Scan Kreyder - 14.01.2020 - STERLITAMAK

БИБЛИОТЕНА
{{ДРУЖБЫ НАРОДОВ»

РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ
БИБЛИОТЕКИ «ДРУЖБЫ НАРОДОВ»
Сурен Агабабян
Ануар Алимжанов
Сергей Баруздин
Альгимантас Бучис
Константин Воронков
Леонид Грачев
Анатолий Жигулин
Игорь Захорошко
Имант Зиедонис
Мирза Ибрагимов
Алим Кешоков
Григорий Корабельников
Леонард Лавлинский
Георгий Ломидзе
Михаил Луконин
Андрей Лупан
Юстинас Марцинкявичюс
Рафаэль Мустафин
Леонид Ковиченко
Александр Овчаренко
Александр Руденко-Десняк
Инна Сергеева
Леонид Теракопян
Бронислав Холопов
Иван Шамякин
Людмила Шиловцева
Камил Яшен

БИБЛИОТЕКА «ДРУЖБЫ НАРОДОВ»
ВАДИМ
КОЖЕВНИКОВ
особое подразделение
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ИЗВЕСТИЯ» ф МОСКВА ф 1975

Р 2
К S3
70302—
074(02)-
Художник Е. КАПУСТИН
•003
—	—	68—75 подписное
—/5

Родители Вадима Михайло¬
вича КОЖЕВНИКОВА были со¬
сланы за революционную дея¬
тельность в город Нарым. Там,
в Сибири, 22 апреля 1909 года
родился Вадим Кожевников.
Память его детства сохранила
«ожесточенные споры о поли¬
тике, о жизни и путях страны,
народа, о войне и мире, о
земле и воле...»
В 1925 году Вадим Кожевни¬
ков переехал в Москву. В
1929 году поступил на литера¬
турно-этнологический факуль¬
тет Московского университета.
Закончил его в 1933 году.
В 30-е годы — годы первых
пятилеток — Вадим Михайло¬
вич Кожевников много ездил
по стране. На страницах жур¬
налов «Красная новь», «Сме¬
на», «Огонек», «Рост» и газе¬
ты «Комсомольская правда»
публикуются его репортажи,
очерки и рассказы о шахтерах
Донбасса («Динамит»), о ме¬
таллургах Краматорска («Раз-
ливна»), о моряках и людях
флота («Порт») и т. д.
Известность пришла к писа¬
телю после публикации одного
из лучших его рассказов «Со¬
рок труб мастера Чибирева»
(1936 г.). К тому времени Ва¬
дим Кожевников был уже
не новичком в литературе. Он
написал много рассказов о
советских людях, такие, как
«Девятое знамя» (1933 г.),
«Александр Иванович» (1935 г.),
«Веселый человек» (1935 г.)
и др. Позднее они составили
первую книгу писателя — «Ноч¬
ной разговор» (1939 г.).
В рассказах Вадим Кожевни¬
ков раскрывает характер чело¬
века нового мира, становление
в нем духовных качеств. Писа¬
тель считает, что главнейший
источник творческой победы
художника заключается в том,
«насколько для него органичны
ведущие идеи своего време¬
ни».
В 1939—1940 годах вышли по
вести Вадима Кожевникова
«Степной поход» — о граждан¬
ской войне и «Мальчик с ок¬
раины» — о конструкторе но¬
вого оружия.
На второй день войны Вадим
Кожевников уехал на Запад¬
ный фронт корреспондентом
фронтовой газеты «Красноар¬
мейская правда». С 1943 года
он — военный корреспондент
«Правды».
«..Испытания войны еще
больше прояснили самую сущ¬
ность советского человека, те
качества, которыми мы мыслен¬
но наделяем человека будуще¬
го, человека сильного с чистым
и ясным сердцем, с красивой и
твердой душой...— утверждает
Вадим Кожевников.— И если
средь нынешних военных буд¬
ней от писателя ускользнут
черты этого нового человека,
его будут презирать за слепо¬
ту».
За время войны вышло пят¬
надцать сборников рассказов
Вадима Кожевникова.
«Март-апрель», «Захар Сипя-
гин», «Воинское счастье», «Дом
без номера», «Мера твердо¬
сти» — рассказы о высокой
нравственности трудозого че¬
ловека, советского воина.

6
«Мера твердости»— эти слова
стали названием нескольких
сборников рассказов Вадима
Кожевникова. Военные очерки
и рассказы, напечатанные на
страницах периодики, были
объединены в сборники «Тя¬
желая рука», «Март-апрель»,
«Любимые товарищи», «Тру¬
женики войны» и другие.
Тема войны продолжает
жить в творчестве писателя и
в послевоенные годы. С ней
связано много рассказов конца
сороковых — начала пятидеся¬
тых годов.
Первое большое произведе¬
ние Вадима Кожевникова—ро¬
ман «Заре навстречу» (1956—
1957 гг.). Действие его происхо¬
дит в канун Октябрьской рево¬
люции и в первые месяцы
существования Советской вла¬
сти. Судьба маленького героя
романа связана с историей
рождения нашего общества и
государства. Уже первые впе¬
чатления бытия, выпавшие на
долю Тимы, формируют его ха¬
рактер и определяют жизнен¬
ный путь будущего молодого
человека тридцатых годов.
Вслед за романом «Заре
навстречу» появляются неболь¬
шие повести и рассказы:	«На
Дальнем Севере», «Всю неде¬
лю дождь», «Товарищ Елкин»,
«Сильные люди». «Водолазы»,
«Трасса» и другие. В 1960 году
вышла в свет повесть «Зна¬
комьтесь, Балуев» — о коллек¬
тиве, прокладывающем газо¬
провод. Повесть привлекла
внимание читателей и критики.
В 1963 году было написано
еще одно крупное произведе¬
ние «Щит и меч». Это роман
о советских разведчиках, рабо¬
тающих в фашистском тылу.
«Не знаю,— говорит В. Ко¬
жевников,— из какого металла
или камня нужно изваять па¬
мятник этим людям, ибо нет
на земле материала, по твер¬
дости равного их духу, их убе¬
жденности, их вере в дело
своего народа».
В конце 60-х годов Вадим
Кожевников написал три пове¬
сти — «День летящий», «Петр
Рябинкин» и «Особое подразде¬
ление» (названное позже «Сте¬
пан Буков»), в которых писа¬
тель, рассказывая о рабочих
буднях своих героев, возвра¬
щается к прошлому военных
лет. И Петр Рябинкин, и Сте¬
пан Буков, и Сидор Цыплаков
— главные действующие лица
сборника повестей, вошедших
в книгу под общим названием
«Особое подразделение» (Воен-
издат 1974 г.). Писатель стре¬
мится с возможно большей
полнотой и убедительностью
показать снова и снова, как
много общего имеют в Совет¬
ской стране воинская служба и
работа, как близки по своей
сути человеческие качества при
этом проявляющиеся.
Повести «Петр Рябинкин»
и «Особое подразделение» бы¬
ли удостоены Государственной
премии СССР 1971 года.
В 1974 году вышел роман «В
полдень на солнечной сторо¬
не», который был удостоен
первой премии Министерства
обороны СССР и первой пре¬
мии на конкурсе за лучшие
произведения о рабочем клас¬
се, проводимом ВЦСПС и Сою¬
зом писателей СССР.
Величие подвига современ¬
ника, процесс закалки совет¬
ского характера в огне войны
и в труде — вот главная тема,
которую Вадим Кожевников
утверждает каждой своей но¬
вой книгой.
27 сентября 1974 года Ука¬
зом Президиума Верховного
Совета СССР за большие за¬
слуги в развитии советской ли¬
тературы и активную общест¬
венную деятельность Вадиму
Михайловичу Кожевникову при¬
своено звание Героя Социали¬
стического Труда.

Степан Буков
ПОВЕСТЬ

в
Гигантская котловина, ниспадая крутыми
* уступами в недра земные, архитектурны¬
ми очертаниями своими напоминает древнее римское ри¬
сталище. Она способна вместить в себя горную вершину
с усеченным конусом. И если бы снова закупорить ее го¬
рой, здесь опять бы лежало ровное пространство пу¬
стыни.
Люди вынули из земли гору и куда-то задевали ее.
Миллионы тонн породы, снятые с поверхности драго¬
ценного рудного тела, хитроумно рассыпаны по рассели¬
нам, по земным впадинам и вмятинам.
Люди выровняли пустыню.
Если бы эти миллионы тонн каменной массы сгрести в
пирамиду террикона, она возвышалась бы горным хреб¬
том и на серых глыбах породы, как на скалах гнездились
орлы.
Эта древняя земля испепелена едким солнцем пусты¬
ни. Раскаленным жаром зыбучего песка она умертвляла
все живое...
Легенда повествует о том, что некогда рабы добывали
тут золото, и, когда наткнулись на богатейшую рудную
жилу, властелин их испугался этой находки, страшась,
что, узнав о ней, нахлынут па страну свирепые, беспо¬
щадные орды под водительством более сильных, чем он,

о
ханов, и он приказал убить рабов, засыпать утлые, узкие
шахты.
Песок замел следы. Сухое море пустыни волнами бар¬
ханов погребло караванные дороги и тропы.
Но легенда жила. Она печально звучала в устах акы¬
нов. К пей прислушались археологи, потом сюда пришли
геологи, а затем уже горняки, строители. Они воздвигли
посредине пустыни горно-металлургический комбинат.
Здесь добывают и плавят медь. А золото и прочие редко¬
стные металлы — только попутные отходы от основного
производства.
Поэтому рудник называют медным, хотя в рудном те¬
ле его густо намешаны сокровища редкостных металлов.
Их бережно п тщательно вылавливают в цехах обога¬
тительных фабрик.
Карьер медного рудника подобен гигантскому заводу,
только лишенному кровли, — над ним лишь небесный
свод. Мощные глыбы руды измалывают в чреве шаровых
мелышц в тончайший порошок, по это уже не забота
горняков...
Степан Захарович Буков прибыл в пустыню налегке,
без значительного имущества.
Тощий, долговязый, с крупным, солидным носом и бу¬
рыми, прокуренными усами, серьезным костистым лицом
и цепким, прищуренным взглядом, он производил впечат¬
ление человека самостоятельного. Одет не по-местному,
капитально. Долгополое драповое пальто, велюровая
шляпа, тупоносые ботинки на микропорке. В руке новень¬
кий фибровый чемодан, для надежности основательно об¬
вязанный толстой веревкой.
Вежливо справившись, где находится монтажная пло¬
щадка, Буков отправился туда степенной, неторопливой
поступыо, деликатно отклонив предложение оставить по¬
ка свой чемодан в конторе.
Жгучий, пламенный зной, зыбкая песчаная почва, сы¬
пучие барханы ие вызвали у него вопросов о климате,
столь обычных для всех приезжих.
На монтажной площадке было тесно от грузов. Обши¬
тые свежим тесом громоздкие, тяжеловесные части ма¬
шин томились здесь, словно звери в клетках. Тающая от
жары заводская смазка едко пахла и желто сочилась
сквозь дощатые щели.
Буков обошел монтажную площадку, прочел на ящи¬
ках названия заводов, изготовивших машины. При этом

на лице его появилось почтительное выражение, какое
бывает у человека, когда он встречается со знамени¬
тостью всемирно известной.
Тут к нему подошел пожилой, сильно бородатый че¬
ловек с берданкой, одетый по-юиошески легко:	трусы,
красная майка и спортивные тапочки. Буков догадался,
что это сторож. Сказал:
— Здрасьте, — и осведомился: — Где можно найти
монтажников?
Сторож оказался приветливым.
— А где им быть? Загорают.
— В рабочее время?
— А подъемники вы им доставили? Разве такое желе¬
зо голыми руками своротишь, без техники? Нынче бреют¬
ся и то электричеством. Такая эпоха. Человек без техни¬
ки — чистый ноль.
— Это правильно, — вежливо согласился Буков. —
Есть даже машины, которые в шахматы обучены играть.
Самосоображающие.
— А при всем том караульщики еще требуются, —
вздохнул сторож. — Нет еще самосовершенствования у
людей, чтобы обходиться без охраны.
— Воруют?
— Тут больше пережиток по линии самоуправства.
Один участок у другого выхватывает. Недоглядишь —■
могут упереть целый состав. Хватишься — уже ползда¬
ния сложили. Прыткий народ. И каждый праведника
корчит: мол, не для себя, для Родины. Отечество у пас
доброе: даст выговор, и все. Он свой план перевыполнит
и этим отмоется.
— А ты все-таки бди!
— Я бдю, — сказал сторож. — Но забора нет. Со
всех сторон беззащитный.
— У тебя оружие — бердан.
— Одна тяжесть в руках. С передового участка при¬
ходят, сверх плана жмут и забирают у тех, кто зашился.
Сочувствовать людям тоже надо.
— Значит, ты соучастник...
— А я не возражаю... Я б на суде свое последнее сло¬
во сказал про некомплектное снабжение. Приволокли тя¬
желые механизмы в разобранном виде, а подъемников
нет! Вот я бы на своей скамье подсудимых пододвинулся,
чтобы снабженцам место сесгь нашлось. Такое мое мне-

а
ние. — Подозрительно взглянул: — Ты, случайно, не из
них?
— Не из них, — сказал Буков и, пожав сторожу ру¬
ку, пошел в указанном направлении.
Слесари-монтажники играли в волейбол.
Потные тела, экономно прикрытые только плавками,
сверкали на солнце, как сабельные клинки в руках не¬
видимых фехтовальщиков.
Жаропрочное надо иметь здоровье, чтобы в этом пек¬
ле с упоением и азартом гонять мяч, когда даже в тени
душно, как в печи.
Буков присел на чемодан и внимательно наблюдал за
игрой.
Он сидел в своей капитальной одежде величественно,
недвижимо. Костлявое, сухое лицо казалось вырезанным
из камня. Потом игроки собрались возле единственного и
столь странно выглядевшего зрителя.
Рыжий парень, с прекрасным телом атлета и прозрач¬
ными лукавыми глазами, спросил подчеркнуто уважи¬
тельно, желая, очевидно, позабавиться:
— Так какие у вас будут критические замечания, ува¬
жаемый товарищ?
— Замечания есть, — сухо сказал Буков.
— Разрешите записать?
— Можно, — согласился Буков. — Первое: ты мор¬
гун! Нервная система у тебя не отлажена. При подаче
жмуришься. В итоге бесприцельный посыл. Сила есть, но
мандраж ее губит.
— А вы что, тренер? — смутился парень.
Буков усмехнулся:
— Внимательно живу. Наловчился все угадывать. —
Снисходя, добавил: — Игроком я, конечно, был. У нем¬
цев даже иногда выигрывали.
— В международных участвовали?
— В дружеских. Служил в войсках в Германии. С не¬
мецкой командой сражались. Нормально играют. Распа¬
совка продуманная, четкая, и техника соответственная.
Дадут крученый — берешь, аж ладони жжет. Хоть и
свои немцы, братья по социализму, а если проиграешь,
ротный так и мечтает, к чему придраться, чтобы внеоче¬
редной наряд влепить. Спорт есть спорт. А престиж есть
престиж. Потерял — получай наряд. Во всем своя спра¬
ведливость.
— На работу сюда прибыли?

о
— Тепло тут у вас, не простудишься, — уклончиво
сказал Буков.
— Не угодили климатом?
— Что жара, что холод — это только крайности при¬
роды. А я ко всяким неудобствам еще на фронте приучен.
— Значит, почет солдату?
— Моя солдатская служба рабочей была. При танко¬
вом корпусе в рембате гайки крутил.
— По-настоящему воевать не пришлось?
— Говорю, ремонтник. Получалось, конечно, и откло¬
нение, а так — как в цеху.
— Выходит, повезло?
— Не без этого.
— А теперь кем будете?
— В дипломе написано: машинист экскаватора.
— Все ясно, — сказал парень. — На нас кидаться при¬
шли. А что мы сделаем, если подъемные средства отсут¬
ствуют?
— Зачем кидаться? — добродушно сказал Буков. —
Что я, пес или непонимающий? Посижу спокойно на та¬
рифной, пока вы мне инструмент не соберете. К зажиточ¬
ной жизни привык, но ничего, потерпим.
— Добытчик!
— А как же. Это в армии на всем готовом. На граж¬
данке такого нет. Без самодеятельности не проживешь.
— Обедали?
— В столовую еще не ходил.
— И не надо, — горячо сказал парень. — Шашлык
будет. Мы барана вчера купили. Угощаем!
Проведя полдня с монтажниками, Буков расположил
их к себе дружелюбной манерой, вежливой вниматель¬
ностью, с которой одобрительно выслушивал каждого,
проявляя интерес к тому, что казалось на первый взгля,.
столь малозначительным и обыденным.
— Приятно, что вы с полным средним и все при спе¬
циальности, — говорил Буков. — Ив палатке живете ак¬
куратно. Книг у вас тут много. Книга — лучшее удосто¬
верение культурности человека. Кино я гоже, как вы, ува¬
жаю. Но книги чем лучше? Захотел по настроению — вот
она при тебе, лучший приятель, если книга хорошая.
Расхваливая шашлык, Буков заметил:
— Пищу людям надо с талантом готовить, с азартом.
Еда — она не только потребность организма, но и удо¬
вольствие, радость. Кто па еду только как на питание

14
смотрит — люди унылые, малокровные. От них и дети не
получатся.
Заметив, что его соображение о детях вызвало смех,
Буков сказал строго:
— А что тут такого? В центральных газетах про гены
пишут, у кого сколько их есть в наличности, тем числом
они и передаются в наследство поколению. Обращают на
это внимание общественности. Особенности своих пред¬
ков потомство не теряет. Для семейных приятно.
— А холостякам?
— Главное в жизни, ребята, не за удовольствием рыс¬
кать, а за счастьем. Сколько я людей знаю, которые себя
промотали, потом очухались, спохватились. Пожилые си¬
роты. Инвалиды души.
— Строго осуждаете.
— По закону жизни.
— А просто так — что, нельзя?
— Из лужи тоже напиться можно.
— И всегда вы таким положительным были?
— Это только в электротехнике — либо плюс, либо
минус. А в человеке все перемешано. По ходу жизни му¬
сор па ухабах сваливается. Если глубокомысленно вду¬
маться, не только государство должно себя планировать,
по и человек тоже.
— Значит, у вас личный план жизни имеется, на на¬
учной основе разработанный?
— А ты зубной комплект не показывай. Смешного тут
нет. Человек должен себя наперед продумывать. И все
зависит от того, какой диаметр кругозора. Есть гражда¬
не, которые сами у себя в ногах спотыкаются, а жалуют¬
ся — планета наша для них недостаточно благоустроена.
— Выходит, вы сильно идейный товарищ!
— В норме, — усмехнулся Буков.
— Это как же понять?
— А так и понимай — уверенный в людях, и все...
Вечером, поужинав обильно бараниной, сидя с мон¬
тажниками в палатке, Буков говорил:
— Вот вы, ребята, молодое поколение, в том возрасте,
что мы, когда на войну уходили. Все вы целехонькие, не¬
поврежденные, ладные, веселые, озорные. А вот нет у вас
такого озорства, чтобы не только начальство ругать, как
вы его сейчас правильно ругаете за недостачу монтажно-

iS
го оборудования, а самим выкинуть такое, чтобы началь¬
ство удивить самостоятельностью, инициативой.
— Толкаешь, Степан Захарович, чтобы тебе поскорее
начать кубики брать!
— В комплексе и это будет, если скоро машину со¬
берете.
— А ты нас не уговаривай. Мы и так сверхсозпатель-
пые!
— Бессознательные сейчас только жулики и тунеяд-
иы. А вы обыкновенные ребята, но только воображения
у вас пет.
— Как нет? Вон Генка воображает, что он тенор!
— Я, ребята, сам веселый, — мрачно сказал Буков. —
Но есть веселье от пуза, а есть от сердца. Это когда дру-
roiMy от тебя весело становится. Вот, например, так было.
Подъехал я на своем персональном мотоцикле к повреж¬
денному на поле боя танку. Кинулся в люк. Осматрива¬
юсь. Командир танка лежит на казенной части орудия,
весь мокрый от крови. Механик-водитель тоже покале¬
ченный . Сплошной санбат. Но мое дело — ремонтное. Ко¬
выряюсь, устраняю повреждение, А время — уже ночь.
Подошли немцы на тягаче, нацепили на пас трос п пово¬
локли к себе. Орудие в башне заклинено, боеприпас
к пулеметам израсходован, гранаты я еще раньше
покидал, когда немцы на нас трос цепляли. Для
инициативы какие возможности? Из личного оружия по¬
стрелять или в рукопашной — то же самое от фашистов
получить. Прошу полуживых танкистов повременить с
окончательным решением до последней крайности. Перс¬
пектива одна — ремонт сделать, вернуть машине силу.
Копаюсь, свечу фонариком, а от переживания руки
потеют, гайки, как пуговицы, выпадают. Кроме того, пло¬
хие условия для ремонта: танк немцы волокут по пересе¬
ченной местности, все от тряски ходуном ходит.
Заставил я себя вообразить: никаких таких немцев
нет. Устраняю будто неполадку, пока свои буксируют.
Даже закурить себе позволил, подчеркнул этим, что ни¬
чего такого особенного нет... и справился. Наладил.
Включил механик-водитель двигатель, как шарахнул ло¬
бовой броней по фрицеву тягачу и еще на развороте их
окоп проутюжил. Это пережить такое удовольствие надо...
— А говорили, что не воевали, только работали?!
— А это тебе что? Работа по специальности и есть.
Один раз тоже пришлось действовать в связи с обстанов-

15
кой, Рембат наш и СПАМ в МТС размещались. Что та¬
кое МТС, вы еще помните. Не такие старые, чтобы за¬
быть, а вот СПАМ — по фронтовому обозначению: сбор¬
ный пункт аварийных машин.
Подразделение наше ремонтное из рабочего класса,
главным образом старших возрастов. Народ все квали¬
фицированный, солидный, семейный. Дисциплина своя,
заводская. Каждый уважительно себя ведет, все друг к
Другу — по имени-отчеству. Природа вокруг хорошая,
полезная: сосны, березки, прудок чистенький. Ну и обо¬
рудование подходящее, станочный парк удовлетворитель¬
ный, электросварка — передвижная кузница. Условия
для работы есть. И немец нас с воздуха не беспокоил.
Такая нам привилегия выпала.
Буков смолк, тревожно выжидая, как ребята среаги¬
руют на небрежно им сказанное слово — «привилегия».
Если ухмыльнутся, значит, все, значит, ни к чему про со¬
кровенное, пережитое им тут выкладывать. Испытал мол¬
чанием. Убедился — притихли, ждут терпеливо продол¬
жения рассказа. И только после этого продолжал:
— Подбитые в бою танки, как раненых в госпиталь»
доставляли. Главным образом повреждение ужасное тер¬
пели машины старых образцов. Броня на них в рваных
клочьях, окалина, как шелуха, сыплется, внутри все оп¬
лавилось, спеклось. Приходилось самим хоронить, что в
некоторых танках обнаруживали. Хоронили с почестями»
какие в наших возможностях. В самый отчаянный мо¬
мент войны на таких старых машинах даже на таран ки¬
дались.
Рабочий класс, я вам сказал, подобрался у нас воз¬
растной. Сильно об железо и жизнью потертый. Серьез¬
ный народ.
Копались мы в металле бессонно и без отдыха. ОТК
над нами — совесть. На заводском уровне машины вос¬
станавливали. А это что значит? Каждый на своем места
творец-изобретатель. Потому что на такой уровень ма¬
стерская не рассчитана, мы ее самочинно переоборудо¬
вали.
Командир рембата — офицер-кадровик. Он вначале
расстраивался: нет у нас надлежащей строевой выправ¬
ки и обращение, как в цеху, — кто мастеровитей, тот и
старший.
В первые дни строевые занятия с нами проводил. А
потом взял на себя ответственность — отставил.

i7
На ремонтных работах люди сверх сил тянулись, но
соображение, расторопность не теряли, а как строевые
занятия, — так самую простую команду не сразу осмыс¬
ливали. Вся мысль к рабочему месту привязана и отор¬
ваться не может. Подгонка, шлифовка, центровка непо¬
стижимой хитрости требовали. Точность ювелирная, де¬
тали все тяжеловесные, габаритные; жилы, кости тре¬
щат, пока их собственноручно домкратишь,, от натуги
пузо к хребту прилипает, как пластырь.
А питание какое? Второй эшелон. Сушеный карто¬
фель, просяной концентрат. Даже наркомовской нор¬
мы — ста граммов — не полагалось, поскольку мы не
передний край, а в благополучном тылу, где не убива¬
ют. И вид у нас не бравый. Спецовок нет, одно обмун«
дирование. Обсалили его в масле, замурзали копотью,
о металл ободрали. В строю взглянуть — срам.
Начальник посмотрит на нас, побледнеет, осунется, а
сказать ничего не может, хотя наш вид — оскорбление
армии.
Только в рабочее время — а оно у нас почти кругло¬
суточное — он душой отдыхал. Боевито работали, чет¬
ко, без словесности. Каждый на своем месте — генерал.
Народ сановитый, квалифицированный — бог по специ¬
альности. Красиво работали. Смело. На заводе на такое
не решались, как мы здесь у себя в мастерской отваж-
ничали. Виртуозничали по инженерному делу, за две но¬
чи зуборезный станок наладили и заставили сработать
то, на что он по своей бывшей схеме не был способен-
Очень, знаете, война рабочего человека к самовластию
над машиной приучила. Ну и удобства, конечно, бы¬
ли — согласовывать не надо по инстанциям. Доложишь
взводному, а он по специальности электрик, рассердит¬
ся. «Ты, — говорит, — в строю рядовой солдат, а у стан¬
ка сам себе главнокомандующий».
Каждую деталь с какой позиции обдумываешь? Под¬
ведет она танкиста или выручит.
Веса в нее лишнего допустить нельзя, а запас проч¬
ности хочется накинуть. Как лекальщик, ее зализыва¬
ешь, шлифуешь, колдуешь, притираешь, в такую мик¬
ронную шкалу укладываешься, какую с завода не тре¬
буют. Сознание нам командовало без пощады себя из¬
водить, но чтобы каждая обработанная деталь сызнова
полный запас прочности обретала и для машины, что
после ремонта, была бесчувственна.

<3
Сроки ремонта определяли не по техническим нор¬
мам, а по сводкам с фронта. Чем хуже там, тем боль¬
ше с нас причитается. Вот какое наше рассуждение
было.
Только полптбеседы у нас не всегда на высоте полу¬
чались. Политрук у нас — сильный товарищ, начитан¬
ный, знающий политику, a массой овладевать не мог.
Скатывались мы в полнтбеседах на обычное производ¬
ственное совещание. Нарушали инструкции. А что де¬
лать? Свои производственные вопросы обсудить у нас
другого времени не было. А тут возможность погово¬
рить.
Приволокли нам подбитый вражеский танк — не для
ремонта, па разборку, в переплав в мартен. Ничего тут
обидного такого нет — их металл с нашим вместе в од¬
ной печи плавить. Даже приятно, что они нам скрап по¬
ставлять начали. В первые месяцы войны не так уж
много, это потом довелось такой скрап эшелонами в тыл
гнать, но против пашей брони их металл оказался мар¬
кой ниже, по присадкам беднее.
Так вот, когда мы fix танк разбирали внимательно,
по косточкам, каждый его узел, каждую детальку до¬
тошно обдумывали, в механизм вникали, в материал,
методику его обработки. Желательно было помять: есть
у немца по нашему рабочему делу превосходство или
нет? И ничего такого особенного для себя не обнаружи¬
ли. По сварке, например, они от нас даже сильно отста¬
ли, разве с КВ сравнишь или с тридцатьчетверкой?..
И здесь Буков снова сделал выжидательную паузу.
Сощурясь, пытливо оглядел ребят, готовясь дать отпор,
если кто из них в запальчивости заметит, что он недо¬
оценивает иностранную технику. Вспомнил, как доводи¬
лось наваривать шипы на гусеницы английских ганков,
которые без этих шипов вязли на мягких грунтах, теря¬
ли скорость, и беззащитные их экипажи гибли под ог¬
нем врага. А ведь для того, чтобы наварить эти шипы,
понадобилась не только смекалка, а и тонкий расчет, с
учетом всех конструктивных особенностей машины. И
рабочие-солдаты произвели доделку безукоризненно, не
будучи инженерами, а только мастеровыми. Но гово¬
рить об этом не пришлось: никто не перебил его. Тогда
Буков после долгой паузы вновь заговорил спокойно и
доверительно:

19
— Когда в партию принимали, что во мне обсужда¬
ли? Какими новыми специальностями на фронте овла¬
дел, какая у меня техническая грамотность. Потому что
без нее себя политически грамотным не докажешь. От¬
метили также: когда газовым резаком удалял вмятину
вокруг пробоины для наложения на это место заплаты,
произошла вспышка паров горючего, застоявшихся в
танке, я пламя гимнастеркой охлопал, не растерялся.
Биография моя была куцая, обсуждать нечего. А идео¬
логия что ж, как у всех, одинаковая.
Так мы в полной безопасности во втором эшелоне
служили и свою рабочую квалификацию сильно повы¬
сили. Но звания за это ие получали. На передовой в
бою человек со всех сторон всем виден, а в мастерской
единолично не выделишься: труд — дело коллективное,
взаимозависимое.
Но случилось так, что немцы на нашем участке
фронта прорвались и выскочили мотомеханизированной
частью прямо на наш СПАМ и ремонтные мастерские.
Побросали мы инструмент, похватали винтовки, гра¬
наты — и в окопы. Встретили фашистов из нашего
стрелкового оружия дружно. Но в окопе нам воевать не
нравилось. Рабочим при металле способней. Отослали
ребят растаскать трактором поврежденные танки так,
чтобы каждый танк дотом служил, с расчетом на круго¬
вую оборону. Выделили для них гарнизоны. Снаряды
нашлись, — значит, обзавелись своей артиллерией, за¬
сели в жестокой обороне, как говорится.
Распределились на смены, чтобы и войну вести, и
производство не оставлять. Война войной, а ремонт —
наша прямая задача. Тем более что подвижный танк
нам теперь для личного употребления нужен.
Поставили немцы пушки и начали по нас бить. По¬
том авиацию вызвали. Значит, такая обстановка. Не¬
приятная. Пятачок мы занимаем маленький, а снарядов
и бомб на него обрушилось много. Но если мы столько
времени от войны были освобождены, пришлось за эту
передышку сразу в полную меру отвоевывать.
Солдатского опыта мы ие имели. Просто так, от ду¬
ши дрались, по-рабочему.
Когда немцы па нас в атаку кидались, мы тракто¬
ром на них танк подремонтированный вытаскивали, он
их шрапнелью н пулеметами бил, а трактор за его бро¬

20
ней укрывался. Потом трактор у нас подбили, остались
мы без тягла.
Пару танков, какие поцелее, мы скоростным мето¬
дом ремонтировали, чтобы только на ход поставить.
Мастерская — сарай беззащитный. Но там станки.
Детали станочной обработки требовали. А тут бомбы,
снаряды все рушат. Падали ребята у станков. Один
упадет — другой становится дотачивать, пока его тре¬
тий ие сменит. За паршивую втулку жизнями платили,
вот во что нам втулка становилась. Узлы надо было
ставить, находясь снаружи танка. На такие монтажные
работы люди выходили сознательно, как под доброволь¬
ный расстрел. Да еще на этом расстреле нервничать
нельзя, спокойствие нужно, сосредоточенность, чтобы
все правильно установить, сцентровать, замеры делать.
Машина небрежности не терпит, откажет, и все.
На монтаже мыслить надо сосредоточенно. На нем
труд всех итожится. Неладно что-нибудь пригнал —
весь агрегат снова разбирать, доискиваться. В нормаль¬
ных условиях высшая ответственность. А тут по рукам,
по телу осколками бьет. Ударной волной расшибает.
Самые мастеровитые, самые знающие, самые лучшие
на сборку становились и падали замертво. Я против
своих товарищей солдат-рабочих кто был? Суслик.
Ушел в армию с чем? Вроде слесаря-водопроводчика со
вторым разрядом. А тут матерые машиностроители —
рабочая интеллигенция. Чертеж, схему запросто с одно¬
го прищура читали, как вы книжки писателей читать
наловчились. Любой станок на высокий класс точности
настраивали. У них станки на одной высокой ноте рабо¬
тали. Можно не видеть, а по слуху понимать, что за
станком стоит мастер выдающийся. И не до трудового
героизма им тут было, когда каждую покалеченную ма¬
шину надо фронту не только быстро вернуть, но и как
новенькую. Работали, себя не помня. Одно имея в виду:
должна машина наш труд доказать танкистам так, что¬
бы они не почуяли, что она после ремонта. Не считали
бы себя обиженными, что им БУ вернули, а все равно
как бы с завода. Значит, и внешность у нее должна со¬
ответствовать.
Танкист — он нам родня. И по обученности, и по ува¬
жению к металлу. Металл грубости не терпит, его обла¬
скать надо, тогда он тебе товарищ во всем, надежный,
услужливый. Всю силу свою отдаст полностью, без утай¬

Zi
ки. Только ты на него себя тоже не жалей. Тут дело
обоюдное. Ты ему, он тебе. Чем больше ты на него тру¬
да потратишь, тем больше его отдача будет. Это не
только закон техники, но и человеческого с ней обра¬
щения.
Сказал я вам, немцы из орудий по нашему располо¬
жению бьют, бомбы с самолетов кидают. Сидим мы в
окопах, в танках, в укрытиях, а у всех тревога за стан¬
ки и техническое оборудование: оно же беззащитное,
его в окоп ие унесешь, в танке ие упрячешь. Некоторые
в панике от этого из окопов уходили в мастерскую, что¬
бы хоть самые ценные станки прикрыть мешками с зем¬
лей. Конечно, недисциплинированно поступали, бой есть
бой, у него свой порядок. Но мы еще не привыкли по
правилам воевать, в мастерскую бегали.
А там что! Осколки все колотят, ломают — не увер¬
нешься. Не все обратно из мастерской приползали, на
смерть там и оставались. Но ведь понимать надо! Сол¬
дат оружие свое не бросает, если он даже раненый. А
наше рабоче-солдатское оружие — станки. Мы к ним
приставлены. Как артиллеристы к своей батарее. Они
без пушек — ноль, а мы — без своей техники.
Когда немцы перед своей атакой нас долго бомбили,
обстреливали, мы это не всегда психически удовлетво
рительио выдерживали. Иногда срывались. Не в атаку,
а так просто, бежали на фашистов, потому что невтер¬
пеж их ждать, пока они к нам сами ногами подойдут.
Фашист весело на нас шел, самоуверенно. Зиал: ты¬
ловая рабочая часть, не строевая. В твердом расчете
шел на легкое побоище.
Мы кто? Мы металл ворочать привыкли, строгать,
обтачивать, твердость его привередливую себе подчи¬
нять. А тут против нас кто? Мясо в мундирах. Ну и да¬
ли мы им! Напоминаю. Большинство было старших воз¬
растов — рабочие с выслуженным стажем, не физкуль¬
турники, но народ жильный.
Кроме всего, если мы на микронной точности рабо¬
тали, мерный инструмент сами себе делали, так из вин¬
товки, из пулемета точный, прицельный, расчетливый
огонь вести нам сама наша техническая культура обес¬
печивала. И если человек мог кувалдой с двух замахов
заклепку впотай сплющить, так прикладом с одного уда¬
ра фашисту каску в плечи загнать он может свободно.

12
Собираемся обратно в окоп, кто раны на себе бинту¬
ет, а кто, чтобы товарищей не беспокоить, прикрыв ли¬
цо шинелью, помирает молча от тяжелой раны.
Фашистов мы пороняли много. Но мы этого не об¬
суждали. Совестно такое обсуждать, когда свои, род¬
ные, либо погибшие, либо поврежденные. И сколько нам
самим на дальнейшее прохождение жизни времени от¬
пущено, неизвестно.
На своем деле каждый умнеет. В мастерской мы се¬
бя показали с наилучшей рабочей стороны, Танкисты
были нами довольны. А вот по солдатской линии приш¬
лось нам умнеть на ходу.
Командир рембата —* офицер-кадровик — за нас
сильно взялся. Обучал солдатскому делу по уплотнен¬
ному курсу. Совпала для нас теория с практикой. Но не
удалось ему все по военной науке правильно организо¬
вать для ведения боя в окружении. Свалила пуля.
Политрук Гуляев на себя командование принял. Но
он кто? Бывший инструктор райкома, политически силь¬
но развитый, а по военной линии — в пределах Осоави-
ахима.
Хорошо, здесь у немцев танков ие было. Бронетранс¬
портеры на гусеничном ходу со стальным низким кузо¬
вом. Тоже вещь опасная, и скорость у нее больше, чем
у танка. Но мы их — зажигательными. Пулемет авиа¬
ционный был, нам его на ремонт завезли летчики. Мы
по-дружески взялись. Оставили они нам и боепрппас,
чтобы после ремонта машину испытать. Вот мы его в
бою и испытали.
Кроме того, нарезали из броневого листа щиты, по¬
ставили па полозья, желающие могли с этими щитами,
впереди себя их толкая, к немцам подползать и грана¬
тами их забрасывать. Охраны труда при нас не было.
Самим надо было думать, как при такой самодеятель¬
ности травм избежать.
И снова Буков смолк, теперь уже от щемящего чув¬
ства неловкости, внезапно овладевшего им. Не слишком
ли развязно и лихо рассказывает он о людях, свершав¬
ших свой подвиг в те дни? Если, допустим, кто-нибудь,
не Буков, а другой, рассказывал бы об обороне мастер¬
ских, как бы он сам воспринял подобное повествование?
Возможно, не раз усмехнулся бы, а может быть, даже
обиделся. Фактически все это так и было, и вместе с тем
не так. Все как будто правильно, но ведь переживал

и
эти события каждый по-своему. И сам Буков переживал
их иначе, чем сейчас рассказывает. Никто ие считал
тогда, что делает что-то необыкновенное. Поступать, как
все, — вот в чем была высшая душевная задача. И по¬
этому ни кто ие считал, что это подвиг, просто все дейст¬
вовали согласно обстановке. Но разве это поймут те,
кто такого ие пережил...
Буков пытливо, с беспокойством смотрел на ребят.
Лица их как бы осунулись, затвердели, губы сжаты.
Слушают напряженные и притихшие. Значит, ничего.
Главное доходит. Можно продолжать.
—- Была тут невдалеке при нас семидесятишестимнл-
лпметровая батарея ПВО, обслуживал ее женский со¬
став.
Наверное, оттого, что батарея женская, ее во втором
эшелоне держали, берегли, значит.
У пас народ в мастерских пожилой, семейный, толь¬
ко я тогда один полагал: помру холостяком. Так что от
батареи держались на вежливом расстоянии. Я заходил
иногда. Спрашивал: может, какой-нибудь пушечке мел¬
кий ремонт требуется? Командовала девчатами — я
прямо скажу, беспощадно — с крашеными волосами,
уже пожилая лейтеиантка. Ну, хуже заведующей интер¬
натом она над ними была. Во все вникала, во всякую
интимность. И политрукша ей впору, такая идейная, де¬
ваться от нее некуда. Я раз как-то на батарею пришел
и цветов по пути машинально насобирал. Что она сде¬
лала? Поставила по команде «Смирно» — это с букетом
в руках. Собрала расчет и говорит:
«Вот, товарищи бойцы, любуйтесь, какое оружие
солдат на войне при себе носит».
И носком сапога мой букет толкает, который у меня
в опущенной руке висит, уже повядший и обтрепанный.
И начала при всех воспитывать, лекцию читать: мол,
сейчас главное — любсвь к Родине, а не к кому-нибудь
персонально. Советская женщина на фронте — это пре¬
жде всего боец, а не женщина. А поскольку я ие строе¬
вой, а они здесь огневики, нечего мне здесь топтаться
со своими тыловыми настроениями.
Но вы что думаете, может, она всегда такая принци¬
пиальная? Когда танкисты от нас технику отремонтиро¬
ванную забирать прибывали, так их в женской батарее
всегда с почетом встречали. И эта политрукша губы се¬
бе специально для них мазала. По-граждански себя ат¬

1Л
тестовала Зоей и слово им предоставляла, чтобы рас¬
сказывали о героических подвигах. И все девчата слу¬
шали их, млея от восхищения. На войне тоже, знаете,
полной справедливости нет. Ну, да ладно. На батарею я
не просто так заходил, а с серьезными мыслями по оп¬
ределенному объекту.
И весь личный состав батареи об этом знал. Как и у
нас ремонтники тоже знали, что я от сержанта Люды
Густовой зависим. Война войной, а человеческое она
бессильна вышибить.
Когда фашисты на нас наскочили, очень я был взвол¬
нован: как там, на батарее? Немцы ее бомбили за то,
что она нас от воздуха спасала.
Отпустил меня отделенный — токарь-фрезеровщик
пятого разряда товарищ Павлов — разведать и доло¬
жить, какая на женской батарее обстановка после бом¬
бежки.
Что я там увидел?
Когда нас, солдат-мужчин, убивают, это еще куда ни
шло. А когда девчат, женщин — тут сверхчеловеческие
силы надо, чтобы перенести.
Два орудия вдребезги разбиты, земля изрытая, опа¬
ленная. А в капонире лежат в ряд, аккуратно причесан¬
ные, прибранные, те, кто был их боевыми расчетами.
Оставшиеся живыми молча копают яму. Не захотели в
окопчиках схоронить. Специально решили отрыть. И са¬
ми они хуже покойниц выглядят. Лица черные, закоп¬
ченные, кто ранен — на них бинты грязные. Я обраща¬
юсь как положено, докладываю, зачем прибыл. А они,
понимаете, оглохли после боя, не слышат, что я говорю.
Только щурятся на меня, и все.
Поскольку у кого обмундирование поцелее было —
для покойниц с себя уступили, неловко мне смотреть.
Жмурюсь. Но они даже не понимают, почему я глаза
прикрыл. Копают. А я для них — постороннее, чуждое
существо, и все.
Доложил обстановку на женской батарее своим.
Политрук Гуляев спрашивает: «Командир батареи
жива?» — «Задетая, но живая». — «Тогда пойдем про¬
сить ее, чтобы приняла от меня командование. Она ар¬
тиллерийское кончила — строевой офицер».
Пошел я снова на батарею вместе с Гуляевым. Пока
он с командиршей договаривался, я Люду сыскал. Си¬
дит она на бруствере, уткнув лицо в ладони, и плечами

трясет. А над ней стоит политрукша Зоя, такая бледная,
какой от пудры не бывают. Гладит одной рукой Люду
по голове, другая рука у ней бурым сырым бинтом об¬
кручена. Зоя стоит спокойно, в зубах папироса, сапоги
начищены, обмундирование в порядке. Говорит Люде:
«Только задело кость. Нечего нюни разводить».
Заметила меня, спрашивает:
«Орудие осмотрели? Восстановить можно?»
Я гляжу на нее и молчу.
«Лопух, — говорит, — марш к орудиям и доложить
немедля».
Ну, пошел я, осмотрел пушки: почти все, кроме од¬
ной, повреждены окончательно. Вернулся.
Теперь обстановка такая: лежит на земле Зоя без
сознания, а над ней Люда с раскрытой санитарной сум¬
кой хлопочет, шприцем колет. Очнулась Зоя, приподня¬
лась, приказывает:
«Докладывай!»
Сидит с закрытыми глазами и качается. Потом гла¬
за открыла, такие, знаете, мутные, смотрит как бы
сквозь меня, говорит сонным таким, усталым голосом:
«Я же ребенка теперь не смогу искупать одной ру¬
кой...»
А тут снова команда: «Воздух!»
Девчата к орудию кинулись. На них пикируют, бом¬
бы валят. Стоим мы с Гуляевым, курим, молчим, каж¬
дый свое переживает.
И должен я вам, ребята, объявить: хуже животного
тот наш брат мужского происхождения, который в жен¬
щине не видел и не видит наивысшего человеческого.
Они ведь на многое больше нас способны, они ведь ка¬
кие, эти наши зенитчицы. К примеру, отстрелялись, от¬
работались во время налета, оттерлись от крови, обвя¬
зались от ран, а потом спрашивают Гуляева:
«Может, вашим солдатам постирать нужно? Так по¬
жалуйста. У нас всего одно орудие осталось, есть воз¬
можность стирку устроить на всех».
Только что пикировщики на них косо падали, бом¬
бы роняли; словно из порванного неба, все на них вали¬
лось. Земля опеклась ожогами, осела вмятинами, за¬
дранный ствол орудия и тот весь осколками пошкря-
бан. А они похоронили погибших, заплаканные, обод¬
ранные, полуоглохшие, по тревоге снова отстрелялись,
отмучились бомбежкой и вот, пожалуйста, — постирать

25
предлагают по своей женской милосердной доброте, за¬
быв, что они герои, а не мы.
Политрук Зоя на ящике из-под снарядов сидит и пы¬
тается спичку зажечь одной рукой, чтобы прикурить.
Чиркнул я ей зажигалку. Кивнула, затянулась. Я ей
говорю про зажигалку: «Возьмите!» Спрятала она за¬
жигалку в боковой карман гимнастерки. Потом спраши¬
вает: «Не жалко?»
Я говорю: «Это просто сувенир, на память, давно хо¬
тел, но стеснялся. Очень уж вы строгая».
Она задумчиво так; «Зажигалки мне па фронте дари¬
ли. А вот цветы никто не приносил».
«Будьте уверены, принесут». Неловко я это сказал,
потому что она на земляной холмик оглянулась. И еще
неловкость допустил. «Сапожки, —- говорю, — у вас ма¬
ломерные, детский размер. Какой же вы номер носите?»
Это я хотел отвлечь, чтобы про руку не думала, для
женщины, мол, без руки не такая уж инвалидность.
«Дурак ты», — сказала она, отвернулась и стала ра¬
скачиваться корпусом от боли.
Вернулись мы к своим, тоже обстановка не паилуч-
шая.
Фашисты пристрелялись из минометов, большие у
нас потери в людях.
Лейтенант Карпова наших ребят собрала, стала про¬
водить занятие по обращению с орудием. Народ у нас
цепкий, быстро технику освоил. Но боеприпасу мало, на
крайний случай берегли. Помпотех Соловьев Евгений
Мартынович взялся стреляные орудийные гильзы на но¬
вую зарядку восстанавливать. Колдовал — не получи¬
лось.
Он с полным инженерным образованием, на произ¬
водстве ие работал, в конструкторском бюро служил.
Привык там к обходительности. Здоровье у него не
сильное, голос тихий, голова плешивая, руки малень¬
кие — дамские. Но партийный товарищ. В боевой об¬
становке спокойной деловитостью ободрял. И стрелок
оказался замечательный: протрет очки, дыхание задер¬
жит — и с первого выстрела свалит.
Всегда он деликатный, внимательный, будто каждый
человек для него новость. Есть только к себе чуткие, а
он каждого человека угадывал, его настроение.
Сидит в окопе, и вдруг лицо такое счастливое — объ¬
являет:

17
«Обратите внимание, товарищи, пуля на излете ще¬
бечет, му как молодой щегол». Люди изумленно смот¬
рят: нашел, о чем рассуждать. Он поясняет: «К войне,
товарищи, надо привыкнуть, не обременять себя траги¬
ческими наблюдениями». Кивает на Василия Земпна.
«Вот вы, — говорит, — для меня образец самооблада¬
ния. А чем, спрашивается, образец? Тем, что Земин в
окоп книги из ротной библиотеки приносит. От бомбеж¬
ки рядом с собой держит. Другие боеприпасы волокут,
а он — книги. Конечно, книга полезна. Фокус такой по¬
лучается: начнешь читать, и вдруг ничего нет, ни войны,
ни немца, а есть нормальная человеческая жизнь, тоже,
конечно, со всякими неприятностями, но ты тут пн при
чем. Вроде сочувствующего наблюдателя, и только. По¬
лучается передышка, отдых».
Отремонтировали мы два танка старых образцов, по
все-таки боевые машины, да еще на ходу.
Политрук на партийное собрание вопрос вынес. И
так его поставил: конечно, танки нас сильно выручат,
немецкие атаки отбивать. Но артиллерия авиации все
равно танки снова расколотит. А у нас тяжелораненые,
а также артиллерийский женский расчет, который все
боеприпасы расстрелял. Есть возможность на этих двух
прорваться к своим. Водители найдутся из числа ре¬
монтников по моторам.
Приняли решение. Стали ребята быстро домой пись¬
ма писать. Ночью завязали мы с немцами бой наступа¬
тельный, нахальный, потому что наступать нам почти
нечем. Но отвлекли. Танки благополучно прорвались, о
чем они нас оповестили через некоторое время ракетой.
Повеселели мы от этой ракеты, порадовались. Хотя за
ночной бой еще потери понесли.
Потом какое настроение у нас началось? Стало оп¬
ределенно ясно, когда наши на танках уехали, что мы
теперь тут насовсем. Остались у нас кучи всяких разби¬
тых машин колесного транспорта, на скрап только год¬
ных, и такие же кучи металла от разваленных, тоже на
скрап, бывших танков, броневиков. Из этого железа уже
ничего путного сделать нельзя. Одна пригодность: на
баррикады, ну еще для прикрытия в щелях.
Сидим в земле, молчим, каждый про себя думает. А
тут вдруг подходит к политруку солдат — слесарь Фе¬
тисов, протягивает бумажку. Становится по команде
«Смирно»:

28
«Прошу принять меня в партию взамен убывшего в
связи со смертью товарища Павлова Александра Гри¬
горьевича».
Ну, казалось бы, хорошо, человек в партию просит¬
ся. Но его тут же на месте Федор Соловьев одергивает:
«Почему тебя вместо Павлова, когда я с ним с одно¬
го завода?»
Ему правильно режет Фетисов:
«Так ты то же самое напиши и подавай заявление».
Он говорит:
«Я-то напишу, по ты у себя Павлова вычеркни».
Другие встряли в разговор. А политрук молчит.
Потом все-таки взял слово.
«Сегодня,— говорит,— когда в атаку бегали, я ка¬
кую команду отдал? Коммунисты, вперед?! Правиль¬
но?» — «Точно».— «Кто-нибудь в окопах оставался?» —
«Нет».— «Значит, что получается? Выходит, все бойцы
посчитали себя коммунистами».— «Временно, по слу¬
чаю атаки».— «Временно в партии ие состоят».— «Так
как быть?» — «Вот вы и решайте».
Ну, какое тут еще решение. Вырвал политрук из сво¬
ей полевой тетради листы чистые, раздал. Потом испи¬
санные обратно собрал, сложил в планшетку. «Если,—
говорит,— обстановка не даст все по уставу оформить,
ну что ж, партия мне простит. Объявляю вас коммуни¬
стами»:
Обошел ребят, пожал руки, каждого обнял.
Торжественно все получилось, красиво. И тут наш
старшина расчувствовался.
«Разрешите,— говорит,— по этому случаю досроч¬
но раздать комплекты нового обмундирования. Хотя это
с моей стороны нарушение. Но я как раньше думал?
Перед боем выдавать, потом измажут, испортят. После
боя люди замученные, недооценят. А сейчас самый мо¬
мент, чтобы отметить».
Хитрый мужик, понимал, что все равно хозсклад
пропадет. А как подал?! Сильная оказалась у него пси¬
хическая механика. Получился праздник. И продпита-
иие тоже с излишком выдал.
Какая конструкция души у нашего человека?
У каждого сердце до этого в кулак было сжато, ли¬
ца серые, глаза тусклые — одно соображение: излов¬
читься так помереть, чтобы при этом прихватить боль-
ше фашистов, убытка им побольше собой принести.

29
А тут что началось: распустились ребята, расслаби¬
лись, стали вслух вспоминать, кто как своей граждан¬
ской жизнью пользовался, кому какой план жизни вой¬
на сорвала, каждый на что-нибудь интересное себя ме¬
тил.
Земии информирует:
«Лев Толстой при обороне Севастополя на батарее
служил. И его могли свободно, запросто, как всякого,
убить. И никто — ни он сам, ни другие бойцы — не
знал, что Толстой гений, и, если б его убили, не было бы
у нас ни «Войны и мира», ни «Анны Карениной», ни да¬
же «Севастопольских рассказов».
«Ты это к чему?» — спрашивают.
«А к тому, — говорит Земин, — не исключено, что и
среди наших товарищей есть скрытая выдающаяся лич¬
ность».
Каждый про себя такого не думает, но на другого
поглядывает с надеждой: «А вдруг этот боец действи¬
тельно человек особенный. И он для потомков будет
нужный. Как знать, разве в таких условиях отгадаешь?»
Больше всего ребята на помпотеха Соловьева при
этом поглядывали. Недаром же он изобретениями зани¬
мался. Вдруг он и есть такая личность! Показал себя с
наилучшей стороны на производстве по ремонту и ког¬
да самодельные мины конструировал — сильно сообра¬
жающий товарищ. Может, именно его и надо изо всех
нас сберечь?
Я обращаюсь к нему, спрашиваю:
«Евгений Мартынович, как вы полагаете, победито¬
вый резец — это самое наипоследнее слово нашей тех¬
ники?»
Он глаза свои на меня задумчиво поднял, потом стал
у себя ногти на пальцах рассматривать.
«Вообще я сторонник керамических резцов: и эконо¬
мичней, и кристаллическая структура их перспективней,
в смысле твердости приближается к алмазу».
Подмигнул я ребятам. Те, конечно, поняли. Значит,
наметили, кого сберечь из нас надо.
На рассвете фашисты за нас сызнова взялись. Бом¬
били, из орудий стреляли, затем в атаку пошли. Приш¬
лось нам из окопов выбраться. Бились с автоматчика¬
ми уже на площадке СПАМа. Она у нас, конечно, была
оборудована для такого боя.

30
Кое-какие останки танков как доты у нас приспособ¬
лены. Помещение мастерских сгорело. Но за станками
можно укрываться, за их металлом лежа, отстрелива¬
лись, гранатами кидались.
Всякое железо мы приспособили для препятствий,
укрытий — тут его хватало.
Под руководством Евгения Мартыновича управляе¬
мое минное поле в несколько полос соорудили. Сверху
каждой минной ячейки навалили кучи отходов от ме¬
талла.
Ячейки эти рвались почище бомб. Гайки, болты, об¬
резки шуровали фашистов так, что смотреть на них бы¬
ло после неприятно.
Еще бочки с горючим по наклонным доскам раската¬
ли, из автомата пробили и вслед — бутылку с зажига¬
тельной смесью.
Выжили в эту атаку у нас совсем немногие. Сколько
числом — сказать не могу, потому что раненые, если
были в сознании, норовили заползти в железный хлам.
Там лежат и, если не помирают, отстреливаются.
Очень нас в эти тяжелые моменты товарищ Соловь¬
ев Евгений Мартынович на бессмертие воодушевил.
Приволок уцелевший газовый баллон и резаком на
стальном листе, из которого мы заплаты на танковую
броню обычно выкраивали, начал на этом стальном ли¬
сте всех остающихся пока в живых поименно в порядке
алфавита огнем записывать.
Аккуратно писал, нигде лист насквозь не прожег, но
каждая буковка выплавлялась четко, глубоко, и, когда
весь наличный состав записал, помедлил, задумался и в
самом низу вывел: «Погибли за Советскую Родину», —
п дату поставил, только завтрашним числом. Значит, не
терял оптимизма. Сутки — полагал твердо — выстоим.
И то, что на стальном листе мы все были поименно за¬
писаны, — это надежно получилось, приятно. Как ни
храбрились, а без следа помереть, безадресно, —- уны¬
ние. Отпишут: пропал без вести.
А тут документ надежный. Фактический. На нем ни¬
чего не сотрется. Все точно записано.
Нам, конечно, не до потомков было. Не до вас то
есть, вот таких, какие вы сейчас есть распрекрасные.
Нам бы только оформиться. Чтобы, когда свои сюда
вернутся, списали бы со стального листа на бумагу фа-

и
милии и оформили. Так, значит, думали, по-деловому,
по-серьезному.
Целых среди нас уже не было, каждый задет, хоть
раненым себя не считает. Один — так совсем зашелся.
Зажал в тисках какую-то плашку и напильником ее шу¬
рует. А зачем? Ни ему, никому не известно. Но когда в
бой позовут, идет послушно, а потом снова к тискам.
Надо полагать, этим занятием он себе боль превоз¬
могал.
Но погибнуть нам всем не довелось, согласно надпи¬
си на стальном листе. Наши заказчики не допустили —
танкисты. Правда, мы с ними не по-хорошему обош¬
лись, потому что обознались.
Пошли фашисты пас добивать па рассвете. Как меж¬
ду нами было обусловлено, тавот, трепье всякое нава¬
лили продольными кучами, залили машинным маслом,
подожгли. Нам в дыму маневрировать можно, мы свое
расположение на ощупь знали, нам в дымной слепоте
легче биться.
Кидаемся гранатами,стреляем, последние минные по¬
гребки, накрытые железным хламом, рвем. Хаос! Ниче¬
го не поймешь. Каждый для себя фашиста ищет.
А тут слышим — танки.
Но все-таки сознанием загордились, что нас танками
добьют, а не просто из автоматов.
И как первый танк начал нашу баррикаду из желе¬
за толкать, тот боец, который до боя у тисков свою боль
превозмогал, побежал на танк со связкой гранат, ну и
испортил машину.
Мы, знаете, даже сначала не обрадовались, что спа¬
сение пришло, выручка. То есть, конечно, жить кому не¬
охота, жить — радость. Но просто нервных сил ие было
понять эту радость. Бой такой был, что никто себя не
экономил. А тут бой кончился, ослабли, отупели от пере¬
живаний. Танкисты, которых мы впопыхах подшибли,
выползли из танка полуконтуженные. Командир кровь
утирает, ругается:
«Ошалели, подбили машину, теперь сами чините». —
Он дружески, без обиды, а мы всерьез, не было у нас та¬
кого целого нерва, чтобы понять: про ремонт это он так,
к слову.
Оглядели повреждение, приволокли инструмент, —
стали разбираться, кому что делать,

зз
«Да вы что, ребята, обиделись?» — командир тан¬
ка начал у пас инструмент из слабых рук вынимать. По¬
том нас танкисты трясти стали, обнимать, по-солдатски
целуют. И лица у них такие, будто не мы перед ними
виноватые, а они перед нами.
Налили они в кружку спирту, поднесли каждому.
Как по первой приняли, взбодрились и тут засовести¬
лись, вспомнили, что на стальном листе газовым реза¬
ком написали. Неловко получится, если танкисты проч¬
тут, увидят, что некоторые из нас незаконно в список за¬
писаны, поскольку мы живые, а получается, приписали
сами себя к тем, которых уже нет и которых надо увеко¬
вечить, как они того заслужили.
Хотели мы стальной лист убрать, но сил поднять его
не было, прикрыли только брезентом. И на этом совсем
сникли — спирт выпитый, и переживания, — разбрелись
кто куда и в беспамятстве спать.
Ну что потом было! Похоронили павших товарищей,
Стальной броневой лист с написанными их именами ус¬
тановили вертикально па рельсовых подпорах, а имена
живых заплавили. Танк подбитый отремонтировали, за¬
тем отправили на переформирование в тыл. Дали нам
отдых. Кому причиталось, тех наградили. И снова в
рембат.
Оборудование здесь было, может, и не хуже прежне¬
го, по люди не те. Может, обстановка не позволяла им
себя так высоко показать. Но тех, кого уже не было, мы
считали по всем статьям человеческим наилучшими. Са¬
мой надежной советской конструкции. До последнего
своего вздоха — рабочий класс. Сделали меня отделен¬
ным , с танковой частью по тылам немцев в рейды хо¬
дил, при полном отсутствии производственных условий
машины ремонтировал; когда ремонта не было, доверя¬
ли должность механика-водителя — отводил душу.
Кончив свой длинный рассказ, Буков оглядел при¬
тихших монтажников и сказал строго:
— Время позднее, молодым организмам спать поло¬
жено. — Встал, потянулся. — А у меня сна не будет,
растревожился. Пойду похожу по местности...
Отбросил рукой полог палатки.
— А луна глядите какая! На фронте мы ее не уважа¬
ли! Осветительный прибор. Значит, жди бомбежки...
Не просто было на душе у Букова. С одной стороны,
он был доволен, что молодые ребята притихли, посуро-

33
гели Видно было — молча переживают услышанное. С
другой стороны, Буков опасался, не получилось ли, буд¬
то он хвалится собственными подвигами. А ведь эти ре*
бята строят здесь, в пустыне, гигантский медеплавилы
ный комбинат, и до этого уже не один завод ставили, а
он, вместо того чтобы на разговор вызвать, как бы соб¬
ственным примером их поучал. И Буков вдруг извиняю-
щимся топом заявил:
— Это я просто так вас информировал. Вроде пред¬
ставиться, что, мол, за личность, для знакомства.
Встревоженно он ждал, что ответят, и услышал:
— Вы, товарищ Буков, за машину свою не беспокой¬
тесь. Если подъемники к завтрашнему утру не получим,
соберем доисторическим способом, без подъемников.
— А мне не к спеху, — смущенно кашлянув, сказал
Буков. Отвернулся, чтобы ребята не разглядели выра¬
жения его лица, добавил с усилием, строптиво: — Вруч¬
ную сборку вести — это нарушение. Понятно? — И за
шагал прочь от палатки, испытывая блаженное чувство
радости: такое доводилось ему испытывать на фронте,
когда люди без слов понимали друг друга, совершая то,
что теперь называют подвигом. Ему очень хотелось вер¬
нуться в палатку, чтобы досказать, чего не успел. Но за¬
чем? Они и так поняли главное. Надежные ребята, в се¬
бе уверенные, и это хорошо, что такие самостоятельные.
Буков шагал в темноте, жадно вдыхая чистый, прохлад¬
ный воздух, мягко ступая на сыпучие пески, которые
некогда были скалами, постепенно за миллионы столе¬
тий рассыпавшимися в прах.
Буков бродил по серому скрипучему песку, местами
проросшему кустарником, подобным пучкам оцинкован¬
ной проволоки, и вспоминал о том, как еще в самом пер¬
вом месяце войны его послали на ремонтной летучке к
поврежденному на поле боя ганку. Машина потеряла
левую гусеницу. Она лежала, плоская, вытянутая, су¬
ставчатая, метрах в двадцати от танка.
Буков подъехал на летучке к гусенице и стал при¬
кручивать буксирный трос к тракам гусеницы. Но тут
немцы открыли пулеметный огонь по полуторке; снача¬
ла он увидел, как из бортов, словно перья, летела ще¬
па, потом зашипели и осели пробитые скаты. Но все-таки
ему удалось доволочить гусеницу до танка, когда
уже из пробитого бака тек бензин, а потом загорелась
полуторка, и он выскочил из нее и бросился к танку,
2 В. Козкевников.

24
перекинулся в открытый люк и там присел на металли¬
ческий пол, зажав под мышками пораненные руки.
«Что, попало?» — осведомился из недр машины сип¬
лый и слабый голос.
«Ага», — сказал Буков.
«Сильно?»
«Не очень».
«Обуть машину сможешь?»
«Один — нет».
«А я в напарники не гожусь. Ноги перебиты».
«Почему же вас тут оставили?»
«Не оставили, а остался дежурить у пулемета, чтобы
машину не сперли. Значит, не сможешь?»
«Говорю — пет».
«Партийный?»
«А в чем дело?»
«А в том, надо у меня партийный билет взять и
сдать в политотдел как положено».
«Ну, комсомолец я».
«Тогда можно, забирай и сыпь обратно».
«Я вас не оставлю в таком положении».
«А на черта ты мне нужен?»
«Ну, все-таки...»
«За невыполнение боевого приказа знаешь что бы¬
вает?»
«Говорю — не оставлю».
«Ты вот что, — просительно произнес танкист, — у
меня секретный пакет, срочный. Помял? Его доставить
нужно».
«Так бы и сказал».
«В планшете. С планшетом и сдай. — Танкист по¬
медлил, произнес наставительно: — И расписку возьми.
Без расписки не возвращайся».
Уползая от танка, Буков слышал за спиной звонкие,
резонирующие о броню очереди станкового пулемета.
Но когда он добрался до штаба и вручил дежурному
планшет танкиста, тот вынул из планшета партийный
билет в целлофановой обертке, карту, две свернутые
дивизионные газеты, но никакого секретного пакета там
не оказалось. Букова задержали. Но после проверки
выяснилось, что за танкистом никаких секретных доку¬
ментов не числилось. И когда Буков вернулся к танку
на другой летучке, танк уже горел, расстрелянный не¬
мецкой артиллерией. И Буков понял, какой уловкой

35
этот танкист спас ему жизнь. А что он о нем, об этом
человеке, знал? Ничего. Даже липа ие видел. И танкист
его не знал. А вот спас от смерти. И сам погиб в одино¬
честве. И на всю жизнь Буков остался в долгу перед
этим человеком, он привык мысленно отчитываться пе¬
ред ним, проверять свою совесть. И сейчас он сообра¬
жал, правильно ли он держался с ребятами, ведь они с
такой готовностью решились на трудную ручную сбор¬
ку машины, без подъемных средств, в чем, собственно,
не было уж такой срочной необходимости. Но, решив
так, они стали ему близкими, словно однополчане.
п
Как всегда бывает в пустыне, ночью земля остывала,
отдыхала от дневного зноя.
Безоблачное небо застывало прозрачным светящим¬
ся слитком над монтажной площадкой.
Сторож спал на алюминиевой раскладушке, накрыв¬
шись ватным одеялом.
Рыжая кудрявая дворняжка величиной с детский ва¬
ленок, лежавшая в ногах у сторожа, соскочила, подо¬
шла к Букову, понюхала его ботинки и вдруг встала
столбиком, как суслик, выпятив пузо, дружелюбно ви¬
ляя хвостом.
Сторож, проснувшийся оттого, что собачонка его по¬
кинула, поднял с земли пачку сигарет, закурил, стал
кашлять.
Буков сказал:
— Пес у тебя подхалим.
— Не то слово бормочешь, — обиделся сторож. —
Собачка культурная. Привыкла к тому, чтобы ей восхи¬
щались, одобряли. А ты хочешь, чтобы я немецкую ов¬
чарку держал и она на людей зверем кидалась? Такие
злые животные нам вовсе не требуются. Я тут сначала
при геологах служил. Все, как один, с образованием.
Высшая интеллигенция. Так они из блюдечка молоком
трехразовое питание змее-гадине установили. Приучили
вместо кошки им услужать. Ни одной мыши на продук¬
товом складе от того змея не было. Полоз его порода,
безьядовая, но все равно — пакость. Как кишка, склиз¬
кая. Но они им умилялись, хвалили за то, что мышей
жрет, по шкуре рукой гладили. Когда я им замечание

делал, вот что говорили: в Египте, дескать, в старинное
время змею даже памятник был установлен. Полагают,
за то, что в старые времена сильный мор от чумы был,
а грызуны заразу переносят. А против грызунов змея —
первый борец. Научно сильно во всем ориентировались.
Натащат мои геологи в палатку битого камня, в кисло¬
ту окунают. Я их учу: «Вы бы камень на спирту настаи¬
вали — напиток все-таки». А они стекляшку показыва¬
ют, спрашивают: «Захар Семенович, по-вашему, что из
этого эликсира получится?»
Я человек серьезный, ие до баловства, вразумляю:
«Зря вы тут в пустыне копаетесь. Человечество, кото¬
рое здесь до вас сто веков жило, не зря пустыню пусты¬
ней обозвало. Пустыня что значит? Пусто! Ничего нет.
Значит, нечего здесь шарить, зарплату зря истреблять».
А они мне про всякие войны, нашествия байки вкру¬
чивают, будто от войны пустыни заводятся.
Войну я знаю. Почище их. С басмачами тут сколько
иа кавалерийской службе сражался. И в Отечественную
по состоянию возраста в похоронной команде служил.
Вредность войны я знаю. Не побей мы фашистов, они бы
всю планету захватили. Но мы их укоротили. Не полу¬
чилось у них из земли пустыни делать.
Выковыривали геологи тут старинные кости челове¬
ческие, хотя и говорили, что кости не их специальность:
в древние времена народ сильно от войны погибал, от
эпидемий, от голода. И это все иа костях отпечатано —
кто порубанный, кто просто хилый — от болезней и ото-
щаиия. Так что по-паучному о старой жизни надо рас¬
суждать не по гробницам, минаретам и всякнм укра¬
шениям из металла, а по костям простого народа.
А по линии перспективы в этой самой пустыне они
правильно угадали. Пошли по всем инстанциям. И вот—
наличность. Горно-металлургический комбинат заклады¬
вают.
Вот тебе и пустыня! Обманное это слово оказалось.
Не пусто, а густо. Здесь в землю много добра напихано.
Главное теперь — наружу все вытащить и — в пере¬
плав. Держава наша хозяйственная, умеет чего надо се¬
бе взять.
— Нахватался ты, даже слушать интересно, — ска¬
зал одобрительно Буков.
— Что значит — нахватался? Я и своим умом не ма¬

37
ломощный. Живу, соображаю, как все. А ты чего хо¬
дишь, чего людям отдыха не даешь?
— Да вот к машине зашел, проведать.
— Экскаватор — это тебе не пистолет, который со¬
брать и разобрать одними пальцами можно. Сооруже¬
ние громоздкое.
— Это точно.
— Он все равно что танк, только без брони. Да еще
стрела, ковш. Словом, танк с грунточерпальным снаря¬
жением. Чем люди больше за технику хватаются, тем
они больше от техники зависимые. Не пришли подъем¬
ники. Лежит железо железом. И без техники ты его не
построишь в машину.
— Это когда как,— сурово сказал Буков.— При¬
прет, так построишь.
Выбравшись из-под одеяла, сторож сказал:
— Разогнал ты весь мой сон. Если ты сытый, давай
чаю попьем. Я его исключительный любитель. Напиток
полезный, соль вымывает. Потом поимей в виду, у нас
тут ночь — лучшее время рабочее: прохлада. Местный
народ понимает. Ты это учти. Просись в ночную смену,
она наилучшая. Ты чего сам больше обожаешь — жару
или холод?
— Приходилось намораживаться до полусмерти,—
хмуро сказал Буков.— На ногах четырех польцев нет,
в санбате удалили.
— Это где же тебя угораздило так простудиться?
— В сорок втором году надо было Ленинграду по¬
мощь боевую подкинуть. Пришла танковая часть. Ма¬
шины тяжелые: КВ, тридцатьчетверки, а лед на Ладож¬
ском озере плохой, непрочный, в трещинах. На лучших
участках выдержит нагрузку до тридцати тонн. А весу в
танке значительно больше.
— Это верно,— сказал сторож.— Такое изделие не
всякая земля удержит, а тут скорлупа — лед. Да еще
ломаный, разве починешь?
— Чинить можно,— возразил Буков.— Мы лед ре¬
монтировали, намораживали, наращивали себе дорогу.
— Значит, на этом деле ты и пострадал?
— Мое дело не дорожное, по линии механики. Надо
было вес машин облегчить. А как? Значит, демонтиро¬
вать. Приспособлений нет. Ни подъемников, ни блоко-
установщиков. Исхитрились из шпал клети укладывать,
из телеграфных столбов — ваги, стрелы подъемные вя~

5S
залп. Снимали башни с орудием, стальные крыши над-
моторные и ставили все это на саии-волокуши, из бре¬
вен сооруженные.
Мороз за тридцать, да при ветре. Обогреться печем.
Костер не разведешь. Сразу немец обнаружит, из пу¬
шек начнет бить или с воздуха бомбами закидает.
Железо — оно холоднее льда. Лед после железа теп¬
лым кажется. В рукавицах только грубую работу делать
можно. А тонкая — голую руку просит. Это же маши¬
на. Она обращение только деликатное признает. Масло
в ней в камень застыло. Подвижные части — как сце¬
ментировало. Накроют тебя брезентом, водишь паяль¬
ной лампой, чтобы масло оттаяло, охота самому себя
всего этой лампой осмолить, чтобы хоть тепло почувст¬
вовать. Ресницы смерзаются, моргаешь, а глаз при этом
скребет, как наждаком. Начнешь деталь снимать — тя¬
жесть невыносимая, кости скрипят и пот из тебя выжи¬
мается. После он коркой па тебе всю шкуру царапает,
будто не обмундирование иа тебе — жесть. В дыры ве¬
тер задувает. И спирту много принять нельзя. Пуще
здоровья надо соображение сберечь. Охота еще хлеб¬
нуть, но отвергаешь. Да он и не действовал, спирт, жег,
а тепла внутри нет. Все равно стынешь. Но застывать
нельзя: пока немец не накрыл, надо всю работу кон¬
чать. Но конца ее не было, а только начало.
Начали марш по льду.
Примостился я на танке, без крыши он, все наружу.
Механик-водитель стоя танк ведет. Надел железные
трубы на рычаги управления и гак действует. Пурга ме¬
тет. Видимость плохая. Одолеть надо тридцать два ки¬
лометра по прямой. Если, конечно, не заблудишься.
Лед прогибается, трещит. Из дыр, которые бомбы во
льду пробили, вода столбиком от нажатия наружу фон¬
таном лезет. Дыр таких много, иа глаз видно, как они
трещинами между собой объединяются, вот-вот рухнем,
кроме того, сугробы стенами намело, таранить их танку
в собранном виде — незаметное дело, а тут все на тебя
сыплется снежным обвалом. Как сильный заряд пурги
ударит — видимости нет, вылезаешь из танка, суетишь¬
ся, ногами впереди его вешки щупаешь. На чистом от
снега месте не лучше, ветер снег смел до полной шлифо¬
ванной ледяной поверхности. Танк •— он ничего, не
скользит, а сани-волокуши, которые у него на буксире,
мотает во все стороны. Вот и оборвало трос таким рыв¬

39
ком. А на волокуше — башня с орудием. Надо за ней
возвращаться, а как, если мы на своем маршруте лед
совсем испортили? Но танк без башни — что? Трактор.
С ним без башни не навоюешь. Оставить башню — все
равно что солдату па марше оружие потерять. Невоз¬
можно.
А лед звучит, как струна порванная, стреляет лед
трещинами, из них серая вода прет.
Ну, связал я трос, стоя в воде. Догнал уже на ходу
машину. Бежал, стуча ногами, потому что они льдом об¬
мерзли. Руки на бегу снегом тру. Сунул себе под мыш¬
ки, чтобы пальцы на руках сохранить. Руки для меха¬
ника, — все, а про ноги позабыл, надо было б разуться,
тоже снегом их растереть. Но я на руках сосредоточил¬
ся. У механика-водителя па лице твердая маска из льда,
пурга да водяные брызги со снегом всего его залепили.
А обе руки заняты рычагами, даже обмахнуться нельзя.
Стоит, терпит.
Все-таки достигли мы берега. И там сызнова то же
самое. Только в обратном порядке. Танки надо собрать,
смонтировать. При тех же условиях отсутствия условий,
подъемных средств и прочего. А как собрали, поехали
прямо тут же в бой, ничего, смонтировали без дефектов.
Но что интересно! Как я до самых костей не застыл,
простуда меня обошла. Нервный подъем — сильнейшая
вещь от простуды. А что пальцы на ногах отморозил —
мое упущение, некогда было снегом тереть, слегкомыс-
личал.
— Это ты убедительно рассказал, — помолчав, про¬
изнес сторож. — С одной стороны, конечно, мучение, а
с другой стороны — подвиг правильный.
— Неправильных подвигов не бывает!
— Ты мужчина хитрый, — прищурившись, сказал
сторож, — про геройство с подходцем толковал. Сейчас
хороших людей завелось много, деваться от них некуда.
Каждый на другого жмет, подавай ему сию секунду про¬
странство, чтобы полностью развернуться по специаль¬
ности. И ты тоже из таких. Мол, на фронте техникой
через не могу обеспечивали, а тут, в мирной обстанов¬
ке, бывшего фронтовика обижают.
— Я на обиды неподатливый.
— А на других жмешь. Не пришли подъемники, так
всю тяжесть твоего агрегата надо ребятам с платформ
руками своротить и собрать вручную.

