„Не быть по еелу!“
Историческій разсказъ.
С -Петепбѵіігъ — 19Л5 г.

'Г'	'*•
*
Настоящій разсказъ заимствованъ изъ разсказа В. В. Крестовскаго (подъ тѣмъ же заглавіемъ), но изложенъ самостоятельно, съ значительными отступленіями въ подробностяхъ.
Ив. Ѳеоктистовъ.
2007054200
Не быть по ееліу!"
Историческій разсказъ.
Муддоаши
ЬИБЛЙОГЁКА
СССР
Iй- *• Ж. Леин


Случилось это въ Петербургѣ, въ царствованіе императрицы Екатерины И.
Однажды осеннимъ вечеромъ въ дверь квартиры сенатскаго канцеляриста Максима Степановича Брод-никова постучался пожилой человѣкъ, по виду изъ помѣщичьихъ дворовыхъ. Ему отворили дверь, и онъ вошелъ въ прихожую. Здѣсь его встрѣтилъ самъ хозяинъ, молодой человѣкъ лѣтъ двадцати съ небольшимъ. Онъ вопросительно посмотрѣлъ на во
шедшаго.
— Здравствуйте, сударь Максимъ Степанычъ! сказалъ тотъ, низко кланяясь. — Аль не признали?
Бродниковъ пристально взглянулъ на вошедшаго
и вдругъ всплеснулъ руками.
НЕ БЫТЬ НО СЕМУ.
1
2
— Господи Боже мой! удивленно воскликнулъ онъ,—Захарычъ!.. Да ты ли это?!.. Какими судьбами?
— А вотъ позвольте доложить вашей милости, началъ Захарычъ степенно,—что барыня моя, госпожа Москотиньева, Марья Даниловна, съ барышней Анной Константиновной, шлютъ вамъ свой усердный поклонъ и велѣли сказать вашей милости, что сегодня онѣ изволили прибыть въ Петербургъ и очень желаютъ видѣть вашу милость.
Услыхавъ это извѣстіе, Бродниковъ необыкновенно обрадовался, бросился на шею Захарычу и отъ души расцѣловалъ его. Мигомъ надѣлъ онъ кафтанъ, епанчу, трехуголку и чуть не опрометью выбѣжалъ на улицу, громко клича извозчика. Черезъ минуту онъ уже сидѣлъ съ Захарычемъ на дрожкахъ и ѣхалъ на Фонтанку къ Семеновскому мосту, гдѣ остановилась госпожа Москотиньева па постояломъ дворѣ, въ номерахъ. На нетерпѣливые разспросы Бродни-кова, да что, да какъ, да зачѣмъ пріѣхали, Захарычъ отвѣчалъ одною неизмѣнною фразой: «авотъ, сударь, какъ увидитесь съ Марьей Даниловной, сами узнаете. А отъ себя одно скажу: дѣло наше трудное, и не приведи Богъ!»
Марья Даниловна встрѣтила Бродникова необыкновенно привѣтливо.
— Здравствуй, Максюша! здравствуй, дружокъ! говорила она растроганнымъ голосомъ. — Ужъ какъ
3
я рада тебя видѣть, и сказать не знаю. Аннушка! кликнула она, подойдя къ двери, ведущей въ сосѣднюю комнату: — прибирайся-ка, сударыня, скорѣе! Максюша здѣсь уже.
Спустя нѣсколько минутъ, въ комнату вошла молодая красивая дѣвушка. При первомъ взглядѣ другъ на друга молодые люди смутились, но потомъ оправились и сдѣлались спокойны по внѣшности; но видно было, что свиданіе это необыкновенно волнуетъ ихъ и радуетъ. Не было никакого сомнѣнія— они любили другъ друга.
Начались, конечно, разговоры о томъ, что произошло за время разлуки. Бродниковъ и Москоти-ньевы были сосѣди по имѣнію и даже состояли въ отдаленномъ родствѣ. Годъ съ небольшимъ тому назадъ Бродниковъ пріѣзжалъ въ отпускъ на побывку къ своей матери; тогда-то, посѣщая Москотиньевыхъ, они сблизился съ Аннушкой, которую зналъ раньше еще маленькою дѣвочкой. Молодые люди незамѣтно полюбили другъ друга, а матери ихъ, видя эту любовь, уже поговаривали межъ собой о возможномъ будущемъ,—что вотъ, молъ, подождать еще годикъ-другой, Максюшу произведутъ въ чинъ сенатскаго секретаря, тогда онъ вернется въ провинцію и можетъ занять тамъ пе послѣднюю должность въ службѣ по выборамъ, а тогда уже можно будетъ честнымъ циркомъ да и за свадебку.
і*
4
Но въ теченіе этого года, оказалось, съ Моско-тиньевыми стряслась неожиданная бѣда, которая и привела ихъ въ Петербургъ.
— Видишь ли, дружокъ, въ чемъ дѣло, объясняла Бродникову Марья Даниловна, усадивъ его къ столу, на которомъ уже шипѣлъ пузатый самоваръ: — имѣньице-то наше, Москотиньевка, родовое, кровное— вѣдь оно намъ ахти-прости сказало.
— Какъ такъ? спросилъ изумленный Бродниковъ.
— Да такъ, что оно теперь уже на наше, а Зубовское. Самъ хорошо знаешь, какая власть теперь у Зубова, у Платонъ Александрыча—какъ же! любимецъ самой государыни, первая власть въ государствѣ, дѣлаетъ, что захочетъ. Ну, и родственники его туда же, по его слѣдамъ идутъ. Сосѣдомъ у меня съ одной стороны, какъ самъ знаешь, Зубовъ, Платонъ Александрыча отецъ. Имѣньице-то наше заложено,—еще при муженькѣ покойномъ заложили. Проценты я платила всегда исправно, да только за прошлогоднимъ неурожаемъ единожды за все время просрочила; однако извернулась, пріобыла себѣ нужную сумму и уже готовилась внести проценты, — какъ вдругъ узнаю, что моя Москотиньевка уже пе моя, а пріобрѣтена въ собственность другимъ. Вообрази себѣ, дружокъ, что приключилось! Сосѣдъ-то мой, старый Зубовъ-то, ужъ давно зарился на мою землю, а свѣдавъ о моей просрочкѣ, не говоря мнѣ ни
— Видишь ли, дружокъ, въ чемъ дѣло.
6
единаго слова, безо всякаго права, въ противность всѣмъ законамъ Божескимъ и человѣческимъ, взялъ да и взнесъ въ казну всю остатошную сумму, въ какой имѣньице числилось въ залогѣ, получилъ закладную себѣ на руки и былъ форменнымъ образомъ введенъ во владѣніе, а насъ съ дочкою, тоже форменнымъ образомъ, выселили изъ собственнаго дома и пустили на всѣ четыре стороны. Что тутъ было дѣлать? Пріютилась я у твоей матери, а потомъ подумала-подумала—призаняла у кого было можно, да свои кой-какіе остатніе гроши были, и вотъ пріѣхала къ вамъ въ Петербургъ искать правды. Еще счастлива, что хоть Захарычъ-то остался, а безъ него совсѣмъ была бы безъ рукъ; вольную ему еще покойный муженекъ далъ, такъ онъ и не достался этому нехристю Зубову. Ну, да хоть и Платонъ Александрыча отецъ, а мы еще потягаемся! Жива не буду, а доведу дѣло до самой государыни. Она, матушка, поди и не знаетъ, какія дѣла творятся у ней въ государствѣ подъ покровомъ ея милости. Ну, а ты, Максюша, помоги мнѣ; какъ ѣхала, на тебя очень разсчитывала: тебѣ вѣдь всѣ пути извѣстны—куда и какъ, къ кому обратиться, когб просить.
Выслушавъ разсказъ Марьи Даниловны, Бродниковъ въ отчаяніи сжалъ голову руками и не могъ сказать ни одного слова.
7
— Трудное это дѣло! произнесъ онъ наконецъ со вздохомъ.—Такое трудное, что и сказать нельзя! И ума не приложу, что тутъ сдѣлать...
— Да ты вѣдь, дружокъ, не гдѣ-нибудь служишь, а въ самомъ Сенатѣ—съ какими людьми водишься!
— Ахъ, матушка Марья Даниловна, сказалъ печально Бродниковъ,—служу-то я въ Сенатѣ, да что я тамъ?—послѣдняя спица въ колесницѣ, всего-навсего- канцеляристъ, то-есть ровно какъ бы ничего.
— Да ты вѣдь какихъ людей видишь, знаешь, ктб стоитъ у власти, ктб подобрѣе да посмѣлѣе. Мнѣ одного только вѣдь и надо, чтобы довели до матушки-царицы, а ужъ она, вѣдомо, такъ этого дѣла не оставитъ, войдетъ въ мое горькое вдовье положеніе—сама вѣдь вдова. Вѣдь дѣло-то мое правое, не беззаконія какого прошу.
— Да съ кѣмъ тягаться-то? со вздохомъ сказалъ опять Бродниковъ: — съ самимъ Зубовымъ... Шутка сказать! Вѣдь на его сторонѣ всѣ, рѣшительно всѣ. Вотъ вы бы поглядѣли, матушка Марья Даниловна, какъ онъ себя держитъ—ровно султанъ какой: взметнетъ милостиво взоромъ—и осчастливленъ человѣкъ, а нахмуритъ бровь — и пропалъ человѣкъ навѣки. Онъ такъ всемогущъ, что даже самъ свѣтлѣйшій князь Потемкинъ-Таврическій—ужъ на что сила!— а и тотъ теперь почти ничто передъ Платонъ Александрычемъ. А вы съ нимъ бороться затѣяли!
