительно  сказал  он.  —
Неужели  ты  не  понимаешь,  что  вредишь  себе  и  всем  нам?  По¬
думай,  как  теперь  судачат  обыватели.  Политотделец  раскаты¬
вает  по  полям  с  разводной  бабенкой.  А  та  без  стыда  и  совести
293

у  всех  на  глазах  обнимает  его.  Неужели  тебя  не  тревожит  такая
картина?
 —  Скажите,  товарищ  Гусаров,  на  каком  основании  вы  вме¬
шиваетесь  в  мою  личную  жизнь?
 Гусаров  смял  в  пальцах  недокуренную  папиросу.
 —  А  все  на  том  же.  Я  заместитель  по  партработе  и  обязан
вмешиваться  в  личную  жизнь  коммунистов,  если  она  противо¬
речит  партийным  нормам.
 В  комнату  вошел  Осадчий,  пытливо  оглядел  нас.
 —  Все  дискутируете?
 —  Да  вот  товарищ  Гусаров  обвиняет  меня  в  нарушении  на¬
шей  морали,  —  сказал  я,  —  и  только  потому,  что  я  ездил
с  Чумаковой  на  одном  велосипеде.  Прошу  вас,  Леонид  Романыч,
разъясните  ему,  что  он  не  имеет  права  бросаться  такими  обви¬
нениями.
 —  Разъясни  ему,  Леонид  Романыч,  —  в  свою  очередь,  попро¬
сил  Гусаров.  —  Я  в  политотделе  партработник.  И  как  таковой
обязан  следить  за  нравственным  поведением  коммунистов.
 Осадчий  присел  на  стул,  достал  папиросы.
 —  В  политотделе  все  мы  партработники.  Потому  что  полит¬
отдел  партийный  орган.  Разница  между  нами  только  та,  что
каждый  из  нас,  партработников,  выполняет  свои  определенные
функции.
 —  Яс  тобой  не  согласен,  Леонид  Романыч!  —  заерзал  на
стуле  Гусаров.  —  И  готов  доказать,  что  ты  ошибаешься.
 Осадчий  жестом  остановил  его.
 —  Я  знаю  свои  обязанности  не  хуже  тебя,  —  ответил  он,  —
и  не  намерен  обсуждать  их.  Что  же  до  этой  истории,  то  мы
уже  говорили  с  тобой  о  ней.  И  кажется,  договорились?
 —  Говорили,  да  не  договорились,  —  возразил  Гусаров.  —
Ты,  по  сути,  отмахнулся.  Вот  я  и  решил  сам  довести  дело  до
конца.  История  эта  гораздо  серьезней,  чем  ты  думаешь.  Она
порочит  всех  нас,  подрывает  авторитет  политотдела.  И  я  реши¬
тельно  требую...
 —  Хорошо,  —  с  трудом  сдерживаясь,  остановил  его  Осад¬
чий.  —  Давай  еще  поговорим,  чтобы  покончить  с  этим  раз  и
навсегда...  —  И  обратился  ко  мне:  —  Ступай,  Касаткин!  Подо¬
жди  меня  там.  А  мы  поговорим  одни.  Так  будет  лучше.
 В  приемной  я  присел  на  стул.  Но  усидеть  долго  не  мог.  Подо¬
шел  к  раскрытому  окну.  Если  бы  не  предупреждение  Осадчего,
уехал  бы  в  тракторную  бригаду,  как  собирался...  А  теперь  вот
жди  и  нервничай.
 Вошла  Ольга  Уралова,  загорелая,  с  обветренным  лицом,  улыб¬
294

нулась  мне  и  плюхнулась  на  стул,  вытянув  бронзовые
ноги.
 —  Фу,  устала!  —  произнесла  она.  —  Все  косточки  ноют.  —
И  прислонилась  пучком  темных  волос  к  стене.  —  А  начполит  где?
 Я  присел  рядом  с  ней.
 —  В  общей  комнате.  С  Гусаровым  спорят.
 Уралова  подалась  вперед,  прислушалась.
 —  О  чем  это  они?
 —  О  морали  и  нравственности.
 Ольга  снова  прислонилась  затылком  к  стене.  Видно,  так  луч¬
ше  отдыхал  ось.
 —  Что  это  их  потянуло  в  философию?
 Мне  не  хотелось  объяснять,  что  спорят  из-за  меня.  И  я  спро¬
сил,  чтобы  переменить  разговор:
 —  А  ты  откуда  явилась?
 —  Из  Вязников,  —  ответила  она.  —  Все  Гапку  Перепелкину
обламывала.
 —  А  чего  ты  от  нее  добиваешься?
 —  Хочу,  чтобы  с  мужем  сошлась,  —  сказала  Уралова.  —
Он  мужик  уважительный  и  ее,  Гапку,  любит.  Разлад  пере¬
живает,  по  дочурке  скучает.  Просил  посодействовать.  Вот  я  и
увещевала  ее.
 —  И  какие  ж  результаты?
 —  Пока  никаких.  Но  я  от  нее  не  отстану.
 —  Удивительно,  —  заметил  я.  —  Перепелкин  этот  и  в  самом
деле  мужик  хоть  куда.  Наверняка  не  одна  красавица  загляды¬
вается.  А  он  тянется  к  ней,  к  этой  Гапке.  Что  нашел  он  в  ней
хорошего?  Грубая,  разболтанная,  ничем  не  привлекательная.
 —  Я  думаю:  она  нарочно  грубит,  —  сказала  Ольга.  —
Щеголяет  этой  грубостью,  бравирует.  И  мне  кажется,  от  житей¬
ской  неустроенности  это  у  нее.  От  того  же  разлада  с  мужем.
А  что  касается  привлекательности,  то  тут  посторонний  не  судья.
Любовь  —  это  такая  штука...  —  И  встала.  —  А  ты  что  тут
торчишь?
 —  Жду  начполита,  —  сказал  я.  —  Приказал  дожидаться.
Вот  и  торчу.
 —  Ну  жди,  —  сказала  Ольга.  —  А  я,  пожалуй,  покачу  к  себе.
Умоюсь,  переоденусь,  а  потом  явлюсь  с  докладом...
 Я  подумал,  что  Ольга  какая-то  такая...  дружелюбная,  заботли¬
вая.  Ее  уважали  женщины,  делились  с  ней  сокровенным.  И  она
всем  помогала.  Конечно,  чаще  советом,  утешением.  Но,  когда
надо,  и  делом.  Требовала  от  сельсоветов  и  правлений  колхозов
заботы  о  вдовах  и  многодетных.  И  не  отставала  до  тех  пор,  пока
не  добивалась  своего.  -
 295

Но  иногда  и  ей  приходилось  сдаваться.  Слишком  живучими
были  еще  старые  привычки  и  обычаи.  Та  же  история  с  детскими
яслями.  Во  всех  селах  на  время  прополки  и  уборки  Уралова  подо¬
брала  старух,  чтобы  смотреть  за  детьми.  Заставила  правления
колхозов  выделить  опытных  кухарок  и  продукты.
 Даже  денег  на  покупку  игрушек  добилась.  И  прямо  цвела
от  радости.
 Кажется,  ничто  другое  никогда  не  приносило  ей  большего
удовольствия,  чем  это  дело.
 Я  очень  удивился,  когда  встретил  ее,  еле  сдерживающую
слезы.
 —  Ты  только  послушай,  —  сказала  опа.  —  Приезжаю  в  Чер¬
кизово.  Захожу  в  ясли  —  и  глазам  своим  не  верю:  лежат  ма¬
лютки  в  кроватках,  и  у  каждого  во  рту  тряпка.  Бабуси  мои,
чтобы  не  орали  малыши,  позатыкали  им  рты  хлебными  сосками.
Ты  понимаешь?
 Проверила  другие  ясли  и  обнаружила,  что  всюду  рты  малы¬
шам  затыкали  хлебной  жеванкой.  В  конце  концов  безнадежно
махнула  рукой.
 —  Видно,  далеко  нам  еще  до  культуры,  —  с  горечью  ска¬
зала  она.  —  И  не  так-то  просто  справиться  с  отсталостью  и
дикостью...
 Голоса  за  стеной  звучали  все  громче.  Осадчий  и  Гусаров  спо¬
рили  раздраженно,  перебивая  друг  друга.  Все  же  слова  трудно
было  разобрать.
 Осадчий  вышел  возбужденный.  Кивнул  мне,  приглашая  за
собой.  Я  вошел  в  кабинет,  плотно  прикрыв  дверь.
 —  Вот  что,  Касаткин!  —  сказал  Осадчий.  —  Не  спорь  с  ним,
прошу  тебя.  Его  все  равно  не  переспоришь.  Он  такой  человек...  —
И  грузно  зашагал  по  комнате.  —  Не  пойму,  что  ему  нужно.
Коллектив  здоровый.  Все  работают,  не  жалея  сил.  Знай  себе  тру¬
дись.  Вноси  свою  лепту  в  общее  дело.  Так  нет  же!  Ковыряется,
подозревает,  сеет  сомнения.  —  И  остановился  передо  мной.  —
Старайся  избегать  споров.  Не  давай  поводов  для  придирок.
Я  говорю  о  твоих  отношениях  с  Чумаковой.  Надеюсь,  ты  меня
понял?
 —  Да,  Леонид  Романыч!  —  ответил  я.  —  Все  ясно!
 —  Вот  и  хорошо.  —  Он  достал  папиросы,  но  не  закурил.
Тяжело  вздохнул  и  пожаловался:  —  Что-то  мне  не  того...
За  сердце  хватает.
 Тяжелой  походкой  он  двинулся  из  кабинета,  я  за  ним.
В  прихожей  глазами  показал  на  него  вошедшей  Наташе.  Она
поняла  меня  и  поспешила  за  начполитом.
 296

Неожиданно  пришла  повестка  из  райвоенкомата.  Наташа  вру¬
чила  ее  мне  под  вечер.  А  утром  следующего  дня  я  должен
быть  там.
 Вызов  меня  озадачил:  как  добраться  до  райцентра?  Полит¬
отдельский  «газик»  забарахлил,  и  Гога  раньше  чем  через  два
дня  не  рассчитывал  сесть  за  руль.
 И  вот  я  лежал  в  постели  и  думал:  как  добраться  в  Бугры
в  назначенное  время?  Не  давала  покоя  и  думка,  как  бы  пови¬
дать  Машу,  хоть  не  так  давно  она  была  у  нас.  За  два  дня  мы
объехали  все  поля.  Насмотрелись  и  наговорились,  казалось  бы,
вволю.  А  сердце  опять  тоскует.
 Но  надо  и  спать,  уже  скоро  полночь,  а  утром  попытаться
найти  какую-нибудь  оказию.  В  крайнем  случае  выбраться
на  тракт  за  селом,  остановить  попутную  машину.
 А  может,  не  ждать  утра?  Что,  если  сейчас  же  отправиться
туда?
 Не  раздумывая,  я  соскочил  с  кровати,  надел  темно-синий  ко¬
стюм,  белую,  недавно  купленную  рубашку,  ботинки.  Я  торопил¬
ся.  Это  ведь  неблизко:  километров  тридцать.  За  весну  я  иско¬
лесил  на  велосипеде  все  наши  поля  и  теперь  мог  часами  без
устали  вертеть  педали.  Тем  более  по  такой  дороге,  которая
вела  в  Бугры:  накатанная  машинами  и  отполированная  солнцем,
она  не  уступала  асфальту.
 Стараясь  не  шуметь,  я  вывел  велосипед  из  сеней.  На  улице
разогнался  и  вскочил  в  седло.  Луна  только  что  поднялась.  Свет
ее  падал  на  дорогу  между  хатами.  Оттого  улица  казалась  по¬
резанной  на  светлые  и  темные  квадраты.  Но  я  и  в  тени  не  сбав¬
лял  скорости.  Руки  крепко  держали  руль.  В  лицо  приятно  веяло
прохладой.
 Проселочная  дорога  вывела  на  тракт.  Он  весь  был  залит  лун¬
ным  светом  и  стлался,  как  недобеленный  холст.
 Вдали  проступили  фермы  моста  через  Дон.  Они  словно  вы¬
плыли  из  зыбкого  серебра  и  показались  неуклюжими,  громозд¬
кими.  С  каждой  минутой  они  все  быстрей  и  быстрей  надвигались
на  меня.  Велосипед  весело  зашуршал  по  деревянному  настилу.
Мимо  замелькали  кованые  переплеты.
 Я  снова  вылетел  на  дорогу.  По  обе  стороны  от  нее  рассти¬
лалось  ржаное  поле.  Залитое  густым  лунным  светом,  оно  вски¬
пало,  пенилось  изумрудными  волнами.
 Не  жалея  сил,  я  гнал  велосипед  вперед.  Мысленно  я  уже  был
в  Буграх,  в  маленьком  старом  флигеле,  в  скромной  и  уютной
комнатке.  Рядом  с  Машей.  Конечно,  она  обрадуется.
 Первое  село  на  моем  ночном  пути,  одно  из  трех,  располо¬
женных  на  большаке,  было  погружено  в  крепкий  сон.  Лунный
297

свет  сверкал  в  оконцах.  Серебрил  соломенные  крыши  хат.  Белым
пламенем  вспыхивал  в  лужах  у  колодцев.  И  мертвая  тишина
разлита  кругом.  Не  сбавляя  скорости,  я  пересек  село.
 А  за  ним  опять  бесконечное  поле,  залитое  лунным  светом.
Все  же  этот  свет  не  в  силах  разогнать  сумрак  ночи.  В  сумраке
чудятся  неясные  голоса,  приглушенные  звуки,  словно  льется
над  землей  какая-то  торжественная  и  тревожная  мелодия.  Чем
кончится  эта  ночь?  Что  сулит  завтрашний  день?
 Промелькнуло  и  второе  село.  Впереди  еще  одно.  За  ним  Буг¬
ры.  Там  ждет  Маша.  И  никакая  сила  не  заставит  меня  повер¬
нуть  назад.
 Вот  и  последнее  село.  Кажется,  и  оно  сковано  богатырским
сном.  Проскочить  бы  его  побыстрей.  Я  прибавляю  скорость.
Уплывают  назад  озаренные  луной  хаты.  Еще  немного,  и  село
останется  позади.  И  вдруг  передо  мной  раздается  визг.  Вслед
за  тем  толчок  вышибает  меня  из  седла.  Я  грохаюсь  на  землю,
кувыркаюсь  через  голову.  Тут  же  вскакиваю.  И,  не  обращая
внимания  на  боль  в  коленке,  бегу  к  велосипеду,  сверкающему
спицами  в  стороне.  Невдалеке  скулит  собачонка.  Как  видно,  ей
досталось  не  меньше.
 —  Так  тебе  и  надо,  шалава!..
 Осмотрев  велосипед,  я  облегченно  вздохнул.  Спицы  не  оборва¬
ны,  переднее  колесо,  под  которое  угодила  дворняжка,  не  погну¬
то.  Но  я  повел  велосипед  в  руках.  Лохматая  тварь,  то  гавкая,
то  повизгивая,  следовала  поодаль.
 Скоро  собака  отстала.  Тишина  снова  окутала  деревню.
И  я  оседлал  «самокат».  Опять  ночь,  поле,  луна.  Но  теперь  еще
и  боль  в  коленке.  Она  мешает  работать  ногами.  И  оттого  вело¬
сипед  катится  медленно.  А  в  душе  возникает  тревога:  доеду  ли?
 Тополя  проступают  как  часовые.  Листья  на  них  не  серебрятся,
они  сливаются  в  массу.  Оттого  деревья  кажутся  великанами.
Я  проезжаю  под  тополями,  различаю  первые  строения  и  шепчу:
 —  Бугры!
 Найти  улицу,  двор  и  флигель  не  составляет  труда.  Спешив¬
шись  у  калитки,  на  минуту  останавливаюсь  перевести  дыхание,
успокоить  сердце.  Рукавом  вытираю  лоб,  приглаживаю  взмокшие
волосы.
 Все  же  терпение  покидает  меня  раньше,  чем  исчезает  дрожь
в  руках  и  ногах.  Вкатываю  велосипед  во  двор,  прислоняю  его
к  стене  за  углом,  подкрадываюсь  к  окну,  осторожно  стучу  в
шибку.  И  с  волнением  замираю.  Окно  не  открывается.  Снова
стучусь,  теперь  уже  громче.  Ни  звука.  Барабаню  изо  всех  сил,
так,  что,  наверно,  во  всем  флигеле  слышно.  Окно  закрыто.
 298

Я  вернулся  к  двери,  побарабанил  на  всякий  случай  и  услы¬
шал  глухие  шаги.  Сонный  мужской  голос  спросил:
 —  Кто  здесь?
 —  Простите,  —  сказал  я.  —  Чумакова  дома?
 —  В  город  уехала  на  экзамены.
 Маша  встретила  меня  на  лугу.  Она  шла  по  тропке,  окаймлен¬
ной  яркими  цветами.  Вся  в  белом,  озаренная  солнцем,  она  и  сама
была  похожа  на  яркий  цветок.  Я  бросился  к  ней.  Маша  взяла
меня  под  руку.
 —  Мне  нужно  в  военкомат,  —  сказал  я,  боясь  почему-то,  что
она  не  поверит.  —  Но  ехал  я  и  к  тебе.  Так  хотел  тебя  видеть,
что  не  мог  дождаться  дня.  Потому  и  решился  ночью.
 Маша  с  улыбкой  посмотрела  на  меня.  Потом  вдруг  рассмея¬
лась,  взяла  меня  за  плечи  и  с  доброй  улыбкой  сказала:
 —  Ну  какой  же  ты  чудак!  Разве  ж  можно  давать  волю
чувствам?
 Я  открыл  глаза  и  увидел  перед  собой  Лагунова.  Склонив¬
шись  надо  мной,  он  сжимал  мои  плечи.
 —  Ты  что  ж  это?  —  спросил  он,  когда  я  вскочил  перед  ним.
 Лупая  сонными  глазами,  я  огляделся.  Это  был  сквер.  Я  за¬
брел  сюда,  не  зная,  куда  податься.  Присел  на  эту  решетчатую
скамью  и  уснул  как  убитый.
 —  Как  ты  попал  сюда?
 —  В  военкомат  вызвали,  —  оправдывался  я.  —  Добираться
не  на  чем,  вот  я  и  решился  на  велосипеде.
 Лагунов  коротко  усмехнулся.
 —  А  я  иду  в  райком  и  вижу:  люди  в  сквере  на  кого-то
оборачиваются.  Дай,  думаю,  посмотрю,  что  там  такое.  А  это  ты.
А  ну  пошли  ко  мне.  Недавно  Гусаров  был  в  райкоме,  —  сказал
Лагунов.  —  Сверял  учетные  данные  коммунистов  зоны.  Заходил
ко  мне.  Рассказывал  о  делах.  И  о  тебе.  Говорит,  ты  с  Чумаковой
на  велосипеде  по  зоне  раскатывал  и  будто  во  время  езды  она
у  всех  на  глазах  обнимала  тебя.  Я  не  придал  этому  значения.
Но  он  стал  доказывать,  что  такое  поведение  характеризует  вас
с  плохой  стороны.  Тогда  я  заявил,  что  слишком  хорошо  знаю
Чумакову,  чтобы  подумать  о  ней  плохо.  —  И,  помолчав,  доба¬
вил:  —  А  вообще-то  будьте  осторожны.  Есть  у  нас  еще  такие,
как  Гусаров.
 Слушая  его,  я  подумал  о  своем  ночном  «кроссе».  Что  бы
сказал  Гусаров,  если  б  узнал  об  этом?  Тогда-то  уж  он  и  совсем
не  стал  бы  церемониться  со  мной.  Даже  Осадчий  и  тот,  навер¬
ное,  по-другому  заговорил  бы.  Да,  это  была  глупость,  всесто¬
ронняя  и  непростительная.
 299

—  Не  на  чем  было  ездить,  —  сказал  я,  —  вот  и  ездили
на  одном  велосипеде.  Никто  нас,  кроме  Гусарова,  в  этом  даже
не  упрекнул.  Да  и  что  такого,  если  девушка  с  парнем  ездит
на  велосипеде?
 —  И  насчет  девушки,  —  сказал  Лагунов.  —  Говорит,  была
бы  девушка,  куда  бы  ни  шло.  А  то  разводная.  Не  верит,  что
между  вами  ничего  нет.  В  общем,  Гусаров  потребовал,  чтобы  рай¬
ком  привлек  вас  обоих  к  партийной  ответственности.  Я  сказал,
что  не  вижу  для  этого  никаких  оснований.  Тогда  он  обвинил
меня  в  мягкотелости  и  заявил,  что  напишет  в  обком  партии.
Странный  он  какой-то.  Будто  страдает  навязчивой  идеей.  —  За¬
глянув  мне  в  глаза,  Лагунов  вдруг  сказал:  —  А  Чумакова-то  в
область  уехала.  На  экзамены.
 —  Я  знаю,  —  сказал  я  и  почувствовал,  как  потеплели  уши.  —
Она  мне  говорила.
 —  Вы  что  ж,  встречались?
 —  По  телефону  разговаривали,  —  соврал  я.  —  Она  звонила,
интересовалась  делами.
 Лагунов  опустил  веки  с  темными  родинками.  Помолчал,  слов¬
но  обдумывая  что-то,  и  вдруг  сказал:
 —  Знаешь,  я,  пожалуй,  позвоню  райвоенкому,  спрошу,  так  ли
уж  ты  им  нужен.
 Он  покрутил  ручку  аппарата,  попросил  соединить  с  райвоен¬
комом.  И,  поздоровавшись,  спросил,  вызывал  ли  он  меня.
 Некоторое  время  Лагунов  слушал,  лишь  поддакивая.  Потом
поблагодарил  кого-то.  И  положил  трубку  на  место.
 —  В  военкомат  можешь  не  являться.  Все  выяснено.  Разо¬
брались  сами  по  поводу  твоей  институтской  отсрочки  от  призыва.
 Симонов  встретил  меня  холодно,  будто  принужденно.  Жестом
показал  на  стул  и  недружелюбно  спросил:
 —  Опять  соревнование  с  глуховцами?
 Стала  ясной  причина  срочного  вызова.  Я  спокойно  под¬
твердил  :
 —  Да,  затеваем  такое  соревнование.  Уже  вызов  обсудили  на
собраниях,  как  положено.
 — 	«Обсудили»,  «как  положено»,  —  передразнил  Симонов.  —
А  обком  где?  Он  существует  или  нет?  Политотделы  полновласт¬
ны  распоряжаться  у  себя  в  зонах.  А  дело,  которое  вы  затеяли,
межзональное.
 —  Не  понимаю,  чего  ты  злишься?  Дело-то  важное  и  нужное.
Тебе  бы  поддержать  нас,  а  ты  лезешь  в  бутылку.
 Симонов  покрылся  багровыми  пятнами.
 — 	Ты  анархист!  —  выпалил  он.  —  И  любитель  оригинальни¬
300

чать!  Но  я  советую...  не  воображай,  что  недосягаемый.  Будешь
выкрутасничать,  живо  поставим  на  место.
 Как  ни  трудно  было  сдержаться,  все  же  я  не  дал  себе  волю:
 —  Я  коммунист,  а  не  анархист.  Это  по-первых.  Во-вторых...
если  будешь  говорить  со  мной  таким  тоном,  я  встану  и  уйду.
 —  Попробуй  уйди,  —  предупредил  Симонов.  —  Мы  ведь
можем  поставить  вопрос  в  Цекамоле  и  снять  тебя  с  работы...  —
Но,  словно  поняв,  что  хватил  через  край,  тут  же  поправился:  —
Это  вообще...  Но  ты  вынудишь...  Вот  так-то,  товарищ  Касаткин!
Соревнование  отменить  как  нецелесообразное  и  впредь  подоб¬
ные  вещи  без  обкома  не  затевать!  Разговор  окончен.  До  сви¬
дания!..
 Я  выскочил  в  коридор  как  ошалелый:  не  верилось,  что  все
это  наяву.  Придя  в  себя,  с  сожалением  подумал:  почему  он  так
кичится?  Неужели  ж  самому  не  противно  такое  зазнайство?
 Из  письма  Маши  я  знал,  что  она  остановилась  у  подруги,  на
окраине,  неподалеку  от  завода,  на  котором  Маша  раньше  рабо¬
тала.
 Дверь  открыла  пожилая  женщина  и  попросила  минуту  подо¬
ждать.
 Я  надеялся  увидеть  Машу.  Но  в  переднюю  вышла  чернявая
молодуха.  Я  узнал  ее  и  вспомнил,  что  зовут  Женя.  Впервые  я
увидел  ее  в  заводском  комитете,  когда  встречался  с  рабочими
ребятами.
 С  минуту  мы  молча  смотрели  друг  на  друга,  потом  разом
улыбнулись.
 —  Здравствуй!  Кажется,  Федя?
 Я  слегка  смутился:  так  звала  меня  только  Маша»
 —  А  Маша  в  совпартшколе.  С  утра  уехала  на  консультацию.
Должна  вот-вот  быть.  Можег,  зайдешь  подождешь?
 Я  поблагодарил,  сказал,  что  подожду  во  дворе.  Женя  не  ста¬
ла  упрашивать.
 Раскрыв  книгу,  я  уткнулся  в  нее  и  так  увлекся,  что  позабыл
обо  всем.  Кто-то  тронул  меня  за  плечо.  Это  был  Игорь  Малы¬
шев,  секретарь  горкома  комсомола.  Он  опустился  рядом  на  ска¬
мью  и  сказал,  весело  глядя  на  меня:
 —  Здорово,  Касаткин!  Городской  привет  селянину!  —  Отки¬
нувшись  на  спинку  скамьи,  он  вытянул  ноги.  —  Ух,  денек-то
какой!  Как  по  заказу!
 —  А  ты  чего  забрел  сюда?  —  спросил  я,  чтобы  поддержать
разговор.  —  По  делу?  Или  в  гости?
 Игорь  снова  рассмеялся.
 301

—  Живу  тут,  в  этом  доме.  Это  же  наш  заводской  дом.  Оби¬
таю  здесь  с  родителями.  А  ты  что  тут  сидишь?
 —  Жду  Машу.
 —  Какую  Машу?
 —  Чумакову.
 Игорь  пытливо  посмотрел  на  меня.
 —  А  она  что  тут  делает?
 —  Остановилась  на  время.  В  совпартшколе  экзамены  сдает.
 —  В  совпартшколе?  —  переспросил  Игорь.  —  Она  учится  в
совпартшколе?
 —  Второй  курс  кончает,  —  сказал  я.
 —  Вон  оно  что!  —  воскликнул  Игорь.  —  Совпартшкола...  Так,
так...  Второй  курс...  Значит,  поступила  в  тот  же  год...  —  И  сно¬
ва  поднял  на  меня  удивленные  глаза.  —  А  ты  как  же  узнал,
что  она  остановилась  тут?
 В  свою  очередь,  я  недоуменно  пожал  плечами.
 —  В  одном  районе  работаем.  В  Буграх.  Она  райкомом  коман¬
дует,  я  в  политотделе  тружусь.
 —  Постой  постой!  —  произнес  Малышев.  —  Ты  ж  говорил
тогда,  что  в  Бугры  едешь.  Ну  да!  А  она  ведь  тоже  там.  Вон  оно
что!  Значит,  вместе?..  И  как  она  там,  Маша?
 —  Да  ничего,  —  сказал  я.  —  Ребята  ее  любят.
 Игорь  сказал:
 —  Да,  она  умеет  завоевать  любовь.
 Я,  поколебавшись  немного,  спросил:
 —  Послушай,  а  ты  не  знаешь,  за  кем  она  была  замужем?
 Игорь  ответил  не  сразу.  Лицо  его  было  серьезным,  даже
строгим.  Я  с  недоумением  посмотрел  на  него.  И  снова  спросил:.
 —  Ты  не  знаешь?
 —  Знаю,  *■—  сказал  он.  «  Даже  очень  хорошо  знаю.  Это  я.
Я  ее  бывший  муж.
 Признание  ошеломило  меня.
 —  Ты?  —  растерянно  пробормотал  я.  —  Как  же  это  случи¬
лось?
 Игорь  насупился,  помрачнел.
 И  я  смутился.  Но  глаз  от  него  не  оторвал.
 Не  зная,  как  смягчить  неловкость,  я  спросил:
 —  Ты  что  ж,  после  этого  не  женился?
 Игорь  усмехнулся.  Должно  быть,  вопрос  мой  показался  ему
глупым.
 —  Нет,  —  ответил  он.  —  Пока  не  собираюсь...  —  Он  встал.  —
Я  пошел  домой.  —  И  придавил  меня  за  плечо,  не  давая  под¬
няться.  —  Сиди  и  жди.  Вот  еще  что,  —  серьезно  добавил  он.  —
Если  думаешь...  так  знай...  Ее  надо  любить  честно  и  крепко...
302