40
— Была бы охота. Можно ворот соорудить, мачту
для крана из бревен строительных.
— В самую точку я тебя угадал, — самодовольно
сказал сторож. — Сразу подметил, как ты по площад¬
ке хозяйским глазом прицельно рыскал. — Произнес
одобрительно: — Я самостоятельных обожаю. — Спро¬
сил: — Так ты что же, так всю войну по слесарной ча¬
сти и служил?
— С сорок четвертого механиком-водителем. Взяли
в бригаду.
— Этот год я на фронте хорошо помню, — мечта¬
тельно сказал сторож. — Из похоронной команды в
ВАД зачислили. Бесчисленно техника перла. За двое су¬
ток любую дорогу раздолбают. Только давай ремонти¬
руй. Дорогу калечили без жалости. А что поделаешь —
война. И у каждого свой интерес. Им на фронт скорее,
а нам дорогу содержать в порядке надо. Так что я от
вашего брата танкиста натерпелся. Высунет башку из
своей брони, смотрит, как император, — и никакого вни¬
мания. Прокатит, а за ними после ну хоть бы колея, а
то прямо траншеи остаются, засыпай, трамбуй, выглажи¬
вай, новые наедут — испортят. От колесного транспорта
к кому претензия? Не к ним, танкистам, а к нам, вадов-
цам, а разве мы виноватые?
— Ну что же, извиняюсь, — сказал с улыбкой Бу¬
ков.
— Догадливый, — ухмыльнулся сторож. — Сразу
понял, для чего я так иа вас, танкистов, жалуюсь. От
удовольствия вспомнить, сколько металла фронту под¬
кинули. Земля не удерживала, по швам разъезжалась
от его силы-тяжести. — Спросил озабоченно: — А ты
начальство собой беспокоил или сразу на площадку ки¬
нулся?
— Завтра на партийный учет пойду становиться, там
и выскажусь по поводу своего положения.
— Это адрес правильный. Там от любой глупости ле¬
карство найдут и кому надо рецепт на него пропишут.
— А ты что, партийный?
— Шаронову Герману Устиновичу рекомендацию в
двадцать втором году я давал. А кто он теперь? Меди¬
цинский генерал-майор. А кем был? При нашем эскад¬
роне фельдшером. Пулю он мне на скорую руку из тела
вырезывал ночью при плошках, ничего лишнего не пов¬
редил и зашил аккуратно. Но пришлось по обстановке

41
снова в седло садиться, чтобы теперь уже басмачи окон¬
чательно не зарезали. И ничего, ни одна нитка на раме
не лопнула. Так что состою в партии с восемнадцатого
и пенсию имею не какую нибудь, а партийную. В сторо¬
жах временно. Вот развернут строительство, дождусь
подходящей себе специальности. Я ведь только снару¬
жи пожилой, а внутри у меня все играет. Прибыл сюда
с геологами верхом на верблюде. Чего тут было? Пусты¬
ня. Бесполезный песок, и все. Жары столько же, сколь¬
ко на Северном полюсе холода. Но мне что, я местный,
от солнца не луплюсь, не потею. Меня знакомые басма¬
чи уважали за устойчивость к климату. С запутанными,
из бедняков, я специально дружил, чтобы не силой, а
умом перевоспитывать. На одной из ихних женился. Те¬
перь моя старуха — общественница, бойкая такая. А
как познакомились? Кинулась с ножом, полоснула ма¬
ленько, ну я ее и прижал, всмотрелся: глазки, носик —
все на месте. Парнишка я был теплый, уговорил, села
позади на коня, и все. Родителям по обычаю все ж таки
калым отвез — граммофон. В то время граммофон ред¬
костной машиной считался. Это сейчас народ забало¬
вался: телевизор смотрит без удивления, будто это нор¬
мально. Тогда граммофон можно было на двух коней
сменять. А сейчас каждый мальчишка с транзистором,
как с балалайкой, ходит. Велосипед за вещь не счита¬
ют, на мотороллере по пустыне гоняют. Скачет время,
так что всего бывшего запомнить не поспеваем. Мы тут
кирками да лопатами шурфы копали совсем недавно. А
ты прибыл, и вон — махина экскаватор. Черпачок у не¬
го с вагонетку, с одного замаха четыре куба кидает. И
ты еще недовольный, что в несобранном виде тебе его
представили. Трудностей понимать не желаешь.
— Порядок должен быть.
— Фронтовой анекдот про порядок знаешь?
— Знаю, для утешения придумали. Но я за твердую
четкость во всем.
— Тут я согласен. Неувязки — это глупость прикры¬
тая. — Снял с костра чайник, налил в пиалу, подал Бу¬
кову. Произнес с благоговением: — Пользуюсь для за¬
варки только девяносто пятым номером, лучшего и ми¬
нистры не пьют. Напиток полезный, весь организм улуч¬
шает...
Желтая тяжелая луна висела в небе. От песка веяло
прохладой, пахло пресно камнем. В колючих зарослях

а
ерзали ящерицы. Над костром порхала летучая мышь с
топким посвистом.
Сторож постелил себе кошму, а раскладушку усту¬
пил Букову, но Буков долго не мог уснуть, томительно
ощущая гигантское ровное пространство пустыни, безд¬
ну неба.
...Перед глазами его вставала с зажатой в белых гу¬
бах цигаркой политрук Зоя; щурясь, она приказывала
начальственно:
«Орудие я не имею права оставить. Давайте его на
крюк к танку».
Пожимала левой рукой руки остающимся бойцам,
говорила официальным тоном:
«Благодарю вас, товарищи, от лица командования
ПВО».
А лицо у Зои было землистым, похудевшим, малень¬
ким, жалким, как у мертвого ребенка...
Люда подошла к Букову и потупилась, протянула
пакет с чистыми портянками, шепотом сказала:
«Вот возьми от меня на память».
Мелкие слезы катились по щекам.
Буков, смущенный, растроганный, сказал растерянно:
«Чего ревешь? Портянок стало жалко?»
Сказал так для того, чтобы она ие мучилась жа¬
лостью к нему. Но не выдержал тона, содрал у себя с
пилотки звездочку, сунул в ладонь Люде, ласково посо¬
ветовал:
«В часть прибудешь, нацепи, а то иа твоей потеряна,
еще наряд заработаешь».
А потом попросил снайперскую винтовку у Ельченко,
долго целился, наблюдал сквозь оптический прицел Лю¬
ду, сидящую на броне танка...
Ельченко вскоре был ранен в лицо, отдал совсем
свою винтовку Букову и сказал:
«Пойду погрепещу перед взводным, выпрошу про¬
тивотанковую гранату».
С гранатой Ельченко выполз из окопа и подорвал не¬
мецкий станковый пулемет, но обратно ие вернулся.
Вспомнилось Букову, как во время танкового боя он,
уже будучи механиком-водителем, с ходу налетел на
пень и машина зависла на пне, беспомощно грохоча
впустую гусеницами. И недвижимая машина стала ми¬
шенью. Тогда он выполз через аварийный люк, зало¬
жил под пень взрывчатку, зажег куцый кусок бикфор¬

43
дова шнура, снова залез в танк и ждал там взрыва.
Взрыв получился сильный, не то пень сковырнулся, не
то танк с него сбросило. Только машина встала на зем¬
лю. И Буков, оглохший от взрыва, ушибленный, все-та¬
ки вел танк. Это было под Варшавой. Но город Буков
не помнит, не рассмотрел. Очень у него самого вид был
тогда неважный, стеснялся в таком виде показываться
населению заграничной столицы. Весь в бинтах, лицо в
ожогах. И Берлин мало тогда видел. В триплекс какой
обзор? Ограниченный. Для боя достаточный, а чтобы
все нормально рассмотреть, видимости не хватает. Эго
потом, когда в Германии служил, город разглядел, ког¬
да в экскурсии водили.
В Германии когда служил, гражданских немцев вна¬
чале стеснялся, поговоришь — а человек скажет: вы
моего родственника на войне убили. А что ответишь: до¬
водилось.
Но победа не только в том была, чтобы фашистскую
Германию одолеть, но и освобождение людям дагь, чтоб
они могли самостоятельно потом разворачиваться, сог¬
ласно своим желаниям.
ш
В Германии Степана Захаровича Букова зачислили
в Особое подразделение, которому надлежало также
охранять подземные коммуникации Берлина на участке,
находившемся в ведении районной комендатуры.
Гигантский каменный подземный кишечник города
простирался хитросплетенным, таинственным лабирин¬
том на огромном пространстве, вмещая в своих тунне¬
лях все то, без чего не может нормально жить и рабо¬
тать современный город.
Конечно, это не лучшая должность для солдата-по-
бедителя — лазить под землею со всеми своими ордена¬
ми и медалями и там, в грязи и духоте, слесарить, чтобы
не только гражданские немцы, но и те, кто лишь недавно
скинул мундиры, смогли вдосталь купаться в ваннах,
пользоваться всеми благами сантехники. Хотя Буков в
душе и понимал, что он совмещает в своем лице воина с
представителем рабочего класса, утешать недавнего про¬
тивника своим трудом он считал не только нежелатель¬
ным, но и обидным занятием.

а
— Угождать фрицам коммунальными удобствами —
я такой присяги не давал, — твердо заявил Буков капи¬
тану Зуеву, своему новому начальнику.
— Значит, пускай гражданское население страдает?
— Наших сколько городов поломано. Дома на любую
работу согласный, а здесь пускай сами себе все чинят.
— Выходит, ты всем немецким людям враг?
— Не всем, а которые бывшие фашисты.
— Так ты квартиры фашистов не подключай.
— А откуда я буду знать, кто в них жильцы?
— Может, тебе список дать?
— Желательно.
— И ты будешь по этому списку лично карать лише¬
нием коммунальных услуг, как победитель. Так, что ли?
Буков смутился, пробормотал:
—■ Ну недомыслил, ну и что?
— Значит, убедил? — спросил капитан Зуев и само¬
довольно откинулся в кресле.
— Ие убедил, — хмуро произнес Буков, — а разжа¬
ловал. Значит, автомат сдать и в получении слесарного
инструмента расписаться.
Капитан хитровато усмехнулся:
— Я, товарищ Буков, так полагаю: задание не столь¬
ко ремонтное, сколько боевое, и подразделение наше по¬
сему скомплектовано из людей самых отважных.
— Посластили пилюлю.
— Я ее сам недавно получил.
— Ну и как?
— Принял как положено.
Буков с неприязнью оглядел капитана. Неказистый,
сутулый, с узкими, обвисшими плечами, две глубокие
продольные морщины на впалых щеках, широкие залы¬
сины на висках с раздутыми венами, глаза бесцветные,
усталые. Вот только на колодке обозначено восемь бое¬
вых орденов, а также орден Трудового Красного Знаме¬
ни и «Знак Почета», — значит, и на гражданке отли¬
чился.
— Ладно, — вздохнул Буков. — Приказ есть приказ.
— Вот именно, — согласился капитан и, протянув ру¬
ку, объявил: — Величаюсь Павлом Ефимовичем.
— Приятно, — сказал Буков. — Но только мы давно
уже знакомые, впотьмах, на ощупь.
— Верно, — согласился Зуев. — Я твои руки на себе
помню — клещи. Одну на горле моем держал, а другой

45
обследовал, какой погон на мне — немецкий или наш. —
Похвалил: — Осмотрительный товарищ. Другой мог бы
и пришибить.
— А как же. Сидит в полной темноте в бункере, в их
бывшем узле связи, с наушниками на голове, когда я сам
из автомата все здесь чистенько подмел. Откуда, думаю,
такой фриц? Но почему деликатно обошелся? Махорку
вы курили. Захотел проверить, что это за немец такой
особенный, который нашу махорку любит.
— Увлекся, верно, — вздохнул Зуев. — Под контро¬
лем их штабные переговоры держал, на башке наушни¬
ки, значит, фиксировать посторонние звуки лишен воз¬
можности. А вдруг — ты. Хорошо, что вежливо — только
за горло.
— А вы мне ногой в живот, — напомнил Буков.
— Защитный рефлекс, — объяснил Зуев. Улыбаясь
добавил: — Считай, побратались. — Посуровев лицом,
произнес: — Так вот, информирую, какая обстановка па
подземных коммуникациях.
— Одеколоном там не пахнет, — усмехнулся Буков.
— Есть сведения: из союзных секторов по ним недо¬
битые фашисты переходы к нам делают, диверсионный
акт совершают — и обратно тем же способом. Садись,
садись, чего встрепенулся? Все равно ты мне и как сле¬
сарь нужен. Главная задача, мирная, остается: по линии
водопровода и прочего. Диверсанты попутно трубопрово¬
ды, коллекторы, кабели рвут. Придется по совместитель¬
ству и ремонт производить, и в засаде сидеть. А ты —
автомат сдать...
— Ошибся, полагал, задача только немцев граждан¬
ских обслуживать.
— Она и остается. Во-первых, жизнь нормализовать,
а во-вторых, на этой основе дружеские контакты устано¬
вить.
— По коммунальной технике мне кое-что делать при¬
ходилось, — счел нужным сообщить теперь Буков.
— Моя довоенная должность — оперуполномоченный
уголовного розыска. На фронте — разведбат. А теперь
вызвал кадровик, и вот получил назначение, исходящее
из мирной моей специальности.
— Не очень-то она у вас мирная, — уважительно ска¬
зал Буков.
— А как же не мирная, — возразил Зуев, — на фрон¬
те криминалисты не требовались, а теперь пожалуйте.

45
— Это что же, воров ловить?
— Допустим, только особого сорта. Врываются ночью
в квартиры, грабят, убивают, а потом уходят в союзные
секторы па отдых.
— Это что же, свои — своих?
— Нападают на тех, кто не с гитлеровцами.
— Вервольф действует?
— Допустим.
— Ясно, — сказал Буков и, уже с признательностью
посмотрев капитану в глаза, тревожно осведомился: —
Ну, а я буду соответствовать? Мне не доводилось. Только
в бою, а там арифметика простая: вот он, вот я, кто кого.
— Правильно, что сомневаешься, — согласился Зуев.
— Первый враг в нашем деле — самоуверенность. —
Спросил озабоченно: — С языком у тебя как?
— Что, взять надо?
— Знать.
— Нахватался самую малость.
— Напарником у тебя будет товарищ Должиков. По¬
может. Но ты ему тоже помогай. Кадровики были против
пего. А я — «за». Почему? Ну, это под мою персональ¬
ную ответственность. Взял, и точка.
Зуеву понравился Степан Буков спокойной уравнове¬
шенностью, неколебимым самообладанием, чувством
внутреннего достоинства, которое присуще людям, никог¬
да ничем не поступавшимся ради того, чтобы им было
легче, когда другим трудно.
Зуев уже успел подметить, что Буков равно уважи¬
тельно разговаривал с хорошим солдатом и старшим офи¬
цером, не изменяя при этом ни выражения лица, ни инто¬
нации голоса. Он скоро понял, что Буков обладает духов¬
ным счастливым талантом — радоваться хорошим лю¬
дям, угадывать таких людей.
И о своих подчиненных Буков рассуждал бережно,
внушая Зуеву, что каждый из них — личность особенная,
обнаруживая в своих суждениях глубокую наблюдатель¬
ность, способность открывать в человеке самое сущест¬
венное и ценное.
Но в общении с подчиненными Буков не обнаруживал
своих прозорливых догадок, считая, что он не вправе ка¬
саться их сокровенных черт. Эта духовная деликатность
вызывала у бойцов особую солдатскую приязнь к Буко¬
ву, когда старшим человека считают не только по званию,

47
но и по его человеческому достоинству, ничем никогда не
запятнанному.
И с Зуевым Буков держал себя также уважительно,
относился к нему как к человеку, для которого профессия
не только служба, но и прочное место в жизни.
Буков говорил о себе Зуеву сдержанно:
— По существу я кто? Рабочий человек. Считаю выс¬
шим званием в любом человеческом деле — звание ма¬
стера. В армии то же самое: мастера огневого расчета,
разведки, мастера механики-водители, ну, словом, по
всем родам военных профессий — мастера. Но есть ма¬
стера, а есть подмастерья — это те, кого еще тянуть на¬
до. Человек-мастер чем одержим? Чтобы получше рабо¬
ту-задание выполнить, хоть гражданское, хоть военное.
Такими людьми мы осчастливлены. Таких людей слу¬
шаются душой.
Вспоминал с увлечением:
— Был у нас механик-водитель, специалист по эва¬
куации с поля боя поврежденных танков — Серегин. По¬
читали бессмертным и бесстрашным за отчаянную его от¬
вагу.
А он вовсе не отчаянно отважный, а просто выдаю¬
щийся мастер своего дела. Осмотрительный, вдумчивый,
расчетливый, понимающий бой не хуже общевойскового
среднего командира. Учитывал момент по ходу боя, ког¬
да следует на тягаче выскочить. Вел машину с учетом
системы огня противника, особенностей местности. Обыч¬
но долго вел наблюдение за полем боя, прикидывал свою
тактику. Работал на танке, у которого башню в бою тя¬
желым снарядом расшибло. Но мы отремонтировали и
выпустили без башни, как тягач.
Однажды командующий танковым корпусом генерал
Попов увидел этот безбашенный танк-тягач. Рассердился
и приказал немедленно восстановить полностью боевую
машину и вернуть ее в строй. Обстановка тяжелая, поте¬
ри в технике большие, а тут из танка сделали тягач для
эвакуации поврежденных машин.
Генерал Попов сам ходил обычно в бой на танке. Вой¬
ну начал командиром взвода. Отличался храбростью и
некоторой горячностью, когда дело касалось существен¬
ных нарушений.
Так вот Серегин перед этим генералом и показал свое
спокойное, выдержанное бесстрашие, когда представил
ему рапорт-выкладку, в которой доказывал, какие потери

43
мы несем, когда поврежденные на поле боя танки про¬
стаивают лишнее время под расстрелом артиллерии про¬
тивника, так что их потом невозможно восстановить или
восстановление требует слишком много времени. И циф¬
ровой расчет Серегин произвел, сколько минус один танк
приплюсовал нам возвращенных в строй танков. Изло¬
жил доказательно: какая мощность, маневренность, вез-
депроходимость у облегченного безбашенного танка в ка¬
честве тягача. И даже сослался на потери эвакуаторов в
других частях, пользующихся тракторами-тягачами, в то
время как он на своем безбашенном танке отделывался
пока только незначительными ранениями, — значит, и
экономия в живой силе.
Генерал не был любителем бумаг, тем более когда они
подаются младшим командиром, который, став по коман¬
де «Смирно», настаивает на прочтении своего рапорта.
Говорили, что Серегин, не моргая выслушав всю
брань, в ответ на взбешенный вопрос генерала: «Да кто
7ы такой? Ты это понимаешь?!» — доложил бодро: «Так
точно! Эвакуатор сержант Серегин. На личном счету ше¬
стнадцать тяжелых, двадцать восемь средних, доставлен¬
ных к месту ремонта с момента выхода их из строя без
дополнительных повреждений благодаря наличию мощ¬
ного тягового средства».
Прочитав рапорт, генерал спрятал его в карман ките¬
ля. Спросил Серегина:
«Награды имеешь?»
«Имею», — сказал Серегин.
«Так что тебе от меня надо?»
«Разрешите оставить тягач».
«Не могу, — покачал головой генерал. — Нет у меня
сейчас такой возможности. Ты прав, но и я прав...»
А спустя некоторое время пригнали к эвакуаторам на
своем ходу немецкий тяжелый танк, и он был передан
сержанту Серегину от имени генерала Попова, по его осо¬
бому приказу, для сержанта эвакуатора Серегина. Этот
танк был добыт в последнем бою, которым командовал
генерал.
Закончив историю с тягачом, Буков пояснил Зуеву:
— Я это к чему? Мастерство не специальность, а осо¬
бенность человека. Специальностей всяких бесчисленно.
Но чем светятся? Человеком! И человеку специальность
тоже светит, когда она цель жизни по призванию. — Про¬

изнес со вздохом: — Машины я обожаю. — Признался: —
Тянет.
И сейчас, говоря о задании, Зуеву не хотелось изла¬
гать его Букову только тоном приказа, поэтому он позво¬
лил себе отступление, как бы только для того, чтобы еще
раз подтвердить Букову, что работа в Особом подразде¬
лении для самого Зуева есть продолжение того, что ста¬
ло его призванием.
IV
Особое подразделение разместили в доме рядом с рай¬
онной комендатурой. Дом был покинут владельцами, бе¬
жавшими на запад, и весь он был начинен вещами, сви¬
детельствовавшими о богатстве, избалованности его
прежних обитателей.
Но ко всем этим вещам служащие подразделения от¬
носились с какой-то брезгливостью. В спальне, где стоя¬
ли огромные, как платформы, кровати, наставили топча¬
ны. Не притрагиваясь к фарфоровым сервизам, ели из
армейских котелков на кухне, которая и стала главным
местом сбора подразделения. И когда дневальные полу¬
чили приказ от Букова прибрать помещение, они сдела¬
ли то, что подсказывали им их солдатские привычки, —
унесли все крупные и мелкие вещи в одну комнату, за¬
полнив ее до потолка, словно складское помещение. И хо¬
тя после такой приборки всюду на полу объявился мусор
и пыль от снятых ковров, Буков объявил удовлетвори¬
тельно:
— Вот теперь нормально! — И пожаловался: — А то
что получалось? Повернуться негде. Что-нибудь заде¬
нешь. Натолкали имущества. Все время на психику дави¬
ло. Неловко все-таки: чужим пользоваться не приучены.
— А они?
— Чего они?
— Как они нас грабили!
— Ты что, Должиков, лепечешь, ты соображаешь?
Должиков — тощий, долговязый, испитой, со впалой
грудью, в обвисшем обмундировании — стоял, присло¬
нившись спиной к стене, и, в упор глядя на Букова, ска¬
зал:
— Они к нам в квартиру вселились. До смерти буду
все помнить. До самой своей смерти.

50
— Ну, теперь ты в их доме...
— Вам хорошо, вы воевали и того не видели, что я
видел.
— Конечно, фронт для солдата вроде курорта, все
время на природе, — иронически заметил Буков. — Пита¬
ние по норме. И физзарядка в бою, чтобы не полнеть.
— А я за фашистами ночные горшки выносил.
— Ну, это кто на что способен...
Буков почувствовал недоверие к Должикову, когда
впервые увидел его. Первые слова, которые сказал ему
Должиков, указывая на войлочный самодельный футляр,
который он бережно положил на койку, были:
— Пожалуйста, не трогайте, здесь у меня музыкаль¬
ный инструмент.
— Ну! А я подумал — слесарный. Балалайка, что ли?
— Скрипка.
— Скажи пожалуйста — скрипка. Ее, значит, на кой¬
ку, как куклу, а автомат, как топор, под лавку? Хорош
солдат! — Спросил примирительно: — Может, сыграешь?
— Нет.
— Почему ж так?
— Сказал — нет.
— Ты что же, во всем такой принципиальный?
— Вам поговорить хочется?
— Интересуюсь, что ты за человек.
— Биографию рассказать?
— Смотри, какой ершистый!
Должиков осторожно погладил рукой скрипку в фут¬
ляре, спросил:
— Вы действительно любите музыку?
— Расстраиваюсь, это верно.
— То есть как расстраиваетесь?
— Очень просто, не в себе становлюсь.
— Зачем же тогда просили, чтобы я играл?
— Да ты что меня допрашиваешь?
— Интересуюсь, что вы за человек...
«Дерзкий парень, нахальный», — решил Буков и не¬
приязненно посоветовал:
— Ты все-таки, когда к старшему по званию обраща¬
ешься, держи себя в норме, ясно?..
И сейчас, когда Буков сказал эти обидные слова: «Кто

5!
на что способен», видя, как побледнел при этом Должи¬
ков, смутился и произнес сипло:
— Ну, погорячился, понятно? — Спросил участли¬
во: — Так ты, выходит, на оккупированной территории
жил? Натерпелся. Оттого такой весь издерганный. С ка¬
кой стороны пи коснись — больно. — Засуетился, протя¬
нул пачку немецких сигарет: — Закуривай.
— Нет.
— Ты что, от меня взять не хочешь?
— Нет, просто не курю.
— Правильно, и не кури. Оберегай здоровье.
— А зачем?
— То есть как это? Чтобы жизнь себе на полную ее
катушку обеспечить.
— Вы что же, и в бою такие советы давали?
— Войну мы пришибли в самом, как	говорится,	ее
первоисточнике.	Теперь	одна	забота	—	благополучие
жизни своему народу вернуть. И тебе тоже.
— А почему	мне?
— Я солдат,	значит,	перед	тобой	виноват, что	до
твоих мест немца допустил.
— Напрасно так говорите.
— Почему же? Ты думаешь, передо мной виновный,
что ие воевал, а я думаю, перед тобой виноватый, что
воевал плохо.
— А вы, оказывается, добрый.
— Ну, не ко всякому. Ты, Витя, вот что: если так,
сыграй что-нибудь, чего пожелаешь.
— А я не умею.
— Что значит «не умею»?
— Ну просто — не умею, и все.
— Так зачем при себе такую габаритную и ломкую
вещь таскаешь?
— Сказать?
— Как пожелаешь.
— Ну, понимаете, гнали людей расстреливать. А мы
бежали рядом. Я и Соня отца искали. А какой-то человек
мне крикнул: «Мальчик, держи!» — и бросил скрипку.
Женщины детей бросали в толпу, чтобы спасли, а он —
скрипку. Так она у меня и осталась.
— А Соня — это кто?
— Сестра.
— Где же она теперь?
— Нигде, убили.

52
— За что?
— Просто так. Шла домой, а они ее убили.
— Отец где?
— Отца я нашел. Они не зарывали, пока весь ров не
заполнится. А потом я в управе у них служил, сначала
курьером, потом писарем.
— Зачем же вдруг такое — служить им?
— Попросили.
— Они?
— Нет, наши. Но нас один предал.
— А ты как же?
— Выжил? И очень просто — я весь свой паек маме
отдавал. Питался совсем плохо, началось вроде дистро-
фии. Так что, когда допрашивали, били, я раньше других
терял сознание, и тогда совсем не больно. А тех, кто силь¬
нее меня, очень искалечивали, некоторые в камере умер¬
ли. А когда на расстрел повели, я идти не мог. Чтобы не
задерживать колонну, мне велели в кювет вниз лицом
лечь и выстрелили сюда вот, видите, где волос на затыл¬
ке нет. Ну, я очнулся, уполз. Рана зажила, но вот со зре¬
нием стало плохо. Но я с этим дефектом все-таки ради¬
стом работал, и очень, знаете, удачно. А потом, когда сно¬
ва стал видеть, хуже работал, внимание рассеивалось,
стал ошибки делать. Но товарищ Зуев меня с этой рабо¬
ты не снимал. С его мнением очень считались.
— Кто считался?
— Ну кто, подпольная группа. Он для связи был за¬
брошен. А потом меня из нее отчислили.
— Почему?
— За нарушение дисциплины.
— Что ж ты так?
— Совершил проступок. Мне было приказано пере¬
дать ракетницу с патронами одному человеку на желез¬
нодорожной станции, чтобы он нашим самолетам сигна¬
лил ночью, куда бомбить. Я пошел и вдруг предателя
встретил. Я в лицо его знал. Он на допросах присутство¬
вал. И прямо ему в рожу из этой ракетницы выстрелил
почти в упор.
— Правильно сделал!
— Нет, неправильно. Самолеты прилетели, а догово¬
ренных сигналов ракетами нет. На станции полно эшело¬
нов. Только часть бомб в них попала. А те, которые ми¬
мо, — по моей вине.

53
—А я бы на твоем месте тоже в него шарахнул! — го¬
рячо заявил Буков.
Должиков осмотрел орденские планки на груди Буко¬
ва и недоверчиво произнес:
— Неправда, вы бы так не поступили.
— Ты что, считаешь, я такой хладнокровный?
— Но ведь вы же меня здесь за отношение к немцам
осадили... Ненавижу я их.
— Твое право, Витя.
— Так вы теперь согласны с тем, что я сказал?
— Нет, не согласен: когда такие ребята, как ты, есть,
значит, мы самые надежные для всех людей. Человече¬
ское война из нас не вышибла. И из тебя тоже. Ты вот
взял и весь мне раскрылся, а почему...
— Ну, и как вы думаете, почему?
— За меня стыдился, что я тебя по неведению за ино¬
го парня принял.
— Какого такого иного?
— Ну, бывают всякие, — неловко пробормотал Бу¬
ков. — А ты вот какой. — И живо осведомился: — Не
возражаешь меня к себе в напарники взять?
— Ну что вы так...
— Правильно спрашиваю. С такими, как ты, всякий
захочет.
Вечером, сидя на койке, Должиков спросил Букова:
— Если хотите, я сыграю.
— Выходит, умеешь.
— Когда слепым был, меня один товарищ в отряде
учил.
— А скрипку как же сохранил?
— Не я, товарищи в отряд принесли. Думали, если я
ослеп, так должен обязательно стать музыкантом. — Ус¬
мехнулся: — Почти по Короленко.
— Читал, знаю...—сказал Буков. — Сильно написано.
— Сентиментальная штука, и все.
— Ну, это ты брось, за самое живое берет.
— Выдумка. Я слепым был — знаю.
— А я хоть и не был, а переживал, словно сам я на¬
стоящий слепой. Ну ладно, играй.
— Не буду.
— Почему?
— Не захотел, и все.
— Ох, и орех ты е скорлупе колючей. — Потом, по*

Вй
медлив, Буков сообщил: — Ты учти, я храпун. Буду
беспокоить — кидай сапог.
— Я лучше посвищу.
— А я говорю — сапогом, свист на мне пробовали, не
действует... — Выждал, спросил: — Спишь? —* Встал, бе¬
режно подоткнул одеяло вокруг Должикова. Тот вдруг
всхлипнул. — Ты что, Витя?
Не дождавшись ответа, Буков снова улегся, закурил,
положив руку под голову, и так долго еще лежал, сильно
затягиваясь, выдыхая дым в противоположную сторону
от койки, на которой спал Должиков.
V
В состав группы Букова кроме Должикова входили:
минер Кондратюк, электрик Сапежников, сапер Дзюба,
сержант из разведбата Лунников. Все они были, как го¬
ворил Лунников, «заслуженные фронтовики республики».
Пантелей Кондратюк — грузный, солидный, упитан¬
ный — держал себя с генеральской сановитостью из ува¬
жения к самому себе за то, что выжил. Все годы войны
он извлекал и потрошил всевозможные взрывные ловуш¬
ки бесчисленных конструкций и систем, снабженные са¬
мыми хитроумными комбинациями. Кондратюк мастерил
подобные же «сюрпризы» для противника, вкладывая в
это дело тонкое лукавство и даже остроумие, упорную
жажду переиграть врага в состязании на техническую
выдумку.
И когда его минные сооружения срабатывали, нанося
существенные потери врагу, Кондратюк становился напы¬
щенно высокомерным.
Заходя на батарею, снисходительно замечал:
— Тыкаетесь своими вилками, тыкаетесь. Навалили
гильз целую поленницу. А я им как поддал — и будь
здоров.
— Поддал! А где же ты был во время боя?
— Где? В блиндаже отдыхал, чай пил, портянки су¬
шил. Мое дело такое — без суеты. Боеприпас зря не
порчу, заложил где надо, а немец сам себя на нем рвет.
И дешево и сердито.
Почти го же самое повторялось у петеэровцев, где
Кондратюк снисходительно объявлял:

55
— Ружьишки у вас громкие, а дела тихие. За моими
хлопушками не слыхать.
Обычно перед вражеской атакой Кондратюк отправ¬
лялся к артиллерийским наблюдателям. Если немецкие
саперы, выходя для очистки проходов, обнаруживали по¬
ставленные им мины, Кондратюк доходил до неистовства
и, бывало, срывался с места и с автоматом в руках упол¬
зал в ничейную полосу, чтобы там защищать свое минное
хозяйство. Эта армейская профессия наложила на Конд¬
ратюка заметный отпечаток.
Был он медлителен, вкрадчив в движениях, недовер¬
чив.
— Это ты что мне налил — щи? Ладно, выясним. —
Осторожно зачерпывал в сторону от себя ложкой, разгля¬
дывал содержимое, произносил мрачно: -— Допустим.
— Ты давай хлебай, не томи желудок.
— Хлебать не приучен. Прием пищи — дело сущест¬
венное.
Ел он торжественно, чинно, ие спеша, не склоняясь
над котелком. Если кто обращался к нему, не отвечал. И
даже не менял при этом сосредоточенного выражения
лица.
Что бы ему ни поручили, он отдавался делу целиком,
и, помимо этого дела, для него ничего не существовало.
В подразделении держался отчужденно, независимо и
только к минеру Акимушкину из группы младшего лей¬
тенанта Захаркина чувствовал душевное расположение.
С ним он беседовал подолгу, красноречиво.
— Я, Прокофьич, так считаю: взрывчатка — это си¬
лища, еще окончательно недопонятая. Скажем, пресс! Со¬
оружение дорогостоящее, шлепает — тюх-тюх. Куда луч¬
ше агрегат на взрывчатке. Как даст тысячи тонн давле¬
ния, ему самый твердый холодный металл все равно как
бабе тесто. Или, скажем, котлован: ковыряются, копают.
А с умом на выброс заложить, и выкинет грунт куда хо¬
чешь и сколько хочешь. Можно горы своротить при жела¬
нии и надобности. За войну мы чего только той взрывчат¬
кой не наворочали, и все на хаос. Демобилизуемся — кто
такие? Минеры. Нет надобности. Требуются гражданские
специальности. Извиняюсь, врете.
— Я и до войны взрывником в руднике работал, —
перебил Акимушкин. — Кто такой, мне не скажут.
— Но квалификацию ты себе поднял.

56
— Правильно, на чем только не работал — и на сво¬
ей взрывчатке, и на ихней!
— Вот, значит, можешь с одного прищура сосчитать,
сколько, чего, для чего и как заложить. Выходит, мы с то¬
бой люди первостепенной надобности и по гражданской
линии можем не только ломать, но при сообразительно¬
сти при помощи взрывсредств совсем обратный эффект
иметь...
Сапежников — кроткий, голубоглазый, белобрысый с
девическими губами конструкции «бантиком» — сказал
смущенно:
— А мне вчера, когда я третий квартал на кабель вы¬
сокого напряжения подключал, кто-то резиновые монтер¬
ские сапоги подкинул.
— Подкинул? — живо переспросил Кондратюк. —
Значит, заминированные. — Заключил авторитетно: —
Обычная их манера взрывные ловушки в бытовые пред¬
меты маскировать.
— Сапоги обыкновенные, пустые.
— Зачем обязательно внутрь взрывчатку совать, ее
рядом можно ставить с предметом, а предмет с капсю¬
лем соединен на тонкой проволоке. Потянул вещь — ив
медсанбат доставить нечего.
— Я на кабеле без защиты работал, — тихо произ¬
нес Сапежников, — под током, и вот понимающий чело¬
век сапоги монтерские мне подбросил. А сам не пока¬
зался.
— Выходит, антифашист какой-нибудь.
— А что ему прятаться? Они теперь тут главные лю¬
ди, местная власть.
— Иу, значит, кто-то из жильцов соображающий, —
стукнуло бы тебя насмерть током, опять сколько время
без света обходиться. Не сочувствие — простой расчет.
— Когда свет в домах загорелся, — задумчиво произ¬
нес Сапежников, — вышел я из трансформаторной буд¬
ки, гляжу — что такое? Люди. Раньше прятались, а тут
прямо толпа.
— Вот ты бы им на месте митинг устроил, разъяснил
нашу политику по отношению к мирному населению.
— А чего объяснять, свет горит, — значит, все им те¬
перь ясно!
— Ясно! А сапоги тайком подбросили,
— Интересно мне: кто?

57
— Размер мужской, — значит, не дама. Не за голу¬
бые твои глаза. Только, спрашивается, почему без снаря¬
жения работал, собой рисковал?
— Так, быстрее хотелось.
— Кокнуло бы током. Тоже нашелся, жизнь за удо¬
вольствие фрицам отдать. Были бойцы, которые собой
амбразуру затыкали. Высшая сознательность. А это у те¬
бя от безответственности.
— Война кончилась, зачем же людей в затемнении
держать, в темноте...
Сапер Дзюба, сильный, широкоплечий, томился здесь
в безделье. Всю войну он провел с лопатой, топором на
оборонительных полосах, работая так же, как и до войны
работал на различных стройках. А теперь вот, когда вой¬
на кончилась и его зачислили в Особое подразделение,
где он пока не получал никаких заданий, томительная то¬
ска овладела им.
Часто его можно было видеть на соседней улице, где
мужское население по распоряжению местных властей
занималось разборкой развалин.
Дзюба сидел неподвижно на поверженном куске кир¬
пичной кладки у разбитого бомбой здания, пристально и
мрачно наблюдая, как работают люди в удушливой пы¬
ли, и только его толстые жесткие пальцы непроизвольно
шевелились. Он ходил туда каждый день, словно по при¬
казу.
Возвращался еще более мрачный, ел нехотя.
— Ты что не кусаешь? Зубы болят?
— Душа не просит.
— А брюхо?
— Я ему не служащий.
— Про саперов слух ходил: взвод может ротную нор¬
му одолеть по приему пиши. Едоки!
— А ты вынь столько грунта, сколько сапер вынимал,
да помахай также топором. Тогда скажи, натощак оси¬
лишь или нет.
— Теперь тебе отдых. Можешь маникюр сделать
для красоты.
— Дома в строителях дефицит. Кто людям жилье
даст? Мы. А меня вот в Берлине содержат на полном ка¬
зенном иждивении.

58
— В германской столице проживаем! За такой адрес
жизнь клали.
— Кровельный материал у них больше черепица, —
задумчиво произнес Дзюба, — стропила, пропитанные,
безызносные, и раствор крепкий, излом не по шву, а по
кирпичу, хотя он тоже основательный, каленый, аж зве¬
нит.
— Еще чего скажешь?
— Про них? А вот подпочвенные воды здесь высо¬
кие, а подвальные помещения сухие, — значит, изоля¬
цию особую кладут — гидроустойчивую.
— Смотри, какие слова знаешь. — И Лунников рас¬
смеялся. — А я думал, ты их за войну позабыл.
— А кто вам доты строил, где вы отсиживались в су¬
хости и безопасности? Не проложи сапер с умом гидро¬
изоляцию, мокнуть вам в них, как в дренажной яме.
— Я в твоих дотах не отсиживался. Комфорта такого
разведбату не положено.
Ладный, подвижной, с яркими, живыми, медного цвета
глазами, Лунников отличался от всех своим весельем,
легким характером, умением общаться с местным населе¬
нием.
— А что особенного? Нет ничего такого особенного.
Я к немцам за войну привык. Берешь «языка», ну, пока
доставишь, угадываешь, что за личность. Раз взял, зна¬
чит, он тебе по закону пленный. Обязан вести себя с ним
как представитель державы, чтобы сразу по мозгам уда¬
рить: мы — не вы. Попадались иногда ничего, надо ду¬
мать, из трудящихся. Такому и закурить дашь и даже
всю пачку в карман сунешь за послушное поведение. Бы¬
ли и такие, что до отправки в тыл проведывать ходил. Го¬
ворю охране: «Мой фриц тут у вас — пришел на свида¬
ние, поскольку соскучился. Я ему вроде крестного». Ну,
передачу из сухого пайка принесу. Расчувствуется, иног¬
да такое скажет, что при допросе утаил. На «языка» на¬
до ходить без злости. Хладнокровно. Санитарку не вызо¬
вешь, чтобы его как на «скорой помощи» в санбат. Надо
так его обеспечить, чтобы он при всем том ногами мог
действовать, а не на себе его тащить.
— Смотри, какой ты с ними деликатный. А сколько
раз тебя самого на волокуше от них вытаскивали, как
говорится, в крови и без сил.
— Бывало, конечно, попадется азартный, аккуратно
не сладишь, — охотно согласился Лунников. — Но орга¬

59
низм у меня повышенной прочности, в санбате все зажи¬
вало. Питание по повышенной норме, женский персонал
душевный.
— Ты, Лунников, смотри, по этой части здесь не спо¬
ткнись.
— А в чем дело?
— А то, что эта твоя психическая возле комендатуры
все околачивается, в окна смотрит.
— Она не психическая — глухонемая.
— Симулирует.
— Ну, это ты брось, я ее в санчасть водил, определи¬
ли: от нервного потрясения.
— Смотри какой заботливый!
— Обнаружил я ее, когда еще со штурмовой группой
пробивались. В заваленном помещении лежит засыпан¬
ная. Поотстал от ребят, чтобы, значит, проверить, живая
или мертвая. Стал оказывать помощь, а она, как фаши¬
стка, на меня кинулась. Всю шею исцарапала.
— Значит, фольксштурм?
— Да нет, в гражданском. Но тут, понимаешь, фаует-
ников засек, начал по ним из автомата бить, они по мне.
Изловчился, гранату кинул. Все нормально. Оглядыва¬
юсь — что такое? Она, понимаешь, из электрического
шнура петлю сделала, встала на коленки и душится.
— Идейная гитлеровка!
— Ладно там — гитлеровка. Дом жилой, не рейхскан¬
целярия. Сорвал я с нее петлю, лежит без памяти. Ну я
бегом ее на себя — и в санбат. По дороге задело меня
маленько. Пришлось самому медициной тоже попользо¬
ваться, противостолбнячную вкатили. Завалили на койку.
Я шуметь. Но в санбате дисциплина тоже армейская.
Уложили по команде «Смирно». Потом мне санитар до¬
кладывает: «Товарищ сержант, ваша немка пищу отка¬
зывается принимать».
«Значит, глотать ей больно!»
«Нет, из принципа».
«Зовите переводчика, пусть уговорит».
«Был, уговаривал, бесполезно — глухонемая».
«Ну, а я тут при чем?»
«Может, вас послушает. Вы ее сюда доставили, по-че¬
ловечески она же должна понять».
Аргумент. Встал, пошел, где она лежала, отгорожен¬
ная плащ-палаткой. Ну, присел возле койки, гляжу —
лежит тощая, бледная. Смотрит и даже не моргает.

60
Ну, я зачерпнул кашу ложечкой и к губам поднес.
Полмиски приняла и только после этого головой покача¬
ла. А кофе — всю чашку. Национальный напиток, специ¬
ально для нее сготовили. Так и ходил: как кормежка —
меня вызывают. Поправилась она. Выписали нас вместе.
Начальник санбата приказывает, чтобы я ее до дому со¬
проводил.
Объясняю: «Нет у нее дома — разрушен».
А он: «Поскольку вас в районную комендатуру зачис¬
лили — обеспечьте».
Мог я ее в любой дом вселить. Но она не пожелала.
Привела к тому разваленному и начала там убираться.
Ну мне что? Уговаривать средств нет, немецкий тоже не
понимает, раз глухая. Мое дело—сопроводил, и ауфви-
дерзесн. Но все-таки потом наведался, вот с товарищем
Дзюбой, он там стенку порушенную из кирпича восста¬
новил, отштукатурил раму, стекла вставил, душевность
проявил.
— Да это я так, со скуки,— сконфуженно сказал
Дзюба.— Разве это ремонт? Так, халтура. Времянка.
— Значит, обеспечили. Чего же она тогда каждый
день к комендатуре ходит, выслеживает?
— Ничего она ие выслеживает,— сердито сказал
Дзюба. И, кивнув на Лунникова, пояснил: — Вот его
ищет, дожидается. А он к ней как чурка бессмысленная.
— Чего ж так?
— Не хочу голову ей морочить,— сухо произнес Лун¬
ников.— И себе — тоже.
— Если б нормальная была, так ты бы не пре¬
небрег.
— Связистки, как он явится, сразу суетятся, губы
себе мажут. Видный парень.
— Она к нему не так. Из благодарной душевности,—
резко прервал Дзюба.
— Так из каких она все-таки?
— Из каких бы ни была, а раз к советскому сол¬
дату тянется, значит, осознала.
— По женской линии!
— Если б чего против нас таила, ушла бы в любой
союзный сектор, там гитлеровцам приют обеспеченный.
Значит, не из них.
— Тоже правильно.
— Ты чего, Лунников, молчишь?

61
— А что он тебе докладывать обязан? Дело личное—
переживает. Как и следует по-человечески. Задела она
его, видать, тоже.
— Задела! — сказал Лунников гневно. — Ну и что, не
отрицаю, задела, прямо перед всеми говорю. Ну и все!
Ну и точка...
— А как зовут, хоть знаешь?
— Шарлотта.
— Изъясняешься с ней как?
— Пишу, и она пишет.
— Про родню спрашивал? Одной инвалидке тяжело.
Может, есть кто из родни?
— Нету, одна.
— Плохо.
— С питанием у нее как?
— Ношу, — сказал Дзюба.
— А почему ты, а не Лунников?
— От него не берет.
— Гордая!
— Верно, хочет, чтобы просто так заходил.
— А от тебя берет?
■— В обмен за вещи,
— И ты, гадюка...
— Тихо, — грозно сказал Дзюба. — Тихо. — Вздох¬
нул, выдохнул, потом объяснил: — А как я с ней препи¬
раться буду? Беру. Перед уходом вещь куда-нибудь
украдкой сую. Моя задача какая? Чтобы сыта была.
— Правильная твоя тактика. Извиняюсь!
— Все-таки ты, Лунников, ситуацию продумай. От¬
пихнуть человека просто. Для этого ни ума, ни души не
требуется. Если понадобится в наряде тебя подменить,
говори — обеспечим увольнительную.
Лунников никогда не испытывал робости в общении с
людьми. Даже с высшим начальством он держал себя
свободно, с оттенком развязности. Это ему дозволялось,
слава отважного разведчика сопутствовала ему.
В подразделении он дружил со всеми, ие чувствуя ни
к кому особой привязанности.
На фронте его знали как беспечного весельчака, ибо,
возвращаясь из разведки целым, он предавался шумной
радости, располагая бойцов к себе удальством и шутли¬
востью.
С местным немецким населением держал себя с под¬
купающей простотой, дружелюбием, уверенный в том, что

62
никто из своих пе посмеет упрекнуть его, будто он «лас¬
тится к фрицам». Чистосердечно откликался на просьбы
немцев и радовался, когда их выполнял. Радовался гак
же, как радовался еще недавно захвату стоящего «язы¬
ка», удачной операции в тылу.
Лунников доложил Букову, кто эта немка и почему
она приходит каждый день к дверям комендатуры.
Буков выслушал внимательно.
— Я в твое личное вникать не желаю, — сказал он. —
Но если эту глухую немецкую гражданку на улице по до¬
роге в комендатуру машина сшибет — твоя ответствен¬
ность.
— А что я могу сделать?
— Дам тебе наряд, и все.
— За что?
— Будешь сопровождать гражданку до армейского
госпиталя и обратно, на лечение, на основании рапорта
товарища Дзюбы.
— Настукал!
— Доложил по форме, как положено. — Буков пояс¬
нил: — В комендантской инструкции записано: вникать
в нужды населения, оказывать по возможности содейст¬
вие. Вот я по инструкции и действую.
— Душевный вы человек, товарищ младший лейте¬
нант!
Буков рассердился:
— Приказ дан. Почему не по форме реагируете?
— Виноват, товарищ младший лейтенант!
Лунников вытянулся и щеголевато, с особым вывер¬
том поднес ладонь к фуражке.
Глядя пристально на Лунникова, Буков произнес
хмуро:
— Встрепенулся! Кавалер орденов! Ну, кругом арш!
И когда Лунников вышел, Буков расстегнул карман
гимнастерки, вынул фотографию Люды из ее комсомоль¬
ского билета, покоробившуюся, коричневую от засохшей
крови.
Эту фотографию он получил от моториста Игумнова,
который сообщил в письме, что еще во время прорыва
Люда была тяжело ранена и он взял ее документы. Но
поскольку сам был ранен, обгорел в танке, кто из зе¬
нитчиц погиб, установить в точности не смог. Эту при¬
писку Буков воспринял как соболезнование солдата сол¬
дату.

63
Когда Дзюба доложил Букову о глухонемой немке,
тот сказал сердито:
— Спас ее Лунников, ну и правильно. А то, что она
теперь вяжется к нему, это отставить.
— А если она от сердца?
— Бдительность утрачиваешь, товарищ Дзюба.
— Бдительность при мне.
— Что-то не заметил.
— Вот и обратил ваше внимание. Потолковали бы вы
с ней, товарищ младший лейтенант.
— С глухонемой?
— А вы с карандашом и с бумажкой.
— Неловко. Вроде допроса получится.
Дзюба рассмеялся, сказал, торжествуя:
•— Именно!
VI
В тот же день Зуев дал задание Букову начать раз¬
ведку подземных коммуникаций. Целую лекцию прочел:
миноискатель реагировать не будет—металла там до чер¬
та. Визуально выявляйте. Своды обстукивайте — могут
рухнуть. Сверху молотили — сам знаешь — и бомбами и
снарядами. Если большие завалы, значит, ни нам, ни мм
не пройти. Противогазы проверить. Не курить: если есть
светильный газ, рванет не хуже тринитротолуола. Через
каждые примерно двадцать метров ставьте отметки ме¬
лом для ориентировки, стрелкой по направлению движе¬
ния. Если почуете опасность, рисуйте сразу па степе
знак, какого рода опасность.
Гранаты брать ни к чему. От ударной волны и вас за¬
шибет, щели там не выкопаешь. Фонари должны быть у
всех, но светить будет только головной. Держаться на ди¬
станции. Даю фонари специальные в амортизационной
оболочке. Включишь и бросишь в противника, чтобы бить
его с подсветкой. В первую очередь головной кидает, ес¬
ли его, конечно, сразу не наповал. Прорезиненные спе¬
цовки на всех. Твое место в центре группы. Есть вопро¬
сы? Все ясно? То есть как это ясно, когда мне самому
многое не ясно? Схемы расположения подземных комму¬
никаций нет. А это все равно что без карты на боевую
операцию идти. План города ие целиком совпадает с под¬
земными сооружениями, но в основном, может, и совпа-

64
дает. И чтобы сразу потом в комендатуру не являться,
а в пропускной пункт всем на дезинфекцию. Документы
сдашь, как и положено в разведке.
Покончив с распоряжениями, капитан рассказал Бу¬
кову историю из своего личного опыта:
— Довелось мне в мирное время в Киеве одного уго¬
ловного преследовать в подобных подземных условиях.
Бегу по горячим... настиг, обезоружил. А батарейка в фо¬
наре — тю-тю, села. Я в канализационной системе пер¬
вый раз, а он ее хорошо знал, случалось, прятался там.
Он целый, а я с пробоиной. Мое время кровью истекает.
А ему что? Сидит на каменном полу с руками, связанны¬
ми моим же брючным ремнем, и нудит: «Гражданин на¬
чальник, закурить арестованному надо или как?»
Командую: «Вперед!» Шагает, и я шагаю. Чувствую,
заплутался я с ним, как Том Сойер с Бекки Тэчер в пе¬
щерах. А он все нудит: «Гражданин начальник! Вы моих
слез не видите, а я о вашей жизни плачу». Я ему: «Да¬
вай, давай» — и между лопаток стволом нагана. А он:
«Куда вперед? Решетка». Пощупал: верно, железная ре¬
шетка, а на ней замок. Он мне: «Привели вроде в домзак.
Только голодной смертью вы не имеете права меня тут
замаривать. Нет подобного в кодексе».
Я молчу, он молчит. Понимаю: ждет, пока я скисну
от ранения. Он прилег у стенки, я тоже — напротив.
Мне надо его хоть психически обезоружить. И самому
не поддаться. А как? У меня плохая привычка была — в
отделе ее не выносили, как задумаюсь, свищу на мотив
самый глупый. И здесь тоже так получилось. Он взмолил¬
ся: «Гражданин начальник, может, хватит на нервы дей¬
ствовать?»
Скажи пожалуйста! Сотрудники и те терпели. Свищу.
И от сна себя свистом оберегаю, и от пессимистических
переживаний.
Через некоторое время он мне:
«Гражданин начальник! Ты же лопух!»
Молчу.
Добавляет:
«И даже идиот. И вообще не лягавый, а просто ще¬
нок. Тебе не в уголовном розыске служить, а в ночные
сторожа надо проситься».
Молчу, на оскорбление не реагирую.
«Над твоим трупом все оперативники после будут сме¬
яться. Погиб, скажут, по собственной, личной дурости».

G5
Я опять не реагирую. Тогда он мне вопрос.
«Ты у меня пушку взял, а еще что? Эх ты, — гово¬
рит, — фраер!»
Хорошо, что я в темноте покраснел: ему не видно. На¬
бор отмычек я же у него изъял — вещественное доказа¬
тельство.
Встал, поковырял в замке отмычкой, одной, другой.
Отомкнул решетку. Ну, спустя некоторое время вышли
наружу. На извозчике доехал я с ним до отделения. Сдал.
Передачу я ему потом от себя носил, хотя он меня на пер¬
вом же допросе следователю выдал — каким я несообра¬
зительным сусликом себя показал. Сотрудники в стенга¬
зете мой случай в отделе юмора отметили. Я это к чему
рассказал? Какая бы ни сложилась ситуация, надо все¬
сторонне прикинуть все возможности. И главное, разве¬
дывательный поиск так вести, чтобы установить, был ли
кто недавно на этой местности, и по возможности выяс¬
нить, один человек или несколько. А самим никаких ве¬
щественных следов ие оставлять.
— А как же отметки на стене?
— На обратном пути стереть. Наметить на схеме воз¬
можные пункты для засады. Да, еще вот что: для отмы¬
кания железных решеток набор по моим чертежам в ав-
торембате изготовили. Как бывший слесарь, полагаю,
одобришь. И запомни, поскольку сейчас мирное время —
это тебе уже ие противник, а преступник, — тут наши за¬
коны действуют:	применение	огнестрельного	оружия
должно быть обосновано необходимостью самозащиты.
Пока судебный орган не вынесет приговора, он только
предполагаемый, а не форменный преступник. И ты обя¬
зан доставить его следственным органам, памятуя о том,
что нарушение правил наложением ареста наказуется.
Зуев потер морщинистый лоб.
— Мой наставник в угрозыске требовал от молодого
оперативника в первую очередь юридической грамотно¬
сти! Сначала ты ему обязан был доложить всю процеду¬
ру по линии соблюдения всех деликатных тонкостей за¬
конов, а потом уже действия по вариантам обстановки.
Иначе на операцию не допускал. И правильно делал, а то
что могло получиться: возьмешь преступника с нарушени¬
ем инструкции, его судят по его статье, а тебе подберут
должностную. Так что помни: тут не фронт, без высше¬
го умственного соображения за одно геройство даже к
медали ие представят.
3 В. Кожевников.

ts
Помрачнев, Зуев приказал:
— Собери всю свою группу. На экскурсию я их сво¬
жу к месту преступления, которое мне расследовать на¬
значено: зверское убийство с ограблением, взломом и
применением техники...
Это был двухэтажный кирпичный домик с зеленой ог¬
радой из подстриженного терновника. Просторные, как
витрины, окна. Двор, выложенный клинкером. Туи в кад¬
ках, на калитке медная плашка — «Отто Шульц». Под
пей прорезь почтового ящика. Возле открытых дверей га¬
ража картонный ящик, из него вывалились банки с кон¬
сервами.
— Обратите внимание, — сказал хмуро Зуев, — мест¬
ные жители утверждают, что о происшествии им неиз¬
вестно, а ведь даже с улицы видно — лежат продукты,
п никто ничего не взял.
— Может, такие честные.
— Мы тут одному антифашисту полуторку угля при¬
везли, свалили в сарайчик, а на следующий день — тю¬
тю, растащили начисто. — Добавил сердито: — Из этого
следует, что о происшествии они знают, но уклоняются от
разговоров и помогать следствию боятся.
Поднялся по бетонным ступеням, по-хозяйски распах¬
нул дверь:
— Прошу!
В вестибюле почему-то на столике лежала проволоч¬
ная подстилка для ног. На ней куски ваты.
Зуев пояснил:
— Это я брал грунты для анализа. На всякий слу¬
чай. Обычно при злоумышленном вторжении о половик
ноги не вытирают. Но возможно и отклонение: допустим,
кто-то чисто машинально вытер.—Он взял кусочек ваты,
поднес к носу, понюхал, положил обратно, потом другой
так же взял, снова понюхал, как цветок. Объявил: —
Этот самый, чуть-чуть отдает аммиаком, и химическим
анализом подтверждено — аммиак. — И тут же раздум¬
чиво добавил: — Но могло быть и так: заходил он в ме¬
сто общественного пользования, где обстановка идентич¬
ная с подземной коммуникацией. Но пока это лишь до¬
мысел... — Предложил: — Следуем дальше, вот в эту
дверь. Встать у стеночки. Не фиксируйте внимания на
трупах. Сейф распорот клешней. Теплоизоляционный ма¬
териал между стенками — порошковый асбест. Теперь со¬
ображайте. Когда преступник из сейфа ценности извлек?

67
До убийства или после? Предполагаю, после совершения
злодеяния. Почему? На полу — асбестовая пыль, а под
трупом ни одной пылинки асбестовой не обнаружено.
Теперь вот, товарищи, смотрите. Полдня я эти стек¬
ляшки собирал, клеил. Кварцевое стекло — изделие для
технических нужд. Судя по конфигурации, назначено для
производства какого-то сильного вещества, особо едкого.
Эта химическая посуда побита в присутствии хозяина
квартиры и даже, возможно, им самим — частицы стек¬
ла обнаружены в отворотах брюк, на ворсе халата. Воз¬
ле входной двери найдены мелкие осколки, — возможно,
они просыпались, когда он дверь открывал.
На руке трупа имеются порезы, видно, что нанесены
они обломками стекла. Но к медикаментам не прибег, хо¬
тя вот аптечка. Выходит, не имел времени или находился
в состоянии крайней взволнованности.
— Кем был этот человек? — спросил кто-то из стояв¬
ших у стены.
— Инженер-технолог па берлинском заводе по произ¬
водству кварцевого стекла для предприятий химической
промышленности. До войны часть акций принадлежала
американской компании «Дюпон», имелись и представи¬
тельства во многих западных странах. Поставляли свои
изделия на заводы, изготовлявшие топливо для Фау-1,
Фау-2, в состав которого входят едкие кислоты и щело¬
чи. Что он был за человек? — Зуев сделал несколько ша¬
гов, снял простыню. На полу лежала, скорчившись, жен¬
щина, лицо ее залито черной, уже засохшей кровью. В
вытянутой руке — каминная кочерга. — Вот кто за него
заступился. Домашняя работница. С лагерной наколкой
на руке. Можно предположить, что он относился к ней
по-человечески и даже с сочувствием. Личные вещи до¬
машней работницы скудные, ничего похожего на подарки
нет. Предполагаю, никаких шашней с хозяином не было.
На теле ее множество ссадин, ранений, что свидетельст¬
вует о длительной борьбе с преступником.
— А хозяин, выходит, наблюдал, как ее калечат?
— Хозяин был подвергнут пытке посредством введе¬
ния определенной дозы вещества, применяемого при до¬
просах в гестапо и СД к личностям, наружное поврежде¬
ние у которых нежелательно. Вещество вызывает особо
сильные болевые ощущения и ослабление мозговой дея¬
тельности. Деталь: губы не искусаны, а язык искусан.
Можно допустить, что жертва таким способом пыталась

68
не столько переключить болегое ощущение, сколько по¬
средством повреждения органа речи лишить себя возмож¬
ности выдать что-либо тайное преступнику. — Вытерев
руку, Зуев открыл чемодан, вынул из него пять проби¬
рок. — Глядите — здесь собраны из-под ногтей от каж¬
дого пальца жертвы остатки, которые могут при анализе
еще что-нибудь дать. Вот тут в коробочках — мастичные
слепки с зубов работницы, в полости ее рта обнаружена
кровь, по составу ей не принадлежащая, и волоски тка¬
ни. Допускаю, защищаясь, нанесла укусы преступнику.
Улика существенная. Еще отпечатки.
— Пальцев?
— Перчаток. И вязаных и кожаных.
— Значит, тут не один действовал?
— Мы говорим — преступник! Пока других точных
доказательств нет, — строго оборвал Зуев, потом него¬
дующе осведомился: — А вы что, товарищ Лунников, та¬
кой серо-зеленый стали? Слабонервный, что ли?
— Разрешите выйти, — хрипло пробормотал Лунни¬
ков.
— Идите, — брезгливо бросил Зуев. — Храбрый раз¬
ведчик, а тут скис. И вы вот, товарищ Дзюба, я вам де¬
монстрирую, а вы все в окно смотрите.
— Не приходилось мне такое... — робко начал было
Дзюба.
— Разъясните своей группе, — прервал его Зуев, об¬
ращаясь к Букову, — взять опознанного преступника мо¬
жет любой солдат комендантского патруля. Прикажите,
чтобы поняли — по элементарной технике расследования
буду спрашивать с каждого.
— Разъясню, — согласился Буков и предложил: —
Покурим.
Вышли во двор. Зуев указал на крышу дома:
— Вон видишь — вытяжная вентиляционная труба.
Лаборатория в подвале. Там производились испытания
различных сплавов стекла едкими веществами. Но вы¬
тяжная труба опущена ниже подвала. Надо обследовать.
— Можно начистоту? — спросил Буков.
Зуев кивнул.
— В городе еще столько гестаповцев, военных пре¬
ступников попряталось. А мы тут с вами будем уголовни¬
ков ловить, так, что ли?
— Ответственность за население на нас легла.
— Это конечно, — хмуро согласился Буков. — Только

€9
я говорю, кто в душегубках людей морил, заживо в ла¬
герных крематориях жег, те еще на свободе бродят. А мы
тут обеспечиваем нормализацию жизни всеми средства¬
ми, вплоть до уголовного розыска. Тех, кто наших каз¬
нил, не переловили, а тут немец немца убил, ограбил, а
мы, будьте любезны, переквалифицируем фронтовиков на
гражданских сыщиков. У Виктора Должикова всю семью
убили. А как ему, когда он не тех ищет, кто перед нашим
народом виновен, а простых грабителей?
— Не считаешь, что надо твоему Должикову объяс¬
нить, что к чему?
Буков произнес уклончиво:
— Ты, конечно, может, и знаменитый и образованный
в своем деле сыщик. Но вот небось так по-научному не
обследовал во время войны, когда мы их палачество об¬
наруживали. Некогда было. Обидно ребятам, я так по¬
лагаю.
— Следствие мы вели, это ты напрасно. И на судей¬
ский стол народов протоколы будут положены — злодей¬
ства не только против нас совершены, против всего чело¬
вечества, и, значит, против немцев тоже. А за Должикова
ты не рассуждай. Он мне кое-что подсказал. На запясть¬
ях покойника следы от наручников заметил. Браслеты
в гестапо штампованные, с незашлифованными углами,
кольцо стандартное, рассчитано на глубокое вжатие в
мышечную ткань. Я это сам бы, конечно, засек. Но важ¬
но, что именно Должиков подсказал. Мысль у него в ка¬
ком направлении работает: раз убийца — значит, фа¬
шист. Хотя подобной конструкции наручники применя¬
ются и у американцев и англичан и еще у германских
криминалистов тоже. Для меня это еще не доказатель¬
ство. А вот обрадовало, что Должиков зажегся, улики
ищет. Это для оперативника чувство наипервейшее — за¬
жечься! Ни одно убийство безнаказанным нигде никог¬
да остаться не должно.
— Ну, это ясно.
— Сказать людям, что мы с большим фашизмом кон¬
чили, а теперь с малым кончаем, — это не все сказать.
Важно, чтобы поняли, усвоили: мы теперь защитники не¬
мецкого народа, его безопасности. И что в нашем деле
главная опора — это дружеская помощь населения.
— А оно к нам пока — спиной.
— Что отсюда следует? Чтобы наше Особое комен¬
дантское подразделение помимо всего обеспечило снаб¬

73
жение водой, газом, электричеством. Через это — друже¬
ские контакты. Каждому дому в нашем районе надо вер¬
нуть нормальную жизнь. Нелегкая задача. Диверсии по
порче подземных коммуникаций совершаются, чтобы вос¬
препятствовать нам оказать помощь населению. Нам над¬
лежит раскрыть не только преступление, но и глаза лю¬
дям раскрыть. Они должны понять, что гитлеровцы не
только во время войны преступления совершали, но и
после войны, и против самих же немцев.
Буков заметил, что здесь, на месте совершенного пре¬
ступления, Зуев один только ие удручен, не испытывает
щемящего чувства подавленности, какую он подметил у
других своих сослуживцев по Особому подразделению.
Напротив, Зуев чрезвычайно бодр, оживлен, весь охвачен
деловым азартом.
Подвязав резиновый фартук и щегольским движением
натянув резиновые перчатки, Зуев уверенно, словно опыт¬
ный врач, обследовал деревянной плоской палочкой рты
у трупов, давая пояснения таким тоном, будто проводил
занятие с бойцами по изучению материальной части тро¬
фейного оружия.
Пинцетом, какие употребляют коллекционеры марок,
он бережным движением прихватывал с пола волосок
или раздавленный окурок и помещал каждый в отдель¬
ности в стеклянные коробочки. И на стенке коробочки
делал отметки восковым синим карандашом. Лицо его
при этом выражало такое удовлетворение, будто он на¬
шел какие-то редчайшие музейные ценности. Пыль соби¬
рал с разных мест помещения, втягивая ее небольшим,
как шприц, насосом, внутри которого имелись бумаж¬
ки — фильтры.
Вынимая эти фильтры, он, не дыша, укладывал их,
тоже каждый в отдельную коробочку. И если фильтр хо¬
рошо покрывался пылью, он любовался им, словно юный
натуралист крылом диковинной бабочки.
Фотографировал он трупы так любовно и старательно,
как армейский фотокорреспондент — генералов, в надеж¬
де потом вручить портрет начальству и заслужить этим
его благосклонность.
Разувшись, в одних носках, он бродил по помещению,
вытянув шею, скособочившись, держа в руке лупу в чер¬
ной пластмассовой оправе, и вдруг петушиным, клева-
тельным движением начинал мотать головой над лупой.

71
И он приказывал другим смотреть через эту лупу на
рану, нанесенную, как он уверенно утверждал, после то¬
го, как жертва уже была лишена жизни, о чем свидетель¬
ствует незначительное количество вытекшей крови. Он
приказывал это делать тем, кто немало сам наносил ра¬
нений. Но ведь никто никогда не разглядывал, как после
этого выглядит противник.
Никому из бойцов Особого подразделения не доводи¬
лось так долго смотреть на мертвые тела, как здесь вот,
на месте происшествия, да еще с научной, можно сказать,
целью.
Поверженными противниками на поле боя занима¬
лись похоронные команды. Когда же выносили с поля боя
и хоронили своих, то у каждого в сердце настолько проч¬
на была память о них живых, что опровергнуть ее сама
смерть была бессильна.
Поэтому бойцам Особого подразделения было здесь
не по себе, каждый по-своему страдал от представшего
перед его глазами страшного зрелища.
И если раньше они, будучи наслышаны о подвигах
Зуева в глубоком тылу врага, испытывали к нему почти¬
тельное уважение, то теперь это уважение сменилось чув¬
ством снисходительной жалости, когда они воочию уви¬
дели, через какую нечистоплотную работу добывают лю¬
ди его гражданской профессии улики, необходимые для
раскрытия преступления.
Так, вытерев губы и подбородок трупа ватой и поню¬
хав ее, Зуев объявил:
— В выделениях явно чувствуется запах желчи, что
подтверждает предположение о введении отравляющего
вещества. — И, протянув ватку, предложил: — Вот, по¬
жалуйста, убедитесь...
Не понимая или, вернее, не желая понимать, как всех
тут с души воротит от этого его открытия, нимало ие за¬
ботясь о том, как он выглядит в глазах товарищей, Зуев
продолжал свое дело.
Буков с трудом переборол в себе чувство брезгливой
снисходительности, то есть то, что испытывали сейчас,
глядя на Зуева, бойцы. Переборол, потому что подметил
во всех действиях Зуева то, что он выше всего ценил в
каждом человеке: увлеченность и преданность своему де¬
лу. Наблюдая за Зуевым, помимо всего Буков испытал
щемящую тоску по своей работе, которая теперь, по срав¬
нению с занятием Зуева, казалась ему столь прекрасной,

72
чистой и удивительной. И руки его непроизвольно шеве¬
лились, тоскуя об увесистой тяжести металла. Ему стра¬
стно захотелось сейчас, немедленно, заговорить о своем
деле, о всех его хитрых и умных тонкостях, которые ни¬
чуть не менее важны, чем те тонкости и прозорливые до¬
гадки, которые высказывал здесь Зуев. И наблюдатель¬
ность его не менее остра, чем зуевская. Мог сразу, бро¬
сив взгляд на заготовку, сказать, кто из литейщиков ее
отлил, кто из формовщиков готовил изложницу, какой
обрубщик ее разделал. По допускам определял, по бороз¬
дам, оставленным обрубщиком, по шероховатостям от ли¬
тейной формы.
А про инструмент и говорить нечего, без клейма уга¬
дывал, какой инструментальщик готовил, после кого надо
резец перезатачивать, а после кого не глядя можно встав¬
лять сразу в оправку.
Или вот обработанная деталь. Настоящий мастер обя¬
зательно с нее ветошью эмульсию вытрет, не потому что
это надо, а для того, чтобы удовольствие почувствовать,
тепленькую в руках подержать. И как бы домой ни спе¬
шил, обязательно в сборочный цех завернет, где труд
всех завершается. Вот такие станочники, кто в сборочный
заходит по велению души, — это и есть люди, на кото¬
рых во всем можно положиться. Широкосозпательные. И
па собрании он их имена выкрикивал властным голосом
при выборах президиума. И не ошибался. Заводские под¬
держивали почти всегда единогласно. И Буков, отклика¬
ясь па эту свою сердечную тоску по любимому делу, за¬
метил Зуеву так, будто между прочим:
— Клешней сейф вспарывали. А можно было б фре¬
зами на распорках обширное отверстие вырезать. И про¬
ще, и быстрее. Иа дрели электрической смонтировать.
Немцы, а не додумались. И резак у клешни перезакален-
пый — крошился. Оттого торец стального листа получил¬
ся в рванье. Какой бы длины рычаг ни был, одному при
таком резаке не одолеть. Полагаю, вдвоем нажимали.
— Как криминалист мыслишь, — обрадовался Зуев.
— Как слесарь, — не согласился Буков и добавил
грустно: — Бывший.
— Все мы бывшие. Я вот тоже — с котельного из Та¬
ганрога. А вызвали в райком, и пожалуйте — в уголов¬
ный розыск. — Зуев усмехнулся: — Из рабочего класса
— летун. — И добавил: — Пружина у нас закручена на
то, чтобы любому делу всего себя отдавать.