8
— А матушка-то царица на что?
— Что царица! Царица видитъ въ немъ образецъ всѣхъ совершенствъ и души въ немъ не чаетъ. А онъ, конечно, постарался окружить ее своими приспѣшниками, такъ что правда до нея лишь съ большимъ трудомъ доходитъ.
— Такъ по твоему что жъ, такъ все дѣло и бросить? Такъ и помириться на томъ, что тебя па склонѣ лѣтъ твоихъ, какъ собаку, вмѣстѣ съ дочерью взяли да и вышвырнули изъ родового гнѣзда? Такъ ужъ, значитъ, и правды нѣтъ болѣе въ нашей имперіи?
— Правда есть, какъ не быть! возразилъ Бродниковъ,—правда сыщется, да надо довести дѣло до самой императрицы. Она бы, не взирая на все расположеніе свое къ Зубову, не допустила бы, чтобъ въ ея монархіи, подъ ея скипетромъ, учинялись столь низкія дѣйствія. Но вопросъ въ томъ, какъ довести объ этомъ до ея монаршаго воззрѣнія? Кто возьметъ на себя доложить ей такое дѣло въ противность всемогущему Зубову? Въ этомъ-то все и затрудненіе!
— А мы вотъ и подумаемъ съ тобой объ этомъ, Максюша; а ты ужъ помоги мнѣ по мѣрѣ силъ твоихъ. Ты петербургскихъ этихъ сильныхъ людей получше моего знаешь. Да кромѣ того и у меня есть рекомендательное письмо къ одной здѣшней особѣ—можетъ-быть и оно пригодится.
9
— А къ какой особѣ, не соизволите ли сказать? спросилъ Бродниковъ.
— Да вотъ сосѣдъ Алфузовъ (чай, помнишь его?— бригадиръ въ отставкѣ) снабдилъ меня цидулкой къ секретарю его сіятельства графа Безбородка; говорилъ, что въ былое время большіе пріятели съ нимъ были.
— А что жъ, это пожалуй и недурно! сказалъ Бродниковъ. — Дѣйствительно, ужъ если кто и можетъ помочь въ этомъ дѣлѣ, такъ именно только одинъ графъ Александръ Андреичъ Безбородко. Онъ вѣдь состоитъ при государынѣ у принятія прошеній, а также докладываетъ ей почти по всѣмъ внутреннимъ дѣламъ, особливо же по тяжебнымъ объ имѣніяхъ.
— Ну, вотъ видишь, какъ хорошо! радостно воскликнула Марья Даниловна.—Самъ Богъ мнѣ невидимо помогаетъ! Снесу я письмо къ секретарю графа, а онъ доложитъ графу, а графъ самой государынѣ — вотъ дѣло-то мое и порѣшится.
— Дай Богъ! сказалъ Бродниковъ. — Только бы Александръ Андреичъ рѣшился доложить государынѣ...
— Доложитъ, доложитъ! сказала Марья Даниловна,—Я на колѣняхъ его упрошу; не устоитъ онъ передъ моими вдовьими слезами. Ну, а теперь, когда все такъ хорошо устроилось, давай и о другомъ, дружокъ, поговоримъ—вѣдь, шутка ли, больше года
10
не видались. Родительница твоя, Максюша, здорова. Прихворнула было передъ моимъ отъѣздомъ, да ничего, все прошло, слава Богу...
И тутъ пошли у нихъ долгіе, уже чисто семейные разговоры, которые для насъ мало интересны.
Наговорились они досыта, и былъ уже поздній часъ, когда Бродниковъ вернулся домой. Настроеніе его было самое смѣшанное —онъ то радовался неожиданному пріѣзду Москотиньевыхъ, то его вдругъ охватывало гнетущее чувство тоски. Надежда на благопріятное рѣшеніе дѣла, которую было возбудила въ немъ Марья Даниловна, мало-по-малу таяла, и молодой канцеляристъ легъ спать въ полнѣйшемъ угнетеніи.
— «Нѣтъ, гдѣ же!» думалось ему противъ воли: «не добиться Марьѣ Даниловнѣ правды... Еще приметъ ли ее Безбородко? Да и захочетъ ли онъ мѣшаться въ такое дѣло?.. Была ему нужда!.. А впрочемъ Богъ не безъ милости! Вся надежда на Него одного: захочетъ — и сдѣлаетъ»...
Съ этою послѣднею мыслію Бродниковъ и заснулъ.
II.
Марья Даниловна не унывала и была преисполнена самыхъ радужныхъ надеждъ.
11
На другой же день отправилась она къ секретарю графа Безбородка. Секретарь принялъ было ее съ необыкновенно важнымъ и напыщеннымъ видомъ, но, прочитавъ врученное ему письмо Алфузова, тотчасъ же измѣнилъ свое обращеніе,—словно ледъ растаялъ подъ весеннимъ солнышкомъ.
— Алфузовъ, Алексѣй Андреичъ, Алеша? Какъ же, помню! Вмѣстѣ служили въ полку, какіе пріятели были! — послѣднюю копѣйку дѣлили пополамъ. Хорошее было времечко! Готовъ, сударыня, все для васъ сдѣлать, что только въ моихъ силахъ.
Онъ подробно разспросилъ Марью Даниловну объ ея дѣлѣ, разсмотрѣлъ документы и сказалъ, что, насколько можетъ сообразить на первый разъ, дѣло ея правое, но нужно пересмотрѣть все дѣло хорошенько и тогда только можно будетъ сказать окончательное мнѣніе; но что во всякомъ случаѣ дѣло это крайне затруднительное, какъ и ей самой понятно; если удастся довести до императрицы, то на успѣхъ можно надѣяться, а нѣтъ—тогда ничего изъ этого не выйдетъ; что онъ постарается подѣйствовать на графа, а тамъ — что Богъ дастъ.
— Во всякомъ случаѣ прямо скажу вамъ, сударыня: приди вы ко мнѣ такъ, сами по себѣ, я бы и слушать не сталъ васъ, потому что съ сильнымъ не борись; по для Алфузова сдѣлаю, такъ ему и скажите, когда съ нимъ увидитесь. Большой пріятель
12
былъ! А ужъ собутыльникъ какой!—и теперь весело вспомнить: шампанское пилъ не бокалами, а прямо бутылками. Да, веселыя времена были!
Марья Даниловна ушла отъ секретаря Безбородка, еще болѣе окрыленная самыми радужными надеждами. Ея бодрость заразила и Бродникова, такъ что и онъ сталъ искренно надѣяться на благополучный исходъ дѣла.
Но время шло, а дѣло все не подвигалось. Марья Даниловна обила порогъ, ходючи къ благожелательному секретарю, но онъ каждый разъ просилъ ее подождать, говоря, что все еще не успѣлъ доложить графу.
— Придетъ время, сударыня, и доложу, говорилъ онъ: — а теперь еще не пора.
И каждый разъ все вспоминалъ Ллфузова—и умилялся.
Марья Даниловна стала приходить въ уныніе.
— Да что жъ это такое, Максюша? говорила она.— Ужъ не водитъ ли онъ меня попросту за носъ?
— Знаете что, Марья Даниловна, отвѣчалъ Бродниковъ послѣ нѣкотораго размышленія,—я такъ полагаю, что онъ, несмотря на ласковыя свои слова, попросту ждетъ отъ васъ взятки, и пока ея не получитъ, до тѣхъ поръ дѣло не двинется.
— Что жъ, Максюша, я готова дать, сколько въ силахъ, да какъ бы не обидѣть человѣка: вѣдь онъ
13
все говоритъ, что хлопочетъ обо мнѣ безкорыстно, ради прежней только дружбы своей съ Алфузовымъ.
— Ахъ, дорогая Марья Даниловна! мало ли что всѣ они говорятъ; а попробуй дать — и возьмутъ.
— Что жъ, Максюша, я попробую: пойду завтра— и дамъ.
И, дѣйствительно, на другой же день Марья Даниловна отправилась къ секретарю графа Безбородка и, улучивъ удобную минуту, предложила ему взятку.
Секретарь нисколько не обидѣлся, но взятки не взялъ.
— Вотъ что, милая моя барынька, сказалъ онъ:— вы себя этимъ напрасно не утруждайте—взятки отъ васъ я не возьму. И не потому не возьму, что не беру ихъ, — какъ не брать! на чтб бы я и жить сталъ? Вы видите, какъ я живу? Развѣ можно жить такъ на одно жалованье? Съ одного жалованья можно только съ голоду ноги протянуть. И епде разъ скажу вамъ—приди вы ко мнѣ сами по себѣ, я бы и разговаривать съ вами не сталъ и за ваше бы дѣло не взялся, потому—не рука; а ужъ если бы и взялся, такъ за взятку, да хорошую! А на то, чтб вы предлагаете, я бы и не взглянулъ—не стоитъ рукъ марать. Такъ вотъ-съ! А не беру съ васъ взятки, я уже говорилъ почему—ради Алфузова: его благодарите! А что до сихъ поръ не доложилъ еще о вашемъ дѣлѣ графу, такъ, милая барынька, имѣйте
14
терпѣніе: за всякимъ дѣломъ къ нему во всякую минуту не пойдешь. Человѣкъ онъ добрый, но все-таки графъ и его высокопревосходительство, не кто-нибудь! — такъ къ нему надо подойти во-время и умѣючи; иначе—только дѣло можно испортить. Вотъ если бы вы были хохлушка—ну, тогда другое дѣло! свою братью, хохловъ, онъ любитъ и для нихъ всегда все готовъ сдѣлать. Итакъ ждите терпѣливо, и если подождете нѣсколько подольше, такъ это къ вашему же благу — съ графомъ вы все-таки увидитесь.