Она  достойна  этого...  —  Малышев  принужденно  улыбнулся.  —
Ну  прощевай,  хлебороб!  Заглядывай  в  горком,  когда  будешь  в
городе.  С  радостью  потолкуем  о  смычке...
 Я  смотрел  ему  вслед  и  растерянно  думал.  Что  же  произо¬
шло  между  ними?  Почему  разошлись?  В  голове  мелькнула  догад¬
ка.  Да  он  же  любит  ее.  Любил  и  любит.  И  сказал  ей  неправду,
обманул  ради  нее  самой  же,  чтобы  разделить  ее  ошибку.
 Знакомый  голос  окликнул  меня.  Это  была  Маша.
 —  Откуда  ты,  Федя?  —  спросила  она.  —  И  как  очутился
здесь?..
 Я  рассказал  о  неожиданном  вызове  в  обком  и  о  встрече  с
Симоновым.  Рассказал  подробно,  как  было.  Пожаловался,  что
ведет  он  себя  заносчиво.
 —  Не  понимаю:  почему  рвет  и  мечет?  Мог  же  сказать  спо¬
койно,  без  обидных  слов,  покритиковать,  если  заслужил.  Так
нет  же!  Распекал  как  мальчишку.  А  главное:  ни  за  что  ни
про  что.
 Озабоченность  сменила  улыбку  на  лице  Маши.
 —  Ив  окружкоме  так  бывало,  —  сказала  она.  —  Ни  за  что
оборвет,  обругает.  На  партсобраниях  за  это  его  критиковали.
Ничто  не  помогало.  Пообещает  и  тут  же  забудет.  Я  не  раз  ду¬
мала,  откуда  у  него  это.
 —  От  невоспитанности,  —  сказал  я.  —  От  недостаточной
культуры.
 —  Что  удивительно,  —  продолжала  Маша,  —  все-то  он  де¬
лает  с  уверенностью,  что  только  так  и  надо.  И  конечно,  часто
ошибается.  Такое  руководство  приносит  больше  вреда,  чем  поль¬
зы.  Люди  теряют  веру  в  себя,  пропадает  интерес  к  делу.  А  он
этого  не  понимает,  замечаний  товарищей  не  воспринимает.  С  ним
бы  поговорить  о  ею  работе,  о  методах,  которыми  он  пользует¬
ся  и  которые  уже  изжили  себя.  Поговорить  бы  откровенно.  Мо¬
жет,  лучше  всего  это  сделать  тебе?
 Я  отчаянно  замахал  руками.
 —  Что  ты,  что  ты!  Да  меня  он  терпеть  не  может.  Просто
ваткнет  рот.  Или  вышвырнет  вон.  Нет,  мне  за  это  браться  бес¬
полезно.
 Маша  спокойно  выслушала,  помолчала  и  возразила;
 —  Думаю:  ты  ошибаешься.  Он  тебя  уважает,  ценит.  Это
я  знаю.  И  потому  уверена...  Попробуй  поговори  с  ним.  Поговори
откровенно,  без  жалости.
 Я  слушал  ее  и  видел  перед  глазами  Симонова.  Надутый,
алой,  он,  казалось,  готов  был  испепелить  меня  горящим  взгля¬
дом.  Нет,  не  станет  он  слушать  меня.  А  если  послушает,  пользы
803

все  равно  не  будет.  Может,  потом,  когда  подвернется  удобный
случай?
 —  Не  знаю,  —  сказал  я.  —  Сейчас  мне  лучше  не  показывать¬
ся  ему  на  глаза...
 Маша  спросила,  как  же  с  соревнованием  Молчановки  с
Глуховкой.
 Я  беспомощно  развел  руками.
 —  И  сам  не  знаю.  Хотел  посоветоваться  с  Ворониным.  Его
не  оказалось  на  месте.  Будет  дня  через  три.  А  у  меня  нет  вре¬
мени  ждать.  Уборка  на  носу.
 —  Ты  вот  что,  Федя!  —  сказала  Маша.  —  Ступай-ка  к  Ды¬
мову.  Поговори  с  ним.  Постарайся  убедить,  что  соревнование
отменять  нельзя.  Ребята  не  поймут  этого,  не  одобрят.  Позвони
Дмитрию  Иванычу.  Симонова  особенно  не  черни.  Скажи,  мол,
ошибается.  И  попроси  разъяснить  ему  ошибку.
 Совет  ее  мне  понравился.  Но  уверенности,  что  удастся  по¬
пасть  к  Дымову,  не  было.
 —  Об  этом  стоит  подумать:  может,  и  правда  поговорить  с
Дмитрием  Ивановичем?..  А  как  у  тебя  с  совпартшколой?
 —  Вчера  сдала  первый  экзамен,  —  ответила  Маша.  —  Сдала
хорошо.  Сейчас  готовлюсь  к  истории  партии...
 И  поинтересовалась,  как  там  у  нас.  Я  сказал,  что  присту¬
паем  к  уборке  ржи.
 —  Подготовились  неплохо,  —  рассказывал  я.  —  А  рожь  уда¬
лась  на  славу.  Хлеба  соберем  много.  Хватит  на  все:  и  госу¬
дарственный  план  выполнить,  и  госстрахфонд  вернуть,  и  людям
выдать.
 —  Все  это  приятно,  —  сказала  Маша,  —  жалко,  что  в  такое
время  мне  придется  быть  здесь.
 —  Не  огорчайся,  —  успокоил  я.  —  Управимся  и  без  тебя.
А  ты  тут  не  подкачай.  Сдавай  свои  экзамены...
 Я  сидел  в  приемной  Дымова  и  думал  о  Симонове.  Вспомнил
совместную  работу  с  ним.  Меня  он  уважал,  ценил.  Но  в  то  же
время  относился  ко  мне  покровительственно  и  не  упускал  слу¬
чая,  чтобы  подчеркнуть  свое  превосходство  передо  мной.  Он  го¬
тов  был  поделиться  последним,  что  имел,  но  потом  непременно
напоминал  об  этом.  Он  был  как  бы  создан  из  противоречий.
Однако  это  не  очень-то  беспокоило  меня.  Я  терпеливо  сносил
его  причуды,  был  уверен:  со  временем  они  исчезнут,  а  доброта
и  чуткость  в  его  характере  возьмут  верх.  Но  выходило  наоборот.
По  крайней  мере,  в  отношении  ко  мне.
 Раздумье  прервал  сам  Симонов.  Войдя  в  приемную,  подсел
 304

рядом,  спросил,  чего  это  я  забрел  сюда.  Я  сказал,  что  пришел
посоветоваться  с  Дымовым.  Симонов  криво  усмехнулся.
 В  это  время  секретарь  Дымова  пригласила  нас  в  его  ка¬
бинет:
 —  Пожалуйста,  проходите!  Дмитрий  Иваныч  ждет  вас.
 В  Потудани  Дымов  работал  секретарем  райкома  партии.  Мы
часто  встречались,  и  каждая  такая  встреча  надолго  оставалась
в  памяти.
 Но  особенно  запомнился  разговор  с  ним  перед  моим  отъездом
из  Потудани.  Я  зашел  к  нему,  когда  снимался  с  партийного
учета,  подписать  открепительный  талон.  Он  встретил  меня  дру¬
жески  и  откровенно  признался:
 —  Отпускаем  тебя,  Касаткин!  Но  все  же  жалеем,  что  ты
уезжаешь.  Собирались  выдвинуть  тебя  секретарем  нашего  рай¬
кома  комсомола.  С  удовольствием  поработали  бы  вместе...
 Сейчас  Дымов  показался  еще  более  крупным  и  плотным,
Темные  волосы  запорошила  седина.  Но  она  не  только  не  старила,
а  даже  придавала  смуглому  его  лицу  моложавость.  Он  корот¬
ко  поздоровался  с  Симоновым,  крепко  сжал  в  своей  железной
руке  мою  ладонь.
 —  Здравствуй,  товарищ  Касаткин!  —  звучно  сказал  он,  гля¬
дя  на  меня  карими  глазами.  —  Давненько  не  виделись.
 Стараясь  держаться  спокойно,  я  ответил:
 —  Три  года,  Дмитрий  Иваныч!
 —  Даже  с  гаком,  —  засмеялся  Дымов,  —  як  кажуть  укра¬
инцы...
 Он  пригласил  нас  за  стол,  стоявший  вдоль  стены.  Сам  сел  во
главе  этого  стола  и  снова  внимательно  посмотрел  на  меня.
 —  Как  жил  и  что  делал  это  время?
 Я  коротко  рассказал  об  учебе  в  институте  и  о  работе  в  полит¬
отделе.
 Он  одобрительно  кивнул  и  сказал:
 —  Очень  хорошо.  Рад  за  тебя...  —  И  вдруг  спросил:  —
Во  время  каникул  бывал  в  родных  местах?
 —  Бывал,  —  ответил  я.  —  В  Знаменке.  И  здесь,  в  городе.
 —  Ив  городе?  —  взметнул  темные  брови  Дымов.  —  Что  ж
ни  разу  не  заглянул?
 —  Не  решился,  —  признался  я.  —  Дел  у  вас  и  без  меня
немало.
 Лицо  Дымова  посуровело.
 —  Да,  —  пробасил  он,  —  дел  немало.  А  времени  в  обрез.
И  все  ж  зря  не  дал  знать  о  себе.  Выкроили  бы  как-нибудь  часок.
Ну  да  ладно,  —  снова  улыбнулся  он.  —  Что  было,  то  прошло.
А  что  будет...  —  И  тряхнул  головой.  —  Так  что  случилось-то,  —
 20  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	3Q5

спросил  он  Симонова,  —  с  соревнованием  помполитов?  В  чем
дело?
 Симонов  плотно  уселся  на  стуле,  кашлянул  в  ладонь,  прочи¬
щая  горло.
 —  Понимаете,  Дмитрий  Иваныч!  —  начал  он.  —  У  Касат¬
кина  неправильная  тенденция.  Кроме  того,  он  допускает  воль-
ничание,  граничащее  с  анархизмом.
 После  такого  вступления  он  начал  рассказывать  о  соревнова¬
нии  Потуданского  и  Хавского  районов,  о  том,  как  это  соревно¬
вание  бывшим  окружкомом  было  признано  нецелесообразным  и
как  я  вопреки  этому  решению  теперь  затеял  такое  же  соревно¬
вание  между  двумя  политотделами.
 —  А  почему  вы  против  такого  соревнования?  —  спросил
Дымов.  —  В  чем  видите  нецелесообразность?
 Симонов  помолчал,  словно  обдумывая.
 —  Нецелесообразность  в  том,  что  объекты  соревнования  да¬
леко  друг  от  друга.  Это  затрудняет  общение  между  ними,  сни¬
жает  оперативность  проверки  выполнения  обязательств.  Такие
дальние  соревнования  дорого  обходятся.  Приходится  надолго
отрывать  людей  для  посылки  в  районы  и  расходовать  немало
государственных  средств  на  оплату  проездов.  Все  это  мы  разъ¬
яснили  еще  в  решении  окружкома.  Но  Касаткин  не  счел  нужным
посчитаться  с  этим  и  опять  затеял  такое  же  дальнее  соревнова¬
ние.  Спрашивается,  почему?  Ответ,  оказывается,  простой.  В  осно¬
ве  этих  соревнований  лежат  приятельские  отношения.  Хаву
он  втянул  в  соревнование  потому,  что  работал  там  секретарем
райкома,  а  в  Потудани  у  него  было  полно  друзей.  По  такому
же  принципу  организовал  и  теперешнее  соревнование.  Сам  ра¬
ботает  в  Молчановке,  а  в  Глуховке  у  него  немало  друзей  по
прошлой  работе.  И  вот  он,  удобный  предлог,  соревнование!  —
Переведя  дух,  он  уже  более  уверенно  продолжал:  —  Мы  соби¬
раемся  выступить  против  подобных  соревнований,  готовим  спе¬
циальное  постановление,  чтобы  другим  неповадно  было.
 Я  ни  словом  не  перебил  Симонова.  Когда  он  замолчал,  я  по¬
просил  разрешения  высказаться.
 —  Пожалуйста,  товарищ  Касаткин!  —  сказал  Дымов.  —
Слушаем  тебя.
 —  Прежде  всего  фактическая  справка,  —  начал  я.  —
В  прошлом  соревновании  районов  и  в  теперешнем  политотделов
зачинателем  был  не  я.  Не  Хавский  райком  вызвал  Потуданский,
а  наоборот.  Я  услышал  об  этом  по  радио.  Тогдашний  секретарь
Потуданского  райкома  обратился  с  таким  предложением  к  Хаве
по  совету  обкома  комсомола.  В  теперешнем  случае  с  таким  пред¬
ложением  первым  выступил  глуховский  помполит.  Он  прислал
 306

нам  вызов,  который  мы  приняли.  Таким  образом,  обвинение  в
том,  что  я  был  инициатором  этих  соревнований,  ни  на  чем  не
основано  и  лежит  на  совести  товарища  Симонова.  Но  главное  не
в  этом,  а  в  существе  дела.  Я  не  видел  ничего  плохого  в  соревно¬
вании  Хавы  с  Потуданыо.  Не  вижу  ничего  плохого  и  в  соревно¬
вании  между  Молчановкой  и  Глуховкой.
 —  Далековато  ведь,  —  заметил  Дымов.  —  С  соседями  же
удобней:  можно  встречаться  чаще,  да  и  времени  меньше  тратить
придется.
 —  Чаще  встречаться,  времени  терять  больше,  —  возразил
я.  —  К  тому  же  частые  встречи  притупляют  внимание  и  зрение.
А  что  касается  расходов,  о  них,  по-моему,  даже  смешно  гово¬
рить.  Много  ли  потребуется  денег,  чтобы  делегация  в  пять  чело¬
век  раз  в  полгода  съездила  в  другой  район?  Да  комсомольцы
поедут  за  свой  счет,  если  мы  откажемся  оплачивать  проезд.
 Симонов  хотел  было  что-то  возразить,  но  Дымов  жестом  оста¬
новил  его  и  спросил,  что  уже  сделано  в  зоне  для  такого  сорев¬
нования.  Я  рассказал  обо  всем  подробно.  Не  умолчал  о  подъеме,
какой  вызвало  соревнование  у  молодежи.
 —  А  знаешь,  Коля,  —  сказал  в  раздумье  Дымов,  —  может,
ничего  плохого  в  этом  и  нет?  Во  всяком  случае,  для  того,  чтобы
отменять  соревнование.  Пусть  соревнуются,  раз  уж  начали.
А  вы  посмотрите,  что  получится.  Если  соревнование  окажется
нежизненным,  оно  само  по  себе  отпадет.  А  может,  разные  начи¬
нания  и  новшества,  вызванные  разными  условиями  районов,
послужат  толчком  к  распространению  передового  опыта?
 Он  говорил  осторожно.  Казалось,  не  хотел  ни  меня  обидеть,  ни
Симонова  унизить.  Но  тот  все  же  почувствовал  себя  уязвленным  з
 —  Пожалуйста,  Дмитрий  Иваныч!  Давайте  посмотрим.
Я  не  формалист,  в  данном  случае  настаивать  на  своем  не  со¬
бираюсь.  Но  уверен...
 Дымов  прервал  его;
 —  Не  будем  предугадывать.  Пусть  посоревнуются.  Может,
их  уверенность  оправдается  скорей,  чем  твоя?..  —  Ис  укориз¬
ной  взглянул  на  Симонова:  —  А  вообще-то,  Коля,  зачем  так-
то?  Можно  же  было  по-товарищески  договориться.  Без  каких
бы  то  ни  было  обвинений.  Тем  более  вам  с  Касаткиным.  Ка¬
жется,  вы  вместе  поработали  немало,  были  друзьями?
 Симонов  поморщился.
 —  Да  знаете,  Дмитрий  Иваныч!  —  сказал  он.  —  Дружба
дружбой,  а  служба  службой.  Когда  дело  касается  принципов,
мне  и  брат  родной  не  брат...
 Дымов  встал.
 —  Вот  так  и  давайте.  Посмотрите,  проверьте.  Толкач  муку
307
 20*

покажет.  —  Он  подал  руку  Симонову,  мою  задержал  в  широкой
ладони.  —  Желаю  успехов!  Политотдельцам  привет!..
 Двое  суток  бушевала  стихия.  Затянутое  тучами  небо  низвер¬
гало  водяной  поток.  Ураган  ломал  деревья,  срывал  крыши  с
хат.  Вода  в  Дону  вышла  из  берегов  и  затопила  прибрежные
огороды.
 Большой  вред  причинила  буря  полям.  Особенно  пострадала
рожь.
 Высокая,  тучная,  она  не  устояла  перед  водяным  смерчем  и
полегла.
 Мы  с  Жуковым  шли  вдоль  молчановского  поля.  Над  ним  ку¬
рилась  светлая  дымка.  С  востока  тянуло  прохладой.  Совсем  не¬
давно  эта  рожь,  как  золотистое  море,  весело  волновалась.  Те¬
перь  она  лежала  на  земле,  сраженная  стихией,  и  казалась  мерт¬
вой.  Хотя  нет.  Вон  стебель  неожиданно  вздрогнул,  будто  очнув¬
шись  ото  сна.  А  вон  спелый  колосок  приподнялся,  словно  осмат¬
риваясь.  Но  всему  богатырю  не  под  силу  было  встать.  И  он  бес¬
помощно  лежал,  поверженный  ниц.
 —  Просто  удивительно,  —  точно  думая  вслух,  произнес  Ген¬
ка.  —  Только  у  нас  за  Доном.  Как  по  заказу.
 —  У  нас  же  тут  свой  климат,  —  сказал  я.  —  Правда,  та¬
кого  бедствия,  говорят,  еще  никогда  не  было.  Но  там,  где  свой
климат,  там  все  может  быть.
 Генка  свернул  к  ржаному  полю  и  принялся  расправлять
стебли.  Они  послушно  разгибались.  И,  точно  кланяясь,  качались
на  ветру.
 —  Смотри,  Касаткин!  —  воскликнул  Генка.  —  Чуть  помо¬
жешь,  и  встанет!  Вот  бы  поднять  все  поле!
 Генка  не  думал,  что  говорил.  Одними  руками  ничего  не  сде¬
лать.  Придется  ходить  по  всему  полю.  Больше  в  землю  втоп¬
чешь,  чем  поднимешь.  Нет,  так  беде  не  помочь.
 Генка  вернулся  на  обочину.  Рукавом  рубахи  вытер  вспотев¬
ший  лоб.
 —  Трудное  дело,  —  со  вздохом  произнес  он.  —  Такое  труд¬
ное,  что  голова  идет  кругом...  В  отдельных  местах  можно  кое-как
выкосить.  Таких  мест  наберется,  может,  пятая  часть.  А  чго  де¬
лать  с  остальной?  Никакой  жаткой  не  подобраться.  Вручную
тоже  не  скосить.  Скосить  как  траву?  Тогда  рожь  спутается,  со¬
мнется.  Такую  в  снопы  не  свяжешь.  А  возить  на  тока,  как  со¬
лому?  Кроме  соломы,  ничего  и  не  будет.  Зерно  в  поле  и  по
дорогам  растеряется.  —  И  остервенело  поскреб  затылок.  —  Ума
не  приложу!  Земля  под  соломой  не  просыхает,  зерно  скоро  про¬
растет.  А  тогда,  считай,  все  пропало...  —  И,  взглянув  на  меня,
808

неожиданно  спросил:  —  Это  что  ж,  и  при  социализме  вот  так
же  будет?  Прошла  буря,  и  мы  склонились  перед  стихией?
 Я  уныло  посмотрел  на  пластом  полегшую  рожь.
 —  Нет,  при  социализме  так  не  будет.
 Генка  недоверчиво  сощурился.
 —  Тогда  разве  не  будет  ливней  и  ураганов?
 —  Будут  и  ливни  и  ураганы.  Но  будут  и  средства  защиты.
Уже  сейчас  промышленность  наша  выпускает  комбайны.
 Глаза  Генки  загорелись  любопытством.
 —  Да,  да!  Комбайн.  Я  слышал.  Что  за  штука  такая  —  ком¬
байн?
 —  Хлебоуборочная  машина,  —  ответил  я.  —  Универсальная.
Понимаешь?  Несколько  машин  в  одной.  И  жатка,  и  молотилка,
и  веялка.  Все  делает  сразу.
 —  Прямо  на  ходу?
 —  Прямо  на  ходу.  Сама  идет,  сама  косит,  молотит,  очищает
зерно,  ссыпает  в  бункер.  Вот  так,  —  продолжал  я  с  увлече¬
нием.  —  А  из  бункера  зерно  высыпается  в  грузовую  машину.
Подходит  такой  грузовик,  нагружается  и  прямым  ходом  на
элеватор.
 —  Помимо  тока?
 —  А  на  что  он,  ток?  Все  ж  делается  в  самой  машине.  —
И  добавил:  —  Вот  такой  комбайн  уже  ходит  по  полям.  На  Укра¬
ине  и  в  кубанских  колхозах.
 Генка  восхищенно  цокнул.
 —  Прямо  сказка!  Даже  не  верится.  Нам  бы  такой...  —
Но  тут  же  погас:  —  А  что  такая  машина  может  сделать  с  по¬
леглым  хлебом?  Все  равно  ж  не  уберет?
 —  А  может,  и  уберет,  —  нетвердо  ответил  я.  —  Приспосо¬
бят  что-нибудь  такое...  Какие-нибудь  пальцы-щупальца...  чтобы
поднимали  полеглый  хлеб  и  подставляли  под  ножи...  —  Ис  уве¬
ренностью  заключил:  —  Нет,  при  социализме  будет  легче.  Тех¬
ника  многое  изменит  и  в  деревне.  А  вот  сейчас...  Сейчас  надо
что-то  придумать,  чтобы  хлеб  не  остался  в  поле...  —  И,  оста¬
новив  Генку,  повернул  к  себе:  —  Представь,  что  это  ваша  деся¬
тина,  единоличная.  И  решай,  что  делать.  Решай  сам,  потому  что
надеяться  не  на  кого.  Никто  и  ничем  не  поможет.  А  время  не
ждет.  Земля  не  просыхает.  И  зерно  вот-вот  прорастет.  Ну,  так
что  же  вы  стали  бы  делать?
 —  Убрали  бы,  —  неопределенно  сказал  Генка.  —  Как-ни¬
будь,  а  убрали  бы.  Вручную.  Повыдергивали  бы.  А  еще  лучше  —
сжали  бы  серпами.
 —  Серпами?  —  переспросил  я,  почувствовав  проблеск  на¬
дежды.  —  Всю  десятину?
 309

—  Всю,  —  подтвердил  Генка  уже  более  уверенно.  —  До  еди¬
ного  колоска  срезали  бы.  На  коленях  ползали,  а  сжали  бы.
 —  А  может,  и  эту  тоже  серпами?
 Генка  невесело  усмехнулся.
 —  Так  у  нас  была  бы  всего-то  десятина,  —  возразил  он.  —
А  тут  вон  ее  сколько.  Целое  море!
 —  На  море  и  народу  больше,  —  возразил  я.  —  Вас  на  деся¬
тину  было  двое.  А  тут  на  это  поле  целый  колхоз.
 Мы  снова  двинулись  вдоль  полеглого  поля.  Шли  молча,  на¬
пряженно  думали.  Наконец  Генка  сказал:
 —  А  что,  серпы  —  это  реальное  дело.  В  старину  у  нас  рожь
жали  серпами.  Правда,  стоячую,  а  не  лежачую.
 —  Спору  нет,  дело  трудное,  —  сказал  я.  —  И  медленное.
Но  ничего  другого  не  остается.  А  оставлять  хлеб  на  погибель
не  имеем  права.
 Генка  снова  посмотрел  на  лежавшую  до  самого  горизонта  зо¬
лотистую  рожь.  И  махнул  рукой,  точно  отрезав:
 —  Будем  жать  серпами!  Мобилизуем  все  силы!  И  работать
будем  по-боевому.  —  И,  глянув  на  меня,  решительно  предло¬
жил:  —  Труби  тревогу,  помполит!  Объявляй  мобилизацию!..
 Но  трубить  тревогу  можно  было  только  с  разрешения  началь*
ника  политотдела.  А  он,  конечно,  тоже  не  сидел  сложа  руки.
Еще  на  рассвете  вместе  с  директором,  главным  агрономом  и
главным  механиком  МТС  на  «газике»  с  перевязанными  цепью
задними  колесами  отправился  в  поездку  по  зоне.  И  теперь  на¬
верняка  не  меньше  нашего  ломал  голову  над  тем,  как  спасти
урожай.
 У  Осадчего  было  полно  народу.  Все  работники  политотдела,
руководители  МТС,  даже  Лагунов  и  тот  оказался  здесь.
 Увидев  нас  с  Жуковым,  присевших  в  сторонке,  Осадчий  по¬
интересовался,  где  мы  были  и  что  делали.  Я  ответил,  что  осмат¬
ривали  поля.
 —  Вся  рожь  полегла.  Земля  под  ней  не  просыхает.  И  зерно
в  сырости  скоро  прорастет.  Нужно  действовать.  Мобилизовать
все  силы.
 —  «Действовать,  мобилизовать»,  —  передразнил  Гусаров.  —*
Громкие  слова.  А  как  действовать?  Что  мобилизовать?  Ошиблись
мы  тогда  с  госстрахфондом.  Не  поддались  бы  панике,  были  бы
теперь  хоть  с  семенами.
 Осадчий  возразил:
 —  Ошибки  не  было.  Мы  помогли  остро  нуждавшимся.  Это
был  наш  долг.  Конечно,  было  бы  неплохо  иметь  теперь  этот
страхфонд.  Но  раз  его  нет,  то  и  говорить  об  этом  нечего.
 310

—  Я  тоже  так  считаю,  —  отозвался  Лагунов.  —  Помощь
была  необходима.  И  хорошо,  что  не  запоздала.  Не  напрасно  нас
поддержал  ЦК.  Но  дело  не  только  в  том,  что  людям  дали  хлеб,
хотя  это  и  главное.  Если  бы  они  не  получили  хлеба,  не  было
бы  тут  и  яровых.
 —  Будем  искать  выход  из  положения,  —  сказал  Осадчий.  —
Опять  обратимся  в  вышестоящие  организации.  Ведь  от  стихий¬
ного  бедствия  никто  не  застрахован.
 —  Кстати,  о  страховке,  —  заметил  Лагунов.  —  В  ближай¬
шие  дни  вышлем  сюда  представителя  Госстраха.  Вместе  с  кол¬
хозами  он  оформит  соответствующую  документацию.  Колхозы
получат  страховку  за  погибший  хлеб  и  купят  на  эти  деньги
семенной  материал.
 —  На  семенной  материал  этих  денег  не  хватит,  —  сказал
Гусаров.  —  А  нам  придется  покупать  не  только  семенной  ма¬
териал,  но  и  продовольствие.  Людей  без  хлеба  тоже  оставлять
нельзя.
 Только  что  он  критиковал  за  расходование  госстрахфонда.  Еще
раньше  разглагольствовал  о  каких-то  подпольных  чувалах.  Те¬
перь  же  сокрушается  о  тех  же  крестьянах,  которые,  как  сам
говорил,  лучше  нас  знают,  как  жить.  Но  раздумывать  над  гу-
саровскими  противоречиями  некогда  было.  Я,  сдерживая  вол¬
нение,  сказал:
 —  Есть  предложение  со  страховкой  повременить.  А  полеглую
рожь  убрать  серпами.  Для  этого  мобилизовать  комсомол  и  моло¬
дежь.  Организовать  ударные  отряды.  И  объявить  в  зоне  чрез¬
вычайное  положение.
 —  Могу  сказать  за  Молчановку,  —  вставил  Генка  Жуков.  —
Комсомольцы  и  вся  молодежь  деревни  выйдут  на  такую  жатву,
И  будут  работать  по-ударному.
 Все  молча  смотрели  на  нас,  будто  видели  впервые.
 —  А  вот  про  серпы-то  мы  и  забыли,  —  встрепенулся  Осад¬
чий.  —  Ей-богу!  —  Он  обратился  к  Лагунову,  сидевшему  ря¬
дом:  —  Как,  Сергей  Нилыч?  Что  думаешь?
 —  Предложение  заслуживает  внимания,  —  отозвался  Лагу¬
нов.  —  Полагаю,  крестьяне  не  разучились  держать  серпы  в
руках?
 —  Да,  —  сказал  Осадчий,  —  на  сегодня  у  нас  такое  критиче¬
ское  положение,  что  незазорно  обратиться  и  к  опыту  прошлого.
 —  Где  взять  столько  серпов?  —  спросил  Самойлов.  —.  Их
же  потребуются  сотни.  Самим  за  такой  короткий  срок  сделать
немыслимо,  да  и  не  из  чего.
 Самойлову  ответил  Гусаров:
 —  В  каждом  крестьянском  дворе  найдется  серп,  и  не  один.
311