73
—Крепкий ты, — завистливо сказал Буков. — Зака¬
ленный, а меня вот до сих пор воротит. Только на све¬
жем воздухе отошел.
Зуев отвернулся и произнес смущенно:
— Я много лет до войны в угрозыске, а каждый раз
после подобного расследования — только хлеб и чай. И
вообще сплю плохо.
— Ну?! — обрадовался Буков. — Значит, пережива¬
ешь?
— К этому привыкнуть нельзя. Но если характер вы¬
работал, он во всем при тебе. Он тобой командует и уро¬
нить себя не позволит. — Спросил: — В санбат попадал?
Хирург в тебе копается инструментом спокойно, без дро¬
жи в руках, когда ты орешь и корчишься. Выдержку не
теряет, даже когда ты на него замахнешься. Он работа¬
ет, чтобы жизнь тебе спасти. И чем он больше работой
увлечен, тем, значит, тебе лучше: прочнее после госпита¬
ля будешь. Так во всем должно быть. — Добавил стро¬
го: — Этим самым от страха смерти и в бою лечились.
— Точно, — согласился Буков. — На наш рембат фа¬
шисты с ходу налетели, из минометов, артиллерии лупят.
А у ребят работа срочная — ремонт. Одни охраной на¬
шего труда в окопах занимаются, а другие у станков
хлопочут. В окопах обстановка нервная. А в мастерских,
где люди тоже каждую минуту могут погибнуть, пережи¬
ваний нет. Каждый будто прирос к своему рабочему мес¬
ту, словно нет войны. Предсмертные слова считаются
самыми главными, вроде последнего напутствия. А мне
что приказал Кусков, когда я над ним склонился?.. «По¬
дачу эмульсии закрой!» Что эмульсия со станка белой
пеной стекает, это ему жалко. А то, что сам от крови
весь подплыл, об этом мысли нет.
— На войне наш народ полностью себя показал, —
сказал Зуев. — Со всех сторон.
— Запомнят на все века!
— Только хлопот нам о людях много после войны
прибавилось, — озабоченно заметил Зуев. — Вот хлебом
последним своим мы тут с ними делимся, а в эшелон с
мукой термитные зажигалки кто-то подсунул. Прибыл
ночью на место происшествия, кругом дым, гарь, копоть.
Наши бойцы кули с хлебом из огня вытаскивали, спа¬
сали, словно это не мешки, а живые люди, себя на жа¬
лели, сильно осмолились. И ничего я там для себя на ме¬
сте происшествия не обнаружил. Зашел на пункт выда¬

7J
чи населению продуктов питания. Что такое? Совсем ма¬
ло народу. Выходит, кто-то предупредил — не будет хле¬
ба. Ну, я в штаб тыла: посодействуйте. Завезли. Нача¬
лась раздача. Спустя некоторое время начали еще люди
подходить. Наблюдаю. Смотрю, один буханку берет, ню¬
хает. Потом отошел, разламывает, смотрит. Пожал пле¬
чами и хлеб, понимаешь, бросил со зла в кирпичные раз¬
валины. Я за ним на дистанции. И куда же он меня за
собой привел через весь город? Поднялся он на железно¬
дорожный виадук, перешел на правую сторону и смот¬
рит в том направлении, где в километре от этого виаду¬
ка ночью хлебный эшелон горел. Налюбовался. И по¬
шел дальше — деловой походкой, хотя километров во¬
семь до этого отмахал. Завернул я его, конечно, в комен¬
датуру.
Прямых улик нет. Как докажешь? Я в свое время ни
одно дело не закрывал. Тем и был известен. Год, два,
три на себе тащу, а все же раскрою. А тут важно граж¬
данскому населению при данной обстановке фактически
доказать, — вот из ваших, а против вас же действует.
Допустим, я его за недостатком улик выпущу. Но под
контроль его не возьмешь. Уйдет в союзный сектор, и
все. И он это понимает. Сообщил: место проживания в
английском секторе. Вот и зацепка, обрадовался я. «Зна¬
чит, незаконно из советского сектора продукты получали,
— говорю, — это равносильно мошенничеству или кра¬
же. За это я вас и привлекаю к ответственности».
Вежливо внушаю ему: моя должностная обязанность
— только строго контролировать раздачу продуктов пи¬
тания по месту жительства.
Ну, он ежился, ежился, дал свой адрес в нашем сек¬
торе. Проверил я у него там, нашел в кармане куртки
перчатки лайковые, в коже их обнаружил мелкие вон¬
зившиеся осколки стекла, остатки ампулы от химическо¬
го взрывателя. Ну еще кое-что по мелочи, но тоже ули¬
ки. Спрашиваю: «Акт результатов обыска подпишете?»
Соглашается. Вынимает из кармана автоматическую ру*
чку — и щелк. Из нее иглой себе в шею. Засипел и под
стол свалился. В госпитале я рядом с ним на стол лег,
из меня в него кровь переливали. Хотели консервирован¬
ную, я не позволил, свежая надежней. Отошел, ожил. Ну
и я тоже доволен, повеселел. Допросил потом, на койке.
Раскололся, допрос подписал безопасным карандашом*

75
— Куда же его теперь?
— Доведу следствие — передам в судебные органы.
— Не кончилась для тебя война. Они, как гадюки,
расползаются, а тебе — ловить.
Зуев сказал мрачно:
— Сегодня с утра только стакан чаю перехватил, на¬
тощак покурил. Врач велел после донорства четырехра¬
зовое питание соблюдать. А мне не до столовой. Сейчас
вскрытие трупов будет. Надо присутствовать. После это¬
го ничего в рот не пойдет. Так у меня ситуация склады¬
вается. — Бросил окурок и пошел обратно в дом, шар¬
кая сапогами по выложенной клинкером дорожке.
В общежитии Особого подразделения Зуев оборудо¬
вал себе лабораторию. Некоторые приборы по его соб¬
ственным чертежам изготовил Буков.
Беседуя с Зуевым, Буков вспоминал с удовольствием:
— У нас в мартеновском цеху пробы на экспресс-ана¬
лиз тоже в лабораторию таскали, но, пока они там кол¬
дуют, мастер по цвету, по излому свой диагноз не хуже
лаборатории ставил без всяких научных приспособлений.
Скажем, высшего сорта сталь для особого оборонного
назначения — так считалось и у нас, и за границей —
можно только в электропечах варить. А у нас в цеху ма¬
ртенщики ее варили. У самого Круппа не решались, а
наши достигли. Чуяли, что нам с гитлеровцами назначе¬
но не сегодня-завтра схлестнуться, ну и жили возле пе¬
чей, домой не уходя, каждый неполучившуюся пробную
плавку переживал вроде как бой проигранный. Наш ра¬
бочий класс в войну с фашистами вступил по-своему, по-
рабочему.
Зуев сказал:
— Я об этой вашей стали знаю.
— Откуда? В газетах не писали. Про приезд Риббен¬
тропа — он тогда с официальным визитом приезжал —
отметили, а про нас — нет.
— Занимался делом по поводу хищения чемодана у
подданного иностранной державы, соотечественника
Риббентропа. Нашел чемодан. Начал производить опись
имущества и вдруг за бархатной подкладкой футляра
для бритвенных принадлежностей обнаружил металли¬
ческие стружки. Дал на анализ —броневая сталь. Навел
справки. Ваш завод такую дает. Я в механический цех.
Вывозят стружку на плохо огороженную территорию и
там сваливают. Ну, по заводу приказ: собрать до единой,

76
и тут же в цеху под пресс, и потом прямым путем — в
мартен.
— Верно, была такая инструкция. Ну, а с иностран¬
цем ты как?
—■ Доставил чемодан в его номер в гостиницу «На-
циональ». Сдал все вещи по описи. И даже стружки в
футляре были на месте.
— Так ты что же, выходит, оказал содействие шпио¬
ну?
Зуев лукаво усмехнулся:
— Стружку я вложил, только другого сорта. Получил
ее не из нашего ведомства. Так что фашиста не обидели.
Дипломатично все обставили. По весу столько же поло¬
жили, вся разница в составе металла.
— Ну, а на кой тебе здесь вся эта прибористика —
на металл? Заводы еще не запущены. А которые воен¬
ные — те на демонтаже.
— Металл свой адрес имеет. Пломбы я из зубов по¬
койной работницы извлек. Две старые — по анализу из
того материала, который немцы применяют. Одна новая
— по анализу тоже немецкая. Что из этого следует?
Врач-немец ей пломбу положил. Устарелость металла
новой пломбы от шести месяцев до года. Если врач-ые-
мец бывшую лагерницу лечил, значит, бежать ему на за¬
пад особых мотивов нет. Не исключено, в нашей зоне и
проживает. Так? Можно, конечно, по телефонной книге
розыск начать. Но можно и проще. В записной книжке
Отто Шульца имеется адрес зубного врача. Но дом, где
он проживал, разбомблен.
На уцелевшей стенке нашел надпись с адресом врача,
для родственников он ее оставил. Я, значит, явился. По*
говорили. Старик ничего, лояльный.
— Что-нибудь дельное сказал?
— Пока ничего существенного.
— А ты бы на него нажал.
— Куревом обеспечил. Сходил в немецкую больницу,
просил, чтобы старика на работу устроили. Потом снова
к нему зайду.
— Значит, ног не жалеешь.
— Я на мотоцикле.
— Ну, а по зубному делу ты откуда натаскался?
— С нашим зубным техником советовался. А потом
немецкую книжку достал по зубопротезированию. Разо¬
брался со словарем.

77
— Сколько же ты в башке должен всего держать! Не¬
мыслимо!
— У нас правило: чуть что — иди к специалисту, бери
консультацию. В розыске, бывает, сотни людей участвуют
и даже не знают, что не мы, а они самую главную улику
определяют. Я вот к одному специалисту в Ленинграде
заходил. Икону из церкви старинную украли. Сам митро¬
полит заявление в угрозыск подал, молил сыскать свя¬
тыню. Я с того места, где она висела, кусок штукатурки
снял, осторожно, чтобы поверхность с плесенью не повре¬
дить. Отнес ее к ученому — специалисту по всякой гриб¬
ковой пакости. И еще к этому приложил мочалку из дома
настоятеля церкви. Через неделю звоню ученому. Он мне
сообщил, что плесень на штукатурке и на мочалке тожде¬
ственна. И латинское имя ее назвал.
Потом этому ученому почетную грамоту начальник
уголовного розыска домой принес. А он: «Я,—говорит,—
не осодмилец и к вашим милицейским обязанностям не
причастен». И митрополита шуганул, который захотел по
телефону благодарность высказать — за святыню. А ес¬
ли б не этот ученый, не на что было бы особо молиться
в той церкви, раз самой популярной иконы пет. Совсем
бы захирело заведение.
— Смешной случай! — снисходительно сказал Буков.
— Для тебя смешной, а для нас, угрозыска, задание
идеологическое. Верующим мы доказали, что не с помо¬
щью господа бога митрополит им святыню возвратил, а
при содействии уголовного розыска, на научном основа¬
нии...
Под вечер того же дня Зуев брился, как всегда, всле¬
пую, на ощупь, без зеркала, не столько по фронтовому'
обычаю, сколько, как он объяснял, по привычке, сложив¬
шейся еще в гражданской жизни; рабочий день у опера¬
тивника ненормированный, а на преследование преступ¬
ника, бывало, уходило несколько суток с поспешным пе¬
редвижением на многих видах транспорта или просто на
своих двоих по пересеченной местности. Для того чтобы
выглядеть культурно, приходилось бриться во всевозмож¬
ных, не подходящих для этого занятия условиях. Зато,
когда ты в самый решающий момент, после тяжелой пого¬
ни, оказывался с преступником лицом к лицу, аккурат¬
ный и прибранный, тот по одному твоему виду понимал,
что сопротивление бесполезно.

78
Задрав голову и пробривая под челюстью, говоря при
этом словно в потолок, Зуев рассуждал:
— Тут, в бывшем фашистском логове, каждый прохо¬
жий может ввести в заблуждение. Чувство виновности за
войну, за все фашистские зверства прежде всего кто пере¬
живает из немцев? Те, кто всех менее виноват, те, у кого
совесть. Это раз. Далее. Естественно и ощущение стра¬
ха — после всей фашистской агитации. Геббельс лозунг
бросил: «Победа или Сибирь!» Меня один пожилой немец
спросил: «От какого до какого возраста вы будете выво¬
зить нас в Сибирь?» Я ему на такую пакость: «Только но¬
ворожденных, и то самых свеженьких».
И не сразу до него дошло, а когда дошло, стал руку
жать. Значит, жил человек в страхе. И не он один.
Блуждающего, бездомного населения здесь хватает.
Те, у кого квартиры, боятся, чтобы не стали бездомных
вселять. И у тех, и у других тревога, тоска, беспокойство.
А есть наглые, нахальные, которые при всех обстоя¬
тельствах умеют приспособиться. Приходят в комендатуру
с информацией иа разных лиц, часто просто лживые до¬
носы. Словом, тут методом наблюдения ничего достовер¬
ного по расследованию не добудешь. Допустим, внешний
вид. Каждый норовит самое худшее на себя напялить,
самое изношенное, чтобы вызвать сострадание. И еще та¬
кая манера: под рабочих одеваются те, кто никогда рабо¬
чим не был. Ловко сообразили. А рабочий немецкий, на¬
против, лучшее на себя надевает, доказывает, что он с
квалификацией, держит себя с достоинством, ему заиски¬
вать перед нами нечего—понимает: мы трудящегося ува¬
жаем как главного на любой земле. — Произнес, помол¬
чав: — Все это расследование по делу Отто Шульца с
точки зрения техники, анализов по инструкции научно
произведено. Но искать здесь преступника так же затруд¬
нительно, как, скажем, блоху, которая не тебя укусила, з
другого, а он даже не почесался при этом. Вот как сосе¬
ди Шульца: ничего не знаем, ничего не слышали, не ви¬
дели. А без помощи населения только в книгах сыщики
работают. А я никогда сыщиком не был, я уполномочен¬
ным от народа действовал. Отсюда и успех был. А для
здешних я пришлый человек, с пистолетом — завоева¬
тель...
Потер щеки, убедился в том, что выбрил гладко, кон-,
статировал с удовольствием:

79
'—Порядок. — Произнес озабоченно:—Я, Степан За¬
харович, на предварительную разведку подземных комму¬
никаций решил сам с тобой идти.—Пояснил:—Никаких
изменений в обстановке нет. Но поскольку там сток вся¬
ких нечистот — канализация, словом, — может у товари¬
щей сложиться неправильное впечатление, что командир
свой мундир замарать опасается.—Плеснул одеколон на
ладонь, вытер лицо, усмехнулся: —Это я, не думай, чтобы
там запах тяжелый отбить,—только для гигиены. — При¬
казал: — Давай команду: е ружье. Время!
VII
Глубокой ночью Берлин черен, безлюден, разбитые
здания торчат как скалы, тишина на улицах, словно в
ущельях.
Буков поддел коротким ломом чугунную крышку смот¬
рового канализационного колодца, сдвинул ее в сторо¬
ну. И по железным ржавым скобам опустился на дно,
включил фонарь. Туннель эллиптического сечения выло¬
жен бурым кирпичом, вдоль стен — служебная бетонная
дорожка для обходчиков. Сточные жидкости, двигаясь
самотеком по уклону, не достигали сейчас верхнего среза
дорожки.
Угарное, едкое зловоние. Казалось здесь камень и тот
гниет, источая слизь плесени, как протухшее мясо. Со
свода капало, щелчки капель глухо и отвратительно зву¬
чали, словно чья-то дробная мерная поступь.
Лунников сказал, нащупывая ногами дорожку:
— А что? Помещение подходящее — склеп на сколько
хочешь персон. И ручеек журчит самодельного производ¬
ства. Красота и удобство — всюду сортир.
Дзюба, осветив стены, произнес разочарованно:
— А я-то думал, на облицовку коллектора они мет¬
лахскую плитку употребляют. А это что же? Простой
строительный кирпич.
Кондратюк спросил:
— Зачем же такой туннель здоровенный? Хватило бы
и обыкновенной трубы.
— А сейчас что у нас, ночь или день? Ты все-таки со¬
ображай,—наставительно посоветовал Дзюба.—По ночам
люди спят. А утром и днем у них потребности мыться и
все прочее, добавь к этому после дождя стоки, вон гля¬

ди, отметка уровня.—Он навел свет фонаря на стену под¬
земного канала. — Видал, где намарано? На твой росг
по шейку.
— Разговорчики, — упрекнул Буков.
— Мы же только для ориентировки, прикидываем,
принюхиваемся. — И Лунников объявил: — Пожалуй,
ландышем здесь не пахнет.
Дзюба солидно изрек:
— По-научному это называется фекальная жидкость.
У нас прораб был, техникум коммунального хозяйства
окончил. Так он нас информировал: начало цивилизации
человечества надо отсчитывать с тех времен, когда нача¬
ли канализацию строить. Так что смешки ни к чему. Ра¬
бочие люди ее строили, рабочие люди здесь ее обслужи¬
вали по линии ремонта, надзора. И под городами у нас
тоже такое же подземное коммунальное хозяйство, при¬
ходится им заниматься.
— Правильно, товарищ Дзюба, — одобрил Буков. —
А что воздух здесь тяжелый, то ведь и в танке, когда
огонь ведешь, от пороховых газов угораешь так, что бы¬
вает — всего вывернет.
— То бой, в бою все стерпишь!
— Ну, хватит, товарищи! — приказал Зуев. — Обме¬
нялись впечатлениями. С интервалом по одному.
Служебная дорожка была склизкая, Зуев пошел в го¬
лове группы, тщательно осматривая поверхность дорожки,
свисающие со сводов серые, липкие нити, стену, покрытую
маслянистыми потеками. Когда он светил в даль тунне¬
ля, свет фонаря расплывался во мраке, как сальное пят¬
но. Воздух был влажный, сырой, протухший, насыщенный
прокисшим туманом. Густота мрака была такой, что каж¬
дому казалось, будто он как бы замурован в черноте и
она мягко, но сильно сдавливает, все туже сжимая в
своем черном студенистом теле, как гигантский слизняк.
И пучок тусклого света от фонаря только беспомощ¬
но корчился в этом мраке, не в силах пробить его.
Прошло уже немало времени. Но ничего подозритель¬
ного не обнаружили. Ответвления от магистрального под¬
земного канала Зуев обследовать пока не разрешил. Ког¬
да служебная дорожка кончилась, пришлось идти вброд,
согнувшись, так как туннель коллектора теперь был зна¬
чительно уже, но потом вышли на другую магистраль,
туннель тут был обширный, квадратного сечения, в стены

81
вделаны металлические держатели для кабелей и трубо¬
проводов.
— Ага, — сказал Зуев, — под Унтер-ден-Линден вы¬
шли. Здесь до войны новый коллектор проложили.
Дзюба заметил одобрительно:
— Железобетон — солидное произведение.—Обратил¬
ся к Зуеву: — А вообще следопытничать тут ни к чему:
днем уровень стока почти по трем четвертям сечения
идет, чего хочешь смоет. Но вот интересно, боковые секто¬
ры обрешечены и на замках. Хотя кладка стен на боко¬
вых коллекторах старинная, решетки на них поставлены
не так уж давно, ржавчина не поела.
Буков осветил фонарем скважину в замке, сунул в нее
отмычку, потом вытер отмычку чистой бумажкой, рас¬
смотрел, заявил:
— Не грязь, а вроде тавот, по цвету свежий. Значит,
кто-то замки смазывал, заботился.
— Подожди открывать! — попросил Зуев. — Снача¬
ла петли дверные осмотри.
Обследовав петли, Буков отметил:
— На стыках ржавчина обсыпана. Выходит, кто-то
побывал тут.
Вошли в боковой туннель. Поднявшись по скобам смо¬
трового колодца, Дзюба долго пытался поднять его чугун¬
ную крышку. Ничего не получалось. Возможно, прижата
обломками здания. Дальше ход был совсем узкий.
Поколебавшись, Зуев все-таки решил разведать его.
Пробирались на корточках, опасливо освещая низкий свод.
Выбрались на другой магистральный канал, он шел под
уклон. Течение здесь было сильнее, отводы ливневой ка¬
нализации стали чаще. Но и туннель был шире, простор¬
нее, и, судя по стволам смотровых колодцев, он залегал
на большей глубине, чем другие магистральные каналы.
Натолкнулись на каменной кладки стену, которая перего¬
раживала канал. Сток жидкости уходил в боковые отводы.
— Если на случай ремонта, так уж больно заслонка
капитальная, — задумчиво произнес Дзюба.
Кондратюк постучал по стене коротким ломом, спро¬
сил:
— Желаете? Тол прихватил на всякий пожарный слу¬
чай, могу рвануть аккуратно. В боковом ходу подождать
— ударная волна мимо проскочит. Дунет слегка, и все.
— И так дышать нечем, а ты еще своей взрывчаткой
навоняешь.

S3
— От взрывчатки не вонь, а только запах, — обиделся
Кондратюк.
Дзюба продолжал обследовать кладку стены.
— Верхние ряды кирпича без раствора положены. На
халтуру, для вида только. — Попросил Кондратюка: —
А ну, подопри!
Поднятый на плечах Кондратюка, он быстро раскидат
у свода кирпич, крякнул, влез в образовавшуюся брешь
в стене и скрылся за ней.
За ним последовал Лунников, без помощи товарища.
Затем Буков.
Подсаженный Сапежниковым, Должиков скреб стену
сапогами, не в силах подтянуться на руках. И потом тя¬
жело спрыгнул не на носки, а на пятки.
Свет фонарей выхватывал из темноты сложенные в
штабеля стальные цилиндрические сосуды, выкрашенные
ярко-оранжевой краской. Буков приказал:
— Стоять всем на месте!
Кондратюк успокоил:
— Та это же не бомбы. Глядите, вентиля медные тор¬
чат. Возможно, автогенные баллоны. Простосклад. И бан¬
ки наставлены, видать с тушенкой. На суточный рацион
саперному батальону хватит.
— Я эти банки знаю, — сказал Должиков. — Ими в
лагерях травили. Газ «циклон-Б».
— А ну, освободите все помещение,—вдруг начальст¬
венно приказал Кондратюк.—Все назад и скорым обрат¬
ным ходом наружу, в первый же попавшийся люк.— Сел
иа пол, поспешно разулся, снял обмундирование, остался
в одних трусах. Объяснил деловито:—Это я, чтобы чувст¬
вовать, за что цепляюсь.
— Товарищ Кондратюк, отставить.
— Нельзя отставить, товарищ Зуев, — сердито сказал
Кондратюк, посветил фонарем между штабелей.—Види¬
те, шнуром напутано, и провода тонкие, а это вот не про¬
кладка, а взрыв-пакеты.
— Ничего не трогайте!
— Я, допустим, не трону, — хмуро сказал Кондра¬
тюк, — а крысы вас тоже послушают? Шастают, заденут,
допустим, проволоку, взрыватель натяжного действия и
сработает.
Убеждал:
— Я хоть не все, а кое-что обезврежу. — Поколебав¬
шись, добавил: — Конечно, если желающий светить оста-

83
рется, с обеих рук действовать мне ловчее. Потом такое
мое пока временное соображение. Они, видать, только у
баллонов головки сшибать желали, взрыв-пакеты мелкие
и все под головками уложены, а банки что? Жесть! Их
чуть поддашь — и лопнут. Значит, если рванет, не очень
основательно. Главное — газ. Так мы же противогазами
оборудованы. Мне, конечно, ни к чему, только мешает. Да
и не поможет, если хлопок. А вы все обождите в безо¬
пасном боковом ходу за стенкой. Я тут сначала, ни к чему
не прикасаясь, так только сориентируюсь. Доложу. Тогда
и будет окончательное ваше решение.
Буков остался светить двумя фонарями Кондратюку,
Кондратюк с кошачьей грацией продвигался между
штабелями баллонов и банок, белея своим грузным нагим
телом, отрывисто давая указания, куда светить. Иногда
он бормотал, как бы поясняя самому себе:
— Это фокус на дурака. Штука плевая. Ишь ты, те¬
рочный поставили! Отсырел, не сработает. Ага, химиче¬
ским перестраховались. Думали, я с кусачками, чтобы
раздавил, да?
Вернулся, надел на шею брезентовую сумку с инстру¬
ментом. Продолжал возиться, приговаривая:
— Еще один зуб дернул, теперь не укусит.
Обрадованно объявил:
— А вот она, самая главная гадючка в броневой
шкурке. Ну пока, кажется, все.
Подошел к Букову, доложил:
— Взрывоопасность в основном ликвидирована. —По¬
медлил, переступая босыми ногами, просительно произ¬
нес: — Мне бы еще минуток столько же покопаться для
гарантии! Разрешите! Душа неспокойна.
— Одевайтесь, — приказал Буков.
— Тогда разрешите обратиться к капитану»
Зуев сказал:
— Обожди, Кондратюк. Тут надо нам другое обсу¬
дить. Всем уходить нельзя. Надо на охране объекта ос¬
таться. Мало ли что. — Поглядел на Букова:—Вы! И еще
кто?
—Товарищ капитан! — перебил Кондратюк.— Мне же
тут делов до черта.
— Хорошо, Кондратюк, Лунников, Должиков...
И когда Зуев, Дзюба и Сапожников скрылись во мра¬
ке туннеля, оставшимся стало невмоготу сиротливо. Кон¬
дратюк, облачившись в обмундирование, сказал:

ед
— Отогреюсь малость — и снова полезу шарить. —
Предложил: — Пойдем в боковушке покурим, там ничего,
там можно.
Усевшись на корточки вдоль влажной стены, погасили
фонарь, чтобы экономить батарею. Мерцали только огонь¬
ки цигарок.
Лунников сказал:
— Это что же, фашисты-вервольфы собирались свое
же население газом потравить?
— Такая у них затея зверская, чтобы по подземным
ходам газ в дома проник, душегубку соорудили.
Кондратюк прервал сердито:
— Ну чего, охота словами трясти над тем, что и так
ясно.
— Поговорить нельзя?
— Отчего нельзя, можно, только ты для удовольствия
чего-нибудь расскажи.
— Про что разговоры любишь?
— Обыкновенно, про жизнь.
— У меня детство очень хорошее было, — сказал Дол-
жиков, — просто замечательное...
— Я своим тоже доволен, — сказал Лунников. —Толь¬
ко на фронте не повезло: хотел в авиацию, взяли в пе¬
хоту.
— В пехоте хорошо, — заметил Кондратюк. — Всегда
на земле, при людях, ума прибавляется. Всего нави¬
даешься.
— Армейский народ ходкий, — сказал Лунников. —
У любого своя высотка намечена. — Спросил Должи-
кова: — Ты, Витя, на что нацеливаешься?
— Как отец, учителем. Только школу фашисты со¬
жгли.
— Отстроим.
— Отец преподавателем немецкого языка был, — ти¬
хо произнес Должиков. — Очень любил немецких клас¬
сиков, а они его убили.
— Фашисты! — уточнил Кондратюк.
— Все равно — немцы.
— Ты, Витя, вот что прикинь, — ласково посоветовал
Буков. — В районном магистрате видел тех, кто из лаге¬
рей вышел, пытанные, замученные, — тоже немцы.
— Так это антифашисты, ну сколько их?
— А большевиков сколько до революции было? Счи¬
танное число.

в;
— Спасибо зм политинформацию! — задорно сказал
Лунников. — Только помещение для занятий неподходя¬
щее — вроде санузла.
— Ты шуточками тут не балуй, — строго одернул
Кондратюк. — Фашистов пришибли, факт налицо. Дош¬
ли до Берлина и точку войне поставили, а дальше что с
ними будет, с немцами?
— Наведем порядок, будьте уверены, — усмехнулся
Лунников.
— Так ты, выходит, завоеватель народа, — ирониче¬
ски заметил Кондратюк, — а вовсе не его освободитель.
— Заклеймил, — обиделся Лунников. — Что, я не по¬
нимаю, какая сейчас ситуация: комендантский наш час-
дело временное. Немцы должны сами себе самостоя¬
тельно установить режим жизни: либо свобода и власть
трудящихся, либо опять на шею им капиталисты вскочат,
которых в западных секторах союзники обожают, как
родственников.
— Правильно отрапортовал, — сказал Кондратюк,—
а то я думал тебя на свое идеологическое иждивение
взять как отстающего.
— Ну вог что, перекур кончаем, надо посты зани¬
мать, — вставая, объявил Буков. — У Кондратюка свое
дело. Мы боевое охранение. Ты, Лунников, становишься
в первом боковом отводе, наблюдение ведешь по магист¬
ральному каналу. Ты, Должиков, в обратном направле¬
нии, тоже у бокового отвода. Я ваш резерв. Вызывать, в
случае чего, световым сигналом, самой короткой вспыш¬
кой, ладонью фонарь прикрыть и чуточку щелку между
пальцев оставить.
Сопроводив, как разводящий, на пост Лунникова и
Должикова, Буков встал по другую сторону стены, за ко¬
торой работал Кондратюк, продолжая свой тщательный
поиск, прикрепив брючным ремнем к голове фонарь, по¬
добно шахтеру-забойщику.
Дзюба правильно предсказал, что утром уровень
сточных вод повысится.
Буков тревожно прислушивался к сопению сточной во¬
ды, ползущей под землей, как гигантское мягкое пресмы¬
кающееся, и чувствовал сквозь прорезиненную спецовку
ее отвратительное, ощупывающее прикосновение.
И дышать становилось все труднее от зловония и отто¬
го, что вода вытесняла воздух из туннеля.

35
Вспоминая о том, о чем рассуждали его люди во вре¬
мя перекура, Буков отметил, что каждый деликатно из¬
бегал говорить об обстановке, в которой они оказались,
будто здесь ничего такого нет особенного, что бы могло
взволновать, обеспокоить.
Это было проявлением солдатской воспитанности —
делать вид, будто «все в норме», чтобы не трепать ни
себе, ни товарищу нервы предположениями о грозящей
опасности, не обнаруживать своих опасений, а уж если
высказывать их, то только иронически, насмешливо, буд¬
то подсмеиваясь над самим собой.
Поэтому и было сказано Кондратюку:
— Нашел работенку себе по специальности. Обрадо¬
вался. Любитель взрывные шарады разгадывать.
— Ну и что? — притворно сердито ответил Кондра¬
тюк. — Да, любитель, вам такого моего удовольствия не
попять.
Лунников заметил:
— На байдарке тут можно патрулировать — и спорт,
и служба.
И даже Должиков произнес в тон ему:
— Подземный патруль, на петлицах — летучая мышь.
Буков перебрался за стенку к Кондратюку, сказал:
— Вода прибывает!
Кондратюк, медленно и осторожно выпрямившись,
спросил недовольным тоном:
— Ну и что?
— Наши могут не дойти.
— А чего им понизу топать? Вылезут из первого же
люка, и все.
— Район сильно разрушенный — завалы, крышки
люков не поднять.
— Ну, это их забота, — хмуро сказал Кондратюк, —
а у меня тут свое. Смотри, вот провод к кольчужке дале¬
ко ведет, ходил я вдоль, конца нет, — значит, где-то с
дальней точки подрывная машинка. А это вот шнур, то¬
же конца не обнаружил, тянется в боковой ход, страхо¬
вались, значит. Но еще одну штуку обнаружил — в пол¬
метра от пола поставлены взрыватели на предохраните¬
лях из кусков пиленого сахара. Если вода на этот уро¬
вень подойдет, сахар в воде растает, взрыватель срабо¬
тает. Это у флотских манера на сахаре взрыватели ста¬
вить. Просто и надежно. Значит, со всех сторон, на все
случаи тут продумано. А вот еще с часовым механизмом

S1
нашел, но он незаведенный, просто так стоял. — Воск¬
ликнул гневно: — Эго же все-таки надо такую бесчело¬
вечность учинить! Ну, заложил бы взрывчатку под объек¬
тами, чтобы выборочно только наших побить, а то всех
начисто потравить — и своих, и наших — изуверство
окончательное. Сколько я всяких подлостей их только не
обезвреживал: наших погибших на поле боя они мини¬
ровали! Под подходящие для госпиталя помещения фа¬
шисты мины закладывали замедленного действия. Все
было, но такого не попадалось.
— А теперь ничего здесь не осталось, что бы сработа¬
ло? — опасливо осведомился Буков.
Кондратюк сказал высокомерно:
— Стал бы я на рассуждение время тратить, если б
все не зачистил. — Добавил сердито: — Сейчас по линии
бы пройтись и на обоих концах в засаду засесть.
— Теперь нельзя, — покачал головой Буков. — Вода
подперла. Надо выждать. Пойду проверю, как там Дол-
жиков в охранении.
Должиков стоял в боковом откосе уже по грудь в
воде.
— Ну как? — спросил Буков. — Не утоп еще оконча¬
тельно?
— Ну что вы! — сказал Должиков. — Я на стене
смотрел отметки уровня, выше плеч не поднимается.
— А вдруг?
— Я же на посту!— сказал Должиков.
— Это верно! — согласился Буков. — Пост — служ¬
ба такая: умри, но не сойди. — Помолчал, подумал и за¬
явил решительно: — Пока я тебя с этого поста снимаю.
Поскольку по высокой воде никто сюда, надо полагать,
не сунется. А вот где Лунников, там склон сильнее, там
и уровень ниже. Я тебя к нему напарником назначаю.
Лунников откликнулся во мраке плаксиво и не по
форме:
— Ага, пришли — ну все! Хватил меня псих, хоть бе¬
ги или об стену...
— Что-нибудь засек?
— Ничего! И вообще — ничего. Стоишь и думаешь:
ни тебя и вообще ничего нет, — бормотал Лунников.
— Может, ты просто в помоях потонуть опасался? —
осведомился Буков. — Так это напрасно, выше нормы
уровень стока не поднимется, все равно голова будет на-
ружу.

£3
— Время я не понимал, время, — раздраженно твер¬
дил Лунников.
— Если сток высокий пошел, значит, утро, за ним
день. Спадет вода — ночь, — пояснил Буков.
— Вы побудьте здесь,— жалобно попросил Лунни¬
ков. — Ну хоть по одной скурим.
Он жался плечом к Букову и пытался объяснить свои
переживания.
— Я ко всему на людях привык. Бой — он тоже на
людях и в разведке, немец — тоже человек. А тут —
один. А я один не могу, особенно когда думаешь, что ты
окончательно один.
Буков согласился:
— Это верно, привычка у нас за войну отработалась—
с кем-нибудь, но вместе, при другом и помереть, дума¬
ешь, не так уж страшно. — Добавил утешающе: — Дол¬
жиков с тобой побудет, временно, пока с той стороны во¬
да спадет. У тебя тут обстановка посуше. По боковому
ходу вода идет, а там перемычка поднимает.
— Спасибо, — сказал Лунников.
— Это я не для твоего удовольствия принял решение,
а чтобы Должикова не утопить. Стоял в стоке по самые
плечи и не жаловался.
— Я, Степан Захарович, подолгу один привык быть,—
поспешил заверить Виктор. — В погребе долго один
при немцах жил, питался соленой капустой из кадки и
сырую картошку ел, в капусте витаминов нет, а в сырой
картошке их много.
— Значит, настоящий подпольщик, — уважительно
определил Лунников.
— Нет, вначале я просто так, чтобы в Германию не
угнали.
— А теперь добровольно, сам в Берлин пришел, —
заметил Лунников.
— Я же в боях не участвовал, назначили переводчи¬
ком. А пленные, они совсем другие, будто никогда и не
воевали против нас.
— Я сам немало их лично перевоспитывал, — сказал
Лунников. — Как дойдет до его ума, что ты его вроде как
выручил тем, что прихватил, от войны избавил, сразу ге-
носсе. Ну, конечно, осаживаю. Нам геноссе те, кторот-
фронг, а он, если и не фашист, для меня все равно темная
личность.

£0
— Они считали, что мы низшие существа, а они выс¬
шие.
— До начала сорок второго, а потом мы их от этой
мысли отучать стали.
— Это их идеология.
— Знаю, дешевка. Все равно что пьяному в бой идти,
от страха труса это лекарство бодрит до первого ушиба.
В бою на чем держишься — не на том, что ты будто са¬
мый храбрый, а на том, чтобы свое подразделение не под¬
вести, чтобы не хуже своих товарищей быть, которые в
смерть, не зажмурившись, кидаются. От этого в тебе
сила.
— Ну ладно, — сказал Буков. — Вы тут беседуйте,
во чтобы тихо.
Хлюпая по вязкой, незримой, одноцветной с мраком
воде, он побрел обратно к перемычке, довольный тем,
что сразу Лунников отошел от тоски одиночества, и тем,
что Должиков так быстро освоился здесь и держится
стойко.
Буков, как и многие ею однополчане, полагал, что, ед,-
ьз только наступит победа, с ней вместе придет приказ—
по домам. Всю войну у людей была одна томящая меч¬
та, она представлялась им самой высшей наградой: меч¬
тали о возвращении к той жизни, какую они оставили,
прервали, став солдатами. Быть на фронте им повелевал
долг воина, ненависть к врагу, но теперь они были прос¬
то военнослужащими, задержанными в армии. Для охра¬
ны порядка на немецкой земле.
Это была обыкновенная служба, но служба на чуж¬
бине.
Чем дальше, тем чаще надо было согласовывать свои
действия с местными немецкими властями, которые об¬
ретали постепенно самостоятельность, и чем быстрее они
проявляли свою самостоятельность, тем более успешной
считалась работа комендатуры. Ведь успехи ее в первую
очередь оценивались полезными контактами с населени¬
ем и сработанностью с местными властями.
По мере того как армейские части передавали свою
власть немцам, гее явственнее выступали черты новой,
демократической Германии, которая уже сейчас отлича¬
лась от той, что находилась на западе страны, на терри¬
тории, занятой союзными оккупационными войсками.

90
Букову вначале это было незаметно, но, когда ему до¬
велось несколько раз сопровождать Зуева в союзные зо¬
ны оккупации, он сразу почувствовал это глубокое раз¬
личие.
И дело не только в том, что многие представители
союзных войск вели себя развязно, грубо, по-хамски с на¬
селением, хулиганили, безобразничали. Они даже в отно¬
шении друг друга не проявляли должной армейской ува¬
жительности.
Ходят толпами, орут, задевают прохожих, торгуют на
улицах сигаретами, тушенкой, заходят в квартиры и вы¬
ходят оттуда с разными вещами.
Свистят и гогочут при виде немцев, согнанных на раз¬
борку развалин. Военные патрули, в белых касках, в бе¬
лых ремнях и гетрах, как будто ничего этого не замеча¬
ют, как будто так и должно быть.
И вот еще что подметил Буков: как бы ни надрался
союзный солдат, он хорошо, богато одетого немца не за¬
девает, а вот к тем, кто одет попроще, — к тем пристает,
унижает их.
И когда Буков поделился этим своим наблюдением
с Зуевым, тот сказал:
— А что ты от них хочешь? Задержали мы двоих во¬
еннослужащих. На грабеже поймали. Доставили в союз¬
ную комендатуру. А там смеются: «Парни сувениры со¬
бирали». Но ведь со взломом. «Кого грабили? Немцев».
А они что — не люди?
Буков вернулся на свое место.
«А где сейчас ЗуеБ, — думал он, — добрался ли он по
высокой воде? Хорошо, что с ним Дзюба, все-таки быв¬
ший строитель, разбирается в подземных коммуникаци¬
ях: может, они сразу через ближайший смотровой люк
выбрались на поверхность. И Зуев, наверно, уже начал
расследование, поиск. А что, если таких складов газовых
баллонов несколько и не тот, что они обнаружили, глав¬
ный?»
Сколько уже прошло? Почти сутки. Конечно, в такой
обстановке никто из них не замечает, что без еды. Про
еду здесь даже подумать противно. Но слабость не толь¬
ко от духоты, сырости. Все они тут бывшие раненые, и в
сырости все кости болят, ноют. Один только Кондратюк
как ни в чем не бывало трудится, вкручивает теперь пре¬
дохранительные колпаки на газовые баллоны, взрывчат-

п
ку собрал в одну кучу подальше, вынес за каменную пе¬
ремычку и затопил в воде. Значит, чего-то опасается.
— Ну что? Кондратюк, как самочувствие?
— Нормальное!
— Жалобы есть? — пробует пошутить Буков.
— Имеются. — Кондратюк вытирает руку, подхо¬
дит. — На себя имею претензию. Проводок я тут, пожа¬
луй, один зря перерезал, пробовал на язык, чуть щиплет,
ток слабый. Соображаю: возможно, была сигнализация,
а теперь, значит, она не работает.
— А зачем ей работать?
— Ну, чтобы знать... — Поспешно добавил: — Но это
так, как капитан Зуев всегда говорит, одно только пред¬
варительное предположение. — Он оперся о стену спи¬
ной. — Тут все время гляди, чтоб собой чего не задеть. От
каждой паутинки потеешь: а вдруг проводок. По-настоя¬
щему если судить, так минерская работа — самая насто¬
ящая сыскная, хоть одну улику упустишь — и прошу¬
мишь пятками в небо. А тут не себя жалко. За столько
людей трепещешь, но обязан быть, как змея, хладнокров¬
ным и ловким, своим самостоятельным умом действо¬
вать. — Спросил озабоченно: — Как ребята, ничего, тер¬
пят?
— Несут службу, — сказал Буков. — Под землей, как
и на земле.
В недрах туннеля, с той стороны, где находились Лун-
пиков и Должиков, появились серые, блуждающие во
мраке пятна, словно комки фосфорической плесени. Но
потом они стали обретать плотность и двигались рит¬
мично.
— Наши, что ли, идут? — спросил Кондратюк. —
Ушли в одном направлении, а приходят с другого.
Но вдруг свет исчез.
— В боковой проход вошли. Нет, по воде хлюпают.
Почему же без света?
— Тихо, — шепотом приказал Буков. — Тихо. — И
сжал рукой плечо Кондратюка. Но тот присел, стал ша¬
рить в темноте, очевидно, в поисках оружия, положенно¬
го поверх резиновой спецовки.
Буков шел, держа автомат вертикально, чтобы не за¬
деть за стену и скрежещущим звуком о камень не вы¬
дать себя. Шел медленно, чтобы не хлюпала вода под
ногами и чтобы не поскользнуться на склизком днище
стока.

Но вот светящейся дугой сверкнул фонарь, брошен¬
ный в глубь магистрального туннеля, и почти мгновенно
после падения фонаря звонко, словно из крупнокалибер¬
ного пулемета, прозвучали пистолетные выстрелы.
Буков бил из автомата, оглушаемый мощными зву¬
ками, такими, какие издает только противотанковое
ружье. И вдруг увидел, как на середину канала в рост

выскочил Лунников, широко простирая руки, будто ло¬
вя в воздухе что-то, и тут же — мгновенная вспышка ос¬
лепительно взорвавшегося пламени, так же мгновенно
погасшая.
Толчком взрыва фаустпатрона Букова свалило, по он
поднялся, продолжая бить из автомата.
Темноту снова прочертил брошенный фонарь, и Буков

уже прицельно ударил по тем, кто убегал. Рядом четко
звучал автомат Должикова. И после того как и вторая
обойма была израсходована, заложив новую, Буков от¬
толкнул Должикова в боковой проход, а сам, светя фо¬
нарем и держа автомат, пошел по туннелю. Двое лежа¬
ли лицом вниз. Он ногой поворачивал им головы, чтобы
убедиться в том, что они мертвы.
Других не трогал, только фонарем осветил.
Потом он вернулся к Должикову, спросил:
— Ну, что у вас тут было?
Должиков сказал:
— Мы их осветили, они стали стрелять, мы по ним,
•тогда один из них присел и нацелился фаустпатроном,
но не в нас, а туда, где газовые баллоны. Тогда Лунни¬
ков выскочил на середину туннеля и даже руки раски¬
нул, чтоб места больше собой занять. Он догадался, а я
не догадался. Он всех спас, а я только стрелял...
Буков направил свет фонаря на Лунникова и тут же
погасил фонарь.
Буков видел тела танкистов в сгоревших танках. Так
вот так же выглядел Лунников, как эти танкисты.
— Отнесем, — сказал Буков.
Тело Лунникова было горячее, и они несли его. Конд¬
ратюк стоял посередине туннеля, потерянно озираясь по
сторонам.
— Ты что? — спросил его Буков.
Кондратюк вздрогнул, кивнул на баллоны:
— Да вот, испугался.
Буков хотел ответить Кондратюку, что Лунников то¬
же вот испугался, как бы баллоны не взорвались, только
за других испугался, не за себя, а это не всякому дано.
И вдруг почувствовал, что произносить слова ему труд¬
но, не почему-нибудь, а из-за внезапно охватившей сла¬
бости. Что-то теплое текло по животу, ногам. Ему каза¬
лось: он растворяется, тает и мрак туннеля всасывает
его. Сопротивляясь этому, он засунул ладонь под гимна¬
стерку и, прижимая ее к мягкому углублению в ране,
сказал... Нет, он только хотел сказать что-то ободряю¬
щее, начальственное. И не смог. Лег, скорчился и про¬
бормотал совсем не то, что хотел:
— Лунникову... увольнительную на весь день. Пусть...
ничего. Под мою ответственность...— И жалобно, беспа¬
мятно повторил: — Под мою... понятно!

45
VIII
Теперь в госпитале военнослужащий с нормальным
боевым ранением считался редкостью.
Букова оперировал хирург, который среди военвра¬
чей почитался маршалом. Плечистый, почти квадрат¬
ный, с сивой лохматой шевелюрой и простецким носом-
картошкой на мясистом багровом лице, хирург сказал,
ощупывая нагое тело Букова, еще спеленатое
бинтами:
— Жировая прокладка почти отсутствует, но, пола¬
гаю, не от истощения, а от чрезмерной нервной возбуди¬
мости.— Провел по голому животу Букова пальцем: —
Полюбуйтесь, явно выраженный белый дермографизм.—
Приказал сестре: — Поите его чаем из валерьянового
корня — лучший студенческий напиток.
Сообщил Букову как бы с оттенком зависти:
— А ты ведь в покойниках побывал, полная клиниче¬
ская смерть, ведь надо же суметь так изловчиться, что¬
бы обратно эвакуироваться.
— Спасибо вам — выручили,— промямлил Буков.
— Это не я тебя, а ты меня выручил,— сказал хи¬
рург.— Помер бы на столе — испортил бы мне репута¬
цию.— Спросил: — Ну как там, на том свете, есть что-
нибудь заслуживающее внимания?
— Не помню.
— Такая интересная научная командировка — и «не
помню»?
— Как в темную яму свалился. Ничего особенного,
все падал, все проваливался.
— Ну вот что, — сказал хирург. — Теперь у тебя рас¬
чет только на саморемонтиое действие организма. По¬
старайся думать о чем-нибудь приятном. Из всех меди¬
каментов самый надежный — радость.
— Я всем тут довольный.
Хирург сказал:
— Я вот читал: у армии-победительницы при относи¬
тельно равном количестве раненых с противником боль¬
шее количество выздоравливающих. Объясняется психо¬
моральным фактором.
Буков возразил:
— А почему же тогда в самые для нас тяжелые годы
войны дезертирство из санбатов было? Приплетутся на
передовую в сырых бинтах и симулируют, будто почти

f5
уже все зажило. И ничего. Если в новом бою не убива¬
ли, выздоравливали.
— М-да, — произнес хирург.— Замечание вразуми¬
тельное. У меня даже один генерал сбежал сразу после
ампутации кисти руки. Но через две недели я ему уже до
плечевого сустава отнял. Прохожу мимо палаты в тот же
день после операции, слышу крик, ругань отчаянную.
Открываю дверь, орет в трубку полевого телефона, поч¬
ти с теми же выражениями, которые он при наркозе до¬
пускал. Объясняет: «С начальником боепитания беседо¬
вал».
Приказываю сестре произвести инъекцию. А он ни в
какую — с детства, мол, уколов не переносит.
Пожилой, здоровье на исходе. А вел себя, как маль¬
чишка. В анамнезе соврал. Почки одной нет, сердечная
недостаточность. А он: никогда ничем не болел, здоров
как бык — и возраст себе сбавил.
Объявил:
— И ты тоже хорош! Вставать нельзя, а ты к окну
полез.
— Липы зацвели. Красиво!
— Ты бы лучше за санитарками наблюдал, вон они
у пас какие фигуристые.
— Внимательные,— вяло сказал Буков.
— Жалуются на тебя,— строго сказал хирург, —
подсов дают, а ты на нем работать стесняешься. Персо¬
нал, значит, не уважаешь. С них же требуют, чтобы у те¬
бя нормальный стул был.— Заметил строго: — Для ме¬
дицинского работника нормальное функционирование
организма у выздоравливающего — показатель. А ты
нам эти показатели снижаешь.— Погладил Букова по
плечу: — В общем и целом я тобой доволен, опериро¬
вать — одно удовольствие, сердце сильное, кровь хоро¬
шей сворачиваемости, ткани упругие, словом, материал
замечательный, жизнестойкий.
Первыми навестили Букова Дзюба и Кондратюк.
Увидев отощавшего, бледного, без усов, с коротко остри¬
женными волосами Букова, Дзюба жалостливо осведо¬
мился:
— Это что же, выходит, ты совсем еще молодой?
Скажи, пожалуйста, на вид совсем парнишка. И усов
нет — это что же, теперь в обязательном порядке среза¬
ют? Во время войны в госпиталях не трогали, — и бе¬

97
режно погладил свои усы, густые, черные, основатель¬
ные.
Кондратюк, подхватывая этот разговор, заявил реши¬
тельно:
— Я бы не позволил. Усы — личная собственность
солдата. На казенный образец только башку стричь по¬
ложено. Усы — это армейская мода со смыслом, без го¬
рячей воды губу не пробреешь, самое нежное место.
Кондратюк рассказывал:
— Хлопушку под крышку смотрового люка я зало¬
жил аккуратно на выброс. Шугануло вместе с камнем,
которым была завалена, эффектно сработал. — Доба¬
вил сдержанно: — Предоставил таким способом тебе
скорую помощь, вынес наружу, на свежий воздух. А
знаешь, Зуев хоть нам всем благодарность объявил, но
замечание сделал, недовольство высказал за то, что из
тех, этих самых, ни один ему для допроса не пригодился:
испортили наповал.
Нескольких он для себя все-таки прихватил — изло¬
вил в боковых ходах, теперь с ними канителится, бесе¬
дует. Судить будут по всей форме закона. А нас зачис¬
лил в свидетели. Смешно. Какие же мы свидетели? Сви¬
детели — это же кто со стороны чего-нибудь видел.
Немцев гражданских на экскурсию Зуев водил, под¬
земную коммуникацию показывал, разъяснял, какую па¬
кость фашисты напоследок учинить собрались. Теперь
он среди местного населения — фигура.
Дзюба, опустив глаза, сказал тихо:
— Когда Лунникова хоронили всем гарнизоном, глу¬
хонемая тоже за гробом шла. Стали опускать в землю.
Она кинулась и вдруг закричала. Ну, нам не до нее. По¬
том Зуев первым спохватился: как же так, считали глу¬
хонемой, а на деле что? Маскировка?
В санчасти разъяснили: на нервной почве от повтор¬
ного потрясения голос снова появился.
Должиков подтвердил: она сама вначале не замети¬
ла, что нормальной стала. А когда заметила, даже пс
сильно обрадовалась. Выходит, прилепилась она к Лун-
никову сердцем основательно. Считала, раз он ее спас,
на себе вынес и при этом еще ранение получил, значит,
ближе ей человека нет. Правильно рассуждала. Воз¬
можно, и Лунников против такого ее понимания не воз¬
ражал, ее фотокарточку в его солдатском медальон*
нашли — запекся медальон, но не сгорел.
4 В. Кожевников.

п
Открыли — она...
...Зуев явился в госпиталь рано утром, почти на рас¬
свете, терпеливо сидел возле койки Букова, ждал, пока
тот проснется. Дождался, сказал вскользь:
— А я тут рядышком на расследовании. Ну и завер¬
нул по пути.
Он еще больше отощал, залысины на висках, морщи¬
ны углубились. Признался горестно:
— По делу Отто Шульца помнишь мои первоначаль¬
ные предположения? Так все это в дальнейшем было оп¬
ровергнуто.
Во-первых, речь идет не об Отто Шульце, а о Виль¬
гельме Битнере.
Инженер Отто Шульц был казнен в 1943 году. Донос
на него в гестапо сфабриковала английская разведка,
чтобы убрать его как специалиста, принимавшего уча¬
стие в производстве ракетных снарядов. Через своих
агентов гестапо установило, что попалось на провока¬
цию. Дабы это не дошло до высшего начальства, привез¬
ли из Дрездена инженера Вильгельма Битнера, приказа¬
ли ему называться Отто Шульцем, якобы для конспира¬
ции в связи с секретной работой, и вселили в дом Отто
Шульца. Как я это установил? День рождения Шуль¬
ца — седьмое марта. Открытку нашел с поздравлением,
дата на ней — июль. Стал дальше копать. Шульц полу¬
чил диплом в Берлине в 1920 году. А у этого хранился
картонный кружок, который ставится под пивные круж¬
ки, весь в подписях, дата — 1922 год. На кружке — наз¬
вание дрезденской пивной. Поехал в Дрезден, оказалось:
подписались на картонке известные профессора. По обы¬
чаю это делается в день выпуска. Нашел фотографа, ко¬
торый снимал их в этот день. Поднял и его архив. И на¬
шел я этого своего Отто Шульца, но только с фамилией
Битнера. Переписал заголовок в деле. Стал сверять но¬
мер лагерный, наколотый на руке домашней работницы.
Заключенная с этим номером была умерщвлена еще в
1944 году.
Пломбы в зубах этой самой якобы домработницы по
анализу совпадали с тем материалом, который применя¬
ют немецкие врачи. И изношенность у них была много¬
летняя. Значит, гестапо приставило свою агентку наблю¬
дать за инженером Битнером, и, чтобы выяснить его
взгляды, агентке сделали лагерную наколку. Если он
ей будет сочувствовать, значит, попадется. Навожу

99
справки о ней у жителей. Оказалось, что двух женщин,
которые ей выказали сочувствие, забрали в гестапо, а по¬
том и их семьи. Значит, все мои первоначальные гипо¬
тезы насмарку.
А дальше уже просто: организовал наблюдение за
домом в Дрездене, где супруга и родители Битнера про¬
живали. Убили его после вскрытия сейфа, — значит, то,
что искали, не нашли. Будут еще искать. Ясно? Ну, по¬
том накрыли, взяли преступников. Предъявил им все
улики с неопровержимыми доказательствами. Те созна¬
лись, дали показания. Один из них, брат жены Битнера,
бывший офицер СС, сдался англичанам. Чтоб устроить¬
ся получше, сообщил английской контрразведке, что мо¬
жет оказать Великобритании услугу. Сестра ему дове¬
рительно выболтала, кем ее муж стал и над чем рабо¬
тает.
Сначала он только познакомил английского контрраз¬
ведчика с зятем. Но, выходит, Битнер отказался отдать
документацию. Тогда они все это над ним и совершили.
Гестаповская агентка почему бросилась на них? Дюпо-
новская фирма беспокоилась, чтобы документация не по¬
пала в руки другой страны. Поэтому за патентную охра¬
ну предприятие платило гестапо.
Вообще-то Битнер нацеливался сам продать амери¬
канцам документацию, поэтому и переправил ее к себе
домой, в Дрезден, уже давно. Но после того, как амери¬
канцы совершили гнусный, коварный налет на город,
передумал. Жена его рассказывала: приехал мочью, раз¬
жег камин и все свои бумаги в нем сжег. Наверное, ес¬
ли б не сжег, то под пыткой, которой его подвергли, от¬
дал. А так что же? Разве они ему поверили б, что он
сжег? Все равно только мучили бы снова. Ну, а зачем я
вам говорил, будто эти преступники пользовались под¬
земной коммуникацией? По психологическим мотивам.
Жертвы вы видели, — значит, загорелись. А так просто
патрулировать в помоях под землей, без азарта, — уны¬
лое занятие. Но патрулировать надо. Имел сведения: под
землей рыщут. Вы это подтвердили своими энергичными
действиями. — Поежился, опустил голову.— Лунников
посмертно награжден. Тут моя вина. За то, что посмерт¬
но.— Развел руками: — А что я мог? Пришлось захватом
самому руководить. Часть группы осталась с Дзюбой и
начхимом, а я с другими по боковым ходам преследовал.
Зуев сидел ссутулившись, зажав между колен ладо¬

100
ни, к медленно раскачивался, не то в ритм словам, не то
сонно поклевывая; лицо его было изможденным, серым,
губы сухие, тоже серые.
Сказал, помолчав:
— Ну, такие за пределами всего человеческого,
мразь. Допрашиваешь по существу дела — а они как все
равно торгуют своими показаниями. Сообщат и тут же
осведомляются: «Теперь я могу рассчитывать хотя бы на
улучшение питания?» — или: «Прикажите принести
коньяк» — и добавляют: «В награду за откровенность».
А один заявил: «Вы должны нас понять. Население
Берлина заслуживает возмездия. В ваших городах люди
сопротивлялись нам и убивали нас, я уже не говорю об
упорном саботаже. И мы вправе требовать от своего на¬
селения того же в отношении вас. Мы готовили народ к
чему-то подобному, но в еще более грандиозных масш¬
табах. И что же? Ничего не получилось. Мы называем
это предательством, а оно заслуживает кары».
«Значит, — говорю,— подтверждаете свое участие в
диверсии с применением ОВ?»
А он: «Поскольку военнослужащие Советской Армии
снабжены противогазами, жертв среди них не могло
быть, отсюда следует, что вы не можете предъявить об¬
винение в покушении на представителей вашей армии?»
«Ну,— говорю,— допустим».
«Тогда я подлежу суду не военному».
«Возможно».
«Но в Германии нет сейчас органов юстиции...»
«Насчет этого, — говорю, — могу вас обрадовать.
Следствие по вашему делу после его окончания мне
надлежит передать народному суду Берлина, где вы бу¬
дете иметь возможность изложить своим соотечественни¬
кам только что высказанные вами взгляды, внесенные
мной в протокол вашего допроса».
— Ну, а сам он кто, фашистский фанатик? — спросил
Буков.
— Владелец мастерской по производству перчаток,
работали у него пленные французы. Дали ему восемь че¬
ловек из лагерей, после того как стал служить в район¬
ном гестапо. Получал постоянные военные заказы для
летчиков. Купил ферму. Женился на шведке, совместно
с ней держал магазин. Если б диверсия удалась, обеща¬
ли переправить в Аргентину. Там у него в банке счет. Он
среди взятых не главный. Но и другие тоже вроде него;

101
обижаются, когда выясняешь, сколько нажили на войне.
Вы, говорят, как налоговый чиновник, допрос ведете.
Не нравится, когда их классовую принадлежность
устанавливаешь. Мы, говорят, пережили национальную
трагедию и погибаем вместе с Германской импе¬
рией.
Соглашаюсь. Империя, конечно, рухнула при нашем
активном содействии, а вот для немецкого трудового на¬
рода это не трагедия, а лишь освобождение от таких,
как вы.
— Ты что, их там просвещаешь на допросах? — спро¬
сил Буков.
— Они для меня подследственные, и я обязан ие
только представить неопровержимые улики по их прес¬
тупным деяниям, но выявить всевозможные мотивы, ко¬
торыми они руководствовались, совершая преступление.
Допрос по существу дела может быть коротким, а вот
выявление личности преступника — работа длительная.
Сидим с глазу на глаз и беседуем, даже нарочно прото¬
кол допроса в сторону отодвинешь, чтобы он спокойней
себя чувствовал. Уголовник кто такой? Случается, где-то
в какой-то момент жизни человек выпал из нашего обще¬
ства по причине часто и от нас всех зависимой. Ищешь
эту причину. Как коммунист, ищешь, беспокоишься, в
чем была наша промашка. Может, его из школы выгна¬
ли, допустим, за неуспеваемость или хулиганство, —
значит, надо в органы просвещения идти советоваться.
В райком партии. Словом, наша работа не только изло¬
вить, но и предотвратить возможность преступления. А
тут продукт системы, и не только бывшей фашистской
Германии. Такую публику в союзных секторах по-родст¬
венному оберегают, там у них взаимопонимание. На ос¬
нове самой простой. Там крупную частную собственность
не трогают, а в восточной зоне ее тронули. Вон уже, по¬
жалуйста, вывеску повесили: «Завод имени Эрнста Тель¬
мана — народное предприятие». Вот и надо выяснить
на все будущие времена, как и кто на Западе будет реа¬
гировать на такое название. На что и на кого собираются
рассчитывать в своем желании, чтобы такого названия у
завода не было. Понятно?
— А что это у тебя на лбу? Ушибся?
Зуев досадливо поморщился:
— В одном месте стукнулся впотьмах, ничего холод¬
ного под руками не было. Приложил пистолет вместо пя¬

102
така. Но долго держать так не пришлось. Ну и вздулась
гуля.
— Значит, по-прежнему, как на фронте?
— А те, кем я занимаюсь, те капитуляцию ие подпи¬
сывали.— Сказал одобрительно: — Доктор тебя хвалит,
говорит, скоростным способом на поправку ведет, так ты
старайся, лечись.— Сообщил с улыбкой: — Шарлотта те¬
бе кланялась, в мэрии теперь служит, рекомендовал я ее
туда сам лично.
— А Должиков как?
— Работает. Недавно обнаружил крупную шайку.
Получали продукты по фальшивым карточкам и вывози¬
ли на Запад.
Ты, наверное, не знаешь, англичане во время войны
изготовляли фальшивые продуктовые карточки и забра¬
сывали их в Германию, чтобы дезорганизовать снабже¬
ние населения.
Анализ типографской краски и бумаги показал, что
карточки сработаны без учета изменения в обстановке.
Пришлось дать одной из союзных комендатур разъясне¬
ние, что наши краски иного химического состава и бума¬
га также. Ну, там еще кое-что они не учли, что объяс¬
нять потребовалось...
— Словом, дел хватает. — Сказал завистливо. — А
у тебя здесь хорошо, спокойно. Я, когда в госпиталь попа¬
дал, всегда сильно в весе прибавлял. А что? Отдых...
IX
После госпиталя Букова зачислили дизелистом на пе¬
редвижную электростанцию. Но обслуживала она не
армейские хозяйства, а кочевала по Германии, пи¬
тая своим током населенные пункты, где городскиеэлек-
тростанции были повреждены.
Это была спокойная, приятная должность — даровать
людям свет. И когда электростанция разместилась в за¬
водском дворе и подключила свой кабель и станки обре¬
ли жизнь, Буков затосковал. Его томительно тянуло п
цеха, где все было таким же, как и на его заводе, и ра¬
бочие были такими же степенными, озабоченными, как
на его заводе.
На почве совместной работы по текущему ремонту ди¬
зелей электростанции Буков познакомился с Гансом
Шмидтом.

103
Толстый, румяный, добродушный, с солидным брюш¬
ком, Шмидт совсем не походил на бывшего подпольщи¬
ка. Он объяснил, показав мизинец, что он сначала был
таким, а затем, показав большой палец, объявил, что он
теперь такой, потому что война кончилась.
Букову нравилось, как во время работы Шмидт ведет
себя, не отвлекается на разговоры, на перекуры. И они
без слов понимали друг друга, потому что обладали рав¬
ным знанием дизеля, оба трудились молча, все больше
проникаясь взаимным уважением.
После работы беседовали.
— То, что у вас в ноябре тысяча девятьсот восемнад¬
цатого года была провозглашена Баварская советская
республика, это я еще в школе проходил. И про спарта¬
ковцев, и про рот-фронт. И то, что ваши в интербригадах
в Испании против фашистов сражались, и то, что Гитлер
немецким коммунистам топором головы рубил, даже де¬
тям у нас известно было. Я сам в пионерском отряде
имени Тельмана состоял. А потом в комсомоле в юнг-
штурмовке ходил. И мы по-рот-фронтовски сжатым кула¬
ком приветствовали на митингах резолюции за вас. Но
где же он потом, этот ваш кулак, оказался?
Шмидт, посасывая трубку, спросил:
— А если б буржуазное правительство расстреляло
большевиков в тысяча девятьсот семнадцатом году, вы
бы пришли к власти?
— Весь народ не постреляли б, а он у нас за больше¬
виками, за Лениным пошел.
— Но вы потерпели поражение в революции тысяча
девятьсот пятого года. Мы тоже потерпели такое пора¬
жение.
— То же, да не то, — обидчиво возразил Буков. —
Для нас это было вроде разведки боем. Если по-военно¬
му рассуждать.
— Твой отец кто?
— Рабочий-кочегар, большевик.
■— А у нас очень много было рабочих социал-демо¬
кратов, и я тоже.
— Ну, значит, ясно, — сказал Буков.
— Тебе — да, а мне — нет. Я считал, что большевики
и их революция — это хорошо для России. Но у нас дол¬
жно быть иначе.
— Как это иначе?
— Без насильственного захвата власти.

104
— Сильно, значит, ошибались! — констатировал Бу¬
ков.
— Да, я был такой. Но потом стал понимать.
Однажды Буков сказал со вздохом:
— А на фронте я бы мог тебя убить.
— Я тоже, — сказал Шмидт.
— Вполне, — согласился Буков. — А теперь мы вме¬
сте одним делом заняты. Смешно. — Но произнес он это
слово без улыбки. Добавил задумчиво: •— Раз у вас те¬
перь тут народная власть, значит, черед и вашей победы.
— Да, но есть западная зона. И там плохо, и это
очень опасно.
— Ничего, — сказал Буков. — Где заря, а где закат,
мы знаем... Оттуда, с заката, все неприятности. Так мы
по-фронтовому считаем...
Ночью на заводских путях загорелись цистерны с го¬
рючим.
Буков на мощном тягаче передвижной электростан¬
ции выехал на железнодорожный путь и, прицепив трос
к вагону-цистерне, повел тягач по рельсам, чтобы увести
состав с заводской территории. Это ему удалось сделать
перед самым мостом, перекинутым через мелкую речуш¬
ку, уже тогда, когда цистерны стали рваться, разбрасы¬
вая липкое жгучее пламя. Букову доводилось сидеть в
горящем танке, и теперь он, привычно натянув на голову
противогаз, чтобы сберечь глаза и лицо — одежда его
уже дымилась, — выскочил из кабины тягача, пробежал
вперед и кинулся с железнодорожного моста в реку. Он
ушибся и чуть было не задохнулся, потому что скольз¬
кую маску противогаза не мог сразу стащить в воде, вы¬
полз с трудом на берег и побрел обратно, стараясь вер¬
нуться незаметно на электростанцию, стесняясь своего
вида.
Но это ему не удалось.
Рабочие завода подняли его на руки и понесли к че¬
тырехскатному фургону, служившему жильем для коман¬
ды электростанции. И хотя уже прибыла машина «Ско¬
рой помощи» и рядом с Буковым поставили носилки, на¬
чался стихийный митинг. Буков чувствовал себя плохо.
Он отстранил рукой санитара, подошедшего к нему, ос¬
тался стоять, как стоят по команде «Смирно», и слушал
ораторов.
Потом ему предоставили слово. Буков сказал скон¬
фуженно, с гримасой боли на ушибленном лице:

105
— Извините, что я в таком виде, но сами понимаете,
какая обстановка сложилась. Конечно, это большой
ущерб народному предприятию — столько пропало неф¬
ти, емкости повреждены значительно. Но то, что вы все
прибежали на пожар и бесстрашно его гасили, о чем это
говорит? Это говорит о том, что вы — товарищи. Вам
народная собственность стала дороже своего здоровья,
которое вы подвергали опасности. Да здравствует рабо¬
чий класс!
За этот подвиг Буков был награжден внеочередным
отпуском, но воспользоваться им полностью не довелось.
Пришел приказ о демобилизации.
Буков заехал в Берлин, чтобы повидаться со своими
сослуживцами по Особому подразделению. Но никого из
знакомых он там не нашел. Все были новые люди. Это
несколько омрачило его праздничное настроение.
Но как бы там ни было, для Букова начиналась но¬
вая жизнь. Когда-то, еще в рембате, Буков мечтал о
том, что эту новую жизнь, если она ему суждена, он нач¬
нет вместе с Людой Густовой. Но Люду он считал погиб¬
шей, и боль этой утраты казалась ему ничем не воспол¬
нимой. Вся радость возвращения была омрачена ею.
Однако надо было жить и трудиться, и Буков делови¬
то и озабоченно советовался с другими, как и он, демо¬
билизованными военнослужащими, где и какие специ¬
альности дома нужнее всего. Он считал себя не вправе
раздумывать над тем, как бы получше устроиться по
возвращении на Родину. Он знал:	ему	по-прежнему
предстояла служба, правда не в армии, — такая, на ко¬
торой уже не подлежишь демобилизации. Она на всю
жизнь. Поэтому Буков выспрашивал, где идут большие
стройки памятуя, что при нулевом цикле все трудно, —
значит, привычней. Он хотел быть постоянно на людях,
как это было на фронте, — он привык к фронтовому то¬
вариществу, и ему казалось, что жить без него не смо¬
жет.
Как-то Буков показал фотокарточку Люды знакомо¬
му майору авиации после того, как тот показал ему пор¬
трет жены.
— Невеста? — спросил майор.
— Нет, так, на память, — сказал Буков.
— Подходящая! Ты не теряйся, — посоветовал
майор.

106
Буков спрятал фотографию и ничего не ответил. И
только испытал мгновенное чувство неприязни к майо¬
ру — обиделся за эти слова: «Не теряйся». Но майор
ведь не знал того, что знал Буков, и Буков, мысленно
прощая его, о чем тот и не догадывался, похвалил из
вежливости:
— У вас жена тоже ничего.
— Я ее последний раз в сорок первом видел, и с тех
пор — никаких известий. Буду искать, — твердо сказал
майор. — Пешком всю землю исхожу, а найду.
Буков посмотрел майору в глаза и сказал обнадежи¬
вающе:
— И найдете. Честное слово, найдете! Это же сколь¬
ко раз такое бывало, и находили.
Но о себе Буков так не думал, не надеялся, что най¬
дет Люду. Ведь у него документ — полученное письмо.
В нем он и носит при себе карточку Люды. Это все, что
осталось у него в память о ней на дальнейшую его
жизнь.
X
Когда старый двухбашенный танк Т-26, имеющий
только пулеметное вооружение, прорывался из окру¬
женного СПАМа, сержант Люда Густова получила ра¬
нение. Она попала в госпиталь вместе с политруком
Зоей Карониной. Выписали их почти одновременно и
демобилизовали.
Люда была родом из старинного приморского города,
стоявшего на берегу Азовского моря.
И хотя Люда видела на фронте, в какие развалины
обращали фашисты наши города, отступая, — предста¬
вить себе, что то же случилось с ее родным городом, она
не могла, не хотела.
Малорослая, но широкоплечая, с округлым лицом и
чуть вздернутым подбородком, сверкая серыми в золо¬
тистую крапинку глазами, она убеждала Каронину, об¬
ращаясь, как положено в армии:
■— Товарищ политрук, — говорила Люда, — вы про¬
сто вообразить себе не можете, какая у нас красота. У
всех сады. Весной город — сплошной букет. А море?
Все Черное хвалят, а наше недооценивают. Но оно са¬
мое лучшее, тепленькое, и рыбы столько!.. Пойдем на

107
водную станцию — ребята все спортивные, у многих
лодки, вежливо приглашают. И хулиганов совсем нем¬
ного. Население у нас какое? Одни на металлургиче¬
ском заводе работают, другие — на машиностроитель¬
ном. Это главные жители. Объявится негодный — при¬
жмут почище милиции. Парк культуры у нас особенный.
Вечером все жители там. И между заводами дружба.
Металлургический завод машиностроительный обслу¬
живает — взаимодействуют. Приезжих у нас мало, все
свои. Идешь по улице, словно по коридору коммуналь¬
ной квартиры: «Здрасьте! Здрасьте!» — сплошные зна¬
комые. Вот увидите, ничего не вру. И папа будет рад,
квартира у нас замечательная, в новом доме, с балко¬
ном. Он и спит на балконе летом на раскладушке. Но
если вам захочется с видом на море, он во всем добрый,
уступит.
Каронина слушала молча. Люда несколько выставила
вперед свой задорно вздернутый подбородок и твердо
объявила:
— Не хотите, тогда я к вам поеду, но от себя никуда
не отпущу, пока не буду уверена, что вы нормально бла¬
гоустроились. — Напомнила: ■— Теперь мы граждан¬
ские, и я вам вовсе не подчиненная, запретить не
можете.
Каронина сказала:
— Хорошо, я довезу тебя	до	твоего дома, а	там	по¬
смотрим. — И попросила: —	Больше по званию ко	мне
не обращайся, и вообще, сколько тебе лет?
— Двадцатый пошел! — сказала со вздохом Люда.
— А мне двадцать два.
— Ой, — удивилась Люда,	—	а я думала, вы	уже	по¬
жилая.
■— Значит, говорить мне «вы» надо отставить.
— Есть, отставить! — радостно согласилась Люда.
Спросила деловито: —Ты когда-нибудь перманент дела¬
ла? Говорят, можно на целых пол года завиться. Давай
попросим. Приедем красивыми фронтовичками, в куд¬
рях.
— Ты — пожалуйста.
■— Одна я не согласна. Если нафасониться, то вме¬
сте...
Люда немного хитрила с Карониной, притворяясь
беспечной простушкой, на самом деле она вовсе не была
такой. Ее беспокоило, что Зоя Каронина в госпитале

108
как-то размякла, опустилась, стала даже одеваться не¬
ряшливо, хотя после ампутации одной руки могла впол¬
не свободно управляться так, чтобы выглядеть прибран¬
ной, аккуратной. И рассуждения ее не нравились Люде.
— Ноги у меня целые, — с усмешкой говорила Зоя.—
Значит, нет существенных препятствий для замужест¬
ва, но на черта мне замуж? — Кивнула на култышку:—
Вот с такой вывеской на жалость?
— Во-первых, — перебила ее Люда, — ты можешь
протез нацепить. Посторонним совсем незаметно, а для
главного человека вовсе ие имеет значения, одна рука у
тебя или две. По быту мужчина может всему наловчить¬
ся. Мы в своей семье, например, давно без матери жи¬
вем, и папа все умеет лучше всякой женщины. И автори¬
тет его от этого не страдал, хотя на заводе все знали,
что он стирает, и гладит, и сам всю квартиру в чистоте со¬
держит. Тебя общественность высоко поставит; кроме
того, ты сама по себе красивая, и все неженатые будут
только в серьезных целях за тобой ухаживать. Вот уви¬
дишь, как наилучшие мужчины начнут с полным уваже¬
нием в тебя влюбляться.
— Не нужно все это мне, не нужно. Сдохла во мне
женщина, поняла?
— Живой человек, а так ненормально рассуждаешь,—
упрекнула Люда. — Сколько наших товарищей по¬
гибших считали бы за счастье хоть без рук или без ног,
но остаться живыми. Зайди в палату тяжелораненых,
сильно изувеченных: тренируются с протезами, готовят¬
ся к гражданской жизни. Профессии себе подбирают по
возможностям. — Потупившись, шепотом произнес¬
ла: — У меня ранение невидное, а что врач сказал:
«Хочешь иметь ребенка — отдохнешь полгода, ложись
снова на операцию». Вот я и нацеливаюсь: поправлюсь
как следует дома, и пускай режут, на всякий случай.
Действительно, вдруг замуж выскочу, а тут такое пре¬
пятствие, надо резаться. Без ребенка мне замуж выхо¬
дить неинтересно. После больницы подберу себе подхо¬
дящего и выйду за него.
— А Буков?
— Можно и за него, — согласилась Люда. •— Но
твердо не обещаю. Вдруг получше человек встретится,
планировать всего нельзя.
— Говоришь так, будто все в жизни тебе просто и
ясно!