Не совсѣмъ понравился этотъ разговоръ Марьѣ Даниловнѣ.
— «Господи!» думала она: «скблько нужно пройти мытарствъ, чтобы добиться правды! Вѣдь вотъ и хорошій, кажись, человѣкъ попался, а почему онъ доброе дѣло дѣлаетъ?—да только потому, что когда-то съ Алфузовымъ пилъ вмѣстѣ шампанское; а не будь этого, и ничего бы для меня не сдѣлалъ. Да еще надо ждать, когда графъ правой ногой съ постели встанетъ... Но что же дѣлать? — надо ждать».
И не напрасно ждала она. Пришелъ наконецъ день, и секретарь заявилъ ей, что наступила пора дѣйствовать.
— Самый удобный моментъ, сударыня — лучше трудно и ждать: имѣю достовѣрныя свѣдѣнія, что у графа произошли нелады съ Платонъ Александрычемъ, и оба другъ на друга зубы точатъ. Вотъ тутъ-
15
то я съ вашимъ дѣломъ и подойду—это будетъ, какъ лишнее полѣно дровъ въ горящую печь подкинуть. Будьте спокойны, сударыня! — дня два-три, и дѣло ваше будетъ обдѣлано.
Прошло три дня, и Марья Даниловна въ самомъ дѣлѣ получила отъ секретаря извѣщеніе, что графъ приметъ ее завтра, такъ чтобы она явилась къ нему во дворецъ къ такому-то часу, съ прошеніемъ и документами.
И вотъ на слѣдующее утро, къ назначенному часу, Марья Даниловна вступила въ богатыя сѣни дома графа Безбородка.
Въ этихъ сѣняхъ и на площадкахъ широкой мраморной лѣстницы стояли и дожидались чего-то разные ординарцы, сенатскіе курьеры, почталіоны, ливрейные распудренные лакеи, какіе-то бритоголовые хохлы съ чубами и въ жупанахъ, вѣстовые гусары, дежурные мелкіе чиновники и тому подобный людъ, составлявшій неизмѣнную принадлежность громадной дворни и канцеляріи богатаго, сановнаго вельможи того времени. Весь этотъ людъ былъ разодѣтъ въ богатыя пестрыя одежды, расшитъ золотомъ и серебромъ; все кругомъ также сіяло безумною роскошью, такъ что съ непривычки въ глазахъ рябило.
Марьѣ Даниловнѣ стало жутко отъ такого великолѣпія; у ней даже на мгновеніе мелькнула было мысль, ужъ не вернуться ли назадъ,—но она тотчасъ
16
же оправилась, поднялась по лѣстницѣ и вошла въ обширную пріемную.
Пріемная была полна просителей. Здѣсь у одной изъ дверей стояли, по обѣ стороны, два ливрейныхъ раззолоченныхъ гайдука — важные, неподвижные, гладко выбритые—и молча охраняли входъ, изъ ко-тораго долженъ былъ выйти самъ графъ. Время отъ времени по пріемной проходили чиновники или домашняя прислуга,— проходили безшумно, на цыпочкахъ, говоря тише, чѣмъ въ полголоса. Все это лишь увеличивало въ душѣ Марьи Даниловны невольную робость и чувство необыкновеннаго уваженія къ величію того мѣста, гдѣ она находилась. Отродясь еще не видывала она подобныхъ палатъ и такой пышности во всей обстановкѣ.
— <Ужъ если эти холопы и хамы, что стоятъ у дверей, столь важны и горды, то каковъ же самъ-то долженъ быть?» невольно подумалось ей.
Въ это время, невѣсть откуда, словно изъ-подъ земли, вдругъ въ залѣ появился дежурный чиновникъ и громко выкликнулъ:
— Ихъ высокопревосходительство итти изволятъ!
Въ пріемной мгновенно настала могильная тишина; просители вытянулись на своихъ мѣстахъ въ выжидательныхъ нозахъ. Два гайдука, стоявшіе у дверей, разомъ, словно по командѣ, распахнули обѣ половинки дверей — и въ пріемную медленно, какъ
17

бы съ трудомъ передвигая ноги, вступилъ Безбородко. Звѣзды, ордена, пуговицы на камзолѣ и кафтанѣ, эфесъ шпаги, пряжки на башмакахъ—все это было у него изъ бриліантовъ, искрилось и сверкало, производя поистинѣ волшебное впечатлѣніе на простодушную Марью Даниловну.
Въ сопровожденіи секретаря и дежурнаго чиновника Безбородко сталъ обходить посѣтителей и, молча выслушивая ихъ заявленія, принималъ изъ рукъ ихъ бумаги и тутъ же передавалъ секретарю. Къ рѣдкимъ изъ просителей онъ обращался съ вопросами.
Пока Безбородко дошелъ до Марьи Даниловны, она успѣла хорошо разглядѣть его. Къ ея крайнему изумленію, онъ держалъ себя очень просто, лицо его дышало добродушіемъ и веселою привѣтливостью; въ этомъ знатномъ вельможѣ вовсе не было напускной важности и какого бы то ни было желанія придать себѣ устрашающаго величія. По сравненію съ нимъ два гайдука, стоявшіе у дверей, казались ^болѣе значительными господами, чѣмъ онъ самъ. Но, несмотря на это, Марья Даниловна все-таки испытывала необыкновенное волненіе и невольную робость.
Наконецъ Безбородко дошелъ и до Марьи Даниловны и вопросительно взглянулъ на нее. Она же, растерявшись и не зная, что сказать, молчала.
— Ваше высокопревосходительство! заговорилъ тогда почтительно секретарь,—это та самая госпожа
НЕ БЫТЬ ПО СЕМУ.
2
18
Москотиньева, о которой я уже имѣлъ честь докладывать вашему высокопревосходительству.
— А, знаю, помню! съ ласковой улыбкой произ^ несъ Безбородко и милостиво кивнулъ головой Марьѣ Даниловнѣ. — Прошеніе заготовили? документы съ вами? спросилъ онъ.
Марья Даниловна молча дрожащею рукою подала ему бумаги.
— Какъ только ознакомлюсь съ документами, немедленно доложу государынѣ, произнесъ Безбородко, передавая бумаги секретарю.—Конечно, рѣшеніе будетъ зависѣть отъ воли ея величества, но если дѣло ваше правое, то можете надѣяться. Я же, съ своей стороны, постараюсь быть вамъ полезнымъ.
И, милостиво кивнувъ еще разъ головой, Безбородко двинулся дальше.
Словно очарованная, провожала его глазами Марья Даниловна. Утѣшительная надежда широкою волной влилась къ ней въ грудь. Выйдя изъ дворца Без-бородка, она ногъ подъ собой не чувствовала.
ПІ.
Безбородко сдержалъ свое слово и, ознакомившись съ дѣломъ или. вѣрнѣе, положившись на заявленіе своего секретаря, что оно безъ всякаго сомнѣнія правое, доложилъ о немъ государынѣ. Государыня
— Какъ только ознакомлюсь съ документами, немедленно доложу государынѣ.
20
положила па прошеніи Марьи Даниловны слѣдующую резолюцію: «Передать генералъ-прокурору для паи-скорѣйшаго изслѣдованія и, по соображенію съ законами, заготовить указъ Сенату».
Такимъ образомъ дѣло поступило въ Сенатъ, въ руки самого генералъ-прокурора—князя Александра Алексѣевича Вяземскаго. Но князь Вяземскій, заваленный массою занятій и чувствуя себя не совсѣмъ здоровымъ, передалъ это дѣло своему секретарю, отъ котораго теперь все и зависѣло: какъ онъ на дѣло посмотритъ — кого найдетъ правымъ, когб виноватымъ—такъ тому и быть, въ такомъ смыслѣ будетъ написанъ указъ и пойдетъ на подпись государынѣ.
Случайно Бродникову стало это извѣстно, и онъ рѣшился пойти къ секретарю и походатайствовать у него за Марью Даниловну. Но секретарь принялъ его высокомѣрно, какъ какого-нибудь мальчишку, и прямо отказался объясняться съ нимъ по этому поводу, сказавъ только одно, что это государственная тайна. Въ тотъ же вечеръ Бродниковъ передалъ объ этомъ Марьѣ Даниловнѣ, и на семейномъ совѣтѣ было рѣшено, что она сама завтра же пойдетъ къ секретарю и попробуетъ разжалобить его и расположить въ свою пользу. Такъ она и сдѣлала.
Секретарь ее принялъ; но толку изъ этого но вышло никакого, напротивъ. Вотъ какъ Марья Даниловна разсказывала объ этомъ сама.