Кукурузу  и  подсолйух  на  своих  огородах  и  по  сей  день  сер¬
пами  жнут.
 —  Как  будем  собирать  эти  серпы?  —  подал  голос  Бартеньев.
 —  Очень  просто,  —  сказала  Уралова.  —  Настропалим  школь¬
ников,  пусть  бегают  по  дворам  и  собирают.  Заодно  надо  со¬
брать  и  напильники  —  серпы  точить.
 Но  Гусаров,  словно  опомнившись,  и  тут  возразил:
 —  Только  что  можно  сделать  серпами?  Мы  ведь  приняли
уборочный  план.  На  косовице  должны  работать  тракторные  и
конные  жатки.  И  кроме  того,  отряды  косарей.  При  всем  этом  у
нас  не  было  твердой  уверенности,  что  уложимся  в  погожие
сроки.
 Лагунов  заметил:
 —  Выборочно  можно  косить  жатками  и  косами.  Есть  такие
места,  где  рожь  полегла  несильно.  Кое-где  она  еще  поднимется.
Вот  там  можно  использовать  технику  и  косарей.  А  остальную
рожь  придется  убирать  серпами.  Ну  а  если  не  успеете  срезать
всю,  оставшуюся  спишем  на  стихию.
 —  А  политическая  сторона  дела?  —  не  унимался  Гусаров.  —
Сплошные  парадоксы!  На  весеннем  севе  —  коровы.  На  убор¬
ке  —  серпы.  Социализм  —  и  допотопные  способы  производства!
Не  подорвет  ли  это  веру  крестьянина  в  социалистическую  си¬
стему?
 Осадчий  сердито  пристукнул  рукой  по  столу.
 —  Послушай,  Иван  Алексеич!  А  ты  и  в  самом  деле  форма¬
лист.  Честное  слово!  Социализм  —  это  жизнь.  А  ты  представ¬
ляешь  себе  социализм  как  мертвую,  раз  и  навсегда  данную
схему.  И  если  уж  по  этой  схеме  положено  двигаться  только
вперед,  то  не  допускаешь  и  мысли,  что  в  определенных  условиях
кожно  сделать  шаг  в  сторону  и  даже  назад.
 —  Яс  тобою  не  согласен,  —  сказал  Гусаров,  когда  Осадчий
умолк  и  потянулся  за  папиросой.  ™  Но  не  считаю  нужным
спорить  об  этом  сейчас.  Одно  только  замечу,  Леонид  Романыч!
Обвинение  в  формализме  ни  на  чем  не  основано...
 —  Не  будем  терять  времени,  товарищи!  —  вмешался  Лагу¬
нов.  —  Для  нас  оно  сейчас  слишком  дорого.  Предлагаю  принять
решение...
 Итак,  зона  объявлялась  на  чрезвычайном  положении.
 Во  всех  колхозных  бригадах  были  созданы  ударные  отряды
жнецов.  Кроме  того,  организовали  и  сводный  отряд.  В  него  во¬
812

шли  работники  политотдела  и  МТС.  Командиром  сводного  Осад¬
чий  назначил  меня.
 Нам  досталась  молчановская  рожь.  Она  пострадала  больше,
чем  в  других  колхозах,  потому  и  решено  было  в  первую  оче¬
редь  помочь  молчановцам.
 На  полевом  стане  мы  получили  серпы.  Они  были  хорошо
наточены.  Об  этом  позаботились  старики.
 Мой  отряд  направили  в  первую  бригаду.  Кирилл  предложил
помериться  силами.  Соревноваться  с  таким  богатырем  было  не¬
просто.  Отказаться  еще  труднее:  ребята  могли  посчитать
меня  трусом.
 Когда  мы  выстроились  на  краю  ржаного  поля,  подошел
Осадчий.
 —  Стихия  сыграла  с  нами  злую  шутку,  —  начал  он  с  за¬
метным  волнением.  —  Так  докажем,  что  мы  сильней  стихии!
 Он  быстро  и  ловко  срезал  несколько  пучков  ржи,  уложил  их
аккуратно  на  земле.
 —  Старайтесь  одним  разом  срезать  весь  пучок,  —  наставлял
он  нас.  —  Экономьте  движения...
 Женская  часть  отряда  заняла  полосы  рядом  с  нами.  На  каж¬
дую  из  женщин  приходилась  полоса  вдвое  уже,  чем  на  нас.
Но  Юлия  Грачева  осталась  в  мужском  подотряде  и  потребовала
отвести  ей  такую  же  полосу.
 —  Не  беспокойся,  —  сказала  она,  когда  я  попробовал  отго¬
ворить  ее.  —  Не  отстану.
 Я  занял  место  между  мужской  и  женской  полосами.  Справа
стал  Кирилл  Грачев.  На  открытом,  добродушном  лице  его  играла
улыбка.  Он  словно  предвкушал  победу.  Слева  оказалась  жена
Лукашова  Анжелика.  Она  выглядела  необычно  собранной  и
строгой.
 —  Начали,  товарищи!  —  скомандовал  Осадчий.  —  И  да  по¬
может  вам  ваша  молодость!
 Я  захватил  серпом  несколько  стеблей.  Поднял  их.  Перехватил
левой  рукой.  Срезал  вверх  и  на  себя.  В  точности  как  Осадчий.
А  сам  подумал  о  Гусарове:  тот  отказался  жать  серпом,  сослав¬
шись  на  радикулит.  Тогда  Осадчий  поручил  ему  контроль  за
работой  косарей  и  косилок.  Там  тоже  был  нужен  политотдель¬
ский  глаз.  Но  мне  очень  хотелось,  чтобы  Гусаров  был  в  моем
отряде.  Почему-то  не  верилось  в  радикулит.  Скорей  всего  испу¬
гался  такой  работы  или  посчитал  ее  ниже  своего  достоинства.
 Я  старался  работать,  как  показывал  Осадчий.  Казалось,  ра¬
бота  не  требует  больших  усилий.  Но  скоро  я  почувствовал,  что
ошибся.  Рожь  лежала  на  земле,  и  резать  ее  приходилось  согнув¬
шись.  Вот  если  бы  она  стояла!  Она  была  бы  чуть  ли  не  по  грудь.
 313

Изредка  я  поглядывал  на  Кирилла.  Казалось,  он  не  работал,
а  забавлялся.  Руки  его  ловко  подхватывали  рожь.  Серп  одним
разом  срезал  толстый  пучок.  Движения  были  гибкими  и  точ¬
ными,  будто  всю  жизнь  он  только  этим  и  занимался.  Он  даже
ухитрялся  насвистывать  какую-то  песенку.  Это  уж  и  совсем  было
непостижимо.  Без  песни  и  то  приходилось  часто  разгибаться,
чтобы  расправить  грудь  и  глотнуть  немного  воздуха.
 А  время  тянулось  медленно.  Один  за  другим  ребята  посбра¬
сывали  рубахи.  Жаркое  солнце  отражалось  на  их  блестящих  от
пота  спинах.  А  вот  девчатам  было  сложнее.  Платья  на  спинах
начинали  темнеть.
 Кирилл  жал  быстро  и  ловко.  Но  и  я  не  отставал.  Мы  шли
грудь  в  грудь.  Иногда  сходились  на  линии  среза.  Чуть  ли  не
стукались  лбами.  В  такие  минуты  Кирилл  загадочно  улыбался.
Ему  тоже  было  нелегко,  но  легче,  чем  мне.  Все  же  я  не  унывал.
 «Шалишь,  дружок!  Так  просто  не  одолеешь!  Можешь  насви¬
стывать  сколько  угодно,  а  только  и  покряхтеть  придется...»
Напрягая  все  силы,  я  тяжело  дышал.  И  чтобы  Кирилл  не  заме¬
тил,  затаивался,  поравнявшись  с  ним.  В  голове  поднимался  шум,
страшно  хотелось  пить.  Я  уже  дважды  останавливал  мальчишку,
носившего  воду.  А  когда  в  третий  раз  собрался  подозвать  его,
Кирилл  негромко  сказал:
 —  Не  пей  часто!  Лучше  перетерпи!
 Легко  сказать  —  перетерпи.  В  горле  все  пересохло,  губы  го¬
товы  были  потрескаться.  А  руки,  словно  сами  по  себе,  жадно
хватали  рожь.
 Но  вот  и  Кирилл  разогнулся,  чтобы  вытереть  пот,  заливав¬
ший  глаза.  Это  успокоило  меня:  не  одному  мне  туго  приходилось.
 Однако  после  этого  Кирилл  заработал  еще  быстрее.  Словно
хотел  показать,  что  сил  у  него  по-прежнему  хоть  отбавляй.
 Когда  объявили  перерыв  на  обед,  я  с  трудом  разогнул  спину
и  еле  удержался  на  ногах.  Закружилась  голова,  в  глазах  так  по¬
темнело,  будто  погасло  солнце.
 Ребята  потянулись  к  месту,  где  побросали  рубахи.  Кирилл,
проводив  Юлию  к  женщинам,  догнал  меня,  улыбнулся.
 —  Ну  как,  Хвиля,  здорово  уходился?
 —  А  ты?
 —  Очень.
 У  меня  все  еще  кружилась  голова.  Но  я  не  признался,  что
мне  плохо.  И,  уцепившись  за  Кирилла,  чтобы  не  упасть,  пред¬
ложил  :
 —  Пошли,  Грачев!  А  то  без  обеда  останемся.
 314

Дорогой  ребята  шутили,  смеялись.  А  меня  мутило.  И  есть
совсем  не  хотелось.  Что  ж  это  со  мной?  Никогда  такого  не  было.
Неужели  оттого,  что  работать  пришлось  нагнувшись?
 Шагая  рядом  с  Кириллом,  я  с  завистью  поглядывал  на  него.
Хотя  глаза  и  у  него  заметно  покраснели,  все  же  он  шагал  ши¬
роко,  твердо.  И  чувствовалось,  сил  у  него  еще  немало.
 «После  обеда  надо  бы  поспать,  —  подумал  я,  стараясь  по¬
спевать  в  ногу  с  Кириллом.  —  Хоть  самую  малость!  И  тогда  это
пройдет.  Обязательно  пройдет!..»
 Смешавшись,  ребята  шли  гурьбой.  Ольга  Уралова  взяла  меня
под  руку  и  запела:
 По  дороге  неровной,  по  тракту  ли,
Нам  с  тобой  все  равно  по  пути.
 Девчата  и  ребята  нескладно  подхватили:
 Прокати  нас,  Петруша,  на  тракторе,
До  околицы  нас  прокати.
 Ребята  горланили  вовсю.  Я  же  лишь  для  видимости  шевелил
губами.  А  сам  еле  переставлял  ноги  и,  чтобы  не  упасть,  крепко
держался  за  Уралову  и  Кирилла.  Голова  по-прежнему  кружи¬
лась,  тошнота  подкатывала  к  горлу.  Что  это  такое?  Неужели
не  пройдет  после  отдыха?  Тогда  у  меня  не  хватит  сил  выдер¬
жать  до  вечера.
 Приятно  облиться  в  жару  прохладной  водой.  Кирилл  прямо
из  ведра  лил  мне  на  ладони.  Я  с  жадностью  плескал  в  лицо,  на
шею,  грудь.  Искупаться  бы  в  Дону.  С  головой  окунуться!  Но  Дон
был  далеко,  и  поездка  туда  отняла  бы  много  времени.  Вот  и
приходилось  довольствоваться  водой  из  бочки,  которую  привезли
из  Молчановки.
 Умывшись,  я  остановил  Кирилла:
 —  Хватит!  Спасибо!
 Едва  я  произнес  это,  Кирилл  вылил  мне  на  спину  остав¬
шуюся  воду.  Я  аж  вскрикнул  и  с  испугом  глянул  на  Грачева.
Тот  только  весело  рассмеялся  и  принес  еще  ведро.  Теперь  я  по¬
ливал  ему.  Он  громко  фыркал  от  удовольствия.  А  когда  умылся
в  стал  мокрыми  ладонями  приглаживать  волосы,  я  тоже  ока¬
тил  его  водой.  Но  он  не  только  не  вскрикнул,  даже  не  вздрогнул.
 —  Хорошо-то  как!  Только  маловато!
 Стол  под  кудрявыми  кленами  не  вмещал  всех.  Обедали  по
очереди:  сначала  девчата,  потом  мы.  Еду  подавала  Анфиса  Ка¬
316

питоновна,  бригадная  стряпуха.  Помогали  ей  невестка  Юлия  и
Уралова.  Пообедав  с  девчатами,  они  вызвались  помочь  кухарке.
 Мне  есть  не  хотелось.  Но  я  ел,  наверное,  потому,  что  пода¬
вала  Юлия.  Она  ставила  передо  мной  еду  и  полушепотом  при¬
говаривала:
 —  Ешь  хорошенько,  сил  набирайся.  А  то  до  вечера  далеко...
 После  обеда  я  незаметно  скрылся  за  полевой  стан.  Выбрав
место  в  тени  густолистого  карагача,  прилег  на  траву  и,  едва
сомкнул  тяжелые  веки,  как  сразу  же  будто  провалился  куда-то.
 Проснулся  я  от  ласкового  прикосновения  к  лицу.  Не  открывая
глаз,  подождал:  не  повторится  ли  это?  И  тут  же  получил
оплеуху.  Приподнял  голову  и  увидел  Уралову.  Она  сидела  передо
мной  на  корточках  и  озабоченно  всматривалась  в  мое  лицо.
 —  Слава  богу!  —  с  облегчением  произнесла  она.  —  А  я  уж
думала,  не  случилось  ли  что.  Луплю  по  щекам  —  и  никакого
тебе  толку.  Как  мертвый.  Уж  хотела  звать  на  помощь.  Подни¬
майся!  —  И  подала  руку.  —  Ну  живо!
 Я  еле  поднялся.  Болело  все.  Казалось,  лупила  она  меня  не
только  по  щекам.  И  не  ладонями,  а  палкой.
 —  Чуть  было  не  ушли  без  тебя,  —  рассказывал».  Олыа,
шагая  рядом.  —  Кто-то  спросил:  а  колмандир  где?  Я  видела  те¬
бя  за  домиком.  Бросилась  туда.  И  вот  еле  добудилась.  Аж  ла¬
дони  горят...
 А  у  меня  от  ее  затрещин  горели  щеки.  Но  больше  от  стыда:
чуть  было  не  проспал.
 Голова  больше  не  кружилась,  и  тошнота  прошла.
 Степь,  стлавшаяся  впереди,  в  этот  яркий  день  казалась  не¬
обыкновенной.  Слева  до  самого  горизонта  морем  разливался  под¬
солнух.  Справа,  сколько  видел  глаз,  лежала  золотая  рожь.  Вспы¬
хивали  в  солнечных  лучах  ржаные  кучки.  И  ничего,  что  их  было
еще  мало.  Ничего!  Пройдет  время,  мы  уберем  весь  урожай.
А  от  разбушевавшейся  стихии  останется  лишь  воспоминание.
 В  первые  часы  работалось  легко.  Сон  восстановил  силы.
Но  я  берег  их.  Рассчитывал  каждое  движение.  Брал  серпом  столь¬
ко,  сколько  сразу  срезал.  Срезанную  рожь  клал  там,  куда  доста¬
вала  рука.  И  работа  спорилась.  Я  жал  вровень  с  другими.  А  вре¬
менами  даже  вырывался  вперед.
 Все  же  силы  иссякли  раньше,  чем  наступил  вечер.  И  в  голо¬
ве  снова  поднялся  шум,  будто  в  степи  разыгрался  ветер.  А  перед
глазами  появилась  мутная  сетка.  Неужели  оттого,  что  жать
приходилось  нагнувшись?  Но  как  же  другие?  Тот  же  Кирилл
Грачев.  Он  работал  все  так  же  легко.  И  остальные  ребята  резали
316

свободно.  Даже  девчата  и  те  нечасто  разгибались,  чтобы  отды¬
шаться.  Только  Анжелике  приходилось  туго.  Она  никак  не  могла
овладеть  серпом.  И  я,  как  до  обеда,  жал  часть  и  ее  полоски.
Она  улыбалась  виновато  и  благодарно.  Но  улыбка  ее  не  прибав¬
ляла  мне  силы.  -  И  я  рад  был  бы  ограничиться  своей  полоской.
Но  уже  не  мог  оставить  ее  без  помощи.
 Однажды,  когда  мы  с  Кириллом  приблизились  друг  к  другу,
я  почувствовал  на  себе  его  пытливый  взгляд.  Должно  быть,  он
заметил,  что  я  выбиваюсь  из  сил.  И  полушепотом,  точно  боясь,
как  бы  кто  не  услышал,  спросил:
 —  Может,  помочь,  Хвиля?
 Нет,  в  его  словах  не  было  насмешки.  Они  были  сказаны  от
души.  И  все  же  прозвучали  обидно.
 Ничего  не  ответив,  я  срезал  пучок  ржи  на  его  полосе.  Кирилл
добродушно  усмехнулся  и  принялся  быстро  работать  серпом.
Стало  неловко  перед  ним.  И  досадно  на  себя.
 Кто-то  дотронулся  до  плеча.  Я  с  трудом  разогнулся  и  увидел
Осадчего.  А  рядом  с  ним  незнакомого  парня.  Тот  с  нескрывае¬
мым  любопытством  смотрел  на  меня.  В  голубых,  широко  распах¬
нутых  глазах  его  метались  веселые  огоньки.
 —  Ты  что  это,  слуха  лишился?  —  спросил  Осадчий.  —  Зову,
зову,  а  ты  ни  гугу.  —  И  жестом  показал  на  парня.  —  Вот  зна¬
комься:  инструктор  обкома  комсомола.
 Парень  назвался  Виктором  Бубенцовым.  Он  приехал,  чтобы
ознакомиться  с  работой  комсомола  зоны.
 —  Информация  твоя  в  ближайшее  время  на  бюро  заплани¬
рована,  —  сказал  он.  —  Мне  поручено  выступить  с  содокладом.
 Отлучка  моя  могла  сбить  темп,  взятый  отрядом,  и  вызвать
среди  ребят  кривотолки.  Я  вглянул  на  Осадчего.  Тот,  как  видно,
испытывал  такие  же  опасения.  И  я  ответил  Бубенцову:
 —  Против  информации  ничего  не  имею.  Но  прошу  пока  что
обойтись  без  меня.  Поговори  с  другими,  кто  нужен,  с  ячейками
познакомься.  А  потом  и  я  подключусь.  Сейчас  неудобно  отлу¬
чаться.  Я  тут  командир.
 Бубенцов  поскреб  русый  затылок  и  обратился  к  Осадчему:
 —  Отрывать  его  не  буду.  И  других  тоже.  Но  и  уезжать  мне
на  это  время  нет  смысла.  А  потому  прошу  разрешения  поработать
на  жатве.
 Ему  тут  же  выдали  запасной  серп,  я  повел  его  на  край  за¬
гона.  По  пути  Бубенцов  сказал,  что  о  стихийном  бедствии  узнал
уже  в  районе.
 —  А  то  бы  я  задержался.  Нехорошо  мешать  вам  в  такую
317

жаркую  пору...  —  И  спросил,  почему  райком  комсомола  не  при¬
нимает  участия  в  спасении  урожая.  Мог  же  он  организовать
добровольческий  отряд  из  комсомольцев  райцентра  и  пригласить
его  нам  на  помощь?  Для  нас  бы  это  имело  практическое  значе¬
ние.  А  у  ребят  воспитывало  бы  коммунистическое  отношение  к
труду.
 Я  объяснил,  что  в  районе  сейчас  нет  секретаря  райкома  ком¬
сомола.
 —  Она  в  городе,  сдает  экзамены  в  совпартшколе.  А  пионер-
работник,  который  ее  замещает,  занят  ребячьими  делами  на  той
же  уборочной,  сам  днюет  и  ночует  в  селах.
 Когда  Бубенцов,  по  нашему  примеру  сбросив  рубаху,  стал
на  свое  место,  я  вернулся  к  себе.  Полоса  моя  была  сжата.  Вме¬
сте  со  своей  Кирилл  резал  и  мою  рожь.
 Дурман,  который  только  что  обволакивал  меня,  исчез.  Корот¬
кая  передышка  вернула  силы.
 Еще  два  дня  я  не  разгибаясь  жал  рожь.  А  потом  случилось
то,  чего  я  больше  всего  боялся.  Тяжелую,  налившуюся  кровью
голову  полоснула  боль.  Перед  глазами  все  задвигалось,  завер¬
телось  и  затянулось  мглой.  Вслед  за  тем  какая-то  сила  швырнула
меня.  И  я  потерял  сознание.  Очнулся  в  ту  же  минуту.  Так,  по
крайней  мере,  показалось.  Очнулся,  но  пошевелиться  не  смог.
Не  смог  открыть  тяжелые  веки,  произнести  слово.  Язык  казался
деревянным.  Голову  сковывало  обручем.  И  оттого  она  горела  как
в  огне.  Но  слух  улавливал  все.  Уловил  он  и  незнакомый  голос,
низкий,  чуть  хрипловатый.
 —  Сейчас  очнется.  Я  сделал  ему  укол...  —  Дальше  следова¬
ло  непонятное  слово.  -—  А  пока  хочу  спросить:  при  осмотре  у
больного  обнаружены  на  голове  шрамы.  Откуда  они?
 —  Кулаки  избили.  —  Это  был  голос  Осадчего.
 —  Когда  это  было?
 —  Лет  пять  назад.
 Чья-то  рука  дотронулась  до  головы,  пальцами  пробежала
по  ней.
 —  Да,  поработали  основательно.
 —  Вы  думаете,  —  спросил  Осадчий,  —  это  последствие?
 —  Несомненно.
 —  И  вы  считаете...  положение  серьезное?
 —  Очень  серьезное.  Думаю,  нам  немало  придется  с  ним  по¬
возиться.
 Я  с  трудом  приподнял  свинцовые  веки  и  увидел  старика  в
белом  халате.  У  него  было  морщинистое  лицо,  седые  усы  и  жи¬
318

денькая  седая  борода.  Рядом  сидел  Осадчий.  На  нем  тоже  был
белый  халат.
 —  Вот  и  проснулся,  —  сказал  старик.  —  Как  вы  себя  чув¬
ствуете?
 Это  был  главный  врач  здешней  больницы.  Я  видел  его  однаж¬
ды  на  молчановской  улице.  Он  шел  с  тростью  в  руке.
 —  Как  себя  чувствуете?  —  повторил  доктор.  —  Видите  ли
нас?  Слышите  ли?
 Я  невольно  улыбнулся.  Вон  сколько  вопросов!  И  вопросы-то
смешные:  видите,  слышите.  А  почему  бы  мне  не  видеть  и  не
слышать?  Я  раскрыл  рот  и  сказал:
 —  У  меня  болит  голова.
 Но  не  услышал  своего  голоса.  Должно  быть,  только  подумал,
а  не  сказал.  Седоусый  доктор  встал.
 —  Ну  хорошо,  —  сказал  он,  строго  глядя  на  меня.  —  Отды¬
хайте.  Времени  для  разговоров  у  нас  будет  достаточно.  —  И  по¬
вернулся  к  Осадчему:  —  Вы  меня  извините,  другие  больные
ждут.
 —  Пожалуйста,  доктор!  —  сказал  Осадчий,  тоже  вставая.  —
Я,  с  вашего  разрешения,  побуду  с  ним.
 Старик  удалился.
 Осадчий  подсел  ближе  и  уставился  на  меня  немигающими
глазами.
 Я  не  выдержал  этого,  спросил:
 —  Почему  вы  молчите?
 Лицо  Осадчего  засветилось  в  улыбке.
 —  Заговорил,  —  сказал  он  так,  будто  и  не  верил  в  это.  —
Хорошо!  Чудесно!  —  И  еще  ближе  наклонился:  —  А  меня
узнал?
 Стало  совсем  смешно.  Но  я  не  рассмеялся  —  боль  в  голове
мешала.  Она  мешала  всему.  Даже  смотреть  было  больно.
 —  Вы  Леонид  Романыч.
 —  Совершенно  верно!  —  воскликнул  Осадчий.  —  А  ты
знаешь,  где  ты?
 —  Да,  —  ответил  я.  —  В  поле,  на  жатве.
 —  Нет,  —  возразил  Осадчий.  —  Ты  в  больнице.  Я  привез
тебя  сюда.  Всю  дорогу  ты  был  без  сознания  и  только  сейчас
очнулся.
 Новость  встревожила.  А  как  же  отряд?  Как  ребята?  Захоте¬
лось  спросить  об  этом.  Но  я  не  сумел  —  говорить  было  трудно
и  очень  хотелось  спать.  Я  так  и  сказал:
 —  Хочу  спать.
 —  А  ты  спи,  —  сказал  Осадчий.  —  И  ни  о  чем  не  тревожь¬
ся.  Все  будет  хорошо.
 819

Он  сказал  еще  что-то.  Но  я  уже  не  расслышал.  Плотный
туман  опять  окутал  меня.
 Три  дня  я  пролежал  в  больнице.  Вернее  сказать,  не  пролежал,
а  пробыл.  Потому  что  в  первый  же  день  встал  с  постели.  Впро¬
чем,  встал  —  это  неточно.  Правильнее  сказать,  сполз.  С  огром¬
ным  трудом  выпрямился  и,  держась  за  спинку  кровати,  а  потом
за  стену,  двинулся  по  комнате.  Перед  глазами,  не  переставая,  все
кружилось,  вертелось.  Нестерпимая  боль  распирала  голову.  Но  я
все  ходил  и  ходил  вдоль  стены  И  думал  только  об  одном:  не
дать  волю  болезни,  сломить  ее.  И  как  можно  скорее  выбраться
из  больницы.
 Конечно,  я  глотал  порошки,  пил  похожую  на  самогон  мик¬
стуру,  безропотно  переносил  уколы.
 И  так  три  дня.  А  на  четвертый  я  попросился  из  больницы.
Это  было  утром,  во  время  врачебного  обхода.
 Старый  врач  осмотрел  меня,  расспросил,  что  было  за  ночь.
Я  рассказал  обо  всем  подробно.  А  после  этого  попросил  выписать
меня.  Врач  раскрыл  свои  светлые,  почти  юношеские  глаза.
 —  Да  вы  это  что,  молодой  человек?  Шутить  изволите?
 —  Серьезно,  доктор!  —  ответил  я.  —  Вы  отпускаете  меня  и
даете  лекарства,  какие  я  тут  принимаю.  Я  же  даю  вам  слово,
что  буду  аккуратно  принимать  их  там.
 —  Где  это  там?
 —  В  поле.
 Врач  смотрел  на  меня  чуть  ли  не  с  изумлением.
 —  Вам  нужны  не  только  лекарства,  а  прежде  всего  строгий
постельный  режим  и  постоянное  медицинское  наблюдение.  В  ва¬
шем  состоянии  в  любой  момент  могут  произойти  изменения,  и
скорее  к  худшему,  чем  к  лучшему.
 Но  я  повторил  свою  просьбу.
 —  Об  этом  я  не  желаю  и  слышать,  —  раздраженно  заявил
доктор.  —  Прошу  вас  прекратить  этот  разговор.
 —  В  таком  случае  я  уйду  самовольно,  и  вы  ничего  со  мной
не  сделаете.
 Врач  вызвал  дежурную  сестру  и  приказал:
 —  Не  выдавать  ему  одежду.  Ни  под  каким  видом.
 —  Уйду  раздетым.
 —  Закрыть  палату  на  замок.
 —  Вылезу  в  окно.  Вылезу  ночью,  чтобы  не  стыдно  было  идти
в  исподнем.  —  Ис  жаром  добавил:  —  Поймите,  доктор!  Мне
нужно  в  поле.  Там  сейчас  битва.  Настоящая  битва  за  хлеб.
Мое  место  там.  И  я  очень  прошу  вас!  Я  командир  и  обязан
быть  там.
 320

Взгляд  врача  сделался  тревожным,  словно  он  опасался  за
мой  рассудок.
 —  Вы  у  нас  три  дня,  —  сказал  он.  —  Всего  три  дня.  А  что¬
бы  поставить  вас  на  ноги,  понадобится  минимум  тридцать.
 —  А  я  уже  сейчас  на  ногах,  —  сказал  я  и  встал  с  посте¬
ли.  —  Смотрите.  —  И  несколько  раз  прошелся  перед  поражен¬
ным  врачом.  Потом  снова  улегся  в  постель.
 Врач  с  усилием  выдавил  из  себя:
 —  Ступайте!  —  Он  сказал  это  так,  будто  я  отправился  на
тот  свет.  —  И  дай  бог  вам  выжить  в  этой  битве!..
 Няня  принесла  политотдельский  костюм  и  спортивные  та¬
почки.  Сапоги  с  портянками,  должно  быть,  дожидались  на
полевом  стане.
 —  Иди,  милый!  —  говорила  старуха,  помогая  мне  одеться.  —
А  на  доктора  нашего  не  обижайся.  Он  за  тебя  дюже  болел.
Всем  нам  наказывал  хорошенько  ухаживать  за  тобой.
 Изо  всех  сил  старался  я  ровно  и  бодро  пройти  до  калитки.
За  калиткой  сразу  же  свернул  в  сторону  и  прислонился  к  за¬
бору:  отдохнуть  хотя  бы  немного,  успокоить  колотившееся  в
груди  сердце.
 Пока  я  добрался  до  квартиры,  гимнастерка  на  спине  взмокла.
В  хате  никого  не  было,  и  я  прилег.  Лежать  бы  вот  так  все  время,
не  двигаться,  не  шевелиться.  И  не  думать,  чтобы  скорее  затихла
боль  в  голове.  Но  лежать  было  некогда,  жатва  ззала  в  поле,
туда,  где  ребята,  обливаясь  потом,  спасали  хлеб.  Много  ли  они
успели?
 Велосипед  стоял  в  сенях.  Должно  быть,  Генка  пригнал  его  с
поля.  Я  вывел  его  на  улицу  и  сел  в  седло.  Только  не  падать
духом  и  верить  в  свои  силы...
 Но  скоро  я  почувствовал,  что  сил  у  меня  не  так  много.
И  меньше  всего  почему-то  в  ногах.  Они  отказывались  вертеть
педали.  А  может,  велосипед  испортился?
 Окончательно  выбившись  из  сил,  я  слез  с  велосипеда  и  повел
его  рядом.  Но  идти  пешком  тоже  было  трудно.  Ноги  казались
каменными.
 Неожиданно  началась  рвота.  Когда  через  несколько  ми¬
нут,  показавшихся  бесконечными,  она  прекратилась,  силы
иссякли  совсем.  Я  с  трудом  отполз  в  сторону  и  повалился  на
траву.
 Отдохнув,  снова  сел  на  велосипед.  Теперь  он  катился  легко,
будто  и  сам  отдохнул.
 Хоть  и  с  большим  трудом,  я  все  же  добрался  до  ржаного  поля
и  не  узнал  его.
 Густо  стояли  крестцы.  Их  складывали  ребятишки,  из  рук
 21  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	321