109
— Я, Зоечка, так считаю: когда кругом у людей
столько горя, добавлять его от себя ни к чему.
— Ну хорошо, — покорно согласилась Каронина, со¬
гласилась только для того, чтобы больше не говорить об
этом...
Каронина — ленинградка, отец ее — художник-рес¬
тавратор. Он возвращал жизнь творениям старых масте¬
ров, не находя в современной живописи ничего равного
их искусству. Зоя училась рисованию не по влечению:
так хотел отец. Сам он, воинственно восхваляя великое
искусство прошлого, стыдливо робел, когда брался за
кисть. Ни одна из картин, задуманных им, не была за¬
кончена. Сотни эскизов — только следы отчаянного не¬
доверия к себе. Внешность его была привлекательна:
рослый, с правильными чертами крупного, мужествен¬
ного лица, освещенного добрыми, женственными гла¬
зами.
Женился он рано, не по любви, а скорее из деликат¬
ности, на некрасивой, но пламенно в него влюбленной
дочери учителя живописи, которого он почитал.
Женившись, послушно подчинился супруге и был пре¬
дан ей, испытывая благодарность за то, что она смири¬
лась с тем, что он не гений, а всего только скромный ре¬
ставратор.
Зое с детства отец пытался внушить преклонение пе
ред великими произведениями искусства, учил понимать
их.
Он хотел, чтобы город, где она родилась, стал в гла¬
зах девочки музеем зодчества. При ней почтительно сни¬
мал шляпу, проходя мимо здания, построенного вели¬
ким архитектором прошлого.
Его взгляды на искусство считались отсталыми и да¬
же «реакционными». Но Каронина не «прорабатывали».
Дело в том, что, будучи еще студентом, он добровольно
пошел в отряд красногвардейцев, сражался протшз
Юденича и на фронте был ранен. В Петрограде после
госпиталя он выступил ка собрании левых художников,
где сказал:
— Революция отдает народу все достояние человече¬
ского гения, а вы хотите подсунуть людям поспешные
изделия воспаленного самолюбия, пользуетесь бурей

110
революции, чтобы ваши шатания приняли как изобра¬
жение самой революции.
Каронина привлекли к работе в комиссии, назначе¬
ние которой было отбирать в Государственный музей¬
ный фонд ценнейшие произведения искусства.
Кто-то пустил слух, что он служит в Чека. Одни ху¬
дожники перестали с ним здороваться, другие стали
искательны, разговаривали подобострастно. Жена
потребовала, чтобы он ушел из комиссии. Он отка¬
зался.
Иностранные дипломаты скупали по дешевке драго¬
ценные картины, нанимали подлецов, которые поверх
старинных полотен что-нибудь малевали, а затем эти
загримированные полотна вывозились за рубеж.
Чекисты обратились к Каронину с просьбой помочь
им обнаруживать подлинные художественные ценности.
Теперь уже всем знакомым Карониных стало известно,
что он работает в Чека. Каронин и не скрывал этого. Он
даже соглашался присутствовать на обысках. И когда
обнаружил приклеенное к днищу чемодана наскоро
подмалеванное полотно Ватто, был так возмущен этим
кощунством, что яростно потребовал:
— За такое варварство нужно сажать в тюрьму!
Это восклицание многие его коллеги запомнили.
И когда он снова начал писать, каждая его работа
встречалась молчанием. Нашлись такие, кто предупреж¬
дал: хвалить Каронина означает лакейски услужить
властям, а порицать — большой риск.
Каронин воспринял этот заговор молчания как де¬
ликатный приговор его дарованию.
В работе реставратора он находил наслаждение и
скорбное самоуничижение.
Урицкий несколько раз приезжал к нему на кварти¬
ру и, словно производя бесцеремонный обыск, вывола¬
кивал на свет его незавершенные полотна.
— Вас надо отдать под суд, Каронин, — говорил он
сердито, — за пренебрежение к дарованию, которое не
является вашей личной собственностью. Мы найдем ма¬
стеров, которые займутся восстановлением старых кар¬
тин. Вам надо писать самому! Великая французская ре¬
волюция породила великих художников — берите при¬
мер с них. Поедем на Путиловский — пишите рабочих,
красногвардейцев. Пишите храбро, революция — это
мужество, дерзание во всем. Какого черта вы робеете!

111
— Я только самонадеянный маляр, — нервно поти¬
рая руки и ежась, бормотал Каронин. — Маляр со вку¬
сом, но без искры божьей.
— А это что? — негодующе протянул руку Урицкий.—
Это же лицо человека, о котором скажут: «Да, они
были как тени, но дела их были как скалы». Глаза, гла¬
за человеческие.
— Над глазами я поработал. Глаза приблизительно у
меня получились, — щурился Каронин.
■— Мы сделаем выставку ваших работ!
— Прошу. — Каронин прижал ладони к груди. —
Умоляю, только не это.
■— Почему?
— Люди, которых я чту, будут справедливо ругать
мои работы.
— И отлично! Если с профессиональных позиций.
Нам нужен серьезный разговор об искусстве.
— Но почему я должен стать жертвой?
•— Вы для кого же писали?
— Для себя, — с достоинством сказал Каронин. •—*
Только для себя.
— Искусство мертво, если оно обращено только к од¬
ному или даже к немногим.
— Возьмите себе этот портрет, — предложил Каро¬
нин. — И уверяю вас, когда вы внимательно его рас¬
смотрите, вы обнаружите все слабости рисунка.
— И возьму, — сказал Урицкий. — Уверен, мое мне¬
ние останется неизменным. Я позвоню вам и одновре¬
менно договорюсь с Петросоветом о выставке ваших по¬
лотен.
Урицкий не позвонил...
Каронин написал портрет этого большевика. Только
лицо его — гневное, страдающее, полное муки и боре¬
ния, осветленное надеждой. Даже те, кто враждебно от¬
носился к Каронину, признавали, что это «очень силь¬
ное полотно».
Но тесть, старый художник, сказал:
— Ты вот что, мой милый, эта твоя работа велико¬
лепна, ошеломительна. И скажу еще:	она яростная.
Взывает к мести. Иначе говоря, к поддержке красного
террора. А искусство должно призывать к доброте, к
гуманизму. Но не к мести. Я понимаю, убийство Уриц¬
кого — подлость. Но мы, живописцы, можем истолко¬
вать этот твой портрет не только как благородный, с

ш
твоей стороны, политический жест в сторону большеви¬
ков, но и как авторское самораскрытие, — мол, вы ме¬
ня не признаете, а я вот какой...
Тесть кивнул на портрет:
— Программно, но нескромно, вызывающе.
Тесть хитрил. Он искренне восхищался картиной, но
понимал: если она будет выставлена, этот откровенный
политический шаг зятя в сторону большевиков может
повредить ему самому, его репутации патриарха — ака¬
демика, стоящего вне политики. Он извлекал из этого
своего положения немалые выгоды, ибо власти относи¬
лись к нему с бережной почтительностью, а в зарубеж¬
ных журналах имя его упоминалось, как и до револю¬
ции, уважительно.
Упрек в нескромности подействовал угнетающе на
Каронина. Он убрал картину и больше никому ее не по¬
казывал.
Зоя любила отца, но, чем больше понимала, тем силь¬
нее росло в ней чувство протеста против его слабоду¬
шия, робости, неуверенности в себе.
Это чувство протеста привело к тому, что она бросила
школу живописи. Поступила на завод, стала секретарем
цеховой комсомольской организации. Дома она вела се¬
бя вызывающе, курила.
Она не могла простить отцу того, что он, бывший кра¬
сногвардеец, превратился, как она говорила ему, в обы¬
вателя. По настоянию матери отец пошел служить эк¬
спертом в антикварный магазин. Было тут и уязвленное
самолюбие, — теперь приходилось писать в анкетах:
дочь служащего в антиквариате. Отец, бросив работу
живописца, подал заявление о выходе из объединения
художников. И протестовал, когда его называли худож¬
ником. Здесь он проявил твердость.
Когда Зоя пришла домой и объявила, что уезжает на
фронт, хотя пока ее еще только зачислили в учебную зе¬
нитно-артиллерийскую часть, мать зарыдала, ей стало
плохо, начался сердечный приступ.
Отец сказал Зое виновато:
— Это естественно, она же мать. — Потом робко до¬
тронулся до руки дочери: — Я, конечно, не имею права
давать тебе советы, у меня такой ничтожный военный
опыт... Но на фронте полагаются специальные лопатки с
короткой удобной ручкой... Пожалуйста, прошу, это, ка¬
жется, даже рекомендуется инструкцией, прикрывать се¬

113
бя лопатой вот так. — Отец показал рукой. — Вот все, о
чем я тебя прошу. Ты не забудешь?
Дочь прижалась к дряблой щеке отца и заплакала,
задыхаясь от нежности и жалости.
Каронин предложил свои услуги в качестве художника
для маскировки исторических зданий Ленинграда. Он
принес в Ленсовет ветхий мандат чекиста, подписанный
Урицким, хотя в этом не было необходимости. Он созда¬
вал экскизы маскировки и осуществлял их вместе с ма¬
лярами, работая на лесах или в люльке, подвешенной на
тросах. В начале блокады жена эвакуировалась. Он стал
донором, паек донора отдавал тестю. Вскоре истощен¬
ный организм уже не мог соответствовать требованиям,
предъявляемым к донорам.
Он писал дочери веселые письма, юмористически опи¬
сывая, как он в мамином фартуке стряпает себе еду.
Каронин помог соседке отвезти на Пискаревское клад¬
бище труп ее мужа. И там сказал, слабо усмехаясь: «Из¬
вините, я вас обратно проводить не смогу». Сел на снеж¬
ный бугор и устало махнул рукой...
Извещение о смерти отца Каронина получила, нахо¬
дясь в госпитале. Тяжело было слушать Зое восторжен¬
ные рассказы Люды Густовой об отце, которого она ла¬
сково называла Егорычем, — так любовно звали Густова
все старые рабочие на заводе, подчеркивая этим свою
почтительность к его мастерству.
XI
Платон Егорович Густов работал на прокатном стане.
Работал изящно и грациозно. Как бы обвивая самого
себя раскаленными до прозрачности стальными полоса¬
ми. В его руках они казались нежно-гибкими, легкими
лентами, не страшными, не жгучими, а послушными, как
у фокусника на цирковой арене.
Он был коренаст, тяжел в плечах.
Увесистые, грубо кованные клещи обретали в его
руках невесомость, и, когда полосы не было, ожидая ее,
он пощелкивал клещами, как парикмахер ножницами.
Потом хватал полосу как бы за шиворот, оборачивал ее
в воздухе полупетлей и небрежно, будто снисходительно,
направлял обратно в вальцы, словно балуясь, играя с ней,
дрессируя ее, изнуряя ее в этой игре так, что она на гла¬

114
зах тощала, вытягиваясь, угасала, пропитываясь мраком
увядания своего убойного жара, и шелуха окалин осы¬
палась с нее, как серая чешуя.
Он мягко и беззвучно ступал по металлическому полу
в своих войлочных бахилах. Спецовка плотно, спортивно
обтягивала его фигуру — обдуманное щегольство прокат¬
чика, — чтобы ни одной складкой не зацепиться о полосу.
Лицо его по-курортному смугло от жара раскаленной
стали.
Когда он работал, на лице его всегда было самоуг¬
лубленное выражение упоенного увлечения. Оно было
добрым, озабоченным, счастливым, если стан тянул нор¬
мально, полосы хорошо разогреты и поступали ритмично.
И, повинуясь этому ритму, он наращивал темп, своими
плавными, грациозными движениями усиливая ложное
впечатление от, казалось бы, беспечной легкости труда,
завораживающего тех, кто смотрел, как он работает.
Когда смена кончалась, он как бы пробуждался не¬
охотно от сна, в котором человек обретает забвение от
всех тягот, и брел уже тяжелой, шаркающей, усталой
походкой в раздевалку.
Принимал душ. Под дробной струей душа мускулы
его шевелились, как живые, сильные существа. Пригла¬
живал волосы у тусклого от пара зеркала и выходил из
цеха одетый так, как одевались в ту пору ответственные
работники, ибо прокатчик Платон Егорович Густов был
членом бюро райкома, членом городского Совета и мно¬
гих других общественных организаций.
Ночью, возвращаясь с работы, он разувался в прихо¬
жей и в одних носках, чтобы не будить дочь, пробирался
к столу, где еще немалое время работал, разбирая раз¬
ные заявления и просьбы.
С детства Люда привыкла к тому, что отец разговари¬
вает с ней, как с равной.
Однажды он сказал ей как бы вскользь и нереши¬
тельно:
— Тут одна гражданка с нами вместе жить не возра¬
жала бы, приличная женщина, в возрасте и вдова. —
Помолчал, добавил тихо: — Говорит, детей любит, — и
вопросительно покосился на дочь.
— А чего же она тогда себе ребенка не завела?
— Не довелось...
— А тебя она любит?
— Мне главное — ты.

115
— Мне она не нужна, тебе она нужна. Так, пожалуй¬
ста...
— Ну что же, значит, обойдемся, — сказал отец. По¬
ложил руку на голову Люды, сказал твердо: — Значит,
этот весь наш разговор ни к чему. Не было нашего разго¬
вора и больше не будет.
Люда заплакала и стала просить:
— Папа, женись.
— Ты меня не сватай, — рассердился отец. — Ра¬
стешь без матери. Моя ответственность. Вот и думал:
может, пожелаешь. А мне она на черта, я старый. И тво¬
ей матери все равно бы портрет со стенки не снял, он у
меня вон где. — И отец положил руку на грудной кар¬
ман кителя. Добавил глухо: — На всю жизнь.
Жили Густовы в так называемом «новом доме».
Серый дощатый заводской забор, булыжная мосто¬
вая, бурые бревенчатые хибары, и среди них кирпичный
четырехэтажный дом — первая жилая постройка перво¬
го года пятилетки.
Дом поставили напротив мартеновского цеха, и трубы
его быстро закоптили едким ржавым дымом стены «но-
вого дома». Через несколько месяцев он уже не выгля¬
дел новым.
Но когда въезжали, был митинг. Играл духовой ор¬
кестр. Ключи вручал жильцам секретарь горкома пар¬
тии. Вручал торжественно, словно это были не ключи, а
ордена.
Каждый кандидат на получение площади придирчи¬
во и страстно обсуждался в течение многих месяцев на
всех ступенях партийных, профсоюзных и общественных
организаций. Получить жилье в «новом доме» считалось
не только высокой пожизненной наградой; само собой
разумелось, что каждый жилец «нового дома», осчаст¬
ливленный жилплощадью, будет являть образец «ново¬
го человека», и это особо подчеркивалось на митинге
всеми выступавшими.
Квартирки были крохотные, с дощатыми полами, две¬
ри и рамы на окнах окрашены темной коричневой крас¬
кой. Дом имел водопровод, канализацию и, что по тем
временам считалось роскошью, ванны с колонками.
Правда, некоторые жильцы высказывали пожелание
расширить кухню за счет ванной комнаты, но таких уп¬
рекали в оппортунизме, в тяготении к пережиткам про¬
шлого, хотя и соглашались с тем, что ванна — роскошь

116
не по времени. Но поскольку ванна утверждает сегодня
приметы нового быта, не исключено, что она, эта приме¬
та, возможно, в будущем станет достоянием многих
трудящихся. Но вместе с тем многие тогда думали,
что такие фантастические посулы — типичное пусто¬
звонство.
Большинство семей получили не квартиры в «новом
доме», а только по комнате на семью.
Поскольку сюда вселялись лучшие люди завода, еще
долгие годы за обитателями сохранилось уважительное
звание жильцов «нового дома».
И даже после того, как построили уже с десяток за¬
водских домов, много лучше, их не называли почтитель¬
но — «новыми», сохраняя этот высокий титул только за
старым «новым домом», первым жилым домом первой
пятилетки.
Когда Густовы въехали в «новый дом», отец печально
сказал дочери:
— Нет с нами матери, никогда она хозяйкой никако¬
го жилья не была. То в бараке жили, то угол снимали,
то в землянке. А смотри, чего нам правительство отвали¬
ло — со всеми мыслимыми удобствами. Будь с нами
мать, как бы она тут царствовала! На фронте я ее ру¬
ками обстиранный, обштопанный был. За справный вид
командиром эскадрона назначили. Она же мне розетку
под орден смастерила собственноручно. Ордена мы тогда
не очень понимали, даже критически некоторые относи¬
лись, вроде как возвращение к старорежимному обычаю.
Кто предпочитал в награду маузер получить, или шаш¬
ку с именной бляшкой, или комплект кожаного обмунди¬
рования — по желанию можно было выбрать. А розеточ-
ку ее под орден я особо в бою чувствовал, вроде талис¬
мана. Считал, раз Анюта ее над сердцем пришила, дол¬
жен я ей себя доказывать. — Потупившись, произнес
скорбно: — Очень она перед всеми бойцами извинялась,
что понесла, забеременела то есть. Время ответственное,
а мы себе позволили, когда каждый боец на счету. Я,
конечно, в бою оправдался как мог, за двоих. Наверное,
мне орден из-за нее и дали. Я счастливый с Анютой был,
война совсем незаметной казалась. Очухаюсь после боя—
и все. При ней мое счастье выше бровей было. Все ж та¬
ки задело Анюту пулей залетной, ну и того. Возможно
сын бы получился. Потеряли мы сынка. Ну потом уж
ты... девчонка.

117
— Я же не виновата, — сказала Люда, — что я, про¬
силась?
— Я просто так, только констатирую, — неловко по¬
правился отец. — Это до революции было обидно, а те¬
перь ничего, берут девок на производство куда хочешь.
Только вашу сестру в горячие цеха не пускают. Тут вам
предел, ничего не попишешь. И при дальнейшем, я по¬
лагаю, тоже не пустят.
— А я вот захочу, — твердо заявила дочь.
— Ты меня не перебивай, ты слушай, расчувствовал¬
ся на жилплощади, хочу, чтоб ты эту жилплощадь как
следует оценила, поняла, как к ней добираться было.
Вернулись мы с гражданской войны. Разруха, всем все¬
го недостает, бедность, скудость. Завод не завод, а про¬
сто мастерская, четыре десятка в ней слесарничают, а
у ворот сотни стоят с рассвета до сумерек, все равно как
в стране капиталистической. Советская власть, а на хлеб
людям не может дать заработать.
А на мне орден боевого Красного Знамени, партиец,—
значит, за все перед всеми людьми ответственный и
виноватый. Мне льгота — с биржи труда на завод пу¬
тевку сразу выдали, а другие, которые многосемейные,
не воевали, месяцами ждут и никакой работы не получа¬
ют. Идти, думаю, на завод с путевкой от биржи или ие
идти? Выходит, я за такую привилегию перед людьми
воевал. Вернул путевку. Но в райкоме меня на место то¬
гда поставили.
Восемь часов, как законное завоевание Советской
власти, я согласно своей профессии в цеху отрабатывал.
А остальное время, насколько хватало сил, на ремонте,
на восстановлении. Спали в горячем цеху, поскольку там
теплее. Талоны в столовую семьям отдавали, а сами что
придется, главным образом картошку в шлаке пекли
По-фронтовому жили, равноправно. Поправился я ду¬
шой. Вот, думаю, как коммунизм уже в людях отпеча¬
тался, а все ж щемит — гражданская жизнь, а, как на
фронте, та же человеческая самоотверженность, только
больше нехватки, чем на фронте, в продпитании и работа
тяжелее, чем окопы рыть.
А тут вдруг нэп. Не понял я его вгорячах, огорчился.
Как же, думаю, можно отступать при таком нашем на¬
роде?
— Ты что ж, Ленину не поверил? — враждебно спро¬
сила дочь.

118
Отец заморгал виновато, потом сказал укоризненно:
— Вот нашелся тогда один, пришел я к нему выло¬
жить смущение свое. А он ладонью по столу хлоп: «Кла¬
ди партбилет, и все...».
— И правильно, — сказала дочь.
— Нет, неправильно, — сказал отец. — Товарищ По¬
тапов, секретарь нашего райкома, самолично пришел ко
мне, порылся в ящике, нашел именной мой браунинг,
разобрал его на части, вынул боек, завернул в бу¬
мажку, спрятал себе в карман, потом браунинг собрал,
уже без бойка, отдал, спросил: Верно я тебя уга¬
дал?»
И стал воспитывать так, как никому я не позволял се¬
бя обзывать.
«Ты, — говорит, — буржуазии испугался, как по¬
следний цуцик. Ее временно допустили в нашей совет¬
ской упряжке, пока у нас своего трактора нет. Когда на
фронте коней не было, не стыдились пушки волочь на ко¬
ровах. Это что, по-твоему, означало: Красная Армия на
коровью тягу решила на все времена перейти? Да
хоть верблюда запряги, лишь бы орудие к бою под-
везть».
Вот, значит, как Потапов меня жучил. Спустя некото¬
рое время боек от браунинга отдал, а потом погнал
учиться в партийную школу.
В тот день, когда Владимира Ильича не стало, ходил
я по улицам как чумной, нараспашку, шапку в руках дер¬
жал, не смел на башку надеть.
Но партия не слезой о Ленине спаялась, а его твер¬
достью.
Время было встревоженное. Ленина нет. Пытались
партию шатать. Мы на собрании большинством голосов
принимаем резолюцию. По обычаю партии воля боль¬
шинства — закон. А они против. Против чего? Против
партии! Выходит, своя фракция им партии дороже.
Взбесившиеся леваки требуют, чтобы наш народ с еще
не засохшей кровью в мировую революцию кидали. Так
и орали: либо мировая, либо смерть. А революция для
хорошей жизни людей делается, а вовсе не для их гибе¬
ли. А правые рахитики желали, чтобы мы все свои заво¬
евания уступили и своей, и мировой буржуазии, лишь бы
выжить.
—Ну, это как в политграмоте, — сказала небрежно
дочь.

119
Кто бы ни был человек — чернорабочий или сам за¬
меститель наркома, Платон Егорович Густов держался
со всеми людьми одинаково, словно не желая утруждать
себя особым подходом к каждому, — мол, все равны,
только с одного спросу меньше, а с другого больше.
На завод пришло пополнение из деревни, были тут
всякие.
Наблюдая за ними, Густов, вспоминая, рассказывал
товарищам:
— Во время гражданской мы мужиков на ходу моби¬
лизовывали. А они вот как себя повели: поснимали со
своих винтовок плоские австрийские штыки, прятали, что¬
бы после на хозяйственные ножи переделать, из патро¬
нов порох себе в рукавицы отсыпали, те, кто бывшие
охотники, хоть под трибунал гони. Выдали им новое об¬
мундирование. По боевой обстановке надо заболоченную
речушку форсировать. Командую. Не идут! Жмутся! Го¬
лос потерял, с наганом на них кидаясь. Гляжу, что та¬
кое? Раздеваются, и каждый свою обмундировку в акку¬
ратную кучку складывает. Разделись, в одном исподнем
реку форсировали и беляков из траншей выбили. Одер¬
жали победу. Прибыл командир полка из бывших пра¬
порщиков, приказывает: собирай свою гвардию, оглашу
приказ от командарма с благодарностью. Кинулся я, а
гвардии моей нет, траншеи пустые.
Это что же? Массовое дезертирство! Мне за такое упу¬
щение — вышка. Сдаю личное оружие комполка, опаса¬
юсь — стукнет, а приговор после оформит. Озираюсь в
последний раз на природу взглянуть. Что такое? Мои
топают, вброд обратно обмундирование свернутое на вы¬
тянутых руках несут. Перешли, стали наряжаться. Ком¬
полка мне: «Вот, — говорит, — какой народ у нас еще
темный». А мне они, как солнце, светятся, идут, запра¬
вочку делают, обмундировка чистая, незамаранная.
Вот тебе и мужик-собственник. Да такой народ за
свою собственную, Советскую державу, за каждую ее бы¬
линку какую хочешь силу своротит. Надо только, чтобы
окончательно осознал: он державы собственник. А были,
конечно, такие, кто по своей непреоборимой злой тупо¬
сти считал: раз в кулаке зажато, значит, свое, оно ему
выше всего на свете. Эти хлеб в ямах гноили. Желали
республику голодом сморить. Но я сейчас не о них, а вот
про мою деревенскую гвардию. И что ты думаешь? Его
насмерть в бою ранят, а он из последних сил ползет, что¬

120
бы винтовку враг не взял. Волочит винтовку, сдает сани¬
тару.
Были и такие: выпрашивали у санитаров побольше
медикаментов, будто для себя, а на самом деле коню или
у легкораненых на табак бинты выменивали тоже для
коня, поврежденного в бою. Безлошадный — это уже не
кавалерия, а пехота. Для нас кавалерия в гражданской
считалась как теперь мотомеханизированная часть —
пробивная сила. Когда фуража не было, хлебную пайку
коню скармливали. И в обозе с собой тащили всякий
металл после боя. Деревня обезжелезела. А комиссар им
обещал после победы. «Сохи, — говорил, — сожжем в
кострах, как наследие прошлого. Будут плуги. Плуг,
он даже эмблемой был как мечта социализма. Чтобы че¬
ловек из тяжелого прошлого на свет вылупился, его на¬
до мечтой обогреть надежной, безобманной. Тогда он
фигура».
И наши эти, деревенские, — может, кто от коллекти¬
визации по своей отсталости на завод сбежал, так наша
забота ему сознание осветить по-родственному. Рабочий
класс от мужицкого корня пошел, это и в истории чело¬
вечества записано. Родня!
Когда обтирщик Дрыгии попался на хищении прово¬
локи, которую он наматывал себе под рубаху на голое
тело, чтобы незаметно вынести с завода, Густов спросил
его ровным, без всякого гнева голосом:
— Это ты зачем? На толкучке продать?
— Не, домой. Проволока-то гвоздевая.
— Выходит, в деревне гвоздей нет?
— Ты что, не знаешь?
— Думал, теперь гвозди будут.
— Откуда это будут?
— Правильно, не будут. Тут один тоже вроде тебя
нашелся — спер с гвоздильного станка зубила. Получил¬
ся простой. Сорок пудов гвоздей в деревню недодали.
— Сорок пудов? — изумился Дрыгин. — Так за та¬
кое башку проломить.
— Зубила не дороже твоего мотка проволоки.
— А что, мне на ней теперь повеситься?
Густов сказал миролюбиво:
— Сядем, покурим, я тебе расскажу. Был совестли¬
вый мужик, доверила ему барыня-помещица деньги
сдать по адресу. А он деньги потерял. Пошел на конюш¬
ню и на вожжах повесился.

121
— Ну и дурак! Деньги-то все равно грабленые. Сбе¬
жал бы куда от тюрьмы, и все.
— А свои деревенские его вором посчитали б.
— Ну и что?
— Как что? Пахаря — вором, трудящегося. Вот он,
чтобы опровергнуть такое, и повесился.
Обтирщик вздрогнул:
— На что толкаешь?..
— Ты-то вешаться не захочешь!
— Да ты что?
— Ничего, так только, на себя прикидываю. Моло¬
дым был, знаешь, тоже того... Весь эскадрон на седлах. А
подо мной подушка, пером набитая, на веревочной под¬
пруге. Как в бой, так смех — перья летят, срам. По сла¬
бодушию запасное седло у артиллеристов маханул. Си¬
жу на нем, а заду нехорошо, совестно, как на горячей
печке. Решил, подкину обратно. Понес и на хозяина сед¬
ла напоролся. Он так порешил: «Калечить тебя не буду
собственноручно. Но при всем эскадроне ты это седло к
ногам моего коня положи. Пусть эскадрон тебя судит».
Тут беляки полезли, хозяин седла меня в этом бою
своим конем оттеснял — оберегал, чтобы я от эскадрон¬
ного суда не ушел по причине гибели в схватке с про¬
тивником.
Обсуждали меня со всех сторон. Все вытерпел. Поми¬
ловали — ив шорники. Конское снаряжение чинить, ла¬
тать.
Платон Егорович вздохнул:
— Никому не рассказывал, а тебе себя выдал. — За¬
ключил решительно: — Вот тебе мой совет, парень. Бу¬
дет собрание цеха, положи ты эту проволоку перед людь¬
ми, пусть обсудят.
— Лучше домзак, чем такое.
— Значит, душонка у тебя хилая, как у мыши, лю¬
дей боишься.
— Сам пойду в милицию.
— А там кто? В милиции бывшие заводские, только
что в шинелях.
На цеховом собрании Густов сказал:
— Ну все! Повинился. Ладно. Но на этом не точка.
А мы кому повинимся? Проволочно-тянульные станки
брак гонят, а бракодел — гот же вор. И надо брак не в
вагранку сразу тащить, а как улику против бракодела
выставлять в цеху.

122
Сотруднику наркомата Гаврилову, который посетил
завод с целой свитой сопровождающих лиц, Густов ска¬
зал хмуро:
— Футеровку для печей из-за границы завозим, до¬
рогие деньги платим, а она плывет. Руку вы Ефимову
жали за то, что он в неостывшей печи аварийный свод
залатал. А зря он вам ее подал. Сырья, говорите, подхо¬
дящего нет для огнеупора. А вы к кустарям-гончарам
ходили, глядели, из чего они посуду стряпают? Ведь
не плывет на самом сильном огне, не лопается. Зна¬
чит, надо на местном материале цех огнеупоров ста¬
вить.
— Вы все-таки, товарищ, из рамок не выходите, —
посоветовал Густову один из сопровождающих.
— А ты мои рамки знаешь? Вон они — весь завод и
за забором тоже, со всеми окрестностями. — Обраща¬
ясь к работнику наркомата, добавил: — В силовой ко¬
тельной мы кирпичи огнеупорные пекли на пробу, не
корежатся, не текут. Я их две штуки в посылке отправил
товарищу Орджоникидзе. — Спросил укоризненно: —
Что ж ты, Геннадий, когда туго было, догадался на пу¬
шечное сало протухшую свинину перетопить, обеспечил
артиллеристов. А теперь шарики в голове не вертятся,
заржавели.
— Позвольте, — порозовел лицом Гаврилов, — так
вы из сто шестнадцатого?
— Хорошо, что номер полка еще помнишь.
— Я вечером к вам обязательно зайду.
— Куда?
— Домой, если пригласите.
— В котельную, а потом что ж, можно и ко мне...
И хотя никакой особой такой властью Платон Егоро¬
вич не обладал, любое должностное лицо, как бы оно
высоко поставлено ни было, чувствовало себя зависимым
перед этим твердым, основательным рабочим челове¬
ком. Дать указание такому мастеру, постигшему все тон¬
кости своего дела, мог только тот, кто сам, собственно¬
ручно познал все эти тонкости. А он, Платон Егорович,
мог независимо указывать должностному лицу по линии
тех сокровенных знаний, которых он достиг. Над каж¬
дым должностным лицом есть еще другие лица, еще бо¬
лее высокие. А среди прокатчиков Густов почитался луч¬
шим. Бог в своем деле. Выше и мастеровитей его пока не
было.

ш
На каждом производстве есть свои знаменитые, выда¬
ющиеся личности. В мартеновском цехе такой знамени-
тостью был Ефимов. А кто Ефимов по должности? Ре¬
монтник-каменщик. Но когда он из огнеупорного кирпи¬
ча возводил свод, по сравнению с этим сводом картин¬
ная мозаика могла показаться грубой работой, его клад¬
ка огнеупоров выглядела так, будто свод литой либо вы¬
резанный из монолита, гладкий, словно чаша фаянсового
купола изнутри.
Должность директора на заводе — самая высокая
должность. Но когда Ефимов работал в каменной глу¬
бине пещеры мартеновской печи, директор, понимая свою
полную зависимость от Ефимова, утром шел сначала ие
к себе в кабинет, а в мартеновский цех и там, присев у
печи, говорил бодро:
— Привет Мартыну Флегонтовичу.
— Здорово! — гулко отвечала печь.
Директор знал: эта душевная зарядка нужна Ефи¬
мову, знал, что это человек мнительный, нервный и, ког¬
да расстраивался, даже из-за пустяка, требовал дать ему
наряд на самую простую работу. А от ответственной от¬
казывался до тех пор, пока ие приходил в норму.
Были на заводе токари высшего разряда, они брезго¬
вали брать заготовки из тех, что могли обрабатывать ста¬
ночники низкого разряда. И хоть это отзывалось на их
кармане, выжидали, пока попадут поковки или литье
сложных конфигураций, требующих для обработки ума,
опыта, выдумки.
Люди эти привередливо и даже иногда кичливо и кап¬
ризно оберегали свое высокое звание, но понимающий
заводской народ считал такое их поведение вполне обос¬
нованным: настоящий мастер должен соблюдать этикет,
должен высоко держать свою личную рабочую марку.
Среди подобных сановитых умельцев Платон Егоро¬
вич Густов пользовался особым уважением. Каждый раз,
когда администрация предприятия в жажде шумной сла¬
вы назначала день рекорда производительности по про¬
кату и обеспечивала все условия Густову, чтобы он этот
рекорд побил, тот, убедившись, что все подготовлено
для него наилучшим образом, ставил к стану подручного,
а сам занимал его место. Говорил, ухмыляясь, начальни¬
ку цеха:
— Если б не такое полное обеспечение, ставить Лень¬
ку еще погодил бы. А теперь ему в самый раз. — Щу¬

Ш
рился насмешливо: — Правильная инициатива нашего
руководства, умная. Возможно, теперь Ленька норму и
даст.
Директору завода он сказал:
— Кто славу не любит? Я первый обожаю. Но не ско¬
роспелую, с одного дня добытую. — Потом заметил иро¬
нически: — Подкинули швеллер катать простого профи¬
ля, чтобы только больше пудов металла дать.
— По весу показатели.
— Тогда Леньку после смены на склад свожу: если
он больше меня на весах тянет, пусть останется прокат¬
чиком, а я при нем подручным останусь...
На старом стане Густов изо дня в день давал полторы
нормы проката сложных профилей — не больше и не
меньше. И ни одной штуки, прожеванной вальцами,
скрученной, сваленной на брак у стены цеха.
Уходя после смены, Густов всегда искоса бросал тре¬
вожный взгляд туда, куда сваливали брак, хотя твердо
помнил счет прокатным штукам. Как все истинные масте¬
ра, он был мнителен. И окончательное душевное спокой¬
ствие обретал только тогда, когда видел, что вагонетка
под скрап укатывала от его стана пустой.
XII
Среди пассажиров вагона, в котором оказались сер¬
жант Люда Густова и политрук Зоя Каронина, военных
было мало.
Точнее, были военные, но демобилизованные после
госпиталя или вызванные с фронта на работу по граж¬
данским специальностям.
Демобилизованные по инвалидности тщательно сохра¬
няли свое армейское обличье, держались своей компа¬
нии. Проводницы относились к ним с подчеркнутым вни¬
манием. Помощник военного коменданта пришел само¬
лично проверить, чтобы все они были обеспечены нижни¬
ми полками, сказал:
— Сухие пайки на дорогу по аттестатам доставят
прямо в вагон.
Что касается вызванных с фронта на работу, то оде¬
ты они были уже не по форме — у кого гражданское
пальто вместо шинели, поверх гимнастерки пиджак, вме¬

125
сто пилотки кепка. Чувствовали они себя здесь как-то не¬
ловко, котл на некоторых наборы орденов и медалей бы¬
ли весьма внушительные. Эти заняли либо вторые, либо
третьи полки, хотя еще несколько нижних оставались
свободными.
Привилегированные госпитальные радушно и привет¬
ливо встретили политрука Каронину, предложили ей ме¬
сто на выбор, помогли снять заплечный вещмешок. И да¬
же хотели дать команду, чтобы вагон стал некурящим.
Зоя была для них своя.
Худенькая, с суровыми, чуть ли не в пол-лица серо¬
синими глазами и вздернутым плечом, с пустым рукавом
гимнастерки, Каронина вызывала у них ие только чув¬
ство законного уважения. Они ухаживали за ней не про¬
сто как за своим товарищем по беде, но при этом еще
подвергали себя тайной проверке, могут ли они понра¬
виться женщине или не могут. Что касается Люды, то,
поскольку все у нее было на месте, в наличности, и цвет
лица не по-госпитальному цветущий, к ней отнеслись
сдержанней, как к человеку хоть и приятному для компа¬
нии, но все-таки несколько постороннему.
Каждый из этих людей старался доказать Карониной,
что его увечье не столь существенно. Однорукий, зажав
в коленях банку с консервами, ловко вспарывал ее но¬
жом, другой ускакал без костылей за чайником к провод¬
ницам, третий, с черной повязкой на глазах, повернув к
окну лицо, говорил уверенно:
— Эти места, где мы сейчас проезжаем, наилучшие в
России, славятся своими лесами...
А широкоплечий, с могучей шеей и обритой головой,
еле доставая на своих обрубках подбородком до откид¬
ного столика, сказал благодушно о том солдате, который
ушел за чайником:
— Видали, какой фокстрот без костыля отплясывает,
ухажер. Осиротели без него связистки.
Заявил вызывающе:
— То, что я перед вами как лилипут сейчас стою, это
не моя фигура, во мне метр девяносто был, но уполови-
нился, как сяду напротив вас, убедитесь: мужчина я вид¬
ный, солидный, внушительный, выучусь, допустим, на бух¬
галтера, грозой буду. Характер у меня твердый, зря сво¬
ей подписи никому, даже самому высокому начальству,
не дам выпросить. У меня финансовая дисциплина будет

126
не хуже, чем во взводе. Старшиной на противотанковой
батарее служил, все передо мной трепетали. Командир,
юноша с кубарями, и тот иначе как по имени-отчеству
ко мне не обращался. — Приподнялся на руках, уселся
на лавку и оказался действительно грузным величествен¬
ного сложения человеком, с тяжелым, прочным, власт¬
ным лицом. Сообщил строго; — Жену я о своем положе¬
нии письменно не информировал. Она у меня ко всему
послушная. Мы, шахтеры, народ твердый, подземный, а
я еще в спасателях служил. Бывали моменты, по не¬
скольку суток на-гора не вылазишь. У ствола все семей¬
ства топчутся. А я своей не велел показываться. Жди до¬
ма. Или сам приду, или люди скажут. Тогда убивайся,
как положено, а зря ие смей, не имеешь такого права,
раз жена шахтера. Приучил — отвыкла. И тут скажу:
цыц, главное, что живой, руки и башка при себе. Могу и
в диспетчеры попроситься. Шахту я свою наизусть знаю.
Буду по всем каналам связи, сидя в кресле, командо¬
вать. Народ меня помнит, уважает мой голос. На крити¬
ку я силен был. Я самому Орджоникидзе в Кремле ска¬
зал: «За орден спасибо, а вот крепежного леса дают не¬
достаточно, и нестандартный он, в отходы много древе¬
сины уходит. Мы, конечно, ими дома отапливаем по де¬
шевке, но за свое народное хозяйство обидно».
Произнес печально:
— Конечно, фашист шахты покалечил, затопил, ство¬
лы порушил. Но те, кто на фронте остался, они его про¬
учат, накажут. Мне за конечности свои не обидно. Мне за
себя обидно, что я его еще собственноручно недостаточно
приложил. Полез он танками на батерею, я засуетился,
забеспокоился, кинулся за противотанковыми минами,
четыре штуки прихватил, швыряю их поштучно под ходо¬
вую часть. А он по мне из пулемета. Ну и срезал обе но¬
ги. А мне бы из щели кидать,— правда, для замаха про¬
странство сужено, зато безопасность. Не обеспечил себе
позицию, вот и выбыл из строя досрочно...
Сержант Люда Густова уже привыкла в госпитале к
нарочитой мужественной бодрости тяжелораненых, к не¬
терпеливому беспокойству тех, кто рассчитывал вернуть¬
ся к прежнему мирному своему труду. «С виду как буд¬
то все зажило, — тревожно говорил кто-нибудь из них.—
Нигде не ноет, но чувствительность будто не та, сила
есть, но ловкости еще незаметно. — И с надеждой спра¬

ш
шивал каждого: — Как ты думаешь, еще разомнется, не
рткажет?». Спрашивал так, будто ему возвращали вещь
после ремонта, некогда испорченную не по его вине.
И так как перед хирургами стояла задача не просто
спасти жизнь, а по возможности вернуть трудоспособ¬
ность, раненые после того, как убеждались, что выживут,
советовались с хирургами, просились частенько снова на
стол, лишь бы получилось в конце концов все как сле¬
дует, хотя бы с третьего раза, но чтоб уже надежно.
Один из госпитальных демобилизованных все время
мял в руке черный тугой резиновый мяч, приучал паль¬
цы к труду; другой уходил в тамбур, будто покурить, и
там, воровато оглянувшись, опираясь о трясущуюся стен¬
ку вагона, начинал поспешно приседать, бледнея и сопя
от боли.
Отозванные с фронта держались своей компании, и в
поспешности, с какой они нашли нужным сочетать штат¬
скую одежду с военным обмундированием, была как бы
демонстрация покорности приказу, по которому их отчис¬
лили, и одновременно недовольство.
— Генерал предлагает: «Садитесь», — говорил соседу
по полке чернявый, со злым суховатым лицом, в офицер¬
ском кителе и широких в полоску брюках, вправленных
в разношенные брезентовые сапоги. — А я стою перед
ним как истукан по команде «Смирно» и не желаю. Он
мне тогда вопрос и врезывает: «Как вы подкалиберный,
а также кумулятивный снаряд оцениваете?» Я напрямо-
ту: «Если бы таким боеприпасом с начала войны по тан¬
кам фашистским били, поломали бы им технику. Силь¬
ный снаряд, много в него инженерного ума вложено».
«Правильно. К войне надо готовиться заблаговремен¬
но. А к послевоенной обстановке?»
Понимаю: ловит. Докладываю:
«Если я как командир батареи был на уровне, зачем
же обратно переквалифицировать?»
Он:
«Вы огневик?»
«Точно».
«Вот вас в горячий цех к мартену и возвращают».
«Я своих орудий в бою не терял. Нету за мной такой
задолженности».
«Ваш завод немцы при отступлении взорвали».

«Знаю. Поэтому и намерен в Берлине им из своих
орудий высказать свое недовольство».
«А завод взорванный так и будет кучей лежать?»
«Пусть его из личного состава той дивизии восстанав¬
ливают, которая фронта там не удержала».
«Вы что ж, полагаете, победа — это только фашист¬
скую армию разбить? Победа может быть только тогда
полная, если из войны мы выйдем не слабее, чем были,
а сильнее. И это будет от вас зависеть, от таких,
как вы».
Я свое ломлю: «Разрешите довоевать».
«А я-то полагал, что у вас рабочая сознательность на
высоте».
Прижал он меня. Скис я, отбыл из части. Ребятам из
своего расчета в глаза не мог смотреть, когда прощался.
А тут меня уполномоченный совсем огорчил: профиль за¬
вода намечают не оборонный, на сельхозмашиностроение
нацеливают, по-довоенному. Списали меня, как говорит¬
ся, вчистую, на полную гражданку. А дистанция до Бер¬
лина еще какая — пулять и пулять.
— Значит, есть чем и кому, если отчислили, — ска¬
зал сосед. — Без угля и металла жизни людям не
построить.
— Больно ты сознательный, — огрызнулся чернявый.
— Такой, как и ты, только про свою личную обиду
не рассуждаю на людях. Про себя переживаю.
— Ага, переживаешь!
— Без этого нельзя, человек не чурка.
Когда сталевар узнал у Люды, откуда она родом и ее
фамилию, лицо его приняло выражение почтительности.
— Я вашего папашу знаю, Платона Егоровича. Мне
мой горновой о нем даже на фронт в письме писал. Пла¬
тон Егорович со своими ребятами вальцы от стана и
электромоторы в земле зарыл, уберег от немцев, а себя
выдал за чернорабочего, а когда донесли, что он знатный
да еще прокатчик, в тюрьму забрали. Потом, когда нем¬
цы полцеха восстановили, вышел все ж на работу и силь¬
но им вредил.
В этом деле ему консультацию давал Евгений Пор-
фирьевич Рогозин. Он по делу о вредителях еще в нача¬
ле тридцатых годов привлекался, за недостачей улик был
отпущен, но просидел по следствию порядочно. На Совет¬

129
скую власть сильно сердит был. Немцы его уважали. А
он их не признавал. Вел себя с ними дерзко. Но они его
терпели.
Вот ваш папаша вечером к нему как-то зашел, будто
по делу, и попросил, чтобы он весь свой опыт по линии
вредительства выложил. Тот ему клянется, божится, что
идейным, правильно, врагом был, но сам ничего по ли¬
нии производства не портил, только когда люди по нео¬
пытности, по незнанию инженерному не так делали, он
им не препятствовал, не поправлял, не отсоветовал, —
мол, вы хозяева, ну и зашивайтесь. Папаша ваш, понят¬
но, ему не верит. Спорили, пока Рогозин по всем пунктам
возможным технологию вредительства не разработал. И
чтобы он после не выдал, Платон Егорович под всеми его
расчетами убедительно попросил автограф оставить. В
случае чего — прямая \лика.
Значит, сначала на этот крючок подцепил, а потом во¬
влек. И когда немцы, а там у них спецы были крупиов-
ские, разгадали всю их механику, на порчу продукции
рассчитанную, хотели схватить, не получилось. Папаша
ваш в партизаны ушел и Рогозина с собой увел. Их обо¬
их наши на самолете сначала в Москву вывезли, а по¬
том на поезде в Челябинск. И теперь их обратно эвакуи¬
ровали, — на восстановление. От завода ничего не оста¬
лось, немцы на завод эшелон взрывчатки истратили, раз¬
валили вчистую. Завод, где я работал, поцелее вашего
будет. Воздушный десант на него наши бросили, в це¬
хах до подхода главных сил бились, сильно поломать не
допустили. — Сказал просительно: — Вы бы своему па¬
паше, может, намекнули бы, у нас прокатный стаи мощ¬
нее и поновее и вентиляция в цехе лучше, можем жил¬
площадью обеспечить. Ежели предпочитает индивиду¬
альное строение, соберу бывших фронтовиков, из ува¬
жения, на выбор капитально отремонтируем.
— Вы что, — возмутилась Люда, — хотите папу пе¬
реманить с его завода?
— Так у него же сейчас завода нет!
— А у вас он что, есть?
— Сегодня нет, а скоро будет работать на полную
мощность. Думаешь, зря с фронта лучших людей на не¬
го послали? Командование знает, какой завод важнее.
На ваш не шлют, а на мой шлют, и, заметь, самых ге¬
ройских.
— Это вроде вас, что ли? —- сощурилась Люда.
5 В. Кожевников.

— А что, вот погляди. — Сталевар распахнул ки¬
тель, с изнанки которого была приколота Золотая Звез¬
да Героя.
— Чего же вы прячете?
— Наружу мне ее носить по штатному теперешнему
моему положению преждевременно. Вот выдам первую
плавку полновесную, тогда вот он я весь, в наличности.
— Принципиальный!
— А как же!
Люда, приветливо улыбаясь, посоветовала:
— А может, вы бы к папе заехали погостить.
— Это чтобы уговорить?
— Если понравится, у нас на заводе останетесь.
— Вербуешь?
— Нет, это я просто так, — смутилась Люда.
— Может, приглянулся гвардеец! А что? Холостой,
пригодный.
— Очень вы мне нужны, — возмутилась Люда, — я
нахальных презираю.
— Это я в бою только нахальный, а так смирный.
— Привыкли там со связистками, а я вам не связист¬
ка. В артиллерии служила.
— Извиняюсь, какой же у вас калибр?
— Сначала тридцать семь, а потом семьдесят шесть.
— Это уже ничего, хотя против моих гаубиц — иг¬
рушки.
— Ну да, — заносчиво сказала Люда. — Орудие у
вас тяжелое, зато вам воевать легче было: от переднего
края подальше.
— Ты вот что, ■— зловеще произнес сталевар, — ты
хоть и сержантша, но по мне ракеты не пускай. Оби¬
жусь, скомандую «Кругом арш», и весь наш разговор
окончен, с офицером разговариваешь.
Люда машинально вытянулась, лицо обрело привыч¬
но послушное выражение, сказала тихо:
— Виновата, товарищ старший лейтенант.
— Какой я тебе лейтенант! — сокрушенно махнул ру¬
кой сталевар. — Был лейтенант, да весь вышел. — По¬
молчал, добавил: — Ты прости, забылся, допустил не¬
вежливость. — Вздохнул. — А глаза у тебя, знаешь, за¬
поминающиеся, с искрой, может, адресок мой запишешь?
Люда сказала рассудительно:
— Это только незнакомым бойцам на фронт девушки
письма пишут, я сама от одной получила. «Товарищ не

ш
знакомый, но дорогой мне боец». Гражданским девушки
просто так не пишут.
— От вас действительно теперь не дождешься, — пе¬
чально сказал сталевар. — Героям тыла такого почета
нет. Придется мне самому тебе чего-нибудь написать.
— Вы бы лучше с моим отцом переписку наладили,—
посоветовала Люда. — Вам он чего-нибудь полезное под¬
скажет. Мартеновский цех у нас свой есть.
— Был.
— Нет, есть. — твердо сказала Люда и добавила не
столь уже уверенно: — И не хуже вашего.
Отозванные с фронта на работу в тылу разговарива¬
ли между собой так, будто никогда военными не были.
— Насчет скрапа обеспечение полное. Металлолому
навалено всюду до черта. Хорошо бы у армейских хотя
бы трофейный транспорт выпросить. Им — все. А на за¬
воде — конские дворы. Шихту на грабарках завозят.
— С блиндажных накатов кругляк извлекли на кре¬
пеж, но коротковат он, саперы без ума резали, только на
перекрытие. Если б стандарт соблюдали, получилось бы
и для обороны, и потом для труда шахтерского. По-рабо¬
чему воевать надо было, с соображением.
— Фашисты хотели доменный цех восстановить. За¬
везли фурмы своего производства, но поставить не успе¬
ли. Наши этим фурмам обрадовались — заграничные!
Вмонтировали, печь задули, а фурмы плывут. В чем де¬
ло? Металл — дерьмо. А вот огнеупор у них подходя¬
щий, на каждом кирпиче, как на шоколаде, клеймо, ие
эрзац какой-нибудь.
Слушать такие рассуждения Г'устовой было неинте¬
ресно, хотя она и понимала, что люди толкуют сейчас о
том, что стало сейчас главным в их новой, неармейской
жизни. Она больше прислушивалась к тому, о чем разго¬
варивают одноногий майор с Карониной.
Майор — человек лет тридцати, — по суждению Лю¬
ды, значит, уже пожилой. Он смотрел на Каронину неж¬
но, но, пожалуй, со слишком откровенным восхищением,
говорил ничего, красиво,, и на бледном госпитальном ли¬
це его выступили красные нервные пятна.
— Взять хотя бы слепок с вашей руки, отлить из бе¬
лого металла и на грубом куске гранита положить, как
скорбный символ беззаветной жертвенности, необрати-
5*

т
мости того, чго отдано. Просто, величественно и душев¬
но.
«А что, действительно. Здорово получилось бы, — ду¬
мала Люда. — Темный, корявый камень, и на нем сереб¬
ряная женская рука. Только надо, чтобы не как в парик¬
махерской на витрине дамская восковая лежит, будто
дохлая, а с зажатым ТТ...»
Майор продолжал воодушевленно:
— У Пьера Ампа читали. Художник снял на проща¬
ние с груди любимой слепок. Потом обратил его в фор¬
му для флакона драгоценных духов. И они всегда напо¬
минали ему об утрате.
— Ну и хам этот ваш художник, — вмешалась Лю¬
да, возмущенная тем, что Каронина, опустив глаза, ма¬
шинально трогает пуговицы у себя на гимнастерке и мол¬
чит, вместо того чтобы сдернуть майора. — Даже, мо¬
жет, этот художник фашист, который в лагерях на кож¬
галантерею с людей кожу спускал.
Майор сказал снисходительно:
— хМолодец, сержант! Боевой товарищ. — Встал и,
опираясь на костыль, предложил Карониной: — Пой¬
демте в тамбур, здесь так накурено, хоть противогаз на¬
девай.
Ночью Каронина разбудила Люду:
— Я на следующей станции сойду, — и, целуя в
висок, торопливо, шепотом объяснила: — У него никого
нет, у меня тоже. В конце концов, что ж. Поможем друг
другу.
— То есть как это, а я? — с негодованием спросила
Люда. — Это ок тебе такое внушил?
— Тихо, пожалуйста, не шуми.
— Эй, майор, — позвала Люда, слезая с полки, и
крикнула па весь вагон: — Товарищи, кто этого майора
знает?
— Ну чего орешь? — спросил боец с повязкой на гла¬
зах, бессонно сидящий у окна. — Я с ним с одного арт¬
дивизиона.
— Женатый?
— Не. Чистенький. С денежным аттестатом неувязка
получилась, не жене своей послал, а по другому женско¬
му адресу. Собственная кинулась в развод. Он не возра¬
жал — пожалуйста. Теперь сирота.
— Так я за него замуж пойду, — звонко заявила Лю¬

133
да. Спросила, глядя в глаза майора: — Ну, берете с хо¬
ду?
— Что за балаган вы здесь устраиваете? — холодно
осведомился майор.
— А что? Не нравлюсь? А сна нравится? — кивнула
она на Зою. — С одного взгляда — и на всю жизнь. Так
у ней, может, муж есть.
— Странно! — пожал плечами майор. — Зачем же
было обманывать?
— Ага! — торжествующе воскликнула Люда. — Зна¬
чит, мне поверили, а ей уже нет. Вот как у вас «с одно¬
го взгляда» получается!
Поезд замедлял ход, скрипя тормозами.
Майор спросил вежливо Каронину:
— Вы, кажется, хотели... на этой станции?
Майор вышел с вещевым мешком за спиной, плечи
его были высоко задраны костылями.
— М-да, — сказал кто-то. — Такие дела. С миноис¬
кателем ко всей жизни ие пройти. Он только на фронте
обеспечивает.
— Закуривайте! Табак оттягивает.
Каронина затянулась и произнесла вызывающе:
— Ушел жених, а?
— Ушел! Выдержанный, воспитание проявил. Слов
лишних себе не позволил. Очень почтительно вам покло¬
нился. Вроде как ничего особенного, а губы трясутся,
как у контуженного.
Поезд медленно отходил от перрона, постепенно на¬
бирая скорость.
Вдруг закричала истошно проводница. И потом в ва¬
гон приковылял майор. Голова в крови, бриджи на коле¬
не разорваны, так же как и китель. Весь бок в сыром
песке, в пятнах мазута. Култышка трепыхается в под¬
вернутой штанине, словно кошка в мешке. Но на лице
улыбка.
Медленно произнес, преодолевая судорожное дыха¬
ние:
— Представьте! Чуть было ие отстал от поезда.
— Он на костылях догонял вприпрыжку, костыль
сломался. Так он за подножку уцепился. Волочится, вот-
вот под самые колеса. Я кричу: «Отцепись! Зарежет!» А
он ну как сумасшедший, лямки на вещмешке лопнули,
имущество сыплется, а он все держится. А потом все-та¬

ш
ки влез, — причитала проводница. — Ну что ж это
такое за безобразие! Нужно же с нервами других счи¬
таться!
— Я хочу о своем аттестате объяснить, внести яс¬
ность, — твердо сказал майор. — Я его послал действи¬
тельно не жене, а другой женщине. — Обернувшись к
слепому бойцу, спросил: — Ты Сухова помнишь?
—* А как же, это который на себя огонь вашей бата¬
реи вызвал?
— Вот, его жене.
Люда, отвернувшись, заплакала.
— Ну, чего ревешь? Чего переживаешь? Не под ко¬
лесами он, в целости.
— Подружка-то теперь уйдет с майором. Факт!
— А ты как думал! Доказал свое.
— Смотри, как при нем засветилась.
— Пошли, ребята, в тамбур, покурим. Нечего тут, не
театр.
На следующей остановке Каронина и майор сошли
с поезда. Майор говорил, прощаясь:
—- Счастливого пути, товарищи. А вам я особенно
признателен, — сказал майор Люде. — Если б не ваша
решительность...
— Только вы имейте в виду, — пригрозила Люда. —
Она все равно лучше вас раз в тысячу.
— Я убежден в этом, — с улыбкой проговорил майор.
Каронина рассеянно поцеловала Люду, оглядываясь
на майора, беспокоясь, как он удерживается на одной
ноге без ее помощи.
Когда поезд тронулся, Люда уселась у окна, будто ей
так уж интересно было смотреть на темные полустанки,
бомбовые воронки, заполненные черной водой, обвалив¬
шиеся траншеи, подобные длинным могилам.
В вагоне пассажиры говорили раздумчиво, вполголо¬
са, под грохот колес.
— В бою до потери Есею человеческого сатанеешь, а
после боя любой свой тебе как родня. Закурить — по¬
жалуйста. Из кисета последний табачок в бумажку вы¬
трясешь и не жалеешь для другого, хоть он даже и не из
твоей части.
— Обратался народ в войне, это точно.
— Правильно! Как было? Человек в соседнем доме
живет, а тебе он незнакомый. А тут тысячи со всех кон¬

цов и республик ка фронте сдружились. И от каж¬
дого, каждого жизнь может вся зависеть. Понимать
надо!
— Вон видал как? Он один, она одна. А вдвоем они
сила. В одиночку человеку оставаться нигде нельзя, ни в
тылу, ни на фронте. Он ничего, этот майор, и она тоже.
Решительные товарищи. Такие и в бою не канителятся,
чтобы лишнее время в прикрытии отсидеться.
— Смелость и на гражданскую жизнь нужна, стру¬
сил бы кто из них, заколебался в доверии, ну и все. Он в
одну сторону, она — у другую.
— Все ж рисково поступила, можно и жизнь себе по¬
ломать, мало ли что случается, если промахнешься. Мог¬
ли бы и присмотреться подольше.
— Ничего, втянутся, в нашем огневом расчете народ
попадал со всячинкой, а как обвоевались — одна семья.
А тут чего? Всего двое — приживутся на всю свою жизнь
с хвостиком, дети пойдут, они главная спайка.
У Люды было тоскливо на сердце. Обидно ей было,
что вот так вроде бездушно Зоя Каронина покинула ее и
ушла с первым встречным. Может, это просто из гордос¬
ти, оттого что Люда так навязчиво заботилась о ней. А
Зоя сама хотела заботиться о ком-нибудь, как всегда за¬
ботилась о девчатах-зенитчицах, и от этого все считали
Каронину старшей не только по званию. Но про любовь
Каронина говорила с девчатами, как о дисциплинарном
проступке, так, словно любовь — нарушение воинского
устава. И Степу Букова она перед женским строем бата¬
реи срамила, будто он дезертир какой, и все оттого, что
на батарею часто ходит. Конечно, Степа не умел так
разговаривать, как этот майор. Придет, попросит лопату,
окоп на полный профиль углубит и ступеньки в окоп дос¬
ками обложит. Объясняет: чтобы не ушиблись, ногу не
свихнули — просто так в окоп прыгать опасно. И на каб¬
луки ее сапог сделал подковки с шипами. Чтобы в сля¬
коть не скользко было.
И когда женский расчет после стирки белье свое вы¬
вешивал сушить, он в ту сторону, где белье висело, глаза
повести стеснялся, не то что этот майор хвалил Каронп-
ной художника, который модель для флаконов так бес¬
стыже придумал. А Каронина его слушала и хоть бы что.
Но про руку он ничего говорил, красиво.

•ш
Степа на памятник погибшим зенитчицам прикатил
лафет от стопятидесятимиллиметрового миномета и на
нем медную звезду напаял—вырезал из снарядной гиль¬
зы. Его просили цветок из этой же меди вырезать и тоже
припаять хотя бы с краю. Отказался. Верно, оттого, что
Каронина, когда он букет принес, носком сапога в этот
букет тыкала, отчитывая за то, что он как тыловик себя
ведет. И он ей поверил, что цветы ни к чему. Как полит¬
руку поверил.
И прощался он с Людой совсем вяло, даже инициа¬
тивы не проявил, чтобы поцеловать на прощание. Гово¬
рили, все оставшиеся в СПАМе погибли. Должно быть, он
тоже погиб. Хорошо, что она сама его в щеку чмокнула.
А он от нее шарахнулся, будто укусила. И все смеялись.
Конечно, майор тоже ничего. Он на Каронину смотрел
так, словно когда прожектор светит в лицо и ты будто
падаешь в его свет, как в небо. И говорил он с ней радо*
стно, словно опьянел... И ни разу в вагоне лекарство про¬
тив боли в култышке не принимал, позабыл про лекар¬
ство.
Возможно, бывает, что любовь человека сразу осветит.
Ну и пусть, если так случилось с Карониной. Пойдут вме¬
сте до самого конца жизни. А вот ей самой не с кем. Да
она и не нуждается, самостоятельно проживет. Отец пос¬
ле смерти мамы не женился. И она может считать себя
верной Степе Букову и поэтому будет держаться гордо,
независимо. И отец будет доволен: он из-за нее не женил¬
ся, а она из-за него замуж не пойдет. И даже к нему в
цех на прокатку попросится. И никто не откажет фронто¬
вичке. Что же это, воевать — так пожалуйста, а в горячий
цех — нет?
От этих мыслей тайное чувство зависти к Зое Карони¬
ной, столь быстро обретшей свое счастье, гасло так же,
как и обида на нее: ведь Каронина, забывшись в своей
радости, не оставила адреса, по которому ей могла бы
написать Люда.
XIII
Отец сказал Люде: «Здорово, сержант!»—и протянул
руку так, будто она ему не родная дочь и не с фрон¬
та вернулась, а вроде встретил свою, заводскую, и сни¬
сходительно с ней здоровается.

137
Отца сопровождали комендант вокзала и милиционер.
— Вот, значит, прибыла! — только и сказал отец.
II когда комендант хотел любезно взять у Люды из рук
чемодан, отстранил его: — Не требуется, сами справим¬
ся. — Потом тем же неприязненным тоном стал выгова¬
ривать: — И вы это бросьте словами отпираться: «Вокзал
не ночлежка». Людям деваться некуда. Значит, что сле¬
дует? Поставьте топчаны, оформите под общежитие — и
каждому талон. При выдаче талона пусть заполняют
справку, кто в чем нуждается. Сводку — в исполком. Раз¬
берем по силам-возможностям. Административный поря¬
док в заботе о людях придуман, а не для их притесне¬
ния. Каждый человек — фигура. Значит, обставьте его
полным уважением личности. Колесный транспорт, чей
бы ни был, если порожний, обязан людей в город достав¬
лять. Идут по шоссе с вещами, мимо них водители, как
фрицы, катят.
— Ясно, Платон Егорович! — произнес комендант.—
Примем меры.
— Ну, все. Пошли, — сказал Густов дочери. И когда
они вышли на вокзальную площадь, отец вдруг ослаб,
опустил прямо в лужу чемодан, притянул жадно дочь к
себе и сипло произнес: — Девулечка моя, Людок. Жи¬
вая, а?
Лицо отца, только что сердитое, жесткое и даже высо¬
комерное, обмякло. Фуражка с матерчатым козырьком
сползла набок, глаза приняли жалкое, робкое выражение,
и он лепетел, путаясь в словах:
— Смотрю — фронтовик на костылях, а вдруг ты?
Мне что? Все равно какая. А ей, думаю, как дальше
жить? Настраиваюсь браво встретить, сразу с маху вида
не показать, не расстроить...
— Ну, а у тебя как? Все хорошо?
— Что я? Партизанил маленько. На Урале металл
давал, сколько фронту требовалось. Вернулся, думал, об¬
ратно к себе на завод, а его нету, завода, развалины. Все
равно как после гражданской, и даже хуже. Стали восста¬
навливать. Там бы мне и место по старой памяти. Но из¬
брали в исполком. На должность за все ответчиком. Лю¬
дям к кому идти со всем своим горем, бедами? К Совет¬
ской власти. Днем по городу мотаемся, ночью заседаем.—
Произнес вдруг растерянно: — А жилья-то у меня нет,
одна раскладушка в исполкоме.—И тут же хлопнул себя

ш
по лбу обрадованно.—Мы вот что сделаем... Попросимся
в общежитие номер семь. Я там из кладовки одну семью
выселил, поскольку в безоконном складском помещении
людей держать нельзя. Достал им ордер в отремонтиро¬
ванный дом. А кладовка ничего, сухая, теплая. Устрою
временно, а там видно будет.
Отец странно лебезил перед кособокой старухой ко¬
мендантшей, обещая сегодня же вселение дочери офор¬
мить документом, и сам расстелил постельный комплект.
Старуха сердито говорила звонким, молодым голосом:
— Ты, Платон Егорович, водопровод обещал. А где
он? Люди после работы с ведрами к колонке ходят.
— Так ведь заминка получилась, — оправдывался
отец. — Стали копать траншею для укладки труб, а там
авиабомба, зарывшись как свинья, лежит. Звали мине¬
ров, а они не идут, пока территорию котельного до конца
не очистят.
— Минеров! — презрительно сказала старуха.— В от¬
ряде сами справлялись, и не то что запал вывинтить, тол
в кадушках из бомб вытапливали, справлялись. И ничего.
Где лежит? — грозно осведомилась комендантша.—Сама
схожу.
— Не выйдет, — начальственно пробасил Густов. —
Гражданских запрещено допускать
— Это кем еще запрещено?
— Постановлением горисполкома. И на том точка.
Комендантша, хлопнув дверью, ушла.
Отец сказал уважительно:
— Фрося у нас специалист по взрывчатке была, фа¬
шистские эшелоны валила под откос ловко. А теперь вот
комендантша.
— Произнес опечаленно:
— Фросе тридцати нет. В гестапо разделали. Живо¬
го места не оставили. Нарочно в общежитие определил,
чтобы все время на людях была. Она лаборантка, химик.
Но, полагаю, подальше ей нужно от своих специй... Лицо-
то ее паяльной лампой фашисты сожгли. А было как у те¬
бя. — Помолчал и добавил: — Приучать к жизни надо,
да разве только ее...
Сел на койку, закурил и вдруг заявил с воодушевле¬
нием:
— На днях прокатный будем пускать. Сортамент ка¬
кой? Думаешь, оборонный? Самый гражданский. Швел-

m
лер для строительства, трубы для коммунального хозяй¬
ства. Валки с прокатных станов мы увезти не успели, в
землю зарыли. Теперь выкопали, все в сохранности. А по¬
чему? А потому, когда фашисты людей терзали, казнили,
они ие выдали, где валки, смолчзли. — Вздохнул:—И кто
теперь на таком стане будет работать, понимать душой
должен: каждый валок жизнь человеческую в себе обес¬
смертил. Мы портреты замученных в прокатном цеху по¬
местим, чтобы под их надзором люди работали.—Спро¬
сил, посветлев:—Ты Егудова помнишь? Ко всем всегда с
шуточками. Так он и перед смертью фашистов обшутил,
обманул. Привел их на очистное поле, куда стоки посту¬
пают, водил, водил, потом указывает: «Тут электромото¬
ры со станов захоронены. Ваш верх. Ищите». А сам хоро¬
шо, гордо помер. Ребром лопаты, как топором на длинной
ручке, рубил их по чем придется. Сразили его из автома¬
тов, сразу, без мук, насмерть...—Произнес озабоченно:—
Производство, оно как фронт — туда все в первую оче¬
редь. А на мне баня сколько висела, как укор людской.
Котлы достать никак не мог для парового отопления. Убе¬
дил танкистов, приволокли они мне паровоз, который мы
с путей свалили, когда партизанили. Отремонтировал.
Поставил во дворе бани, трубы подключил. Не то что
отопление, сухой пар для парной исключительный. Каст¬
рюль для столовых не было. Со сбитых самолетов фаши¬
стских металл собрал—наштамповали. Со стеклом беда.
Окна фанерой заделаны. Ну, велел со всех теплиц стекло
снять и в дома вставить. Все отходы в столовых на учет
взял — свинарники, крольчатники чтобы при каждой.
— С моряками-тралыциками у меня договор. Мы им
па базе кино обеспечиваем, самодеятельность, а они нас
рыбой, с каждой подорванной мины — сто килограммов,
такая норма. — Усмехнулся: — Так они стали выявлен¬
ные мины теперь на рыбные места буксировать, там рвут,
где добычливее. И все чайки морские теперь дрессирован¬
ные, умные, как собаки: завидят мину на плаву, над ней
кружат, орут. Вроде как тральщику сигналят. И потом за
ним летят. Рванут мину — тут им пир.
Мыловаренный завод наладил. Фашисты целый эше¬
лон цистерн с растительным маслом не смогли вывезти.
Масло испортилось. Но на мыло — вполне. Частично на
олифу пустил, ржавые кровли на домах спасать надо.
Интернатских одели. В хорошее, суконное. БУ у моря¬

140
ков забрал. Они заводских попросили содействие оказать
по линии ремонта катеров. Ну, я тут как Советская власть
потребовал — оплата натурой. Их интендант возражал:
армейское имущество.
Ну, я разъяснил, напомнил, почему у ребят матерей,
отцов нет, стукнул по совести. Договорились. А потом ин¬
тендант ко мне в исполком заходит, говорит: «Транспорт¬
ное немецкое затонувшее судно подняли, идет очистка по¬
мещений. Рекомендую, чтобы вы своим городским транс¬
портом мусор с него на свалку сами вывезли. Мы, конеч¬
но, вам за это заплатим по акту». Думаю, чего это он так
многозначительно просит. Пошел к причалу. А там кучи
мокрых тюфяков, одеял, постельного белья навалом ле¬
жат. Все понятно. Забрал, высушили. Укомплектовал ин¬
тернаты, рабочие общежития и даже кое-что дополни¬
тельно по промтоварным карточкам населению выдал. За
войну народ обносился — имущество растерял; с одного
централизованного снабжения полностью не обеспечишь.
Люде странно было слушать эти рассуждения отца,
словно навсегда запамятовавшего, что когда-то он с та¬
кой гордостью любил повторять:
— Мое жизненное назначение — металл катать. Тут
я ответчик, тут я при своем уме нахожусь, а за все другое
пускай каждый на своем месте суетится.
И пока Густов сидел, разговаривал с дочерью, не¬
сколько раз заходили в общежитие люди, вызнав место¬
нахождение Платона Егоровича. Просили кому-то там
дать указание, подписать бумаги, требовали, чтобы он тут
же ответил, где достать тес на решетовку. Спрашивали,
можно ли окрасить школьные парты охрой, которую от¬
пустили для покраски полов.
Платон Егорович на мгновение задумывался, отвечал:
— Тес пойдет с заборов. Он хоть и старый, но свезите
на шпалопропиточный, там обработают, будет надежней
нового. Парты красить надо в веселый цвет, зеленый.
В ремонтно-механическом есть, им военное ведомство от¬
пустило на окраску техники: сейчас дело к зиме, зеленое
только демаскирует. Столярку, которая остается после
разборки зданий, сортировать и пустить по дешевым це¬
нам в продажу населению, чтобы умелые руки могли себе
домашний ремонт произвести, так же со всей арматурой
поступить: петли, дверные ручки, шпингалеты и прочее...

141
Когда Люда заявила, что завтра же пойдет на завод,
отец только спросил:
— Здоровье после госпиталя позволяет? — И тут же
произнес горестно: — Я туда теперь хожу только как вы¬
могатель. Чуть что — товарищи, подсобите. Куда кинешь¬
ся? Завод, он все может. У людей выпрашиваю, так кое-
что взаймы без отдачи. Прихожу, скажем, в литейный,
выручайте для сантехники. Чугунные сифоны требуются,
раковины. Люди желают умываться по-культурному, а не
во дворе из рукомойников. Поддержите городскую власть,
сами же выбирали. Остаются после смены. А раковины
не снаряды, чтобы без отдыха для них собой жертво¬
вать. — Вздохнул. — В прокатный заходишь — одно рас¬
стройство. Каждый при себе, при своем деле...
Отец поседел, отощал, от былой его сановитости знат¬
ного мастера ничего не осталось.
— Выше бровей суматохой завален, — жаловался он
дочери. — Город прибрать, хозяйство его наладить, нет
семейства, чтобы без горя. Молчат, терпят.
Горсовет, конечно, власть. А суть ее в том, чтобы ни¬
каким обстоятельствам не подчиняться. Крутись, вер¬
тись — обеспечить людей обязан.
Скажем, в магазинах мяса много испорченного списы¬
вают. В чем дело? Холодильников нет. Туда-сюда — нету.
Я на бойню. Выяснил, поставляют мясо сначала на базу.
Неправильно, говорю, давайте, чтоб сразу в магазин. А
на чем? Транспорта нет! Как нет? Вон быки, не всех заби¬
вайте. На них возите, чтобы парное мясо сразу на при¬
лавок.
Идешь по улице и, как сыщик, по сторонам смотришь.
Освещение еще недостаточное, а жители ставнями закры¬
ваются. Обошел квартиры, убедил: из окон дополнитель¬
ный свет — прохожим удобство. И веселее улицы стали.
Смотришь на ноги людям, галоши хлопают, износились.
Договорился с вулканизаторами в автобазе — повесили
дополнительно вывеску: «Заливка галош».
Картошку нам завезли, теперь без карточек можно.
Наладили на улице торговлю котлетами картофельны¬
ми горячими. Керогазы на заводе сделали. Ателье откры¬
ли починки, чистки одежды. Город у нас районного мас¬
штаба и сильно фашистами порушен. Не один он такой,
тысячи. Автобусы мы первыми в области пустили. Обши¬
ли восемь грузовиков фанерой, скамьи поставили, марш¬
рутные таблицы на борта повесили — ездят.