21
— Ну, Максюша, говорила она вечеромъ, сидя за самоваромъ,—ужъ привыкла я къ судейскимъ порядкамъ у насъ въ провинціи, всего навидалась и наслышалась, но такого, что у васъ тутъ въ Петербургѣ дѣлается, не видала. Вотъ и этотъ — вѣдь въ Сенатѣ служитъ, у самого генералъ-прокурора, ужъ чего, кажись, выше,— а скотина, я тебѣ скажу, такая, что не приведи Богъ! Говорю я ему о дѣлѣ, стараюсь показать, что вся правда на моей сторонѣ, а онъ мнѣ и говоритъ: «знаю-съ». Обрадовалась я и говорю: «значитъ я могу надѣяться на благопріятное рѣшеніе дѣла?»—«А это», говоритъ, «еще не извѣстно: можно такъ и этакъ повернуть— все отъ васъ зависитъ». Удивилась я и спрашиваю: «что это значитъ?» И представь, Максюша, онъ мнѣ предложилъ такую невозможную сдѣлку, что чуть ли не Москотиньевку пополамъ съ нимъ раздѣлить пришлось бы. И предлагаетъ это такъ грубо и дерзко, словно я передъ нимъ деревенщина какая беззащитная, а не полноправная россійская дворянка. Ну, не стерпѣла я тутъ — взяла да и плюнула ему въ глаза. А онъ такой безстыжій— ничего! утерся и говоритъ: «больше намъ, сударыня, бесѣдовать съ вами не о чемъ», открылъ двери и говоритъ: «пожалуйте!» Ну, я и ушла. И ужъ больше, дружокъ, никуда не пойду. Вся душенька моя изныла; не могу — пусть хоть все пропадаетъ.
22
Дѣло принимало такимъ образомъ скверный оборотъ. Пришла было Бродникову въ первую минуту мысль жаловаться на секретаря — но кому? Да и секретарь ото всего отопрется,—и свидѣтелей нѣтъ, такъ какъ разговоръ происходилъ наединѣ. Оставалось одно—положиться во всемъ на волю Божію и ждать, не случится ли чуда.
Черезъ нѣсколько дней послѣ этого Бродникову пришлось дежурить въ Сенатѣ.
Правительствующій Сенатъ въ то время былъ далеко не то, что пынѣ, и поражалъ рѣзкими крайностями въ своемъ внѣшнемъ видѣ. Съ одной стороны — залы сенаторскихъ засѣданій и въ особенности зала общаго присутствія; здѣсь вы видѣли стройныя колонны, блестящіе паркетные полы, мягкія удобныя кресла, столъ съ зерцаломъ, покрытый краснымъ сукномъ съ золотою бахромою и такими же кистями по угламъ, царскіе портреты въ массивныхъ золоченыхъ рамахъ, — все это хотя и подернулось отъ времени копотью, но все же носило на себѣ печать внѣшняго величія и благообразія. Съ другой стороны—сенатская канцелярія; здѣсь—сля-коть'на темныхъ лѣстницахъ, грязь на полу, копоть на потолкахъ и сальныя пятна на стѣнахъ отъ головъ прислонявшихся къ нимъ просителей, сальные огарки въ бутылкахъ вмѣсто подсвѣчниковъ, помадныя банки вмѣсто чернильницъ, — таковъ былъ не
23
приглядный видъ того мѣста, гдѣ подвизался на чиновничьемъ поприщѣ пашъ знакомецъ — канцеляристъ Бродниковъ.
Въ дополненіе къ неприглядному внѣшнему виду канцеляріи былъ и составъ большинства ея чиновниковъ — грубые, неопрятные, по большей части хмельные или же съ похмелья, они являлись истиннымъ бичомъ Божіимъ для несчастныхъ просителей и безъ зазрѣнія совѣсти вымогали отъ нихъ послѣдній грошъ, брали взятки безъ всякаго стыда тутъ же, въ самой канцеляріи, на глазахъ у всѣхъ, не только открыто торгуясь по поводу всякой малѣйшей справки, но даже просто-напросто шаря по карманамъ просителей къ общему удовольствію остальныхъ сослуживцевъ.
Генералъ-прокуроръ Сената, князь Александръ Алексѣевичъ Вяземскій, былъ безсиленъ измѣнить такіе порядки, общіе чиновничьимъ нравамъ того времени. Онъ попробовалъ одно: онъ опредѣлилъ на службу въ Сенатъ нѣсколько молодыхъ образованныхъ людей изъ дворянъ, надѣясь, что они придадутъ приличный видъ канцеляріи и можетъ-быть хоть нѣсколько подѣйствуютъ своимъ примѣромъ на остальныхъ сослуживцевъ. Но трудно было ожидать какого-либо успѣха. Эти молодые люди, воспитанные въ другихъ понятіяхъ, чуждались остального чиновничества и открыто выражали по отношенію къ нему свое пре
24
зрѣніе. Съ своей стороны и остальное чиновничество платило имъ открытою дружною ненавистью и подвергало молодежь постоянному наглому и презрительному высмѣиванію и всяческимъ каверзамъ при всякомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ, пользуясь ихъ неопытностью.
Къ этимъ-то молодымъ людямъ принадлежалъ и Бродниковъ. Онъ получилъ достаточное по тому времени образованіе, былъ отъ природы прямъ и честенъ, п его глубоко возмущали порядки, царившіе въ сенатской канцеляріи; но онъ чувствовалъ полное безсиліе сдѣлать тутъ что-либо хорошее, и если тянулъ еще чиновничью лямку, то единственно лишь въ ожиданіи чина сенатскаго секретаря, который открылъ бы ему возможность получить приличную должность въ провинціи.
Итакъ онъ былъ дежурнымъ.
Было около двухъ часовъ дня. Присутствіе только что кончилось, и генералъ-прокуроръ уже выходилъ изъ залы, какъ вдругъ въ эту самую минуту курьеръ подалъ ему пакетъ. Князь Вяземскій пріостановился, вскрылъ конвертъ и, наскоро пробѣжавъ глазами бумагу, положилъ ее до завтрашняго утра подъ сукно стола и вышелъ изъ присутствія.
Въ половинѣ третьяго въ Сенатѣ, за исключеніемъ сторожа да Бродникова, какъ дежурнаго канцеляриста, не осталось ни души, и Максимъ Степа
25
новичъ, въ полномъ уединеніи и безмолвіи, могъ себѣ свободно разгуливать теперь по всѣмъ сенатскимъ заламъ, садиться на предсѣдательскія кресла, разсматривать портреты, перечитывать въ сотый разъ извѣстные указы Петра Великаго на зерцалахъ, напѣвать и насвистывать вволю, прислушиваясь къ гулкому отголоску пустыхъ громадныхъ комнатъ; по такъ какъ все это приходилось ему аккуратно продѣлывать каждое свое дежурство, то онъ рѣшительно пропадалъ отъ скуки. Въ другое время онъ скороталъ бы свое одиночество за чтеніемъ книги, взятой изъ дому, но на этотъ разъ никакой книги у него не было, да, по правдѣ сказать, при томъ настроеніи, въ какомъ онъ былъ, ему было и не до чтенія: въ головѣ неотвязно сидѣла мысль о томъ, какбе будетъ рѣшенье по дѣлу Марьи Даниловны.
Въ четвертомъ часу сторожъ принесъ ему изъ ближайшаго трактира обѣдъ, съ которымъ Бродниковъ управился быстро, а затѣмъ отъ нечего дѣлать завалился спать на жесткомъ кожаномъ диванѣ, который стоялъ въ дежурной комнатѣ, и проспалъ до вечера.
Его разбудилъ сторожъ, который принесъ зажженную сальную свѣчу въ грубомъ жестяномъ подсвѣчникѣ.
— Который часъ? спросилъ его Бродниковъ.
— Да ужъ восьмой въ началѣ, отвѣчалъ сторожъ.
26
— Можетъ ли быть?.. Экъ я заспался сегодня! Чайку бы теперь хорошо, Макарычъ. Ты какъ насчетъ этого думаешь?
— Что жъ, я самоваръ наставлю. Дѣло обыкновенное.
— Да только ты, Макарычъ, поскорѣе, не копайся.
— Зачѣмъ копаться! Въ секунду будетъ готово.
Однако эта секунда оказалась добрымъ часомъ, и Бродникову было время притти въ себя отъ тяжелаго послѣообѣденнаго сна.
— «Эхъ, хорошо бы теперь быть у Марьи Даниловны!» думалось ему невольно, когда онъ сидѣлъ на диванѣ съ поджатыми ногами: «сидѣли бы мы съ Аннушкой, говорили бы по-хорошему... Ахъ, Анюта, Анюта! и когда это мы съ тобой будемъ жить вмѣстѣ неразлучно?.. Когда-то еще представятъ меня къ чипу?.. А тутъ это дѣло о помѣстьѣ... по всѣмъ видимостямъ приходится сказать ему прости-іірощай!.. А какъ тогда жить—одинъ Богъ знаетъ... Одна надежда на милость Божію—развѣ Онъ повернетъ все по-своему... Но тогда ужъ это будетъ чудо, а о чудесахъ въ настоящее время что-то не слыхать...»
Таковы были печальныя думы нашего молодого героя, и онъ никакъ не могъ отъ нихъ избавиться.
Самовара между тѣмъ все не было. Отъ скуки Бродниковъ взялъ свѣчу и пошелъ снова бродить но заламъ присутствія. Дойдя до генералъ-проку-
27
рорскаго мѣста, онъ подсѣлъ къ нему и приподнялъ сукно. Онъ зналъ, что князь Вяземскій иногда оставляетъ здѣсь кое-какіе просьбы, рѣшенія, указы, подлежащіе еще исполненію и нерѣдко заключающіе въ себѣ что-нибудь интересное.