вязальщиц  выхватывая  снопы.  Степь  оглашалась  их  звонкими
голосами,  словно  разноголосые  птицы  порхали  над  ней.
 Ребята  окружили  меня  тесным  кольцом,  жали  мне  руки.
Вели  себя  так,  будто  и  не  надеялись  больше  увидеть.
 Наконец  я  сказал:
 —  Становлюсь  на  свое  место...  —  И  сжал  Кирилла  за  пле¬
чи.  —  А  тебе  спасибо  за  то,  что  поработал  за  меня.
 —  Кирилл  молодец,  —  подтвердила  Уралова.  —  Только  ра¬
ботать  тебе  тут  не  придется.  Доктор  запретил.
 Я  растерянно  посмотрел  на  ребят.  Они  сурово  молчали.
 —  Я  все-таки  командир  отряда...
 —  Пока  ты  был  в  больнице,  —  сказал  Кирилл,  —  Осадчий
назначил  командиром  Лукашова.
 Но  я  не  сдавался.  Хорошо.  Пусть  командиром  будет  Лука¬
шов.  Меня  устроит  работа  рядовым.  Буду  жать  свою  полосу,
как  все.
 — 	Тебе  нельзя  работать  на  жатве,  —  сказала  Уралова.  —
Если  хочешь,  оставайся  командиром.  Но  жать  серпом  не  раз¬
решаем.
 — 	Разве  отряду  нужен  такой  командир?  —  спросил  с  го¬
речью  я.
 —  Ничего  другого  предложить  не  можем,  —  отрезал  Лука¬
шов.  —  Это  приказ  начальника  политотдела  и  доктора.
 Жатва  продолжалась.  Осадчий  поручил  мне  оперативный
контроль  за  ней.
 —  Только  уговор,  —  предупредил  он.  —  Проверять,  поправ¬
лять.  Самому  же  работать  серпом  запрещаю...  —  И  мягко  доба¬
вил:  —  После  кулацкой  расправы  это  может  причинить  тебе
еще  больший  вред.
 —  Откуда  вам  известно  об  эюй  расправе?
 Осадчий  насупился.
 — 	Чумакова  рассказала,  как-то  разговорились  в  райкоме...  —
II  с  укоризной:  —  А  только  не  мешало  бы  тебе  самому  это  сде¬
лать.  Тогда,  может,  и  не  случилось  бы  того,  что  случилось.
 Упрек  не  был  строгим.  Не  оправдываясь,  я  спросил:
 —  А  почему  вы  не  рассказываете,  как  были  ранены  кула¬
ками?
 Осадчий  совсем  посуровел.
 —  А  ты  откуда  узнал  об  этом?
 —  Тоже  от  нее,  от  Чумаковой,  —  признался  я.
 Взгляд  Осадчего  потеплел.
 —  Ну  и  чертенок  эта  Мария!  Обоих  «выдала».
 322

—  Ао  себе  не  говорила?  —  спросил  я.  —  В  таком  случае
«выдаю»  и  ее.  Она  ведь  тоже  была  ранена  белогвардейцем.
В  Глуховке  в  тридцатом  году,  куда  приезжала  от  рабочих-
шефов...
 Лицо  Осадчего  сделалось  строгим,  скулы  задергались,  в  гла¬
зах  сверкнул  гнев.
 —  Да,  —  произнес  он.  —  Есть  еще  такие,  кто  обвиняет  нас
в  жестокости  к  кулакам.  О  том  же,  как  те  расстреливали  нас,
живыми  закапывали  в  землю,  избивали  до  смерти,  —  об  этом
они  умалчивают.
 Маша  была  у  себя.  Она  что-то  доказывала  ребятам,  окру¬
жавшим  ее.  Но,  увидев  меня,  прервала  разговор,  поспешила
ко  мне.
 —  Здравствуй,  Федя.  —  Она  взяла  меня  под  руку.  —  Прой¬
демся,  у  нас  еще  есть  время...
 Гога  дожидался  у  райкома.  Я  попросил  его  через  час  подъ¬
ехать  к  дому  Маши.
 —  Да  смотри  не  задерживайся.  Не  то  опоздаем  к  поезду...
 Мы  свернули  за  угол,  вышли  на  пустынную  улицу.  День
стоял  солнечный.  Румянились  в  садах  яблоки.  А  вишня  уже
сходила  и  лишь  редкими  алыми  каплями  проступала  в  зелени.
 —  Я  вот  все  думаю  и  не  могу  понять,  —  сказала  Маша,  —
почему  решили  заслушать  тебя  одного?  Могли  же  пригласить  и
других  наших  помполитов?  А  еще  лучше  —  поставили  бы  мой
доклад  с  информацией  всех  трех  помполитов.
 —  Обкому  видней,  как  лучше,  —  возразил  я.  —  Нам  труд¬
но  судить.
 —  А  я  беспокоюсь,  —  призналась  Маша.  —  Уж  не  задумал
ли  чего  Симонов?  Он  ведь  тогда  очень  разозлился  на  тебя.  За  кри¬
тику  в  политотделе.  Может,  теперь  решил...
 —  ...свести  счеты?  —  досказал  я  и  твердо  добавил:  —  Нет,
этого  я  не  допускаю.  Да,  он  с  характером.  Но  не  до  такой  сте¬
пени.  И  не  один  он  решал  это.  Есть  там  еще  и  Воронин,  первый
секретарь.
 —  Есть  и  Воронин,  —  согласилась  Маша.  —  Но  деревенским
комсомолом  занимается  Симонов.  И  Воронин  не  может  не  счи¬
таться  с  ним.
 Я  подумал  и  решительно  покачал  головой.
 —  Нет,  нет!  Это  исключено.  Скорее  всего...  он  ведь  был  у
нас  в  зоне,  проверял  работу,  давал  указания.  И  теперь,  видно,
решил  заслушать,  что  изменилось.  Скорее  всего  так...
 Несколько  шагов  прошли  молча.  Потом  Маша  не  без  колеба¬
ния  сказала:
 21*
 323

—  Могут  спросить,  что  ты  думаешь  о  нашем  райкоме?
 —  Спросят  —  отвечу,  что  райком  у  нас  хороший,  —  не  за¬
думываясь,  сказал  я,  —  что  работаем  дружно.  Важные  вопросы
согласовываем.  Иногда  спорим,  но  по-партийному,  по-товари¬
щески...
 Мы  свернули  во  двор,  вошли  во  флигель  и  очутились  в  скром¬
ной  Машиной  комнатке.
 —  А  как  у  тебя  с  совпартшколой?
 Маша  неопределенно  повела  плечами.
 —  А  что  совпартшкола?  Сдала  экзамены  и  перешла  на  по¬
следний  курс.
 —  А  как  сдала  экзамены?
 —  Да  похвальную  грамоту  получила.
 —  Поздравляю!  —  с  жаром  произнес  я.  —  От  всего  сердца!
 —  Спасибо!..
 И  опять  замолчали.  Вдруг  Маша  глянула  на  меня  с  необыч¬
ной  настороженностью.
 —  В  обкоме  могут  спросить,  как  ты  относишься  ко  мне  как
к  секретарю  райкома.  Что  ответишь?
 Я  едва  сдержал  улыбку.
 —  Отвечу,  что  секретарь  у  нас  чудесный!  Какого,  может,
нет  во  всей  области.
 Щеки  Маши  порозовели.  Но  1емные  брови  насупились.
 —  Я  спрашиваю  серьезно,  а  ты  шутишь.
 —  Ия  отвечаю  серьезно.  Шутить  не  собираюсь.  Спросят  —
скажу:  секретарь  у  нас  —  прекрасная  девушка.  Работящая,  сме¬
лая,  принципиальная.  И  красивая.  Такая  красивая,  что  я  без
ума  от  нее.
 Теперь  Маша  и  совсем  покраснела.
 —  Перестань  балагурить,  Федя!  И  охота  тебе  дурачиться?
 Она  выглядела  необыкновенно  милой  в  эту  минуту.  И  я  про¬
должал,  глядя  на  нее:
 —  Скажу,  что  влюблен  в  эту  девушку.  И  всегда  был  влюб¬
лен.  Только  не  понимал  этого,  дурень.  А  теперь  все  понял...
 Маша  отошла  к  окну,  плечом  притулилась  к  косяку.  Я  подо¬
шел  к  ней,  обнял.  Она  повернулась  ко  мне,  в  глазах  ее  сверк¬
нули  слезы.
 —  Не  тревожься  ни  о  чем...
 Она  прижалась  ко  мне.
 —  Милый...
 С  улицы  донесся  гудок.  Маша  растерянно  взглянула  на  меня.
 —  Уже  приехал?  —  Ладонями  провела  по  лицу,  словно  про¬
буждаясь.  И,  встряхнув  головой,  сказала:  —  Ну  что  ж,  поехали!
 324

Мы  поселились  в  гостинице  «Центральная»,  где  были  забро¬
нированы  места.  Комнаты  наши  размещались  в  разных  концах
второго  этажа.
 Бубенцов  по  телефону  сказал,  что  бюро  состоится  на  сле¬
дующий  день  в  три  часа,  и  Маша  решила  съездить  на  завод,  где
раньше  работала.  А  мне  нужно  было  побывать  в  обкоме  и  пови¬
даться  с  Симоновым.  Может,  встреча  с  ним  прояснит  что-либо?
Вдруг  Симонов  вправду  решил  проучить  меня  за  критику?
 Симонов  шел  мне  навстречу  по  коридору.  Издали  улыбнулся,
руку  пожал  порывисто.
 —  Прошу,  товарищ  Касаткин!..
 Мы  прошли  в  кабинет.
 —  А  где  Чумакова?
 Я  сказал,  что  уехала  на  завод  повидаться  с  ребятами.
 —  Молодец,  —  похвалил  Симонов.  —  Поддерживает  смычку
рабочих  и  крестьян.  Всем  бы  сельским  секретарям  вот  так  же  —
поработать  на  заводах  годик-другой.  Повариться,  так  сказать,  в
рабочем  соку.  Глядишь,  и  поизбавились  бы  от  крестьянской
психологии.  И  работать  стали  бы  лучше.  —  Он  побарабанил
пальцами  по  столу.  —  Бюро  завтра  в  три  часа.  Знаешь?
 —  Да,  слышал  от  Бубенцова.
 —  К  информации  подготовился?
 —  А  чего  мне  готовиться?  —  сказал  я.  —  Вся  работа  на¬
шего  комсомола  мне  известна.  Разбуди  среди  ночи  —  расскажу.
 Симонов  почему-то  заерзал  на  стуле.
 —  Все-таки...  хотелось  бы  знать...  Как  думаешь  построить
сообщение?
 Настойчивость  его  насторожила  меня.  Но  я  не  показал  и
виду.
 —  Ты  же  будешь  на  бюро,  все  и  услышишь.  Может,  хочешь
знать,  что  скажу  о  тебе?
 Симонов  заметно  смутился.
 —  Меня  интересуют  прежде  всего  дела,  а  не  собственная
персона.
 —  Дела,  конечно,  прежде  всего.  Это  правильно.  Но  и  соб¬
ственная  персона...  О  ней  тоже  не  следует  забывать.  Особенно
тебе.
 Симонов  сузил  глаза.
 —  Это  почему  же  особенно  мне?
 —  А  потому...  —  продолжал  я,  —  застопорился  ты  как-то.
Время  идет,  все  меняется.  А  ты  каким  был  в  Потудани,  таким
и  остался.  С  тем  же  духовным  багажом.  А  его  теперь  мало.
Жизнь  стала  сложней,  чем  была.  И  комсомол  вырос.  Не  только
количественно,  но  и  качественно.  Теперь  от  руководителя  тре¬
325

буются  глубокие  знания,  а  у  тебя  их  нет.  Я  советую:  учись  и
учись.  Ничто  другое  не  поможет.
 Симонов  скривился.
 —  Ты  что  же  думаешь,  если  окончил  институт,  так  все
знаешь?
 —  Нет,  я  так  не  думаю.  Но  я  низовой  работник.  А  ты  сек¬
ретарь  обкома.  С  тебя  спрос  больше.  Надо  не  только  успевать
за  жизнью,  а  идти  впереди  нее.  Иначе  она  выбросит  тебя  за
борт.
 Симонов  встал,  кулаками  оперся  о  стол.
 —  Вот  что,  товарищ  Касаткин!  —  сердито  сказал  он.  —
Хватит  поучать.  Я  в  твоих  поучениях  не  нуждаюсь.  Ясно?  И  бу¬
дем  считать  разговор  оконченным.
 Я  тоже  поднялся.
 —  Ну  что  ж...  Я  считал  своим  долгом...  А  ты  ведь  не  бес¬
сменный  здесь...  Могут  попросить  и  досрочно...  —  И,  достав  из
кармана  пакет,  положил  на  край  стола.  —  Пожалуйста!
 Симонов  насторожился.
 —  Что  еще  такое?
 —  Долг...  —  сказал  я  и  вышел  из  комнаты.
 Суматошные  соседи  по  номеру  подняли  меня  ни  свет  ни  заря.
И  все  же,  спустившись  в  вестибюль,  я  увидел  там  Машу.  Она
сидела  за  столиком  и  читала  газету.  Меня  встретила  радостной
улыбкой,  словно  не  виделись  вечность.
 —  А  я  уже  и  по  городу  прогулялась.  —  Она  свернула  га¬
зету  и  сунула  мне  в  карман  пиджака.  —  Такое  чудесное
утро!
 Мы  позавтракали  в  столовой  и  сразу  же  расстались.  Маша
опять  уехала  на  завод:  намечалось  испытание  тракторной  сеялки,
сконструированной  заводскими  умельцами.  Я  же  поднялся  к
себе  в  номер.  Здесь  уже  никого  не  было,  и  горничная  успела
навести  порядок.
 Повесив  пиджак  на  спинку  стула,  я  присел  к  столу  и  достал
бумаги.  Память  крепко  держала  факты  и  цифры.  И  все  же  сле¬
довало  записи  просмотреть.
 Но  из  головы  не  шел  разговор  с  Симоновым.  Он  так  ничего
и  не  понял.  И  похоже,  еще  больше  ожесточился.
 Думая  о  том,  как  быть,  я  вспомнил  Дымова.  А  если  пого¬
ворить  с  ним?  Посоветоваться?  Он  же  никогда  не  отказывал
в  помощи.
 Я  спустился  в  вестибюль  и  попросил  у  дежурной  разрешения
позвонить.
 326

—  Моя  фамилия  Касаткин,  —  сказал  я,  услышав  в  трубке
женский  голос.  —  Мне  необходимо  переговорить  с  Дмитрием
Иванычем.  Он  знает  меня.  Прошу  вас  доложить  ему.
 Женщина  попросила  подождать.  Я  прижимал  трубку  к  уху
и  чувствовал,  как  колотится  сердце.  Но  волновался  недолго.
Едва  прозвучал  в  трубке  знакомый  голос,  спокойствие  вернулось
ко  мне.  И  я  чуть  громче  обычного  сказал:
 —  Здравствуйте,  Дмитрий  Иваныч!  Мне  необходимо  пови¬
дать  вас.  По  очень  важному  делу.
 — 	Здравствуй,  товарищ  Касаткин!  —  пробасил  Дымов,  и  в
голосе  его  послышалась  веселая  нотка.  —  Ты  откуда  взялся  и
где  находишься?
 Я  сказал,  что  вчера  приехал  из  Бугров,  что  звоню  из  гости¬
ницы.
 —  Дело  такое...  Надо  посоветоваться...  пока  не  поздно.
 —  Сейчас  никак  не  могу,  —  сказал  Дымов.  —  Вот  если  по¬
позже...  Во  второй  половине  дня.
 —  Можно  и  попозже,  —  сказал  я.  —  Только  до  трех.
 —  А  почему  до  грех?
 — 	В  три  бюро  обкома  комсомола,  —  сказал  я.  —  Буду
информировать  о  работе  комсомола  зоны.
 —  Постой!  —  остановил  меня  Дымов.  —  При  чем  тут  ты  и
обком  комсомола?  Кажется,  ты  им  не  подвластен?
 —  Они  поставили  мою  информацию,  —  сказал  я.  —  Но  суть
не  в  этом.  Я  с  удовольствием  выступлю.  Одно  дело  делаем.
Обстановка  так  складывается...  И  мне  хотелось  сперва  посове¬
товаться  с  вами.
 Дымов  помолчал,  словно  обдумывая  что-то,  и  вдруг  спросил:
 —  А  Чумакова,  случаем,  не  приехала?
 —  Приехала,  —  ответил  я,  не  поняв,  почему  это  его  инте¬
ресует.  —  Нас  вместе  вызвали.
 —  Ах,  вот  как!  —  воскликнул  Дымов,  словно  бы  обрадовав¬
шись.  —  Значит,  и  Мария  здесь?..  —  И,  перейдя  на  деловой  тон,
продолжал:  —  Вот  что,  товарищ  Касаткин!  Ты  не  волнуйся.
Я  постараюсь  сам  вырваться  к  вам.  Только  никому  об  этом  не
говори,  —  предупредил  он.  —  Всякое  может  случиться.  А  ребя¬
та  будут  ждать...  Ну  так  как?  —  спросил  он.  —  Договорились?
 Члены  бюро  и  приглашенные  переговаривались,  время  от  вре¬
мени  поглядывая  на  боковую  дверь.  Наконец  она  распахнулась,
и  в  комнату  вошли  Воронин,  Симонов  и,  к  удивлению  участников
заседания,  Дымов.  Все  расселись  по  местам.  Воронин  открыл
заседание.
 327

Моя  информация  в  повестке  дня  стояла  первой.  Но  Воронин
предложил  решить  один  внеочередной  вопрос.
 —  Толя  Губанов,  секретарь  Дерюбнинского  райкома,  обратил¬
ся  к  нам  с  просьбой,  —  сказал  он.  —  Нужно  рассмотреть  ее  в
срочном  порядке,  чтобы  отпустить  его  к  поезду.  —  И  так  как
никто  не  возразил,  объявил:  —  Рассматриваем  просьбу  Дерюб¬
нинского  райкома.  Пожалуйста,  Толя!
 В  конце  стола,  почти  у  самого  выхода,  поднялся  худощавый
вихрастый  парень  с  оспинками  на  обветренном  лице  и,  кашля¬
нув  в  кулак,  глуховатым  голосом  сказал:
 —  Прошу  обком  комсомола  отпустить  нам  деньги  на  покупку
мотоцикла  с  коляской.  Райпотребсоюз  получил  один  такой  мото¬
цикл  по  разнарядке  и  забронировал  его  за  нами.  Мотоцикл  ну¬
жен  для  улучшения  оперативного  руководства.
 Губанов  опустился  на  свое  место.  Воронин  взглядом  обвел
членов  бюро.
 —  Какие  будут  предложения?
 Кто-то  неуверенно  произнес:
 —  Удовлетворить!
 Воронин  подумал.
 —  Поступило  предложение  удовлетворить.  А  я  против.  Нет
гарантии,  что  мотоцикл  поможет  райкому  улучшить  оперативное
руководство.  А  нет  гарантии  потому,  что  товарищ  Губанов  не¬
правильно  представляет  себе  сущность  оперативного  руковод¬
ства...  Вот  давай  посмотрим,  Толя,  как  ты  работаешь.  Неделями
сидишь  в  райкоме.  Штаны  до  блеска  протираешь.  А  как  вы¬
рвешься  в  села,  так  галопом.  Пыль  за  собой  такую  поднимаешь,
что  молодежь  тебя  даже  рассмотреть  не  успевает.  А  что  будет,
если  купишь  мотоцикл?  Ты  же  совсем  запылишь  молодежь.
 Ребята  засмеялись.  Я  посмотрел  на  Дымова.  Крупный,  седо¬
власый,  он  сидел,  откинувшись  на  спинку  стула,  и  сдержанно
улыбался.  И  в  больших  карих  глазах  его  играли  лукавинки.
 —  За  день  обскакать  район,  везде  успеть  и  на  все  погля¬
деть  —  так  ты  представляешь  себе  оперативное  руководство?  —
продолжал  Воронин,  когда  шум  стих.  —  А  нам  кажется,  это
гастролерство,  а  не  руководство.  Ты  попробуй  лучше  так:  отправ¬
ляйся  в  одну  ячейку  на  два-три  денька.  Поговори  с  секретарем.
С  комсомольцахми  повстречайся.  На  дому  у  них  побывай.  По  по¬
лям  с  ними  походи.  Да  пешочком,  как  они,  нога  в  ногу.  Про¬
верь,  как  работают.  За  хорошее  похвали,  за  плохое  пожури.  За¬
дачи  растолкуй.  Помоги  организовать  их  выполнение.  План  ра¬
боты  помоги  составить.  Вот  это  и  будет  оперативное  руковод¬
ство.  И  еще  одно,  —  продолжал  он,  —  уж  больно  щедр  ты  на
взыскания.  Чуть  что  —  выговор.  А  то  и  вон  из  комсомола.
 328

Посчитай,  сколько  мы  ваших  решений  об  этом  отменили.
И  на  ЧП  ты  мастер.  Без  нужды  в  набат  бьешь.  В  общем,  как
в  милиции  и  у  пожарников,  не  в  обиду  будь  им  сказано.  А  что
будет,  если  оседлаешь  мотоцикл?  Не  наградишь  ли  всех  своих
комсомольцев  взысканиями?  Ведь  в  коляске  мотоцикла  быстрей
доставлять  провинившихся  на  иуд  райкома,  чем  на  своих  дво¬
их...  —  И  глянул  на  сумрачного  Губанова.  —  Ты  не  обижайся,
Толя!  Говорю  так,  чтобы  прочувствовал  и  обеспечил  настоящее,
а  не  показное  оперативное  руководство.  Понял,  товарищ  Губанов?
 Губанов  привстал  и,  обиженно  шмыгнув  носом,  сказал:
 —  Понял,  Саша!  Как  не  понять?
 Ответ  его  вызвал  смех.  А  Воронин  серьезно  продолжал:
 —  Вот  так,  Толя!  Поработай  пока  без  мотоцикла.  Наладь
руководство  без  него.  А  потом  посмотрим.  Не  умчится  от  тебя
этот  мотоцикл.
 —  Умчится,  Саша!  —  выдохнул  Губанов.  —  Как  пить  дать.
Райпотребсоюз  загонит  кому-нибудь  другому.  Охотников  хватает.
 —  Этот  загонит,  другой  получите.  Не  такая  редкая  штука.
 —  Редкая,  Саша!  —  возразил  Губанов.  —  Даже  очень  ред¬
кая.  За  всю  историю  Советской  власти  в  нашем  районе  первый
мотоцикл.  И  мы  вопрос  этот  дебатировали  даже  в  райкоме  пар¬
тии.  С  большим  трудом  добились,  чтобы  первенец  этот  заброни¬
ровали  за  комсомолом.  —  И  огорченно  добавил:  —  Вот  только
денег  на  него  нету.  И  достать  негде.
 Воронин  заколебался.  Тогда  Дымов  сказал:
 —  Я  недавно  побывал  в  Дерюбнинском  районе.  Дела  в  этом
году  у  них  идут  неплохо.  Хлеб  вырастили  богатый.  Уборку  уро¬
жая  прилично  организовали.  И  комсомольцы  заметно  подтяну¬
лись,  передовиками  в  колхозах  себя  проявляют.  Конечно,  това¬
рищ  Воронин  прав  насчет  оперативности.  Многие  еще  у  нас  по¬
нимают  ее  неправильно.  Грешил  этим,  как  видно,  и  Дерюбнин-
ский  райком  комсомола.  Но  я  думаю,  товарищ  Губанов  извлечет
урок  из  сегодняшней  критики  и  будет  стараться  поменьше  пы¬
лить  на  мотоцикле...
 Ребята  снова  рассмеялись.  Теперь  смеялся  и  Губанов.  Воро¬
нин  сказал:
 —  Тогда  решим  так.  Купим  этот  мотоцикл  в  обком.  И  оста¬
вим  его  в  Дерюбнах.  Для  практического  использования.  А  если
работа  райкома  не  улучшится,  отберем  его  и  передадим  более
передовому  райкому.
 —  Нет  уж!  —  запальчиво  выкрикнул  Губанов.  —  Такого  не
будет!  В  лепешку  разобьемся,  а  работу  наладим.  Без  всякой
пыли...
 Посмеялись  снова  и  удовлетворили  просьбу  Губанова.  А  он,
 329

глядя  на  Дымова,  поблагодарил  бюро  и  неторопливо  направился
к  выходу.  Но  у  двери  не  сдержался,  махнул  рукой  и  радостно
воскликнул:
 —  Эх  ты  ж,  мать  родная!  Здорово-то  как!  —  И  стремительно
выбежал  в  коридор.
 —  А  теперь  слушаем  информацию  молчановского  помполи-
та,  —  объявил  Воронин.  —  Пожалуйста,  товарищ  Касаткин!  Вре¬
менем  не  ограничиваем.
 Я  встал  и,  позабыв  о  бумагах,  начал  рассказ.  О  том,  как
был  создан  политотдел,  о  трудностях,  с  которыми  столкнулся.
О  недоверии,  с  каким  встретили  нас  колхозники.  И  о  том,  что
недоверие  это  сменилось  благодарностью.
 Подробно  остановился  на  весеннем  севе.  Как  днем  и  ночью
работали  тракторные  бригады.  С  какими  муками  пахали  на  ко¬
ровах.  Рассказал  о  нехватке  хлеба.  И  о  продовольственной  по¬
мощи,  которая  не  только  избавила  людей  от  голода,  но  и  вдох¬
новила  их  на  труд.  В  доказательство  привел  дружный  выход  в
поле  с  серпами.
 Рассказывая,  я  изредка  поглядывал  на  Дымова.  Он  подался
вперед,  словно  боялся  пропустить  слово,  иногда  переводил  взгляд
на  Машу,  сидевшую  рядом  со  мной.  И  тогда  лицо  его  озарялось
улыбкой,  а  в  карих  глазах  вспыхивали  огоньки.
 Заканчивая,  я  остановился  на  взаимоотношениях  с  районны¬
ми  организациями.
 —  Да,  мы,  политотдельцы,  независимы,  —  говорил  я.  —
Понимаем  значение  этой  независимости.  Но  не  злоупотребляем
ею.  Наоборот.  Мы  всегда  поддерживали  контакт  с  районными
учреждениями...  —  И  мельком  взглянул  на  Машу.  Она  каза¬
лась  спокойной.  Спокойствие  ее  передалось  и  мне.  —  Особо
хочу  остановиться  на  наших  отношениях  с  райкомом  партии  и
райкомом  комсомола.  Мне  кажется,  отношения  эти  были  тесные
и  плодотворные.  А  такими  они  сложились  потому,  что  возглав¬
ляют  райкомы  принципиальные  товарищи.  Я  имею  в  виду  сек¬
ретаря  райкома  партии  Лагунова  и  секретаря  райкома  комсомо¬
ла  Чумакову.  Мария  Чумакова  здесь.  Но  я  все  же  скажу  о  ней.
Это  очень  хороший  секретарь,  способный  руководитель  молодежи.
Работу  комсомольскую  считает  важной  и  родной.  И  комсомоль¬
цы  любят  ее,  уважают  и  ценят  как  отзывчивую,  чуткую  настав¬
ницу...
 Маша  наступила  мне  на  ногу  под  столом.  Я  покашлял  и  пе¬
решел  к  недостаткам.  Слабо  еще  в  зоне  ведется  воспитательная
работа.  Многие  ребята  сторонятся  комсомола.  А  девчата  совсем
330

с  трудом  поддаются  агитации.  Мешают  предрассудки  и  слухи,
распускаемые  противниками  колхозов.
 —  Но  главное,  что  меня  удручает,  —  это  то,  что  я  ничего
нового  не  привез  сюда,  на  бюро.  Ничего  такого,  что  послужило
бы  примером  и  помогло  бы  другим  более  успешно  справиться
со  своими  задачами.  В  практических  делах  мы  что  ни  на  есть
самые  рядовые  середняки.  И  разговор  тут  должен  послужить
нам  самим  на  пользу...
 Когда  я  сел,  Воронин  предоставил  слово  Бубенцову.
 Бубенцов  доложил  о  том,  что  я  упустил.  Но  о  спасении  уро¬
жая  говорил  подробно,  не  жалея  слов.
 —  Должен  сказать,  —  заявил  он  под  конец,  —  если  бы  не
комсомол,  колхозы  зоны  в  этом  году  потеряли  бы  много  хлеба.
 Здесь  я  не  выдержал  и  горячо  возразил:
 —  Виктор  преувеличил.  Верно,  мы  первыми  предложили  сер¬
пы.  Но  не  сделай  мы  этого,  нашлись  бы  другие,  хлеб  в  поле
не  оставили  бы.
 —  Касаткин  прав,  —  сказал  Дымов.  —  Трудно  представить,
чтобы  крестьяне  оставили  хлеб  в  поле.  Что-что,  а  цену  хлебу
они  знают.
 Слово  попросила  Маша.  Обеими  руками  она  ухватилась  за
край  стола,  словно  поддерживая  себя,  но  говорила  спокойно,  не¬
торопливо,  как  уверенный  в  себе  человек.  Слушая  ее,  я  по-преж¬
нему  поглядывал  на  Дымова.  Он  не  сводил  глаз  с  Маши.  Каза¬
лось,  его  интересует  что-то  помимо  того,  о  чем  говорилось  на
бюро.  «А  зачем  он  здесь?  —  мелькнуло  у  меня  в  голове.  —
Не  так  уж  много  у  него  свободного  времени,  чтобы  тратить  его
на  нас.  Что  же  тогда  привело  его  к  нам?..»
 С  короткими  замечаниями  выступили  члены  бюро.  Потом  сло¬
во  взял  Симонов.  Он  раскрыл  блокнот,  пригладил  ладонями  тем¬
ные  волосы.
 —  О  достижениях  молчановцев  тут  говорилось  достаточно,  —
сказал  он.  —  Могу  подтвердить,  что  все  так  и  есть.  В  прошлом
месяце  я  был  там  и  своими  глазами  видел.  А  потому  хотелось
бы  заострить  внимание  на  некоторых  недостатках.  И  в  первую
очередь  на  недостатках  работы  самого  помполита  Касаткина.
Парень  он  умный  и  опытный.  В  комсомоле  прошел  путь  от  сек¬
ретаря  ячейки  до  секретаря  райкома.  Заслуженно  выдвинут  в
политотдел.  И  тем  досаднее,  что  в  работе  допускает  непрости¬
тельные  ошибки.  —  Он  пробежал  глазами  по  лицам  членов  бюро,
словно  стараясь  угадать,  как  это  подействовало  на  них.  —  Основ¬
ная  его  ошибка...  как  бы  это  лучше  выразиться?.,  пристрастие,
что  ли,  к  малоподвижному  образу  жизни.  Вот  смотрите,  что  по¬
лучается.  Весенний  сев  он  просидел  в  двух  селах.  Конечно,  не
831