ш
Когда Люда спросила отца, за какой подвиг ему дали
Героя Советского Союза, отец сказал нехотя:
— Я же личный опыт войны имел еще с граждан¬
ской.., Беспокоили фашистов в тылу, по старой манере.
На аэродром к ним прямо на конях заскочили. За это дво¬
их посмертно наградили. — Произнес застенчиво:—Звез¬
да Героя меня теперь, конечно, сильно выручает. Людям
бывает охота меня за всякие недостатки правильно обру¬
гать. Сдерживаются. А на ком душу отвести, спрашивает¬
ся, если не на мне?
Вот ванны я из дома номер шесть по улице Чехова
временно забрал и в больницу отправил. А там в двух
квартирах инвалиды Отечественной войны. Дали мне ду¬
ху законно. На полную катушку высказались. Потом ста¬
ли извиняться. Нет, говорю, зачем же? Все правильно.
Надо было мне сначала лично разведку произвести. И
только после этого решение принимать. Не по-фронтово-
му поступил. Надо было вам душ наладить и только тог¬
да ванны забрать. Когда обругали, тогда сообразил, что
душевую арматуру брать не следовало. Подмахнул бу¬
мажку, а в существо не вдумался.
Отец потер ладонями лицо, теперь уже не такое смуг¬
лое, как прежде от горячего металла. Произнес задум¬
чиво:
— Я как раньше считал? Власть — так давай коман¬
дуй. А выходит, все тобой командуют, каждой человече¬
ской заботе ты подчиненный и перед каждым за нее от¬
ветчик. Исполком, — значит, исполняй все, что Советская
власть для людей задумала... Руководитель! — Он произ¬
нес это слово медленно. Сощурясь, сказал протяжно: —
Первоначальный смысл, я полагаю, в том, что это был ти¬
тул мастера — рабочего человека, который мог сам вещь
производить и других обучать. Как, скажем, я в прокат¬
ном. А потом это слово обросло сильным весом в соответ¬
ствии тому, как Маркс обещал, что у каждого из народов
Судет один и тот же властелин — труд. — И тут же, сму¬
тившись, извиняющимся тоном пояснил: — Эти слова я
иг из книги взял, из брошюры запомнил. Читать по вся¬
ким необходимым специальностям приходится. Допустим,
складское дело. Я и не знал, что оно, такое дело, сущест¬
вует. А оказалось, целая наука, со своей технологией,
правилами, системами. Да мало ли что приходится ос¬
мысливать! Металл катать — это же удовольствие. Ушел

m
после смены, полная душе свобода, а здесь все население
на тебе, не бригада какая-нибудь, в которой каждого все
равно как родственника знаешь, все его повадки, мане¬
ры, мелкие нуждишки.
Тут другое: население, сильно нуждающееся, и во
всем по-крупному. Дом культуры восстановили. В парке
деревья фашисты вырубили — сажай новые. Не подвезти
знакомого на своем мотоцикле, а всех надо городским
транспортом обеспечить. Жилища давай *— из ниоткуда,
а стройматериалы добудь. Пригородные хозяйства—лю¬
дей подкормить, помимо централизованного снабжения,—
организуй так, чтобы и навоз был, когда скота нет. На
полив пожарную машину гонял, а если бы что загоре¬
лось? Охотничью артель организовал, кабанов в плавнях
били. Я их мясо на премии пустил тем, кто на заводе раз¬
валины разбирал. В мирное время таких норм не было,
сколько в наряде выписывать человеку, который завалы
разбирает; была статья — за уборку строительного мусо¬
ра. А это не мусор, это хоть все взрывом разбито, покоре¬
жено, но при хозяйском, совестливом взгляде может час¬
тично снова в дело пойти. И главная наша наука — че-
ловекопоиимание. Все люди разные, и у каждого своя
боль, свои неприятности, свои беды, и каждый по своему
характеру либо на тебя орет и нажимает, либо молчит,
про себя терпит. И самые трудные такие вот молчаливо
удрученные. Ты обязан таких разговорить с подходом
особым и ничего никому не сулить зря, не утешать сло¬
весностью, а уж если сказал «да», то твердо выполни. И
дело не в том, что.ты человека ублажил, как он того зас¬
луживает. По заслугам народа мы ему дан все положен¬
ное пока еще маломощны, да он и не жмет. Скажи
«Нет!». Но сразу. Уйдет, конечно, сердитый, но необп-
женный. А вот когда только чтобы потянуть, отделаться,
только бы обещать, тут, если по-настоящему назвать, —
эрзац, а не руководитель, подделка. Самая фальшивая п
обманная. — Сказал с достоинством: — Меня почему
пока на этом посту терпят? Слова «да» и «нет» твердо
знаю. И держусь этих слов изо всех сил. Обещал полное
снабжение молоком всех детских учреждений. По налич¬
ному количеству коров вроде получалось, а кормов не
хватало, удои низкие. А к тому еше засуха. Беда! Голову
ломаю, а тут как раз попросили меня перед бойцами вы¬
ступить с воспоминаниями о гражданской войне. Пошел я

144
в парткабинет, чтобы солидно, с цитатами речь получи¬
лась. Решил у Ленина выписывать, так, несколько для
внушительности, а получилось — зачитался, и чего я там
нашел! Владимир Ильич, между прочим, советовал уче¬
ным на сапропель внимание обратить — осадочный ил в
водоемах. Оказывается, в нем полезные органические ве¬
щества, соли всякие, белки и прочее. Голод был тогда,
приходилось выкручиваться. Ну я туда-сюда, водоемов у
нас, лиманов, плавней предостаточно. Нашел людей с
подходящими специальностями, начали добывать, пере¬
рабатывать, и что? Не только удои подняли, но и жир¬
ность, и сами коровы от этой добавки в корма стали бод¬
рыми. Шкуры блестят, как все равно после летнего выпа¬
са. А вот хотел бутылочный завод на производство окон¬
ного стекла толкнуть. Тут не получилось, и люди зря из¬
мучились. На самодельном оборудовании дело не пошло,
как я ни жал. Так на исполкоме и доложил: не получи¬
лось. Расхитил рабочее время, материалы. Не вышло.
Просил записать на меня как персонального ответчика...
Вздохнул.
— Выходит, чем выше должность, тем ошибка у тебя
по масштабам больше. — Усмехнулся: — У меня завсек¬
тором есть, так он всегда чем оправдывается? Я человек
маленький, больших ошибок не делаю. Хитрячок! А у ме¬
ня когда грех повиснет, думаешь, никакой работой его
не списать, вот как с бутылочным заводом вышло. Конеч¬
но, с сапропелем получилось, тут я должен чуть, а вернул.
В каморку заглянул сотрудник исполкома, сказал:
— Платон Егорович, прораб говорит, если в дом по
Пролетарской, шестнадцать, подвести на перекрытие пер¬
вого этажа железные балки, то он еще простоит и даже
надстройку можно произвести, а это дополнительных три¬
ста пятьдесят метров жилой площади. В порту лежаг
шпунты, занесенные песком, нельзя ли их взять на пере¬
крытие?
— Я сейчас, я мигом! — засуетился Платон Егорович,
велел дочери: — Ты тут разбирайся пока, а я через минут
сорок обратно.
Но ни вечером, ни на следующий день Густов не за¬
шел к дочери. В конторе Люде сказали:
— Пожалуйста, в любой цех, куда хочешь. Пройдись,
сама выбери.

145
— Да что я, завода не знаю?
— Нет, ты все-таки пойди прикинь.
И когда Люда вышла из старого кирпичного здания
конторы на заводской двор, она сразу поняла, почему ей
так настойчиво советовали «пройтись» по заводу. Потому
что завода не было. Не было завода, который она так же
хорошо знала, как свой дом.
На тех местах, где раньше возвышались цехи, — неч¬
то вроде скопища огромных шалашей. Там под самодель¬
ными кровлями работали люди в пещерных сумерках. А
вокруг этих шалашей шло строительство, возводились не¬
сущие колонны, шла кладка стен, будто строители торо¬
пились спрятать все это, такое, какое оно сейчас есть,
под сводами будущих цехов. Всюду лежали груды по¬
верженных старых стен с торчащими прутами арматуры.
И на этих кучах рабочие в спецовках металлистов били
ломами, кувалдами камень, резали арматуру, выбирали
кирпичи поцелее и складывали в сторонку в штабеля.
По заводскому двору пробирались тропинками среди
завалов, как в ущельях. Литье и поковку из цеха в цех
возили на тачках. Запорошенные известкой и кирпич¬
ной пылью, все тут были одинаковые, одного от другого
не отличишь.
И когда один такой, со словно замурованным в кир¬
пичной пыли лицом, спросил: «Ты в какой цех?» — Люда
сказала:
— Хотелось бы в инструментальный.
— Так вот, перед тобой. — И он указал на возвышаю¬
щуюся груду развалин. Пояснил:—Все ваши после смены
но втором механическом вкалывают. — Усмехнулся: —
Каждый желает обеспечить себе побыстрее рабочее место
в соответствии с разрядом и специальностью. Ну и
жмут. — Крикнул: — Пташкин!
Пташкин оказался подростком.
— Ага, — сказал он, бегло взглянув на Люду. —Фрон¬
товичка? Становись тогда прямо на конвейер.—И указал
рукой туда, где люди, выстроившись цепью, передавали
друг другу обломки, и последний бросал их в грабарку.
Странно, но Люда не заметила ни у кого здесь ни
удрученности, ни подавленности, а ведь это был тяжелый,
грубый труд, и люди занимались им, уже отработав сме¬
ну на производстве. И когда в том или ином месте, среди
развалин, по их предположениям, должно было находить¬
ся какое-нибудь оборудование или станок, движения рабо¬

чих становились особенно осторожными, и всегда находил¬
ся какой-нибудь прежний хозяин этого заводскою имуще¬
ства, который начинал главенствовать, командовать, что¬
бы как-нибудь ненароком здесь чего не повредить. Если
все проходило удачно, люди радовались, словно обнару¬
жили бесценный клад, который должен их обогатить на
ьсю жизнь, а персональный владелец этого клада, забрав¬
шись на дно раскопок, вещал оттуда, сообщая либо весе¬
лым голосом, либо с некоторой скорбью, в каком состоя-

нии находится его агрегат. Случалось, он потом по не¬
скольку суток не покидал этого места, трудился, приводя
в порядок свое сокровище, призвав иногда на помощь се¬
мейство из дому.
Люда работала здесь с таким рвением, с каким рабо¬
тают спасательные команды горняков, когда происходит
завал в шахте и от каждого часа зависит жизнь тех, кто
погребен под землей завалом. Вся разница была только
в том, что спасали ие людей, а заводское имущество, и, ес¬

m
ли оно оказывалось в целости, радовались так, словно
спасли живое существо. Если же оборудование оказыва¬
лось безнадежно искалеченным, на лицах появля¬
лось выражение жалости, и они высказывали собо¬
лезнование тем, кто на этом оборудовании прежде
работал.
У извлеченного из-под обломков станка собирался
обычно консилиум из самых опытных рабочих. А тот, кто
прежде стоял у этого станка, бережно вытирая детали
ветошью, словно врачуя его раны, тревожно осведомлял¬
ся: ну как, пойдет? Он же не старый, 1938 года выпуска,
он еще сколько дать может...
Это был всеобщий труд, азартная жажда вернуть за¬
воду его прежний облик, сделать его таким, каким он
был до своей гибели. Поэтому радовались даже найден¬
ному старому, помятому питьевому бачку и тут же во
дворе завода выпрямляли, припаивали свернутый кран,
чтобы этот старый бачок потом поставить на его старое
место в цехе, где он стоял до войны.
В цехах, освобожденных от развалин и покрытых пока,
как гигантские шалаши, низкими кровлями из досок, лю¬
ди работали в сумерках. Слабосильные лампы висели поч¬
ти над самыми лицами станочников. Электростанция ра¬
ботала на половинной мощности, и электроэнергии не хва¬
тало. Тяжелые отливки перекатывали на деревянных
кругляках, словно на рольгангах, но только вручную, во¬
локли отливки, обвязав толстым канатом, сами впряга¬
лись в канат, словно бурлаки.
Бесквартирные холостяки жили тут же, в цехе, устано¬
вив топчаны у стены под косо уходящим сводом.
Там, где был бункер для всевозможного металлическо¬
го скрапа, можно было видеть мастеров, бригадиров, ко¬
торые копались в скрапе, как мусорщики, выискивая в ме-
таллоломе что-нибудь такое, что можно использовать для
ремонта оборудования без особо сложных доделок, или
просто подходящий металл.
Завалочная машина в мартеновском цехе была силь¬
но повреждена. Бригада ремонтников еще возилась с ней.
Мартеновщики заваливали печь вручную при помощи
приспособления, подобного древнему тарану, который
использовался в давние века воинами для пролома кре¬
постных стен.
Но завод уже жил, работал, давал продукцию, и ка
Доске почета были вывешены нарисованные карандашом

149
портреты тех, кто удостоился звания ударников: фото¬
графия еще в городе не работала.
И тут же висели обычные объявления о собраниях, о
занятии музыкального кружка на щипковых инструмен¬
тах. Стенгазета. Приказы с благодарностями и выговора¬
ми. Список новых книг, полученных заводской библио¬
текой.
Люда спустя несколько дней втянулась в эту столь
обычную и вместе с тем совсем необычную заводскую
жизнь. Ребята, которых она знала пионерами и к которым
относилась свысока, теперь оказались над ней старшими,
потому что имели разряды, специальности и были уже
кадровыми рабочими с солидными манерами и повадками
взрослых людей. А те, кого она считала пожилыми из-
за разницы в несколько лет, приняли ее, как свою сверст¬
ницу. Те, кто знал ее девчонкой, говорили с ней, как с
женщиной уже в возрасте. Вера Кузюрина, ее подруга
по школе, ходила как-то странно скособочившись и, когда
ее окликали, поворачивалась всем корпусом, шея ее всег¬
да была замотана шерстяным платком.
— Это чего ты так — голос бережешь?—спросила Лю¬
да, памятуя о том, что Кузюрина была солисткой в за¬
водском хоре.
— Да, берегу, — сухо сказала Кузюрина.
А потом Люда узнала, что Кузюрину фашисты вешали,
но она сорвалась с петли и, когда она лежала на земле, з
нее выстрелили. Но она из ямы выбралась и долго прята¬
лась в градирне, в туннеле пустого водостока.
Но Кузюрина по-прежнему выступала в хоре, и, хотя
голос у нее был уже не тот, что до войны, каждый раз,
когда она выходила из строя хора вперед, к рампе, чтобы
солировать, весь зал вставал и аплодировал.
Мастер второго механического Геннадий Ананьевич
Пухов партизанил с рыбаками — до войны он был боль¬
шой любитель рыбной ловли, и рыбаки его хорошо знали.
И то, что он партизанил с рыбаками, а не пошел с завод¬
скими в подпольную организацию, ему до сих пор не мог¬
ли простить. Придирались излишне на собраниях, гово¬
рили, что он «с подмоченным авторитетом», язвили.
Эшелон, в котором эвакуировались заводские, был раз¬
бомблен. Многие погибли; кому удалось добраться до
Урала, работали на заводе-близнеце, цехи которого сами
возвели на пустыре, когда прибыли на место. И это было
гораздо тяжелее, чем сейчас восстанавливать свой за¬

ш
вод, потому что жили в землянках, станки стояли прикры¬
тые соломенными матами, а стужа была за тридцать,
и металл лип к рукам, масло и эмульсия смерзались, и
приходилось отогревать их.
Словом, заводские перенесли и испытали такое, после
чего Люда уже не могла рассказывать про фронт, как она
хотела, как она мечтала.
Но заводские оказывали фронтовичке особо внима¬
тельную уважительность, комсомольцы избрали Люду в
бюро, и, хотя инструментальный цех, где она должна бы¬
ла работать, еще не был восстановлен, ее поставили к
гвоздильному станку, в то время как многие станочники
работали подсобниками. И когда она стала отказывать¬
ся, парторг цеха Криночкин сказал ей строго:
— Ты вот что, Густова, засеки себе окончательно: со¬
брание постановило, — значит, все. Здесь тебе не армия.
Высшее начальство — коллектив. Даже директор реше¬
ние общего собрания отменить не вправе. А у нас реше¬
но: бывших фронтовиков — к станку. И для них даж?
скоростные курсы открыли. Тыл фронту должен и этим
свою благодарность оказывать.
XIV
Платон Егорович Густов часто появлялся на заводе,
по не с целью проведать дочь, а, как он выражался,
«провентилировать» с общественностью кое-какие пунк¬
ты».
Если ему нужно было нажать на высшие област¬
ные инстанции, то он ставил вопрос на заводском собра¬
нии, а уже потом принятое решение, как выраженную во¬
лю рабочего коллектива, доводил до инстанций.
— Ты ж к демагогическим приемам прибегаешь, —
упрекали его вышестоящие товарищи. — Почему не от
имени исполкома действуешь? Как надлежит поступать
лицу, облеченному властью?
— А кем облечен? — ехидно осведомлялся Платон
Егорович и, кладя на заводскую резолюцию ладонь, по¬
яснял: — Народом же и облечен. Он и есть мне высшая
инстанция. Он же меня выбирал. Теперь советуюсь.
Увещевал:
— Вы же поймите, кто я для них? Платон Густов,
только и всего, прокатчик. Только и заслуг, что давал

151
продукцию без брака. Весь мой авторитет в этом. Не
поддержали же они меня, когда я просил их поддержки
насчет того, чтобы субботник на стадионе провести. Отка¬
зали. Чего ответили? «Все футболисты теперь на заводе
делом заняты, не наступило еще время, чтобы на публике
мяч гонять». А вы мне в плане указали: стадион восста¬
новить силами молодежи. А молодежь вон какая оказа¬
лась, сильно спортивная, на строительных работах после
смены вколачивают. Дом, где прежде, до войны, испол¬
ком размещался — при немцах там была комендатура,
— мы для исполкома отремонтировали. А отдадим под
интернат ребятам. Немцы в этом доме родителей их на¬
смерть замучивали. А вы будьте так любезны, отпустите
средства и материалы для нового здания исполкома. По¬
тому что советская городская власть ютится сейчас в са¬
мых невозможных условиях. Вывеска у нас солидная, мы
ее с довоенных времен сохранили, сберегли. А прилепили
теперь к совсем никудышному зданию — просто халупа.
— Научились вы, Платон Егорович, мотивировочки
выдавать, ну как штык все равно.
— Продумываю...
Однажды поздно ночью Платон Егорович пришел к
дочери и сказал:
— Ты вот что, Людок. Если у тебя парня какого нет
на примете и вскорости еще не будет, давай или я к тебе
вселюсь, или ты в общежитие исполкомовское, где мне
комнатенку все же подкинули. Я человек пожилой, хоть
и всегда на людях, а бывает такой момент, один сам с со¬
бой остаюсь. Ну и начинает ломиться в голову всякая
глупая мысль. Невмоготу одному.
А тут, понимаешь, приблудился к одной врачихе из
больницы. Сначала лечиться ходил. Мотивировал себе
тем, что она уколы мне делает из доброты в нерабочее
время. Привык, посещал, беседовал.
— Если хороший человек! Ну что ты, папа...
— Хороших людей сейчас много, — рассердился Пла¬
тон Егорович. — Куда ни сунься, а попадется такой,
что хоть без головного убора стой. Перед многими тут
надо шапку снимать и с непокрытой головой разговари¬
вать. Я тебе что толкую. Если у тебя свой личный план
имеется, не возражаю. Приткнуться куда на семейную
жизнь я хоть завтра могу, без призора не останусь, не
бойся. Но если у тебя нет ничего такого пока подходяще¬

152
го, потерпи отца при себе еще некоторое время. Я ведь
человек старого прошлого, мне надо родственного чело¬
века при себе иметь. Ну чтоб и покричать когда, и позабо¬
титься, и о таком поговорить, чего с другим не получится.
Отдохнуть душой, что ли. В тебе моя кровь и материна,
которая мне до самого конца жизни светит. Я уже пожи¬
лой, можно сказать старый. А если выдам тебя замуж,
буду в дом к вам ходить. Дети у тебя пойдут, совсем при¬
ятно. Все выходные у тебя, а так женюсь, она может и на
себя выходные потребовать.
— Я очень рада, папа. Мне тоже плохо одной, только
я тебе не говорила. — И тут же строптиво упрекнула: —
Ну что ж, раз она хорошая, женись. В конце концов, я
могу и у вас поселиться.
Отец опустил голову, пробормотал виновато;
— Я, конечно, допустил слабодушие, факт. Тем более
что она совсем против меня молодая, сорока еще нет, а
мне за полсотни перевалило. — Поспешно добавил: —
Но на вид она вполне солидная, а даже волосы седые
есть. Поменьше, чем у меня, но есть.
— Папа, женись. — И Люда погладила руки отца, от¬
меченные прежними ожогами от металла. Пообещала:—
Я с ней обязательно подружусь. И хорошо, что она док¬
тор, мне, знаешь, все равно лечиться надо.
— Это как такое лечиться? — забеспокоился отец. —
Выходит, в госпитале не долечили?
— Да нет, так, пустяки. Но надо.
— Так она от чего хочешь вылечит, — воодушевился
отец. — У нее всегда в кабинете очередь, как все равно
в магазине, когда дефицитный промтовар поступает. У
других докторов записи нет, постучись и войди. А к ней
люди прут со всеми жалобами на здоровье — как в ис¬
полком по жилищным вопросам, так же и к ней по линии
здоровья.
Платон Егорович привел дочь в больницу, робко по¬
стучав в дверь кабинета, приоткрыл, но не входя, произ¬
нес шепотом:
—Евгения Петровна, я тут к вам от себя клиентку
привел. Может, примете?
Маленькая, худенькая, гладко причесанная, с блед¬
ным, бескровным лицом, скуластая, с печально-серьезны¬

153
ми глазами, Евгения Петровна показала рукой на бе¬
лую табуретку и сказала так, как она говорила, очевид¬
но, всем сюда входящим:
— Здравствуйте, пожалуйста, садитесь.
И стала мыть руки после того, как пожала руку Лю¬
ды. Спросила, оглядываясь через плечо:
— На что жалуетесь? — И, помедлив, произнесла
робко и нерешительно. — Люда? — И чуть заметно при
этом улыбнулась уголками губ, а может, это только Лю¬
де показалось.
Люда проговорила сквозь зубы:
— Была ранена в бою, ну хотелось бы выяснить по¬
следствия.
— Раздевайтесь, — приказала доктор.
— Я только хочу посоветоваться...
— Раздевайтесь, — повторила доктор.
Люда вначале испытывала чувство неприязни оттого,
что ей показалось: врачиха смотрит на нее с любопыт¬
ством, не как доктор, а как женщина на женщину, оце¬
нивающе.
Евгения Петровна обследовала Люду быстро, лов¬
ко, с какой-то механической привычной решительностью.
Приказала:
— Одевайтесь. — И снова мыла руки, сказала, огля¬
дываясь через плечо: — Попробуем пока лечиться, не
прибегая к хирургическому вмешательству. Но предуп¬
реждаю вас, ничего не обещаю пока.
— Но мне ничего сейчас не надо, — ответила Люда.
— Обойдусь. Мне не к спеху.
— Нет, вы будете лечиться, — сказала врач. — Это
необходимо. — И добавила строго: — Женщина должна
быть матерью...
— Ну почему вы утверждаете, что непременно долж¬
на? По собственному опыту, что ли?
— У меня были дети, двое.
— Где же они?
Евгения Петровна отвернулась и, глядя в окно,
закрашенное наполовину белой краской, произнесла
глухо:
— Их нет...
Резко повернулась и, посмотрев твердо в глаза Люды,
спросила:
— Ну вы сами, наверное, видели? Видели, да, как

114
немцы расстреливали с бреющего эшелоны? Ну вот, при
таких вот обстоятельствах...
— Простите меня, пожалуйста.
— Ну что вы! — сказала доктор. — Я вас понимаю.
— Смешалась, смолкла, потом, видимо делая усилие над
собой, заговорила громко, отчетливо: — Платон Егоро¬
вич вам уже рассказал. Но я вам тоже хочу сказать. Сло¬
вом, он мне никаких таких обещаний не давал, и, хотя он
мне сейчас близкий человек, я уже потеряла самых близ¬
ких и привыкла быть одна. Я могу быть одна, а он нет.
Поверьте. — Опустила голову, перебирая на столе бу¬
маги. — Ия ему нужна.
— А он вам?
— Я бы не хотела, чтобы у меня была еще одна утра¬
та в жизни. Я просто не предполагала, что могу кого-ни¬
будь полюбить. А вот полюбила.
Встряхнула головой, произнесла с насильственной
улыбкой:
— Очевидно, рецидив чисто женский. Пройдет. А мо¬
жет, и нет. Не знаю.
Люда сказала твердо:
— Нет, не надо. Не надо, чтобы проходил... — Доба¬
вила наставительно: — Имейте в виду, он очень хороший.
Даже самый лучший...
— Я знаю, — согласилась Евгения Петровна. Потом
снова докторским тоном объявила: — Значит, так, Люда,
будем лечиться. Еще встретимся не раз, и, может, я не
только как медик вам понадоблюсь...
Когда Люда вышла из врачебного кабинета, отец бро¬
сился встревоженно к дочери:
— Ну как?
— Она, знаешь, она, пожалуй, хорошая.
— Знаю, — сердито прервал отец. — А здоровье? Ну
чего она у тебя там нашла? — Резко открыл дверь, спро¬
сил, шагнув в кабинет: — Доктор, я могу официально
спросить, как отец, чего у ней? — Жалобно добавил: —
Может, что серьезное? — Упрекнул совсем по-домаш¬
нему: — Ты, пожалуйста, со мной не темни. Не
надо.
— Папа! Я пошла, — сказала Люда и посоветовала
заговорщически докторше: — А вы ему укол сделайте
для спокойствия. — Дружески помахала рукой обоим:—
Ну, пока.

155
Но, спускаясь по ступенькам больничной лестницы,
Люда чувствовала себя так, будто оставила здесь отца
навсегда. И ей хотелось плакать от острого, внезапно ох¬
ватившего ее чувства одиночества.
XV
В город прибыл новый начальник милиции. Прежний
был внушительней: полковник атлетической внешности.
Он всегда лично участвовал в операциях по захвату пре¬
ступника, проявляя при этом храбрость и бесстрашие.
Когда докладывал ход расследования по крупному делу,
слушать его было необычайно интересно. Мелкими про¬
исшествиями не занимался, относился к ним с брезгли¬
вым равнодушием. Разъяснял подчиненным — устрашите
словесно, а письменную канитель не разводите. Пояснял
— каждый незначительный привод как отражается в
статистике? Рост преступности! А это противоречит су¬
ществу нашей объективной действительности. Главное,
товарищи, качество работы. Оно в чем выражается? В
борьбе с опытным уголовным элементом, с форменным
преступником. С присуждением его по серьезной статье
уголовного кодекса. Ни к чему усиленно заниматься
мелкими там происшествиями на почве быта, наруше¬
нием норм—сейчас не такое время. Могут приписать нам
излишества по линии бдительности как носителям чего?..
Ну, сами понимаете.
Поймав уголовника, он испытывал большое, но без¬
злобное удовольствие. Посещал место предварительного
заключения и там добродушно беседовал с заключенным,
как благородный победитель с вполне достойным побеж¬
денным противником.
— Чего тебе дадут — это суда забота. Наше дело —
факты и их доказательства. — Заботливо осведом¬
лялся: — Нет ли жалоб на содержание под стражей или
на грубость сотрудников? — И если уголовник не выска¬
зывал претензий, был очень доволен. Говорил: — Гуман¬
ность у нас на высоте. Это точно.
Персональной машиной он не пользовался. Гориспол¬
ком помог ему обзавестись конем. В Отечественную вой¬
ну, как и в гражданскую, он служил в кавалерии. От¬
лично ездил верхом. Просто приятно было глядеть.

156
И во всем остальном он был человеком хорошим. Сам
занимался строевой подготовкой с милиционерами, обу¬
чая щегольской выправке и четкому армейскому шагу.
Платон Егорович Густов симпатизировал начальнику ми¬
лиции, хотя тот на заседаниях горисполкома не прояв¬
лял никакой активности. Сидел молча, в задумчивой по¬
зе терпеливого рыболова, когда обсуждаемые вопросы не
касались непосредственной работы милиции. Густову
нравились уравновешенность и спокойствие начальника
милиции и то, что он не лез в дела, его не касающиеся.
Новый же оказался по званию ниже — подполков¬
ник.
В этом можно было даже усмотреть какое-то невни¬
мание областных властей к городу. Но шесть рядов ор¬
денских планок и на каждой по четыре ленточки — фак¬
тор существенный. Малорослый, тощеватый, с впалыми
щеками и значительной плешью, выглядел он не импо¬
зантно. Но глаза живые, бойкие, с опасной усмешечкой.
Несколько раз Платон Егорович встречал нового на¬
чальника милиции, переодетого в штатское. Рубашка фа¬
сона апаш, вправленная в бумажные брюки, на ногах
сандалеты. То, что он переодет, Платона Егоровича не
удивляло, — очевидно, полагалось по ходу дела пере¬
одеваться, чтобы вести за кем-нибудь подозрительным
наблюдение. Не случайно же он встречался с начальни¬
ком милиции то в продуктовом магазине, где тот смирно
стоял в очереди, беседуя с гражданскими, то видел его
на кухне заводской столовой, то в общежитии, где новый
начальник пил чай с комендантом.
Каждый раз Платон Егорович делал вид, что не узна¬
ет его, дабы не нарушать конспирации.
Но сильно разочаровало Платона Егоровича и, боль¬
ше того, вызвало неудовольствие, когда новый началь¬
ник милиции стал являться на заседание горисполкома в
штатском.
Обычно прежний начальник милиции до начала за¬
седания рассказывал членам горисполкома о всяких ин¬
тересных происшествиях, об отваге, проявленной его со¬
трудниками на их поприще за истекший период. Поэто¬
му, наговорившись до заседания, на самом заседании он
молчал, отдыхая.
А этот новый только прислушивался к разговорам

157
других, а сам молчал. А если спрашивали: «Ну, как там у
вас? »— отвечал сухо: «Нормально».
На одном из заседаний исполкома новый начальник
милиции вдруг выдвинул неожиданное предложение:
— Немедленно не только приступить к восстановле¬
нию городского стадиона, но даже значительно его рас¬
ширить.
И когда Платон Егорович с неудовольствием заметил:
«Этот вопрос мы еще подработаем, а затем ставить его
должны физкультурные организации совместно с проф¬
союзными, но никак не органы милиции» — новый на¬
чальник заявил:
— Полагаю, что это именно непосредственно касается
сферы нашей деятельности, потому что слабость работы
спортивных организаций в какой-то степени отражается
на возрастном составе нарушителей: в процентном отно¬
шении тут преобладает молодежь. — И, раскрыв папку,
стал знакомить членов исполкома с делами, заведенными
на различных лиц из числа молодежи, где ничего такого
уголовно наказуемого не было, а напоминало скорее
школьные педагогические характеристики, составленные
на неуспевающих учеников. Но говорил он об этом так
горячо, взволнованно, убедительно, что большинство чле¬
нов горисполкома проголосовало за его предложение.
Директор завода просил у городских властей выде¬
лить ему земельную площадь для строительства новых
цехов.
Вопрос ясный. Завод, по существу, являлся главой
города, он был и лицом города, и его гордостью.
Но опять взял слово начальник милиции и сказал:
— Я возражаю.
Все, конечно, удивились. А некоторые даже возмути¬
лись и стали сердито, громко шептаться.
Директор завода, улыбаясь, бросил снисходительно:
— Любопытно, по каким мотивам?
Начальник милиции вынул из портфеля другую пап¬
ку и, листая ее, не глядя на членов исполкома, стал го¬
ворить:
— Последнее время я тщательно изучал материалы
загса. Обнаружил существенную, весьма печальную и
нетерпимую в дальнейшем для нас закономерность.
Наибольшее количество в процентном отношении разво¬
дов падает на семьи людей, проживающих длительное

153
время в заводских общежитиях — бараках. Расторга¬
ются браки при наличии в этих семьях детей младших
возрастов.
Всякое разрушение семьи — факт отрицательный во
всех отношениях. Жертвами являются в первую очередь
дети. По нашим исследованиям, наибольшее число нару¬
шителей — из числа лиц, семьи которых были разруше¬
ны разводами, что отражается самым пагубным образом
на психике детей, на их моральных воззрениях и нрав¬
ственном уровне. Они утрачивают уважение к родите¬
лям, уходят из-под их контроля со всеми вытекающими
отсюда дурными последствиями. Я, как представитель
органа народной милиции, заявляю здесь: пока админи¬
страция завода не переселит из бараков в новые дома
семейных рабочих, я буду против предоставления город¬
ской земли для расширения предприятия И, как член
исполкома, буду отстаивать свою точку зрения перед
высшими инстанциями.
Директор завода побагровел:
— Вам, товарищ Зуев, следовало бы доложить, поче¬
му вы до сих пор не раскрыли дела по хищению со скла¬
дов завода. Это относится непосредственно к вашим
функциям.
— И к вашим, — парировал Зуев. Произнес почти¬
тельно: — Вы, Федор Аверьяиович, когда появляется
новый человек на производстве, обязательно находите
время, чтобы побеседовать, лично познакомиться и даже
зайти потом в цех, чтобы взглянуть, как он работает.
Это у вас замечательная черта настоящего руководите¬
ля. А вот когда берут кого на работу в заводские хозяй¬
ственные тылы, тут вы даже не то что познакомиться, на
личное дело пренебрегаете взглянуть. И эту же вашу
манеру заводские кадровики усвоили. Я очень тщатель¬
но допрашивал задержанных преступников, бывших хо¬
зяйственников, о процедуре их приема па работу. По¬
казания оказались не в вашу пользу.
— Вы что же, меня хотите приобщить к делу? —
зловеще осведомился директор.
— Всем было бы полезно, если б суд принял также
частное определение, касающееся оформления на рабо¬
ту хозяйственников, — кротко сказал Зуев, — а то ва¬
ши кадровики не принимают людей с изъянами в био¬
графии, желающих пойти на производство, а именно на

<50
производстве, в рабочем коллективе, они могли бы ис¬
правиться и стать полезными членами общества.
— Мой завод не исправительная колония.
— Вернуть человеку звание человека — это общая
для нас всех обязанность.
— Может, и ловить преступников тоже нам самим
прикажете? А вы будете только на перекрестках жестику¬
лировать, красиво управлять движением транспорта?
— Нет, такое время еще не скоро придет. Кстати,
ваши заводские сейчас изъявили желание работать в
дружинах в помощь милиции. И в операции по задер¬
жанию расхитителей со складов участвовали ваши же
заводские ребята. Сержант милиции Синицын только
ими руководил. — Усмехнувшись, Зуев напомнил: —
Но мы отвлеклись от вопроса по повестке.
И тут вдруг Платон Егорович Густов сказал, хмуро
покосившись на директора, которого он всегда почитал
и которому обычно всегда шел навстречу:
— Вопрос о дополнительной территории с повестки
надо спять как неподготовленный. Будем обсуждать его
на следующем заседании. Одновременно с постановкой
вопроса о семейных бараках-общежитиях. — Спохва¬
тился: — Но, конечно, независимо один от другого.
Площадь дать заводу, — это одно, а ликвидировать ба¬
раки — это само собой разумеется. — Повернулся к ди¬
ректору: — Тут уж нашей власти хватит, чтобы даже
потребовать.
Спустя некоторое время, привыкнув несколько к ер¬
шистости Зуева, Платон Егорович -стал даже испыты¬
вать к нему дружеское расположение. И однажды
сказал:
■— У меня от супруги директива — приходи ко мне
вечером в выходной, просто так, в гости.
Зуев произвел на семейство Густовых самое наилуч¬
шее впечатление. Он оказался несколько застенчивым ч
милым в этой застенчивости человеком. Сидя рядом с
Людой, стеснялся ее оттого, что она хорошенькая, гово¬
рил с ней, опуская глаза. Евгении Петровне обещал
обязательно явиться к ней на медицинский допрос п
показать полную коллекцию своих боевых ранений. Не
все их он получил на фронте, частично — при исполне¬
нии служебных обязанностей.
Когда же Люда проявила живой интерес к его рабо¬
те, он сказал неохотно и сухо:

160
— В сущности, чем серьезнее совершенное преступ¬
ление, тем легче его раскрыть, потому что такой пре¬
ступник — исключение в нашем обществе. И, как вся¬
кое исключение, путем исключения его проще обнару¬
жить. А вот мелкие требуют особой проницательности, и
главная опасность их в чем заключается — можно чело¬
века потерять, не останови его вовремя. Не сумел — ви¬
на на тебе висит.
— Вы что же, считаете милицию чем-то вроде спаса¬
тельной команды?
— Именно. Очень точно выразились. Самое увлека¬
тельное — это человека спасти, восстановить. Человеко¬
ведение в нашей работе — главное направление. А ло¬
вить преступников — это техника отработанная, постав¬
ленная на высоконаучной основе.
Вот, скажем, крупный расхититель социалистической
собственности. Обычно кто? Общественное подозрение
падает на него зачастую раньше, чем обнаруживается
преступление. Беседую, когда все улики налицо и след¬
ствие уже закончено. Он себя уже под контролем не
держит, откровенничает, говорит о том, что прямого ка¬
сательства к делу не имеет. Выясняется, что он многого
в нашей жизни вообще не приемлет, мировоззрение у не¬
го на уровне животного: жить, жрать, ну и прочее скот¬
ство. Спрашивает, как же все-таки мы его уличили, ког¬
да он тонко, через подставных действовал, — предали
его они, что ли? А ведь он сам себя предавал — с людь¬
ми общался, а люди не слепые: видят, чувствуют, что он
нашей жизни посторонний. Ну, и обращали на это вни¬
мание.
Сказал хмуро:
— Вообще надо иметь большую выносливость, что¬
бы с такими субъектами нормы служебного поведения
соблюдать как положено. Войну на себе наш народ вы¬
нес, столько горя и бед перенес, а тут находятся лично¬
сти, которые народное для себя тянут.
Лицо Зуева приняло жесткое выражение, глаза бле¬
стели холодно, непримиримо. Помолчав, несколько успо¬
коился, произнес, словно оправдываясь:
— Сейчас людей хороших предостаточно, а количе¬
ство подлых тварей пошло сильно на убыль, чему мы и
содействуем.
Павел Ефимович Зуев питал слабость к бывшим
фронтовикам. И личный состав городской милиции бли¬

161
стал многими боевыми орденами. Но он ценил не так
военную выправку и бравый, внушительный вид у своих
подчиненных, как их знание жизни города и тех, кто в
нем обитает. Кроме того, он добился, чтобы его люди
участвовали в различных мероприятиях не только как
представители органа милиции, а как граждане, которые
могут выступить и на митинге, и с докладом на собра¬
нии трудящихся, не обязательно только на милицейские
темы.
Каждый раз он подчеркивал на оперативках: «Мы—
милиция. На нас соответствующая форма представите¬
лей, уполномоченных народной властью, — значит, каж¬
дый гражданин нам доверил эту власть, и мы по его до¬
веренности ею пользуемся. Мы не начальство, а только
доверенные лица. Тактичность и воспитанность привле¬
кает, а всякое ретивое начальствование отталкивает.
Помните, что Ленин говорил о человеке с ружьем? Вот
нам, людям с пистолетами, это на все времена руко¬
водство».
Вызывая свидетеля по делу, Зуев держал себя при¬
мерно так:
— Я вас побеспокоил, извините. Но хотелось посове¬
товаться — заходил к вам домой, но не застал. Так вот,
понимаете, какая история, улики все налицо. А вот лич¬
ность подследственного до конца нами не прояснена, с
точки зрения человеческой. Две машины кирпича свез
налево. До этого за ним ничего такого не наблюдалось.
Вы в своих показаниях указали, что он продал этот кир¬
пич вашему соседу. Номер машины записали. Это с ка¬
кой же целью?
— Чтобы сообщить вам.
— Однако сделали это не спеша, через неделю. Кста¬
ти, сколько он с вас за машину запрашивал? Что же он
такую непомерную цену заломил?
— Хищник.
— Вы б ему разъяснили: нельзя так.
— Говорил. Не захотел сбавить.
— А вот что левачить нехорошо, говорили?
— Грозил, не послушался...
— Так, значит, ясно, — сказал Зуев, вставая. Спро¬
сил рассеянно: — Ас отцом его вы знакомы? Давно? И
не захотели сказать ему. Чего же так сразу в милицию?
— Пусть порадуется, какой у него сыночек.
6 В. Кожевников.

162
— А сосед у рас инвалид войны?
— Жирует на пенсии.
— А самого этого парня, шофера, вы хорошо знаете?
— Как облупленного. Хулиган. Полез ко мне на кры¬
шу и антенну срезал. Видите ли, инвалид жаловался, что
у меня радио сильно орет.
— Нехорошо!
— Куда же дальше.
— Значит, он к этому инвалиду заботу проявлял?
— Не он, а папаша толкал. Служил с тем в одной ро¬
те, так и сына свихнул — казенным бензином сынок инва¬
лидную машину заправлял. Тоже хищение.
— А отец у него что за тип?
—■ Правильно, что тип. Обсажал всю улицу лесопо¬
садками, а мой участок обошел. Это за то, что я, видите-
ли, высказывался — нельзя фруктовые деревья на улице
сажать, честные люди и те могут свихнуться, еще зелены¬
ми плоды сопрут. А он говорит, народ сейчас сознатель¬
ный. Вот теперь сынок и будет ему доказательство —
вор.
— Ну, хватит, все, — сказал Зуев.
— Это почему же все? — забеспокоился свидетель.
— Я ведь на ваши вопросы ответил в точности. Могу под¬
пись поставить. И на суде как должно выступить.
Зуев сказал:
— Юридически вас привлечь не могу, хотя бы и сто¬
ило...
Приказав привести подследственного, он долго и
огорченно беседовал с ним, потом вызвал его отца. Шу¬
мел, спрашивал гневно:
— Ты же за Советскую власть воевал, а теперь, вы¬
ходит, ей не доверяешь? Не мог по форме в инстанции
обратиться? Надо было ремонт сделать? Так ты потре¬
буй. Грамотный, —• значит, пиши всюду. Ну, прекращу
дело, а прокурорский надзор вдруг признает неоснова¬
тельным решение. Влепит выговор.
— Может, дадите нам принудиловку? — робко посо¬
ветовал отец шофера.
— Нету теперь принудиловки. А потом ты тут при
чем?
— А я же сообщник сына, по моему указанию он дей¬
ствовал.
— Ну и тип ты действительно, — сердито сказал
Зуев.

163
— Все мы типы, только каждый на свой образец.
— Ну как все было гладко, — почти весело и вместе
с тем возмущенно говорил Зуев, — шофер кирпич привез
частнику, есть свидетель. Факт хищения доказан, обви¬
няемый признание подписал. Следствие кончено. — Отец
и сын согласно при этом кивали головами. — А что бы
получилось, если б не этот гад, свидетель обвинения? Дс«
ло мы бы в суд передали,
— В суде гоже люди, — заметил отец.
— Ну, вот что! Идите-ка вы домой, а ты, — обра¬
тился Зуев к ошу, — завтра зайти с утра.
— С вещами?
— По линии озеленения расскажешь.
— Это я могу, это же мое удовольствие — деревья са¬
жать, — заулыбался родитель, кивнул на сына: — Зна¬
чит, отпускаете? Сердечный вам...
— Ладно уж... — И Зуев устало махнул рукой, хотя
чувствовал он себя душевно бодро.
XVI
Степан Захарович Буков спал в купе вагона, поло¬
жив себе под щеку тяжелый сжатый кулак.
После работы на стройке Куйбышевской гидростан¬
ции, где он сначала был помощником машиниста экска¬
ватора, а потом машинистом, его направили в Египет, па
Асуан, вместе с многими другими куйбышевцами, в чис¬
ле которых был и Дзюба, достигший инженерной долж¬
ности прораба участка.
На Асуане Букову все нравилось. Во-первых, климат
сухой, жаркий, во-вторых, грунты, твердые, гранит. На
Куйбышевской стройке он сильно намучился, когда забой
плыл от грунтовых вод. Под машину приходилось насти¬
лать бревна, на таком хлипком основании работать все
равно как на плоту: развернешь стрелу с полным ков¬
шом, машина кренится, выскакивай, подбивай кувалдой
бревно под гусеницы, теряешь кубометры.
Ну, потом еще чисто моральное удовольствие: значит,
мы можем не только для себя сооружать величайшие в
мире гидростанции сразу после войны, но и другой стра¬
не оказать в том же дружескую любезность. Все шло лад¬
но, и коллектив хороший — много в нем было выдающих¬
ся мастеров.
6*

№
Но получилось так, что Букова и его помощника
«одолжили» с Асуанской стройки в Судан, чтобы помочь
там при прокладке ирригационных каналов, необходи¬
мых для того, чтобы иссохшие за века земли стали пло¬
дородными.
Буков вместе со своим помощником Куртынииым
прокладывал оросительный канал в безводной пустыне,
чтобы она перестала быть пустыней. На верблюдах и
ишаках им доставляли на трассу горючее. Жаркий кли¬
мат, нищета — люди здесь ходили едва прикрытые одеж¬
дой. Деревни — шалаши из пальмовых листьев.
Крестьяне возделывали поля* такими первобытными
орудиями, какие Буков видел только в музеях, где с по¬
мощью различных предметов, найденных археологами,
доказывалось, из каких трудных условий начального су¬
ществования люди выбрались на линию современной
жизни.
Но народ был славный, добродушный, даже веселый,
несмотря па ужасающую бедность. И когда трасса ирри¬
гационного канала прокладывалась недалеко от селения,
жители сопровождали продвижение экскаватора местной
самодеятельностью. Били в барабаны, свистели в дудки
и неутомимо плясали даже тогда, когда невыносимо
жгло солнце. Вечером приносили зажаренных на шесте
кабана или антилопу и местный, слабой крепости само¬
гон из пальмового сока в сосуде из сушеной тыквы. Раз¬
говаривали с помощью жестикуляции, мимики, но полу¬
чалось все-такн понятно. Часто экскаватор походил на
самоходную, празднично украшенную беседку — столь¬
ко на него навешивали гирлянд из цветов.
Оросительный малогабаритный канал — это, конеч¬
но, не гидрострой. Сооружение не капитальное, вроде
арыка. Но вода в пустыне — это жизнь. Она не только
возвращает природе ее испепеленное в солнечном жаре
плодородие, но и смягчает суровые законы жизни.
В гяжкие периоды засухи у запыленных, обезвожен¬
ных колодцев в пустыне между умирающими от жажды
кочевниками происходили кровавые побоища из-за бур¬
дюка гнилой воды. Путь к таким колодцам обозначился
костями людей и животных, павших от жажды.
Поделиться водей означало для кочевника то же, что
отдать последний кусок хлеба, обрекая себя самого на
смерть.

165
И те, кто делился, и тот, с кем делились, становились
после этого связанными как бы узами священного родст¬
ва. Поэтому здесь был обычай: человеку достойному при
встрече поднести чашу чистой воды. Это считалось выра¬
жением самой высокой почести и приязни.
Прокладывая оросительный канал, Степан Буков во¬
лок за собой из Нила, словно на прицепе к машине, тон¬
кую нить живительной воды.
Металлическая глыба экскаватора, раскаленная
солнцем, только к ночи слабо остывала. Буков работал с
Куртыниным круглосуточно.
И пока один отдыхал, лежа на кошме, под защитой
брезентового зонта, другой проходил свои километры. И
затем, свернув кошму, держа зонт, отдохнувший спешил
вдогонку за машиной.
Часто по ночам к только что проложенному каналу,
привлеченное запахом воды, приходило на водопой вся¬
ческое зверье из пустыни, слетались неведомые птицы.
Были периоды, когда неделями вели проходку, не
встречая на своем пути человека. Сухая беспредельная
пустыня жгла, обдувала песчаными бурями, то и дело
приходилось чистить, перебирать заново, смазывать все
механизмы машины. Люди испытывали щемящую тоску,
вызываемую безлюдным гигантским мертвым простран¬
ством, усыпанным черным щебнем, вздымающимися вол¬
нами песчаных сыпучих увалов.
Куртынину было двадцать лет. Буков ободрял его
рассуждениями о том, что на фронте приходилось людям
труднее, хотя самое трудное и тяжелое тут было одино¬
чество, чего на фронте Букову никогда не приходилось
испытывать так длительно и томительно, как здесь. Но
для Куртынина достаточно было этих слов Букова: «На
фронте тяжелее», чтобы взбодриться и снова ворочать
рычагами экскаватора, о котором Буков говорил: «Тот
же танк, только вместо орудия на нем землеройное сред¬
ство» — и хвалил Куртынина:
— Тебя, Петя, теперь можно в танковый взвод зачис¬
лить механиком-водителем. Умно, красиво работаешь. В
бою это главное.
Когда оба, обессиленные полуденным жаром, лежали
на кошме под зонтом, отплевывая мелкий сухой песок,
которым до крови, как наждаком, стиралась кожа на
шее, в подмышках, в паху, — «Мы кто? — спрашивал Бу¬

ш
ков и почтительно напоминал: — Международники, ин¬
тернационалисты, высшая историческая обязанность со¬
ветского человека: не только для себя, но и для других.
— Говорил задушевно: — Я мальчишкой Африку в шко¬
ле по географии проходил. А теперь вот, пожалуйста, не
просто какой-нибудь путешественник: воду за собой тя¬
нем. В географию данной местности она будет вписана
как дружеский дар советского народа. Стоит из-за одно¬
го этого обгорать, как мы с тобой обгораем. А хочешь,
считай, что на пляже лежим и просто так загораем, для
здоровья».
Но у самого Букова со здоровьем стало плохо: при¬
хватил малярию. Отощал, пожелтел, высох.
Но когда трясло в ознобе в самый зной, стуча зуба¬
ми, пытался пошучивать:
— Это мой персональный кондишен работает. Тебе
от жары деваться некуда, а мне от холода.
Но сообщать о своей болезни не хотел, скрывал, ра¬
ботал...
Когда кочевники случайно выходили на трассу кана¬
ла, они вначале недоверчиво, как на мираж, смотрели на
воду, и только верблюды с висящими набекрень дряблы¬
ми, отощавшими горбами бросались к воде и припадали
к ней пыльными губами.
Буков испытывал радостное, порой щемящее душу
чувство, когда кочевники разбивали у канала шатры, на¬
полняли водой бурдюки, боясь пролить на песок хоть
каплю, подставляя под эту каплю ладонь, как голодный
сгребает крошки хлеба.
Он говорил Куртынину:
— Это же у нас не работа, по существу, почетное
удовольствие — в пустыне зеленые массивы создавать.
Что самому господу богу оказалось не под силу, то нам
с тобой нипочем.
Когда болезнь окончательно свалила Букова, и бел¬
ки его глаз обрели цвет меди, и он уже не мог управлять¬
ся с машиной, племя кочевников отвезло его в плетен¬
ке, подвешенной к верблюду, в медицинский пункт,
находившийся от трассы более чем в двухстах кило¬
метрах.
Вождь кочевников привесил к койке, на которую уло¬
жили Букова, два больших бурдюка с водой, хотя при
медпункте находился колодец. Кочевники до тех пор не

ш
покидали расположения медпункта, пока Буков не встал
на ноги.
За лечение Букова кочевники принесли в дар врачу
коня, тисненные золотом кожаные подушки и два
старинных кривых кинжала с рукоятями из слоновой
кости.
Пока Буков болел, каждый день при заходе солнца
вождь кочевников, расстелив коврик во дворе медпунк¬
та, молил аллаха об его исцелении, называя Букова свет¬
лым открывателем вод, победителем пустыни, повелите¬
лем железного верблюда.
Здоровье не позволило Букову дольше оставаться в
Африке.
Поэтому Буков, упаковав в чемодан поднесенные ему
вождем племени головной убор, жезл и леопардовую
шкуру, вылетел домой на дальнейшее лечение. И теперь
он, получив назначение на новую стройку, ехал туда пос¬
ле пребывания на курорте несколько огорченный.
Когда поезд остановился на станции, Буков проснулся
и вышел на перрон, чтобы подышать свежим, своим, та¬
ким прохладным и приятным воздухом, от которого он
отвык в Африке. И здесь он лицом к лицу столкнулся с
милицейским подполковником, который сначала обнял
его, а потом с оперативной решительностью устремился
в купе за чемоданом, сказав:
— Считай себя арестованным по подозрению в том,
что не желаешь знаться с дружком по фронту.
На милицейском газике Зуев доставил Букова к себе
домой, по пути расхваливал город, в котором он теперь
живет и служит, расхваливал так, будто это лучшее ме¬
сто на планете.
Городишко был действительно ничего, славный, в зе¬
лени, аккуратный.
Вечером Зуев повел Букова показывать город.
Букову было приятно, что с Зуевым, хоть он и мили¬
цейский чин, столько людей здороваются приветливо, с
улыбкой.
Зуев останавливался перед каким-нибудь самым
обыкновенным зданием, восторгался:
— Здесь вот ничего не было, а теперь дом!
Садились в автобус:
— Обрати внимание, без кондуктора, на честность.
Ехали дальше:

ш
— А вот наш парк знаменитый. Фашисты его выруби¬
ли. А люди снова насадили. Главная аллея подшефна за¬
воду, видел, как богато оформили? Здесь у них и кадро¬
вик дежурит, желающим на завод поступить дают кон¬
сультацию. На этой площадке демонстрируют модели
костюмов, обучают красиво одеваться. Теперь по одежде
не определишь, кто кто, не то артист, не то слесарь.
— А что ты такой всем довольный? — спросил Бу¬
ков. — Теперь сам себе начальник?
— Удовольствие в нашей работе — понятие относи¬
тельное. Подлости во всяких ее вариациях еще хватает.
Но за человека, если он не совсем пропащий, надо бо¬
роться. Главная потеря — человек.
— Ты что, жуликов жалеешь?
— Должность у меня тесноватая, — задумчиво сказал
Зуев. — Есть у нас типы, которые не горят, а чадят на
работе. Им главное, чтобы балансовая отчетность в по¬
рядке была. А вот убывает человек, став нарушителем,—
списывают этот факт вроде как усушку или утруску. А по¬
чему свихнулся с пути? Пусть этим милиция занимается.
Вызываешь такого хозяйственника на беседу или сам его
посетишь, вразумляешь. Обижается: не ваша обязан¬
ность меня воспитывать.
А почему человек был честным, а потом стал жули¬
ком, его не интересует. А это и есть самый худший брак
в любом деле. И надо ему придавать самую широкую об¬
щественную огласку. Мы еще не в коммунизме живем, и
притворяться нечего — есть еще у нас разные уродства.
Самое неверное — это скрывать плохие явления. Я вот с
докладом отчетным на заводе выступил, говорил об
этом, приводил примеры, взволновал людей. В област¬
ном управлении сначала сомневались, надо ли так, а по¬
том в третьем и четвертом кварталах резкое снижение
преступности.
Сказал хмуро:
— Вначале мне тут, конечно, в несколько суженном
направлении пришлось действовать: выявлял преступных
лиц, работавших в полиции и гестапо, изуверов, палачей.
За одним долго таскался. При взятии он меня задел все-
таки из пистолета. Вместо меня молодой товарищ след¬
ствие вел. Вернулся я из больницы, ознакомился с мате¬
риалом. Отправил на новое доследование. Этот гад пы¬
тался в своих показаниях людей оклеветать, чтобы с со¬

169
бой в тюрьму прихватить. Не получилось. Способ ста¬
рый, нам давно известный. Пришлось лекцию новым со¬
трудникам прочесть. Преступник — враг опасный не
всегда только тем, что он совершил, а и тем, что он
мстит. Вот такими диверсионными приемчиками — кле¬
вещет в показаниях на честных людей, хочет их с собой
в тюрьму прихватить.
Посмотрел на часы, спохватился:
— Мне же в больницу надо.
— Хвораешь чем?
—Да нет! Дочку предисполкома проведать.
— Из уважения к начальству?
— Ладно там поддевать! — Объяснил все-таки:—Быв*
шая фронтовичка, в артиллерии служила, сержант.
Зуев долго шепотом беседовал с дежурным врачом,
прежде чем его пустили в палату.
Буков остался ждать в коридоре, скучая, читая меди¬
цинские плакаты, в которых излагалось, как наилучшим
способом можно сохранить здоровье, и были изображены
различные микробы и вредные насекомые.
Но вот приоткрылась дверь палаты, и Зуев поманил
его пальцем. Буков завязал аккуратно тесемки на халате
и вошел, придав лицу, как и надлежит в таких случаях,
умильно-жалостливое, но с оттенком бодрости выраже¬
ние, чтобы, с одной стороны, выразить сочувствие, а с дру¬
гой — внушить соответственно уверенность в скором вы¬
здоровлении.
Вошел и замер.
Люда лежала на койке с закрытыми глазами и плачу¬
щим, но вместе с тем каким-то странно счастливым голо¬
сом повторяла, словно в забытьи:
— Теперь у меня, Павел Ефимович, ребеночек обяза¬
тельно будет, все доктора обещали и даже профессор.
Почувствовав, как прикосновение, взгляд Букова, она
хотела пошевелиться, повернуть голову, но Зуев вдруг
сердито повел глазами на дверь, и Буков покорно вышел,
ступая на носках, хотя ноги его ослабели и на носки ста¬
новиться было трудно.
И он снова ждал в коридоре, ждал неизвестно чего,
хотя он понимал, что теперь ему, вообще-то говоря, ждать
нечего, все ясно. И хотя это необыкновенно радостно, что
Люда Густова жива и, надо полагать, поправится, он, Бу¬

170
ков, выходит, ее потерял снова, окончательно. Конечно,
лучше так ее потерять, чем думать, что она погибла, сго¬
рела в танке. И все-таки он ее потерял.
Буков вышел во двор больницы покурить, а потом, по¬
курив, решил, что он сейчас для дальнейшего общения с
Зуевым не годится. Кроме того, он опасался, что не смо¬
жет хорошо соврать, почему такая произошла перемена в
его настроении. Зуев хорошо понимает людей и может
свободно разгадать, что с ним случилось, и, возможно,
сам Буков не сдержится, расскажет. А зачем? Чтобы Зуев
напомнил Люде, какой такой фронтовой товарищ к нему
приезжал транзитом, а зачем? И даже если Зуев и не ска¬
жет, все равно ни к чему здесь дальнейшее пребывание.
Скрываться от Люды он не имеет особого права так же,
как и напоминать о себе.
Главное, хорошо, что он все-таки увидел Люду, кото¬
рая скоро станет матерью, и, значит, она очень счаст¬
ливая.
Буков решительно направился на квартиру Зуева, при¬
хватил чемодан. Оттуда на вокзал, сел в поезд и уехал в
назначенном ему направлении.
А спустя почти год Людмила Платоновна Густова тор¬
жественно посетила новое здание городского загса вместе
с Всеволодом Андреевичем Тюхтяевым, фамилию которо¬
го она собиралась носить, как полагала, всю дальнейшую
жизнь. Тюхтяеь был мастером мартеновского цеха, про¬
фессия, как известно, требующая мужества, силы и
высоких знаний. Но в загсе он держался очень робко
и неуверенно, шепотом осведомлялся у невесты вино¬
вато:
— Я ведь, Людочка, выбирал самые лучшие, а теперь
у тебя ножки страдают. Сильно, да?
И лицо его болезненно морщилось.
Речь шла о модных туфлях серебряного цвета, кото¬
рые он ей преподнес и которые оказались тесноватыми.
И он все не мог успокоиться и все переживал, что при¬
чинил неудачной покупкой боль своей любимой, и даже
при эгом забывал, где они находились. А для Люды это
и было лучше всего, что Всеволод так переживал за нее.
И она была, в сущности, рада, что мучение, причинен¬
ное узкими туфлями, было только полезным мучением,
иначе, возможно, она даже визжала бы и хохотала от
счастья, потому что Всеволод такой хороший. Боль же,

171
причиненная туфлями, внушала ей осторожность в дви¬
жениях, а страдание делало ее лицо особо гордым, кра¬
сивым...
XVII
Что касается Степана Букова, то его достижения по
линии производственной значительно опережали успехи
в личной жизни.
Он охотно кочевал по самым тяжелым стройкам, не
обеспеченным ни хорошим климатом, ни сколько-нибудь
сносными жилищными условиями, извлекал наиболее
трудные первоначальные тысячи кубометров и, когда
появлялся, наконец, населенный пункт, уезжал туда, где
населенного пункта еще не было, а он только намечался
вбитыми в землю колышками.
На новом месте пребывания его обычно вскоре вызы¬
вали в милицию, где рручали любезно и уважительно
очередное письмо от Зуева, отправленное тем для надеж¬
ности, что ли, по собственным каналам связи. И местный
начальник милиции считал долгом по просьбе коллеги
предложить Букову свою заботу о его благоустройстве.
В пустыню в Среднюю Азию Букова сманил Кондра¬
тюк. Кондратюк писал восторженно о том, что в триста
шурфов заложил более четырех тысяч тонн взрывчатки
и одновременно массовым взрывом выбросил около мил¬
лиона кубометров твердого грунта, после чего образова¬
лась траншея ирригационного канала почти проектного
сечения. Он звал к себе Букова, соблазняя красотами
здешней природы, чистым воздухом, полезным для здо¬
ровья.
Но когда Буков прибыл на место, он не нашел там
Кондратюка. Выяснилось, что Кондратюк, не дождав¬
шись фронтового друга, отправился в горы. Там произ¬
водились взрывные работы. Требовалось завалить
ущелье обломками скал, чтобы обезопасить долину от
бурных местных потоков, вызываемых сильным таяни¬
ем ледников.
Буков обиделся на Кондратюка, не стал дожидаться,
когда тот вернется, и поступил на строительство медного
рудника, где еще пока не велась добыча, а только сни¬
мали крышу с рудного месторождения.

Поскольку Букову выпала доля работать только на
больших стройках, как говорится, всесоюзного значения,
он привык к крупным их масштабам. Сила и могущество
Отчизны определялись ими. Должность машиниста экс¬
каватора не самая главная на земле, но это ведущая

in
специальность домонтажиого периода. Поэтому Буков
знал себе цену. Он самолично столько уж переместил
грунта в самых разных районах страны, что, если этот
грунт собрать воедино, получилась бы гора, ничуть не
меньше тех, которые были сработаны самой природой.
Мысленно он высоту этой своей горы представлял себе
довольно точно, но никогда ни с кем на эту тему не раз¬
говаривал, предпочитая на новом месте показать окру¬
жающим, на что он способен, не словами, а делом.
На следующий день по прибытии на медный рудник
Буков обошел все инстанции, какие полагается посетить
человеку при оформлении на работу.
Все эти инстанции располагались в палатках, в ваго¬
нах и даже в на скорую руку сколоченных из тарных
досок будках.
Вел он себя при этом степенно, вопросов не задавал,
сам же на вопросы отвечал кратко, четко.
С начальником мехколонны Зыковым, который с пер¬
вых же слов сообщил, что подготовительный период
обычно характеризуется есякими трудностями и неполад¬
ками, Буков согласился и даже посоветовал курить сига¬
реты строго по счету, поскольку должность у Зыкова
нервная, а никотин — яд. На вопрос: «Пока поработаешь
на бульдозере?» — Буков ответил: «Можно!».
Зыков сказал:
— Нужно дорожникам помочь!
Буков заметил:
— Без обеспеченных коммуникаций на фронте не на¬
воюешь и в гражданском деле много не настроишь.
Прораб Филиппов, ознакомившись с документами Бу¬
кова, сказал убежденно:
— Самая подходящая кандидатура на то, чтобы до¬
верить вам взять первый ковш с рудного тела. Момент
будет исключительно торжественный.
Буков сказал:
— Это правильно, что вы каждого машиниста так об¬
надеживаете, на воодушевление толкаете. Соревнование
будет обязательно. Самым лучшим каждому быть охота.
— С бытом у вас улажено?
— Быт я себе добуду.
— В перспективе жилстроительство грандиозное. Но
пока что придется подождать.

Ий
— Я подожду, — согласился Буков.
Замсекретаря парткома Гуров спросил:
— В армии тебя на политработе не пробовали?
— Нет. — сказал Bjkob.
— Почему так?
— А потому, — сурово сказал Буков, — что на фронте
я еще весь в пуху был, серенький. Политработники у нас
орлы были. Потому-то я там в человека оформился.
— Ну хоть агитатором можешь?
— Что сказать людям, всегда найдется.
— Значит, договорились. Материал мы тебе подбе¬
рем, — обрадовался Гуров.
— Важно не только, что сказать, важно, кто говорит,
а у меня пока для этого личности нет.
— Как нет? Вот же твоя партийная характеристика.
— Она на бумаге. Людям неизвестная. Докажу себя
па работе, тогда, пожалуйста, хоть на митинге.
— Обижаешься, что машиной тебя сразу не обеспе¬
чили?
— Машина у меня будет, мне ее организуют.
— Оборудование для монтажа не пришло еще.
— А тут один местный товарищ чутко подсказал, как
гложно из подручного материала подъемные средства со¬
орудить по известному ему способу, как во фронтовых
условиях.
— Это кто же такой?
— Так, местный.
— Если у тебя по производственной линии порядок,
почему про себя говоришь, будто у тебя личности нет?
— Правильно, пока нет. Но в ближайшее время обза¬
ведусь обязательно Тогда и давай нагрузку по силам.
— Ну, что ж, и дам.
Гуров задумался, потом сказал:
— Я ведь, понимаешь, сам из танкистов. Так что мы
с тобой почти родственники.
— Приятно, — сказал Буков.
Гуров обхватил руками свою ногу, твердо постучал
ею об пол. Спросил:
— Понятно?
Буков кивнул.
— Под Белградом, — сказал Гуров. — Но, как ви¬
дишь, живой и веселый, МАЗ водил до самого последнего
времени.

175
— На партийную работу плохие люди ие требуют¬
ся, — сказал Б}ков. — Нужны такие, которые сами себя
умеют выпрямить при любом положении.
Ни как общественник, ни как производственник в пер¬
вые дни Буков себя кичем примечательным не проявил.
Возможно, его не увлекали верхние слои рассыпчатого,
рыхлого грунта на вскрышных работах. Хотя расценка
на мягких грунтах была ие такая высокая, как на твер¬
дых, при усердии и на них можно было перекрывать нор¬
мы, а за сверхнормативные кубики платили вполне удов¬
летворительно.
С машиной он обращался вежливо, без особого любо¬
пытства к ее возможностям. Присматривался, прислуши¬
вался. Не то себя к ней приспосабливал, не то ее к себе.
Со сменщиками держался приветливо, но уклончиво,
не проявляя инициативы для дружеского сближения. Не
спрашивал, кто и откуда, и о себе тоже не докладывал.
Но к рассуждениям об особенностях машины прислуши¬
вался внимательно. Сам лично высказывался только в
одном смысле: если машина новая, то все ее данные в
техническом паспорте записаны. Но вот когда она обра¬
ботается и части ее притрутся, тут уже не по техниче¬
скому паспорту о ней судить, а по тем людям, которые
ею командуют. Машинисты понимали этот многозначи¬
тельный намек. И когда Буков добавлял, что на твердых
грунтах тяжелее работать, чем на мягких, соглашались
с ним, хотя это и без него всем было известно. Соглаша¬
лись в расчете на то, что Буков заговорит конкретно о
себе, о своем опыте на твердых грунтах.
А Буков, со своей стороны, ожидал от них того же са¬
мого.
Машинисты — народ тактичный. Хорошо зная, что на
мягких грунтах нельзя показать себя с лучшей стороны,
они пока что помалкивали. Человек выявляется в труд¬
ном деле. Пока они только присматривались друг к дру¬
гу, прицеливались со сдержанным достоинством людей,
знающих себе цену.
С водителями самосвалов, обслуживающих экскава¬
торы, рабочими-дорожникэми, электриками, буровиками
и взрывниками Буков знакомился охотно, с готовностью
выкладывая о себе все, располагая* тем самым человека
к откровенности.

176
Общаясь с людьми не своей профессии, Буков не про¬
являл особой заботы, чтобы создать о себе впечатление
как о человеке солидном, выдержанном, с собственным
мнением о жизни. Живо интересовался подробностями их
труда, и так, словно собирался сменить свою профессию
и только выбирает, какая поинтереснее, получше, повы¬
годнее.
После смены он охотно садился в кабину самосвала и,
сопровождая шофера в его поездках, присматривался к
маршрутам, к тому, как водитель ставит машину в забое,
вел разговоры с бывшими фронтовиками о войне, а с мо¬
лодыми ребятами тоже находил темы подходящие. Он
коротал свободное время с железнодорожниками, наблю¬
дая, как они кладут путь, проявляя интерес к устойчиво¬
сти вагонов-думпкаров. Беседовал с машинистами элек¬
тровозов. Затевал с ними дискуссию о том, какой транс¬
порт в открытых выработках надежней — автомобиль¬
ный или железнодорожный.
Взрывники, которые пока еще были без дела, дели¬
лись с Буковым своими соображениями. Первая их забо¬
та — расчетливо экономить взрывчатку, — когда после
взрыва получаются крупные, нетранспортабельные скаль¬
ные куски, их приходится штучно подрывать.
Канительно, требует расхода дополнительной взрыв¬
чатки, хотя и доходно: наряды на такие дополнительные
работы неплохо оплачиваются.
Конечно, взрыв на мелкое дробление облегчает рабо¬
ту экскаваторщиков, транспорта, шаровых мельниц, но
для подготовки таких работ нужно бурить больше сква¬
жин, быстрее снашиваются, буровые станки, долота ко¬
ронки, и получается перерасход взрывчатки. Поэтому ко
всему этому надо подходить с умом, с расчетом: с одной
стороны, зря не крошить породу, с другой — не давить
габаритные куски излишне.
В кернохраиилище Буков подолгу внимательно раз¬
глядывал колонки кернов, бережно уложенные в ящики.
Добытые из глубины недр, эти каменные колонки кер¬
нов как бы раскрывали будущее разреза, все пласты его,
каждый из которых обладал своими особенностями проч¬
ности, твердости, колкости.
Буков почтительно слушал молодого парнишку, гео-
лога-практиканта, который сановитым лекторским голо¬
сом стал давать ему пояснения, начав издалека: что при¬

\77
шлось пережить нашей планете, пока она не приобрела
современного и достойного вида.
Медная руда оказалась самым обычным камнем, мало
отличимым от пустой породы, в которой она была зажа¬
та, только по весу тяжелее и оттенком чуть погуще.
Услышав это, Буков с беспокойством спросил геолога,
может ли тот сам, на глаз, безошибочно определять, где
руда и где пустая порода.
— Могу, — сказал геолог.
— А как? — спросил Буков. — Какими приметами
руководствоваться?
— Чутье надо иметь!
— А если его нет?
— Надо развить практикой.
— То есть?
— Геологические структуры — это летопись планеты.
Каждый пласт — страница миллионолетия.
— Как на пне дерева, годы кольцами обозначаются?
Так, что ли?
— Допустим. Но геологические пласты запечатлевают
чудовищные катаклизмы.
— Значит, пласт может быть крученый, вроде сучка?
— Не исключено.
— Так как же угадывать?
— Надо учитывать все данные геологоразведки и ее
прогнозы.
— И на каждый забой имеются точные данные?
— В масштабе одного забоя разведка не ведется.
— Значит, надо самому соображать?
— Если в общих чертах познакомитесь с геологиче¬
ской структурой, вам легче будет ориентироваться во
всех ее частностях.
— Уступы я понимаю, — задумчиво сказал Буков, —
я их в кубометрах мыслю, но вот что планета пережива¬
ла, как ее всякие силы тут перемешивали, знать полез¬
но и интересно. И то, что миллионы лет от нас утаива¬
лось, обнаружить сознательно, с толком — совсем дру¬
гое дело, чем просто так кубики на-гора выдавать. —
Сказал раздумчиво: — На котлованах под гидростан¬
цию мне доводилось работать. Но там не добыча ве¬
лась, а просто выемка грунта. А тут получается: после
вскрышных работ главное — ни килограмма руды
с пустой породой ковшом не вышвырнуть в отвал.
Маханешь зря ковшом, выходит, вроде километр элект¬

178
ропровода выбросишь на свалку или штук пять снаряд¬
ных гильз орудия крупного калибра. А мы стреляные
гильзы даже в отступательных боях собирали и с собой
волокли, поскольку цветной металл — ценность.
Желание знакомиться с представителями разных про¬
фессий было у Букова не просто результатом общитель¬
ности, а обретенной еще на фронте расчетливой необхо¬
димостью.
Букову доводилось служить механиком-водителем в
танковой роте НПП, что на армейском языке обознача¬
ет: непосредственная поддержка пехоты. В последние
годы войны стрелковый батальон кроме штатных бое¬
вых средств, увеличивших многократно его огневую
мощь, располагал приданными ему могучими средства¬
ми усиления для свершения ударно-штурмовых пробив¬
ных действий.
Танковые взводы НПП закреплялись за определен¬
ными стрелковыми ротами. Стрелковому взводу указы¬
вался танк, за которым он должен наступать. Танки
шли на штурм, сопровождаемые самоходными установ¬
ками, которые вели огонь прямой наводкой и по ору¬
диям врага, и по его танкам при поддержке своих ба¬
тарей орудий разных систем. В стрелковом подразделе¬
нии обязательно имелось инженерно-саперное отделе¬
ние или даже взвод, на обязанности которого было за¬
чистить от мин пространство, удалить противотанковые
препятствия, оказать машинам помощь при плохом
грунте или при одолении глубоких противотанковых
рвов.
Кроме того, танкам содействовала и авиация. На
броню порой сажали пехотинцев, откуда они вели огонь
из автоматов и из ранцевых огнеметов.
Полосы для прорыва обороны врага на всю тактиче¬
скую глубину нарезались теперь узкими, время для их
преодоления давалось короткое, потому что насыщен¬
ность огневых средств стрелкового подразделения со
всеми приданными ему средствами усиления даровала
ему могущественную пробивную силу, что и называлось
высокой тактической плотностью.
Но главным и решающим во всем этом было отла¬
женное взаимодействие всех сил и средств, действую¬
щих как единый боевой агрегат.
Штурмовой бой по прорыву вражеской обороны про¬
водился обычно ночью.