На этотъ разъ поиски Бродникова были не безуспѣшны,—онъ нашелъ какъ разъ ту самую бумагу, которую князь Вяземскій получилъ передъ уходомъ изъ Сената. Конвертъ былъ вскрытъ, и Бродниковъ вынулъ бумагу и сталъ ее читать.
Но по мѣрѣ чтенія лицо его становилось все блѣднѣе и блѣднѣе, искажаясь болью, ужасомъ и негодованіемъ; руки у него затряслись, и наконецъ самъ онъ весь задрожалъ какъ въ лихорадкѣ. Глаза его безсмысленно стали перебѣгать по бумагѣ; онъ какъ будто пересталъ понимать смыслъ прочитаннаго и наконецъ, уронивъ бумагу на столъ, безсильно припалъ къ нему самъ и, въ отчаяніи схвативъ голову руками, зарыдалъ — глухо, тяжело, отчаянно...
Это былъ высочайшій указъ Сенату по дѣлу дворянки Москотиньевой, и этимъ указомъ дѣло рѣшалось безповоротно въ пользу Зубова. Подъ указомъ значились роковыя слова:
„Бытъ по сему.
ЕКАТЕРИНА".
28
Странное дѣло! Самъ же Бродниковъ еще за минуту до этого ясно понималъ, что дѣло Марьи Даниловны проиграно безповоротно, но когда печальная дѣйствительность встала передъ нимъ воочію — онъ не вынесъ ся, и она была для него полнѣйшей неожиданностью.
Словно обезумѣвъ отъ горя, ломая въ отчаяніи руки, вышелъ онъ изъ залы и машинально направился въ дежурную. Здѣсь онъ въ изнеможеніи остановился.
— «Господи!» мысленно взывалъ онъ изъ глубины своего уязвленнаго сердца: «гдѣ же Ты? гдѣ же Твоя справедливость?»
Въ такомъ положеніи засталъ его Макарычъ, принесшій наконецъ самоваръ.
— Сударь! сказалъ онъ, смотря на Бродникова недоумѣвающими глазами:—да что это съ вами? на васъ лица нѣтъ. Да вы никакъ плачете?
Но Бродниковъ не слушалъ его и, бросившись на диванъ, уткнулся лицомъ въ его спинку и рыдалъ какъ ребенокъ.
— Сударь! я чайку вамъ принесъ... Господи помилуй! Да что съ вами случилось? Все, кажись, хорошо было, а теперь на поди—плачетъ... Аль заболѣли?
— Ахъ, Макарычъ, оставь... чрезъ силу произнесъ Бродниковъ: — тяжело...
— Сударь! да что это съ вами? на васъ лица нѣтъ.
30
— Да что тяжело? что такое случилось?
— Ахъ, Макарычъ, горе... не спрашивай... великое горе... тоска несносная...
— Да какое горе-то? приставалъ сторожъ. — Вѣдь, кажись, все ладно было и никакого горя не было. Откуда же оно явилось? Пустое, сударь! А вы горе-то по боку, коли и впрямь что приключилось. Давайте-ка лучше я вамъ чайку палью — попьете себѣ съ Богомъ, и горю конецъ. Право! Вамъ, можетъ, попритчилось что-нибудь?
Нѣтъ, Макарычъ... не знаешь ты... Теперь мпѣ развѣ изъ пистолета застрѣлиться — и вся недолга!
— Изъ пистолета? Эво-на!
Сказавши это, Макарычъ подозрительно посмотрѣлъ на Бродникова — ужъ не съ ума ли человѣкъ сходитъ? Да нѣтъ, не замѣтно, и впрямь, видно, горе. Кто его знаетъ, можетъ деньги потерялъ, али бумаги какія важныя — хватился, а ихъ нѣту... Бываетъ!
Желая какъ-нибудь утѣшить молодого человѣка, онъ сказалъ:
— Сударь! А вы давайте-ка мнѣ рублишко; погребки еще не закрыты, я мигомъ смахаю, да и принесу вамъ ромку бутылочку, а вы его себѣ сь чайкомъ выкушаете, пуншикъ сдѣлаете — горе-то ваше все какъ рукой сыметъ. Право! Да за одно бы ужъ и меня угостили, и мнѣ веселѣе станетъ. А?
Бродниковъ никогда не пилъ рома, но, чтобы отдѣ-
31
даться отъ разспросовъ Макарыча, далъ ему рубль, и Макарычъ отправился за покупкой.
На этотъ разъ дѣло было сдѣлано скоро, и менѣе чѣмъ черезъ полчаса въ дежурной комнатѣ на столѣ, рядомъ съ шипящимъ самоваромъ, красовалась откупоренная бутылка рома, и Макарычъ уже приготовилъ <пуншикъ> па два стакана.
— Ну, сударь, кушайте на здоровье! говорилъ онъ, начиная пить свой стаканъ.— Вотъ увидите сами, все какъ рукой сыметъ.
— Пей себѣ съ Богомъ, Макарычъ... Я не хочу... послѣ можетъ-быть...
— Ну, какъ хотите, сударь. А я еще стаканчикъ выпью за ваше здоровье.
Выпивъ второй стаканъ, Макарычъ собрался на боковую, простился съ Бродниковымъ, пожелалъ ему доброй ночи и отправился въ свою конурку.
Бродниковъ остался одинъ и долго сидѣлъ неподвижно.
Было уже близко къ полуночи. Отъ испытанныхъ за этотъ вечеръ волненій у Бродникова пересохло во рту, и онъ, желая освѣжить себя и утолить жажду, взялъ свой стаканъ и выпилъ его, не останавливаясь,— чай уже остылъ. Макарычъ сдѣлалъ <пуншикъ> на славу и не пожалѣлъ рому, и Бродниковъ, никогда его не пившій, очень скоро почувствовалъ его дѣйствіе. Ему, и въ самомъ дѣлѣ,
32
стало какъ будто веселѣе. «А вѣдь правду говорилъ Макарычъ!» подумалъ онъ и приготовилъ другой стаканъ, да по неопытности подлилъ рому еще больше, чѣмъ Макарычъ. За вторымъ стаканомъ послѣдовалъ третій — и Бродниковъ постепенно совсѣмъ охме-лѣлъ. Мысли вихремъ летѣли у него въ головѣ, но это не были уже мысли робкаго, пришибленнаго судьбой человѣка, — напротивъ, Бродниковъ чувствовалъ себя въ необыкновенно воинственномъ настроеніи.
— «Быть по сему!» невольно вертѣлось у него въ головѣ: «а почему? Потому что указъ?.. А если указа не будетъ? — тогда и не быть по сему... А гдѣ указъ?.. А, да, знаю... Ну, и не будетъ указа»...
Онъ взялъ бутылку и на этотъ разъ налилъ себѣ голаго рома, такъ около полстакана, и залпомъ выпилъ его. Сдѣлавъ это, онъ уже почти безсознательно, какъ лунатикъ, взялъ свѣчу и вышелъ изъ дежурной. Словно волшебная сила влекла его впередъ— и онъ шелъ и шелъ, направляясь къ залѣ общихъ засѣданій. Впереди него, какъ маякъ, словно свѣтилось генералъ-прокурорское мѣсто, а на немъ указъ, на которомъ огненными буквами сіяла надпись: «Быть по сему!!!»
— Анъ, не быть по сему! вдругъ хрипло вскрикнулъ Бродниковъ и засмѣялся пьянымъ хохотомъ. Хмель разбиралъ его все болѣе и болѣе, и онъ шелъ, пошатываясь и придерживаясь временами за стѣны.
33
И вотъ онъ наконецъ передъ генералъ-прокурор-скимъ мѣстомъ. Указъ лежалъ на столѣ, такъ, какъ его оставилъ Бродниковъ. Бродниковъ схватилъ его и мутными глазами воззрился въ роковую подпись.
— Нѣтъ, шалишь... не быть по сему... не быть... произнесъ онъ заплетающимся языкомъ.
По первоначальная мысль, которая блеснула въ его мозгу — уничтожить указъ, уже вылетѣла изъ его головы. Онъ схватилъ лежавшее на столѣ гусиное перо, обмакнулъ его въ чернильницу и размашистымъ почеркомъ написалъ на указѣ, подъ самою подписью императрицы, тѣ слова, которыя вертѣлись у него въ головѣ:
<Апъ, не бытъ по сему! Не бытъ! Нѣтъ и нѣтъ!!
Не бытъ!!!>
Сдѣлавъ это, онъ взялъ листъ въ вытянутыя руки и, поглядѣвъ на него издали, словно любуясь, тотчасъ замѣтилъ, что не хватаетъ самаго главнаго — подписи. Тогда онъ положилъ листъ на столъ, взялъ снова перо и, обмакнувъ его еще разъ въ чернильницу, крупно подписалъ въ самомъ низу указа, подъ своими словами:
< КАНЦЕЛЯРИСТЪ
МАКСИМЪ БРОДНИКОВЪ*.
НЕ ВЫТЬ ПО СЕМУ.	3
34
Совершивъ этотъ необыкновенный подвигъ, онъ уже охмелѣлъ окончательно. Безсознательно опустился онъ въ кресла и, тяжело и хрипло дыша, безсмысленными глазами уставился на пламя догоравшей свѣчи. Онъ уже не помнилъ о томъ, чтд сдѣлалъ. Въ глазахъ у него двоилось; пламя огарка вдругъ превратилось въ какіе-то расплывшіеся радужные круги; вся комната какъ будто ожила: стѣны съ портретами, кресла, столъ съ зерцаломъ — все это вдругъ завертѣлось передъ нимъ. Его самого закачало, какъ на кораблѣ въ бурю.