просто  просидел,  а  проработал.  Но  опять  же,  как  работал?  Ходил
за  плугом,  трудился  на  тракторе,  пахал  на  коровах...
 —  Коровы,  кажется,  его  идея?  —  заметил  Дымов.  —  Благо¬
даря  им  зона  справилась  с  севом.  Так,  Касаткин?
 —  Не  совсем,  Дмитрий  Иванович!  —  ответил  я.  —  Коровы  и
правда  здорово  помогли  нам.  Но  идею  эту  подсказал  мне  пастух.
Я  только  помог  ее  осуществить.
 —  Помог  осуществить!  —  с  усмешкой  повторил  Симонов.  —
А  как  помогал?  Сам  стал  за  плуг,  запряженный  коровами.  Прев¬
ратил  себя  в  пахаря.  И  это  вместо  того,  чтобы  возглавить  дело.
 —  Женщинам  помогал  на  первых  порах,  —  вставил  Бубен¬
цов.  —  Не  могли  сразу  освоиться.  Вот  и  пришлось  самому  стать
за  плуг.
 Симонов  недовольно  покосился  на  инструктора.
 —  Не  помогал,  а  работал  за  них,  за  женщин.  В  ущерб  своей
непосредственной  работе.  Так  вот,  —  продолжал  он.  —  Пахал  на
коровах,  на  тракторе.  А  комсомол  оставался  без  руководства,
даже  в  селах,  к  которым  Касаткин  был  прикреплен.  А  что  до
других  сел,  то  там  он  бывал  и  совсем  редким  гостем.
 —  Критика  правильная,  —  заметил  Воронин.  —  Но  в  этом
Касаткин  если  и  повинен,  то  лишь  отчасти.  О  прикреплении
политотдельцев  к  селам  было  решение  начальника  полит¬
отдела.
 —  А  почему  он  не  протестовал  против  такого  решения?  —
спросил  Симонов.  —  Что  помешало  ему  доказать  нецелесообраз¬
ность  постоянного  прикрепления?
 —  А  что  тебе,  товарищ  Симонов,  помешало  помочь  Касат¬
кину  доказать  нецелесообразность  такого  прикрепления?  —-
спросил  Дымов.  —  Или  ты  узнал,  что  делалось  на  севе,  когда
началась  уборка?
 Ребята  рассмеялись.  А  Симонов  обиженно  надулся.
 —  Так  точно,  Дмитрий  Иваныч!  —  подтвердил  он.  —  Я  узнал
об  этом  слишком  поздно.  Раньше,  чем  началась  уборка,  но  все  же
поздно,  чтобы  вмешаться.  В  этом  моя  вина.  Но  это  не  снимает
вины  и  с  Касаткина.  А  он,  как  видно,  не  чувствует  ее  за  со¬
бой.  Вот  и  уборка.  Хорошо,  что  комсомольцы  проявили  инициа¬
тиву  на  жатве  полеглой  ржи.  За  то,  как  говорится,  честь  им
и  слава.  Плохо  только,  что  кончилось  все  тем  же.  Касаткин  взял
серп,  стал  в  ряд  со  всеми,  смешался  с  массами.  И  это  вместо
того,  чтобы  возглавить  их  и  осуществлять  руководство  жатвой.
 —  Руководство  жатвой  осуществлял  начальник  политотде¬
ла,  —  заметил  Воронин.  —  Он  один  был  освобожден  от  практи¬
ческой  работы.
 —  Касаткин  работал  жнецом  в  первые  дни,  —  опять  вставил
332

Бубенцов.  —  А  потом  по  болезни  был  освобожден  от  жатвы.
И  руководил  ударными  отрядами.
 —  Это  нам  известно,  —  сердито  перебил  Бубенцова  Симо¬
нов.  —  Но  это  уже  после  обморока.  Из-за  него  он  и  попал  в
больницу.  Хотя  мог  обойтись  и  без  больницы.  Все  равно  через
три  дня  его  выписали.  И  все  обошлось  благополучно.  Я  имею
в  виду  здоровье.  А  вот  авторитет  его  в  результате  этого  оказался
подорванным.
 Воронин  опять  остановил  его.
 —  Постой,  постой,  Коля!  —  сказал  он.  —  Ты  что-то  пу¬
таешь.  —  И  обратился  к  Бубенцову:  —  А  ну-ка,  Виктор,  как
дело  было?
 Бубенцов  рассказал  обо  всем  подробно.  Не  умолчал  и  о  том,
что  я  сам  вопреки  настоянию  врача  выписался  из  больницы.
 —  Ребята  обрадовались,  когда  он  вернулся,  —  рассказывал
Бубенцов.  —  Но  воспротивились,  чтобы  он  занял  свою  полосу.
А  воспротивились  потому,  что  врач  запретил  ему  такую  работу.
Я  был  в  больнице,  беседовал  с  врачом.  Он  обнаружил  у  Касат¬
кина  на  голове  шрамы.  Считает,  что  у  него  произошла  потеря
сознания  от  чрезмерного  прилива  крови  к  травмированным  уча¬
сткам  мозга.  Нельзя  было  ему  так  долго  работать  в  наклонном
положении.
 —  У  меня  вопрос  к  товарищу  Симонову,  —  сказал  Дымов.  —
Может,  ты  сообщишь  членам  бюро,  что  за  шрамы  обнаружил
врач  у  Касаткина?
 Симонов  зачем-то  перелистал  блокнот  и,  подняв  глаза,  сказал:
 —  Пять  лет  назад  Касаткина  избили  двое  неизвестных.  Как
видно,  шрамы,  обнаруженные  врачом,  являются  следами  этого
избиения.
 Дымов  сдвинул  густые  темные  брови.
 —  Неизвестными  оказались  кулаки.  Это  они  расправились
с  Касаткиным  за  то,  что,  будучи  секретарем  ячейки  комсомола,
он  выступал  против  них.  Расправились  зверски.  Думали,  не  вы¬
живет.  А  он  выжил.  И  снова  в  строю...  Я  не  думаю,  чтобы
после  того,  что  случилось  на  жатве,  авторитет  его  пострадал.
 Замечание  Дымова  окончательно  смутило  Симонова.  И  он
почти  скороговоркой  закончил:
 —  Я  знаю  Касаткина,  что  называется,  с  комсомольских  пеле¬
нок.  Сам  вручал  ему  комсомольский  билет.  Сам  выдвигал  на
комсомольскую  работу.  Способный  парень.  Может  вырасти  в
крупного  работника.  Но  для  этого  ему  нужно  избавиться  от  недо¬
статков.  И  я  критиковал  его  сегодня,  чтобы  помочь  ему.
 Он  опустился  на  свое  место.  Сердито  пофыркал,  как  разго¬
ряченный  конь  после  скачек.  И  откинулся  на  спинку  стула  с
333

таким  видом,  словно  выполнил  трудную  и  важную  задачу.
И  тогда  слово  попросил  Дымов.  Окинув  притихших  ребят
быстрым  взглядом,  он  сказал:
 —  Мне  понравилась  информация  товарища  Касаткина.  Прав¬
дивая,  конкретная,  деловая.  Работает,  как  видно,  не  за  страх,
а  за  совесть.  И  самым  ценным  в  его  работе  является,  мне  ка¬
жется,  живая  связь  с  молодежью.  Да,  руководитель  должен  воз¬
главлять  массы.  Это  верно.  Но  бывают  случаи,  когда  он  должен
показать  пример  массам.  За  это  не  критиковать,  а  хвалить  на¬
до...  —  Он  подумал,  словно  собираясь  с  мыслями,  и  продол¬
жал:  —  Итак,  близость  к  молодежи,  крепкая  связь  с  ней  —
главное  в  работе  Касаткина.  Мне  кажется,  он  нашел  путь  к  ее
сердцу.  И  потому  она,  молодежь,  уважает  его,  считает  своим
вожаком...
 Я  сидел,  опустив  голову,  и  чувствовал,  как  горят  щеки.  Ока¬
зывается,  слушать  похвалу  не  легче  критики.  Во  всяком  слу¬
чае,  тем,  кто  не  привык  к  ней.  И  кто  живет  и  работает  не  ра¬
ди  нее.
 Но  Дымов  не  только  хвалил,  а  и  критиковал.  Он  упрекал
меня  в  том,  что  мне  недоставало  организованности.  Нередко  я
разбрасывался  по  мелочам.  Бывало,  начатое  не  доводил  до  кон¬
ца.  Мало  анализировал  и  обобщал  опыт  передовиков.
 —  Правда,  без  недостатков  людей  нет,  —  говорил  Дымов.  —
И  беда  не  в  самих  недостатках.  Беда  в  том,  что  мы  часто  их
не  замечаем.  А  заметив,  не  обрушиваемся  на  них.  И  сами  же
тормозим  свое  развитие...
 Когда  Дымов  опустился  на  свое  место,  Воронин  предоставил
мне  заключительное  слово.  Я  глянул  на  Симонова.  Он  как-то
съежился,  будто  в  ожидании  удара.  И  мне  стало  его  жаль.
Я  ограничился  заявлением,  что  критику  принимаю,  а  от  заклю¬
чительного  слова  отказываюсь.
 В  перерыве  в  комнате  остались  Дымов,  Воронин,  Симонов,
Маша  и  я.  Дымов  попросил  нас  с  Машей  пересесть  поближе.
И  когда  мы  уселись,  сказал:
 —  Я  попросил  сделать  перерыв,  чтобы  продолжить  разговор
в  небольшом  кругу,  в  товарищеском  порядке.  Повторяю:  инфор¬
мация  Касаткина  понравилась.  Хорошо  выступила  и  Чумакова.
Тоже  конкретно,  по-деловому.  —  И  пристально  посмотрел  на
Симонова.  —  А  вот  твое  выступление  удивило,  Коля!  Не  могу
избавиться  от  ощущения,  будто  ты  изо  всех  сил  старался  вы¬
вернуть  Касаткина  наизнанку.  И  старался  не  в  интересах  дела,
а  по  каким-то  иным  соображениям.  А  ну-ка  давай  начистоту,
в  чем  загвоздка?
 334

Симонов  заерзал  на  стуле.
 —  Да  нет,  Дмитрий  Иваныч!  —  пробормотал  он.  —  Я  руко¬
водствовался  деловыми  соображениями  и  хотел  помочь  Касат¬
кину.  Ничего  другого  и  на  уме  не  было.
 —  Разрешите,  Дмитрий  Иваныч?  —  попросил  я.  —  Может,
мне  удастся  ответить  на  ваш  вопрос?  —  Я  невольно  запнулся,
почувствовав  на  себе  умоляющий  взгляд  Симонова.
 Дымов  заметил  это.  И  сказал:
 —  Давай,  давай,  Касаткин!  Не  стесняйся.  Симонов  правду
любит  и  за  правду  не  обижается.
 —  Да,  был  он  у  нас  в  Молчановке,  —  сказал  я.  —  Около
двух  дней.  Проехался  по  селам.  И  почти  все  время  угробил  на
проверку  канцелярии.  А  с  комсомольцами  встречался  мимохо¬
дом,  да  и  то  лишь  с  некоторыми.  Конечно,  канцелярия  наша
должна  быть  в  порядке.  Но  главное  —  конкретная  помощь.
Я  так  и  сказал  об  этом  на  встрече  в  политотделе.  Покритико¬
вал  его.  А  он  учинил  мне  нагоняй.  За  неуважение  и  непочти¬
тельность.  И  вот  вчера  я  высказал  ему  свои  соображения,  он  же
опять  полез  в  бутылку.
 —  Что  же  ты  сказал  ему  вчера?  —  спросил  Дымов.
 —  Посоветовал  учиться.  А  он  заявил,  что  в  моих  советах
не  нуждается.  И  еще  больше  разозлился.
 Дымов  перевел  взгляд  на  Симонова.
 —  Ты  что  же,  Коля,  в  самом  деле  считаешь,  что  учиться
не  надо?
 —  Нет,  я  так  не  считаю,  —  ответил  Симонов.  —  Но  Касат¬
кин  думает,  раз  он  окончил  институт,  значит,  может  поучать
других.  Я  и  заявил,  что  в  поучениях  его  не  нуждаюсь.
 Дымов  помолчал  с  минуту,  словно  ожидая  чего-то.  Потом
сказал:
 —  Поучать,  конечно,  не  годится.  Но  посоветовать,  подска¬
зать  —  в  этом  нет  ничего  зазорного.  Все  мы  нуждаемся  во  взаим¬
ной  помощи.  Одни  больше,  другие  меньше.  Но  все.  И  за  это  не
обижаться  надо,  а  благодарить...
 Мне  захотелось  подкрепить  свои  слова  хоть  одним  фактом,
и  я  сказал:
 —  Вот  возьмите  художественную  литературу  и  спросите,  что
он  читал.  Каких  классиков  знает?  Кто  из  советских  писателей
нравится?
 —  Мне  некогда  читать  художественную  литературу,  —  огрыз¬
нулся  Симонов.  —  Времени  не  хватает.
 —  Слышите,  Дмитрий  Иваныч?  —  продолжал  я.  —  Разве  ж
так  можно?  Молодежь-то  наша  уже  не  та,  какой  была  прежде.
Сегодня  она  живет  не  только  хлебом  насущным.  Она  требует
335

от  нас  гораздо  большего.  А  что  мы  можем  дать  ей,  если  сами  в
простых  вещах  путаемся?
 —  Да,  —  сказал  Дымов.  —  Дело  серьезное.  —  И  опять  оза¬
боченно  глянул  на  Симонова.  —  Это  правда,  Коля,  что  тебе  не
хватает  времени  на  художественную  литературу?
 —  Правда,  Дмитрий  Иваныч!  —  признался  Симонов.  —  Те¬
кучка  заедает.  Заседания,  совещания  разные,  бумаги.  Иной  раз
и  рад  бы  почитать  книжку,  да  где  там!  Перелистаешь,  вздох¬
нешь  и  отложишь.  И  читаешь  докладные,  проекты,  письма.
 —  Касаткин  правильно  критикует  нас,  —  согласился  Воро¬
нин.  —  Мы  во  многом  работаем  все  еще  по  старинке.  А  жизнь
изменилась.  И  молодежь  наша  выросла.  Руководить  ею  по-ста¬
рому  уже  нельзя...
 Его  позвали  к  телефону.  Звонила  Москва.  Чтобы  не  мешать
нашему  разговору,  он  вышел  в  приемную  к  параллельному  ап¬
парату.  Дымов  сказал:
 —  Все  эго  ты  учти,  Коля!  Учти,  пока  не  поздно.  Ты  до  ра¬
боты  жадный.  Но  одного  усердия  теперь  мало...  —  Он  перевел
взгляд  на  нас  с  Машей.  —  А  теперь  я  хотел  бы  поговорить  о
вас,  ребята!  —  сказал  он.  —  Гусаров  написал  мне  письмо.  Ну,
такое...  частное,  что  ли...  Не  буду  читать  его.  Но  сказать  счи¬
таю  нужным.  Гусаров  обвиняет  вас,  Чумакова  и  Касаткин,  в  не¬
достойном  поведении.  Я  не  поверил  этому,  так  как  давно  и  хо¬
рошо  знаю  вас  обоих.  И  все  же...  В  чем  дело?  Почему  даете
повод  для  обывательских  пересудов?
 —  А  для  молодежи  какой  пример?  —  оживился  Симонов.  —
Если  себе  позволяете  такую  вольность,  как  можете  призывать
молодежь  к  укреплению  нашей  морали?
 —  Выкладывайте  все  как  на  духу,  —  продолжал  Дымов.  —
Без  смущения  и  стеснения.  Судить  не  будем,  но  спросить  обя¬
заны.  Бы  коммунисты  и  в  личной  жизни  должны  быть  образ¬
цом  для  других.
 Я  глянул  на  Машу.  Она  пылала,  словно  у  нее  был  жар.
Все  же  она  поборола  себя  и,  глядя  прямо  в  глаза  Дымову,
сказала:
 —  Да,  мы  любим  друг  друга.  Но  упрекать  нас  не  в  чем!
Товарищ  Гусаров  ошибается.  Такого  обвинения  мы  не  заслу¬
живаем.
 —  Да,  мы  любим  друг  друга,  —  повторил  я  ее  слова.  —
И  признаемся  в  этом.  Но  нам  не  в  чем  оправдываться.
 Дымов  заметно  смутился:  не  ожидал  услышать  того,  что
услышал.
 —  Условимся  так,  —  решил  он.  —  Обвинений  Гусарова  мы
не  разделяем.  Но  если  вы  любите...  —  он  как-то  озорно  сверк-
 336

нул  глазами,  —  ...я  бы  охотно  взял  на  себя  роль  свата.  Прямо
сейчас.
 Маша  встала,  тронула  меня  за  плечо.  Мы  подошли  к  нему.
 Дымов  крепко  сжал  наши  руки.
 —  Будьте  счастливы,  ребята!  Живите  дружно  и  согласно.
И  берегите  любовь,  чтобы  хватило  на  всю  жизнь.
 В  бригаде  Кирилла  Грачева  на  молотьбе  работали  комсомоль¬
цы.  Только  на  омете  трудился  парторг  Дружкин  —  он  был  ма¬
стером  метать  стога,  да  на  приводе  погонял  лошадей  белобры¬
сый  подросток.
 У  молотилки  стоял  Генка  Жуков.  Он  ловко  кидал  в  зубча¬
тый  барабан  снопы,  которые  готовила  ему  Юлия  Грачева.  Она
подхватывала  их  со  скирды,  развязывала  и  по  дощатому  полку
пододвигала  к  барабанщику.  Со  скирды  тяжелые  снопы  сбрасы¬
вал  на  полок  Борис  Чуркин.  На  скирде  полагалось  работать
двоим.  Но  Чуркин  вызвался  один  справиться.
 Медленно  двигались  по  кругу  лошади.  Помахивая  над  ними
кнутом,  мальчишка  звонко  тянул:
 —  Но-о,  пошли,  но-о!
 Стальные  зубья  барабана,  мелькая  с  немыслимой  быстротой,
выбивали  из  колосьев  зерна  и  с  шумом  выбрасывали  солому
на  ток.  Девчата  граблями  перетряхивали  ее  и  укладывали  ря¬
дами.  Нанизав  соломенные  ряды  на  длинные  шесты,  ребята  но¬
сили  солому  на  омет.  Там  Дружкин  вилами  разносил  ее  по  всему
омету.
 Обмолоченное  зерно  сыпалось  на  меловой  ток  перед  моло¬
тилкой.  Отсюда  его  граблями,  перевернутыми  колодками  вниз,
отодвигали  в  сторону;  тут  же,  опять-таки  граблями,  сбивали  с
него  мякину.  А  зерно  сдвигалось  дальше,  в  ворох.  У  вороха
стояла  веялка.  Ее  вручную  крутили  двое  парней.  Пропущенную
через  веялку  золотистую  рожь  ссыпали  в  мешки  и  укладывали
на  подводы,  подходившие  одна  за  другой.
 Генка  Жуков  работал  красиво.  Но  руки  совал  чуть  ли  не  в
самую  пасть  барабана.  Я  с  беспокойством  наблюдал  за  ним,.
Когда  я  батрачил  у  кулаков,  мне  приходилось  стоять  у  моло¬
тилки.  Работа  нелегкая,  да  и  опасная.  Бывало  так,  что  пода¬
вальщик  лишался  пальцев,  а  то  и  всей  руки.  Чаще  всего  это
случалось  в  конце  долгого  дня,  когда  иссякали  силы  и  притуп¬
лялось  внимание.  Сейчас  было  утро,  и  Жуков  не  выглядел
усталым.
 Я  уже  подумывал,  чем  бы  заняться  самому  —  неудобно  было
торчать  без  дела,  когда  все  работали.  И  уходить  не  хотелось.
 22  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 337

Заметив,  как  обливается  потом  Борис  Чуркин,  я  решил  по¬
мочь  ему  и  уже  собрался  подняться  на  скирду,  как  вдруг  Жуков
отпрянул  назад,  словно  его  отбросило  силой.  Подбежав  к  нему,
я  схватил  его  за  руку.  Зубьями  барабана  Генку  ударило  по  паль¬
цам,  сорвало  с  них  кожу.  Я  сдернул  с  головы  Юлии  платок,
отряхнул  его  от  пыли  и,  обмотав  руку  Генки,  туго  затянул  у  за¬
пястья.
 —  В  больницу!  —  крикнул  я  ребятам,  столпившимся  во¬
круг.  —  На  подводу  и  в  больницу!
 Кирилл  подхватил  Генку  под  руку  и  повел  к  подводе,  стояв¬
шей  у  веялки.
 Когда,  тарахтя  колесами,  подвода  скрылась  в  переулке,  при¬
молкшие  ребята  разошлись  по  своим  местам.
 Маховик  раскручивался  быстрее  и  быстрее.  Похлопывая  со¬
единительным  рубцом,  ремень  все  сильнее  разгонял  шкив  бара¬
бана,  и  скоро  зубья  слились  в  стальные  сверкающие  пояса.
 К  молотилке  стал  Кирилл,  но  я  отстранил  его.
 —  На  свое  место!  —  крикнул  я.  —  Мы  тут  обойдемся  вдво¬
ем!  —  И  скомандовал  Юлии:  —  Подавай!  Да  не  отставай!
 Юлия  вся  вспыхнула  и  лишь  проворнее  заработала  руками.
Она  молниеносно  развязывала  снопы,  разворачивала  их,  подо¬
двигала  ко  мне.  Я  едва  успевал  подхватывать  их  и  отправлять
в  молотилку.  Времени  не  оставалось  даже  на  то,  чтобы  смах¬
нуть  пыль  с  ресниц.  Я  ничего  вокруг  не  замечал,  кроме  Юли¬
ных  обнаженных  рук,  ловких,  загорелых,  с  округлыми  локтя¬
ми;  кроме  снопов  ржи,  которые  она  непрерывно  пододвигала
мне;  кроме  ревущего  барабана  со  стальными  зубьями.  Юлия  шаг¬
нула  ко  мне,  расстегнула  ворот  гимнастерки.  Дышать  сразу  стало
легче.  Я  благодарно  кивнул.  Она  или  не  заметила,  или  сделала
вид,  что  не  заметила.  И  опять  принялась  за  снопы,  сброшенные
Чуркиным.
 Я  подавал  в  барабан  рожь,  а  сам  думал  о  Генке.  Хорошо,
если  только  с  пальцев  сорвало  кожу.  А  если  раздробило  кость?
Тогда  ведь  может  калекой  остаться.  И  все  по  глупости.
 Сам  я  старался  работать  аккуратно:  подхватывал  развязан¬
ный  сноп,  сбрасывал  сначала  верхнюю  часть  колосьями  в  бара¬
бан,  вслед  за  ней  остальное.  Когда  правая  рука  досылала  оста¬
ток  в  дымящееся  отверстие,  левая  подхватывала  новый,  приго¬
товленный  Юлией  сноп.  И  все  повторялось  снова.  Равномерно
загруженный  барабан  безостановочно  пропускал  через  себя  рожь.
Оттого  в  воздухе  разливался  непрерывный  гул.
 За  работой  время  летело  незаметно.  Я  удивился,  когда  моло¬
тилка  остановилась.  В  наступившей  тишине  послышались  воз¬
бужденные  голоса,  пришло  время  обеда.
 338

—  Ну  как?  —  спросил  Кирилл,  озабоченно  оглядывая  ме¬
ня.  —  Уходился?
 —  Немного  есть,  —  признался  я,  чувствуя,  как  майка  при¬
липает  к  спине.  —  Но  думаю,  не  больше  других.
 —  Других  ты  прямо  загнал,  —  усмехнулся  Кирилл.  —  Пере¬
дохнуть  не  давал.  Я  уже  опасался,  как  бы  от  такой  перегрузки
барабан  не  взорвался.
 Заправив  выбившиеся  прядки  волос  за  уши  и  отряхнув
платье,  к  нам  подошла  Юлия.
 —  Узнать  бы,  что  с  Генкой?
 —  Ничего  опасного,  —  ответил  Кирилл.  —  Покорябало,
только  и  всего.  Наверное,  уже  дома  обдумывает  происшествие.
 Но  я  испытывал  тревогу  и  прямо  с  тока  на  велосипеде  по¬
мчался  на  квартиру  узнать,  .дома  ли  Генка.
 В  хате  застал  только  хозяйку.  Она  работала  на  другой  мо¬
лотилке  и  тоже  пришла  обедать.
 —-  А  где  Гена?  —  спросила  она.
 Пришлось  рассказать  обо  всем.
 —  Да  вы  но  беспокойтесь,  Ксения  Власьевна,  —  сказал  я,
заметив,  как  она  побледнела.  —  Поцарапало  чуть-чуть.  А  за¬
держался,  может,  по  какой  другой  причине.  Сейчас  съезжу,  все
разузнаю...
 В  амбулатории  сказали,  что  Жукова  отправили  в  больницу.
Он  лежал  в  палате,  где  пустовали  три  койки,  —  в  страдную  пору
было  не  до  болезней.
 —  Отобрали  штаны  и  рубаху,  —  пожаловался  он,  лежа  под
простыней  и  держа  на  груди  забинтованную  руку.  —  Одним
словом,  арестовали.  В  такое  время!
 Я  вспомнил,  как  сам  сказался  здесь  в  жаркую  пору,  и  про
себя  посочувствовал  Генке.  Но  сказал  другое:
 —  У  тебя  же  рука  ранена.  Вон  как  упакована.  В  таком  виде
ты  все  равно  не  работник.
 —  Да  я  б  и  одной  рукой,  —  возразил  Генка.  —  Веялку  б
крутил...  —  И  вдруг  попросил  вкрадчивым  полушепотом:  —  По¬
говори  с  доктором,  чтобы  выпустили.  Тебя,  может,  послушается.
Скажи,  дома  скорей  заживет,  а  тут,  мол,  парень  и  совсем  рас¬
хворается.  Поговори.  Может,  проявит  сознательность?
 Мне  и  самому  надо  былЪ  повидаться  с  врачом,  узнать,  на¬
сколько  серьезна  травма.
 Врача  я  нашел  в  кабинете.  Он  вспомнил  меня.
 —  Здравствуйте,  молодой  человек?  —  ответил  он  на  мое  при¬
ветствие.  —  Вы  пришли  с  головой?
 Я  невольно  рассмеялся.
 —  Так  точно,  товарищ  доктор!  —  отшутился  я.  —  Она,  как
 22
 33»

видите,  на  плечах.  Но  я  пришел  не  по  поводу  своей  го¬
ловы.
 Старик  вскинул  взлохмаченные  брови,  как  бы  удивившись
тому,  что  услышал.
 —  М-да,  м-да,  —  крякнул  он.  —  Очень  рад,  если  гак.  Но
все-таки...  В  тот  раз  вы  поступили  неблагоразумно.  Если  голова
ваша,  слава  богу,  в  порядке,  что  же  привело  вас  ко  мне?
 Я  сказал,  что  пришел  узнать  о  Жукове.
 —  Пальцы  ему  зубьями  барабана  сегодня  на  молотьбе  по¬
вредило.
 Доктор  откинулся  на  спинку  стула,  сощурил  глубоко  запря¬
танные  глаза.
 —  И  что  же  вы,  собственно,  хотели?
 —  Я  бы  хотел...  —  начал  я,  не  зная,  как  лучше  подступить¬
ся  к  врачу.  —  Прежде  всего  не  могли  бы  вы  сказать,  насколько
это  серьезно?
 —  Прежде  всего?  —  переспросил  врач.  —  А  потом?  Потом
вы  спросите,  не  могу  ли  я  немедленно  выписать  его?  Так,  что  ли?
 —  Все  так,  товарищ  доктор!  —  подтвердил  я.
 —  Случай  не  смертельный,  конечно.  Однако  повреждены  три
пальца.  Полагаю,  вашему  другу  на  скрипке  не  играть?  А  вот
насчет  выписки...  Вы  не  только  меня  не  торопите,  а  и  ему  посо¬
ветуйте  не  делать  этого.  Вы  что-нибудь  слышали  о  гангрене?
 —  Да,  —  сказал  я.
 —  Вещь  страшная,  —  подтвердил  врач.  —  В  данном  случае
нет  гарантии...  А  потому...  Вы  меня  понимаете?
 —  Да-да,  доктор!  —  сказал  я.  —  Прошу  прощения.  Что  ка¬
сается  больного...  я  не  только  посоветую  —  прикажу  ему  о  вы¬
писке  и  не  заикаться.
 —  Очень  хорошо!  —  одобрил  старик.  —  Это  в  его  интересах.
Передайте  ему:  ни  одного  лишнего  дня  держать  не  будем.  А  са¬
ми,  если  что  с  головой,  немедленно  к  нам.  Не  шутите  этим,
молодой  человек!  У  вас  дела  посерьезней.
 Генка  встретил  меня  тревожным  взглядом,  даже  приподнял¬
ся  на  постели.  Но  я  не  торопился.  Присел  на  табурет  рядом  о
кроватью  и  сказал:
 —  Держать  долго  не  будут.  Ни  одного  лишнего  дня.  Но  док¬
тор  опасается,  как  бы  не  было...  —  И,  спохватившись,  тороп¬
ливо  добавил:  —  Как  бы  не  было  осложнения.  Там  же  пыли
пропасть,  у  молотилки.  Да  ты  не  волнуйся!  Все  будет  хорошо.
Твоя  ударная  ячейка  темпов  не  сдаст...
 Из  больницы  я  помчался  на  всех  парах.  Надо  было  успеть
пообедать.  Без  обеда  трудно  простоять  у  барабана  до  вечера.
 Когда  я  возвращался  в  бригаду,  ноги  вертели  педали  на  пол*
340