V9
Он был ошеломляющим для врага, требовал от вои¬
на высокой психологической устойчивости, безошибоч¬
ной ориентации и четкого понимания маневра во взаи¬
модействии.
Организация такого боя в сложном и слаженном
взаимодействии всех средств усиления — это уже не
просто выучка, а искусство высокого дальновидного ко¬
мандирского расчета всех ступеней — способность ге¬
роического сосредоточенного мышления складывать во¬
едино действующий механизм, состоящий из, казалось
бы, несоединимых по своим свойствам и особенностям
боевых средств. Скорость танка и скорость самолета,
подвижность колесной артиллерии и подвижность само¬
ходных установок, различная дальнобойность калибров
орудий и минометов — все это надо слить в едином, не¬
прерывном наступательном огневом потоке, каждому
средству отводя на каждом новом этапе соответствую¬
щую возможностям и назначению цель для подавления.
Но бой — дело обоюдное. Бой, как указывают науч¬
ные источники, двусторонний акт, в котором выступают
две противоположные силы, неизбежно влияющие друг
на друга в процессе борьбы. Значит, надо обладать
в ходе боя героической способностью изменять тактиче¬
ские его приемы, если враг приспособился к ним, и по¬
ражать врага новым, неожиданным приемом боя. А это
возможно только при гибкой слаженности взаимодей¬
ствия, четко отработанных новых приемах боя.
Новое качество — не только высокая насыщенность
боевых средств, но и армейская образованность всего
личного состава, высокое понимание им всех возможно¬
стей каждого рода войск.
Для экипажей танковой роты НПП, где служил Бу¬
ков, стало обычаем задолго до боевой операции сводить
деловое знакомство с экипажами самоходных установок,
с расчетами артиллерийских и минометных батарей, с
инженерно-саперными подразделениями, с бойцами
стрелковых подразделений. И не только на совместных
учениях, где отрабатывалась тактика боя в сложном
взаимодействии всех родов войск.
Если прикинуть, таких учений в последний год вой¬
ны проводилось войсками больше, чем даже в мирное
время. И по своей трудности они отличались от обычно¬
го боя только тем, что в живой силе потерь не было, а
только в живом весе, несмотря на усиленное питание по

180
нормам переднего края. И если в бою старший командир
не всегда мог заметить какую-нибудь твою промашку,
нечеткость, то на учениях все засекалось без всякой
скидки на геройство в минувших боях. Этот чистый счет
на мастерство, умелость, воинскую культуру вызывал
жажду проявить себя с лучшей стороны не меньшую,
чем жажда подвига в бою.
Поэтому в условиях проводимых учений было не до
знакомств, не до сердечных разговоров между предста¬
вителями дружественных родов войск. Тем более что
на учениях каждый род войск желал показать свое пре¬
восходство над другим родом войск, так как чувство пат¬
риотизма имеет способность расширяться и сужаться в
зависимости от обстоятельств. Поражая цели, огневики
ревностно следили за тем, чтобы самоходники не припи¬
сали себе то, что сделали позиционные артиллеристы.
Авиаторы свои бомбовые воронки подсчитывали столь
же тщательно, как считают отверстия в мишенях бой¬
цы стрелковых подразделений.
Артиллеристы противотанковых орудий, выведенных
на прямую наводку, запальчиво утверждали, что они
чаще попадают в служившие мишенями трофейные тан¬
ки, чем танкисты, которые вели огонь с ходу по этим
же трофейным танкам.
Обломки дотов исследовали и диагностировали до¬
тошно, дабы выяснить, что послужило причиной их окон¬
чательного разрушения: авиабомбы, снаряды орудий
больших калибров или взрывчатка, дерзко подложенная
под эти доты бойцами инженерно-саперного подразде¬
ления.
Подвергались анализу скорость продвижения родов
войск, количество средств поражения, выпущенных ими
по целям в единицу времени, система и маневр огня
во всех подвижных моментах боя.
Каждый представитель своего рода войск испыты¬
вал при этом ревность к другому роду войск, высказы¬
ваемую подчас в недружелюбной форме. Армия есть ар¬
мия — старший критикует младшего, командир — под¬
чиненного. Но всегда можно найти равного себе по зва¬
нию, по должности и, не нарушая уставного положения,
выложить ему все, как понимаешь. В разговорах выра¬
жали недовольство, утверждали, что и сами могли бы
справиться при наличии одних лишь своих боевых

т
средств, без излишней поддержки со стороны приданных
сил.
Но существует привилегия для тех, кто участвует на
разборах учений, — здесь знание может спорить со зна¬
нием.
Когда же бойцы-коммунисты обсуждают на своем
собрании ход учений, каждый из них — добровольная
мишень для обстрела товарища: вызывай огонь на се¬
бя — это и есть самокритика по-солдатски, из нее по¬
том рождается ратный подвиг самоотверженности в бою.
В силу всех этих обстоятельств для дружественного
общения различных родов войск выбиралось время или
перед учениями, или после, в канун подготовки боевой
операции, в час отдыха перед ней, чем Буков и пользо¬
вался, как и другие члены экипажа его машины.
Бой есть бой — дело коллективное, мудреное, и по¬
сле каждого боя ума прибавляется для ведения нового
боя. Поговорить о минувшем, обсудить будущий — сол¬
датская необходимость. Но как? Торжественно, словно
на митинге? Не пойдет. Зачем же со своими своему ве¬
личаться? Лучше всего между собой по-солдатски, начи¬
стоту, но с подходцем, чтобы не коснуться, не задеть со¬
кровенного, пережитого, и вместе с тем для обоюдной
пользы. И чтобы всем было приятно слушать, чтобы ни
у кого не гасла охота свое соображение высказать, не
быть хуже других. И тут по натуре, свойственной наше¬
му человеку, отдавалось предпочтение тем, кто обладал
способностью говорить так, чтобы при этом не себя над
другими ставить, а другого раздразнить, вызвать на рас¬
суждения.
Эту фронтовую манеру усвоил и Буков, и владел он
ею не хуже других.
Поэтому, появляясь во взводе, которому назначалось
в бою следовать за его танком, Буков прежде всего со¬
ветовал, лукаво усмехаясь:
— Вы, ребята, главное, наизусть номер моей маши¬
ны запомните. Он счастливый. Если от брони отстанете,
повторяйте мой номер, не подведет.
— Понятно, значит, сам рванешь, а нас с одним
только названием номера оставишь?
— Потерять мне вас жалко, — задумчиво произно¬
сил Буков, — уж больно вы симпатичные. Только не
знаю, как вам за мной поспешать, разувшись, что ли.
Начальство из жалости к вам наметило рубежи для пе¬

182
редышки. Но у меня своих делов в машине до черта, мо¬
гу и позабыть, где для вас остановку делать.
— А мы тебе сами укажем. Танки нам приданы, а
не мы им.
Допустим! Ну а как же скомандуете, если вы та¬
кие полновластные?
— Постучим прикладом в броню, напомним.
— По мне немцы снарядами стучать будут. Шуму
всякого хватит.
— Для наружного наблюдения мы тебе на танке сво¬
его человека посадим, он по крышке башенного люка
колотить будет...
— Ну мало что он вдруг заколотит, может, ему про¬
сто до ветру захочется.
— Причина уважительная.
— Вот именно, хорошо бы заранее установить, что¬
бы стучал с толком, по сигнальной договоренности, —
мол, пешка отстала, огневую опасную точку просим по¬
давить, или даже, допустим, по личной нужде ему же¬
лательно. Если башковитый боец, так может угодить
во всем.
— Какой добренький! Думаешь, если со всех сто¬
рон железом прикрыт, так немец через него не достиг¬
нет? Нам-то со всех сторон виднее, как он казенную
твою машину пожелает испортить!
— Вот правильно, — согласился Буков. — Имущест¬
во у меня ценное. Желательно его зря не повредить. Су¬
нет какой-нибудь отчаянный фриц гранату под гусеницу—
испортит на ней обувку. У вас снайперы, пусть ока¬
жут любезность — за такими хулиганами присмотрят.
— Снайперов мы имеем. Присмотрят за твоей коляс¬
кой.
— Коляска у меня ничего, пока исправная, — сухо
сказал Буков. — На ходу.
— С полным удобством воюешь, как в самоходном
доте. А мы одной гимнастеркой от пуль прикрытые.
— Зато у вас ноги; правда, у некоторых даже голо¬
вы при них. Вот ежели она имеется в наличии и ежели
ею правильно пользоваться, большое удобство для боя.
— А ты этим удобством сам пользуешься?
— Мы кто — простые механики. Жми на рычаги —
всего делов. Это вам прозвание дали: пехота — царица
полей, — произнес с усмешкой Буков. — А сунешься ма¬
шиной на эти ваши поля царственные, от мин деваться

183
некуда, проходы, если саперы нечисто приберут, дочи¬
стить ие вашего ума возможность.
— А ты, видать, минами пуганный!
— Правильно, любитель, чтобы снарядами молоти¬
ли, а когда мина подо мной рвется, сильно вздрагиваю,
могу от этого ушибиться, блямбу на лбу набить.
— Значит, хочешь свою личную красоту сохранить?
— Желательно, по возможности.
— Ладно, есть у нас ребята сообразительные, выско¬
чат, покопаются щупом, обеспечат тебе пожизненное
пространство.
— Вот это приятно, — расплывался в улыбке Бу¬
ков, — а я им за это в одолжение из пулемета местность
буду прочесывать, чтобы обстановка была приятная для
работы. А если будет от них особое желание, можем из
орудия. Как закажут, так и будет.
— Скажи какой щедрый, снаряда не пожалел!
— Вы всего меня еще не знаете. Как первые траншеи
их минуем, подвезу на резвом на всю тактическую глу¬
бину. Пуляйте на ходу с брони сколько вашей душе
угодно, отдыхайте от пешего вашего хождения со всеми
удобствами. Транспорт мной обеспечен.
— А через противотанковый ров тебя как, вместе с
машиной на руках перенести? Или толкануть, словно по¬
луторку? Только весу в твоем агрегате, как в каменном
доме, ие меньше.
— Если с ходу не возьму. Бывает, закиснешь.
— Ни туды и ни сюды?..
— Именно.
— Мы от себя тебе сюрприз имеем. Бревна с нака¬
тов пачку связали. К корме привяжем. Вид, конечно, у
боевой машины получится некрасивый, зато на само¬
обеспечении.
— Вот за это спасибо, ребята!
— Спасибо тогда скажешь, когда мы тебя, как бо¬
рова, из ямы вытащим.
— Я это из вежливости, на всякий случай.
— Фамилия твоя как? Запомнить желательно, если
машина у тебя заглохнет, чтобы после войны ты случай¬
но ко мне в колхоз трактористом не зачислился. Мы ме¬
хаников только знающих будем брать. Из гвардейских
частей, с набором всех регалий.
— Они у меня вон на виду!

184
— Ладно, но мы тебя еще лично проверим. Если
подходящий, значит, считай себя зачисленным на выс¬
шую должность. Землю пахать — это тебе не танки фри-
девские сшибать, большая аккуратность требуется.
— А ты что, взводный, из председателей?
— Угадал.
— Ну что ж, значит, снова народ тебя выберет.
— Это почему ж так обязательно?
— Толковый ты мужик.
— Ты тоже ничего. В трактористы, пожалуй, ко мне
годишься.
— Ну, значит, поладили!
Буков пожал взводному руку, а тот ему.
Но это последнее вовсе не обозначало, что они дого¬
ворились насчет их будущей мирной жизни, а то, что со¬
вместные действия их в бою полностью согласованы
и обсуждены.
Хотя положено было обсуждать это несколько иначе,
вроде бы шутейное обсуждение было им больше по ду¬
ше, теснее по-человечески сближало, что для боя имело
часто решающее значение.
В этом же духе Буков беседовал с самоходчиками, с
артиллеристами, бойцами инженерно-саперного подраз¬
деления. Бойцы разного рода войск запоминали танки¬
стов, каждого из них в отдельности, и запоминали те
особые условия будущего боя, в котором им предстоит
взаимодействовать, оказывая друг другу обоюдные бо¬
евые услуги.
Так очеловечивался план боевой операции, очелове¬
чивалась взаимозависимость всех родов войск, ибо глав¬
ная повелительная сила в бою — человек, со всеми его
особенностями.
XVIII
Как бой, так и труд — дело коллективное. После со¬
вершенного Степаном Захаровичем Буковым тщатель¬
ного и досконального обозрения горнорудного хозяйст¬
ва карьера в сознании его четко отпечаталась картина
взаимодействия всех технических мощностей карьера и
людей, ими управляющих.
В комплексной бригаде объединяются представители
различных профессий, интересы которых не всегда и не
во всем гармонически совпадают. Существуют противо¬

185
речия. И если их с умом не преодолеть, возникает анта¬
гонизм. Так, например, для обрушения блока буровики
намечают в зависимости от горной массы частую или
редкую сеть скважин. Из таких же соотношений взрыв¬
ники определяют мощность зарядов: при норме не свы¬
ше двух процентов негабарита.
Хорошо, грамотно произведенное обрушение — залог
успеха работы машиниста экскаватора. Но если в забое
обнаруживается большое количество негабаритных глыб
или даже, допустим, две-три скального объема, маши¬
нист оказывается в положении спортсмена, которому на
штангу по небрежности надели вес, который не под си¬
лу даже абсолютному чемпиону мира.
Спортсмен, что же, посопит, посопит, подергается, убе¬
дится, что тяжесть не соответствует его возможностям,
и потребует, чтобы судьи исправили ошибку.
Машинисту хуже. Он должен во что бы то ни стало
освободить от негабарита фронт добычи и долго, терпе¬
ливо, настойчиво возиться с такой глыбой, ощущая пе-
ренагрузку машиной, испытывая чисто психическую,
нестерпимую боль в мышцах, до тех «белых пятен» в
глазах, которые появляются у тяжелоатлета в момент
поднятия рекордного веса.
Но если после подвига спортсмен испытывает счаст¬
ливое чувство удовлетворения, то машиниста, напротив,
охватывает ярость. И после смены он высказывает гор¬
ному мастеру свое мнение о нем в таких выражениях,
которые наша общественность считает недопустимыми.
Помимо прочего, негабарит бьет по добыче и, значит,
по заработку машиниста. Если, скажем, от неравномер¬
ной глубины скважин в подошве забоя остаются гребни,
то на них не поставишь строго горизонтально экскава¬
тор, возможен перекос, и машина от этого страдает.
Интерес буровиков: дать побольше скважин на не¬
сверхтвердых грунтах и поменьше на сверхтвердых —
нормы у них в метрах. А интересы взрывников: эконо¬
мить при всех обстоятельствах взрывчатку, но побольше
произвести взрывов.
Подобные противоречия существуют и у других пред¬
ставителей горняцких профессий, в том числе у транс¬
портников, которые предпочитают длинные маршруты
коротким. Премиальные получают с тонно-километра.
Бригада, в которую зачислился Буков, не считалась
передовой. И странным прозвучало предложение Букова

*83
проводить летучки не до начала рабочего дня, а после,
с целью выяснить, кто лучше всех работал в истекшую
смену.
Буков пояснил миролюбиво:
— Мы спорим, ругаемся, кто из нас хуже работал. А
почему же не выяснить, кто лучше? И ему удовольствие,
и нам приятно — стоящему человеку хоть руку пожать.
Вроде как перед строем вынести благодарность.
Произнес задумчиво:
— Самое скверное — это когда человек к плохому
привыкает. Легче всего к плохому привыкнуть...
Первая такая летучка затянулась. Но после бурных
споров большинством в один голос было признано, что
лучше всех в смене работал нынешний день бульдозерист
Васильев. И после того как не все охотно пожали ему
руку, Васильев, багровый, сконфуженный, вдруг взвол¬
нованно сказал:
— Вот, когда свои же признали, мог бы даже, не ухо¬
дя, на вторую смену остаться. Такое, значит, хорошее по¬
лучается настроение.
— Окрылился?
— Сами же вознесли.
— Так, на один день.
— Понравится — еще захочет.
— Желающие найдутся.
— Не ты ли?
— Все может быть...
С ходом времени тщательный разбор рабочей смены,
почему тот или другой заслужил первенство, обрел харак¬
тер интимного и глубокого проникновения в сущность
трудового дара каждого. И хотя премиальной надбавки
все это не сулило, люди дорожили высоким мнением кол¬
лектива, гордились им. Чувствовали себя осчастливлен¬
ными.
Однажды Буков пришел в контору рудника и попро¬
сил бухгалтера не без робости:
— Аполлон Григорьевич, не могли бы вы изобразить
в цифрах, сколько на небрежностях во всяком виде ра¬
бот каждый из нас в получку теряет. И второе: что полу¬
чится, если вообразить — нет никаких потерь. Сколько
тогда на руки получит...
Через неделю бухгалтер передал цифровые выкладки
Букову. Буков переписал их крупно на листе ватмана и

187
повесил на доску рядом с различными приказами. Потом
ка собрании сказал:
— Вот два наших цифровых портрета. Один некази¬
стый, на текущее время. А другой — мечта! Один обид¬
ный, а другой исключительно красивый.
Степан Захарович ходил на курсы по вводной части
общей характеристики геологии, слушал лекции по визу¬
альному определению сортов руд, регулярно посещал се¬
минар для механиков. Кроме того, он записался в конст¬
рукторское бюро на общественных началах машинистом-
пспытателем, поскольку такой штатной должности не
было.
И если к этому приплюсовать различного рода пар¬
тийные поручения, бытовые хлопоты о членах бригады и
даже регулирование их домашних конфликтов, на одного
человека нагрузка порядочная.
Для того чтобы сохранять при всех обстоятельствах
душевную и физическую бодрость и быть всегда «на вы¬
соте», Буков вынужден был вести строго расчетливую
жизнь, — как он говорил, «по армейскому расписанию».
Даже в приятной компании, с хорошей закуской, Бу¬
ков, взглянув вдруг на ручные часы, объявлял категори¬
чески:
— У меня, ребята, отбой.
И уходил на твердых ногах, неумолимо отказываясь
посидеть еще минут двадцать. Подвиг для умеющего и
любящего принять в норму немалый.
Вставал засветло, шел в карьер пешком. Для моцио¬
на и продумывания работы на сегодня.
Возвращаясь с рудника, расслабленно дремал в авто¬
бусе, но разом просыпался, когда автобус подходил к по¬
селку, там, где его ждало какое-нибудь дело или учеба.
В боковом карманчике у Букова всегда лежала акку¬
ратно свернутая бумажка, куда он с вечера записывал
себе задание, что ему надлежит сделать, о чем и с кем
поговорить.
Эту манеру он себе завел после того, как прослушал
лекцию «О гигиене умственного труда».
Однажды у него появилась запись: «Совесть сове¬
стью. Но определение оптимального варианта режима по
сортной добыче на счетной машинке — вещь!»
—Я не таксист, — сказал Буков на совещании дирек¬
ции рудника, — чтобы гонять экскаватор по территории
карьера, а вдруг кто внезапно закажет! Конечно, приказ

188
есть приказ. На все времена — закон. И обсуждать его
во время работы не следует. Но понять его я должен: как
понять, спрашивается? Вовсе не требуется, чтобы дис¬
петчер приказ объяснял мне по радио. Нужна строго
плановая перспектива. А ее оперативно вычислить по за¬
пасам на текущую неделю может быстро только счетная
машина — штабной инструмент, тогда я к маневру зара¬
нее готов.
— На каком руднике вы видели счетные машины?
— Читал, с людьми разговаривал, стоящее обзаведе¬
ние, — уклонился Буков от прямого ответа.
— И дорогостоящее!
— Самое дорогое обходящееся в любом деле — это
суета в конце месяца по выполнению плана добычи.
— Машина людей не заменит.
— Но мозги вправит тем, кто со штурмовщинкой
сжился. И цифрой, без дискуссии докажет наши ошибки.
— Конкретно, что вы предлагаете?
— На средства, сэкономленные по ремонту техники,
заключить договор с республиканским институтом кибер¬
нетики.
При этом Буков лукаво усмехнулся и хохотнул доб¬
родушно:
— Будет тогда над всеми еще одно высшее началь¬
ство — счетная машина. Вот я за то, чтобы ей штатную
должность предоставить.
И где бы, на каком уровне ни шло совещание, Буков
упорно сводил разговор к управлению производством по¬
средством техники, в чем его поддерживали многие спе¬
циалисты.
На совещании в областном комитете партии по вопро¬
сам партийной учебы Буков попросил слова и заявил:
— Вот в плане у нас лекции на тему «О научной орга¬
низации труда». А зачем?
По залу прошел насмешливый гул. Буков выждал, пе¬
реступил с ноги на ногу, выпил воды.
— Думаю, не только для чистого просвещения, но и
для того, чтобы коммунисты за это дело боролись. Вот,
например, счетная машина! Может она разработать опре¬
деление оптимального режима по сортной добыче. Вот мы
и не будем таскаться по территории всего карьера—кла¬
ды искать. Скажете, дорогая вещь, с обслугой и прочим.
Пересортица-то дороже обходится. Вот я коммунист. За
такую машину подаю голос.

139
Буков поднял руку и, не опуская ее, глядя в зал, ждал.
Попросил жалобно:
— Может, поддержите, а?
Стал считать, кивая. Оглянувшись на президиум, объ¬
явил, сияя:
— Большинство — «за»!
К залу:
— Спасибо, товарищи. — Снова к президиуму:—Ска¬
жете, пробивной, да? Но я у себя с коммунистами совето¬
вался. Дали наказ — жми! Партия как дело нынче по
всей линии жизни ведет? Научно обоснованно. Вот! Все! —
Посмотрел на часы. — Ив регламент уложился. Ну
как? — спросил шепотом Буков соседа. — У меня па бу¬
маге убедительнее, с выкладками. Но читать постеснялся.
— И правильно. Нечего жевать по написанному.
Буков досадливо поежился:
— Вот забыл сказать. Можно и подержанную купить.
— Давно этим болеешь?
— Инженер из нашего общественного конструктор¬
ского бюро на мой экскаватор свой экспериментальный
автомат поставил. Как машина в простое — сразу радио¬
сигнал автоматически. Хочу или не хочу, сигналит. Сразу
диспетчер из динамика на весь рудник: «В чем дело?»
Никто из машинистов не хотел такого у себя автомата. А
я согласился. Совесть совестью, а контроль посредством
автомата тоже гарантия. Техника! Разве на нее обидишь¬
ся, если даже она на тебя кричит? Ну и зажегся. Инже¬
нер объяснил дальнейшие возможности. Можно с челове¬
ка большие нервные нагрузки снять, чтобы не только че¬
ловек человеком командовал, но и автоматика автомати¬
кой.
— Культурно! — сказал сосед.
— А как же! Скинем с человека излишнюю нервную
нагрузку по оперативному руководству и контролю.
Жизнь?
— А ты там, в карьере, на руководящей работе?
— Когда план с присыпкой даю, — усмехнулся
Буков.
— Какая же у тебя все-таки должность? — допыты¬
вался сосед.
— Главная, — сказал Буков, — руду брать.,.
Обычно, дожидаясь порожняка, Буков не сидел без де¬
ла: выравнивал подошву забоя ковшом, производил пере¬

190
валку глыб, перелопачивал по сортам руды. Так что на¬
сыщенность труда у него была всегда высокая. После
смены, отдохнув, он уходил в другой забой, где работал
еще час, уже в качестве машиниста-испытателя. Програм¬
ма испытаний была сложная, включала задачи обнаружен
ния слабостей машины путем ее перенагрузки и даже из¬
лома. Здесь требовались виртуозное мастерство, пытли¬
вая наблюдательность, смелость, бесконечное терпение,
спокойное самообладание и выдержка.
Буков считал эту работу не только почетной, но и
приятной. Объяснял конструкторам:
— Человеку надо обязательно время от времени себя
тоже на чем-нибудь испытывать. Ну и, кроме того, вот
так собственноручно разберешься и поймешь: новая тех¬
ника не сразу дается. А то мы привыкли: давай новую.
Но прежде чем ее на производство выпустить, она обяза¬
на на перегрузках бессчетно раз надрываться. Но уж ес¬
ли выстоит—вещь.—Сказал задумчиво: — Мы вот так то¬
же новой конструкции танк испытывали в бою. Сгубили
боевую машину, когда их в излишке не было. А нам за
это в госпитале награды генерал повесил. Сказал: за то,
что всю программу испытаний выполнили! А мы как ввя¬
зались в бой — зашлись, забыли, что мы танковые испы¬
татели, сражение — это не пехотой в атаку бегать. Сна¬
ряды израсходовали, сунулись на таран, вне программы.
Но оказалось все полезным для конструктора, как и то,
что в нас попадания имелись. Просили танк нам оста¬
вить. Обещали — отремонтируем. Не разрешили. Погру¬
зили в вагон и уволокли в тыл.
А мы уже к некоторым недостаткам этого танка при¬
выкли и приспособились. Потом я читал: если испыта¬
тель к недостаткам машины привыкает, то он вовсе не
испытатель. Но тогда мы такого не знали. Воевали на
нем, и все. Обрадовались, что новый, а не после ре¬
монта.
Произнес печально:
—■ Командира экипажа посмертно наградили, но не
за испытание, а просто за геройство в бою.
— А вы кем были?
— Так, слесарем-механиком, на случай текущего ре¬
монта. Ну и механика-водителя место занимал, времен¬
но, конечно.
Сказал пылко;

191
— В человека я по-настоящему только на фронте
вылупился... И не сразу За то, что живой, несчетно раз
другим обязан. За каждый свой теперешний день. —
Смутившись, поспешно пояснил: — Я это так, к тому,
что жизнь — дело ответственное, а не просто существо¬
вание для своего удовольствия...
XIX
В начале Буков строго придерживался рамок инте¬
ресов своей специальности, выделяясь среди прочих
только числом кубиков грунта, вынутых за смену и за
квартал в целом.
Но именно это стало показателем, по которому его
стали выбирать в президиум собраний, где он до време¬
ни сидел, помалкивал. А затем даже выбрали в члены
строительного партийного комитета, главным образом
руководствуясь его хорошей биографией и производст¬
венными достижениями.
Буков сдружился с молодыми инженерами, увлек их
рассказами о войне, о которой говорил по-своему, не
столько о фактах героизма, сколько о мудрейшей орга¬
низации боя в соответствии с местностью, состоянием
инженерных укреплений противника и его огневых
средств, о том, как с ходом войны при растущей мощи
в подвижных средствах менялась тактика. Отсюда он
совершал хитрый рывок, переходил к рассуждениям о
подвижных транспортных средствах, делился своими на¬
блюдениями.
— Я понимаю, — говорил Буков. — Самосвал — ма¬
шина мощная. Но возьмите: ресурс мотора, горючее, ре¬
зина, текущий ремонт, дорожные для него покрытия, га¬
ражное хозяйство, на каждую машину опять же води¬
тель, который норовит больше ездок сделать и от это¬
го не всегда с полным кузовом.
Для хозяйственника чем самосвал хорош? При нуж¬
де можно на любые нужды использовать. Один в ремон¬
те, другой ходит. Дороги нет, недостроили, — так, зна¬
чит, в объезд. Машина до срока из строя выйдет — из
двух одну собрать можно.
На фронте как? У каждого калибра своя функция.
Тяжелый танк против пехоты не ходит — бронетранс¬
портер идет против пехоты! — а с рудника самосвалы
берут на стройку, будто простые грузовики. Это раз.

m
Второе — на самосвале с прицепом не поедешь. Элек¬
тровоз — он сколько вагонов тянет? На самосвалы пе¬
ресчитать — целую колонну. А водитель один. Скорость
на всем пути обеспечена, ни вправо, ни влево сворачи¬
вать не надо. Горючее тоже — по дешевке электроток.
Вагон — сто тонн!
— Так что же вы предлагаете?
— Я ничего не предлагаю, — спокойно поправлял
Буков. — Я рассуждаю. С пониманием того, что сейчас
без самосвалов на вскрыше нельзя. Но на что курс
окончательный держать, особо на нижних горизонтах?
Машины нам подкидывают в соответствии с планом
проекта — работать в основном на автотранспорте, а
железнодорожный вроде только вспомогательный. А ес¬
ли наоборот?
На фронте, бывало, назначают приказом удар на
главном направлении, а другой, послабее, на вспомога¬
тельном, но если на вспомогательном обозначится успех,
оно становится главным, и тогда туда все. Я вот и бес¬
покоюсь: железной дорогой сейчас вывозят не меньше
породы, чем на самосвалах, а она у нас все еще счита¬
ется только вспомогательным направлением. А может,
она основное, выгодное? Тогда как?
Говорил ободряюще:
— Вы, ребята, из-за состояния возраста не воевали,
учились. Но инженер кто? Командный состав. Вот и со¬
ображайте, какими основными средствами дело вести.
Немец по линии артиллерии полагал — пушки уста¬
рели. Очень на танки надеялся. А мы их орудиями би¬
ли, и до самого конца били. Так же и по линии желез¬
ной дороги — не устарелое это средство! Не паровоз же
теперь, а электровоз. И для скорой прокладки путей
машина изобретена — железнодорожный комбайн, —
кладет рельсы, уже на шпалах собранные. Насыпь
бульдозер навалит, самоходный каток обомнет, и клади
железную плеть — скоростное дело. И прочное. Вот го¬
ворили: танки — все, я сам танкист, я их обожаю. Но
самоходное орудие — тоже вещь. А в чем смысл? Та же
пушка, только не на колесах, на гусеницах. Проходи¬
мость исключительная, боекомплект при себе. Дал залп,
сменил позицию без суматохи.
Проломные средства — крупный калибр. Танку та¬
кой таскать невмочь и ни к чему. У него своя задача —
на всю тактическую глубину проскочить и там дров на¬

193
ломать противнику огнем и гусеницами, а потом и а
стратегический прорыв уйти.
Вот я и думаю — конечно, как машинист экскавато¬
ра, в своем масштабе: мне какое транспортное обеспече¬
ние нужно? Солидное, емкое. Нагрузил эшелон полно¬
стью, и фронт забоя мне подготовят соответствующий, и
я его выгребаю без мелкого частого простоя в ожида¬
нии, пока самосвал подкатит да пока он под ковш пра¬
вильно пристроится. Мне от больших, просторных емко¬
стей прямая выгода, но надо на карандаш взять, как тут
у меня с государственным расчетом, совпадает или не
совпадает? —- Пояснил: — Почему я так на вас ки¬
даюсь? Допустим, фактически мы потом на железнодо¬
рожный транспорт и переключимся почти полностью. Но
линия сейчас — на самосвалы. На них большие средст¬
ва потратят. Администрация должна будет оправдаться
в затратах, ну и придется ей за самосвалы цепляться,
тем более они предусмотрены как основное средство. —
Опять пояснил: — Сейчас не возражаю, я за будущее
сомневаюсь. А за него надо браться сейчас, за будущее,
если оно не за самосвал держится.
Сказал инженеру Струнникову с улыбкой, доброй и
благодарной:
— Ты вот, Сережа, сколько ночей недоспал, все на
бумаге рисовал, подсчитывал. У тебя какая цифра полу¬
чилась в итоге? Тонно-километр автотранспортом обхо¬
дится в одиннадцать копеек, а железнодорожным —
всего полторы копейки. Помножить на всю выработку
да на все года, большие миллионы получатся. Вот вы
про транспортер задумали — красивая вещь. Пока не¬
сосчитанная. Я их видел, транспортеры. Даже в кило-
метр-два. Но чтобы в девять! Это же как лавина, толь¬
ко высокоорганизованная.
Говорил ребятам:
— Вы на войне не были, без вас обошлись. Но за
это с вас причитается. Воевать вам надо тут, на этой ме¬
стности. И с умом. Без ума боя нет — драка. — Ус¬
мехнулся хитро: — Вы вот кино, книжки и другое вся¬
кое при мне здорово драчливо критиковали, то не так,
это не по-вашему. Возможно, это уму вроде физкульту¬
ры, полезно. Хотя и не во всем мне ваша такая гимна¬
стика нравится. Очень вы фасонитесь. Но ничего, сой¬
дет по мелочи. А вот на крупном так нельзя — только
7 В. Кожевников.

т
на словесности. Тут надо обстоятельно все средства про¬
верить и на полевые условия выходить, на передний край
то есть. Мирное существование тем нравится, кто не го¬
рит, а только теплится. Ум на ум — самый полезный
бой. Чтобы большую высоту взять. Вот как Сережа кор¬
пел: считал и интерес всеобщий высчитал.
Прихватив черновые расчеты молодых инженеров,
Буков и выступил на заседании партийного комитета
твердо, непреклонно, да еще по такому крупному вопро¬
су. И показал себя при этом спокойным, выдержанным.
Когда ему бросили реплику с вопросом об образовании,
Буков спросил иронически:
— У кого? У меня? Не самое высшее. Но расчеты,
которые я вам представил, товарищами произведены
по моему заказу. У них образование у всех самое что ни
на есть лучшее.
— Столько людей успели допросить, да еще с при¬
страстием, диспетчеров, водителей, дорожников — про¬
сто обвинительный акт!
— А у меня опыт, — сказал притворно-добродушно
Буков. — Служил в Особом подразделении, доводилось
всякий розыск вести.
— А теперь против кого же ведете?
— Зачем против? За! — удивился Буков. Добавил
твердо: — Я же слышал, на автобазе выступали люди:
пятьдесят процентов порожний прогон. А сейчас за что
автотранспорт борется? За то, чтобы порожних рейсов
не было. Под погрузкой стоят с невыключенным мото¬
ром, жгут зря горючее. Простой экскаваторов тоже. У
прикрепленной машины баллон, допустим, спустит, жди,
томись в бездействии. Водители сами толкали на то,
чтобы задуматься.
— А теперь вы толкаете?
— Не я, — улыбнулся Буков. — Дело!
Приняли решение создать комиссию.
Буков попросил жалобно:
— Только меня вводить ие надо. Сергея Струниико-
ва, пожалуйста. Сильно смышленый товарищ. А я толь¬
ко так, на подхвате. — Произнес извиняющимся тоном:
— Я знаете как волновался! Боялся, собьюсь или кто со¬
бьет. А вот слушали. — Признался, потупившись: —
Трусил, конечно. Поэтому, может, излишне на голос на¬
жимал. Заметили?

195
Секретарь парткома Лебедев попросил Букова задер¬
жаться, спросил, когда остались наедине:
— Ты что же, без разведки — и сразу в бой? Мы к
бюро этот вопрос готовили, занимались. Ну ладно, обо¬
шлось. А мог бы и сорваться.
Буков сказал:
— Самосвал, он где себя показывает? На выемках
грунта иод большое сооружение. А тут добыча на года
рассчитана. Транспорт не временный, а постоянный ну¬
жен. Чтоб он, как конвейер, действовал от завода, и за¬
воду только служил, и на стоимости продукции не силь¬
но отражался.
— Смотри, какой знающий!
— Это не от себя, от людей, — сказал Буков. Пояс¬
нил: — У меня память на хороших людей. От каждого
чего-нибудь прихвачу. — Сообщил радостно:	Вот	мо¬
лодые ребята, инженеры, приняли меня в свою компа¬
нию. Набираюсь полезного. — Попросил: — Надо бы их
транспортер тоже обсудить. Со свинцового рудника
предлагают гянуть. Руду, полагаю,—выгода, а насчет по¬
роды — это лишнее хватили: в отвал тянуть — себе до¬
роже получится.
— А свою жизнь как обустроил? Почему бессемей¬
ный? — спросил Лебедев.
— Не довелось.
— Подходящую не нашел?
— Нашел, да тут же и потерял окончательно.
— Война?
— Нет, в мирной обстановке.
— А моя при мне сохранилась, санбатская. Зашел
бы!
— Чего же, зайду, — согласился Буков. Помедлил,
помолчал, потом произнес увещевательным тоном: —
Только ты завышенно обо мне не думай. Я, по сущест¬
ву, с чужими мыслями только выскочил. В одиночку не
додумался бы.
Вышли они из парткома вместе.
Небо было просторное, звездное, светящееся, далеко
в пространстве зазубренная горная гряда с застывшими
потеками ледников на вершинах. Ветер с гор был про¬
хладный, с запахом родниковой воды. Лебедев кивнул
на горы:
— Вот он — холодильник и фабрика рек, на все
века. Солидное сооружение природы.

Ш
— Подходящее, — согласился Буков. — Но мы то-
же кое-что от себя можем выдать заметное.
— Для того и живем, — улыбнулся Лебедев щекой,
глубоко впавшей с бурыми следами шва.
— Откуда отметина? — осведомился Буков.
— Из воздушного пространства, — сказал Лебедев.
— Я фрица подбил, он меня тоже. Сыпались оба на па-
рашютах. Он в меня из парабеллума, а я его из ТТ при¬
ветствую. На земле продолжили. Фрицы на машинах к
месту приземления спешат. Ну, думаю, все. Но ведомый
сначала прошелся штурмовкой, потом сел, открыл обте¬
катель за кабиной, я туда — взлетели. Спасибо сказать
долго не мог. Ничего не получалось, пока щеку не заши¬
ли. Жена скобки накладывала. Боли не чувствовал, тре¬
вожился только: она у меня красивая, а я после такой
штопки, думал, получусь не очень. А все же до сих пор
любит!
— По этой линии я только ушибленный. Не органи¬
зовалось у меня счастье, — мрачно сказал Буков. —
Взошла на горизонт подходящая, на бензозаправщике
работала. В кино вместе ходили, и так просто. Я ее все
время нудил: «Учись»! И уговорил. Поступила в автодо¬
рожный техникум в другом городе. Написала, будто из-
за сильной любви ко мне только послушалась. Конечно,
спасибо за это. Но разве так только любовь выражают?
Ответил:	«Значит,	учись». И на этом писать кончил.
Она, конечно, обиделась.
Спросил обеспокоенно:
— Может, я чудной?
— Душевный. Вот ты кто, — твердо сказал Ле¬
бедев.
— Хватил через край, — застеснялся Буков. По¬
спешно пробормотал: — Ну, пока. — Свернул к стан¬
дартному дому — общежитию для холостяков.
XX
Как в тяжелые, нервные военные годы, так и в спо¬
койное послевоенное время Степан Буков в общем сох¬
ранял свой живой вес в норме с плюсом или минусом в
три-четыре килограмма. Терял он обычно от пережива¬
ний. Расстраивался для посторонних незаметно. После
смены походка становилась тяжелая, сердитая, если во

197
время работы от глупости других случались неполадки
и от этого он простаивал.
Он просто на глазах мог отощать, сидя в кабине экс¬
каватора и беспокойно поглядывая в дверцу с опущен¬
ным стеклом, когда случался простой. Если же все об¬
стояло нормально, он сидел в кабине экскаватора с вы¬
ражением блаженного отдыха на лице, какое бывает у
летчика, доверившего машину автопилоту. Только вся
разница: Буков с этим выражением на лице ворочал ру¬
коятями контроллеров, то беря их на себя, то отдавая
вперед, работал ногами на педалях, вертя головой то
вправо, то влево, поскольку не было у него такого при¬
бора — автомашиниста, на который можно положиться
почти как на человека. Это летчик может лететь по при¬
бору, на землю не глядя, по тысяче километров в час от¬
хватывать запросто. А у Букова каждый метр забоя —
серьезное, ответственное пространство. Тут, как Зуев лю¬
бил наставлять, надо все время аналитически мыслить и
оперативно оценивать каждый факт. Вот крупногаба¬
ритный кусок, можно его ковшом подцепить на зубьях
и свалить в думпкар, но ведь так и повредить емкость не¬
долго. Приходится сначала наваливать подушку из ме¬
лочи, а потом сверху положить крупный габарит. Вот
куски руды обнаружились, надо их подлопатить в сто¬
ронку, пока идет выборка породы. Потом, когда руда
пойдет, прихватить и эти куски. Клад не клад, а все же
ценность. Выскреб жилку на полковша — ювелирная ра¬
бота. А ковш не совок, емкость — вагонетка на восемь
кубов. Он сумеет и коробку спичек с земли поднять так
же, как глыбу камня многотонную.
Буков работает на дне карьера, на самом нижнем его
горизонте, у восточного борта, куда еще железнодорож¬
ную ветку не протянули, но будут тянуть, это точно.
Котлован налит тяжелым, жгучим зноем, синевато-
сизым от едкой загазованности свыше нормы. Буков до¬
говорился с директором карьера, чтобы вызвали верто¬
лет, вот он сейчас висит в котловане, как гигантский вен¬
тилятор, махает лопастями, проветривает помещение.
В кабине экскаватора поставлен кондиционер, но Бу¬
ков не считает справедливым, что у него может быть пер¬
сональная, относительная с пеклом котлована прохлада,
и поэтому включает свой кондиционер редко. Главное,
надо, чтобы скорее железнодорожную ветку наладили:
электровоз дизельным топливом не чадит, выхлопных

т
труб пе имеет. Самый гигиенический вид транспорта, по¬
мимо всего прочего!
Ребята шутили: по случаю запыленности надо требо¬
вать к спецовкам паранджу.
Буков с механиком карьера помозговал — пустили
дождевальные установки собственной конструкции. Под
сильным напором они не брызжут, а только водяной пы¬
лью взвешенные частицы обволакивают, освежают, ну и
воздух, конечно, увлажненный, прохладный.
Перед работой Буков всегда просматривает у бурови¬
ков взрывной паспорт, который дает геологическую ха¬
рактеристику фронта забоя, чтобы заранее точно знать,
с какими пластами придется иметь дело. В зависимости
с г этого и настраивается. Если сплошная порода, давай
темп. С выходом руды бди, чтобы не свалить ценный ма¬
териал в отвал. Пойдет рудное тело, сразу появляется
хорошее настроение — к самому себе уважение прибав¬
ляется-
Если руда бедная, то ее вывозят в специальный скла¬
дирующий отвал. Сейчас наука и техника еще не обес¬
печивают выгоду переработки бедных руд. Но, надо по¬
лагать, придумают дешевую методику, и тогда все в
дело пойдет — выцедят медь и из никудышной пока, ни¬
щей руды.
В среднем как получается? На тонну руды три куба
вскрыши, в год по вскрышным работам — пятьдесят
миллионов кубов, поделим на три — цифра хорошая
получается.
Когда забой обеспечен транспортом, а взрывники
раскрошили уступ по всему фронту по оптимальным па¬
раметрам и габаритов по норме не больше двух процен¬
тов, тогда работа идет без особых о ней мыслей — нервы
отдыхают, и ты можешь размышлять о чем угодно. Как
бы полуотсутствуешь на рабочем месте.
Утвердили проект транспортера ребятам — будет он
шуршать лавиной, поднятой над пустыней, над ущелья¬
ми на стальных мачтах. В горном теле для него будет
специальный туннель пробит. Говорят, что подобного
транспортера на планете пока еще не заводили. И тут
Букова грызет зависть — у него всегда слабость по этой
линии: присматриваться к специальностям других. Так
и тянет себя на новом деле испытать, ну просто какая-
то хищническая жадность. Привезли для прокладки туи-

i99
неля горнопроходческий комбайн со щитом и к нему це¬
лый букет буровых приспособлений со всяческими, даже
алмазными коронками. Могучий агрегат! Ходил вокруг
него Буков и даже холодел при мысли, что не он, а кто-
то другой будет на этой машине работать. Щемило
сердце так, будто чем-то на всю жизнь обидели, обошли,
недооценили. Страдал молча. И до сих пор страдает,
Подобное с ним было и тогда, когда в карьере рудника
появились первые самоходные буровые установки, —
тоже тосковал, завидовал, томился.
Восьмикубовый экскаватор — инструмент серьезный.
Но есть и шагающие, и роторные. Конечно, Степан Бу¬
ков на людях подавлял в себе чувство неукротимой за¬
висти, не высказывал сожаления, что его обходят выс¬
шей новой техникой, но наедине с собой страдал, томил¬
ся. И вот даже сейчас подымет глаза, поглядит на вер¬
толет — и тоже тянет туда, на высоту. Что он, не мог бы
у штурвала сидеть, как тот пилот в гражданском ко¬
стюмчике, при галстуке, в берете? Он, этот пилот, взялся
стальные, смонтированные опорные мачты по воздуху
доставлять на трассы транспортера. Вот какая штука
получается: воздушный подъемный кран и одновремен¬
но транспортное средство. Перспективная вещь! Есть
люди, которые стареют, а есть которые устаревают. Это
когда от новой техники отстают...
Буков включил рацию. Вызвал горного инспектора,
предупредил:
— У меня тут выход руды намечается. Пришлите гео¬
лога.— Затем транспортному диспетчеру доложил: — Го¬
товьте порожняк для руды через две ездки с породой.
Делал это он машинально, продолжая думать о сво¬
ем, постороннем для работы.
Вот Сережа Струнников и другие ребята-инженеры
занялись автоматическими устройствами. Как они выра¬
жались, с целью блокировать отрицательную психоло*
гию, чтобы человек на машине по рассеянности не со¬
вершал глупость и автомат его одергивал бы сигналом.
Вещь нужная! Но только техникой с отрицательной пси¬
хологией не сладить. Надо человеческими, надежными
способами.
Вот недавно у Букова тяжелый разговор был с быв¬
шим помощником машиниста Курочкиным.

ж
— Ты для меня, Курочкин, — спокойно сказал Бу¬
ков, — теперь бесперспективный. И на одних кубиках
тебе в бригаде не ужиться. Добыча у нас всех сверх
плана. За нее деньги хорошие платят. Но за подлость
вычетов в бухгалтерии не делают. Так что рекомен¬
дую: выкидывайся отсюда по собственному желанию.
Это я тебе не сердито говорю, душевно. Значит, пра¬
вильно.
— Пользуетесь своими званиями! — огрызнулся Ку¬
рочкин.
— Главное мое звание — человек, — сухо сказал Бу¬
ков. — По-человечески тебя и осуждаю.
— А у другого человеческие чувства давите.
— У тебя не чувство, а хищничество, жену у товари¬
ща крадешь.
— Так не я к ней, она ко мне привязалась.
— А почему?
— Значит, приглянулся.
— Чем? Физиономией?
— Ну и что?
— С Мартыном она вместе много горя перенесла, в
больших бедах намучилась. Ее понимаем, а тебе не про¬
стим. Отчего у Мартына лицо поврежденное? Работал
взрывником, запалил шнур, а какой-то охломон из укры¬
тия вылез. Мартын к шнурам кинулся — поздно. Обоих
покалечило. Его же и осудили за нарушение правил бе¬
зопасности. Он тогда за ней только ухаживал, а она его
отвергала. А как засудили, решила, что он допустил из-
за нее, от огорчения, рассеянность по линии предупре¬
дительной сигнализации. Ну и вроде чтобы искупить
свою вину, взяла и вышла за него замуж. На взрывные
работы его не берут, а лучше его взрывника не было.
Сначала пошел в разнорабочие, потом уж я его в обу¬
чение взял. А ученический заработок для семейного
среднего возраста обидный. Так он одну смену у меня,
а другую у транспортников подрабатывал. Почернел,
подсох. Наша бригада кубики брала, на него наряды
выписывала. А она окончила курсы клубных работни¬
ков, вернулась и, не дожидаясь того, как он сдаст на
машиниста, стала с тобой разгуливать, с мародером че¬
ловеческой неудачи. Так что вот, — сказал Буков. —
Бригада мне поручила, чтоб ты сгинул полностью и
окончательно со всех наших горизонтов. — Пояснил: —
Мы бы могли еще тебя в человека воспитать, но не поз¬

ш
воляет обстановка. Мартыну должны плацдарм обеспе¬
чить, чтобы он хмог машинистом себя показать. Так что
будь здоров и катись...
Буков закрепил каждый узел экскаватора — по ухо¬
ду, смазке, текущему ремонту — персонально между
членами бригады. Осматривая перед сменой машину, он
как бы получал коллективный портрет своих людей, за¬
печатленный в узлах машины. И если у кого дома было
неладно и это отражалось на уходе, он не делал сразу
резких замечаний по технике. Начинал ходить в дом к
этому человеку, исподволь, осторожно выяснял, что там
по ходу жизни случилось.
Мартыну он сказал так, будто между прочим:
— Вот интересный факт заметил: убьют змею, бро¬
сят на обочину, а змей к убитой приползает, положит на
нее свою голову и так лежит по нескольку суток, пере¬
живает. Змея. Существо хладнокровное, а мы люди...
Мартын помолчал, подумал.
— Ладно, стерплю, как-нибудь уладится.
Буков не счел нужным рассказывать Курочкину, что
У Мартына погиб ребенок, укушенный каракуртом, еще
когда Мартын работал в геологической экспедиции. Сы¬
воротки не было. Мартын повез ребенка в район па гру¬
зовике. От сильного таяния ледников река разлилась,
снесла понтонный мост. Мартын на автомобильной ши¬
не переправился с ребенком через реку, а потом бежал
до больницы шестнадцать километров, но ребенок умер
у него на руках. И Мартын не мог простить жене того,
что, когда она увидела в коляске ребенка ядовитого па¬
ука, испугалась, обомлела, закричала и только после
схватила рукой каракурта, хотя уже было поздно. Or
этого они и жили отчужденно.
Буков заходил к Мартыну в гости, вовлекал его жену
в деловой разговор о том, сколько будет получать Мар¬
тын, став машинистом, обсуждал, что им в первую оче¬
редь надлежит тогда приобрести.
— А ей, — говорил Буков, внимательно оглядывая
супругу Мартына, — ты сразу же на все шубу из цигей¬
ки построй в ателье на заказ. Шуба вещь капитальная,
на года!
Жена тревожно оглянулась на Мартына. Тот сказал,
потомившись, но твердо:
— Сделаем.

ш
Когда Мартын получил диплом машиниста, а свобод¬
ного экскаватора не было, Буков после трудного и рез¬
кого разговора с механиком карьера отдал свою машину
Мартыну, а сам до получения новой работал почти три
месяца на отвале, сгребал бульдозером пустую породу
в откос.
Но чувствовал он себя при этом вполне удовлетвори¬
тельно, не испытывал отрицательных эмоций оттого, что
работа на отвале не считалась почетной.
XXI
Вздымающаяся ввысь хрустальными кристаллами
ледовых вершин горная гряда обросла за минувшую хо¬
лодную, богатую снегопадами зиму многомиллионнотон¬
ной ледяной толщей, что предвещало хорошее полно¬
водье и, значит, обильные урожаи.
Весна выпала жаркая, и с каждым днем солнце па¬
лило все неистощимее, обдавало огненным зноем. И пло-.
дородные долины неувядаемо зеленели, напоенные до¬
сыта из бесчисленных оросительных каналов, сверкаю¬
щих на земле, как огромная кованная из серебра решет¬
ка.
Но то, что сулило изобилие долинам, стало угрожать
им бедствием.
Горные ледники — эти окаменевшие гигантские ре¬
ки, протершие себе русла по склонам и ущельям, медли¬
тельные, как тысячелетия, — пришли в движение; и от
силы нажима их вдребезги рушились скалы, из трещин
в горах образовались новые ущелья. Талые воды низвер¬
гались, словно сотни рек, падающих с высоты в бездну,
выбрасывая высоко водяную пыль, окрашенную немерк¬
нущей зловещей радугой. Горное безмолвие сменилось
гулом и грохотом полигона, на котором одновременно
испытываются все существующие могущественные сред¬
ства разрушения...
В карьере медного рудника, в этом самодельном сту¬
пенчатом ущелье, было душно и жарко, словно в чреве
гигантской печи, предназначенной для обжига колос¬
сальных керамических плит.
Дождевальные установки дымились паром — вода их
почти мгновенно испарялась. Даже сквозь брезентовые

ш
рукавицы нагретый металл воспалял кожу. Воздух был
сух, палящ и не утолял дыхание человека.
Разбитая взрывами порода и руда пахли едко, исто¬
чали жар, словно шихта, выброшенная из домны. Каза¬
лось, люди дышали пламенем. Почти всех перевели рабо¬
тать в ночную смену.
На дневной остались добровольцы-смельчаки. Или,
как сказал ласково и уважительно Буков, огнеупорные,
подходящие на все трудные случаи жизни ребята.
Он присоединился к ним, сославшись на свой афри¬
канский опыт. Заявил, что в Асуане, например, дождь—
такая же редкость, как в Сибири пальмы. И в сущ¬
ности, жара и холод — это только крайности природы,
которые со временем можно и урегулировать посредст¬
вом науки и техники.
Со своей дневной бригадой Буков повел себя строго
и наставительно. Высыпал в питьевой бачок горсть соли,
объявив, что это давний обычай мартенщиков, рабочих
горячих цехов, которому и надлежит следовать, чтобы
не утруждать зря почки и ие перерабатывать лишнюю
воду в излишний пот.
Запретил работать в одних трусах и без головных
уборов. Пояснил:
— Пускай будет лучше тепло, чем жарко. Зато не
опечешься, ие нахватаешься лишних калорий, отчего мо¬
жет получиться солнечный удар по башке или корпусу. —
И тут же заметил: — Были у нас на фронте неженки.
В теплую погоду брезговали в атаку бегать в стальной
каске, и что же? Не то что пулей, комком твердой земли
зашибало зря.
Сам Буков для примера отважно облачился в комби¬
незон и войлочную чабанью шапку и даже не сменил
кирзовых сапог на сандалеты. Сказал твердо:
— В этом обмундировании можно безопасно лезть
даже на ремонт неостывшего мартена. Конечно, тепло¬
вато, но зато, когда скину, сразу приятная прохлада.
Полная гарантия: ни инфракрасными, ни ультрафиоле¬
товыми, ни тепловыми лучами меня не прошибет. По¬
томлюсь в собственном тепле, и только.
Чтобы взбодрить людей, отвлечь мысли и чувства
от тяжких условий работы, воодушевить их, он призы¬
вал их к тому, чтобы возвыситься над «ночниками». И
не только тем, что добровольно пошли на изнурительный
труд, но и превзойти «ночников» по линии производи¬

204
тельности. Буков ознакомил товарищей с новым мето¬
дом, к которому он исподволь себя готовил и испытывал,
намереваясь применить этот новый метод только тогда,
когда доберутся до мощного рудного пласта, дабы сразу
«рвануть» добычу. На основе новых приемов «брать
стружку».
Буков разработал способ управляемого обрушения:
сочетание приемов разработки забоя в шахматном по¬
рядке с приемами разрушения. Это давало резкое уве¬
личение производительности труда при условии сравни¬
тельной однородности взорванной массы, без значи¬
тельных включений в ней каких-либо других промыш¬
ленных типов руд, подлежащих раздельной выемке.
После того как Буков разъяснил сначала теоретиче¬
ски, а потом продемонстрировал практически, в чем за¬
ключается его метод, якобы придуманный им только для
того, чтобы «утереть нос «ночникам», яростный рабочий
азарт овладел его бригадой. Они стали давать по полто-
ры-две нормы.
Применил этот новый способ Буков, руководствуясь
не столько жаждой славы, сколько, беспокойством. Раз¬
дельная выработка, перелопачивание горной массы тре¬
буют от машиниста экскаватора большого нервного на¬
пряжения, неутомимой зоркости. И хотя Буков снабдил
своих товарищей темными защитными, «курортными»,
очками, он знал, что очки не спасут глаза от ослепитель¬
ного светового сверкания. Наступит зрительное утомле¬
ние, а с ним промахи, небрежность в разборке горной
массы. Поэтому Буков выбрал забои для дневной сме¬
ны со сравнительно однородной горной массой, где спо¬
соб управляемого обрушения эффективен и не ведет к
разубоживанию руды и, значит, к потерям. Поэтому,
прежде чем вызываться руководить бригадой дневной
смены, он долго, тщательно продумывал, прицеливался
ко всем горизонтам, выбирая наиболее выгодные геоло¬
гические условия забоев для их выработки по новому
способу.
Буков хотел, чтобы подвиг людей, добровольно сог¬
ласившихся на тяжкие условия работы, был вознаграж¬
ден достойно и справедливо, как они того заслуживали:
высокими результатами их труда.
Буков знал по опыту войны, когда люди добровольно
вызывались идти на подвиг, и совершали подвиг, и да¬
же получали за него награды: если этот подвиг не ока-

т
зывал влияния на изменение общей обстановки, они
чувствовали себя перед товарищами так, будто только и
стремились к тому, чтобы «схлопотать» награду, а не
улучшить, допустим, позиции для всех. А если так, то
это скорее личная отвага, а не то, что солдаты называ¬
ют героизмом, то есть свершение смелого деяния ради
всех.
По горняцким понятиям то же самое. Уж если добро¬
вольно идти на тяжелые условия, то не ради того, что¬
бы «выставиться» перед другими, а во имя того, чтобы
поднять общую добычу, не скидывая с нее кубики на
трудности.
И когда дневная бригада начала обставлять «ночни¬
ков», Буков сумел добиться того, чтобы экскаваторы
оборудовали кондиционерами за счет внеплановых при¬
былей. И вскоре в кабине экскаватора был создан мик¬
роклимат, вполне приемлемый, не хуже, чем в кабинете
самого директора рудника. И бригада Букова разраба¬
тывала уже забои со сложной геологической структурой,
пользуясь отличным солнечным освещением, для того
чтобы зорко и бережливо отлопачивать руду по сортам,
что являлось, по существу, высшим классом виртуозно¬
го владения машиной.
Производительная работа металлургических печей
достигается наличием сырья однородного состава.
Поэтому можно смело назвать работу машиниста
экскаватора ювелирной, когда он не допускает попада¬
ния богатых руд в бедные или окисленных руд в сер¬
нистые.
Но только эти ювелиры работают инструментом, спо¬
собным перемещать горы. И в опытных руках стальная
полая глыба ковша обретает чувствительность челове¬
ческой горсти, копаясь и выбирая в забое сортные кус¬
ки руды, брезгливо отгребая пустую породу.
Но дело тут не только в умении, а в совести добыт¬
чика.
В бригаде Букова был машинист Игнатий Фырин.
Опытный, знатный экскаваторщик, обретший себе славу
на разных стройках, на выемке грунтов. Но в руднике
он работал недавно. На вскрышных работах первенство¬
вал, но, когда пошло рудное тело, здесь прежних навы¬
ков его оказалось недостаточно. И когда Буков заметил,
что Фырин погрузил в самосвал неотсортированную руд-

ную массу, он приказал шоферу опрокинуть кузов здесь
же, в забое.
Раздельная сортовая добыча руды в забое со слож¬
ной геологической структурой требует от машиниста экс¬
каватора такого же искусства, как, скажем, от пилота
бомбардировщика умения проделывать фигуры высше¬
го пилотажа, назначенные истребителю.
И когда Фырии в ярости выскочил из кабины экска¬
ватора, Буков, благодушно улыбаясь, объявил:
— На пол-литра! Разберу и свалю за пять с полови¬
ной минут. Засекай время.
Фырин ошеломленно сказал:
— Часов нет.
— На, держи мои!
Буков не справился за обещанное время. Сказал опе-
чаленно:
— Значит, с меня причитается.
— Осрамился на людях, — осуждающе произнес
Фырин. Посоветовал: — Больше не заносись.
— Не буду, — пообещал Буков.
И когда зрители разбрелись по местам, подсмеиваясь
над неудачей Букова, Буков, помрачнев, сказал Фырину:
— Ты понимаешь, почему я зашился?
*— Не сдюжил, и все.
— Не думал, что такая каша в самосвал повалена, на
перелопачивание главное время ушло.
— Хорош, — сказал Фырин. — Значит, ты всего-на¬
всего хотел меня обличить? Так я понимаю?
— Так, — согласился Буков.
— А пока что себя перед людьми осрамил!
— Лучше себя, чем тебя.
— Это почему же?
— Для своей пользы.
— Хочешь, чтобы я из бригады ушел?
— Отнюдь.
— Но ты меня все ж таки унизил. Хоть с глазу на
глаз, а унизил.
— Правильно, — сказал Буков. — Унизил.
— Все равно что по морде дал.
— Значит, дошло, — обрадовался Буков.
— Так как же я после этого могу с тобой ладить?
— А просто! Дай сдачи!
— То есть как это? — ошеломленно осведомился Фы¬
рин. — На хулиганство толкаешь?

207
— Зачем? Перекрой по сортности, только и делов.
— Вот ты какой политик!
— А ты думал...
— Хитрый!
— В обнимку со всяким не привык жить.
— А со мной не собираешься?
— С первого дня, как обставишь. При всех шапку
сниму. И братский поцелуй в щечку.
— Шутишь!
— Зачем! Кто кого. По обоюдному сговору.
— Ладно, — сказал Фырин, — но чтобы без офици¬
альности. Между собой.
— На одном самолюбии? И без всякой гласности.
Эта не известная никому борьба двух машинистов
длилась почти три недели. И все-таки Фырин не смог
превзойти выработки Букова. И однажды он признался
Букову огорченно:
— Не дотянуться мне до тебя, Степан. Извелся весь.
Все тянуло без перелопачивания пару лишних ковшей
свалить в машину, но рука немела. От совести.
Буков протянул руку Фырину, сказал, осипнув о*
волнения:
— Ну, Игнат, сильный же ты оказался, самого себя
пересилил! По-человечески ты меня обставил. Факт1
Себя же в кулаке зажал, не дрогнул.
— Мучался, — сказал Фырин. — Думал в ночную
уйти. Но не от тебя, от себя сбежал бы. Ну вот, решил
начистоту. Для ясности.
— А я ведь тоже душой болел, — сказал Буков. —
Осуждал себя. Вгорячах велел тогда шоферу из само¬
свала рудную массу вывалить. А может быть, пересорти¬
ца получилась оттого, что у тебя, допустим, дома какая-
нибудь беда, неприятность, и от этого рассеянно выемку
вел. А я сразу накинулся, не по-товарищески. Ну, извер¬
нулся, когда твое обиженное лицо увидел. Словчил. Что¬
бы поправиться, что ли.
Фырин произнес задумчиво:
— Помню случай. Перебежку делал первый раз под
огнем и второпях задницу горбом задирал. Так отделен¬
ный каску с себя снял и зад мне ею накрыл. Тоже был
правильный человек. Не сказал, что я от страха корчусь,
обшутил для бодрости.
— Я тоже правильными людьми обученный, — ска¬
зал Буков. — Ночью надо было к поврежденному на

208
поле боя танку добраться для его ремонта. А немцы
трассирующими снарядами по нему лупят. Говорю
старшине: «Давай обождем, пока огонь прекратят». А
он мне: «Немцы дураки, нам направление, где танк сто¬
ит, подсвечивают. Удобство создают. А ты: «Обождем».
Надо случаем пользоваться». Ну и доползли. А он чего,
старшина, опасался? Чтобы немцы окончательно танк
ие разбили. Поэтому и торопил. А про подсветку для
бодрости тоже выдумал.
— Душевный, значит, человек.
— А как же. Человек человеку не фигурой на всю
жизнь запоминается, а тем, чем он людям светит.
— Это точно,—кивнул Фырин. Помолчал, объявил:—
Но все-таки я тебя через пару месяцев снова вызову.
— Можно, — согласился Буков. — Только оформим
на бумаге по всем статьям. — Усмехнулся: — Я лично
большой любитель на людях чествоваться.
Но Букову не довелось выполнить свое обещание Иг¬
натию Фырину...
Миллионнотонная ледовая лавина ползла с нараста¬
ющей силой, сокрушая на своем пути все. Тугоплавкий
древний лед с вмерзшими в него валунами мог вторг¬
нуться в русло горной реки, перегороженной бетонной
плотиной водохранилища, питавшего всю ирригацион¬
ную систему долины.
Чтобы предотвратить бедствие, надо остановить ла¬
вину, выворачивающую каменные утесы скал, словно
ветхие пни. Но это невозможно. Оставалось одно: изме¬
нить направление ее движения, расчистить путь для ла¬
вины, отвести ее в глубокое ущелье, куда она бы низ¬
вергалась, разбиваясь вдребезги.
Военно-инженерное подразделение, подрывники-бу¬
ровики, горняки, механики, водители были направлены
на горный плацдарм, где должно было свершиться сра¬
жение с лавиной. И Буков тоже получил назначение
туда. Явился он обратно на рудник, отощавший, только
через месяц. Как-то смущенно, неохотно рассказывал о
себе:
— Ну, погорячился излишне, может, оттого, что уви¬
дел армейских молодых ребят, хотел доказать: бывший
фронтовик особо себя показать может. Подрывники рас¬
крошили горную массу, так что только разгребай буль¬
дозером на обе стороны. Работа все равно как на до¬
рожной стройке, ничего особенного. Но когда лавина

т
выползла и вроде остановилась в задумчивости: по на¬
шей, специально для нее проложенной трассе ползти или
по своему маршруту, — тут ее бомбить с воздуха креп¬
ко начали. Ну, я зашелся. Кинулся на бульдозер и на¬
чал перед ней последнюю зачистку пути производить-
Потом, гляжу, напирает она своим боком на фундамент
ретрансляционной телевизионной мачты, сооружение
дорогое, и пошел вроде как на таран. Головная часть у
лавины — так вроде самоходной крутой сопки. Крупно¬
габаритный камень, битые льдины, деревья выворочен¬
ные, всякое там намешано. На машину весь этот хлам
сыплется, кабину замело, завалило, видимости никакой.
Не понять — не то я на нее жму бульдозером, не то она
машину волочит. Вспороли потолок кабины и через верх
меня вынули. Почти к самому краю пропасти приволок¬
ло. Смотрел потом вниз — душа замирала. Хоть, конеч¬
но, ребятам чистосердечно руки жал, благодарил за спа¬
сение, но уж полностью, как гражданский совестился.
Хорошо, что орденские планки не нацепил. Сошел бла¬
гополучно за штатского. А лавину что ж, свергли. На¬
таскали на гору техники. Больше, чем у нас на руднике.
— Почему сразу не вернулся?
— Задержался. Ученые велели после обрушения ла¬
вины пролом, для нее проложенный, заделать, железо¬
бетонную стенку построили, чтобы ледниковый режим
восстановить. Мол, этот год исключительный. А в нор¬
мальные нечего зря лавину в ущелье сбрасывать. Вода
— ценность государственная. Значит, надо ее беречь.
А если в случае чего снова опасность нарастет, в желе¬
зобетонной стене камеры для взрывчатки имеются. Рва¬
нуть, и все в порядке. Снова в ущелье лавина свалится.
Не обижают зря природу. Считаются с ее привычками,
ну и с хозяйственной выгодой. — Вздохнул, произнес
мечтательно: — А вообще гам в горах красота выше
всякого воображения. Видимость простым глазом, как
сквозь стереотрубу с НГ1. Ну и прохлада приятная. Не
то что здесь — пекло. Отдохнул, как на курорте...
То, что Буков в первые же дни в снежных горах прос¬
тыл, заболел и, скрывая заболевание, работал, самодея¬
тельно лечась только таблетками кодеина, об этом он не
счел нужным рассказывать, как и не сказал о том, что
вовсе не вгорячах бросился с бульдозером на лавину, а
нес на машине дежурство в самом опасном месте, у те¬
левизионной вышки. Погребенный обвалом, он находил¬

210
ся больше десяти часов почти бездыханный, сдавленный
смятым кузовом бульдозера, пока его выкапывали солда¬
ты инженерного подразделения. Выкапывали из ползу¬
щей лавины и освободили лишь тогда, когда головная
сопка ее уже приблизилась к обрыву ущелья.
И смущен Буков был вовсе не тем, что его, бывшего
фронтовика, выручили молодые солдаты. Его смутило
то, как они отнеслись к своему подвигу. Они радовались
открывшейся возможности отважного риска, и каждый
подробно, но спокойно говорил о своих переживаниях,
словно ученик после экзамена по не столько трудному,
сколько интересному предмету. А один из них, долговя¬
зый, с челочкой, заметил Букову, добродушно улыбаясь:
— Вообще целесообразней было б использовать
инерционную силу лавины. Отгребая ее борт, нужно бы¬
ло следовать ее движению, а не идти навстречу ей. Тог¬
да масса лавины, оказывая давление на бульдозер, уси¬
ливала бы его мощность. Только и всего.
— Это ты сейчас придумал? — угрюмо осведомился
Буков.
— Нет, почему же. Простейший закон механики.
Эти молодые солдаты ие испытывали благоговейного
восхищения, не удивлялись тому, как за кратчайшее
время удалось доставить сюда, в неприступные горы,
столько сложной, могущественной техники, проложив¬
шей путь лавине в ущелье, чтобы сбросить ее туда.
И когда Буков с похвалой отозвался о работе взрыв¬
ников, те ответили ему с загадочной ухмылкой, что во¬
обще на крайний случай любое подразделение стратеги¬
ческого назначения могло создать специальный проход
для лавины, послав особо сильное средство разрушения
с любого дежурного, очень отдаленного боевого поста с
точностью попадания плюс-минус три метра.
— Уж очень вы, ребята, какие-то самоуверенные, —
огорченно сказал Буков.
— Мы же перед выходом в полевые условия прово¬
дили занятия на макете с рельефом данной горной мест¬
ности, с учетом возможных вариантов применения мно¬
гих соответствующих технических и боевых средств.
— А если б лед такую силу и скорость набрал, что
всех нас тут вдруг завалило б обвалом?
— С самолетов были выброшены на лавину р раз¬
ных точках передатчики в особо прочных контейнерах.
Движение ее на всех этапах под контролем. Внезапность

m
исключена. И бомбардировочная авиация могла провес¬
ти предварительное обрушение снежной массы до подхо¬
да лавины.
— А если б погода не позволила авиации действо¬
вать?
— Обрушили бы ракетчики. Для них погодные усло¬
вия не имеют абсолютно никакого значения.
— Значит, так выходит, — задумчиво произнес Бу¬
ков. — Все вы считаете себя шибко высокоорганизован¬
ной материей, все вам ясно.
— В общих чертах по тактической разработке опе¬
рации, — пожал плечами солдат.
— А отец у тебя кто? — осведомился Буков.
— Работает в районной ремонтной мастерской сель¬
хозтехники слесарем.
— Фронтовик?
— Конечно.
— Приятно, — сказал Буков.
— Что именно?
— Ну то, что отец у тебя живой, здоровый.
— А вы служили в армии?
— Довелось, — признался Буков. Стал рассказывать
с фальшивой живостью: — В нашей роте, понимаешь,
знаменитый кот жил. Шерсть рыжая. Отважный, ну
просто герой. Артиллерийский бомбовый налет. А он с
полным душевным равновесием ходит, о сапоги трется,
хвост трубой. А трупных этих крыс, по габаритам боль¬
ше его, от которых деваться нам некуда, наповал драл.
Он только и спасал. Без него пропали б, заели. В гене¬
ральский блиндаж кота одалживали. И имя коту дали
со званием—Сержант. Но до старшины не дослужился.
Немцы атаковали, в наших же траншеях — рукопашная,
и вот кот-сержант в морду фрицу кинулся, а фашист его
с себя сорвал и об землю. Не уберегли кота, такая обста¬
новка, значит, сложилась... и себя многие тоже не убе¬
регли.
Молодой солдат сказал твердо, глядя в глаза Букову:
— Я понимаю вас. Боевые учения — это не то, что
война. Так?
— Я же только дразнюсь, — взволнованно сказал Бу¬
ков. — Нам бы тогда хоть половину того, что у вас те¬
перь по боевой технике, даже осьмушки хватило б. Из
зависти весь разговор... — Пояснил: — Я хоть и быв¬
ший солдат-механик, ходил вокруг вашей армейской

т
техники, которой вы свободно управляете. Получилось,
вроде как однополчанина после многих лет разлуки
встретил, — я его хлоп развязно по плечу:	«Здорово,
Ванька!» А он, бывший подначальный мне рядовой, те¬
перь профессор. Понятно? Что я в данной ситуации пе¬
реживаю... Думал, в армии я и сейчас — вполне, а ока¬
зался вроде пожилого родственника. Даже вон пошел
таранить борт лавины, а надо было по закону механики
ее инерционную силу использовать.
— Героически действовали!
— Героически?! — усмехнулся Буков. — А из башки
выпало: всесторонне мгновенно всю обстановку прики¬
нуть. Односторонность допустил. Так считаю! Геройст¬
во люди на фронте совершали именно культурно, по-во¬
енному грамотно. А я на одном нерве. Значит, позабыть
успел, в чем его настоящая суть. — Произнес осуждаю¬
ще: — Все отчего? От беспокойства. Хотел вам, моло¬
дым, доказать, какие мы, старшее поколение. А получи¬
лось не то.
— Мы боевой листок выпустили с описанием вашего
подвига.
— Ну и зря, — поморщился Буков. — Любой инс¬
пектор по охране труда разъяснит: не подвиг, а нару¬
шение. — Но сам бережно запрятал этот боевой листок
в бумажник. И потом перечитывал, испытывал благого¬
вейное волнение от возвышенных слов, которые столь
торжественно звучали в годы войны, прославляя тех,
кто бесстрашно жертвовал собой ради других.
XXII
Счастливы те люди, которых работа радует. Те, кому
она только в тягость, несчастливы.
Легкое, нежное, еще только теплое пламя восхода ок¬
рашивало край неба над бывшей пустыней, но Буков
прямо с аэродрома поехал на такси в рудник, томясь
жадным нетерпением.
Помощник машиниста экскаватора Коля Чуркин спал
на кошме возле машины, намотав на голову одеяло и
зябко поджав к животу загорелые голые ноги.
Буков на время командировки в горы впервые допу¬
стил Чуркина к длительному самостоятельному управ¬
лению экскаватором. И чтобы убедиться, оправдал Чур¬
кин доверие или нет, Буков с озабоченным, как у снай¬
пера на боевом дежурстве, выражением лица осматри-

213
вал машину. Ковш выскоблен, потертые зубья блестят,
но нигде не побиты, не выщерблены. Все узлы смазаны.
В кабине аккуратно прибрано.
Потом Буков осмотрел забой. Угол откоса соблюден
правильно, состояние подошвы приемлемое, без гребней.
Экскаватор стоит без перекоса, прочно опираясь всей
поверхностью гусениц на грунт, надежно, устойчиво.
И только после всего этого Буков благодарно и лас¬
ково улыбнулся своему помощнику, хотя тот не мог уви¬
деть этой ценной улыбки своего наставника и продолжал
спать, не ведая о такой награде.
Буков влез в кабину машины и расположился на си¬
денье, мечтательно прикидывая, как он начнет брать
стружку с откоса, где он приметил выход крупногаба¬
ритного валуна. Извлечение многотонного валуна—дело
хитрое, кропотливое и не всегда безопасное, если моно¬
лит на значительной высоте. Объем и конфигурация ва¬
луна обнаруживаются только по мере зачистки. И чем
больше валун теряет упор, тем скорее может внезапно
низвергнуться. А надо в точно уловленное мгновение
подхватить его ковшом и плавно, бережно сдвинуть на
подошву забоя. Опустить туда, где бы валун не мешал
дальнейшей выемке горной массы, и, кроме того, суметь
освободить от него ковш.
Хотя канитель с большим валуном — дело убыточ¬
ное и отражается на заработке, Букову всегда было при¬
ятно вступать в сложное единоборство с огромной округ¬
лой глыбой. В памяти он хранил все свои негласные ре¬
корды по извлечению таких тяжестей.
Так же увлекательно было разрабатывать забой в
сложных геологических условиях, когда горная масса
обретала тенденцию к оползанию и он, как бы чувствуя
нависающее движение пластов, вел выемку, хитро, про¬
зорливо угадывая опасность, укрощая ее, управляя ею,
вынуждая ее работать как разумную силу разрушения.
Машина для Букова означала большее, чем сказано
казенно в ее паспорте:	«Одноковшовый полноповорог-
ный экскаватор типа прямая лопата на гусеничном хо¬
ду»-
Он чувствовал машину как продолжение самого се¬
бя. И поэтому, иногда мнительно прислушиваясь к ней,
сетовал, как на собственное здоровье:
— Что-то у меня сегодня при перепуске в зубчатых
передачах шумок какой-то подозрительный объявился.—

ш
Говорил встревоженно, как иной товарищ, потреби¬
тель валидола, говорит о своем давлении, о пульсе.
Если комната Букова в общежитии свидетельствова¬
ла, что тут живет холостяк, не заботящийся о своем бы¬
те, то кабина экскаватора Букова, напротив, выглядела
весьма уютно. Нарядный полосатый чехол на сиденье.
Б железных держалках горшки с цветами. Термос. На
стене зеркало и штепсель для электробритвы. Под нога¬
ми коврик.
Уборка, смазка машины — обязанность помощника.
И когда Буков взял себе в напарники Николая Чуркина,
ярко-желтоволосого, плечистого парня с мягким широ¬
ким носом и всегда сердито поджатыми губами, он ска¬
зал ему лаконично:
— Чтобы как персональная «Чайка» у министра, все
блестело, сверкало. Понятно?
Буков привередливо придирался к Чуркину только
по этой линии. Но когда убедился, что Чуркин теорети¬
чески машину знает, он стал смело сажать его на свое
место и сурово ободрял:
— Покалечить ты мне что-нибудь обязательно дол¬
жен. Но без этого не научишься. Без неприятностей ни
техники не постигнешь, ни правильной линии в жизни.
Валяй! Порть мне машину. Но пусть из тебя смелый ма¬
шинист получится, а не подручный при механической
лопате.
Сам Буков уходил дальше от машины, чтобы не
слышать скрежета ее ходовых частей, глухих ударов
ковша о грунт, отчего у Букова начинала болеть голова,
словно стукнул ее теменем о железо. И только после то¬
го, как Коля Чуркин наловчился самостоятельно управ¬
лять экскаватором, Буков решился передать помощнику
свое интимное, сокровенное знание машины, переведя
его как бы на высшую ступень, где уже требуется пости¬
жение всех тонкостей мастерства. И наряду с этим Буков
высказывал ему свои суждения о жизни, так как пола¬
гал: подлинный мастер — это человек, который не толь¬
ко на машину, но и на все прочее обязан иметь опреде¬
ленный, твердый взгляд, присущий передовой личности.
Буков говорил Чуркину после чувствительной кино¬
картины на тему о том, что все со всеми должны быть
добрыми:
— Ты, Коля, имей в виду, слово гуманизм для
коммунистов не сезонное. Оно — наша сущность и цель

215
историческая. Всем нам желательно, чтобы каждый стал
получше во всем. Но вот, допустим, ты зуб у ковша сло¬
мал. В чем дело? Техническая беспечность? Не только.
Нет уважения к людям. Геологи руду искали? Шахтеры
ее добывали? Мартенщики сталь варили? В механиче¬
ском ее обрабатывали? Каждый на это дело свою жизнь
тратил, и никто этой доли своей жизни обратно получить
не может. Отдали ее в изделие кому? 'Гебе! А ты ее ис¬
портил! Ну, я, допустим, попрошу, кладовщик выдаст
новый зуб, и все. А сознание твое, если оно есть у тебя,
прощать тебе не должно! И если оно не прощает, значит,
ты гуманист. А ежели списывает, то ты, значит, еще в
человека не оформился. И гуманизм для тебя вроде как
только скидка, чтобы меньше с тебя спрашивали.
Вот, скажем, война и гуманизм — несовместимо? А в
чем ом у нас жил? В героизме. Что это значит? Самому
кинуться в смерть, когда это дает возможность облегчить
товарищам положение в бою. С таким, значит, расчетом,
наивысшим, человеческим.
При всем этом, конечно, ненависть к врагу. Но откуда
в нас эта ненависть? Опять же от гуманизма. Фашизм —
бесчеловечное зло. И вся наша злость нацелена на него
беспощадно. Но вот расколошматили мы их. И скажу те¬
бе прямо. Самое трудное было в Германии солдату себя
превозмочь. Стать там нужным человеком среди чужих
людей, когда дома в тебе невосполнимая нужда.
И когда наши солдаты помогали трудящимся немцам
во всем, я тебе прямо заявляю: бессмертие в нашем чело¬
веке в чем состоит — в моральной силе коммунизма.
Лучшие люди в Германии, как и везде,— коммуни¬
сты, антифашисты. Они нам светили. Но я тебе про один
факт расскажу.
Дежурю по комендатуре. Приходит пожилой немец с
продолговатой собакой на кривых лапах, вся в рыжих
кудрях, ошейник со значками. Немец говорит: «Я анти¬
фашист и желаю от вас получать дополнительный паек».
Мы от себя их давали бывшим узникам концлагерей.
«Антифашист? А чем докажете?»
Просит кусок сахару, кидает псу. Тот, конечно, на ле¬
ту хап. А пожилой немец командует:
«Фон... Гитлер!»
Собака сахар тут же выплюнула. «Фон» — значит
«от». Выходит, от Гитлера. Ну, смех, конечно.
Немец спрашивает:

216
«Ну, убедились, что я вот даже животное в антифа¬
шистском духе воспитал?»
Что скажешь? Не то нахал, не то жулик. Гнать в шею?
А вот мы ему бумагу выписали, чтобы он с этим номе¬
ром выступал на народе. За каждую чуточку мы тогда
хватались, чтобы население от себя могло антифашист¬
скую пропаганду вести. Немцев на немецкий патриотизм
вызывали, чтобы они ради своей родины помогали нам
восстанавливать хозяйство в городе.
Вот зубного врача-частника надо было уговорить,
чтобы он прием больных начал вести. Так мы к нему об¬
ратились в высшей степени уважительно: «Сейчас, когда
в трудный час Германия смотрит на вас с надеждой, вы
не пройдете мимо нужд своего народа, как истинный
патриот своей родины». Расчувствовался. Заплакал. Сог¬
ласился. Собственные медикаменты и инструмент в боль¬
ницу принес. Стал лечить народ.
Вдумчиво, терпеливо людей искали. Чтобы немцы на
немцев же работали вместе с нами. А откуда у нашего
солдата этот опыт людей на доверие вызывать, пере¬
убеждать? Да из нашей же собственной истории. После
революции пришлось многих, не признающих Советскую
власть, но не ее люгых врагов, переуговаривать просто
народу служить, Родине. И соглашались сначала на этом
основании, а потом многие из таких стали выдающимися
советскими гражданами.
И Буков снова повторил:
— Отсюда для коммунистов гуманизм дело не сезон¬
ное, а вечное, на все времена. Так что ты, Николай, это
себе заметь. А то я засек, ты это слово понимаешь как
приложение, а не как сущность всех наших дел...
Подобные беседы Буков вел со своим помощником,
полагая, что они важнее технических рекомендаций, ус¬
ваивать которые полно, глубоко может только тот, у ко¬
го развито понятие главного назначения труда человече¬
ского, его исторической нацеленности.
И как сам Буков по прибытии на рудник старался по¬
знакомиться с особенностями труда всех профессий рабо¬
чих рудника, так он и Колю Чуркина понуждал понять
особость труда всех других горняцких профессий, утвер¬
ждая:
— Человек сам к себе добренький. Бывает, без всяко¬
го смущения себе промашку простит, спишет- Сам себя
кто же обижает? Но труд — это занятие коллективное,

т
совестливое. Допустим, ты свалил на думпкар крупнога¬
баритный обломок к борту. Нарушил центровку. С тебя
какой спрос? Дать кубики? Ты их и дал. А вагон идет с
перекосом. Шейки осей от перегрузки преждевременно
стираются, изнашиваются. Машинист электровоза чувст¬
вует... Один думпкар с опасным креном. Ведет состав за¬
медленно... Так от одного личного небрежения по всем
звеньям потери.
Самые лучшие — это те, у кого зоркости хватает при
своем труде обо всем пространстве страны думать. Этой
есть высшая человеческая квалификация при любой про¬
фессии.
Попросту называется — по-коммунистически рабо¬
тать. И за себя, и за всех — тогда эффект! Тогда ты лич¬
ность!
Не потому, что на фронте мужчин было много, а жен¬
щин мало,— всю жизнь Буков сохранял застенчивое,
благоговейное чувство к женщине.
Шагая по освобожденным пространствам разоренной
фашистами земли, он видел безмолвный героизм жен¬
щин, ютящихся с детьми у печных остовов в шалашах из
всякого хлама.
Буков был убежден, что, воюя «на всем готовом»,
солдаты невосполнимо задолжались перед нашими ма¬
терями и женами. Он не терпел развязных разговоров о
женщинах. Говорил Коле Чуркину:
— Насчет равенства мужчин с женщиной... Ну, это
еще как сказать... Поначалу следовало историческую
подлость подправить. А с ходом нашего времени надо
женщинам особые привилегии выдать, как им и положе¬
но, за то, что они даруют жизнь новым людям. Их, зна¬
чит, в себе вынашивают. И чем лучше им жизнь обста¬
вить, тем в дальнейшем получше люди будут получать¬
ся...
Вот, к примеру, мой отец всего три класса приходско¬
го прошел, кочегар, а как рассуждал? «Плохое о жен¬
щинах эксплуататоры специально придумывали, чтобы
им за равный с мужиком труд платить меньше». До того
как я на свет родился, он мою мать Нюркой звал. Или
Морковкой за румянец. А как на свет я объявился, стал
до конца своей жизни обращаться к матери на «вы» и по
имени-отчеству. Из благодарности за потомство.