Бродниковъ попытался было встать, но тотчасъ же грузно рухнулся обратно въ кресла; голова его уткнулась въ мягкую спинку — и черезъ мгновеніе онъ уже спалъ мертвымъ сномъ.
IV.
— Сударь! а сударь!
— А? что?
— Очнитесь, сударь! Экъ вы хватили вчера-то! Вѣдь уже скоро служба начнется. Искалъ, искалъ я васъ, а вы вонъ куда забрались! Ну, если кто увидитъ! Вонъ и бумаги раскидали,—сохрани Богъ!
Бродниковъ очнулся и съ трудомъ раскрылъ глаза. Передъ нимъ стоялъ Макарычъ и складывалъ какую-то бумагу. Самъ онъ сидѣлъ, развалившись въ
35
креслахъ, на генералъ-прокурорскомъ мѣстѣ, въ залѣ общаго присутствія.
— «Господа! что такое?»
Бродниковъ вскочилъ и съ трудомъ устоялъ на ногахъ. Тутъ онъ вспомнилъ, что вчера пилъ ромъ и, вѣроятно, охмелѣлъ, а въ хмелю забрелъ сюда да здѣсь и заночевалъ.
— Ну, Макарычъ, научилъ ты меня вчера! А сегодня такъ голова трещитъ...
— Ничего, сударь, пойдемте ко мнѣ въ сторо-жовскую. Тамъ вымоетесь да опохмелитесь, кисленькой капусткой закусите — вотъ и поправитесь, все какъ рукой сыметъ. Пойдемте скорѣй, пока еще никто не видалъ.
Говоря это, Макарычъ вложилъ сложенную бумагу въ конвертъ и подложилъ ого подъ сукно.
— Пойдемте, сударь!
Черезъ полчаса Бродниковъ уже сидѣлъ за своимъ мѣстомъ. Голова его все еще продолжала трещать, и и онъ изнывалъ отъ тоски. О томъ, чтб онъ натворилъ вчера, онъ рѣшительно ничего не помнилъ; зналъ только одно, что былъ непростительно пьянъ. «Ни за что больше не буду пить рому!» думалъ онъ: «и пьютъ же люди такую гадость!»
Между тѣмъ стали собираться сенаторы, прі ѣхалъ князь Вяземскій, и скоро открылось засѣданіе.
Вяземскій приподнялъ сукно и взялъ положенныя
3*
36
туда бумаги. Прежде всего опъ вынулъ изъ конверта указъ и приготовился прочесть его, но, развернувъ листъ и всмотрѣвшись, вдругъ съ ужасомъ вскочилъ съ своего мѣста — указъ былъ самымъ наглымъ образомъ испорченъ дерзновенною рукою какого-то безумца.
— Господа Сенатъ! глухо произнесъ онъ, — прошу быть свидѣтелями: здѣсь учинено небывалое, неслыханное, государственной важности преступленье.
Пораженные необычнымъ звукомъ его голоса, сенаторы повскакали со своихъ мѣстъ и обступили его. Глядятъ — и глазамъ своимъ не вѣрятъ: на указѣ, подъ самою подписью императрицы, кѣмъ-то совершенно ясно, размашистымъ почеркомъ написано: <Апъ, не быть по сему! Нѣтъ и нѣтъ!! Не быть!!! Канцеляристъ Максимъ Бродниковъ».
— <Не быть по сему!» раздались голоса: — что такое?..— Что за диковина?..— Какая дерзость!..— Да ужъ не чудится ли намъ чепуха такая?..—Да что это за Бродниковъ? откуда онъ взялся?.. — Должно-быть сумасшедшій какой...
Тутъ Вяземскій вспомнилъ, что дѣйствительно среди чиновниковъ долженъ быть Бродниковъ, и не онъ ли самъ опредѣлилъ его въ числѣ другихъ молодыхъ людей для насажденія добрыхъ нравовъ въ Сенатѣ?
37
— «Ну, удружилъ!» мелькнуло въ головѣ князя: «да нѣтъ, не можетъ быть! Тутъ что-нибудь не такъ».
Немедленно былъ позванъ экзекуторъ.
— Есть у насъ такой канцеляристъ—Бродниковъ? обратился къ нему Вяземскій.
— Точно такъ, ваше сіятельство!
— А кто вчера былъ дежурнымъ?
— Онъ же, ваше сіятельство!
— «А, вотъ оно что!» мелькнуло въ головѣ князя.—Позвать его немедленно сюда!
Необычный тонъ голоса, съ которымъ говорилъ Вяземскій, явное волненіе среди сенаторовъ—все это сообщилось и экзекутору, и онъ уже самъ не свой, еще издали завидѣвъ Бродникова, неестественно громко позвалъ его и приказалъ ему немедленно спѣшить къ генералъ-прокурору. Его волненіе передалось и Бродникову.
— «Ну», подумалъ онъ: «узналъ какъ-нибудь, что я былъ пьянъ и ночевалъ въ его креслѣ. Будетъ нагоняй!.. А срамъ-то какой!»
Но вотъ онъ и передъ генералъ-прокуроромъ.
Вяземскій, вставъ съ кресла, пристально поглядѣлъ на него и дѣйствительно призналъ въ немъ одного изъ тѣхъ молодыхъ чиновниковъ, которыхъ онъ самъ же насадилъ въ Сенатѣ.
— Это ты, сударь, былъ вчера дежурнымъ? сдержанно спросилъ онъ.
— Эго ты, сударь, былъ вчера дежурнымъ?
39
— Такъ точно, ваше сіятельство.
— По окончаніи вчерашняго присутствія, продолжалъ князь,—являлся кто-нибудь въ Сенатъ, изъ своихъ или посторонній?
— Никакъ нѣтъ, ваше сіятельство.
— А самъ ты входилъ въ эту комнату?
— Входилъ, ваше сіятельство... робко произнесъ Бродниковъ.
— Въ такомъ случаѣ подойди-ка сюда, любезный... Ближе... Еще ближе... Къ самому столу ступай.
Бродниковъ робко подвигался къ князю и наконецъ сталъ вплотную около него. Тогда Вяземскій указалъ ему на лежащую на столѣ бумагу и, тыкая дрожащимъ отъ сдерживаемаго гнѣва пальцемъ въ слова, написанныя внизу бумаги, строго, но все еще сдержаннымъ голосомъ спросилъ:
— Это твоей руки писанье?
Бродниковъ взглянулъ на бумагу и тотчасъ призналъ въ ней вчерашній указъ, испортившій ему столько крови. Но, вглядѣвшись въ указанное Вяземскимъ мѣсто, онъ съ ужасомъ прочелъ: <Анъ, не быть по сему! Нѣтъ и нѣтъ!! Не быть!!! Канцеляристъ Максимъ Бродни ковъ >. Бродниковъ глазамъ своимъ не вѣрилъ. Чтб такое?—на царскомъ указѣ кѣмъ-то написано: «не быть!» Вчера онъ самъ читалъ, и этого не было. Кто же написалъ? Подписано: «Максимъ Бродниковъ»...
40 —
— «Господи!'» подумалъ оиъ: «рука моя... Неужели я это написалъ?.. Да когда же?..»
— Ну, сударь, сказалъ Вяземскій, — теперь ты видѣлъ. Отвѣчай же: ты писалъ это?
— Рука моя... но... упавшимъ голосомъ началъ Бродниковъ.
Но Вяземскій не далъ сму договорить.
— Несчастный! закричалъ онъ не своимъ голосомъ.—И ты осмѣлился?!. На императорскомъ указѣ?!. На подлинномъ?!. Ты?!, ты?!.
Губы князя дрожали, на лбу напряглись жилы. Онъ близко придвинулъ свое лицо къ лицу Бродникова и вдругъ отшатнулся.
— Да ты пьянъ! отъ тебя разитъ какъ изъ винной бочки... Взять его! крикнулъ онъ экзекутору:—арестовать его сейчасъ же, набить ему кандалы, какъ государственному преступнику! Прочь съ глазъ моихъ, негодяй!
Экзекуторъ взялъ Бродникова за рукавъ и вывелъ его изъ залы присутствія, и черезъ пять минутъ убитый горемъ, раздавленный судьбою герой нашъ уже сидѣлъ въ одиночной арестантской камерѣ сенатской гауптвахты.
Черезъ пять минутъ герой нашъ уже сидѣлъ въ арестантской камерѣ
42
V.
На другой день утромъ князю Вяземскому предстояло ѣхать съ обычнымъ докладомъ къ императрицѣ, п потому слѣдствіе надъ Бродпиковымъ было произведено быстро.
Онъ показалъ все чистосердечно и не скрылъ ничего: разъяснилъ свои отношенія къ Москотиньевой, какъ прочелъ указъ, какое онъ произвелъ на него впечатлѣніе, какъ онъ нечаянно, вовсе того не желая, напился пьянъ и какъ должно-быть въ пьяномъ видѣ испортилъ указъ. Показаніе это своею искренностью произвело впечатлѣніе на самого князя Вяземскаго, тѣмъ болѣе, что въ тайникѣ души онъ чувствовалъ себя неправымъ по отношенію къ дѣлу Москотиньевой, которое онъ, какъ мы уже знаемъ, даже и не читалъ самъ, а положился во всемъ на своего секретаря.