ную  мощность.  И  все  же  к  началу  молотьбы  опоздал.  Еще  из¬
дали  услышал  мальчишеский  голос:
 —  Но-о-о,  пошли,  но-о-о-о!
 Молотьба  шла  полным  ходом.  У  барабана  стоял  Кирилл  Гра¬
чев.  И  тучная  рожь,  подаваемая  Юлией,  сплошным  потоком  дви¬
галась  в  прожорливую  пасть  молотилки.
 Досада  заскребла  на  душе.  Подумают:  струсил.  Я  реши¬
тельно  направился  к  полку.  Пусть  Кирилл  занимает  свое  место
на  соломе.  Я  же  до  вечера  простою  у  барабана.
 Но  тут  я  увидел  в  стороне  политотдельский  «газик».  За  ру¬
лем  сидел  Гога  Мухаперец.  Не  иначе,  на  току  был  Осадчий.
Следовало  сначала  повидаться  с  ним,  а  потом  уж  становиться
на  свое  место.
 Осадчий  вместе  с  Чеботаревым  стоял  за  скирдой.  У  обоих
вид  был  озабоченный.
 —  Как  же  это  с  Жуковым-то?  —  спросил  он,  когда  я  оста¬
новился  перед  ним.  —  Ты  был  у  него  в  больнице?
 Я  рассказал  о  встрече  с  Генкой  и  о  разговоре  с  врачом.
Осадчий  заметно  повеселел,  сказал,  что  через  денек  сам  про¬
ведает  Жукова,  и  заговорил  обо  мне:
 —  Слышал  о  твоей  работе.  Это  очень  приятно.  Но  работать
тебе  тут  больше  не  придется.  В  других  местах  наш  глаз  тоже
требуется.
 И  предложил  мне  отправиться  в  Березовку.  Там  запазды¬
вали  с  молотьбой,  не  выполняли  график  хлебосдачи.
 —  Помоги  им  подтянуться,  —  говорил  Осадчий.  —  Потом
переезжай  в  Черкизово.  Там  пора  начинать  перевозку  подсол¬
нуха...
 Простившись,  я  повернул  велосипед.  Вскочив  в  седло,  при¬
вычно  завертел  педалями.
 Перед  началом  осеннего  сева  решено  было  сделать  профилак¬
тику  тракторов.  Первой  пригнали  к  мастерской  бригаду  Полы-
хаева,  раньше  других  управившуюся  с  полевыми  делами.
 Фрося  и  Федор  поселились  у  Грачевых,  в  той  самой  комнате,
в  которой  когда-то  обитал  и  я.  День  подходил  к  концу,  работа
в  мастерской  была  закончена,  и  бригадира  можно  было  найти
на  квартире.
 Очень  не  хотелось  встречаться  со  старой  хозяйкой.  Но  не
терпелось  и  повидаться  с  Полыхаевым.  И  я  отважился  наве¬
стить  его.
 Надежды  проскользнуть  к  Полыхаевым  незаметно  не  оправ¬
дались.  Анфиса  Капитоновна,  как  на  грех,  оказалась  во  дворе:
341

выбивала  пыль  из  дерюги,  висевшей  на  веревке.  В  первую  ми¬
нуту,  стоя  спиной  к  хате,  меня  не  заметила.  Неслышно  ступая,
я  двинулся  к  крыльцу  и  уже  почти  достиг  его.  Еще  несколько
секунд,  и  я  нырнул  бы  в  полутемные  сени.  Но  старуха  перешла
на  другую  сторону  и  разинула  рот  от  изумления.  Мне  же  ни¬
чего  не  оставалось,  как  изобразить  любезную  улыбку  и  отве¬
сить  низкий  поклон.
 —  Здравствуйте,  Анфиса  Капитоновна!  Привет  вам  и  благие
пожелания!  Очень  рад  вас  видеть!..
 Любезность  подвела.  Анфиса  Капитоновна  разгадала  при¬
творство  и,  подняв  палку,  двинулась  на  меня.
 —  Ты  зачем  явился,  супостат?  Мало  того,  что  натворил,  так
ишо  что  замыслил?  А  только  разрушу  я  твои  дьявольские  на¬
мерения!  Я  выколочу  из  тебя  сатанинскую  охоту  вредить  лю¬
дям!  —  И  принялась  дубасить  меня.  В  ту  же  минуту,  привле¬
ченный  ее  криками,  из-за  хаты  выбежал  Захар  Никитич.  Он  под¬
скочил  к  жене,  выхватил  из  ее  рук  палку.
 —  С  ума  спятила,  баба!  Белены  объелась,  старая!  —  И  по¬
вернулся  ко  мне.  —  А  ты  к  постояльцу?  Коли  так,  проходи  и
не  осуди  бабу.  Видишь,  без  соображениев  дура!
 Фрося  и  Федор  сидели  за  столом,  который  смастерили  мы  с
Кириллом.  Мне  обрадовались.
 —  Никак  на  тебя  хозяйка  накинулась?  —  с  тревогой  спроси¬
ла  Фрося.
 —  Если  б  не  хозяин,  досталось,  —  подтвердил  я.  И  невольно
потер  плечо.  —  А  за  что  ярится,  не  знаю.
 —  За  сына  и  невестку,  —  сказала  Фрося,  —  будто  из-за  тебя
ушли  из  дому.
 —  Не  придавай  значения,  —  посоветовал  Федор  и  пододви¬
нул  табурет.
 Я  спросил,  чем  они  занимаются.  Фрося  и  Федор  смущенно
переглянулись.
 —  Да  тут,  понимаешь,  —  сказал  Федор,  —  идеей  одной  за¬
болели.
 —  Какой  идеей?
 Федор  перебрал  исписанные  тетрадные  листки.
 —  Собираемся  на  предстоящем  осеннем  севе  предложить  об¬
ластное  соревнование  молодежных  тракторных  бригад.  Берем  вы¬
сокие  обязательства.  —  И  протянул  мне  листки.  —  На,  про¬
читай  и  скажи  свое  слово.
 Я  прочитал,  сделал  записи  в  блокнот  и  попросил  какую-ни¬
будь  фотографию:
 —  Напишу  о  вашей  бригаде  очерк  для  «Молодого  комму¬
нара».
 342

Полыхаев  глянул  на  жену.  Та  поняла  его  взгляд  и  бросилась
к  сундучку,  стоявшему  у  стены.  Достала  оттуда  фотокарточку,
протянула  мне.
 На  фотографии  они  были  сняты  вдвоем  и  выглядели  сча¬
стливыми.
 —  Ас  Фроськой  как?  —  спросил  Федор,  взяв  у  меня  фото¬
графию.  —  Может,  отрезать?
 Глаза  Фроси  округлились.
 —  Это  как  же  так  отрезать?  —  изумилась  она.  —  Да  ты  что,
Федя?  Соображаешь?
 —  На  карточке  ж  отрезать,  —  пояснил  Полыхаев.  —  Неудоб¬
но  с  женой.  Смеяться  станут.
 Фрося  вырвала  у  него  фотографию.
 —  Неудобно,  так  и  не  надо.  Обойдутся  и  без  карточки.  А  ре¬
зать  не  дам.
 Мы  с  Федором  посмеялись  над  Фросей.  Я  взял  фотографию
и  спрятал  в  сумку.
 —  Резать  не  будем.  Пошлем  как  есть.  Пусть  напечатают  так.
Ты  же  трактористка.  Да  еще  единственная  в  зоне.
 Фрося  зарделась.  Федор,  насупив  брови,  сказал:
 —  А  вообще-то  нас  не  выделяй.  Обо  всей  бригаде  напиши.
Все  вместе  работали.  И  соревнование  не  одни  с  Фроськой  замыс¬
лили.  Опять  же  все  ребята  головы  ломали.
 Очерк  о  бригаде  Федора  Полыхаева  получился  незатейливым.
В  центре  очерка  была  помещена  фотография  Федора  и  Фроси.
А  под  нею  подпись:  «Бригадир  Федя  Полыхаев  и  его  жена,
трактористка  Фрося  Полыхаева».
 Бршада  в  это  время  работала  на  березовском  поле.  Сеяли
рожь  по  раннему  пару.  Работали  с  рассвета  до  темна.  После  обе¬
да  не  отдыхали.  Норму  перевыполняли  в  полтора  раза.
 Я  прикатил  в  бригаду,  когда  ребята  кончали  обед.  Меня
встретили  без  удивления,  как  своего.  Но  когда  узнали,  с  чем
приехал,  оживились.
 Читал  я  громко,  с  выражением.  Еще  бы:  областное  сорев¬
нование  не  шутка.  Они,  наши  ребята,  затевали  его  и  брали  на
себя  нелегкие  обязательства!
 Прослушав  очерк,  ребята  долго  молчали,  словно  медали,  что
я  прочту  еще  что-нибудь.  Молчание  прервал  Петька  Малин,  за
лето  заметно  подросший  и  возмужавший.  Он  серьезно  рассудил:
 —  Все  так.  От  слова  до  слова.  А  потому  не  ударим  в  грязь
и  докажем,  что  слов  на  ветер  не  бросаем...
 Другие  же  говорили  деловито.  Ребятам  было  лестно,  что  об¬
343

ласть  узнала  о  них  и  о  том  большом  деле,  которое  они  начи¬
нали.
 Разговор  закончил  Полыхаев:
 —  Хочу  предупредить:  легкой  жизни  не  ждите.  Будем  от¬
давать  все  силы  до  капли.  Подумайте  об  этом  хорошенько.  Сей¬
час  же  дайте  ответ  себе  и  бригаде.  Боишься  —  прямо  скажи.
Не  выдержишь  —  признайся  открыто,  чтобы  потом  не  подвести
всех  и  не  опозорить  бригаду.
 Он  подошел  ко  мне  и  крепко  пожал  руку.
 —  Спасибо  тебе,  Касаткин!  —  сказал  он.  —  От  всей  брига¬
ды!  За  то,  что  поднял  нас  на  областную  высоту!
 Я  показал  Федору  и  Фросе  фотографию.  Федор  видимого
интереса  к  своему  изображению  не  проявил.  Зато  Фрося,  всплес¬
нув  руками,  воскликнула:
 —  Батюшки  мои!  А  и  правда  напечатали?  Это  ж  сколько
людей  на  нас  смотреть  будут?..
 Газета  пошла  по  рукам.  Ребята  рассматривали  фотографию,
шутили,  что  Фросю  чересчур  подрисовали.  Петька  Малин  вы¬
сказал  уверенность,  что  вся  бригада  попадет  в  газету.
 —  Вот  увидите,  —  сказал  он.  —  Скоро  к  нам  примчит  фо¬
тограф  и  снимет  все  наши  рожи,  чтобы  потом  пропечатать.
 А  учетчик  Валька  Глухов,  когда  газета  наконец  дошла  и
до  него,  вдруг  заорал:
 —  Стойте,  ребята,  стойте!  Фроська-то,  она  ж  не  Пслыхаева,
а  Ломакина!  Надо  послать  опровержение!
 Ребята  весело  уставились  на  Фросю.  А  она  с  вызовом  отве¬
тила  :
 —  Подумаешь,  опровержение.  Да  через  несколько  дней  я
буду  совершеннолетняя  и  сразу  стану  Полыхаевой.  Так  что  мо¬
жешь  посылать  опровержение!  Только  оно  не  успеет  дойти.
А  ежели  опровергнут,  когда  уже  буду  Полыхаевой,  придется
тебе  опровергнуть  самого  себя...
 Пошутили,  посмеялись.  Полыхаев  предложил  расходиться  по
тракторам.  Фрося  задержалась  возле  меня.
 —  Фамилия  —  это  ерунда,  —  с  тревогой  сказала  она.  —
Другое  сердце  гложет.  Ты  назвал  меня  трактористкой.  А  трак-
тористка-то  я  условная.  Новый  экзамен  еще  не  сдала.  А  ну  как
не  сдам?  Он  же,  главный  механик  наш,  такой  строгий.  А  теперь
и  того  строже  будет.  Тоже  небось  читал  газету.  Скажет,  раз  на
всю  область  назвали  трактористкой,  выкладывай  по  большому
счету.  Что  тогда  делать?  Не  придется  ли  посылать  опровер¬
жение?
 Об  этом  я  и  не  подумал,  когда  писал  очерк.  Теперь  ее  тре¬
вога  передалась  и  мне.  А  если  Бартеньев  и  в  самом  деле  слиш¬
844

ком  строго  обойдется  с  ней?  Но  я  не  выдал  своей  тревоги  и
ободряюще  сказал:
 —  Не  беспокойся.  Все  будет  в  порядке.  Не  зря  же  ты  целое
лето  работала  на  тракторе.  Раз  уж  назвали  трактористкой  на
всю  область,  Бартеньев  меньше  придираться  будет.
 Фрося  настороженно  посмотрела  мне  в  глаза,  стараясь  уга¬
дать,  правду  ли  говорю.
 —  Ну,  тогда  я  спокойная.  Буду  работать  не  хуже  ребят.
Можешь  мне  верить.
 Все  мы  чувствовали  подъем.  А  Осадчий  даже  как  будто
помолодел.
 —  Знаете,  —  признался  он  нам  с  Ураловой,  —  меня  это  со¬
общение  в  газете  взволновало.  Они  ж  такие  юные,  наши  ребята.
Я  всегда  за  них  побаивался.  И  вот  вам,  пожалуйста.  Такая  сме¬
лость,  даже  дерзость...
 —  Конец  нашему  захолустью,  —  заметила  Уралова.  —  Мы
становимся  в  центре  внимания  всей  области.  Это  обязывает...
 А  вот  Аркадий  Лукашов  даже  обиделся.
 —  Не  уважаешь  ты  свою  политотдельскую  газету,  —  упрек¬
нул  он.  —  Почему  не  дал  очерк  сначала  в  многотиражку?~
 Обида  редактора  меня  удивила.
 —  А  как  бы  ты  напечатал  его?  Он  бы  не  поместился  и  на
обеих  твоих  страничках.
 —  Мы  бы  напечатали  его  с  продолжением,  —  нашелся  Ар¬
кадий,  —  в  нескольких  номерах.  А  потом  ты  мог  бы  послать
и  в  область.  Теперь  же  нам  придется  перепечатывать  его  из
областной  газеты.  А  это  уже  никуда  не  годится.  О  себе  узнаем
от  других.
 Но  сокрушался  он  недолго.  Даже  весь  загорелся,  когда  я
предложил  ввести  в  газете  постоянную  рубрику  о  соревновании
тракторных  бригад.
 —  Буду  сам  регулярно  писать  в  эту  рубрику  и  ребят  на¬
стропалю,  чтобы  писали,  —  пообещал  я.
 —  Договорились,  —  повеселел  Аркадий.  —  В  следующем  но¬
мере  дадим  на  первой  полосе  рубрику.  А  на  второй  —  начало
твоего  очерка...
 Гусаров  на  выступление  «Молодого  коммунара»  реагировал
по-другому.  Неожиданно  он  сказал:
 —  Советую  тебе,  Касаткин,  отсюда  уехать!
 Это  прямо-таки  ошарашило  меня.
 —  Уехать?  —  уставясь  на  него,  переспросил  я.  —  Почему?
 —  Потому  что  так  будет  лучше  и  для  тебя  и  для  других.
 —  Куда  же  мне  ехать?
 345

—  А  куда  хочешь.  Сейчас  перед  тобой  многие  пути  открыты.
Попросишься  в  «Молодой  коммунар»,  возьмут.  Не  хочешь  в  эту
газету,  просись  в  другую.  Не  откажут.  После  таких  статей  лю¬
бой  редактор  ухватится  за  тебя.
 И  рассмеялся,  что  с  ним  бывало  нечасто.
 —  А  как  же  политотдел?  —  спросил  я.  —  Кто  меня  отпу¬
стит?
 —  Спроси  лучше,  кто  станет  тебя  удерживать.  Ты  же  пере¬
рос  этот  масштаб.  Да  и  зачем  глушить  талант?  Помполита  в
два  счета  найдем.  А  журналиста?  Да  еще  с  высшим  образова¬
нием...  Такие  на  дороге  не  валяются...
 Конечно,  не  обо  мне  он  пекся  и  печалился.  Если  я  и  раньше
не  уступал  ему,  то  теперь  я  мог  перейти  в  наступление.
 И  я,  чтобы  показать,  что  разгадал  его  желание,  сказал:
 —  Неуютный  я  для  вас,  вот  и  хотите  избавиться.
 Гусаров  поморщился,  будто  мои  слова  вызвали  у  него  тош¬
ноту.
 —  Ради  твоей  пользы  советую.  Уезжай,  пока  есть  куда.  А  то
будешь  кусать  локти,  да  не  достанешь.  О  тебе  беспокоюсь,  —
прибавил  он.  —  Да  и  мне  хуже  не  станет,  не  отрицаю.
 —  С  этого  бы  и  начинали,  —  сказал  я.  —  Ради  себя  ста¬
раетесь.  Боитесь  неприятностей.  И  правильно,  что  боитесь.  Кляу¬
зу,  которую  вы  настрочили  Дымову,  я  так  не  оставлю.
 —  Это  не  кляуза,  а  факт,  —  побурел  Гусаров.  —  Кляузни¬
ком  же  я  никогда  не  был...  —  И  вдруг  выдавил  на  своем  лице
что-то  похожее  на  улыбку.  —  Ну  посуди  сам.  Какого  дьявола  тор¬
чать  тебе  в  этой  дыре?  На  твоем  месте  я  не  раздумывал  бы.
В  конце  концов,  политотделы  рано  или  поздно  будут  упраздне¬
ны.  Так  зачем  же  отвергать  то,  что  сейчас  само  дается  в  руки?
 Я  пожал  плечами  с  таким  видом,  будто  сделал  все,  что  было
в  моих  силах,  и  сказал  с  нескрываемым  сожалением:
 —  Тогда  кончим  разговор.  Я  отсюда  никуда  не  поеду.  Буду
работать  тут  до  конца.  Отпустят  в  газету,  пойду  с  радостью.
А  если  направят  в  другой  политотдел,  тоже  поеду,  отказываться
буду,  если  направят  вместе  с  вами.  Тогда  стану  отбиваться  ру¬
ками  и  ногами.
 Гусаров  встал,  подвигал  челюстями  и  вышел  из  комнаты.
 А  мне  стало  вдруг  грустно.  Какая  кошка  пробежала  между
нами?  И  он  ли  один  повинен  во  всем?  Может,  есть  в  том  и  моя
вина?
 Неожиданно  пришла  повестка  из  райвоенкомата.  Вручил  ее
мне  Гусаров.
 343

—  В  армию  придется  отправляться,  Касаткин!  —  сказал
он.  —  Пора  выполнить  долг  перед  Родиной...
 У  меня  была  отсрочка  от  призыва  по  институту.  Срок  ее  ис¬
текал  первого  сентября.  Когда  же  я  был  мобилизован  на  работу
в  политотдел,  в  политуправлении  сказали,  что  отсрочка  будет
продлена.
 —  Никакой  отсрочки  нет,  —  сказал  Гусаров.  —  И  теперь
уже  быть  не  может.  Если  комиссия  признает  годным,  придется
служить...
 Красноармейская  служба  меня  привлекала.  Только  хватит  ли
у  Маши  терпения  ждать  два  года?
 Комиссия  признала  меня  годным  к  строевой  службе.  Я  был
зачислен  в  первый  полк  связи.  Срок  явки  в  часть  установлен
был  минимальный.  Времени  хватало  лишь  на  то,  чтобы  со¬
браться  и  на  день-другой  съездить  к  родным  в  Знаменку.
 Из  райвоенкомата  я  отправился  в  райком  комсомола.  Машу
застал  у  себя.  Она  трудилась  над  каким-то  отчетом.  Мне  обра¬
довалась  —  ведь  со  дня  моего  возвращения  из  города  мы  не
виделись.  Но  потемнела,  когда  узнала  о  призыве.
 —  Как  же  так?  —  спросила  она  упавшим  голосом.  —  Дру¬
гие  наши  помполиты  тоже  еще  не  служили,  а  их  не  призывают.
 —  Наверно,  решено  призывать  не  сразу  всех,  —  высказал  я
предположение.  Вот  и  призвали  в  этом  году  одного  меня...
 Маша  прерывисто  вздохнула,  отошла  к  окну.  Я  повернул  ее
за  плечи.
 —  Машенька!
 Она  уткнулась  мне  в  грудь.  Я  погладил  ее  мягкие  волосы.
 —  Не  надо,  Машенька!  Мы  ведь  еще  молоды.  У  нас  все  впе¬
реди.  Не  заметим,  как  пролетят  эти  два  года.
 Маша  вытерла  слезы  и  виновато  глянула  на  меня.
 —  Прости,  Федя!  Понимаю.  Глупо.  Но  не  сдержалась  —
давно  ждала.  Думала:  дождалась.  И  вот  опять...
 Я  поцеловал  ее  влажные  глаза.  Она  через  силу  улыбнулась.
 —  Я  буду  ждать.  И  писать  буду.  Чаете,  часто...
 Маша  встретила  меня  улыбкой,  такой  ласковой  и  такой  неж¬
ной,  что  душа  моя  готова  была  запеть.
 <Молодчина!  •—  мысленно  подумал  я.  -—  Переломила-таки
себя».
 Маша  торопилась  на  бюро  райкома  партии,  где  должна  была
отчитываться  о  политучебе  в  комсомоле.  И  потому,  вложив  мне
в  руку  ключ  от  комнаты,  сказала:
 347

—  Иди  домой.  А  я  постараюсь  не  задержаться...
 Подхватив  чемодан  и  кожанку,  я  добрался  до  приземистого,
облупленного  флигеля.  И,  очутившись  в  Машиной  комнате,  по¬
чувствовал  волнение.  Всегда  чистенькая  и  уютная,  она  показа¬
лась  теперь  праздничной.  На  столе,  покрытом  белой  скатертью,
стоял  кувшин  с  красными  розами.  Тюлевая  занавеска  на  окне
свисала  чуть  ли  не  до  самого  пола.  Кровать  была  застлана  на¬
рядным,  с  яркими  цветами  покрывалом.
 Я  принялся  выкладывать  из  чемодана  свои  вещи  —  незачем
было  везти  их  в  армию.  Да  и  пригодятся,  когда  вернусь  со
службы.  Костюм  убрал  в  шкаф.  Туда  же  поставил  ботинки.
На  вешалку  под  рядном  повесил  кожанку.  А  на  гвоздь  у  двер¬
ного  косяка  —  рушник  с  алой  вышивкой.  Пусть  украшает  Ма¬
шино  жилище,  ставшее  мне  родным.
 Книги  я  поставил  на  этажерку.  Я  привез  их  немного,  почти
все  подарил  Генке  Жукову.  Тот  прямо-таки  засветился  от
счастья.  И,  не  зная,  чем  отдарить,  сунул  мне  в  карман  само¬
дельный  складной  ножик.
 —  Может,  пригодится  в  армии,  —  сказал  он  смущенно.  —
В  походах  каких-нибудь  дальних  или  в  других  красноармейских
делах...
 Чтобы  убить  время,  я  не  торопясь  разбирал  чемодан.  И  все
же,  когда  управился,  Маши  еще  не  было.  От  нечего  делать  заша¬
гал  по  комнате,  пристально  приглядываясь  к  вещам  и  стараясь
разгадать  за  ними  мысли  и  чувства  хозяйки.
 Маше  шел  двадцать  третий.  Я  был  на  год  старше,  но  она
казалась  серьезней  меня.  И,  уж  во  всяком  случае,  умнее.  В  то
же  время  в  характере  ее  иногда  прорывалось  что-то  юное,  порой
даже  детское.
 «Она  всегда  будет  со  мной,  —  успокаивал  я  себя.  —  Всегда
и  во  всем,  в  мыслях  и  делах».
 Маша  явилась  вечером.  Вместе  с  ней  пожаловал  и  Лагунов.
Он  поставил  на  стол  бутылку  вина  и  сказал:
 —  Дорожку  красноармейцу  обмыть,  чтобы  гладкой  была  и
нигде  не  подвела...
 Маша  как-то  виновато  улыбалась.
 —  Я  пригласила  Сергея  Нилыча.  Ему  захотелось  с  тобой  по¬
прощаться.
 И  ушла  на  кухню.  А  Лагунов  сказал:
 —  На  днях  был  я  в  обкоме.  Виделся  с  Дымовым.  Разгово¬
рились  о  комсомоле.  Выборы  осенью  предстоят.  Нашу  Машу
собираются  выдвинуть  секретарем  обкома  комсомола.  Дмитрий
Иваныч  спросил,  как  я  отношусь  к  этому.  Я  заявил:  не  только
сам,  весь  райком  партии  поддержит.  Хоть  и  нелегко  будет  рас¬
343

ставиться  с  ней.  Но  она  вполне  заслуживает  такого  выдви¬
жения.
 —  А  Маша  об  этом  знает?  —  Я  понизил  голос  и  оглянулся
на  дверь.
 —  Нет,  —  ответил  Лагунов.  —  Дымов  просил  пока  не  го¬
ворить  никому.  Тебе  говорю  потому,  что  ты  уезжаешь  надолго.
А  ей  скажут  в  обкоме,  наверное,  сам  Дымов.
 Мне  не  терпелось  спросить,  вместо  кого  же  прочат  Машу.
Конечно,  не  вместо  Воронина.  На  первого  она  и  сама  не  согла¬
сится.  Тогда  вместо  Симонова?  А  может,  теперь  в  обкоме  будет
не  два,  а  три  секретаря?  И  Маша  намечается  третьим?  Но  рас¬
спрашивать  было  как-то  неудобно.  Да  Лагунов  мог  и  не  знать
всего.  А  тут  и  Маша  появилась  с  закуской.  Пригласила  к  сто¬
лу.  Лагунов  раскупорил  бутылку  и  налил  в  стаканы  вина.
 —  Дмитрий  Иваныч  передал  мне,  что  сосватал  вас,  —  ска¬
зал  он.  —  Вот  и  хотелось  бы  поздравить.  Давайте  будем  счи¬
тать  этот  ужин  свадебным.  И  выпьем  за  крепкую,  нерасторжи¬
мую  любовь!
 Мы  с  Лагуновым  осушили  стаканы  до  дна.  А  Маша  лишь
немного  отпила.  И  покачала  головой.
 —  Ой,  крепкое!  —  сказала  она.
 —  По  здешнему  обычаю,  старший  гость  разбивает  стакан,  —
сказал  Лагунов,  —  чтобы  счастье  молодых  не  разбилось.  Но  я
верю...  Ваше  счастье  не  только  не  разобьется,  а  не  даст  и  тре¬
щины.  И  потому  отказываюсь  бить  посуду.
 Мы  рассмеялись.
 Маша  серьезно  сказала:
 —  Я  тоже  верю  в  наше  счастье.  Оно  будет  крепким.  Потому
что  слишком  долго  мы  ждали  его.  И  потому,  что  слишком  труд¬
но  оно  досталось  нам...
 Лагунов  разлил  оставшееся  вино.
 —  А  теперь  я  предлагаю  выпить  за  солдата  и  солдатку!  —
провозгласил  он.  —  За  то,  чтобы  солдат  честно  отслужил  свой
срок!  И  за  то,  чтобы  солдатка  дождалась  его!..
 Мы  с  Машей  выпили  до  дна.  Лагунов  же,  сделав  несколько
глотков,  покачал  головой.
 —  А  все-таки  горько!  —  сказал  он.  —  Не  знаю,  отчего  и
почему,  но  горько!
 Мы  с  Машей  поцеловались.  Лагунов,  допив  вино  и  смеясь,
одобрительно  кивнул:
 —  Совсем  другое  дело!  Будто  медом  разбавили!..
 Он  ушел,  когда  уже  стемнело.  Мы  проводили  его  за  калитку,
попрощались.
 Когда  вернулись  в  комнату,  Маша  разобрала  постель.  При¬
349