т
Учти, мы, мужики, по одяой смене вкалываем, а все
трудящиеся женщины — по две. Одна смена на производ¬
стве, а вторая смена по быту — дома. И еще не извест¬
но, какая тяжелее.
Когда электрик Шумилов, ремонтируя кабель экска¬
ватора, подмигивая Чуркину, стал нести похабщину про
укладчицу пути Марфу Пчелкину, Буков подошел к Шу¬
милову и, зачерпнув горстью песок, приказал:
— А ну, раскрой свою помойку.
Произнес гневно:
— Скотина ты!
Электрик выплюнул песок себе под ноги, вытер лицо,
но больше ни на что не решался. Он не раз видел, как
Буков после работы становится под дождевальную уста¬
новку. Видел его нагую статную фигуру, оплетенную,
словно сыромятными ремнями, тугой, резко выпуклой
мускулатурой, синеватые морщинистые углубления на
груди и боках — следы ранений. Связываться с таким
Шумилов не решился.
...Когда Николай Чуркин скинул с головы одеяло и
увидел Букова, лицо его расплылось в блаженной дет¬
ской улыбке.
Буков, притворно хмурясь, осведомился:
— Ну, как дела?
— В соответствии,— сказал Коля.— А у вас как, ни¬
чего?—Признался:—Все думал, как бы вас там лавиной
не зашибло. На радиостанцию бегал, спрашивал, как вы.
— Сознательные люди за плотину тревожились, что¬
бы ее не свалило,— упрекнул Буков,— а ты пустяками
людям головы морочил.
— Раз вы целые, значит, плотина тоже,— пояснил
Коля. — Я так считал.
Буков погладил лицо ладонями, чтобы помешать ли¬
цу улыбаться, сообщил деловито:
— Расположение сортов руд по горизонтам засек. Ты
делай выемку, а я ее погляжу со стороны.
И хотя Букову томительно хотелось самому начать
немедля разработку забоя, он вылез из кабины, присел
на габаритный кусок породы. И долго, внимательно на¬
блюдал за работой своего помощника. Мысленно дубли¬
руя каждое его движение, испытывал такое же утомле¬
ние, будто сам работал. Уставал от этого больше, чем
когда работал сам. Но на душе у него было хорошо, и
не только потому, что он остался доволен Чуркиным, но

ш
и потому, что вспоминалась ему недавняя сонная бла¬
женная улыбка, с какой Чуркин его встретил.
Тяжелый зной густел и жег все сильнее. Осыпались
с откосов со звоном куски твердой породы. Но казалось,
что этот звон исходит от солнечных лучей, раскаленных,
жгучих, как нагретый металл.
Наблюдая уверенные, неторопливые движения Чур¬
кина, по своей сноровке подобные его собственным, Сте¬
пан Захарович Буков все больше убеждался, что моло¬
дой рабочий стал настоящим мастером. Событие, кото¬
рое он считал самым важным и, увы, не всегда у нас еще
должно высоко отмечаемым, хоть и равно оно рождению
нового человека.
По вопросу о роли личности в истории написано и
сказано много научно всесторонне обоснованного. В боль¬
шом производственном коллективе роль личности тоже
очень велика, даже если она, эта личность, не водруже¬
на на высокий должностной пьедестал.
Самое прочное, незыблемое положение занимают те
люди, которые почитаются мастерами своего дела. Это
их персональная вышка, откуда все много виднее.
Хотя рабочее пространство Букова — всего лишь за¬
бой— территориально как будто не великое, но на высо¬
те своих личных производственных достижений он вы¬
глядел как фигура значительная. И молодые ребята-ин¬
женеры тянулись к Букову, зная, что он со своим титу¬
лом передовика может обсудить тот или иной серьезный
вопрос с начальством на любом уровне.
Но не только это привлекало их к Букову. Буков от¬
носился к людям с неутомимым любопытством, что сви¬
детельствовало о его неистощимой душевной молодости.
Часто Буков зазывал молодежь к себе в «чертог для хо¬
лостяков», где он был обеспечен отдельной комнатой.
Самолично изготовлял закуску. Даже наловчился гото¬
вить плов не хуже местных прославленных кулинаров.
Буков снисходительно, но вместе с тем несколько иро¬
нически относился к их резкой, насмешливой манере
разговаривать о чем бы то ни было. Эти молодые люди
словно щеголяли ею.
Технолог Леня Кудряшев рассказывал, иронически
усмехаясь:
— Вхожу в кабинет его величества. По рассеянности
зябыл придать лицу торжественное, почтительное выра-

ш
жение. И вдруг сварливый голос, словно из унитаза:
«Ваше предложение возвращено как неприемлемое...»
Катаклизм. Мир гибнет.
Смотрю мечтательно в потолок, будто в звездное без¬
донное небо, спрашиваю сладким голосом: «Кем возвра¬
щено?»
Он мне: «Вы не волнуйтесь».
Я ему: «На конкурсе неврастеников у меня шансов
нет».
Он мне с упреком: «Нескромно себя ведете, товарищ
Кудряшев».
Я ему: «Интеллектуальная скромность не лучший по¬
казатель!»
Он словно вату жует: «Надо еще подработать, посо¬
ветоваться».
Я ему: «У меня под штанами уже кровавые мозоли.
Но питаться чужими мыслями не привык».
Он: «Жаль».
Я ему: «Не истязайте своих слезных желез».
Пленительно улыбнулся, вышел. На душе мрак и ту¬
ман.
Посмотрел на Тосю, его секретаршу. Предмет неоду¬
шевленный, но круглые коленные чашечки впечатляют.
Спрашиваю: «Могу рассчитывать хотя бы на улыбку?»
Она мне: «Опять вы, Леня, Кузьму Авдеевича раз¬
дражили?»
Я ей научно обоснованно: «Раздражители стимулиру¬
ют умственную деятельность».
Предложил самоотверженно щедро от себя в дар су¬
венир — гадюку в формалине. Редчайший экземпляр.
Поймал, рискуя собственной жизнью. Отвергла. Ушел на
прямых, гордых ногах. В скорби и отчаянии. Но на лице
исторический оптимизм.
Буков выслушал без улыбки, сказал хмуро:
— Смешно. У тебя талант! На вечерах самодеятель¬
ности мог бы выступать.
— Непризнанный гений, — вздохнул Кудряшев. —
Брызжу юмором!
— Но твой проект — дело серьезное. Не для эстрады.
— Я же знал, откажут! Так что же? Должен в печаль¬
ной позе кладбищенского монумента отказ выслушивать?
— Не убедительно ты себя Кузьме Авдеевичу пока¬
зал, — упрекнул Буков, — как чижик себя вел.
— А каким ему ни покажись, у него всегда недовер¬

т
чивое, вопросительное выражение. Мол, кто ты такой?
Сам плешивый, зябкий. Говорит с тобой и все время на
телефон косится. Вдруг высшее начальство позвонит?!
Пуганый...
Буков откашлялся, сказал негромко:
— Вот надо было железнодорожную ветку спрямить.
Для этого ущелье засыпать. Тридцать семь миллионов
кубометров грунта. Доложил начальству. Московские
товарищи против. Кузьма Авдеевич попросил принести
школьную доску и начал на ней мелком цифры писать.
Молча, скромно так. Потом подвел черту. Итог написал.
Руки платочком вытер, глазами па доску повел, улыб¬
нулся.
А что на доске получилось? Одна выгода. Ущелье од¬
новременно для отвала породы используется, а не только
для спрямления ветки. Твой проект он уже два месяца
изучает после работы, по ночам, дома. Высчитывает эко¬
номически.
Вы что любите? Вы идею любите. А ему еще важно,
во что она обойдется.
— Я не знал, — смутился Кудряшев.
— Ну, допустим, не знал. Но Кузьму Авдеевича как
личность ты обязан знать.— Произнес досадливо: — До
черта всяких книг читаете, а для чего? Для удовольст¬
вия? Книга хорошая для того пишется, чтобы вроде как
заочно научиться разных людей понимать. Их жизнь.
Вот возьмем — Кузьма Авдеевич! Сейчас он, верно, суту¬
лый, плешивый, нос сизый, лицо пегое. Самокрутки ку¬
рит, на руке браслет магнитный против давления. Но он
в первую пятилетку, когда тебя самого еще в проекте не
было, на грабарке работал. С одного гребка беру столь¬
ко грунта, сколько он за весь свой рабочий день брал.
Лопату в барак уносил, на койку клал и с ней спал в об¬
нимку. Боялся, чтобы не сперли инструмента. Цемент
тогда все равно как муку берегли, которой на хлеб не
хватало. А приходит к нему вроде меня самого тип, жа¬
луется: «Посуда думпкара мала, в сто тонн емкости!»
Требует, как и вы, только вежливо, уважительно. Жизнь
Кузьма Авдеевича вся в Средней Азии. Верил, что пусты¬
ня когда-нибудь людям свое богатство отдаст. Он смело
и дерзко за свою веру боролся. И сейчас он такой же
смелый. Но у каждого своя манера на смелость. Один,
бывало, в атаку без оглядки идет. Орет, бодрит себя и
других, и это тоже полезно в бою. А другой молча, что¬

222
бы дыхание сберечь, — тоже правильно. — Помолчал,
задумался.— Вот ты, Леня, задорно себя с Кузьмой Ав-
деевичем вел, точнее, нахально, ну, скажем, только вы¬
зывающе. А на что вызывающе? Мол, ты не такой, как
он? Верно, еще не такой! Присадок твердых в гебе ма¬
ловато. Ты на него обиделся, а он на тебя нет. Говорил
мне: «Кудряшев — перспективный паренек. Другой бы
скис, увял. А он распетушился. Значит, можно на него
рассчитывать. Дотянет проект!» Худое в тебе мимо себя
пропустил, как мусор, а стоящее засек.
— Ну и что теперь будет? — удрученно спросил
Кудряшев.
— Если ты в проекте не все обсчитал, знающие помо¬
гут. А вот то, что ты в Кузьме Авдеевиче такой грубый
просчет человеческий допустил, такую ошибку резинкой
не сотрешь. Это я по себе знаю: проскочишь вгорячах ми¬
мо хорошего человека, вначале будто ничего, а потом чем
дальше, тем больше чуешь в себе самом — чего-то не хва¬
тает, и не поймешь чего, а все же не хватает. Человек
среди людей живет и ради людей, какие они есть. Не
выдуманные, а самые настоящие... И все разные и в ос¬
новном на всеобщее главное нацеленные...
В одиночестве Буков любил бродить вдоль борта кот¬
лована рудника, наблюдая, как в обширном небе много¬
цветно, бесшумно прогорает закат, окрашивая простран¬
ство в тончайшие оттенки солнечного увядания, и небо,
когда исчезнет солнце, долго еще пропитанное его свече¬
нием, прозрачно светится бездонной глубиной. Он преда¬
вался размышлениям, медленным, неторопливым.
Вспоминал, как и почему остался жив, когда рядом
погибали получше, чем он, люди, которые могли бы жить
с большей пользой для других, потому что та часть их
жизни, когда он был с ними вместе, сделала его самого
лучше, чем он был.
Вспоминал, как здесь, на вскрышных работах, когда
начались песчаные бури и дышали пылью, будто раска¬
ленным пеплом, и днем в желтых гудящих песчаных су¬
мерках работали с прожекторами, и машинное масло, за¬
биваемое песком, твердело, как, накрывшись брезен¬
том, в горячей духоте приходилось разбирать узлы ма¬
шины, удаляя из них вредную, засоренную песком смаз¬
ку. Глаза, натертые песком, воспалялись, веки набуха¬
ли. Кожа зудела, сохла. Песчаная буря заваливала вы¬

ш
работки. И думалось, что преодолеть ее невозможно. Ио
Буков говорил с усмешкой:
— На фронте, вот где доставалось после артналета.
Завалит людей заживо, выкапывали. А здесь что! Об¬
махнулся веничком, и все.
Потом, когда началась разработка рудного тела, но
еще не было дождевальных установок, кондиционеров в
кабинах экскаваторов, Буков с гордостью отмечал:
— Вот те, кто на вскрышье были, те себя показали, а
теперь все равно как в помещении работаем, не дует.
«Значит, что? — думал Буков. — Значит, так всю
жизнь получается. Ободряешь себя людьми, теми, кото¬
рых знал, и теми, которых знаешь теперь. Человек, он
не сам по себе вперед тянет, а со всеобщим людским
течением. На главном русле жизни, которое народ себе
сам прокладывает...»
Неоглядно простиралась сухая пустыня, проросшая
жестким, как металлическая стружка, кустарником. Воз¬
вышались надменно силуэты гор, залитые сверкающими
ледниками.
У ног Букова пустыня круто обрывалась, подобно ги¬
гантскому кратеру, который собственноручно, аккуратно
сделали люди, извлекая из земных недр богатство.
Стоя у края котлована, Буков смотрел на ниспадаю¬
щие уступы рудника каждый раз недоверчиво и изум¬
ленно, будто не он сам вместе со своими товарищами-
горняками проложил их, а другие — дерзкие, сильные,
могущественные — свершили это.
Вершины гор еще были в солнце и блистали розовой
ледяной эмалью, когда уже вся пустыня погрузилась в
сумрак- Но с уступов котлована, со дна его исходило
электрическое сияние — так люди, летящие в самолете,
ночью видят во мраке огни большого города.
XXIII
По выходным Буков старался полностью предаться
отдыху. Утром заходил в парикмахерскую. Терпеливо до¬
жидался своей очереди.
Сев в кресло, говорил мастеру:
— Давай весь комплекс.
Закрывал глаза, спрашивал:
— Ну скоро?
Не взглянув в зеркало, шел к кассе расплачиваться.
В широко остекленном кафе «Спутник» завтракал, ис¬

т
пытывая некоторое стеснение оттого, что из-за прозрач¬
ных стен рождалось ощущение, будто он принимает пищу
вроде как артист на сцене и все на него смотрят.
Обходил четыре этажа универмага «Мир», разгляды¬
вал товары, обсуждал их качество с покупателями. Но
сам ограничивался только покупкой пары носков, кото¬
рых у Букова имелась значительная коллекция.
— Ноги, — рассуждал обычно Буков, — для рабочего
первейшая забота и для солдата тоже. Подпреют или по¬
тертость появится — и ты не только хромаешь, но уже
настрой души не тот. Бодрости нет, выправки.
Отправлялся в кино на дневной сеанс.
Обедал в кафе «Молодежное», поскольку там всегда
имелось свежее пиво.
И уже после этого шел на стадион, где терял всю свою
солидность, переживая несдержанно и шумно, как он вы¬
ражался, «на полную железку», любое спортивное состя¬
зание. В спортивной терминологии Буков не был доста¬
точно осведомлен. Но, обсуждая с соседями все тонкости
борьбы, проявлял исключительную проницательность
психолога и знатока. Буков увлеченно и страстно следил
за состязаниями, за поведением игроков. Он воспринимал
все это как красивую, азартную, бескорыстную работу ра¬
ди собственной радости и радости других людей, любую¬
щихся грациозной сноровкой спортсменов, соучаствую¬
щих с ними в борьбе, восхищающихся их удачами и
огорчающихся промахами.
Кроме всех этих бурных переживаний, «полирующих
кровь», как признавался Буков, ему доставляло особое
удовольствие узнавать в спортсменах тех рабочих, с ко¬
торыми он был знаком, и делать для себя как бы особое
полезное открытие, подтверждающее его собственные,
еще недостаточно четко определившиеся их характери¬
стики.
Когда помощник машиниста Колесникова Алексей
Пташкин в барьерном беге, зашибив о препятствие ногу,
превозмогая боль, все ж таки хоть и третьим, но достиг
финиша и потом, сильно хромая, припадая на поврежден¬
ную ногу, ковылял в раздевалку, Буков про себя отме¬
тил, что пора выпускать этого волевого парня на само¬
стоятельную работу.
Но когда на пятисотке, обгоняя у финиша, водитель
самосвала Тимохин толкнул плечом другого бегуна, от¬
теснив его за бровку, Буков, вздохнув, произнес вслух:

225
— Вот во всем он так. Нагрузили рудой машину, а он
мчит, и вся дорога кусками потом усеяна.
Вскочив, Буков заложил в рот два пальца, негодую¬
ще засвистел, и весь стадион разделил его негодование,
не ведая главных корней этого негодования, известных
только Букову.
И то, что лучший машинист экскаватора Сережников
легко обыграл в таком изящном и тонком расчетливом
виде спорта, как теннис, инженера Безуглова, Буков не
видел ничего такого особенного. Пояснил рядом си¬
дящим:
— Этот Сережников хоть и машинист и работа у нас
тяжелая, но он без полгода инженер. В общественном
конструкторском бюро — фигура. Видали, как четко
по мячу лупит? Баллистика! А она на чем? На одном рас¬
чете держится. У нас на батарее студент бывший служил,
так он на орудийном щите сначала мелом все предвари¬
тельные выкладки запишет, а потом только, поглядывая
на них, огонь ведет, что ни залп — попадание. В панораму
глядел для удовольствия, полюбоваться на результат.
Говорил мечтательно:
— Красиво рабочий народ у нас в спортивном снаря¬
жении выглядит. Ну прямо живые статуи. Значит, сейчас,
при механизмах, труд фигуру не портит. А при дальней¬
шей автоматизации без физкультуры не обойтись.
Но сам Буков спортом пренебрегал. Объяснял:
— Я уже старый.
На улицах поселка вдоль тротуаров всюду посадки
роз.
Буков, гуляя, рассуждал:
— У всякого времени свои возможности. Для прохо¬
жих сейчас эти розы—нормальные насаждения местной
растительности, а вот мы, бывало, на фронте брустверы
на траншеях овсом засевали для маскировки и для красо¬
ты тоже. И очень жалели, когда снарядами зелень порти¬
ло. А тут вот днем в жару поливочной машиной обрызга¬
ли кусты. Капельки воды, остающиеся на листьях после
такого полива, собирают солнечные лучи, как все равно
махонькие увеличительные стекла, и обжигают растение.
Значит, допущена глупость.
В нашем подразделении солдат, бывший лесник, слу¬
жил. Так он, как начнут деревья валить для блиндажных
накатов, на своих с винтовкой наперевес со слезами ки¬
дался, если не спелое дерево валили, а такое, которому
8 В. Кожевников.

226
еще жить и жить следует. Так ротный, вместо того, чтобы
этого солдата как следует прижучить, старшим его назна¬
чил при заготовке накатов. Вот что значит уважать при¬
роду во всех случаях, даже тогда, когда неизвестно,
сколько тебе самому отпущено дней, а может, часов
жизни!
Вечером Буков шел в клуб и там играл на пиво в шах¬
маты, ради умственной гимнастики.
Постоянным партнером у него был Кудряшев.
Буков говорил, задумчиво глядя на доску:
— Ты меня с моим ходом не торопи. Глубокомыслен¬
но привык все обдумывать, не как ты! Тебе на что следо¬
вало бы курс держать? Надо мощности горнодобывающей
техники усиливать, а численность людей этим сократить.
Вот где выгода. А ты только с одной стороны на дело
смотришь. Правильно, но не окончательно.
Ты докажи счетной машиной: мощная техника добыч¬
ливей выходит, доходней. Она оптимальная. А когда ты
свою кибернетику на старую технику ориентируешь, это
все равно что на тачку спидометр ставить. Ты только по
профилю своего института борешься. Думаешь, плохие
люди, сопротивляются, не принимают дельных предложе¬
ний. Вовсе нет. Старая техника сопротивляется. Вот твой
главный противник, по нему и бей. Доказывай.
— Так вы что, против?
— Зачем? За! Но надо во всем комплексе вопрос ста¬
вить. Вашему одному проектному бюро это невмочь. Вы¬
ходите на головной институт совместно, во взаимодейст¬
вии всех наших подразделений производственных. Тогда
это будет сила.
Ты вот и в шахматах на два хода вперед мыслишь. Ту¬
ру конем свалить. А я пешечками, пешечками твоего ко¬
ня, между прочим, могу скушать, но побрезгаю, pajii
стратегического превосходства.
Вздохнул, отхлебнул пива, сообщил:
— На парткоме вчера решение приняли — поддер¬
жать применение математических методов и вычисли¬
тельной техники для оптимального планирования транс¬
портных работ и горных при добыче различных сортов
руды. Но с одним моим критическим замечанием: чтоб «л
мощность добывающей техники и транспортных емко¬
стей тоже была оптимальной.
Прикрикнул строго:
— Нервный ты тип, вот кто! Садись обратно. Терпи.

227
Через пять ходов унижу.—Заметил сердито:—Ты меня
своими вспотевшими руками за руку не хватай. Это Кузь¬
ма Авдеевич предложил. А я что, сидел в сторонке у ок¬
на, курил втихаря в форточку. Только слушал.
Перед тем как лечь спать, Степан Захарович Буков
самолично выгладил брюки выходного костюма, вычистил
ботинки, постирал носки, завел будильник, повесил на
спинку стула спецовку, рядом поставил брезентовые сапо¬
ги, погасил свет и некоторое время посидел у открытого
окна с грустным, меланхолическим выражением на лице,
какое бывает у человека, когда он остается наедине с са¬
мим собой.
С определенного момента горняки заметили, что Бу¬
ков вдруг повадился в свободное время кататься на
электровозе. Вначале предположили, что в основе тут ле¬
жит чисто производственный, деловой интерес к железно¬
дорожному рудничному транспорту, от четкости работы
которого все машинисты экскаваторов зависят.
Но потом обнаружилось: почти всю сырую, дождли¬
вую зиму Буков сопровождал машиниста электровоза до
дому на почтительном отдалении. Летом ходил с маши¬
нистом электровоза рядом. Но уже к осени стал робко
брать девушку иод руку. На работу он приходил уже не
в спецовке, а в костюме, переодевался в забое, а костюм
укладывал бережно в ящик под сиденье.
Однажды директор рудника и главный горняк комби¬
ната явились в забой, вызвали из машины Букова и стали
жать руку:
— Поздравляем, товарищ Буков, сердечно, от всего
коллектива комбината!
Буков смутился, покраснел, зашаркал ногой, произнес,
осипнув от волнения:
— Мы, конечно, еще официально не объявлялись, но
день уже назначили. Так что приглашаю от своего лица и
от Мусиного тоже.
— Ты о чем? — обиделся механик карьера. — Мы те¬
бя с указом, с высшей наградой! Женишься, что ли? Ну
и пожалуйста. Тоже приветствуем. В комплексе, значит...
Ученые утверждают: психика человека — это совокуп¬
ность воли, настроений, чувств, эмоций, привычек, черг
характера, мировоззренческих взглядов.
По моему личному убеждению, Степана Захаровича
Букова можно, не сомневаясь, причислить, на основании

т
его поведения во многих критических моментах жизни, к
личностям психически выносливым, стойким.
Но тут он, хотя пламя зноя даже в тени было нестер¬
пимым, зябко поежился, поспешно застегнул пуговицы на
воротнике спецовки и вдруг вытянулся, замер, держа ру¬
ки по швам, вздернув подбородок и устремив взор на об¬
рывистый трехсотметровый борт родного карьера, заше¬
велил беззвучно губами. Хрящеватый, острый кадык его
судорожно задергался, но что он хотел сказать, так ник¬
то и не услышал. Коля Чуркин принес в кружке воды.
Буков пил ее, как лекарство, морщась, проливая на грудь.
Потом утерся, произнес, запинаясь, взволнованно:
— Сразу меня как бы на третью скорость переключи¬
ло, тут и того... — Растер шею, откашлялся. — Вы уж
простите.
От радости всем по очереди пожал руки, заторопился,
полез в экскаватор, объяснил:
— Порожняк подходит, я извиняюсь.
И пока Буков загружал думпкары, машинист элек¬
тровоза выглядывала в окно и улыбалась экскаватору
Букова. Закончив погрузку последнего вагона, Буков
дал сигнал, с электровоза ответили сигналом. Состав по¬
катился, нагруженный, как всегда, тщательно и аккурат¬
но, на полные емкости. И только теперь Буков получил
возможность помахать свободной рукой будущей своей
супруге... Произнес опечаленно:
— Информировать-то я ее не успел.
— Сейчас по всему руднику и по комбинату динами¬
ки оповестят! Вот, слышишь?
Буков, опустив голову, слушал, как торжественно,
гулко произносят слова указа, звучавшие в котловане
карьера по-особенному мощно. Потом он поднял голову,
оглядел уступы, подобные гигантским ступеням, Еедущим
в величественное здание. Вспоминал ли в этот момент
Буков огненное пространство войны, которое он прошел
вместе со своими товарищами, думал ли он о том, что
именно в нем самом прижилось от них и продолжает
жить в нем и будет жить, хотя их самих уже нет? Не
знаю. Скорей всего, да, думал...
Страну нашу вызвездило хорошими людьми на всем
долгом и трудном пути ее истории. Они нам и светят при
всех — и хороших, и плохих — обстоятельствах жизни,
при любой, так сказать, погоде. Светят неугасимо.

петр рябинкин
ПОВЕСТЬ

I
FT етр Рябинкин женился на разметчице Июре
^ * Охотниковой перед самой войной. Был
он в ту пору тощ, долговяз. За отсутствием растительно¬
сти на верхней губе, отращивал на висках продолгов i-
тые бачки. Стесняясь своей юности, пытался говорить
сипло, басом.
Но стоило взглянуть на его увесистые, по-взрослому
мясистые кисти рук с сильными, как у пианиста, пальца¬
ми, с коротко, как у хирурга, обрезанными твердыми ног¬
тями, сразу становилось ясным, что это серьезные руки
мастерового человека.
Ботинки он носил сорок пятого размера, разряд имел
седьмой — токаря высокой квалификации.
Для постороннего Нюра Охотникова — так, обыкно¬
венная блондинка, средней упитанности. Для Рябинкина
его Нюра подобна стремительно бегущей сверкающей
реке, для которой нет достойных ее берегов.
Чтобы не показывать, какой он по сравнению со все¬
ми другими самый счастливый, стараясь скрыть от лю¬
дей свою ошеломленность счастьем, Рябинкин пытался
выглядеть огорченным бытовыми заботами. Степенно
советовался с пожилыми, опытными рабочими, где и как
можно удачливо приобрести необходимый для семейной
жизни инвентарь. Выслушивал советы, высказывал свои
деловые соображения. Й вдруг по внезапному наитию

232
купил на всю получку в комиссионном магазине поразив¬
ший его своим великолепием старинный потертый ковер,
в скатанном виде подобный свергнутой тяжеловесной ко¬
лонне.
Ковер, конечно, не мог уместиться в десятиметровой
комнате, предоставленной чете Рябинкиных в заводском
общежитии для семейных, даже если бы покрыть им не
только пол и стены, но и потолок.
Это свидетельствовало о том, что Петр Рябинкин, ис¬
пытывая головокружение от успехов в личной жизни,
обладая безошибочным глазомером станочника, способен
был совершать грубые ошибки, когда дело касалось пред¬
метов быта.
Петр предложил Нюре отрезать от ковра столько,
сколько позволяет жилплощадь, остальное отдать сосе¬
дям.
Нюра не позволила портить вещь.
Она сменяла ковер в комиссионном магазине на
детскую никелированную кроватку с сеткой по бор¬
там и в придачу к ней еще большой эмалированный
таз.
Увидев эти предметы, Рябинкин растерялся и ослабел
от радости. Он молча многозначительно улыбался.
Нюра была вынуждена строго объявить: пока она ни¬
какого ребенка в себе не чувствует. Но если когда-нибу/Jb
для ребенка что-нибудь понадобится, надо все иметь за¬
ранее, наготове, что она и сделала, как она выразилась,
«на всякий пожарный случай».
При посторонних Рябинкин говорил с женой негром¬
ко, снисходительно-покровительственным тоном, так, как
разговаривал с ним фрезеровщик Алексей Григорьевич
Трушин, когда Петр поступил к нему учеником после
окончания ФЗУ.
Но Нюра, тоже бывшая фабзаучница, сама проходила
ученичество у Трушина. Легко угадав, чьей манере под¬
ражает супруг, она все-таки не нашла нужным обнару¬
жить свою догадку, полагая, что на людях ей приличней
притворяться смирной перед мужем. Зато, когда они
оставались одни на всех своих десяти метрах жилой пло¬
щади, тут она всегда была властной повелительницей во
всем...
Еще задолго до женитьбы у Петра Рябинкина с Ню-
рой Охотниковой сложились вполне товарищеские отно¬
шения.

233
Но Рябинкин от юношеской застенчивости держался с
ней грубовато и слишком по-приятельски, а Нюра от гор¬
дости, присущей ее характеру, вела себя с высокомерной
задиристостью. В силу таких обстоятельств возникшее у
них чувство долго оставалось невысказанным. И чем бла¬
годушнее и по приятельски простецки относился Петр к
Нюре, тем невозможнее для них обоих становилось вы¬
сказать свои чувства.
Томясь от этой ими же сооруженной преграды, они
стали раздражительными, обидчивыми, и, возможно, так
ничего бы у них и не вышло, если бы не комендантша
заводского общежития для семейных, пожилая, крикли¬
вая, с подбритыми бровями.
Однажды комендантша оказалась рядом с ними в ки¬
но. Обернувшись к Петру, она сказала:
— Ты, Рябинкин, стахановец! Так поимей в виду, ком¬
ната у меня в общежитии освобождается. — Небрежно
кивнув на Нюру, заметила: — И если, допустим, хоть с
этой на неделе распишешься, можешь получить от мет
ключ и комплект постельного белья, как полагается.
Рябинкин похолодел и ничего не ответил, а туг он еще
почувствовал, Нюра отодвинула плечо.
Спустя два дня Нюра нагнала его в проходной и осве¬
домилась, нервно усмехаясь:
— Ну как, выручить тебя или нет?
— Ты о чем?
— Да насчет жилплощади. — Прижав ладонь к кар¬
ману жакетки, заявила: — Вот! Даже паспорт прихвати¬
ла. Мне его штампом загсовским заклеймить для прия¬
теля не жалко.
— Ладно, — сказал Рябинкин, сжимая задрожав¬
шие губы. — Спасибо, — добавил с трудом. — Без фор¬
малистики обойтись нельзя. Придется, раз такой случаи
подвернулся...
И они пошли рядом, не глядя друг на друга. И лица
их были насуплены, и только глаза лучились, и каждый
из них чувствовал это свечение своих глаз, и оба испы¬
тывали одинаковую тревогу, что это сияют только гла¬
за одного из них.
Как-то в цехе питания фрезеровщик Трушин подошел
к столику, за которым сидели супруги Рябинкины.
С левой руки у них по порции первого блюда, с пра¬
вой — по две порции второго блюда, посередине — по
два стакана компота и еще по бутылке ситро.

234
— Заправляетесь, — сказал одобрительно Трушин.
— Пируете. — И почти было улыбнулся жесткой ще¬
кой, но меткий взгляд его приметил на шее у Нюры оже¬
релье, блестевшее металлом, как ошейник. Трушин нах¬
мурился, лицо его приняло брезгливое выражение, и он
сказал сварливо: — Все вы, нынешняя молодежь, живе¬
те, будто иждивенцы у Советской власти, учат вас да¬
ром, общежитие предоставляют, спецовки выдают бес¬
платно, получки все равно как у людей, а положитель¬
ности в вас нет.
— То есть как это нет? — спросила тихо Нюра. —
Мы же работаем. Петя, например, даже стахановец.
Но Трушин только пренебрежительно махнул рукой
и отошел, прихрамывая на простреленную во время
гражданской войны ногу.
Рябинкины сочли этот упрек Трушина хотя и не очень
справедливым, но возможным, так как и без Трушина
испытывали некоторое смущение оттого, что они сами
по себе очень счастливые и все у них есть.
Завод, на котором работали Рябинкины, в силу воз-
никшей военной угрозы перешел на удлиненный рабо¬
чий день, кроме того, приходилось оставаться на сверху¬
рочные, нормы все увеличивались, но заметного изнуре¬
ния от тяжелого труда они не испытывали, так как этот
напряженный труд сопровождался частыми гордыми ра¬
достями, когда их награждали грамотами, премиями, на¬
зывали их имена на собраниях.
Рябинкины так увлекались возвышавшим их рабо¬
чим почетом, что воспринимали его не как заслужен¬
ную награду, а как личное праздничное удовольствие.
Рябинкины были убеждены в том, что им досталась
легкая, исключительно хорошая жизнь.
На займы они подписывались с таким чувством, буд¬
то возвращают государству лишь то, что перепало им
лишнего. Нужно, конечно, учитывать:	Рябинкины	—
бывшие детдомовцы, продолжение детдома — интернат
фабзавуча, где привычка считать себя членами много¬
детного семейства только упрочилась, а коммунный быт
порождал неприязнь к вещепоклонству.
Это же коммунное бытие сделало их неспособными к
одиночеству и внушило простодушное, простецкое отно¬
шение к людям, что вначале в коллективе цеха было
неправильно понято как проявление незрелости.

235
Приметив на заводе друг друга, они, словно дальние
родственники или земляки, естественно, почувствовали
взаимное тяготение друг к другу. И женились они, по¬
жалуй, от непривычки к одиночеству, от желания быть
подольше вместе, потому что были понятны друг другу.
И такого могло вполне хватить для супружества.
В тот первый день, когда они вошли в свою комна¬
ту заводского общежития для семейных, Нюра, не сни¬
мая жакетки, покорно уселась на еще не застланную
койку. Она сидела, плотно сжав колени, и на лице ее
было выражение горестной, жалобной готовности. Петр
подошел, она закрыла глаза, веки ее дрожали. Петр
наклонился и поцеловал, промахнувшись, в подбородок.
Она откинулась, вытирая машинально подбородок тыль¬
ной стороной ладони.
И потом им было только неловко, конфузно, совест¬
но, и это долго не проходило.
Как-то, ковыряясь в подошве ботинка шилом, Петр
уколол себе палец; поморщившись, он замотал пальцем,
как балалаечник. Но Нюра при этом так болезненно, так
отчаянно вскрикнула. И этот ее крик как бы вдруг от¬
крыл им, кем они стали друг для друга, ошеломил и оза¬
рил своим только теперь осознанным счастьем.
И с того мгновения Нюра стала для Петра не просто
девчонкой-приятельницей, на которой пришлось женить¬
ся, если иначе нельзя всегда быть вместе, а тем единст¬
венным высшим существом, которое обладает способнос¬
тью вместить твою боль, радость, как бы быть одновре¬
менно тобой и собой. Их неуверенная любовь перешла в
душевную взаимозависимость, обрела торжественную,
таинственную власть над ними. И они думали, что по¬
стигшее их счастье есть нечто исключительное, неведомое
другим и даже слишком велико для них самих и что за
него надо безотлагательно и безмолвно расплачиваться,
чувствовали себя в долгу перед всеми людьми, лишен¬
ными такого счастья.
Трушин засек: Петр Рябинкин систематически подсо¬
вывает свои обработанные детали соседу по станку Чи*
шихину, который до этого не вытягивал нормы, и, когда
кассир выдавал получку, Чишихин стыдливо и поспеш¬
но накрывал ее ладонью, чтобы другие не видели, какая
она тощая. Также Трушин имел информацию о том, что
Нюра Рябинкина, оставаясь на вторую смену, наряды за
эту смену заполняла не на себя, а на Егоркину, которую

236
бросил муж, и Егоркина являлась на работу заплакан¬
ная, с дрожащими руками, что для разметчицы — ги¬
бель.
Хотя у Нюры кроме ожерелья, похожего на ошейник,
еще завелись серьги, похожие на блесны, и Трушин
ехидно не раз у нее осведомлялся, клюет ли на них щу¬
ка или только такие пескари, как Петька, к судьбе сво¬
их бывших выучеников он относился ответственно и вни¬
мательно. Трушин не без основания считал себя челове¬
ком прямым, неспособным на всякие там хитрые под¬
ходы, и он сделал так, как свойственно было его натуре:
пошел в литейную, где работал муж Зины Егоркиной,
Владимир Егоркин, отозвал его в сторону, спросил:
— Ты меня, Егоркин, знаешь?
— Знаю, — сказал Егоркин.
— Так вот, — сказал Трушин, — я в твои семейные
дрязги лезть не собираюсь. Но как член завкома пре¬
дупреждаю: если у твоей Зинки будут снова руки на ра¬
боте трястись, я над тобой такой товарищеский суд
учиню, что ты на нем еще до приговора сомлеешь.
— Я ее рукам не хозяин, а ты мне не инстанция, —
ответил Егоркин.
Трушин побагровел, но тут же прибег к спасительно¬
му средству, как к тормозу. Закурил, потом произнес не¬
ожиданно кротко:
— У меня, Володя, против твоего семейного стажа
еще дореволюционный опыт, скажу: если у женщины
руки трясутся, значит, ее сильно обидели, по самому
сердцу.
— А как она меня? Ты этого не знаешь! — горест¬
но воскликнул Егоркин.
— Стоп, — сказал Трушин и приказал: — А ну за¬
крой глаза. А теперь вытяни перед собой руки. Все! —
объявил Трушин.
— Что все? — спросил Егоркин.
— Явственно, что ты не переживаешь. Если б пере¬
живал, пальцы бы трепыхались. Проверка точная, по
медицинской науке. В медпункте так на нервность ис¬
пытывают. По закону. Значит, я констатирую факт. А
против фактов переть не выйдет.
— Поймал, да! — презрительно сказал Егоркин.
— Я тебя не ловить зашел, а посоветовать, чтоб ты
упущение не совершил.
•— Какое такое упущение?

237
•— Не упустил бы человека, который без тебя не мо¬
жет...
Спустя некоторое время, встретив Трушина, Егоркин
сказал:
— Тебе с меня причитается, Алексей Григорьевич.
Понятно?
— Понятно! — сказал Трушин.
А с Чишихиным Трушин даже не стал разговаривать,
провозился полсмены с наладкой его станка, вторые
полсмены молча простоял за его спиной, изредка жеста¬
ми указывая, что следует делать при окончательной до¬
водке. Потом пересчитал обработанные Чишихиным из¬
делия, объявил:
— Норма с куцым хвостиком. Всего и делов.
А Петру Рябинкину сказал резко:
— На бедность человеку подкидывают только ба¬
ры. Рабочий человек с рабочим человеком обязан опыт
свой делить, как хлеб. — И провел ребром ладони, слов¬
но разрезая невидимую буханку.
Нюру Рябинкину Трушин остановил возле инструмен¬
тальной. Внимательно оглядел ее несколько отощавшую
фигуру, спросил обиженным тоном:
— Ты чего же, Рябинкина, не беременеешь? А?
— Ну что вы, Алексей Григорьевич, — застыдилась
Нюра.
— Как что? — рассердился Трушин. — Если спра¬
шиваю, значит, надо. — И пояснил: — Полагаю, от вас
должны подходящие люди заводиться. Без поколения ка¬
кая же может быть жизнь! — И предупредил сурово: —■
Ты у меня смотри, не смей страховаться. Рожай. А по
линии завкома мы тебя всем обеспечим. — И, погладив
жесткой ладонью Нюру по лицу, спросил душевно: —
Или, может, только станочному делу вас обучать дозво¬
ляете?
По сравнению со своими портретами, вывешенными
на заводской Доске почета, Рябинкины несколько поху¬
дели с лица от напряженной работы на заводе.
Но когда дома Петр брал на руки Нюру, он только
на мгновение удивлялся ее легкости, словно кости ее
стали полые, как у птицы, но он не успевал спросить ее,
почему она такая теперь невесомая. Потому что теперь
уже безошибочно движением головы сразу находил ее
ищущие припухшие губы, останавливающие его дыха*
ние, как бы поглощавшие всего его.

238
22 июня 1941 года, в воскресный день, радиоголос
объявил о нападении фашистской Германии на Совет¬
ский Союз. Нюра, так же как и другие миллионы совет¬
ских женщин, безмолвно стала собирать вещи мужа с
такой деловитостью, будто готовилась обдуманно к это*
му уже давно, и была только печально-серьезна, будто
подобное уже случалось в ее жизни. Это было священ¬
ное мужество, полобное тому, какое женщины, отправля¬
ясь в родильный дом и гордо скрывая грядущую муку,
проявляли в заботах по отношению к остающимся ра¬
стерянным и встревоженным мужьям, отдавая им пов¬
седневные энергичные распоряжения.
Нюра строго требовала от Петра, чтобы он твердо
запомнил, куда и что она кладет в его вещевой мешок,
словно запомнить это для него — самое важное и глав¬
ное.
И Петр, подчиняясь ее душевной силе, старался при¬
кинуться бывалым, деловитым. Вынул из мешка фарфо¬
ровую кружку. Упрекнул Нюру, что надо было поло¬
жить алюминиевую, которая не бьется.
На сборном пункте Рябинкины расстались поспешно,
так как им подумалось, неловко, поскольку они бездет¬
ные, на людях долго цепляться друг за друга, когда даже
многодетные призывники расстаются с женами и деть¬
ми так, будто не на войну уходят, а прощаются по-дело¬
вому, как на вокзале.
Часть, в которую зачислили Рябинкина, оставалась
еще в резерве, и призывники спешно проходили обуче¬
ние. Для бывших заводских не составляло особой забо¬
ты овладеть оружием, механика коего доступна с перво¬
го взгляда любому слесарю. А ведь тут были станочни¬
ки, лекальщики, сборщики, сварщики, — словом, титуло¬
ванные разрядами мастера по металлу, привыкшие к
культурному и властному обращению с металлом. Ра¬
бочий коллективизм родствен серьезной армейской дис¬
циплине- Поэтому и на занятиях по строевой подготовке
они показали себя с лучшей стороны. Люди старались
быстро овладеть всеми видами солдатского ремесла, и
не потому, что рассчитывали на то, что все это могло
обязательно пригодиться в бою, а потому, что хотели та¬
ким усердием сократить время пребывания в резерве,
тяготясь своим пребыванием здесь, как стыдной прово¬
лочкой,
И тут Рябинкин обнаружил свою душевную слабость.

239
Тоска по жене овладела им, и он, подчиняясь этой тоске,
сознательно мучал себя мыслями о Нюре, отдаваясь об¬
стоятельным воспоминаниям о ней, — он как бы толь¬
ко телесно присутствовал в части, стал рассеянным, не
сразу соображал команду, за что получил кличку
Швейка.
Но ничего бравого и веселого в Петре не было, хотя
большеразмерная пилотка, сползающая на уши, с об¬
висшей мотней солдатские штаны и торчащие из боти¬
нок углы портянок, небрежно прихваченные обмотками,
свидетельствовали, что основания для такой клички име¬
ются.
Назначенный политруком роты Алексей Григорьевич
Трушин был огорчен тем, что Рябинкин так скис, и про¬
водил с ним неоднократно индивидуальные беседы. Но
когда он приказывал Рябинкину повторить только что
сказанные ему слова, тот не мог этого сделать, так как,
слушая Трушина, продолжал упорно думать о своем.
Трушин, брезгливо глядя в его тусклые глаза, констати¬
ровал:
— Сползаешь, Рябинкин, по наклону сползаешь. —
И предупредил шепотом: — Поимей в виду, Петр, если
и в бою так же скиснешь, то я тебя вот. — И положил
руку на кобуру, в которой еще не было пистолета.
Рябинкин внимательно посмотрел на кобуру и спро¬
сил, вдруг оживившись:
— Алексей Григорьевич, вы у Нюры кожаную сумоч¬
ку помните?
— Чего? — ошалело спросил Трушин. — Какую та<
кую сумочку?
— Желтенькую, как ваша кобура, я подарил, а она
почему-то потом перестала с ней ходить. Отчего это, как
вы думаете?
— Так, — сказал протяжно Трушин. — Значит, все?
— И впервые приветливо улыбнулся. Закурил, угостил
Рябинкина, потом, конфузясь, сообщил: — Я, знаешь, в
город Горький ездил по монтажу, месяц там занимался.
Приезжаю домой, гляжу, дверь дерматином очень акку¬
ратно обита. А на это дело большой мастер Кононыкии.
И обдало меня как кипятком. Что получается: муж в
отсутствии, а дверь в его квартире Кононыкин обивает.
И не стал я стукать в мягкую обивку. Ушел. И до самого
утра по улице бродил — переживал. А все отчего? Когда
жена при тебе, ты о ней не думаешь, как человек о дыха¬

240
нии своем не думает, а когда ее нет, тогда думаешь, и
нет у тебя как бы нормального дыхания, и от этого вся¬
кая муть в голову приходит.
— А сейчас вы о жене сильно думаете?
Трушин встал, оправил гимнастерку, сухо объявил:
— Только старшему по званию положено спрашивать
о личном подчиненного. Ясно?
...После первого боя Рябинкин очнулся от своего за¬
бытья. Он видел, как просто умирали его товарищи, ра¬
неные с великим усилием отползали в сторону, чтобы
своими муками не отвлекать сражающихся. Он понял,
что в жизни есть такое, что важнее жизни. И, когда па¬
дали бомбы, Рябинкин учился спокойно думать:	«Вот,
пожалуй, сейчас от этой меня не будет». И когда бом¬
ба ложилась невдалеке и после разрыва ее наступала
глухая тишина и немота во всем теле, он постепенно при¬
ходил в себя, испытывал удовольствие от того, что жив.
Работал тщательно винтовкой, стараясь получше исполь¬
зовать то, что он еще живой.
Постепенно Рябинкин стал вдумчивым солдатом, для
которого война — личное дело. Более важное, чем сама
его жизнь, продлевать которую можно только одним —
жесткой, умелой сосредоточенностью в бою.
Командир отделения отметил:
— Рябинкин — аккуратный боец, понимающий, что
к чему.
Рябинкина назначили сначала вторым номером, по*
том первым к станковому пулемету.
Он относился к этому сильному оружию, как к маши¬
не. Овладел ею с тонкой проникновенностью квалифи¬
цированного рабочего, И так самозабвенно, мастерски
работал этой безукоризненно отлаженной им машиной,
что прослыл бесстрашным.
Вся его забота состояла в том, чтобы точно управлять
огнем. Если допустить неточность хоть на мгновение, враг
сможет срезать твоего товарища. Значит, получится, ты
виноват в его гибели, Никто не узнает, что погиб он ог
тобой потерянной секунды, только ты один будешь знать.
Но от этого та несказанная солдатская мука, которая по¬
том на всю свою жизнь при тебе.
Сознание такой своей солдатской ответственности и
есть основа воинской доблести.

241
II
Полк, сформированный из заводских рабочих, броса¬
ло вспять и уносило на запад общим ходом наступления.
Но в этом полку сохранилось, хотя личный состав его
сильно изменился, не номерное обозначение его подраз¬
делений, а особое, по названиям заводов, рабочие кото¬
рых пришли когда-то в его батальоны.
Горделивая привязанность личного состава к свое¬
му полку обнаруживалась и в том, что в медсанбате
команда выздоравливающих всегда превышала почти
вдвое штатные нормы.
А санбат — это вам не дом отдыха. Порой не то что
коек, соломы на подстилку всем не хватало. Медперсо¬
нал, оказывая скорую фронтовую помощь только что ра¬
ненным, не мог лечить выздоравливающих с такой же
старательностью, как, скажем, в госпитале. Госпиталь —
это да! Культура, усиленное питание и самое высокое
внимание со стороны общественности, тружеников тыла.
Но бойцы уклонялись от госпиталя, несмотря на все соб¬
лазны. За роскошную госпитальную жизнь приходилось
расплачиваться тем, что выздоровевших потом распреде¬
ляли по чужим частям.
И ради того, чтобы остаться в родном полку, серьезно
раненные симулировали, вели себя так, как при легкой
травме. Бодрились, изображая оптимистов, стряхивали
термометры, «снижая» температуру. Чтобы облегчить
труд медперсонала, которому сверхкомплект в тягость,
раненые занимались взаимообслуживанием. Хирург
медсанбата с сильными, как у слесаря, пальцами, извле¬
кая немецкий металл из бойцов, вынужден был прово¬
дить смелые, длительные операции, не рассчитывая на
то, что высокие мастера из армейских и фронтовых гос¬
питалей сделают то, что он не обязан был делать, так
как эти раненые исхитрятся все равно осесть в медсан¬
бате.
Люди обнаружили удивительную способность муже*
ственно переносить страдания, считая это вовсе не высо¬
ким проявлением воинского духа, а некоей солдатской
хитростью. Терпели ради того, чтобы не терять сложив¬
шейся воинской братской дружбы, товарищества, кото¬
рое и составляет истинную прочность всякого подразде¬
ления.
Бой — это коллективный труд, здесь каждый должен

ш
быть уверен в другом. Не одним боем живет подразде¬
ление, их позади и впереди бессчетно. У каждого б о,*
своя скорость, свои условия, свой расчет и план. Конеч¬
ный итог боя оценивается и тем, какой ценой досталась
победа. Эту арифметику солдаты знали, ею мерили свои
боевые труды и умение командира спланировать бой ум¬
но, по-хозяйски.
Петр Рябинкин вел себя в бою осмотрительно, расчет¬
ливо Надежно окапывался, точно следуя инструкции,
как прежде на заводе — правилам охраны труда. Нена¬
висть не вызывала у него пренебрежения к врагу. Кро¬
ме ненависти и злобы Рябинкин испытывал к врагу лю¬
бопытство, стараясь понять, в чем секрет его силы и &
чем можно нащупать его слабость.
И так как Рябинкин, будучи рядовым бойцом, мог
командовать только самим собой, он присматривался л
сноровке врага и повышал этим свою солдатскую квали¬
фикацию. В своих масштабах вел изучение врага и нако¬
пил существенный опыт.
Рябинкин научился подавлять в себе страх, бросаясь
в атаку. Сражу же, на бегу, навскидку он уже не вел
огонь из винтовки. Вытерпев, бил только прицельно, на¬
верняка, зная, сколько у него в магазине патронов, а
не так, как, бывало, в первые дни: дергает затвор, а в
магазине пусто, все расстрелял безрасчетно, пока шел
на сближение.
Одиночный, выдержанный выстрел из винтовки —
он самый верный, но его надо обеспечить, чтобы не бы¬
ло сильной отдышки после перебежки и удары твоего
сердца не шатали бы тебя, как ветер осину. Перед таким
выстрелом надо добыть себе хоть три секунды спокойст¬
вия, обдуманности, чгоб свалить не первого удобного для
прицела, а хотя бы ефрейтора, который командует сол¬
датами, находясь позади них, згот выстрел будет цен¬
нее, добычливее для исхода боя.
Когда Рябинкин на огневой позиции лежал за стан¬
ковым пулеметом, он сначала действовал только винтов¬
кой. Во-первых, для пристрелки, во-вторых, для того,
чтобы, если немец засек его позицию, внушить, что здесь
одиночная стрелковая ячейка, и не пулеметная точка и,
значит, на нее не следует тратить огонь минометов и ар¬
тиллерии. Успокоив так врага и подпустив его на наивьг
годнейшую дистанцию, Рябинкин начинал строчить лю¬
бимым фланговым огнем, самым губительным для жи¬

243
вой силы врага. В эти моменты он нежно, благодарно
любил свою сотрясающуюся, как мотор на высоких обо¬
ротах, машину.
После боя было принято сварливо, придирчиво и к са¬
мому себе, и к товарищу рассуждать о минувшем бое,
где кто как допустил недосмотр, промашку, чтобы не по¬
вторять подобного в следующем бою.
В этих обсуждениях Петр Рябинкин участвовал, н
к его словам прислушивались.
— Если у тебя есть друг-напарник, — говорил Рябин-
кин, смущаясь от уважительного внимания, с каким его
слушали, и от этого без надобности начиная переобувать¬
ся, — то ты в бою не думаешь, будто ты один на всем
свете и немец только в тебя стреляет. Ты думаешь о том,
чтобы он твоего дружка не стукнул. Ставишь, значит, се¬
бе такое задание. Соображаешь: не вообще чего-то за¬
щищаю, а вот будто только дружка, на которого немцы
лезут, а ты их косишь. И если дружок про тебя так же
думает, получается обоюдная страховка.
Встряхнув портянку и озабоченно оглядывая босую
ногу, шевеля пальцами, отдыхающими от стеснения,
разъяснял:
— У немца, я подметил, такого нет, он только на сво¬
его ефрейтора оглядывается, поэтому на пару в бою твер¬
же и легче нашему солдату. Когда ты все наперед с на¬
парником спланируешь, так совсем аккуратно получает¬
ся. Ты перебежку делаешь, он позади огнем тебя бере¬
жет, он вперебежку — ты его сохраняешь. Он в рост под¬
нялся, чтобы подальше гранату бросить, ты в рост встал,
чтобы у немца вместо одной мишени — две. Пока сооб¬
разит, кто для него опасней, секунда на этом выиграна,
успеваем оба залечь.
— Разделение труда, так, что ли?
— Так, — соглашался Рябинкин. — Точнее, разделе¬
ние солдатской обязанности согласно нашей договорен¬
ности.
На вопросы о жене Рябинкин отвечал всегда скупо:
— Разметчица, пайком обеспеченная.
— Пишет?
— А как же, информирует!
— Значит, порядок?
— Нормально!
Жалея Нюру, чтобы в случае чего она не так сильно
переживала, Рябинкин писал ей только осторожные,

244
вежливые письма. А Нюра, также жалея Петра, избега¬
ла рассказывать о том, что переполняло ее, и письма их
носили такой стыдливый, сдержанный характер, что обо¬
им им было от этих писем только тревожно. Но никто из
них не решался отступиться от этого вежливого тона.
Каждый полагал, что так он будто бы внушает другому
бодрость, терпение, принося свою жажду нежных, взвол¬
нованных слов как бы в жертву во имя разлуки.
Сильными на фронте считались не те люди, которые,
обладая исключительным здоровьем, могли вытащить на
себе, как кони, орудие на новую огневую позицию, при¬
тащить на плече бревно для наката блиндажа или при¬
нести из пункта боепитания на передовую, не сгибаясь,
сразу два ящика патронов. Сильными считались на фрон¬
те те, кто умел спокойно и дальновидно управлять своей
психикой благодаря солдатскому образованию, боевому
опыту и разумному расчету.
Рота, где служил Рябинкин, заняла оборону на обшир¬
ной заболоченной пойме. Окопы сочились черной воню¬
чей водой и были подобны канавам. Прелые туманы за¬
стилали видимость. Ветви тощего сырого тальника в
кострах тлели, как мокрые веревки, и даже портянки на
таких кострах не сохли, а только парились. Другого топ¬
лива добыть было негде. Ходы сообщения затопляло, и
пробираться в расположение роты приходилось поверху,
под огнем, и немецкие снайперы, снабженные оптикой,
дальнозорко охотились за теми, кто пробирался в роту
из батальона. Поэтому рота не всегда регулярно получа¬
ла горячую пищу, и если подносчики приползали целы¬
ми, то все-таки мокрыми, облитыми горячими щами, хо¬
тя и пытались затыкать на пути пробоины в термосах
хлебным мякишем.
Над этой поймой непрестанно мелко трусили дожди
местного значения, и все бойцы походили на утопленни¬
ков, промокая насквозь и не имея возможности обсу¬
шиться.
Но, как ни странно, настроение у людей было ровное
и удовлетворенно-спокойное.
Причина тому — солдатская образованность. Бойцы
сообразили, что плохие грунтовые условия сильно сни¬
жают поражающее действие немецких снарядов и мин.
Снаряды мягко шлепались в кисельно-разжиженные
грунты, взрыватели часто не срабатывали, и поражаю¬
щего действия не происходило.

245
Немцы в то время еще имели перевес в танках, а тут
им использовать свой перевес было затруднительно. Все
это солдаты оценили как положительные факторы в
свою пользу. И стали считать, что им созданы гаранти¬
рованные условия для отдыха и продления жизни.
Немцы занимали позиции по другую сторону заболо¬
ченной, закисшей тиной, стоялой речки, с природой им
не повезло. Бойцы испытывали чувство злорадства, не
без основания полагая, что немец больше подвержен
простуде и желудки у них слабее на тухлую воду.
Излагая друг другу эти свои хитрые соображения,
бойцы, по существу, занимались меж собой агитацией,
содействующей подъему воинского духа. Хотя всем были
розданы дезинфекционные хлорные таблетки, кое-кто из
бойцов от гнилой воды все же стал мучиться животом,
а некоторые к тому же даже грипповали. Командир роты
и политрук пытались улучшить быт бойцов. Посылали
требования в батальон на печки, топливо, плащ-палатки,
но батальон сам испытывал недостачу во всем этом и
увеличил только табачные пайки и так называемую
«наркомовскую норму».
И тогда в роте постепенно наладилось самоснабже¬
ние.
Главным в этом самодеятельном движении оказался
Петр Рябинкин.
Это он сказал однажды хмуро и озабоченно:
— Чего же мы будем у самих себя тянуть материаль¬
ное снабжение, когда его можно свободно взять вон у
них? — И повел глазами в сторону немецкого располо¬
жения.
Бойцы стали совершать вылазки в расположение вра¬
га под официальным и вполне законным предлогом до¬
бычи «языка». Они притаскивали от немцев также же¬
лезные печки, плащ-палатки лягушиной расцветки и да¬
же однажды приволокли насос с бензомоторчиком для
откачки воды из траншей. Обратив внимание на то, что
немцы в качестве топлива используют торф из болота,
наши солдаты тоже наладили его добычу, слегка сты¬
дясь того, что сами не догадались обогреваться торфя¬
ным топливом, которого здесь было до черта. В роте на¬
чалась ежедневная проверка состояния оружия и патро¬
нов. Кроме того, бойцы сделали специальную сушилку
для зарядов мин и орудийного боеприпаса.

245
Участвуя в вылазках, Рябинкин, несмотря на боевую
суматоху, успевал разглядеть в немецких траншеях их
благоустройство, положительно оценив деревянные ре¬
шетки, устилавшие дно окопов, дренажные колодцы,
устройство отхожих мест. Он, сердито заметив, что нем¬
цы строят сортиры с большим умом, культурно и в этом
деле следует учесть их передовой опыт, помолчав, доба¬
вил с окаменевшим от злобы лицом:
— А то, что у них там много гражданского всякого
награбленного имущества, так это означает, что позво¬
лять пользоваться этим имуществом хватит... Тем
более что у немца вроде как посуше. И если мы сме¬
ним свои позиции на их, во всех смыслах нам станет
полегче.
Так как бойцы роты основательно облазили передний
край врага, в батальоне сложилось мнение, что этот уча¬
сток изучен лучше, чем другие, и это даст преимущество
в случае наступательной операции.
Начались снегопады, затем холода, и почва, прежде
недоступная для прохода боевой техники, стала твер¬
деть, упрочаться, окаменевать. И только сама речушка
с теплыми от гниения торфяными берегами застывала
медленно.
В связи с большими потерями командного состава в
первый год войны отличившихся бойцов направляли на
курсы младших командиров. Рябинкин попал на эти
курсы случайно. В день посещения передовой комдивом
он поджег танк, бросив бутылку с горючим в кормовую
часть, после того как танк промчался над окопом, в ко¬
тором Рябинкин лежал, судорожно оцепенев. Вскочил он
после того, как открылось небо, не потому, что задумы¬
вал бросить вслед танку бутылку, а оттого, что ошалел
от радости, что жив и что может действовать руками и
ногами как вполне нормальный.
И когда его вызвали к комдиву, Рябинкин улыбался,
не в силах преодолеть эту нервную улыбку. Улыбался
оттого, что он жив, не раздавлен, а вовсе не от гордос¬
ти, что поджег танк.
И комдив, похвалив Рябинкина, приказал комбату
отчислить его на курсы. Рябинкин, услышав этот при¬
каз, продолжал улыбаться. Комдив думал, это эта
улыбка радости оттого, что солдат пойдет учиться на

U7
офицера. И только комбат хмурился, понимая, что эта
улыбка всего-навсего вроде нервного тика после тяже¬
лого переживания.
После курсов Рябинкин вернулся в часть младшим
лейтенантом, в то время как бойцы, которые были ничем
не хуже его, оставались рядовыми. Теперь он обязан был
ими командовать. И труднее всего ему было командо¬
вать своими заводскими, которые на заводе считались
более знающими, квалифицированными, чем он. Получа¬
лось, вроде как выскочил на чистом, случайном везении.
Вначале Рябинкин очень совестился, особенно более
пожилых солдат. Команду отдавал тихим, вежливым, а
иногда даже просительным тоном. И чтоб люди поняли,
что он свой авторитет не собирается держать на одном
звании, в боевых условиях пренебрегал опасностью, хо¬
дил в рост, часто подменял первого номера у пулемета,
пока комбат не вызвал его к себе в землянку и не ска¬
зал ему с глазу на глаз:
— Вот что, Рябинкин. Ты, я заметил, в бою только о
том думаешь, как о тебе подумают, а о людях не дума¬
ешь, которые тебе свои жизни доверяют, верят, что ты
их каждую минуту в бою организуешь как надо. А ты их
доверие не оправдываешь. Каждая потеря — это вина
командира. Не всегда под трибунал, но всегда на его
совести. Нет выще ответственности, чем за жизни людей
отвечать. Плохой командир — своих солдат убийца. Так
прямо тебе скажу для полной ясности...
Постичь командирское мастерство ведения боя для
Рябинкина было не столь трудно, как умение постоянно
соблюдать свое старшинство над людьми. К этому его
обязывало звание, и даже не столько звание, сколько
долг командира, доверие к которому возникает из отно¬
шений с людьми, для которых он обязан быть самым
проницательным, умным и чутким. И надо было обла¬
дать тончайшим чувством, когда можно вызвать солдата
на откровенность, разговаривать с ним не как старший
с младшим, а как человек с человеком, так, чтобы не за¬
деть за душу подозрением, что этот разговор как-то по¬
том отразится на отношении старшего к подчиненному.
И здесь нельзя притворяться, что ты будто в данный
момент не считаешь себя начальником, это может только
повредить искомой правде.
Нигде, как на фронте, люди столь не чувствительны

240
к правде, твердо ее требуют от того, кого уважают, а
уважают за правду во всем, будь то информация об об¬
становке или даже улыбка командира, не случайному
бойцу назначенная, а тому, кто ее действительно заслу¬
жил. Промахнешься, ляпнешь улыбкой, и выходит, не
знаешь тех, кто ее действительно достоин. Получается,
люди — будто все тебе на одно лицо. Такого не проща¬
ют. Командиру полагается больше знать о своих людях,
чем они сами о себе знают. Таково солдатское мнение о
том, кто ими достойно командует.
Пришел приказ захватить плацдарм на противопо¬
ложной стороне реки.
К тому времени Рябинкин стал командиром подраз¬
деления. И ему поручили выполнение этой задачи.
И если Рябинкин в гражданской жизни по части бы¬
товых вопросов оказался не на высоте, то тут, на фронте,
он поднялся до уровня серьезного организатора и сме¬
лого стратега. Планируя бой, он проявил дерзость
прежде всего в том, что подготовку его вел не по шаб¬
лону.
Во-первых, он добыл, выпросил в батальоне шесть
дополнительных комплектов полного солдатского зимне¬
го обмундирования. И велел сибиряку Юсупову ночью
вплавь доставить на тот берег в зашпаклеванном гробу,
используемом как плавсредство и взятом из имущества
похоронной команды; доставить и припрятать.
Во-вторых, на противоположном берегу, в кустарни¬
ке, были выкопаны тайники, куда сложили боеприпасы
и мешки с трофейным толом, который Рябинкин рассчи¬
тывал применить не для подрыва оборонительных соору¬
жений противника, а для того, чтобы использовать тол
как топливо для обогревания бойцов, которые, форсиро¬
вав реку, начнут зябнуть. Тем более это важно для обо¬
грева раненых, которые от потери крови зябнут сильнее,
чем здоровые люди.
Против каждого тайника Рябинкин установил снай¬
перские засады на случай, если немцы обнаружат и по¬
пытаются приблизиться к ним.
Боевые действия своего подразделения Рябинкин
прорепетировал в тылу батальона на подходящей мест¬
ности, подобной той, в которой предстояло работать.