Какъ ни какъ, а указъ былъ испорченъ, и надо было его возстановить, а для этого необходимо доложить государынѣ, которую все это должно было глубоко огорчить. И вотъ на другой день, въ одиннадцатомъ часу утра, князь Вяземскій, съ переписаннымъ набѣло указомъ, ѣхалъ къ императрицѣ въ крайне тревожномъ настроеніи, придумывая выходы изъ затруднительнаго положенія и ту форму, въ которой можно будетъ доложить объ этомъ государынѣ.
43
Государыня приняла его по обыкновенію въ спальнѣ. Она была въ бѣломъ гродетуровомъ шлафрокѣ и бѣломъ же флеровомъ чепцѣ. Несмотря на свой шестидесятилѣтній возрастъ, она сохранила свои силы и свѣжесть лица; всѣ ея зубы были цѣлы, и она говорила ясно, безъ старческаго пришепетыванія, низкимъ, нѣсколько мужскимъ голосомъ. Старили ее только очки, которыя она принуждена была надѣвать въ эти годы, если ей приходилось читать или писать.
— Здравствуйте, князь! сказала она, протягивая Вяземскому свою бѣлую красивую руку.—Садитесь и докладывайте. Много у васъ сегодня дѣлъ?
— Никакъ нѣтъ, ваше величество! отвѣчалъ князь, поцѣловавъ ея руку и садясь въ кресло противъ нея.
Онъ началъ докладъ. Государыня слушала его внимательно, иногда не соглашалась съ нимъ, нѣкоторыя дѣла приказывала отложить для справокъ, а по остальнымъ производила свои рѣшенія.
Наконецъ всѣ дѣла были доложены, и императрица уже готовилась проститься съ княземъ. Но онъ все еще сидѣлъ въ нерѣшительности на своемъ мѣстѣ и не думалъ вставать.
— Есть у васъ, князь, до меня еще что-нибудь? спросила Екатерина.
— Есть, ваше величество... отвѣтилъ опъ въ смущеніи,— но только, право, не знаю, какъ ужъ и доложить вамъ объ этомъ...
44
— А что такое? Я готова слушать.
— Да вотъ вчерашній указъ вашего величества Сенату... по дѣлу Москотиньевой съ Зубовымъ...
— Что жъ такое? Я ужъ подписала его.
— Да... но онъ... онъ — ваше величество, простите! — онъ нечаянно облитъ чернилами, такъ что подпись вашего величества залита до такой степени, что и разобрать невозможно.
— Неужели? Какой однако случай!
— Наиприскорбнѣйшій, ваше величество! И учинилось это по неосторожности и неловкости одного молодого канцеляриста; а потому пріемлю смѣлость представить вамъ списокъ съ того указа и всеподданнѣйше прошу, не благоугодно ли будетъ вашему величеству подписать его снова?
Екатерина нѣсколько поморщилась и отвѣтила не сразу.
— А гдѣ же прежній? спросила она, подумавъ.
— Ваше величество! заговорилъ въ смущеніи Вяземскій, — прежній указъ такъ испачканъ, что я не осмѣлился... не почелъ приличнымъ представить его на ваше воззрѣніе...
— Напрасно, князь, совершенно напрасно! Должна же я его видѣть, прежде чѣмъ дать вамъ новый.
— Да... но онъ такъ, повторяю, запачканъ, что я не дерзнулъ представить его вамъ, государыня... Такъ вотъ, ваше величество, соблаговолите...
45
И Вяземскій подвинулъ бумагу къ Екатеринѣ.
— Пѣтъ, Александръ Алексѣевичъ, рѣшительно возразила она,—предварительно мпѣ нуженъ прежній, Помимо всего прочаго, меня просто интересуетъ посмотрѣть на него, такъ какъ, судя по вашимъ словамъ, онъ запачканъ какимъ-то необычайнымъ образомъ.
— Въ такомъ случаѣ, сказалъ Вяземскій, вставая, — разрѣшите, государыня — я сію же минуту поѣду и привезу его.
Отъ Екатерины не скрылось смущеніе князя.
— Нѣтъ, зачѣмъ же! сказала она.—Отбитъ вамъ изъ такого пустяка безпокоиться! Пошлите курьера.
Приходилось повиноваться, и черезъ четверть часа прежній указъ былъ уже въ рукахъ генералъ-прокурора.
— Итакъ позвольте мнѣ его сюда, сказала Екатерина, протягивая руку.
Но Вяземскій держалъ указъ, не передавая его.
— Простите, всемилостивѣйшая государыня! заговорилъ онъ въ крайнемъ смущеніи и не подымая глазъ, — я виновать передъ вашимъ величествомъ... Желая спасти чиновника отъ справедливаго гнѣва вашего и принявъ во вниманіе его молодость и неразуміе, я не со всею точностью осмѣлился доложить вамъ объ этомъ случаѣ: указъ вашего величества не чернилами облитъ, а исписанъ продерзкимъ и безумнымъ способомъ...
— Простите, всемилостивѣйшая государыня, я виноватъ передъ вашимъ величествомъ.
47
— Вы меня крайне интересуете и вмѣстѣ изумляете! сказала Екатерина.—Однако подайте его сюда.
Вяземскій передалъ ей указъ.
Екатерина прочла надпись, сдѣланную Броднико-вымъ, и вся вспыхнула.
— Можетъ ли быть, сказала она послѣ долгаго молчанія и уже овладѣвъ собою,— можетъ ли быть, чтобы человѣкъ добровольно сталъ искать себѣ гибели? откуда въ этомъ ничтожномъ чиновникѣ взялось столько духа, чтобы прерскать мой приговоръ?.. Послушайте, князь, я должна знать, какъ произошло все дѣло. Вы разбирали его? виновный допрошенъ?
— Точно такъ, ваше величество!
— Разскажите же мнѣ все, какъ было, ничего не утаивая. Слышите? Я хочу знать все, хотя бы это было самое дурное. Помните, что по своей должности вы обязаны быть со мною совершенно чистосердечны и откровенны. Мнѣ нужно одну правду, и, какая бы она ни была, я ея. не испугаюсь.
Вяземскому ничего болѣе не оставалось, какъ разсказать все, что онъ узналъ отъ Бродникова. Императрица часто перебивала его, задавала вопросы, требовала разъясненій, и въ концѣ концовъ все дѣло предстало передъ нею ясно какъ на ладони. Тогда она облегченно вздохнула.
— Ну! сказала она,—я ожидала худшаго. Меня это утѣшаетъ. Въ чемъ, въ сущности, виноватъ
48
вашъ чиновникъ? — въ томъ, что напился пьянъ и въ пьяномъ видѣ, не помня этого, испортилъ указъ. Я вполнѣ вѣрю его показанію. Не напейся онъ пьянъ, ничего бы и не было. Конечно, это нехорошо, по это еще не Богъ-знаетъ какая вина. Кромѣ того и его отношенія къ этой Москотиньевой невольно побуждаютъ меня быть къ нему возможно снисходительнѣе. Скажите, какъ вы рѣшили съ нимъ поступить?
— Ваше величество, онъ тотчасъ же былъ подвергнутъ строгому аресту на сенатской гауптвахтѣ, а нынѣ уже преданъ суду.
— Ну, зачѣмъ же такъ строго! съ живостью произнесла императрица.—Я совсѣмъ не желаю этого. Освободите его сегодня же отъ всякаго слѣдствія и суда и предайте его поступокъ забвенію.
— Ваше величество! возразилъ князь Вяземскій,— поступокъ его успѣлъ уже получить по всему Сенату такую огласку, что оставаться ему на службѣ прямо невозможно. Подумайте сами, какой это будетъ дурной примѣръ для остальныхъ! Тѣмъ болѣе, что виновный былъ въ тотъ день на дежурствѣ.
— Ваша правда! сказала Екатерина, — я объ этомъ не подумала. Ну, въ такомъ случаѣ пусть онъ подастъ въ отставку и ѣдетъ въ провинцію и тамъ ищетъ себѣ мѣста. Да не пачкайте ему формуляра: я желаю, чтобы все это дѣло было забыто.
49
— Слушаю-съ, ваше величество! Все будетъ исполнено, какъ вы повелѣваете. А теперь не соблаговолите ли подписать указъ?
— Указъ? сказала улыбаясь Екатерина.—Знаете что, князь — указа я пока не подпишу. Вся эта исторія, горе молодого человѣка — сдѣлали то, что я начинаю сомнѣваться, правильно ли я поступила, подписавъ его раньше... Александръ Алексѣевичъ! скажите мнѣ, но только вполнѣ откровенно — сами вы хорошо знакомы съ этимъ дѣломъ? провѣрили его по документамъ? увѣрены въ томъ, что оно рѣшено вполнѣ справедливо?
Вяземскій поникъ головою.
— Ваше величество, виноватъ! Каюсь, что при сложности своихъ обязанностей не успѣлъ съ должнымъ вниманіемъ просмотрѣть его, и мнѣ пришлось положиться на добросовѣстность моего секретаря.
— Ну, вотъ видите, Александръ Алексѣевичъ! Вы положились на секретаря, а я положилась па васъ. Ктб же будетъ водворять справедливость въ государствѣ, когда именно вы, по должности своей, обязаны сопротивляться наисильнѣйшимъ лицамъ; если вы въ чемъ затрудняетсь или сомнѣваетесь— спросите меня, а ужъ я вамъ всегда буду опорой. Дѣло это я хочу пересмотрѣть. Женскимъ сердцемъ своимъ чую, что здѣсь должно быть что-то не такъ. Можетъ-быть пункты закона и на сторонѣ вашего
НЕ БЫТЬ ПО СЕМУ.	4
50
секретаря, но истина и исправедливость— едва ли. Ну, а теперь прощайте, мы и такъ съ вами задержались. Смотрите же, сегодня же присылайте мнѣ все дѣло.