тушила  лампу  над  столом.  И,  подойдя  ко  мне,  обвила  мою  шею
руками.
 Прямого  поезда  на  Москву  не  было.  Приходилось  делать  пе¬
ресадку  в  областном  центре.  Я  прибыл  туда  утром  и  сразу  же
закомпостировал  билет  на  московский  скорый.  Он  отправлялся
вечером,  так  что  у  меня  оставалось  много  времени.
 Надо  было  побывать  в  обкоме  комсомола.  И  я  прямо  с  вок¬
зала  поехал  на  центральную  площадь.
 Симонов  был  у  Воронина.  Они  сидели  за  боковым  столом
над  какими-то  бумагами,  и  вид  у  них  был  озабоченный.  Все  же
меня  встретили  приветливо.
 —  Это  из  какой  же  пушки  тебя  выстрелило?  —  спросил  Си¬
монов,  вслед  за  Ворониным  поздоровавшись  со  мной.  —  На  сей
раз,  уж  во  всяком  случае,  не  из  нашей...
 Узнав,  что  я  зашел  проститься  перед  армией,  они  сменили
шутливый  тон  на  серьезный.  Поздравили  с  высокой  честью.
 Воронин  все-таки  пожалел,  что  я  так  скоро  ушел  из  полит-
отд  эла.  А  Симонов  заметил,  что  для  меня  это  очень  кстати:
 —  Пускай  послужит.  И  поучится  кое-чему,  в  особенности
дисциплине  и  организованности...
 Он  смотрел  на  меня  с  улыбкой.  Но  улыбка  казалась  делан¬
ной,  даже  какой-то  вымученной.
 —  Всем  нам  не  хватает  дисциплины  и  организованности,  —
серьезно  возразил  Воронин.  —  И  очень  жаль,  что  в  комсомоле
мы  недостаточно  воспитываем  эти  качества,  не  то  что  в  армии.,.
 Я  спросил,  чем  они  занимались.  Воронин  окинул  взглядом
разложенные  на  столе  бумаги.
 —  Трудимся  над  отчетом  обкома  к  предстоящей  конфе¬
ренции.
 Я  сказал,  что  в  отчете  нужно  затронуть  вопрос  и  о  военной
подготовке  молодежи:
 —  Вот  и  напишите  о  том,  как  готовить  для  армии  органи¬
зованное  и  дисциплинированное  пополнение,  чтобы  армия  могла
сразу  приступить  к  боевой  учебе,  не  тратя  драгоценное  время
на  то,  что  можно  сделать  в  комсомоле.
 —  А  это  мысль!  —  оживился  Воронин.
 Он  придвинул  к  себе  блокнот  и  записал  в  нем  что-то.  А  Си¬
монов  взглянул  на  меня  и  сказал:
 —  Вот  как  бывает.  Не  появись  ты,  и  не  возникла  бы  такая
мысль.  И  отчет  обкома  мог  бы  оказаться  с  изъяном.
 Я  неопределенно  пожал  плечами.
 —  Очень  рад,  что  навел  вас  на  такую  мысль.
 350

Симонов  спросил  меня:
 —  В  городе  у  тебя  много  суеты?
 —  До  отъезда  со  всем  управлюсь,  —  сказал  я,
 —  Вот  и  хорошо,  —  одобрил  Симонов.  —  Как  управишься,
зайди  ко  мне.  Адрес  все  тот  же.  Пожалуйста,  ключи.
 Я  извинился,  что  задержал  их.  Воронин  пожелал  мне  хоро¬
шей  службы.  И  выразил  надежду,  что  после  армии  я  снова  вер¬
нусь  в  родное  Черноземье.  Я  ответил,  что  сам  верю  в  это.
 А  «суеты»  у  меня  не  было  никакой.  И  я  бесцельно  брел  по
центральной  улице.  Звенели  трамваи,  гукали  автомобили.
 Небо  заволакивали  низкие  тучи.  Временами  накрапывал  мел¬
кий  дождь.
 С  Симоновым  мы  не  виделись  каких-то  два  месяца,  а  он  из¬
менился  за  это  время.  Так  изменился,  что  прямо  не  узнать.
Похудел,  осунулся.  И  не  чувствовалось  прежней  энергии  в  нем.
Он  как  бы  надломился.  Что  же  с  ним  случилось?
 Свернув  в  переулок,  я  вышел  на  тихую  улицу  и  скоро  ока¬
зался  у  знакомого  дома.  Недолго  раздумывая,  поднялся  на  вто¬
рой  этаж,  одним  ключом  открыл  входную  дверь,  другим  —  дверь
комнаты.  Перешагнул  порог  и  остановился  как  вкопанный.
 Обшарпанный  стол,  накрытый  старой  клеенкой.  Железная
кровать,  застланная  байковым  одеялом.  Тумбочка  с  телефоном.
Вешалка  с  кожанкой.  Все  было  унылым.
 Та-ак...  Значит,  они  разошлись.
 Взволнованный,  я  принялся  шагать  взад  и  вперед.  Зазвонил
телефон.  Я  подбежал  к  аппарату,  надеясь,  что  это  Клавдия,
схватил  трубку  и  услышал  голос  Симонова:
 —  Ты  уже  в  моей  конуре?  И  как  она  тебе  показалась?
 —  Надо  бы  хуже,  да  некуда,  —  ответил  я.
 —  Да,  брат  Касаткин!  —  вздохнул  Симонов.  —  Бывает  и
так.  Жили  не  тужили.  А  вот  пришлось  вернуть  с  чердака  ста¬
рую  рухлядь.
 —  Что  случилось-то?  Какая  кошка  пробежала  между  вами?
 —  Не  кошка,  а  кот,  —  ответил  Симонов.  —  Да  такой  пога¬
ный,  что  с  души  воротит.  —  И  спросил:  —  Ты  давно  у  меня?
 Я  сказал,  что  только  что  вошел.  И,  в  свою  очередь,  поинте¬
ресовался,  когда  он  будет  дома.  Симонов  не  то  посопел,  не  то  по¬
дул  в  трубку.
 —  Постараюсь  не  задерживаться,  но  раньше,  чем  через  час,
не  вырвусь.  Так  что  либо  сиди  и  тоскуй,  либо  заваливайся  на
холостяцкое  ложе  и  дрыхни.
 —  Все-таки  что  стряслось?
 Помолчав  с  минуту,  Симонов  сказал:
 351

—  Выдвинь  ящик  тумбочки,  увидишь  письмо.  Прочитаешь  и
все  поймешь.
 Дверь  открыла  сама  Клавдия.  Она  удивилась  и  обрадовалась.
 —  Филя!  Не  ожидала.
 Я  вошел  в  переднюю,  прикрыл  за  собой  дверь.
 —  Здравствуй,  Клава!  Прости,  что  внезапно.
 Не  ответив,  Клавдия  пошла  к  внутренней,  полураскрытой
двери.  Я  последовал  за  ней,  с  невольной  жалостью  глядя  на  ее
опущенные  плечи.
 Мы  вошли  в  комнату,  где  я  раньше  бывал.  Она  была  такой
же,  как  прежде,  хотя,  показалось,  и  кровать  с  подушками,  и
гардероб  с  зеркалом,  и  раздвижной  стол  со  стульями  —  все  эти
вещи  стояли  как-то  непрочно.  В  симоновской  комнате  им  было
вроде  бы  уместней.
 Клавдия  вопросительно  уставилась  на  меня.  Я  же,  пересту¬
пив  своими  кирзовыми  сапогами,  повторил:
 —  Прости!  Мне  нужно  поговорить  с  тобой.
 —  О  чем?
 —  Да  обо  всем,  —  сказал  я,  не  зная,  как  лучше  начать.  —
Что  у  вас  с  Николаем  произошло?
 Лицо  Клавдии  перекосилось  в  гримасе.  Она  хотела  сказать
что-то,  но  голос  ее  сорвался.  Беспомощно  опустившись  на  стул,
она  закрыла  лицо  руками  и  заплакала.  Я  молча  смотрел  на  нее,
успокаивать  не  решался.  Слова  бессильны,  да  и  лучше,  если  вы¬
плачется.  Слезы  облегчают  боль.
 —  Извини,  Филя!  Я  на  минутку...  —  виновато  сказала  Клав¬
дия  и  торопливо  вышла.  Я  подошел  к  столу.  На  нем  стояла  фо¬
тография  Симонова.  Небольшая  фотокарточка  в  коричневой  рам¬
ке.  Я  взял  фотографию.  С  нее  на  меня  глянули  черные,  цыган¬
ские  глаза  на  счастливо  улыбающемся  лице.
 Клавдия  скоро  вернулась.  Я  поспешно  поставил  портрет  на
место.  А  она,  глубоко  вздохнув,  призналась:
 —  Я  все  так  же  люблю  его,  хотя  он  поступил  со  мной  бес¬
сердечно.  И  наверно,  всегда  буду  любить  его,  как  бы  ни  сложи¬
лась  жизнь.
 —  Так  как  же  это  случилось?
 —  Коля  получил  анонимку,  —  сказала  Клавдия.  —  Я  по¬
том  прочитала  ее.  А  до  этого...  пришла  домой  и  не  узнала  его.
Он  был  бледный,  глаза  налились  кровью.  «Ты  обманывала  ме¬
ня!  —  закричал  он,  —  а  сама  путалась  с  кулаком.  Я  презираю
тебя!»  И  выбежал  из  комнаты.  Не  появлялся  весь  день  и  ночь.
А  утром  позвонил  по  телефону  и  сказал,  что  мы  не  можем  быть
 352

вместе.  Мне  ничего  не  оставалось,  как  уйти.  Потом  какие-то  ре¬
бята  привезли  вещи.  Вот  и  все.
 —  Кто  же  состряпал  анонимку?
 —  Любомиров,  он  же  Лапонин,  —  ответила  Клавдия.  —  Кто
ж  еще?  Он  перед  этим  на  каникулы  приезжал.  Как-то  подка¬
раулил  меня  и  потребовал,  чтобы  я  пришла  к  нему  в  гостиницу.
Я  отказалась.  Тогда  он  пригрозил,  что  я  еще  пожалею  об  этом.
И  вот  появилась  эта  анонимка.
 —  Гнусная  тварь!  —  процедил  я.  —  Убить  такого  мало...
А  Николаю  ты  рассказала  об  этой  встрече?
 —  Сама  не  решилась,  —  сказала  Клавдия.  —  Думала,  что
это  пустая  угроза.  А  уж  после  мы  не  встречались.
 —  Написала  бы.
 —  Пробовала.  Выходило  неубедительно.  Я  в  отчаянии.
Не  знаю,  что  и  делать.
 Я  встал:
 —  Мне  пора.  А  ты  не  убивайся.  Все  уладится.  Ложь  долго
не  живет...
 Симонов  был  дома.  Он  ходил  по  комнате  и  дымил  папи¬
росой.
 Меня  встретил  с  подозрительностью
 —  У  нее  был?
 —  У  нее.
 —  Что  же  тебя  потянуло  туда?
 —  Захотел  узнать,  как  это  случилось.
 —  Я  бы  и  сам  рассказал.
 —  Вот  и  рассказывай.
 Но  Симонов  снова  принялся  кружить  по  комнате  и  еще
усердней  задымил  папиросой.
 —  И  как  она  тебя  встретила?
 —  Обрадовалась.
 —  На  меня  жаловалась?
 —  Обижалась.
 —  За  что?
 —  За  то,  что  не  выслушал  ее.
 —  А  что  бы  это  дало?
 —  Узнал  бы,  что  это  провокация.  —  И  рассказал  о  домога¬
тельствах  Мини.  —  Ему  надо  было  скомпрометировать  и  Клав¬
дию  и  тебя,  ответственного  партийного  работника.
 Симонов  побледнел,  но  все  же  не  сдался.
 —  Почему  ты  решил,  что  она  сказала  правду?
 —  А  зачем  ей  врать?  —  в  свою  очередь,  спросил  я.  —  Она
 23  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 353

скорее  бы  не  призналась,  чем  стала  сочинять.  —  И  рассказал
о  своей  встрече  с  Миней  в  Москве,  в  ресторане.  —  Тогда  я  не
придал  его  словам  значения.  Думал:  болтовня.  Теперь  чувствую:
кулацкий  ублюдок  болтал  не  зря.
 Симонов  взволнованно  зашагал  по  комнате.  Он  нервно  кусал
губы.  Казалось,  он  закричит  от  душевной  боли  или  расплачется
от  обиды.  Мне  стало  жаль  его.  И  я  осторожно  сказал:
 —  Я  видел  у  нее  твою  фотографию.
 Симонов  весь  повернулся  ко  мне.
 —  Какую  фотографию?
 —  Ту,  что  в  коричневой  рамке.  Ты  оттолкнул  Клавдию,  а  она
любит  тебя.
 —  Небось  нарочно  выставила  ее  перед  тобой?
 —  Я  не  предупреждал  ее  о  своем  приходе.  —  И  укоризнен¬
но  продолжал:  —  Подумай,  до  чего  ты  докатился!  Поверил  гряз¬
ной  анонимке,  а  жену,  которая  любит  тебя,  даже  не  выслушал.
Тоже  мне,  Отелло!
 Симонов  насторожился.
 —  Это  еще  что  за  тип?
 —  Был  такой  мавр  в  средневековой  Венеции.  Жуткий  ревни¬
вец.  Ревность  так  ослепила  его,  что  он  задушил  любимую  жену,
ни  в  чем  не  повинную  Дездемону.
 —  Ну  знаешь!  —  возмутился  Симонов.  —  Сравнивать  меня
с  каким-то  средневековым  бандитом!  Меня,  секретаря  обкома
комсомола!
 —  В  том-то  и  беда,  —  ответил  я,  скрывая  усмешку.  —  Тот
был  порождением  отсталой  эпохи.  А  ты-то,  ты,  Николай  Симо¬
нов!  Ты  же  руководитель  трудовой  молодежи!  И  вдруг  такая  же
слепая  ревность!
 —  Хватит  травить,  —  остановил  меня  Симонов.  —  Лучше
скажи,  как  она  там,  Клава?
 Я  неопределенно  пожал  плечами.
 —  Плачет,  убивается.  Вся  извелась.  Любовь,  брат,  такая
штука...  Для  нас  еще  терпимо.  А  девчата  без  любви  чахнут.  Ты
дождешься,  что  Клавдия  высохнет  из-за  тебя.
 Я  готов  был  разглагольствовать  без  конца,  но  он  снова  оста¬
новил  меня:
 —  Хватит!  Давай  ужинать.  Времени  осталось  в  обрез:  скоро
на  вокзал.
 Как  когда-то,  он  достал  из  тумбочки  рыбные  консервы,  пач¬
ку  галет  и  кулек  сахару,  разложил  все  на  столе  и  вдруг  всплес¬
нул  руками.
 —  Эх,  ты  ж,  мамочка!  Хлеба-то  нет.  —  И  растерянно  глянул
на  меня.  —  Как  думаешь,  можно  есть  консервы  с  галетами?
 354

—  С  галетами  так  с  галетами,  —  сказал  я.  —  Не  привы¬
кать...
 Прямо  с  вокзала  я  отправился  в  юридический  институт.  Вре¬
мя  явки  к  месту  службы  не  было  указано,  и  можно  было  часть
последнего  гражданского  дня  потратить  на  свои  дела.
 До  института  добрался  быстро.  Комната  парткома  оказалась
на  первом  этаже.  За  столом  на  пишущей  машинке  бойко  стучал
еще  молодой,  но  уже  полысевший  парень.  Он  оказался  секре¬
тарем  парткома.
 —  Есть  у  нас  такой  студент  Любомиров  Михаил  Иванович,  —
ответил  он  и  окинул  меня  любопытным  взглядом.  —  А  вы  кто
будете,  позвольте  узнать?
 Я  назвался  односельчанином  Любомирова.  Секретарь  усмех¬
нулся.
 —  Везет  ему  сегодня  на  односельчан.  Только  что  познако¬
мил  меня  с  одним,  теперь  вот  вы...  —  и  пояснил:  —  Любомиров
в  гостиной.  Это  тут  же,  на  нашем  этаже,  в  конце  коридора.
 В  коридоре  я  остановился.  Миня  мне  был  не  нужен.  Я  хотел
проверить,  правду  ли  он  сказал  Клавдии  насчет  института.  По¬
чему-то  не  верилось,  что  он  был  студентом.  Секретарь  парткома
развеял  мои  сомнения.  Теперь  можно  было  отправляться  в  воин¬
скую  часть.  Но  разбирало  и  любопытство.  Кому  из  знаменцев
понадобился  Миня?
 Уступив  любопытству,  я  прошел  в  конец  коридора.  Через
стеклянную  дверь  заглянул  в  комнату.  За  столом  увидел  улы¬
бающегося  Миню.  Он  разговаривал  с  рыжеволосым  мужчиной,
сидевшим  спиной  к  выходу.  Оба,  как  видно,  были  увлечены  бе¬
седой  и  обрадованы  встречей.
 Любопытство  окончательно  овладело  мной.  Дождаться,  когда
выйдут,  и  увидеть  знаменца.  А  может,  он  не  односельчанин?
Мине  ничего  не  стоило  соврать  секретарю  парткома.  Я  отошел
к  окну,  шире  распахнул  створки.  Делая  вид,  что  увлечен  чем-то
на  улице,  я  надеялся  разглядеть  их,  не  выдав  себя,  и  узнать  го¬
стя  Мини,  если  он  в  самом  деле  был  из  нашей  деревни.
 Ждать  пришлось  недолго.  Дверь  гостиной  со  скрипом  отвори¬
лась,  и  в  коридор  вышли  Миня  и  его  отец  Петр  Фомич.  Это  было
так  неожиданно,  что  я  чуть  не  растерялся.  Но,  вовремя  спохва¬
тившись,  глубже  высунулся  в  окно.
 —  Денежки  поскорей  высылай,  —  услышал  я  голос  Ми¬
ни.  —  Иначе  можем  потерять  все.  И  само  дело  лопнет  как  мыль¬
ный  пузырь.
 355

—  В  ближайшие  дни  вышлю,  —  обещал  старик  Лапонин.  —
А  ты  не  забудь  потом  рассчитаться.
 —  Не  забуду,  можешь  не  беспокоиться,  —  пообещал  Ми¬
ня.  —  Верну  все,  даже  с  процентами...
 Они  скрылись  в  вестибюле.  Я  направился  туда  же.  Сейчас
Миня  проводит  отца  и  тут  же  вернется.  Тогда  мы  и  встретимся.
Теперь-то  я  уж  не  откажусь  от  этой  встречи.
 Миня  и  в  самом  деле  вернулся  скоро.  С  озабоченным  видом
направился  к  лестнице,  ведущей  наверх.  Я  преградил  ему  путь.
Узнав  меня,  он  вздрогнул.  Но  тотчас  изобразил  на  лице  улыбку
и  с  деланным  удивлением  воскликнул:
 —  Касаткин?  Ты  чего  тут?
 Довольный  его  замешательством,  я  усмехнулся.
 —  Да  вот  зашел  повидаться.  Чай,  мы  земляки,  хоть  и  не
кунаки.
 Не  поверив,  Миня  насторожился:
 —  Говори,  зачем  явился?  Болтать  нет  времени.
 —  Хотел  набить  тебе  морду  за  гнусную  анонимку,  которую
ты  послал  Симонову.  Да  вот  раздумал.
 Миня  довольно  осклабился.
 —  Испугался?
 —  Нет,  не  испугался.  Понял,  что  с  тобой  надо  бороться  не
кулаками...  —  И,  остановив  его,  спросил:  —  И  кем  собираешь¬
ся  стать  после  института?
 Миня  с  вызовом  выпятил  грудь.
 —  Прокурором!
 —  Та-ак,  —  протянул  я.  —  К  мечу  нашему  тянешься?  К  ме¬
чу  правосудия?  Чтобы  поражать  нас  нашим  же  оружием?
 —  Оно  такое  же  твое,  как  и  мое,  —  сказал  Миня.  —  Я  ведь
тоже  советский.
 —  Это  ты-то?
 Кулаки  Мини  сжались  так,  что  пальцы  побелели.
 —  А  у  тебя  есть  доказательства  обратного?
 —  Доказательств  у  меня  немало.  Но  пока  хватит  одного:
твоя  сегодняшняя  встреча  с  отцом.
 Миня  подвигал  желваками  на  скулах.
 —  Выследил?
 —  Увидел  случайно.  А  только  и  без  этого  знал,  что  порвал
ты  с  ним  для  виду.
 —  Я  его  не  приглашал.  Сам  приехал  по  делу.  А  кроме  всего
прочего,  он  отбыл  срок,  выпущен  на  свободу,  пользуется  граж¬
данскими  правами.  Так  что  нет  у  тебя  доказательств.  Ясно,  Хви-
ляка?  —  И  вдруг  растянул  губы  в  ухмылке:  —  Послушай,  мо¬
жет,  кончим  враждовать?  В  самом  деле,  сколько  можно?  Ведь
356

мы  уже  не  те,  какими  были.  Посмотри  на  себя.  В  Знаменке  ты
был  голодранцем.  А  сейчас?  Руководящий  работник,  высшее  об¬
разование.  Не  топтался  на  месте  и  я.  Может,  помиримся?  А?
 Такой  наглости  я  не  ожидал  даже  от  него.  Захотелось  и
впрямь  двинуть  ему  по  роже.  Но  я  подавил  это  желание  и  с
презрением  сказал:
 —  Ну  нет!  Миру  между  нами  не  бывать.
 —  Это  почему?
 —  А  все  потому  же.  С  врагами  деремся  насмерть.
 —  Скажи,  какой  драчун!  —  усмехнулся  Миня.  —  За  столько
лет  не  угомонился.  —  И  притворно  захихикал.  —  Как  же  ты
собираешься  драться?
 —  Узнаешь  потом.  Сейчас  скажу  только  одно:  прокурор¬
ского  звания  тебе  не  видать  как  своего  носа.  А  наш  грозный
меч  скорей  упадет  тебе  на  голову,  чем  попадет  в  твои  руки.
 Сказав  это,  я  повернулся  и  зашагал  к  выходу.  А  Миня  стоял
на  месте  как  прикованный,  и  я  чувствовал  его  злобный  взгляд.
 Нелегко  привыкать  к  новой  жизни.  Тем  более  к  такой,  кото¬
рая  вся  расписана  по  часам.  И  в  которой  все  делается  по  коман¬
де.  Тогда  кажется,  что  из  тебя  вынули  все  чувства  и  оставили
только  одно:  способность  воспринимать  команду.
 Все  же  мне  нравилась  красноармейская  жизнь.  Нравилось
и  подразделение,  в  которое  я  попал.  Это  была  особая  команда.
Она  состояла  из  специально  подобранных  курсантов.  Все  они
были  либо  коммунистами,  либо  комсомольцами.  Все  имели  выс¬
шее  образование.  И  конечно,  все  горели  желанием  честно  вы¬
полнить  свой  долг.
 Однажды  меня  вызвал  комиссар  полка.  Приняв  рапорт,  что
я,  курсант  такой-то,  по  его  приказанию  явился,  он  сказал:
 —  Звонили  из  вашего  политуправления.  Просили  приехать  к
начальнику.  Возьмите  увольнительную  и  отправляйтесь...
 И  вот  я  опять  оказался  в  коридоре  политуправления.  Только
теперь  он  был  безлюден,  и  удары  моих  сапог  с  подкованными
каблуками  гулко  раздавались  в  тишине.
 Остановившись  перед  знакомой  дверью,  я  расправил  гимна¬
стерку  под  поясом  и  вошел  в  приемную.  За  столом  с  телефо¬
нами  сидела  та  же  секретарша.  Выслушав  меня,  она  встала  и
.ушла  в  кабинет.  Скоро  вернулась  с  кипой  бумаг.  И,  оставив
дверь  полуоткрытой,  сказала:
 —  Пожалуйста,  заходите!
 Я  вошел  в  кабинет.  Начальник  сидел  за  массивным  письмен¬
ным  столом,  боком  придвинутым  к  окну.  А  в  креслах  у  стола
чуть  ли  не  по  плечи  утопали  чернявый  помощник  по  комсо¬
357

молу  и  Осадчий.  Все  трое  внимательно  посмотрели  на  меня.
А  я  подошел  к  столу  и  четко  отрапортовал:
 —  Товарищ  начальник,  по  вашему  вызову  прибыл!..
 Начальник  вышел  из-за  стола,  пожал  мне  руку  и  сказал:
 —  Здравствуйте!  Рад  вас  видеть!..
 Помощник  тоже  поздоровался  и  произнес,  как  будто  мы  были
знакомы  со  дня  рождения:
 —  Привет,  дружище!
 А  Осадчий  стиснул  мои  руки,  глянул  голубыми  глазами  в
лицо  и  воскликнул:
 —  Какой  бравый!  Будто  солдатом  родился!..
 Чернявый  помощник  поставил  для  меня  стул  между  крес¬
лами.  Начальник  же  сказал:
 —  Понимаете,  вас  неправильно  призвали  в  армию.  В  том
смысле,  что  не  должны  были  сейчас  призывать...  В  политуправ¬
лении  проморгали  истечение  вашей  отсрочки  и  заблаговременно
не  продлили  ее.  А  исполнявший  обязанности  начальника  полит¬
отдела  Гусаров  не  доложил  об  этом  политуправлению.  Мы  сей¬
час  обсуждали  это  дело  с  товарищем  Осадчим  и  пришли  к  вы¬
воду,  что  должны  исправить  эту  ошибку.  Но,  прежде  чем  поста¬
вить  вопрос  о  вашем  возвращении  в  политотдел,  решили  сна¬
чала  посоветоваться  с  вами.  Как  вы  сами  смотрите  на  это?
 Вспомнились  горячие,  дружные  ребята.  Еще  бы  поработать  с
ними!  Довести  до  конца  хотя  бы  некоторые  дела.  А  как  бы  об¬
радовалась  Маша!..
 Но  тут  же  образ  ее  заслонил  отец,  которого  я  едва  помнил.
Он  погиб  на  войне,  развязанной  германцами.  Вместе  с  ним  по¬
гибли  тысячи  таких  же,  пи  в  чем  не  повинных  людей.  Теперь
Германия  снова  грозила  оружием.  И  я  твердо  сказал:
 —  Нет,  не  надо  ставить  этот  вопрос.  Раз  уж  призвали,  дайте
дослужить  до  конца.  Фашисты  в  Германии  голову  поднимают.
Может,  воевать  придется?
 Лицо  начальника  стало  суровым.
 —  Да,  фашисты  наглеют,  —  сказал  он,  —  ив  любой  момент
могут  сорваться  с  цепи.  Все  это  так.  Но  дело  касается  обяза¬
тельного  постановления.  И  никто  не  имеет  права  нарушать  его.
 Я  подумал  и  решительно  сказал:
 —  В  таком  случае  прошу  считать  меня  добровольцем.
 На  лице  начальника  дрогнула  едва  заметная  улыбка.
 —  Это  уже  другое  дело,  —  сказал  он  и  обратился  к  Осад¬
чему  и  помощнику:  —  Как  думаете,  товарищи?
 —  Надо  оставить  его  в  армии,  —  предложил  помощник.  —
Пусть  служит  на  благо  Родины!
 А  Осадчий  беспомощно  развел  руками  и  произнес:
 358

—  Ну  раз  так,  то  ничего  не  поделаешь.  Давайте  удовлетво¬
рим  его  желание.
 —  Хорошо,  —  согласился  начальник,  обратившись  ко-  мне.—
С  волей  вашей  не  считаться  не  можем.
 Я  встал.
 —  Можно  быть  свободным?
 Начальник  подошел  ко  мне,  крепко  пожал  руку.  И  так  же
четко  ответил:
 —  Можно,  товарищ  боец!  Отправляйтесь  в  свою  часть.  И  вер¬
но  служите  Отечеству!
 Осадчий  попросил  разрешения  проводить  меня.  Начальник
политуправления  согласно  кивнул:
 —  Да,  да!  Пожалуйста!
 Мы  вышли  в  коридор.  Осадчий  нерешительно  спросил:
 —  Как  у  тебя  с  травмой?
 —  Да  пока  ничего,  —  ответил  я.  —  Не  жалуюсь.  Ну  а  если
что,  так  в  армии  есть  врачи.
 —  Но  все  же  береги  себя.  В  армии-то  потрудней,  чем  в  по¬
литотделе.
 —  Есть  поберечь  себя!  —  по-военному  четко  ответил  я.
 —  Вот  так!  —  сказал  Осадчий.  —  -А  теперь...  —  Он  сжал
мои  плечи.  —  Будь  здоров!  Честно  служи!  И  не  забывай  друзей!
 Прогромыхав  подкованными  сапогами  по  коридору,  я  вышел
на  улицу.  По  ней  двигались  москвичи.  Они  разговаривали  между
собой,  шутили,  смеялись.  Я  шагнул  в  этот  живой  поток,  слился
с  ним  и  почувствовал  гордость.  Я  был  воином  Красной  Армии.
Защитником  моих  добрых  и  миролюбивых  соотечественников.