Прошло нѣсколько дней, и дѣло Москотиньевой съ Зубовымъ было рѣшено окончательно и безповоротно, и Марья Даниловна получила высочайшій указъ, уже отпечатанный въ «Сенатскихъ Вѣдомостяхъ»; по этому указу она возстановлялась во всѣхъ своихъ правахъ по имѣнію.
Можно представить себѣ ту радость и слезы благодарности, которыя наполняли одну изъ комнатъ постоялаго двора у Семеновскаго моста! Здѣсь былъ и Бродниковъ, уже уволенный отъ службы.
— Ну, Максюша, говорила Бродникову Марья Даниловна,—теперь всѣ мы немедля отсюда восвояси; я ужъ велѣла Захарычу укладываться. И хотя ты и не достигъ чина сенатскаго секретаря, какъ всѣ мы того ждали, а, напротивъ того, даже потерялъ мѣсто, но я ей-Богу даже рада этому обстоятельству— по крайней мѣрѣ будешь подальше отъ этого гнуснаго крапивнаго сѣмени! Теперь ты къ землѣ возвращаешься, и держись ея, голубчикъ! А коли ужъ будетъ тебѣ охота служить, такъ иди лучше по военной части; по крайности будешь честно лобъ свой подставлять подъ пулю за царя и отечество,
Добрый путь вамъ, господа!
52
а не гнусныя каверзы строить... Спасибо матушкѣ-царицѣ — она одна выручила!
— Да, безъ нея всѣмъ намъ было бы плохо! сказалъ Бродниковъ. — Кромѣ нея на кого было и надѣяться?
— А Богъ-то? вдругъ неожиданно сказалъ Заха-рычъ, который все время почтительно стоялъ у дверей и молча прислушивался къ тому, чтб говорили господа.—Да развѣ, государи мои, безъ Бога такія дѣла сдѣлаются?
— Вотъ что правда, Захарычъ, то правда! сказала Марья Даниловна, всплеснувъ руками. — На радостяхъ совсѣмъ обезумѣли! А о Немъ-то, Милосердомъ, прежде всего надо было вспомнить. Максюша, Анпушка! одѣвайтесь-ка и сейчасъ же всѣ къ Спасителю — отслужимъ благодарственное Господу Богу молебствіе и помолимся за матушку-царицу. И ты, Захарычъ, съ нами—спасибо, что надоумилъ во-время!
И вотъ черезъ нѣсколько минутъ вся семья направлялась на Петербургскую сторону — къ домику Петра Великаго. А черезъ два дня всѣ они, веселые и довольные, уже катили по первопутку по Московскому тракту на родину и мечтали о томъ, какъ они счастливо заживутъ теперь въ родныхъ мѣстахъ.
Пожелаемъ же и мы имъ всего хорошаго и простимся съ ними. Добрый путь вамъ, господа!
-------ф--------
„Читальня Народной Школы* за 1904 годъ.
Аѳонькино счастье. Разсказъ. А. Востромъ. 10 к — Ичанъ Ивановичъ Ползуновъ, изобрѣтатель паровой машины. Н. Чежехо-вой (Съ рис.). 12.—Негры въ Америкѣ. Очеркъ. И. Петрова. 20 к.— Война съ Японіей. Очеркъ. В. Свѣтлова. (Съ картой и рисунками). 15 к. — На Иванѣ Великомъ. Московское преданіе. Вл. Александр. Лебедева. 7. к. — Въ грозу. (Изъ уральскихъ очерковъ). В. Измайлова. 5 к—Волко на войнѣ. (Правдивый случай). Ив. Вазова. Пер. съ болг. /(. Рибарова. 4 к. — Архипъ Осиповъ. Историческій разсказъ. В. Свѣтлова. 5 к. — Король Золотой рѣки или Черные братья. Штирійское преданіе. Джона Рескина. Перев. М. А. Троицкой. (Съ рисунками). 10 к. — Воздухоплаваніе. Краткій историческій очеркъ. (Съ рисунками). 12 к.— На маякѣ. Разсказъ Бенвенути. Пер. И. Петрова. 3 к. — Анти. Разсказъ. Г. Т. Сѣверцева. 4 к. — Алексѣй Парѳеновъ. (Быль). М. В. Васильковской. 6 к.—Юкагиры. Очеркъ. В. Харузиной. 5 к.— Вода долбитъ камень. Очеркъ. Ив. Игнатьева. (Съ рисунк.). 15 к.— Городъ Нарва Историческій очеркъ. (По поводу 200-лѣтія взятія этого города Петромъ Великимъ). Ив. Феоктистова. (Съ рисунками). 15 к. — Изъ разсказовъ о герояхъ Севастопольской обороны. Д. И. Троицкаго. (Съ рисунками). 8 к.—Сказаніе о волхвѣ Артабанѣ. Г. Ванъ Дейка. Пер. И. Петрова. 7 к. — На окраинѣ. Бывальщина. Л. Симоновой. 15 к.—Ядъ и его назначеніе у животныхъ. Очеркъ. А. Парамонова. (Съ 19 рис.) 20 к. — Семеново горе. (Изъ давняго прошлаго) Б. П. Никонова. 15 к.— Въ ульѣ. Е. Лебедевой. (Съ 6 рис.). 10 к.—Въ Ледовитомъ океанѣ. М. Мигая. 10 к.—Великій Божій міръ. Книжка I. Небо, солнце, звѣзды, планеты, земля. Николая Катаева. (Съ рисунками). 20 к.—Заяцъ. Разсказъ. К. Юнбши. Перев. М. Л. де-Валъдена. 4> к. — Никитушка. Варвары Суриковой. 5 к.—Союзникъ воды. Ив. Игнатьева. (Съ рисунками). 15 к.—Великій Божій міръ. Книжка 11. Воздушная оболочка, кора и внутренность земного шара. Николая Катаева. (Съ рисунками). 15 к.—Чеплаганъ. (Изъ жизни одного орла). Уильяма Дж. Лонга. Пер. кн. Е. Кудашевой. (Съ рисунками). 5 к. — Одинъ день въ копяхъ. Пер. съ франц. П. (Съ рисунками). 15 к.— Ракъ благодѣтель. Очеркъ. М. В. Васильковской. 8 к.—Повѣсть о Буромъ. Э. Сетоиъ-Томпсона. Пер. съ англ. М. А. Троицкой. (Съ рисунками). 20 к.—Въ глухой тайгѣ. Очеркъ. Костромского (П. Соколова). 20 к — Исполнилось завѣтное желаніе. Разсказъ. К. Юнбши. Пер. М. Л. де-Вальдена. 3 к.
Принимается подписка на 1905 г. на журналъ
(18-й годъ изданія)
„ЧИТАЛЬНЯ НАРОДНОЙ ШКОЛЫ".
Министерствомъ Народнаго Просвѣщенія журналъ этотъ допущенъ въ ученическія библіотеки народныхъ и городскихъ училищъ и среднихъ учебныхъ заведеній, а также въ безплатныя народныя читальни и для чтенія въ народныхъ аудиторіяхъ.
Опредѣленіемъ Училищнаго Совѣта при Святѣйшемъ Сѵнодѣ многія книжки этого журнала допущены въ библіотеки церковно-приходскихъ школъ.
Удостоенъ похвальнаго отзыва на первой всероссійской выставкѣ печатнаго дѣла.
Удостоенъ диплома на всероссійской выставкѣ 1896 г. въ Нижнемъ-Новгородѣ по отдѣлу народнаго образованія.
„ЧИТАЛЬНЯ НАРОДНОЙ ШКОЛЫ” назначается для учениковъ народныхъ школъ. Выходитъ одинъ разъ въ мѣсяцъ. № состоитъ изъ нѣсколькихъ отдѣльныхъ книжечекъ, вложенныхъ въ общую обложку, что даетъ возможность пользоваться книжками „ЧИТАЛЬНИ* 1 2 3 4 5 б) 7' многимъ лицамъ за разъ. Въ общей сложности „Читальня” даетъ ежегодно не менѣе 90 печатныхъ листовъ, т.-е. 1.500 страницъ и болѣе. Многія книжки украшены картинками.
„ЧИТАЛЬНЯ НАРОДНОЙ ШКОЛЫ" заключаетъ въ себѣ:
1) разсказы изъ священной исторіи, житія святыхъ;.
2) разсказы изъ отечественной исторіи и жизнеописанія знаменитыхъ людей;
3) повѣсти и разсказы;
4) стихотворенія;
5) драматическія произведенія;
б) описаніе разныхъ явленій физическаго міра, жизни животныхъ и растеній;
7) свѣдѣнія о происшествіяхъ и событіяхъ текущей жизни.
Условія подписки.
Съ пересылкой и доставкой на годъ Зр.,на шесть мѣсяцевъ 1 р. 50 коп., на три мѣсяца 75 к., на два мѣсяца 50 к. и на одинъ мѣсяцъ 25 к.
Адресъ конторы: С.-Петербургъ, Невскій пр., д. 90.
Редакторъ-издатель Н. Моревъ.
іояв. пеня. СПБ., 13-го апрѣля 1905 г. — Тнпо-лит. М. П. Фроловой. Галерная, 6.