БОЛЬШИЕ  ПОИСКИ
 С  творчеством  Олега  Куваева  я  позна¬
комился  в  середине  шестидесятых  годов,
хотя  печататься  Олег  начал  значительно
раньше.
 Шестидесятые  годы.
 Именно  тогда  зазвучали  чисто  и  прав¬
диво  рассказы  и  повести  Олега  Куваева,
и  многочисленные  читатели  вдруг  об¬
наружили,  что  ключевые  позиции  окру¬
жающей  их  жизни  принадлежат  не
тем,  кто  видит  мир  сквозь  искрив¬
ленную  призму  героев  от  «исповеди»,  а
людям  ясного  и  доброго  ума  и  непреклон¬
ного  действия,  какими  предстали  перед
ними  герои  книг  Олега  Куваева.
 Они  были  тоже  сложны,  эти  герои,  но
их  сложность  шла  не  от  самолюбования,
не  от  одного  чистого  желания  понять  свое
место  и  назначение,  но  прежде  всего  от
желания  быть  нужными  обществу,  людям.
Полезная  деятельность,  и  только  она,  ста¬
вилась  ими  во  главу  угла.  Все  остальное
расценивалось  как  благоприобретение,
доступное  при  желании  каждому.
 «Рационализм»,  —  скажет  искушен¬
ный  оппонент.  Нет,  ответим  мы,  характер¬
нейшая  черта  того  самого  поколения,
из-за  которого  было  сломано  такое  мно¬
жество  копий.  Поколения  Олега  Куваева.
И  тут  мы  должны  обратиться  к  некото¬
рым  фактам  из  биографии  писателя.
 Олег  Михайлович  Куваев  родился
в  1934  году  под  Вяткой.  Его  мать  всю
жизнь  проработала  сельской  учительни¬
цей,  а  отец  —  путейцем.  Род  занятий  ро¬
дителей  в  определенной,  мере  повлиял
860

на  выбор  Олегом  будущей  профессии.  Книги,  которых  было  не¬
мало  в  доме,  пробудили  у  него  любознательность  и  тягу  к  не¬
ведомому,  а  мчащиеся  мимо  полустанка  поезда  манили  вслед
ва  собой.  Как  бы  там  ни  было,  окончив  школу,  Олег  поступает
в  геологоразведочный  институт.  После  его  окончания  работает
в  разных  местах  страны  —  на  Тянь-Шане,  на  Чукотке,  в  Певе-
ке,  на  острове  Врангеля.  Знакомится  и  бок  о  бок  живет  с  людь¬
ми,  о  которых  когда-то  читал  в  книгах,  —  с  добытчиками  золо¬
та,  с  шурфовщиками,  с  геодезистами  и  картографами.  Наблю¬
дает  их  в  жизни,  в  работе.  И  пробует  описать,  ибо  то,  что  он
видел,  вырастало  перед  его  мысленным  взором  в  огромное  худо¬
жественное  полотно,  которое,  по  его  святому  убеждению,  не  долж¬
но  было  пропадать  втуне.
 Так  начинались  истоки  творчества.  И  когда  одна  за  другой
в  печати  появились  такие  повести  Куваева,  как  «Чудаки  живут
на  Востоке»,  «Весенняя  охота  на  гусей»,  ценители  слова  пла¬
стического  и  образного  поняли,  что  в  нашу  литературу  пришел
новый  писатель.  Талантливый,  чистый,  целеустремленный.
 Действительно,  в  прозе  Олега  подкупало  все  —  и  необычные
условия,  в  которых  развивался  сюжет  (как  правило,  это  были
Крайний  Север  и  Дальний  Восток,  которым  писатель  остался
верен  навсегда),  и  мастерское  описание  природы,  и,  разумеется,
люди.  Потому  что  в  конечном  счете  Олег  писал  о  них.
 Его  привлекали  личности  сильные.  И  это  закономерно,  потому
что  ради  чего  писатель  должен  обращаться  к  персонажам  уны¬
лым,  мелким  и  незадачливым?  К  тому  же  Олег  и  сам  был  силь¬
ным  человеком.  Не  суперменом,  в  таких  он  не  верил,  но  тем,
кто  в  нужный  момент  делает  все  необходимое  для  достижения
общего  успеха.  И  здесь,  говоря  о  героях  Куваева,  нам  хочется
сделать  еще  одно  небольшое  отступление.
 Куваев  не  бытописатель.  Романтик  по  складу  души,  по
взгляду  на  предметы  и  явления,  он  и  в  творчество  привнес  то,
что  определяет  романтику  как  мировоззрение.  И  низкий  поклон
ему  за  это,  ибо  в  последнее  время  романтике  сильно  не  повезло.
Ее  эпигоны,  коим  несть  числа,  низвели  романтику  до  чего-то
чуть  ли  не  ругательного,  во  всяком  случае  до  того,  что  употреб¬
ление  этого  слова  стало  вызывать  этакую  пренебрежительную
усмешку.
 С  первых  же  шагов  в  литературе  Куваев  презрел  подобные
представления  и  убедительно  доказал  их  ложность  и  псевдоче¬
ловечность.  Ему  претит  романтика  сусальная,  претит  сюсюканье
вокруг  нее;  его  коробит,  когда  действительность  подменяют  кар¬
тонными  театральными  декорациями,  когда  рождаются  расхожие
фразы  о  туманах,  о  суровых  северных  ветрах,  о  затерянности
и  одиночестве  северного  бородатого  скитальца  и  о  его  тоске
по  серым  (голубым,  черным,  зеленым  и  т.  д.)  глазам.  Куваез
видит  романтику  не  во  внешних  ее  признаках.  Она  для  него
всегда  поиск.  Золота  ли,  своего  места  в  жизни,  новых  ли  путей
в  работе,  в  отношениях  с  людьми.  Но  на  первый  план  писатель
всегда  ставит  труд,  работу,  деятельность.  Труд  и  романтика  для
него  синонимы.  Эту  же  философию  исповедуют  и  его  герои,  что
наилучшим  образом  Куваев  отобразил  в  своем  последнем  ромаве.
 Да,  к  сожалению,  роман  «Территория»,  который  наш  чита¬
тель  прочтет  в  этом  томе  приложения,  стал  последним  произве¬
дением  Олега  Куваева.  Ранняя  и  неожиданная  смерть  оборвала
361

его  высокую  песню,  но  оставленное  им  всегда  будет  трогать
нас  своей  чистотой  и  бескорыстием.
 Успех  любого  литературного  произведения  всегда  определяет¬
ся  его  правдой.  Она  единственное  назначение  литературы,  и  пи¬
сатель,  сумевший  выразить  ее,  оставит  по  себе  благодарную  па¬
мять.  Подтверждение  тому  —  поистине  всенародное  признание
«Территории».  Едва  появившись  в  печати,  роман  вызвал  много¬
численные  отклики  и  выдержал  несколько  переизданий.  Однако
интерес  к  нему  не  ослабевает  и  по  сегодняшний  день.  Чем  же
обусловлено  такое  пристальное  читательское  внимание?
 «Территория»  —  это  роман  о  том,  как  искали  чукотское  зо¬
лото,  Тема  сама  по  себе  вызывает  закономерный  интерес,  но  глав¬
ное,  конечно,  не  в  этом.  Главное  состоит  в  том,  как  писатель
осмыслил  эту  тему,  как  сумел  выразить  ее  внутренний  пафос.
И  здесь  Олега  Куваева  можно  по  праву  назвать  первооткрыва¬
телем,  ибо  и  форма  и  содержание  романа  не  имеют,  по  сути,
аналогий.  Его  чисто  внешняя  условность,  непривязанность  к  ка¬
кой-то  конкретной  географической  координате  —  не  формальный
изыск.  Это  глубоко  рассчитанный  автором  прием,  который  позво¬
лил  ему,  не  стесненному  никакими  территориальными  рамками,
прийти  к  широким  обобщениям,  действительным,  на  наш  взгляд,
для  всех  ситуаций  подобного  рода.  То  есть,  если  говорить  опре¬
деленнее,  «Территория»  —  это  мастерски  описанная  технология
золотоискательства  вообще,  как,  например,  в  голом  своем  виде
такой  же  технологией,  но  китобойного  промысла,  является  «Моби
Дик»  Германа  Мелвилла.  Однако  технологию  в  нашем  случае
нужно  понимать  не  в  узком  значении  этого  слова  как  произво¬
дительного  процесса,  но  и  как  сплав  его  с  теми  отношениями,
которые  политическая  экономия  определяет  термином  «производ¬
ственные».  А  они,  как  известно,  немыслимы  без  людей,  и  по¬
следние,  таким  образом,  вновь  выступают  у  нас  на  первый
план.
 Итак,  люди.  Начальник  управления  Чинков,  инженер  Бакла¬
нов,  прораб  Салахов,  промывщик  Куценко  и  другие.  Разные  это
люди,  и  разными  путями  попали  они  на  Территорию,  нэ  при
всем  их  отличии  их  роднит  главное  —  отношение  к  труду.  Они
его  адепты,  другого  слова  тут  не  подберешь.  Работа  —  смысл
их  жизни,  ее  счастье  и  радость.  Трудное  счастье  и  трудная  ра¬
дость,  но  других  они  не  хотят.  Не  за  туманом  и  не  за  длинным
рублем  ехали  они  на  край  света.  Они  работают!  Как  говорится,
вкалывают,  а  всякие  выгоды  —  это  для  них  уже  вторичное.
 Трезво  и  умно  смотрят  они  на  мир.  И  прекрасно  понимают,
что  всякие  дешевые  штучки,  всякая  показуха  могут  дорого
обойтись  и  тебе,  и  всему  делу.  Как  случилось,  к  примеру,  с
Гуриным,  попытавшимся  «подняться»  над  общечеловеческой  мо¬
ралью,  заменить  ее  своей  доморощенной  философией.  Случай  с
Гуриным,  кстати,  лучшим  образом  показывает  отношение  автора
«Территории»  к  той  сентиментально-банальной  романтике,  о  ко¬
торой  говорилось  выше  и  которую  нужно  бояться  пуще  огня.
 Мы  нередко  встречались  с  Олегом  в  издательстве.  Он  появлял¬
ся  всегда  неожиданно,  всегда  загорелый  и  обветренный  и  полный
разных  планов.  Он  искал  на  Чукотке  следы  Большого  Медведя,
мог  час  и  другой  говорить  о  том,  как  строится  эскимосский
каяк,  мечтал  построить  дом  для  бродяг.  И,  конечно,  писать.
 362

Прекрасно,  что  наш  мир  посещают  такие  люди,  как  Олег
Куваев.  Они  помбгают  нам  сбросить  груз  обыденности,  освобо¬
диться  от  всего  мелкого  И  никчемного.
 Вечная  память  им  за  это!..
 Борис  Воробьев
 ОТ  СВИДЕТЕЛЯ  СЧАСТЛИВОГО...
 В  судьбе  писателя  Филиппа  Ивановича  Наседкина  всего  попо¬
лам.  Резко,  круто,  бескомпромиссно.  И  беды  с  лихвой,  и  радости
с  горкой.  Отсюда,  быть  может,  и  оксюморонность  названий  це¬
лого  ряда  его  произведений:  «Великие  голодранцы»,  «Сладкая
полынь»,  «Трудная  радость».  Нынешнему  поколению,  вступив¬
шему  или  вступающему  в  комсомольский  возраст,  уже  трудно
даже  представить,  что  это  такое  —  стать  первым  комсомольцем,
скажем,  в  своей  деревне  или  поселке.  Филипп  Наседкин  был  им
в  своем  родном  селе  Знаменка  Белгородской  области,  а  затем
секретарем  комсомольской  ячейки.
 А  время  было  трудное  и  тревожное  —  конец  двадцатых  годов.
Строительство  новой  жизни  было  кулакам  поперек  горла,  и  они,
естественно,  сопротивлялись  до  конца.  Немало  коммунистов,  ком¬
сомольцев,  сельских  активистов  погибло  от  их  рук.
 Не  обошла  кулацкая  расправа  и  юного  секретаря  комсомоль¬
ской  ячейки  села  Знаменка.  Подстерегли  его  ночью  на  дороге
и  били  смертным  боем.  Выручили  односельчане,  спасли  от  неми¬
нуемой  гибели.
 В  романе  «Трудная  радость»  есть  эпизод,  когда  работник  по¬
литотдела  Хвиля  Касаткин  теряет  на  поле  сознание  —  это  горь¬
кая  память  автора  о  той  ночи,  это  шрамы  на  голове,  которые
еще  дадут  о  себе  знать  спустя  годы...
 В  начале  тридцатого  года  Филипп  Наседкин  был  уже  секре¬
тарем  райкома  комсомола.  Одновременно  он  заканчивает  рабфак
на  дому  и  поступает  на  литературно-лингвистическое  отделение
Воронежского  пединститута.  К  этому  же  времени  и  относится
начало  его  литературной  деятельности:  он  начинает  писать.
 Писатель  Б.  Дьяков  вспоминает,  как  осенью  тридцать  первого
года  в  редакцию  областной  воронежской  газеты  «Коммуна»  при¬
шел  «долговязый  светловолосый  юноша  в  защитного  цвета  гим¬
настерке,  галифе  и  кирзовых  сапогах».  Он  принес  повесть  «Зеле¬
ное  поле»,  в  которой  рассказывалось  о  комсомольцах,  о  сверстни¬
ках  самого  автора.  В  ней  действовали  живые  люди  и  были
сцены,  где  правдиво  и  искренне  раскрывался  внутренний  мир  де¬
ревенской  молодежи.  Повесть  молодого  литератора,  естественно,
была  не  без  недостатков.  Тем  не  менее  несколько  глав  из  нее
появились  в  яГурнале  «Подъем».  Там  внимательно  отнеслись  к
начинающему  автору  и  оказали  ему  поддержку.
 Вскоре  после  этого  в  литературной  жизни  страны  произошло
важное  событие:  была  ликвидирована  Российская  ассоциация
пролетарских  писателей  и  создан  Союз  писателей  СССР.  Для  два¬
дцатидвухлетнего  Наседкина  этот  факт  стал  своеобразной  сту¬
пенью  в  литературной  биографии  —  его,  во-первых,  утвердили
председателем  оргбюро  Союза  писателей  Центрально-Черноземной
3G3

области,  а  во-вторых,  к  этому  же  времени  относится  и  встреча
с  Алексеем  Максимовичем  Горьким,  оставившая  долгую  и  благо¬
творную  память.
 Наказ  Горького  учиться  совпадал  с  устремлениями  молодого
литератора.  Из  Воронежа  он  уезжает  в  Москву  и  поступает  в
КИЖ  —  Коммунистический  институт  журналистики.  Он  много
читает,  пишет,  постигает  сложности  художественного  творчества.
С  самого  начала  своей  жизненной  биографии  Наседкин  всегда
в  круговороте  событий,  в  гуще  жизни.  Он  не  изменяет  этому  пра¬
вилу  и  во  время  учебы  и  после  нее.  Стремительным  было  раз¬
витие  Советского  государства  в  довоенный  период,  и,  чтобы  по¬
спеть  за  событиями,  необходимо  было  держать  руку  на  их  пуль¬
се.  И  потому  огромное  значение  для  творческого  роста  молодого
журналиста  и  писателя  имела  работа  в  качестве  собственного
корреспондента  «Комсомольской  правды»  в  Казахстане,  на  Украи¬
не,  в  Кабардино-Балкарии.
 В  1933  году,  заочно  окончив  КИЖ,  Филипп  Наседкин  в  по¬
вести  «Пять  дней»  вновь  обращается  к  образам  комсомольцев,
рассказывает  о  подвижническом  труде  молодежи  на  колхозных
полях.  Эта  повесть  была  напечатана  в  журнале  «Молодая  гвар¬
дия»  вскоре  после  ее  завершения.
 Осенью  1938  года  Наседкина  избирают  секретарем  ЦК  ком¬
сомола  Украины,  а  еще  через  год  —  секретарем  ЦК  ВЛКСМ.
В  годы  Великой  Отечественной  войны  он  комиссар  Главного
управления  всеобщего  военного  обучения.  Он  выезжает  в  разные
области  страны,  где  принимает  участие  в  подготовке  подпольных
комсомольсхшх  групп  для  борьбы  в  тылу  врага.  Многие  юноши
и  девушки  получили  из  его  рук  комсомольские  путевки,  уходя
в  партизанские  отряды,  многие  получили  из  его  рук  и  комсо¬
мольские  билеты,  уходя  на  фронт.
 Тяготы  и  лишения  военных  лет  не  могли  не  сказаться  на
здоровье.  Врачи  запретили  работать.  Энергичный,  заряженный
на  постоянное  действие  человек  вдруг  вынужден  был  остановить¬
ся.  После  интенсивной,  напряженной  комсомольской  работы  —
покой,  ощущение  выключенное™  из  жизни.  И,  разумеется,  такое
состояние  не  по  нему,  не  по  его  характеру.  И  потому  он  при¬
нимает  решение  —  учиться  дальше.  Он  поступает  в  Высшую
дипломатическую  школу  и  заканчивает  ее.  И  тут  писателя  на¬
стигает  новый  удар  —  в  тридцать  лет  он  теряет  зрение.
 Но:  «Из  строя  не  выйду!  Сердцем  буду  видеть  жизнь,  людей,
все  краски  земли».
 За  плечами  у  него  еще  не  так  много  лет,  но  они  спрессованы,
прожиты  на  полном  накале.  И  потому  отдача:  «Так  начиналась
жизнь»,  «Пять  лет»,  «Возвращение»,  «Дороги  и  встречи».  И  вот
уже  за  порогом  тьмы  создается  роман  «Большая  семья».  Этих
героев  своей  книги  он  знал  и  видел  раньше,  о  них  он  рассказы¬
вал  уже  в  романе  «Возвращение».  И  он  возвратился  к  ним,  но
уже  на  новом  витке  сознания  и  понимания  их  судеб  и  движения
жизни.
 Писатель-борец,  он  преодолел  свой  недуг,  он  не  покинул  строй,
а  продолжал  идти  вперед.  Выходит  роман  «Красные  горки»,  за¬
тем  «Испытание  чувств»,  «Великие  голодранцы».
 Так  начиналась,  так  продолжалась  и  продолжается  жизнь.
 Роман  «Трудная  радость»  ведет  ту  же  линию,  развивает  ту
же  тему,  которая  прозвучала  в  «Великих  голодранцах».  Мы
364

встречаемся  в  нем  с  Хвилей  Касаткиным,  с  Машей  Чумаковой,
с  Симоновым,  Дымовым  —  героями  уже  знакомыми.  Но  в  их
жизни  уже  произошли  события,  поднявшие  их  на  качественно
новую  ступень:  Маша  Чумакова  —  секретарь  райкома  комсомо¬
ла,  Касаткин  —  помощник  начальника  политотдела  по  комсо¬
молу,  Симонов  —  секретарь  обкома  комсомола,  Дымов  —  секре¬
тарь  обкома  партии...
 Молодой  помполит  Хвиля  Касаткин,  что  называется,  с  места
в  карьер  сталкивается  со  сложностями  работы  в  своей  зоне.
Шел  сев,  а  тракторов  не  хватало.  Не  хватало  и  лошадей,  а  те,
что  имелись  в  наличии,  за  зиму  обессилели  и  отказывались  тя¬
нуть  плуг  или  сеялку.  План  сева  был  под  угрозой,  и  перед  по¬
литотдельцами  была  поставлена  задача  —  засеять  все  колхозные
земли,  вырастить  и  собрать  хороший  урожай  и  сдать  хлеб  госу¬
дарству.
 Политотделами  назывались  партийно-политические  органы,
созданные  ЦК  партии  в  1933  году  и  просуществовавшие  до
1957  года.  Кроме  того,  что  политотделы  являлись  важной  струк¬
турной  частью  армии  и  флота,  они  в  целях  усиления  руковод¬
ства  и  политической  работы  были  организованы  также  в  МТС,
совхозах,  на  транспорте.  Политотделы  действовали  на  основе
особых  инструкций  ЦК  партии,  имели  права  производственных
партийных  комитетов.  Положение  о  политотделах  было  включено
в  Устав  ВКП(б)  на  XVII  съезде  партии  в  1934  году.
 И  поскольку  Хвиля  Касаткин  политотделец  —  это  и  есть
его  прямая  задача.  Его  первый  шаг  в.  плане  конкретной  помощи
колхозникам  одновременно  эффективный  и  конфликтный:  Ка¬
саткин  после  встречи  с  пастухом,  который,  сам  того  не  ведая,
подал  ему  эту  идею,  предлагает  использовать  для  пахоты  коров.
Естественно,  такая  мера  не  может  быть  не  встречена  поначалу  а
штыки.  Но  сознательность,  понимание  важности  общего  дела
берут  верх  над  инерцией  собственничества.  Сцена  собрания  изо¬
бражена  живо  и  достоверно.  Если  бы  еще  подобное  предложение
исходило  от  кого-либо  из  своих,  деревенских,  а  го  политотдел.
Недаром  Юля  Грачева  спрашивает  Касаткина:  «А  когда  вы  на*,
сажать  начнете?»  «А  ежели  мы  станем  хорошо  работать,  вы
уедете  отсюдова?»  И  говорит  такие  слова,  между  прочим,  моло¬
дая  девушка,  завтрашняя  комсомолка.  Подобный  штрих  не  слу¬
чаен  и  объясняет  читателю  многое.
 И  хотя  уже  позади  те  трудности,  с  которыми  Касаткину  и
его  товарищам  по  комсомолу  пришлось  сталкиваться  пять-шесть
лет  назад,  все  равно  деревня  еще  испытывает  сложности  психо¬
логического  и  материального  характера,  еще  хватает  работы  мо¬
лодым  (и  не  молодым)  коммунистам  и  комсомольцам,  чтобы
преодолеть  инерцию  старого  уклада  и  мышления.
 Несколькими  яркими  эпизодами  писатель  воссоздает  перед
нами  атмосферу  тех  лет,  и  один  из  наиболее  запоминающихся  —
эпизод  с  хлебным  фондом.
 Идет  посевная,  а  у  людей  кончается  хлеб.  Пуста  колхозная
кладовая.  Даже  трактористов  кормить  нечем.  Полеводческие
бригады  кормятся  чем  бог  послал.  А  близятся  еще  более  тяже¬
лые  полевые  работы,  массовые.  Как  говорит  председатель  Николь¬
ского  колхоза  Антипов:  «Что  же  будет,  когда  наступит  пропол¬
ка?  Самая  массовая  работа.  А  какая  работа  от  голодных?  Сытым
и  то  на  таком  деле  несладко  бывает.  Вот  я  и  ставлю  вопрос  пе¬
365

ред  тобой  как  перед  прикрепленным  политотдела:  надо  прини¬
мать  меры,  пока  не  поздно...»
 Выход  есть  все  же.  Но  он  непрост,  он  связан  с  очень  серьез¬
ной  ответственностью.  Есть  в  Молчановке  глубинный  хлебопункт,
есть  хлеб  на  этом  хлебопункте.  Но  это  госстрахфонд,  которым
распоряжается  Москва.  И  без  ее  разрешения  никто  не  имеет
права  взять  из  него  нп  одного  килограмма.
 Обком  партии  уже  ходатайствовал  перед  Москвой.  И  полу¬
чил  отказ.  Теперь  проблема  хлеба  стоит  еще  острее.  Собственно,
уже  не  проблема  хлеба,  а  вопрос  престижа  Советской  власти  на
местах:  с  одной  стороны,  она  поднимает  колхозников  на  борьбу
за  высокий  урожай,  а  с  другой,  не  может,  по  сути  дела,  накор¬
мить  их.  Ситуация  непростая  сама  по  себе.  Но  она  осложняется
еще  и  конфликтными  отношениями  среди  тех,  кто  может  и  дол¬
жен  принимать  решения,  брать  на  себя  ответственность.
 Есть  предложение  взять  хлеб  у  государства  взаймы.  Без  раз¬
решения  центра.  Нет  слов  —  намерение  ответственнейшее.  Но  мо¬
лодой  политотделец  Касаткин,  всецело  захваченный  желанием
немедленно  помочь  людям,  а  в  конечном  счете  общему  делу,
на  свой  страх  и  риск  организует  сбор  —  добровольный  сбор  —
излишков  зерна.  Он  обращается  к  человеческой  совести  и  соли¬
дарности:  надо  поделиться  тем,  у  кого  есть  немного,  с  теми,  у
кого  нет  ничего.  И  колхозники  понимают  эту  просьбу,  тем  более
что  коммунист  Касаткин  заверяет  их:  государство  даст  хлеб,
что  хлеб  будет  получен  из  молчановского  госстрахфонда.
 Против  этого  решения  заместитель  начальника  политотдела
по  партработе  Гусаров,  категорически  восстает  против  выдачи
зерна  райуполномоченный  комитета  заготовок  Халдырин,  возра¬
жает  и  секретарь  райкома  партии  Лагунов.  Короче  говоря,  всю
меру  ответственности  должен  взять  на  себя  начальник  полит¬
отдела  зоны  Осадчий.  Настоящий  коммунист,  который  руковод¬
ствуется  не  указкой  сверху,  а  голосом  партийной  совести,  он  не
ищет  легких  путей  и  готов  держать  ответ,  но  сначала  он  даст
колхозникам  хлеб.  И  в  тот  момент,  когда  Лагунов  становится
на  ого  сторону,  приходит  телеграмма  из  Москвы  с  разрешением
выдать  колхозникам  хлебную  ссуду  с  рассрочкой  на  три  года.
 Именно  такие  коммунисты,  как  Осадчий,  формировали  харак¬
тер  Касаткина,  Чумаковой  и  других  их  товарищей  по  работе.
Им  хотелось  походить  на  него  делами,  помыслами,  поведением.
Правда  не  за  Гусаровым,  правда  за  Осадчим.  И  молодые  комму¬
нисты  не  боятся  отстаивать  свою  правоту,  ибо  понимают  ее  не
как  правоту  личную,  а  как  партийную.
 В  этом  плане  показателен  и  характерен  конфликт  Касаткина
с  Симоновым.  Они  товарищи  по  работе,  по  комсомолу.  В  известном
смысле  Касаткин  даже  обязан  Симонову  своим  продвижением.
Но  это  не  мешает  ему  занять  твердую  и  принципиальную  пози¬
цию  в  споре  с  секретарем  обкома.  Симонов,  приехав  в  зону  по¬
литотдела  и  проверяя  состояние  комсомольской  работы,  обращает
внимание  главными  образом  на  ведение  отчетности,  на  уплату
взносов,  оформление  протоколов  и  т.  д.  И  Касаткин  резко  возра¬
жает  против  такого  формального  подхода  к  работе  комсомоль¬
ских  ячеек  на  селе:  «Ты  скажи,  товарищ  Симонов,  зачем  ты
приехал  к  нам?»  —  «Как  это  зачем?  Чтобы  ознакомиться  с  ра¬
ботой  комсомола.  Проверить  состояние  руководства  ячейками».—
«А  мы  думали:  ты  приехал  помочь  нам...»  И  далее,  в  ответ  на
366

решительное  предложение  Симонова  снять  секретаря  ячейки
Лихоносова,  Касаткин  столь  же  решительно  возражает  ему.  Сек¬
ретарь  обкома  видит  в  позиции  своего  товарища  только  подрыв
своего  собственного  авторитета:  «Я  на  своих  плечах  тебя  ио  ком¬
сомольской  лестнице  поднимал,  в  институт  рекомендацию  да¬
вал.  А  ты  чем  платишь  мне  за  все  это?»  На  что  Касаткин  отве¬
чает  Симонову:  «За  то,  что  ты  сделал  для  меня,  я  благодарен.
Но  сейчас  ты  ведешь  себя  неправильно.  Вместо  того,  чтобы
учить,  командуешь.  И  тем  вредишь  не  только  делу,  а  и  себе.
Сам  подрываешь  свой  авторитет...»
 У  героя  романа  Хвили  Касаткина  поистине  трудная  радость,
впрочем,  как  и  у  его  друзей,  —  ведь  они  все  причастны  одному
делу.  И  башмаки  порой  приходится  надевать  на  босу  ногу,  и
поужинать  нечем,  и  поспать  не  всегда  удается.  И  тем  не  менее
они  не  променяют  свою  судьбу  ни  на  чью  другую.  Они  сами
выбрали  ее  и  пройдут  до  конца.  Как  прошли  ее  их  старшие
товарищи.  Как  велела  партийная  совесть.
 В.  Михайлов

СОДЕРЖАНИЕ
 О.  КУВАЕВ.  Территория 	 5
 Ф.  НАСЕДКИН.  Трудная
 радость
 213
 Под  редакцией  О.  ПОПЦОВА,  Э.  ХРУЦКОГО
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том.  2,  1978  г.,
изд-во  «Молодая  гвардия».
 368  с.,  1  руб.
 О.  Куваев.  Территория.  Роман  О.  Куваева  «Территория»
знакомит  читателей  с  нелегким  трудом  геологов,  осваивающих
далекие  районы  Севера.
 Ф.  Наседкин.  Трудная  радость.  Роман  лауреата  премии
Ленинского  комсомола  Ф.  Наседкина  рассказывает  о  трудовом
подвиге  комсомольцев  30-х  годов.
 Редактор  Б.  Воробьев
 Оформление  А.  Шипова
 Обложка  А.  Тюрина
 Рисунки  Ю.  Архангельского  и  А.  Тюрина
Художественный  редактор  В.  Федоров
Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  21/IV  1978  г.  Подписано  к  печати  2/VIII  1978  г.
А06193.  Формат  84Х1081/32.  Бумага  №  1.  Печ.  л.  11,5  (усл.  19,32).
Уч.-изд.  л.  23,3.  Тираж  300  000  экз.  Цена  1  руб.  Заказ  760.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.

г  ЧИТАЙТЕ
 В  СЛЕДУЮЩЕМ  ТОМЕ
ПРИЛОЖЕНИЯ
"ПОДВИГ"
произведения
советских  писателей:
 Ю.  КЛАРОВ.
 Черный  треугольник.  Роман.
 В.  СМИРНОВ.
Жду  и  надеюсь.  Повесть.