В положенный час ночи началась эта операция.
Рябинкин с пятью бойцами переплыл реку напротив
того места, где были закопаны комплекты обмундирова¬
ния.
Там они переоделись во все сухое. Там же скрытно

250
на небольшом плоту была переправлена сорокапяти¬
миллиметровая пушка весом в четыреста килограммов.
Почти одновременно с этим в районе брода, где никто
из наших не собирался переправляться, так как у нем¬
цев здесь были сосредоточены сильные огневые средст¬
ва, с нашей стороны раздался грозный грохот моторов,
подобный танковому, — он исходил от трех старых гру¬
зовиков со снятыми глушителями, доставленных сюда
по просьбе и замыслу Рябинкина.
Как бы аккуратно ни была спланирована боевая за¬
дача, дальновидно продумана и разумно отрепетирова¬
на, рассчитана поэтапно, нет такого боя, чтобы он пол¬
ностью протекал согласно предварительному замыслу.
Война — дело ужасное. Можно приучить себя прит¬
воряться, что страха не испытываешь, когда в тебе все
корчится, включая душу; дрожа, делать вид, что ты, до¬
пустим, сильно зябнешь и только от этого не по себе.
Каждый боец выработал на такие моменты для обмана
и отвлечения свои собственные, удобные для себя улоз-
ки, что в конечном итоге сходило за правду и выглядело
как мужественное и хладнокровное поведение. Но все
уловки сразу забывались, когда дело касалось не толь¬
ко твоей жизни, а жизни товарищей, и эта беспамят¬
ность на самого себя была уже чистым героизмом, са¬
моотверженностью.
Что же касается командира, то ему и в малой мере
нельзя было допускать психологических хитростей для
ослабления нервного напряжения, а, напротив, приходи¬
лось поднимать его на самую высокую ступень, дабы в
бою одновременно фиксировать бесчисленное множест¬
во факторов, быстро, умно делать соответствующие вы¬
воды и принимать должные разумные решения.
Усиленное подразделение Рябинкина вторглось в
траншею немцев, расчищая гранатами необходимое для
себя жизненное пространство.
Задача оказалась выполненной успешно, но Рябин¬
кин, обойдя занятую траншею, установил, что потери
немцев в живой силе были незначительными, — значит,
немец ушел по ходам сообщения, которые тянулись в
глубину.
Сообщив ракетницей в батальон о том, что все у не¬
го в порядке, и не уверенный в этом, Рябинкин, как н
предполагал, увидел, что его бойцы расслабились после

251
успеха и той радости, которую испытывает человек пос¬
ле боя, что он живой. У бойцов явственно обозначилась
уверенность в том, что дело уже сделано и самое труд¬
ное позади. Но еще когда Рябинкин пробирался в раз¬
ведке на немецкий передний край, он обратил внимание
на то, что траншеи первой линии имеют капитальные хо¬
ды сообщения в полный профиль, и это его еще тогда
беспокоило.
И хотя в боевой задаче у него было овладеть первой
линией и там укрепиться, Рябинкин, считая немца ум¬
ным и расчетливым врагом, решил вывести свое подраз¬
деление из занятой траншеи и передвинуть его поближе
ко второй линии, тем более что он знал: для закрепле¬
ния успеха им подбросят дополнительные силы...
Отправив связного с сообщением, Рябинкин велел
бойцам выполнять этот его приказ.
Начавшаяся неожиданно метель содействовала
скрытности передвижения группы, но она же леде¬
нила бойцов, пронизывала тела болью хуже, чем
зубная. В тяжелой обстановке медленного ползания в
белой тьме, да еще с запретом быстро передвигаться,
бойцы, коченея, ничего, кроме недовольства своим ко¬
мандиром, не испытывали. И поскольку они уже израс¬
ходовали боевой запал, настроение у них было плохое.
Правда, оно поправилось, как только немцы открыли
точный огонь по захваченной траншее. И теперь бойцам
было уже не так зябко от одной лишь мысли, какого гу-
бительного для себя огня они избежали. И Рябинкин
понимал это, понимал, что командирский его авторитет
в глазах бойцов сейчас на недосягаемой высоте, но как
в данный выгодный момент распорядиться этим автори¬
тетом, он еще не решил. Но решение пришло.
Рябинкин отдал приказ быстро отходить к первой
линии, чтобы спровоцировать противника на преследова¬
ние; в ходах же сообщения за поворотами он оставил ав¬
томатчиков — бить немцев в упор. Но немцы, видимо,
разгадали этот маневр и на переходе в контратаку сно¬
ва открыли огонь по бывшей своей первой линии. Но
тут и наши вступили в контрбатарейную борьбу, и уже
не так было безмерно тягостно лежать в земляных ще¬
лях, когда соображаешь, что заботу о твоей жизни взя¬
ла на себя и полковая и дивизионная артиллерия.
С подкреплением пришел политрук Трушин, но пого¬
ворить с ним Рябинкину не довелось:	он считал своим

252
первейшим долгом проследить, как эвакуируют раненых,
наладить обогревательный пункт в бывшем немецком
офицерском блиндаже и чтоб старшина не составил
сводку о потерях, пока не будет получено все, что поло¬
жено по линии снабжения на полный состав. К подобно¬
му «жульничеству» на передовых интенданты относи¬
лись терпимо, и, когда бои было особенно тяжелыми,
несмотря на потери в людях, день, а то и два отпуска¬
ли снабжение по числу полного состава.
Солдаты домовито обживались в немецких траншеях.
С точки зрения военно-инженерной оборонительный
рубеж был построен с умом: рельсовые перекрытия на
блиндаже, пулеметные гнезда накрыты бронеколпаками,
стены траншей укреплены лесоматериалом, дно выстла¬
но деревянными решетками, культурно, ничего не ска¬
жешь.
Но внутри блиндажа жил густой, еще не остывший,
теплый, зловонный, тленный запах гнилости от навален¬
ной на нары сопревшей гражданской зимней одежды,
матрасов, подушек. Стены были обклеены изображе¬
ниями скорбящей мадонны вперемежку с девицами в
купальных костюмах и без них. Под нарами чемоданы в
самодельных и покупных чехлах, с крупно надписанны¬
ми черной краской фамилиями их бывших владельцев.
Хотя по положению немецкое оружие нужно было
сдавать трофейной команде, старшина как бы не заме¬
чал того, как бойцы рассовывают в свои вещмешки гра¬
наты, офицерские парабеллумы, и только зорко запоми¬
нал, кто чем разжился, чтобы потом уходящих в развед¬
ку бойцов снабдить этим вооружением, за утрату кото¬
рого никто не упрекнет, раз оно ни за кем не числится.
Руководствуясь этими же соображениями, старшина
сам «зажал» немецкий ручной пулемет с металлически¬
ми суставчатыми лентами, уложенными в аккуратные
плоские алюминиевые ящики, очень удобные для пере¬
носки, и к нему запасные стволы в футлярах из тонкой
вороненой стали.
Но когда один из бойцов нашел немецкий барсуковый
помазок для бритья и сказал: «Стоящая вещь!» — стар¬
шина сморщил лицо и посоветовал презрительно:
— Вон еще фрицевские вязаные подштанники валя¬
ются, ты их на себя натяни от простуды!
Солдат сконфузился, бросил помазок и вытер о шц-

253
нель руки. В санитарной фрицевской сумке с медика¬
ментами обнаружили бумажные бинты, этот немецкий
эрзац вызвал у бойцов негодование и спор.
— Они за него на смерть! А он им на раны бумажки
лепит!
— Пожалел!
— Дак солдаты же...
— Фашисты!
— Не каждый, тоже есть люди.
— После боя раздобрел. Обрадовался: похоронку на
него не выписали. Дома не плачут.
— Ты моего дома не трогай. Нету у меня его.
— Так ты их бей, и точка!
— Это само собой. А вот как у них получается, па
солдате, на его ране экономят. Мне вот башку чуть заде¬
ло, в санбате полкило ваты и метров десять бинта, да
еще не хотели в строй отпускать.
— Сравнил тоже, наше и ихнее.
— Правильно человек говорит. Взять бы эти эрзац-
ные бинты да фрицам разъяснить фактически.
— Ты лучше еще прикинь, чего на тебе — валенки,
полушубок, ушанка, а у них что?
— Летом еще нас прикончить собирались. Все поэто¬
му.
— Просчитались?
— Именно.
— А солдат их стынет.
— Грабит.
— А вот не каждый.
— Ты проверял?
— Было такое, двоих фрицев прихватили; прежде
чем в тыл свел, велел им свои сундуки указать. Указали.
У одного в чемодане все свое, у другого — наше.
— Ну и что?
— С этим, у которого все свое, законно обошлись, я
его самолично до штаба довел.
— Опасался, чтобы его кто не обидел?
— Ты бы притих. Человек воинское понятие проявил!
*— строго сказал старшина и тут же перешел на свое, де¬
ловое: — Только если вы, как некоторые себе позволяют,
индивидуальные пакеты на протирку оружия будете
пользовать, как я заметил, за это буду «наркомовско¬
го пайка» лишать. И без жалости!

ш
Рябинкин, войдя в блиндаж, усевшись на корточки
возле растопленной печки, протянул руки к огню, слушал
этот разговор, не постигая его, опустошенный устало¬
стью, нервным перенапряжением минувшего боя, о кото¬
ром он не хотел думать, отдыхая, но не думать не мог.
Знал он: после боя, после этого наивысшего душевного
сгорания, люди больше всего устают умом и охотно под¬
даются на всякие легкие разговоры, как бы остывая пос¬
ле перенакала, отчаянного ожесточения, во время кото¬
рого каждый из них командовал собой, как старший мла¬
дшим, сурово, сосредоточенно и беспощадно. Да, он ду¬
мал о минувшем бое... Тутышкин вон, например, сблизил¬
ся с немецким пулеметчиком на бросок гранаты, но не
бросил ее сразу, а сначала скинул с нее рубашку, даю¬
щую две тысячи мелких осколков, поскольку эти оскол¬
ки могли задеть его самого, и, когда пружина с бойком
сработала, еще две секунды после щелчка подержал гра¬
нату в руке и только потом осторожно кинул, не совсем
рядом с немцем, а так, чтобы тот не успел ее отшвырнуть
от себя, и делал он это все в то время, когда немец, стон
на коленях у треножного пулемета, торопливо водил ре¬
бристым стволом, полосуя снежный наст очередями, все
ближе и ближе к тому месту, где лежал Тутышкин. Ум¬
но соображать в таких смертельных условиях — это и
было наивысшим солдатским мастеровым искусством,
понять и оценить которое может только солдат. И то, чго
Тутышкин, покопавшись у немецкого пулемета, не мог
с пылу сообразить его механику, было вполне естествен¬
но, но Тутышкин взгромоздил на себя немецкую маши¬
ну, дополз с ней к Колдобину, памятуя, что Колдобин —
бывший слесарь-механик, и оставил ему немецкий пуле¬
мет. А потом, не страшась, пошел вперебежку по откры¬
той местности, уверенный, что Колдобин прикроет его
огнем трофейного пулемета.
Все эти подробности своего поведения сам Тутышкин
не помнил после боя. Их вытеснило другое: бледно-го¬
лубые, внимательные глаза немецкого пулеметчика с
толстыми рыжими ресницами, растущими странно вниз,
трепещущее пламя на конце пулеметного ствола, как па
дуле паяльной лампы, и тоскливое ожидание пробоин в
своем теле.
Он не заметил, что Колдобин был тяжело ранен. Кол¬
добин очнулся от беспамятства только тогда, когда ему

255
Тутышкин приволок немецкую машину. Превозмогая се¬
бя, коченеющими пальцами, скорее на ощупь, чем умом,
понял механику. Приведя машину в действие, Колдобин
работал, не испытывая боевого азарта, а только смутное
удовольствие оттого, что она исправно действует и он
при ней работает, найдя еще в себе силы для отсрочки
нового беспамятства.
Когда Рябинкин наблюдал за Тутышкиным во время
боя, он сначала испытывал раздражение оттого, что Ту¬
тышкин медлит, оказавшись вблизи немецкого пулемет¬
чика, а потом, когда Тутышкин пополз с пулеметом к рас¬
простертому на снегу телу Колдобина, Рябинкин пода¬
вал ему голосом команду: «Вперед!» — решив, что Ту¬
тышкин после взрыва гранаты получил контузию и от
этого утратил ориентировку на местности.
Управлять человеком в бою не просто, потому что в
моменты боя человек оказывается способным на нечто
такое, что невозможно заранее предвидеть и планиро¬
вать как правило поведения.
Прикрывая продвижение группы к противнику огне¬
выми средствами батальона, командиру подразделения
нужно соображать, в какой момент какого огня просить.
Накрывать ли живую силу противника, подавлять ли его
огневые точки или распределять поровну между этими
целями, памятуя, что на проведение боя отпускается
строго положенное количество снарядов и мин, и ты дол¬
жен прикидывать в уме, сколько их выпущено, сколько
осталось, и сдерживать пыл огневиков, если ты чувству¬
ешь, что еще не наступила та решающая минута, когда
надо шквальным удгром стукнуть, после чего — оконча¬
тельный бросок.
Бросок может получиться, а может не получиться И
если не получится, шачит, все зря: и потери людей, и рас¬
ход боеприпасов. И будет только лежачая дуэль одиноч¬
ных бойцов с немцами. Фашисты любят добивать ране¬
ных из легких минометов, засыпая по площадям на кру¬
той траектории мелкими пузатенькими минами с жестя¬
ным оперением, рвущимися глухо, как хлопушки, но жес¬
токо поражающими рваным металлом с близкой дистан¬
ции.
После такого огня снежное поле боя становится пят¬
нистым, будто усеянным мелкими закопченными тарел¬
ками, талыми следами разрывов мин малого калибра.

256
В то время мы еще уступали немцам в минометах,
особенно в ротных — минометах малого калибра, и этот
недостаток наши бойцы компенсировали привержен¬
ностью к «карманной артиллерии». Запасались граната¬
ми всякими правдами и неправдами, а во владении ими
показывали исключительно высокое умение.
Это пристрастие к гранатам и тайное их накопитель¬
ство усложняли управление боем подразделения. Пол¬
зут двое бойцов к немецкой позиции, толкая впереди се¬
бя свои винтовки, и не стреляют. Почему? Неизвестно.
Считаешь, пропали зря люди, хватаешь телефонную
трубку, чтобы выклянчить на спасение этих бойцов ар¬
тиллерийского огня. А они вдруг начинают забрасывать
немца гранатами, кидая их вприсядку: вприсядку пото¬
му, что в рост уже не встанешь, а лежа не так далеко
метнешь, вприсядку ь самый раз.
И надо знать, у какого бойца больше склонности к
какому виду боя. Есть люди солидные, со снайперским
опытом, у тех главный расчет — хорошо пристрелянная
винтовка. Продвигаются такие бойцы по полю боя осмот¬
рительно, с остановками. Приладится, высмотрит, щелк¬
нет неотвратимым прицельным одиночным, сменит пози¬
цию, и опять одиночный выстрел, и то после паузы на
отдых. Такие или несколько отстают от цепи, или вперед
вырываются поспешно, обнаружив для себя заманчивый
бугорок с хорошим обзором. Действуют они как индиви¬
дуалисты, не любят, чтобы ими командовали в ходе боя,
так как обычно каждый из них намечает для себя опре¬
деленный показатель попаданий. Выполнив его, избега¬
ют после этого излишнего азартного риска.
А есть бойцы иного характера. Самое тяжелое для
них — медленно сближаться с врагом. Чувствуют себя
при этом только мишеныо. К таким командиру нужно
держаться поближе, чтобы подбодрить, направить. Но
после броска в атаку эти же бойцы вовсе не нуждаются в
командирской опеке. Видя в глаза врага, они бесстрашно
действуют на бешеных скоростях, теряя понятие счета и
соображения, не думая о том, сколько немцев приходит¬
ся на каждого.
Такие люди больше смерти боятся искалечиться и,
страдая от этой мысли, отчаянно бегут в рост на врага,
подбодрив себя криком ярости. Но эти их неграмотные
действия нередко и спасают их, потому что немец ведет

257
огонь по ползущей цепи грамотно, пастильно, не рассчи¬
тывая, что найдутся подобные выскочки.
Но эти же нетерпеливо отчаянные в трудные моменты
боя могут оторвать от земли, казалось, окончательно
залегшую цепь людей и увлечь за собой лучше всякого
командира.
Таким качеством, например, обладал беспечный сол¬
дат Куприянов, бывший слесарь-водопроводчик из мос¬
ковских центральных бань; он говорил о себе, что «флот¬
ский» и поэтому такой бесстрашный. Рябинкин вначале
невзлюбил Куприянова. Но когда однажды полз рядом
с ним в цепи и увидел, как от переживаний двигается ко¬
жа на стриженом затылке Куприянова, а на лице высту¬
пила крупная нервная красная сыпь, словно при крапив¬
нице, Рябинкин проникся уважением к Куприянову, ко¬
торому, как он понял, гораздо труднее, чем кому друго¬
му, подавлять свой страх.
Эти, как и многие другие, наблюдения над солдатами
закрепляли у Рябинкина чувство восхищения человеком:
способен он управлять собой, командовать собой умнее
и жестче, чем мог бы любой командир.
ш
Постепенно Рябинкин обвоевался, вжился в войну.
Пришла солидная уверенность в том, что огневая
мощь его подразделения теперь не меньше, чем у немец¬
кого.
Уже не было нужды отчаянно кидаться на фашист¬
ский танк с бутылкой с горючей смесью или связкой руч¬
ных гранат. Появились в достатке специальные противо¬
танковые большой взрывной силы. Вместо противотанко¬
вых ружей, подобных из-за своей громоздкости древним
пищалям, появились облегченные, с хорошим боем, нор¬
мальной отдачей.
Вместо сорокапятимиллиметровых пушек, только
вежливо стучавших в броню танков, появились длинно¬
ствольные, крупных калибров.
Снайперов вознаграждали самозарядными винтовка¬
ми с оптическими прицелами, с емкими магазинами на
десять патронов. На маршах часть передвигалась уже не
самоходом.
9 В. Кожевников.

т
На наблюдательном пункте появилась дальновидная
оптика. И уже командир батареи не при помощи теат*
ралыюго бинокля изучал расположение огневых точек
противника, а посредством рогатой стереотрубы.
И небо стало совсем другим над передним краем.
Пехота на земле воюет, она за землю ответчица.
А было так: лежишь ты на брюхе, уткнувшись лицом
в сложенные накрест руки, а над тобой поверху ходит
враг и топчет тебя бомбами как хочет. А небо — это
что? Не твоя территория.
Teiiepb небо превратилось в самостоятельное поле
боя.
«Юнкерсы» лишились возможности не спеша, делови¬
то, обдуманно разгружаться над нашей пехотой. «Мессе¬
ры» перестали шмыгать на шмелиной высоте этакими
порхающими огневыми точками.
Бои в небе шли такие же обдуманные, как и на зем¬
ле. Но мало еще этого приятного для глаза и жизни пе¬
хотинца зрелища. Наша авиация стала надежнее при¬
крывать свою пехоту. Бомбардировщики пахали перед¬
ний край врага на существенную глубину, штурмовики
поливали его из пулеметов, простукивали пушками, про¬
жигали эрэсами. А наши «ястребки», если был у них до¬
суг, оказывали любезность пехоте: высмотрев со своей
высоты пулеметную вражескую точку, заботливо склоня¬
лись над ней на бреющем.
Да и на земле с нашей стороны самоходного металла
прибавилось. Уже не только хоронясь от немецких тан¬
ков, приходилось пехоте кидаться на дно окопа. Свои
же машины на полном ходу, мчась на передний край вра¬
га, проскакивали над тобой, застилая на мгновение скре¬
жещущей кровлей небо.
И, не отдышавшись еще от этого переживания, надо
было выскакивать и бежать вслед танку, безопасно при¬
крываясь его броней, чувствуя себя вместе с ним грозой
для врага.
Все это не только внушало бодрость солдату, но вы¬
зывало гордую мысль о том, что рабочий класс, со сво¬
ей стороны, уже как бы справился с войной и теперь
только дело за тобой — солдатом.
В ходе войны немало бойцов — высокой рабочей ква¬
лификации — уже было отчислено в тыл, на заводы,
нуждающиеся в них. Но еще множество таких же рабо¬

ш
чих, твердо переквалифицированных в солдат, оставались
на фронтах, и они составляли надежное боевое основа¬
ние каждого подразделения.
Во всех случаях Рябинкин полагался на таких обра¬
зованных солдат в первую очередь и с особой почтитель¬
ностью относился к тем, кто имел в прошлом высокие ра¬
бочие разряды, был выходцем со знаменитых заводов,
обладал особо почитаемыми Рябинкиным профессиями.
И когда Рябинкин приказывал бывшему слесарю-ме-
ханику Боброву занять с бронебойкой позицию на тан¬
коопасном направлении, у него рождалось при этом
двойственное чувство.
Конечно, для Боброва бронебойка — простой инстру¬
мент. Броня немецкого танка для него словно прозрач¬
ный колпак, сквозь который он видит своим внутренним
взором все уязвимые для бронебойного патрона точки.
Немецкий танк, в соображении Боброва, — машина, ко¬
торую он обязан ловко испортить. Бобров — знатный
стахановец, привыкший в мирной жизни к общезаводско¬
му почету. И поэтому, как бы он ни страшился прибли¬
жения вражеского танка, допустить просчет на своей ог¬
невой позиции не позволит. Это для него не только поте¬
ря чести солдата, но и утрата рабочей сановитости, кото¬
рая отличала его в подразделении. Рябинкин испытывал
угрызения совести, выставляя Боброва, прославленного
стахановца, великого знатока резания металлов, одного
с бронебойкой против фашистского танка, полагая, что
такой человек более нужен для производства советских
танков, чем для уничтожения немецких. Тем более что
бить по ним отважно из бронебоек имелось немало охот¬
ников в подразделении, не обладавших столь ценной для
общей победы рабочей профессией.
И когда Рябинкин посылал донесения в штаб об от¬
личившихся бойцах, он всегда против их фамилий в скоб¬
ках отмечал их бывшие профессии, желая привлечь вни¬
мание штабных на предмет отчисления этих людей об¬
ратно на производство, хотя ему и горько было душой об
утрате столь решающе нужных бойцов для успешного
исхода каждого боя.
В солдатском быту пользовались высоким уважением
не только обладатели внушительных рабочих профес¬
сий, но и люди профессий оригинальных.
Бойцы подразделения проявляли особую заботу, что¬

260
бы сберечь пожилого солдата Артура Капустина, бывше¬
го укротителя львов, получившего броню, но утративше¬
го эту броню после того, как он был уличен в торговле
говядиной, предназначенной для львов.
Возможно, Капустин и проявлял исключительное бес¬
страшие, входя в клетку к своим хищникам. Но ничего
похожего на это чувство у него не сохранилось для
фронта.
Странно, но то, что солдаты не простили бы другому,
они прощали этому некогда тучному, теперь с обвислой
кожей человеку, неряшливому и унылому, до крайности
нервозному и обидчивому.
Когда Капустин в бою откровенно робел, это не вызы¬
вало заслуженного им, казалось бы, презрения, а как
бы возвышало солдат в их собственных глазах.
Если даже укротитель львов теряется перед немцами,
а бойцы не теряются, значит, они научились чему-то та¬
кому особенному, исключительному.
Когда штабные или политотдельцы посещали подраз¬
деление, солдаты всегда представляли им Капустина
подчеркнуто торжественно. Солдатам думалось: если
Капустин докладывает о минувшем бое — это авторитет¬
но. Кто лучше может понимать, что такое храбрость, как
не укротитель зверей?!
Кроме того, начальство запомнит их подразделение,
где есть солдат с такой оригинальной профессией, а быть
в памяти у начальства полезно.
Но больше всех и единодушно солдаты берегли в бою
санинструктора Воронина, тоже пожилого, очень стесни¬
тельного человека, из уважения к его профессии, пригод¬
ной только для мирного времени, — учителя в школе
глухонемых.
Это был человек исключительной деликатности, веж¬
ливости. И если на него во время боя кричали: «Куда
прешь под огонь, обожди!»— Воронин произносил убеж¬
денно: «Пожалуйста, за меня не беспокойтесь!»
Подобравшись к раненому, он сообщал доверительно:
— У меня нет, к сожалению, специального медицин¬
ского образования. Но, уверяю вас, сейчас хирургия на
такой высоте, что только приходится поражаться ее дос¬
тижениям...
Перебинтовав, заявлял:
—Ну-с, извините, я вас должен потревожить.

251
Взявшись обеими тощими руками за воротник шине¬
ли раненого бойца, пятясь задом, волок его по снежной
целине и, когда обессилевал, говорил, задыхаясь:
— С вашего разрешения отдохну полминуты.
Жаловался:
— Ие могу простить себе. Ведь были у меня возмож¬
ности в свое время регулярно заниматься физзарядкой.
Так нет. Жил в атмосфере полной беспечности.
Он бродил во время боя по траншее, останавливаясь
за спиной солдат, просил шепотом:
— Пожалуйста, будьте осторожней! Сегодня, мне ка¬
жется, огонь особенно сильный.
И говорил это таким тоном, будто предупреждал о
ненастной погоде, грозящей простудой.
— Скажи, Воронин, как на твое понимание? Глухому,
надо думать, в бою все кажется нормально тихим и, пока
его не заденет, психовать ему не от чего? — спросил сол¬
дат-бронебойщик громко, оттого что в ушах его торчала
вата.
— Напротив, — возразил Воронин. — За счет потери
одного из органов восприятия у человека развиваются
другие, которые компенсируют утрату. В сущности, при¬
рода человека настолько богата, что при известной нас¬
тойчивости всегда можно переключить нагрузку с одного
органа восприятия на другой. — Произнес благоговейно:
— Человек — самое величайшее, дивное создание мате¬
рии. Нет большего чуда, чем человек.
— А это чудо калечат, гробят почем зря. — Солдат
приложился к бронебойке и выстрелил по амбразуре
дота.
— Извините, — морщась от звонкого выстрела, сказал
Воронин, — но в данной исторической ситуации для нас
понятие человека неотторжимо от того, во имя чего он
взял в руки оружие.
— Правильно, — одобрил солдат, — тебе бы политру¬
ком быть!
— Видите ли, я вступил в партию здесь, на фронте,
по сугубо личным побуждениям, полагая, что, став ком¬
мунистом, я, ну как бы это пояснить, буду предъявлять к
себе более высокие требования. И это будет мне содейст¬
вовать легче преодолеть барьер страха за свою жизнь.
— Ну и помогает?
— Представьте себе, да!

U2
— Правдивый ты человек, Воронин. Вот что.
Воронин сказал сконфуженно:
— Мне, конечно, приятно это о себе услышать. Но я
думаю, что обстановка, в которой мы с вами находимся,
исключительно благоприятна для того, чтобы каждый из
нас пытался стать лучше, чем он есть, ибо может слу¬
читься, что в дальнейшем для этого не окажется условий.
— Если убьют, так, что ли?
— Да, я это имею в виду. — И, улыбнувшись, Воро¬
нин добавил: — Очень хочется использовать остающееся
время, чтобы радоваться человеку.
Бронебойщик задумался, потом сказал:
— Спасибо, обнадежил.
— Позвольте, чем?
— Да, выходит, тем, что мы как были людьми, так
ими и остались. И война нас не подпортила.
— Совершенно верно, — радостно согласился Воро¬
нин.— Вы меня правильно поняли.
Сидя в одной щели вместе с Ворониным во время
длительного вражеского артобстрела, Рябинкин спросил:
— Вот вы, Павел Андреевич, по движению губ знаете,
какие слова человек произносит, а по почерку понять че¬
ловека можете?
— Такие способности приписывают себе графологи.
Но мне думается, это — шарлатанство.
— Значит, не получится отгадать?
— А что, собственно, вас интересует?
— Да вот один боец тревожится, жена пренебрежи¬
тельные письма шлет.
— В чем выражается такое пренебрежение?
— Вроде домашнего отчета письма. Ни одного слова
про любовь, что ли.
— А они любят друг друга?
— Как полагается.
— А как это полагается? Я, например, женат давно и
до сих пор стесняюсь излагать на бумаге свои чувства к
жене, а теперь в особенности.
— Почему же? Вы человек культурный, знаете, как
про это пишут, ну, в книжках.
— Кроме неспособности с моей стороны найти чувст¬
вам соответствующую литературную форму есть еще од¬
но обстоятельство.
— Какое?

ш
— Эгоизм, эгоизм человека, требующего слов любви
от другого, которого сн как бы безмолвно обязывает про¬
износить их, пользуясь тем, что находится как бы в дра¬
матических обстоятельствах своего существования.
— То, что мы на фронте. Да?
— Совершенно верно... Но если любящая личность
проникнута самоотверженной любовью, она будет и в
письмах проявлять такую же самоотверженность.
— Это как?
— Очень просто. Ие будет писать о своей любви.
— А ваша жена?
— Мы обоюдно договорились избегать этой темы.
— Почему?
— Я сказал жене, что не уверен в своей выносливости,
не способен на длительную разлуку.
— Но я-то со своей так не договаривался.
— У женщин особая душевная проницательность,
сверхчувствительность, я бы сказал. Очевидно, в данном
случае этот фактор и подсказал ей разумную сдержан¬
ность.
— Да что им, жалко пару теплых слов подкинуть?
— Вообще, мне кажется, когда такие слова часто ис¬
пользуются, они утрачивают свое особое значение.
— Вот мне моя написала про стирку,— пожаловался
Рябинкин,—в общем, все мое выстирала, кроме спецовки.
После работы она ее надевает и даже спит в ней, пос¬
кольку общежитие плохо отапливают. Зачем же немы.-
тую одевает, да еще спецовку?
— Голубчик! — воскликнул Воронин и тут же изви¬
нился: — Простите за вольное гражданское обращение.
Но вы наисчастливейший чурбан. Она же в этой вашей
спецовке вас ощущает, поняли, вас. — Всплеснув тощи¬
ми, с вздутыми венами руками, Воронин вскочил, сказал
взволнованно: — Это и есть признание в любви, беско¬
нечной и, я добавлю, великой!
Рябинкин успел с силой толкнуть Воронина, нава¬
литься на него, ощутив тугое движение шуршащего
воздуха. После разрыва снаряда почти у самого окопа
Рябинкин с трудом выпрямился, спросил:
— Не ушиб?
И снова спросил строго:
— А может, это не так? А просто блажь? Или с мы¬
лом у ней трудности?

ш
И Воронин, моргая, осведомился;
— Вы, собственно, о чем?
— Да про спецовку.
— Знаете, — сказал Воронин.—Это просто фантасти¬
ка. Нас с вами только что чуть не убило, а вы... даже
странно. — И, морщась от боли, сделал попытку пожать
ушибленными плечами.
Бойцов на фронте сближало не только солдатское ра¬
венство, взаимная зависимость в бою, общий коммунный
быт, но и та доверчивая, проницательная откровенность,
которая преодолевала сопротивление даже самых замк¬
нутых натур, наиболее подверженных мучениям от чув¬
ства одиночества.
Это чувство одиночества сводит душевной судорогой
человека не обязательно тогда, когда он ощущает как бы
всасывающий все его существо, шелестящий звук неотвра¬
тимо приближающегося снаряда или видит пыльно скачу¬
щий к нему пунктир пулеметной очереди. Пытка одино*
чеством может постигнуть солдата, например, в блин*
даже, где тесно от людей и шумно от разговоров. Она
может быть следствием чьего-нибудь невнимания, нера¬
зумной беспечности. Допустим, раздает боец со смехом
трофей — немецкие сигары из пропитанного никотином
прессованного капустного листа, курить которые одна го¬
речь. Всем раздает, а одному не хватит. И тот, которому
не хватило, сделает даже вид, что брезгует фашистским
куревом, а тот, который его обделил, притворится, что он
даже и не заметил этого обделенного.
И все. Но этого достаточно.
Тот, которого обделили, уже не в силах принимать
участие в общем разговоре. От обиды у него дрожит под¬
бородок, и, чтоб не выдать этим свои переживания, он
выходит из теплого блиндажа и стоит долго в ходе сооб¬
щения, хотя стоять долго на одном месте ни к чему: мо¬
жет свалить снайпер.
А тот, который его обидел, начинает терзаться. Отто¬
го, что прямо не сказал солдату про то, что сигары были
не считаны, вот и получилась неловкость, людей в блин¬
даже оказалось больше, чем сигар... И хватали их те, кто
понахальней, а не те, кого бы он от себя с первой руки
хотел угостить.

265
И все это потому, что люди на передовой особо нуж¬
даются в дружеском внимании, в вежливости, в человеч¬
ности, Во всем том, что им вовсе не требуется во время
боя. А после боя необходимо, как озябшему — тепло.
Поэтому-то солдатская проницательная душевность
бдительно охраняет сердца людей от обиды и, значит,
от одиночества. И всегда обнаружится опытный фронто¬
вик, который в таких случаях, как, например, с трофей¬
ными сигарами, скажет, обращаясь к обделенному. Ска¬
жет, дружески подмигивая;
— Видал, какой народ? Сушеное дерьмо курят и не
брезгуют. А гы правильно — пренебрег.
Скажет так, раздавив каблуком немецкую сигару,
лишив себя курева, получая возможность заискивающе
попросить у обделенного: «Закурить не найдется?» — и,
получив щепотку махорки из его пальцев, громко объя¬
вит: «Вот с таким рядом в атаке не пропадешь, послед*
ним патроном, да выручит».
И солдат, теплея лицом, улыбнется, и подбородок у
него уже не дрожит, потому что самое непереносимое
для солдата — почувствовать пренебрежение к себе со
стороны такого же, как он сам, бойца. И похвала солда¬
та солдату, она наиважная, потому что солдат солдату
виднее.
Опытный фронтовик знает, что если в бою солдат
одержим ожесточением, злобой, то после боя он добре¬
ет, и иеI такой услуги, в которой он отказал бы, отдыхая
в доброте после непомерного напряжения и ненависти. И
самые храбрые и лютые в бою обычно и самые заботли¬
вые, больше других думают о товарищах.
Куприянов вел себя в бою нахально, одержимо, яро¬
стно. И уже этим одним он мог обрести симпатии всех
солдат подразделения. Но когда он после боя, жаждая
похвал, рассказывал о своей отважной сноровке, слуша¬
ли равнодушно. И не потому, что в лихости его кто-либо
сомневался.
Сущеавовали особые понятия о солдатском прили¬
чии, достоинстве. И по этим понятиям уважался тот, кто
после боя говорит не о себе, а о другом. И это почита¬
лось как солдатская воспитанность, тактичность.
В окопном быте переднего края все человеческое в
каждом — и плохое, и хорошее — обнаруживалось до¬
сконально, вплоть до самых сокровенных особенностей

266
характера, ума, взглядов и даже мыслей, не высказан¬
ных, но ощущаемых в поведении, в настроении человека.
Эта осведомленность каждого о каждом, тонкое пони¬
мание особости любого человека, серьезное и уважитель¬
ное любопытство к нему, естественная жажда понять, не¬
торопливо и вдумчиво определить ему место в солдат¬
ской компании, столь равнодушной и неотступно сурово
единодушной в главном, — эта осведомленность точно
и почти всегда справедливо открывала истинную сущ¬
ность человека, каким бы он ни был замкнутым или
скрытным.
Самая тяжелая и самая длительная пытка людей —
мучительное, бесконечное истязание их душ, это когда
противник методически и тщательно обрабатывает пе¬
редний край своей огневой наличностью часами, сутками.
Солдат, прижавшись к сотрясаемой стенке окопа, совер¬
шал самый тяжкий, самый трудный из всех подвигов —
подвиг вынужденного бездействия.
Комбинация созвучий способна по-разному воздейст¬
вовать на мысли и чувства человека. Под влиянием их
человек совершенствуется, лучше познает сокровенное в
себе самОхМ и других, ему открывается пленительная
радость бытия, дарующая сладостное чувство общности,
слитности с другими людьми, со всем человечествОхМ.
Орудия, снаряды и бомбы, прежде чем убивать, тоже
рождают звуки. И звуки эти соответственно воздейству¬
ют на мысли и чувства человека, пока он жив, и от них
нет защиты.
И поскольку нет человека, в душе которого музыка не
вызывала бы хоть какого-то отклика, значит, тем более
нет человека, на которого не действовала бы музыка раз¬
рушения, звуки боя.
Звуки боя воплощают реальную беспощадность вой¬
ны, они синхронно сливаются с разящим ударом метал¬
ла, со смертью.
Но так как солдат длительное время пребывает в на¬
пряженном ожидании начала атаки, он научился думать,
мыслить под этой пыткой, истязуемый звуками, и есте¬
ственно, что его сознание медленно отравляется невыно¬
симым ощущением одиночества, чувством своей отчуж¬
денности от всего живого.

ш
Легче переносится такое, когда солдаты, несколько
суток спешно сооружая или укрепляя оборонительный
рубеж, приходят в состояние крайней физической уста¬
лости, притупляющей способность к восприятию чего бы
то ни было, или после длительного перехода, или даже
в стужу зябнут в траншеях, что отвлекает человека о г
сосредоточенности на одном: ляжет этот вот снаряд на
прямое или не ляжет.
Командирам легче, им не дано права думать о себе,
когда противник бьет по рубежу, они думают обо всех
бойцах подразделения, о том, сколько боеспособных ос¬
танется к критическому моменту атаки, после длитель¬
ной огневой подготовки.
Но как бы ни был отважен командир, какими бы вы¬
сокими личными качествами он ни обладал, солдат зна¬
ет, что самообладание полагается командиру по службе
и званию, потому что к нему пытливо обращены десятки
солдатских глаз, беспощадно наблюдательных. Долг ко¬
мандира — внушать бодрость, о чем солдату отлично ве¬
домо.
И когда солдат солдату в это тягостное время бездей¬
ствия под огнем оказывает душевную помощь своим под¬
вигом воли и терпения и солдат видит, что другой пере¬
живает то же, что и он сам, это сознание вырывает чело¬
века из одиночества, из отчуждения. Смыкает одну чело¬
веческую личность с другой, рождает ощущение силы,
братского единодушия, сопереживания. Дает бодрящее
понимание того, что не какая-то особая сверхличность об¬
ладает редкостной нечувствительностью к смерти. А
именно такой же, как ты, боец, изнемогая от этого же
страха смерти, перебарывает его. Но не в одиночку, а
вместе с тобой и во взаимной откровенности вырабаты¬
вает жажду превозмочь слабость, как ни трудно это
дается.
IV
Рябинкин на своем опыте изведал, какую целитель¬
ную помощь оказывает в бою эта утешающая, от¬
кровенная солдатская доверчивость...
Всю ночь немец обрабатывал передний край ствола¬
ми больших калибров. Снаряды лопались со звонким
хрустом, вышвыривая бревна наката, ушибая горячими

тугими глыбами воздушной волны, словно падающими
прямо из распоротого неба.
Немецкие батареи работали мерно, с интервалами,
потребными для подачи снарядов в разгоряченные ство¬
лы и на дистанционные поправки. Батареи работали, как
гигантский цех без кровли и стен. Серый облачный дале¬
кий навес над ними озарялся мгновенными багряными

отблесками, пороховыми зарницами. И звук их был по*
добен глухим ударам многотонного молота, заколачива¬
ющего в твердую толщу гигантскую сваю, мягко, грузно
сотрясая после каждого удара податливую землю. Над
головой наждачно шуршали воздушные струи, из кото¬
рых выпадала стальная тварь, гибнущая при соприкосно¬
вении с землей и приносящая гибель. Она лопалась с

т
неизъяснимым звуком, вышибающим ушные перепонки.
Она лопалась, распертая внутренним пламенем, как за¬
купоренная посудина, яростно расшвыривая свои стен*
ки, расколовшиеся на тысячи смертельных обломков,
режущих, рассекающих, пронзающих. Пороховые газы
черно оплавляли землю, а удар струи придавал воздуху
тяжесть и плотность разжиженного стекла.
Рельсы на перекрытии блиндажа при прямом попада¬
нии скручивало, словно после проката на вышедшем из
повиновения стане.
Мерный стук больших калибров сменялся краткими
массированными ударами из всех наличных стволов, и
тогда передний край уподоблялся лесному пожарищу.
Кустами огня вспыхивали разрывы мин, а разрывы сна¬
рядов выращивали огненную гигантскую чашу, извергну¬
тую из земли и мгновенно гаснущую, опадающую с гу¬
лом каменной лавины. Этими массированными ударами
враг старался вызвать у людей паралич воли, нервно-
психическое угнетение.
После таких налетов враг испытывал танками в соп¬
ровождении бегущей за их броней толпы автоматчиков
душевную выносливость наших бойцов, копошащихся в
оползших щелях и окопах, как шахтеры в завалах, полу-
оглохших, полуослепленных, полуутративших ощущение
себя живыми. Солдаты выбирались из этого ощущения
полусмерти с таким же судорожным усилием, как из
окопного завала.
Это ощущение полусмерти рождало у человека невы¬
носимое, угнетающее чувство одиночества, полусущест-
вования, новой полусмерти или полной смерти. Он видел
ее рядом с собой в истерзанных, разбросанных челове¬
ческих телах.
Все это в ту ночь и переживал Петр Рябинкин в око¬
пе, шатаемом, как земляное корыто, находясь в состоя¬
нии полужизни-полусмерти. И вот тогда к нему подполз
солдат Чишихин, бывший токарь с его завода. Глаза его
были белыми на сером лице. В поднятом воротнике ши¬
нели — комья глины, которых тот не чувствовал. Чиши¬
хин произнес застывшими, твердыми, как бы костяными,
губами, насильственно улыбаясь:
— Что, Рябинкин, дает нам фриц жизни? Дальше не¬
куда! — И спросил: — Закурить найдется?

т
Рябинкин, стыдясь выдать дрожание рук, сказал не¬
приязненно-сипло:
— Нету.
— Тогда давай мой закурим.
Судорожно сведенными пальцами Чишихин с трудом
раздергивал шнурок кисета и никак не мог его раздер¬
нуть, объяснил с горестной откровенностью:
— А я вот зашелся, понимаешь. Как дало рядом, ну,
думаю, все...
— А ты не думай, — сказал Рябинкин, хотя сам то же
самое про себя думал, когда его завалило.
— Вот ты при себе, — завистливо сказал Чишихин,—
управляешься с собой, не думаешь про это, а я, как сла¬
бак, все одно про себя думаю.
И тогда Рябинкину стало стыдно своего притворства,
и он сказал:
— Холодно, а я вот весь отсырел от пота, и руки —
того. Ты уж мне сам сверни, Чишихин.
— Значит, переживаешь, — обрадовался Чишихин и
суетливо заговорил: — Ну, спасибо, обнадежил, а то я
стал думать, что я один хуже всех, только мне одному не¬
вмоготу, а другие все спокойно терпят, начал совсем те¬
ряться. А теперь мне на душе легче, раз я не хуже, а та¬
кой, как все.—Затянувшись, сказал доверчиво:—Я уж к
тебе ближе подержусь- Ты меня на заводе выручал, ког¬
да я с нормой не справлялся. Так если подобьют, не ос¬
тавишь, вынесешь! — Произнес застенчиво: — Ну, и что я
у тебя в долгу, помню, пока живой. Так что нам рядом
лучше.
— Ты о чем таком со мной договариваешься? — подо¬
зрительно осведомился Рябинкин.
— Да вовсе я ни о чем не договариваюсь!—протесту¬
юще воскликнул Чишихин, уязвленный таким вопросом, а
главное, тоном, каким он был задан. — Не надо мне ника¬
кого договора. Это я сам себе разъясняю, как надо пони¬
мать мне самого себя, про свой должок перед тобой.
— Ты свой солдатский долг помни! — сказал Рябип-
кин командирским голосом.
— А он из должков состоит, этот солдатский долг, —
горделиво объявил Чишихин. — И не перед тобой одним
у меня должки, и, если прямо сказать, за всю свою граж¬
данскую жизнь я всем обдолжалея, как и ты тоже, и все
мы вместе.
— Ну это правильно, — согласился Рябинкин. — Гра¬

т
жданская жизнь у нас была подходящая, и, если б не
война, то ли еще было б!
— Именно, — обрадовался Чишихин. — Вот Трушин
Алексей Григорьевич. Для всех солдат он кто? Политрук,
и только. А для меня он по званию еще больше. Когда за¬
шивался на токарном, он мне свой опыт подсунул, как
будто он ему самому лишний, не задел за самолюбие, а
исподтишка подсунул. Хоть я и не из его бригады. И на
фронте он меня наблюдал. Я штык от винтовки потерял.
Он заметил, стал выговаривать.
Я ему: «Сейчас не та война, как в гражданскую, в
штыковую атаку не ходим. Фашисты в нас из автоматов
брызжут с короткой дистанции, а вы меня за штык упре¬
каете. На крайний случай могу и прикладом ударить».
А он мне: «Ты, говорит, задумайся, Чишихин, не о том,
почему ты штык в бою потерял, а почему ты в бою потери
штыка не заметил. А не заметил ты этого потому, что не
энергично шел на сближение с противником. И этого ты
в себе не заметил. А если б это главное в себе заметил,
то и штык бы на винтовке сидел на месте прочно закреп¬
ленный и ты свое солдатское место в бою в передовой це*
пи не потерял».
Спрашиваю: «Что же я, по-вашему, трусил?» — «Нет,
зачем же, просто ты еще до передового бойца не под¬
тянулся. Значит, обрати на себя внимание с этой сторо¬
ны».
А я ведь в том бою трусил, жался в землю. Не столько
на фашистов глядел, сколько на местность, где ловчее
прилечь, безопаснее после перебежки, каждый бугорок
выглядывал и все патроны при себе таскал не расходуя.
Рябинкин уныло согласился:
— Верно, бывает, что прикрытие сильнее ищешь гла¬
зами, чем фашиста, который из своего окопа высовывает¬
ся. Ну и свой комплект потом после боя сосчитаешь, вы¬
ходит, сэкономил ради своей шкуры, перед бойцами со¬
вестно, а перед павшими совсем невыносимо виноватым
выходишь.
— Вот-вот, — подхватил Чишихин. — Трушин так и
разъяснил. С одной стороны, боец по местности должен
грамотно передвигаться, с другой стороны, должен гра¬
мотно огонь вести и сам собой управлять, согласно своей
совести. И нет такого командира, который за всеми бой¬
цами может в бою уследить, надо самому собой командо-

m
вать и после боя как бы самоотчитываться—пересчитать,
скажем, патроны: если остались, выяснить самому себе,
почему остались, а если их не осталось, не было ли у тебя
такого, что ты или просто так отстрелялся, не ради боя, а
ради проверки отделенным, Его-то, допустим, можно об*
дурить пустым патронташем. Но свою совесть не пережу-
лишь. Ведь верно?
— Верно, — согласился Рябинкин.
— Значит, надо один на один с самим собой уметь
правильным быть. Тогда тебя и все отделение признает, и
взвод, а может, и вся рота. — И Чишихин тут же пояс¬
нил:— Вот это вот самое думать мне Трушин посовето¬
вал. Сказал, такой душевный опыт он с гражданской вой¬
ны для себя утаил. И еще сказал: «Солдатское ремесло,
оно не такое уж сложное, чтобы понять. Но хороший сол¬
дат только из хорошего человека получается». И он мне
прямо объяснил: особенность партийной должности по¬
литрука в том и состоит, что он человеческое в каждом
солдате на уровень коммуниста должен вытянуть. В
гражданскую войну была памятка для красногвардейца-
партийца, лично Лениным одобренная, так в ней сказано:
коммунист должен вступать в бой первым, а выходить из
боя последним. Значит, для беспартийного, если он так
поступает, это есть наилучшая его рекомендация в пар¬
тию.
— Ты что, меня агитируешь? — спросил Рябинкин,
одобрительно глядя в глаза Чишихина, блестевшие сей¬
час живой, иной взволнованностью, чем прежде.
— Да нет, — смутился Чишихин. — Это я как бы
вслух для себя. Ты же сам Трушина лучше знаешь. Он те¬
бя еще на заводе одобрял и тут тоже...
И хотя во время этого разговора гулко падали снаря¬
ды, ослепляя оранжевым едким пламенем, оглушая, ли¬
шая воздуха, выжженного пламенем взрыва, засыпая
опаленными сухими комьями глины, оба переживали эти
толчки в смерть терпеливо, только мгновениями ощущая
боль души, сведенной судорогой одиночества, от которого
так же мгновенно освобождались силой человеческой
близости, сознанием одинакового переживания. И это ос¬
вобождало от заточения в самом себе, которое постигает
человека в моменты соприкосновения со смертью. Осво¬
бождало от паралича воли, от психического угнетения.
Разжигало в сердце волю к бою, мести за пережитое ду¬

т
шевное унижение. Помогало дальше терпеливо свершать
подвиг бездействия в ожидании, когда наступит спаси¬
тельная свобода для действия. И не только Рябинкин с
Чишихиным находили простой человеческий путь для
преодоления такого угнетения, как бы сближали свои ду¬
ши, но и другие бойцы в эти гибельные длинные часы
артналета, теснясь парами или, против устава, собираясь
кучкой, вели медленные беседы тихими голосами о столь
далеком от войны и столь необходимом для войны, для
победы человеческого духа над ней. И эти беседы пре¬
кращались только тогда, когда надо было вытащить ра¬
неного или убитого.
Трушин, обходя траншеи и слыша, что бойцы разгова¬
ривают, не ввязывался в их разговор, считая, что туг все
в порядке, но, когда видел молчаливых, притулившихся к
стенке, начинал с обычного солдатского —• просил заку¬
рить или угощал сам. Сообщал доверительно:
— Сегодня фрицы, как никогда, на нас много боепри¬
пасов расходуют. Поняли, какой батальон у нас крепкий.
И днем и ночью из всех калибров шумят. В гражданскую
я такого громкого гула не слышал, только теперь приве¬
лось. Аж душа зябнет.
— Это у вас-то?
— А как ты думал? Переживаю!
— В командирском блиндаже безопаснее переживать.
Четыре наката.
— Верно, в окопе небо открытое, — мирно говорил
Трушин, будто не замечая, что солдат не в себе. — Ви¬
дал, звезды какие крупные, и все светят как ни в чем не
бывало.
— Вы что же, на звезды вышли поглядеть под огнем?
— Возможно, и на звезды. Они не только нам с тобой
светят, но и тем, кто дома.
— Значит, есть кому похоронку получить.
— Найдется. А ты чего такой злой, может, дома ее об
тебе получить некому?
— Нет, есть, родственников хватает.
— Так ты бы вот в эту нишу перешел, безопаснее, и
бруствер над ней целее!
— А, один черт!
— Ну, как желаешь. Только я тебе так скажу. Ты
хоть не для себя, а для близких тебе людей сохраняйся

ш
по возможности. Допустим, тебя не будет, а им как это
переживать?
— Вы, товарищ политрук, мной командуйте, а семья
моя для вас совсем ни к чему.
— Как же так ни к чему?—изумленно развел руками
Трушин. — А зачем мы здесь с тобой, как не для них?
— Чего вы мне вкручиваете? Разве каждый тут за
свою семью стоит?
— Обязательно. И в первую очередь.
— Не по-партийному вы со мной говорите.
— Это почему?
— Потому, что не состою.
— Ну ты не состоишь, а я-то состою. Так что ж, по-
твоему, я должен одно партийным говорить, а другое —
беспартийному?
— Ваше дело такое — дух поддерживать, на каждого
свой ключ.
— Ты что ж, полагаешь, люди тут свои души на замке
держат?
— Обыкновенно, у каждого свое.
— Свое-то свое, а замок — это одна тяжесть, и боль¬
ше ничего.
— А вот вы мне скажите, мог я на себя замок этот на¬
весить или не мог? Подобрал я с убитого бойца его патро¬
ны, а отделенный после боя у меня их пересчитал и при
всех бойцах поставил по команде «Смирно» — и того,
будто я в воронке отлеживался и солдатский долг забыл.
Обидно.
— Что ж ты не разъяснил?
— Разъяснишь, как же, когда стоишь по команде
«Смирно» весь вытянутый. А он обозвал и ушел.
— Ладно, будет у меня с отделенным особый раз¬
говор.
— Не надо.
— Почему
— У отделенного семейство на оккупированной терри¬
тории. Переживает. Сам без оглядки в бою, ну и с других
того же требует.
— Так ты его что, извиняешь?
— Нет, зачем. Будет бой, я ему докажу.
— Что ж, правильно, раз так запланировал для себя.
Значит, докажешь отделенному?
— И докажу!

776
— А я, понимаешь, сам в тебе ошибся. Гляжу, оцепе¬
нел боец, винтовка землей присыпана, сам тоже. Решил
агитацию развести, а выходит, ни к чему.
— То есть как это ни к чему? — обиделся боец.—Что
я, политбеседы вашей не понимаю? Понял же.
— Чего же ты постиг, какой тезис?
— Ну, про то, что и отделенного надо по-человечески
понимать, как вы вот со мной поговорили, понял. Вы не
за винтовку сразу меня в разговор взяли, не почему сол¬
дат такое упущение имеет. Сначала понять его пожелали
по-партийному, понять по-человечески. А потом про упу¬
щение. И за это я вам скажу. Я ведь почему скис? Не из-
за отделенного. Немец бьет, того и гляди тебя насовсем
свалит. А мне покурить даже не с кем. Думаю, подойду
к бойцу, даже со своим кисетом. А он табака не возьмет.
Про патроны неистраченные мои вспомнит и не возьмет.
А стану про патроны объяснять, как на самом деле было,
может и не поверить.
— А я же тебе верю.
— Так я вам сказал почему? Думал, вы только сове¬
товать будете, как врага бить, а вы со мной про дом заго¬
ворили.
— Сначала про звезды, — напомнил Трушин.
— Верно, про зве.зды, было такое. Ну, я прикинул,
политрук подхода ищет. Взъерошился. А потом постиг,
тоже, может, у вас свое щемит горе какое. Ну, и информи¬
ровал, что моя обида хоть и мелкая, но тоже щемит. —
Сконфуженно попросил: — Только вы сильно не пережи¬
вайте, что вас в политотделе крепко жучили за то, что у
бойцов фашистские листовки нашли, а вы наши вещмеш¬
ки не позволили проверить. Мы потом сами от себя штаб¬
ников в отхожее место сводили, ребята для этого листов¬
ки пользовали, бумага самая подходящая. Только и все¬
го...
И весь этот разговор шел в пламени, в грохоте взры¬
вов, в чаду сгорающей взрывчатки, в землепаде, начинен¬
ном осколками, визжащими, как страдающее животное, и
прерывался он только для того, чтобы Трушин мог под¬
няться в секунды затишья и взглянуть, не идут ли фаши¬
стские танки.
Когда Трушина спрашивали, почему молчат наши
орудия, он отвечал изумленно: «А чего им себя выка¬
зывать? Фашисты сильно свои огневые позиции обнару¬

177
жили и, видать по всему, полностью сегодня себя обнару¬
жат. Наши засекут и в соответствующий момент их пога¬
сят. Артиллерийские разведчики где сейчас? Впереди нас
выползли. Засекают, подсчитывают. Без всяких удобств
на открытой местности работают, где ни щелей, ни око¬
пов, все тело наружу. А на кого они работают? На нас.
Вы что же думаете, у наших огневиков за вас душа не бо¬
лит, не видят они со своих позиций, как немец тут снаря¬
дами почем зря колотит все пространство? Видят. Знают.
Переживают. Но бой—это не драка: он тебе, ты ему. И
еще неизвестно, что в нем важнее—ум или храбрость. Хо¬
тя без смелости ума в бою не сохранишь, ум от нее зави¬
сит. Смелость с умом—это и есть доблесть. Вон, к приме¬
ру, Ходжаев выполз на танкоопасное пространство с про¬
тивотанковой миной, привязал ее на длинном проводе, за¬
лег в воронке и, когда фашистские танки пошли, прово¬
дом подтянул мину под самую гусеницу, ну и все, поря¬
док. Весь маневр провел лежа на брюхе в воронке, и ос¬
колки не тронули, и танк не приметил одиночного бойца
в сторонке».
— А автоматчики ему очередь саданули.
— Задели. Но живой все-таки. И с орденом. Ему ге¬
нерал в госпитале прямо к нижней рубахе орден привин¬
тил. Обмундирование забрала хозчасть госпиталя. Одну
нижнюю рубаху оставили. Больше никакого своего иму¬
щества при нем нет. Рубашка, орден да бинты. А опыт
Ходжаева—с миной на проводе танк подлавливать—при
нас остался. Облагодетельствовал он нас своим умом. И
теперь много желающих по-ходжаевски с минами дейст¬
вовать. Некоторые даже позволили себе свое же минное
поле обворовывать, тянут как с огорода тыквы. Это уже
неправильно. Можно с саперами договориться. Попросить
об одолжении. Хоть им не положено мины на руки разда¬
вать. По-человечески всегда договориться можно. А то
есть у нас такая манера своевольничать, не спросясь. И в
гражданской жизни.
Я, например, всегда в инструментальном сам для себя
резцы изготавливал в нерабочее время по своему вкусу.
После работы в шкафчике своем укладывал. Прихожу,
беру, гляжу: что такое? Иступлены и в побежалых цве¬
тах от перенакала. А кто это себе позволил? Наш Рябин¬
кин на скоростное резание себя пробовал моим инстру¬
ментом, не спросясь. Я его спрашиваю:

17 В
«Как же ты мог такое бесстыдство позволить?»,
А он молчит. Физиономия зябнет, уши вспухли.
Говорю:
«Какую же ты скорость станку давал?».
Называет.
«Врешь, должен режущий край сразу крошиться от
сильного перенакала, а он только иступлен».
Рябинкин вякает про какую-то свою эмульсию новой
его рецептуры.
«А ну, — говорю, — дай я с ней попробую».
Попробовал. Идет. Только надо было резец под не¬
сколько большим углом заточить, всего и делов.
«Почему же, — спрашиваю, — своевольничал?»
«А я,—говорит,—не верил, что позволите. Не верил!»
Вот все нехорошее бывает оттого, что мы самим себе
не верим. А в кого нам верить, как не в людей? Верить
в бою в товарища, и страх тебя не так сильно касается.
Не веришь — худо тебе будет с самим собой справлять¬
ся, хоть ты и, допустим, храбрый.
И Трушин, оглядев солдат, задорно спросил:
— Вот почему партийный боец тверже себя в бою чув¬
ствует? Не потому, что он сам по себе обязательно особо
хороший, а потому, что партийный билет — это какой-то
твой личный номер после товарища Ленина, и каждый
партийный номер на счету у партии, у всего народа. И по
этому счету с коммуниста больше причитается, поскольку
он в строю партии состоит, который никогда нигде ни в
чем не дрогнул.
Трушин вдруг хитро сообщил:
— А ведь есть среди нас и скрытые коммунисты, не
оформленные. Считаю, их надо оформить. Вот как, ска¬
жем, Ходжаева. Можно за него поручиться? Можно.
Спрашиваю в госпитале, почему раньше рекомендацию не
просил? А он: «Я,—говорит,—давно нацелился на фаши¬
стский танк, да все не получалось, хоть и с бронебойкой
выходил. Теперь получилось. Значит, можно проситься в
партию». Видали как! Сам себе фашистским танком реко¬
мендацию в партию добыл. Кто же из коммунистов-бой-
цов после этого в своей партийной рекомендации отка¬
жет?
И, перестав улыбаться, Трушин произнес сурово и
строго:
— У нас, товарищи бойцы, большие потери в комму¬

in
нистах. Надо восполнять. Задумайтесь каждый за себя.
Дело это такое — на всю жизнь. — Пояснил:—Есть, ко¬
нечно, которые стесняются, почему раньше в партию не
вступали, в гражданской жизни, в коллективе, где его все
знают. Так что же, я думаю, на фронте человек весь всем
виден. И самому себе он стал виднее, как, скажем, сего¬
дня. Каждый по десять, а то и больше раз вроде как поги¬
бал и вновь оживал. Сильно немец бьет. А ведь ничего,
видите, беседуем. Вполне нормально, как люди внима¬
тельные, осмысленные.
V
Большое душевное отдохновение доставил бойцам
Трушин в эти дни, когда немцы сотрясали передний край
обвалами снарядов, кидали сверху разновесные бомбы,
продолговатые жестяные футляры — самораскрываю-
щиеся на высоте кассеты с мелкой смесью гранат, мин,
сыплющихся смертельным мусором. Немцы применя¬
ли также бомбы замедленного действия. Полутонная или
четвертьтонная тяжкая посудина, глухо шлепнувшись,
влезала в мякоть земли и, притаившись там, высчитыва¬
ла свои сокровенные минуты и секунды. Пикировщики,
падая косо, словно подшибленные, вопили исступленно
включенными сиренами, роняя черные, кувыркающиеся,
визжащие стокилограммовые бомбы, падающие в воз¬
духе, как поленья. «Мессеры» гвоздили крупнокалибер¬
ными пулеметами—крохотными снарядами с фосфорной
начинкой, от которых загоралась торфяная почва и тле¬
ли шинели на непогребенных мертвых.
И вот в эти дни Трушин, зная, как не только в штабе
полка, но и в дивизии высоко оценивают подвиг вынос¬
ливости его подразделения, выпросил парикмахера и
привел на передовую.
Парикмахер — пожилой человек с сановным обрюзг¬
шим лицом — держал себя перед политруком независи¬
мо, солидно, хотя был всего-навсего рядовым. Обреме¬
ненный винтовкой, противогазом, подсумком, как и по¬
ложено солдату, он бережно нес дамский клетчатый че¬
моданчик и, когда где-то далеко стукал снаряд, поспеш¬
но падал, накрывал чемоданчик своим упругим брюхом.
В узком ходе сообщения, проникаясь сочувствием
к одышке и возрасту парикмахера, Трушин захотел по¬

230
мочь ему и предложил понести его чемоданишко. Но па¬
рикмахер сказал:
— Лучше освободите меня от этого.
Снял винтовку, противогаз и передал Трушину, рас¬
терявшемуся от такого наглого, да еще перед лицом
офицера, нарушения устава.
Еще в штабе батальона парикмахер удивил Труши¬
на своим высокомерием; искоса и небрежно взглянув,
он сказал как-то даже сквозь зубы:
— Обратите на себя внимание, товарищ политрук!
Один височек у вас косо подрезан, другой на прямую.
Большая небрежность.
И Трушин решил проучить парикмахера, взяв у не¬
го винтовку и противогаз, чтобы так появиться с ним в
окопах, — несомненно, это вызовет едкие усмешки у
бойцов по адресу цирюльника.
— В гражданскую какую должность занимали? —-
вежливо осведомился Трушин, подозревая, что этот че¬
ловек с таким сановным и важным лицом, очевидно,
какое-нибудь штатское бывшее начальство, не нашед¬
шее на фронте применения своим способностям.
— Заведующий, — сообщил парикмахер.
Этот ответ укрепил Трушина в сознании своей прони¬
цательности. И он уже не без некоторого ехидства хотел
осведомиться после очередного разрыва мины близ са¬
мого хода сообщения: «Как, не беспокоит?» — по его
спутник тут же добавил тоскливо и мечтательно:
— В центре магазин, с двумя салонами. Дамский на
шесть кресел, мужской на восемь... — Заявил надмен¬
но: — Ко мне лично можно было только по предвари¬
тельной записи. В тридцатом году уже на Петровке на
первом кресле работал.
— Извините, сколько же вам лет?
— Не имеет особого значения, — сказал парикмахер,
И, как бы снисходя, пояснил: — Я не через военкомат.
Я через райком партии, поскольку не подлежал мобили¬
зации в связи с датой рождения.
— Значит, партийный?
— С двадцать четвертого! — Оглядываясь через пле¬
чо на Трушина, сказал внушительно: — Все лучшие ма¬
стера при нэпе свои магазины держали, импортная пар¬
фюмерия, высокий класс обслуживания. Но была уста¬
новка партии вытеснить частный капитал. Вызвали в
райисполком, назначили на пост заведующего. В гос-

т
парикмахерскую номер один. Ну, доверие оправдал.
Постоянная клиентура. На случайный контингент коман¬
дировочных, так, прохожих надежд не держали. План
на них дать можно. Но чтобы качество? Качество обо¬
значается только в постоянной клиентуре.
— Так вам бы по вашей квалификации лучше при
штабе корпуса, — посоветовал Трушин.
— Командир нашей дивизии — мой бывший кли¬
ент, — сказал парикмахер.
— Ну вот хотя бы при штабе дивизии. И спокойствия
больше для вашего возраста- И начальство знакомое.
— Может, вы мне посоветуете и о сыне моем похло¬
потать у комдива, поскольку я его брил и стриг из ува¬
жения всегда, как будто он в предварительной записи?
— А сын воюет?
— А ваш? — сердито спросил парикмахер и, не до¬
жидаясь ответа, горделиво сообщил: — Такой чистый,
хороший мальчик! Работал в дамском салоне мастером.
А вы понимаете, что это такое — работа в дамском са¬
лоне? Очень большой соблазн на легкомысленное пове¬
дение.
— Он что же, по своей специальности на фронте?
— То есть?
— Ну, только на мужскую стрижку переквалифици¬
ровался?
— Да, — печально и иронически сказал парик¬
махер, — переквалифицировался. И даже по этому пово¬
ду у него на левом рукаве обозначение нашито. Черный
суконный ромб, и на нем скрещенные, как раскрытые
ножницы, стволы пушек изображены.
— Артиллерист?
— Угадали!
— Серьезная специальность.
— А он у меня всегда серьезным мальчиком был...
— Разрешите? Как вас по имени-отчеству?
— Сергей Осипович.
— А меня Алексей Григорьевич.
— Очень приятно, — без улыбки сказал парикмахер.
Но когда вышли из хода сообщения, Трушин все-та-
ки посоветовал Сергею Осиповичу взять противогаз и
винтовку, опасаясь, что бойцы могут всякими шутками
обидеть этого человека.
В ротном блиндаже парикмахеру было отведено ра¬
бочее место.

ш
Трушин взял список наличного состава подразделе¬
ния и, как прежде, в мирной жизни, задумывался над
списком рабочих своей бригады перед распределением
премий, так и тут задумался, кого вызывать к парик¬
махеру первым, в соответствии с боевыми заслугами,
высокой дисциплиной по службе. Разметив цифрами
список, он отправил с этим списком связного. И он счел
нужным все-таки предупредить Сергея Осиповича, что
поскольку здесь траншеи прежде были заняты против¬
ником, а у фрицев, по-видимому, нет такой манеры, что¬
бы проверять солдат на вшивость, и, может, даже им
становится теплее* от этого, потому что чешутся, скребут¬
ся, содействуя кровообращению...
— Короче, — попросил парикмахер.
— Ну, словом, будьте деликатны, если чего обнару¬
жите, — скорбно сказал Трушин.
— Вежливость, — сухо сказал парикмахер, — это
первый закон в нашем деле.
Солдат входил в блиндаж сконфуженно, улыбаясь,
смущенный и вместе с тем осчастливленный таким не¬
обычным почетом на переднем крае в условиях, когда
каждый штык на счету и противник подпирает.
— Прошу, — говорил Сергей Осипович и щелкал
встряхнутой простынкой.—Вы какую стрижку предпочи¬
таете? Полечку, бокс, полубокс, бобриком или аккуратно
под машинку?
— Чего скорее, то и давай.
— Вам так некогда?
-— Для чего фасонить-то?
— У бойца должно быть все в ажуре, внешний вид то¬
же, — строго говорил Сергей Осипович. — Это, знаете
ли, немец себе внушает, что мы некультурные.
— А что вы хотите от расистов?
— У вас, извините, верхняя губа расшиблена, брит¬
вой беспокоить не посмею. Осторожно ножничками
пройдусь, сформирую растительность а-ля Дуглас Фер¬
бенкс. «Знак Зерро» в кино видели? Вам подойдет. По
медалям понимаю, тоже обладаете исключительной отва¬
гой.
Явился хмурый солдат с глубоко впавшими щеками,
высокий, лицо его было землистого цвета, снял ушанку,
па голове грязная, заскорузлая повязка. Сел на ящик
гшотив зеркала, потребовал:

283
— Подравняй маленько... — Спохватился и стал сма¬
тывать бинт, морщась от боли.
— Тебе в санбат надо, Егорычев, — сказал поспешно
Трушин. — Я же тебе приказывал, ступай в санбат.
Солдат встал, произнес обиженно:
— Значит, нельзя? — И заявил со злостью: — А в
санбат я не пойду! Нечего мне там околачиваться.
— Один момент, — сказал Сергей Осипович, объявил
обнадеживающе: — Нет таких трудностей, каких не мог¬
ли преодолеть большевики. — Обратился к Трушину: —
Вызовите санинструктора освежить на товарище повязку,
и мы с ним комплексно клиента обслужим.
И пока санинструктор делал перевязку, Сергей Оси¬
пович, жалостливо морщась, работал машинкой, ножни¬
цами. Закончив, посоветовал:
— Одеколон не рекомендую. У вас кругом дополни¬
тельные царапины, вызовет нежелательное ощущение.
•— Жалеешь? — спросил солдат.
•— Причинять боль не имею права.
— Одеколон жалеешь?
— Встаньте, — попросил парикмахер.
Боец встал. Сергей Осипович брызгал из пульвериза¬
тора на обмундирование. Парикмахер обошел солдата
вокруг, продолжая нажимать на резиновую грушу. По¬
том приблизился, вздохнул. Объявил:
— Аромат гарантирую, сутки будет пахнуть, как от
жениха на свадьбе.
Солдат спросил:
— Вы всегда такой?
— Какой?
— Ну, веселый.
— С приветливыми людьми приятно и повеселиться,
— бодрой скороговоркой сказал парикмахер. Крикнул:
— Прошу следующего!
Когда Сергей Осипович коснулся машинкой головы
нового солдата, он вдруг спросил встревоженно:
■— Беспокоит?
— Нет.
— Извиняюсь, но вы дергаетесь. Я полагал, оттого,
что, может, машинка засорилась, дерет.
— Да нет, я теперь всегда так.
— Контузия?
Солдат, испуганно покосившись на Трушина, пояснил:
— Но я к ней уже приспособился. Ловлю момент

ш
сразу после, как дернет, перед тем, как снова дернет, и
тогда на спусковой крючок нажимаю. Конечно, не та мет¬
кость, но все-таки. А для того чтобы гранату бросить,
это даже совсем ничего.
Сергей Осипович вдруг занялся самообслуживанием,
опрыскал себе лицо из пульверизатора и, вытирая глаза
и лицо салфеткой, переспросил:
—Так, вы говорите, ничего, нормально?
— Порядок, — согласился солдат.
Сергей Осипович медленно, тщательно застегнул пу¬
говицы на воротнике солдата, так медленно, будто не хо¬
тел отпускать этого клиента, потом, обращаясь к Труши¬
ну, когда солдат ушел, сообщил задумчиво:
— Вы обратили внимание, волос у него со лба хохол¬
ком растет. Мастеру надо такое обстоятельство особо
учитывать. Сыну, например, только я умел красивую
стрижку делать, поскольку у него тоже волос нестан¬
дартно, хохолком рос.
После того как бойцы были обслужены, Трушин само¬
лично приготовил угощение парикмахеру. Но тот сказал:
— Извините, но я лучше прилягу.
Разувшись, парикмахер лег на топчан, положив выше
головы на скатанный полушубок ноги. Голые ступни
Сергея Осиповича были вздуты, черно-лилового цвета.
Заметив взгляд Трушина, парикмахер объяснил:
— Чисто профессиональное явление, застой крови в
нижних конечностях от длительного пребывания в вер¬
тикальном положении. — Сказал презрительно: — Мо¬
жет, за границей где-нибудь и обслуживают клиента си¬
дя, но это же не работа, это профанация.
И вот такая малость, как посещение парикмахером
подразделения на передовой, произвела на солдат боль¬
шее впечатление, чем приход в их расположение коман¬
дира полка или даже командира дивизии.
Когда такие высокие командиры появляются на пе¬
реднем крае, это, конечно, означает прежде всего, что по¬
зиции, занимаемые подразделением, особо важны для
боевого успеха всей части.
С одной стороны, это внушает солдатам гордость, а с
другой — и тревогу: все понимают, что предстоит исклю¬
чительно трудный бой.
И как бы ни был хорош, уважаем, даже любим бой¬
цами большой командир, как бы умно, тактично и дове¬
рительно он ни разговаривал, как бы широко ни прояв¬

ш
лял заботу о людях, все это положено в военном оби¬
ходе.
А тут вдруг пришел на передовую пожилой человек в
солдатском звании, деловито обслужил бойцов, так, как
будто нет для него войны, каждого вежливо, строго спра¬
шивал: «Какие височки предпочитаете, косые, пря¬
мые?» — будто это и для него, и для солдата исключи¬
тельно важно...
Эта основательность, серьезное отношение к своей ра¬
боте, к своей профессии, даже как бы одержимость ею
порождали среди солдат разговоры, не касающиеся пря¬
мо посещения их этим мастером своего дела, однако чем-
то связанные с ним.
Бронебойщик Матешин, рыжий, носатый, говорил сво¬
ему напарнику Куликову, бойцу из недавнего пополнения:
— Я человек вежливый, терпеливый. Но у меня смен¬
щик был никудышный. Уйдет, а станок весь замазанный
эмульсией, маслом, засыпан стружкой. Я ему всегда при¬
бирал, а он нет. После смены пулей из цеха выскакивал.
Ведь водятся же такие! На душевный разговор оказался
неподдающийся. Решил я его проучить маленько. Этим
же самым. На безобразие, конечно, пошел, а что делать,
как иначе воспитывать? Неделя, вторая — встречаюсь, не
обзывает, все переносит, как будто так и положено по-
рабочему. Как на займы подписка, так его нет. Индиви¬
дуально надо профоргу его уговаривать. Ну чистый от¬
щепенец. А тут меня профоргом избрали. Решил я его до¬
ма с подписным листом накрыть, чтобы при всем его се¬
мействе о нем свое мнение высказать. Прихожу, комна-
туха, мебели никакой. Супруга его тощая, одни глаза
торчат, стесняется, говорит: «Извините, у нас не убрано».
А чего прибирать, когда ничего нет, кроме верстака, на
нем всякое железо. И среди этого железа мой субчик и
чего-то мастерит.
Ну, ясно мне все стало. Налево шабашит, по бытовым
предметам. Я ему официально:
«К вам от завкома».
А он: «Я занят». И даже головы не поднял.
Ну все, чувствую, недопустимую грубость позволю.
А жена его мне машет, зовет. Вышел я с ней на лестни¬
цу. Она мне:
«Пожалуйста, приходите в следующий раз. Сережа
всю ночь работал, и, кажется, у него получается».
«Он что у вас? Примуса, кастрюли соседям чинит?

т
Так. И поэтому его нельзя общественности беспокоить?»
Она отшатнулась от меня, словно я гад, а не он, ее
Сергей. И выпалила:
«Сережа — изобретатель, мы с ним всю свою получку
в его идею вкладываем. И поэтому у нас ничего лишнего
нет. Даже неловко перед людьми. Но вы сами понимае¬
те, приходится...».
Ошпарила она меня этим, как из кастрюли, в самую
рожу. Вошел я сызнова, сиял головной убор, сел с ним
рядом. Молчу, а он даже человеком меня не восприни¬
мает. Сдвинул плечом от света и копается.
Присматриваюсь, и начинает до меня доходить, чего
он ладит. А ладит он патрон с набором резцов, чтобы,
значит, не менять инструмента, одним поворотом патро¬
на, какой по делу требуется, в рабочее положение ста¬
вить. Стоящее изделие. Но он чего не постиг? Наш ста¬
нок разболтанный, по инструменту надо было и скорость
обработки регулировать. Я к этому привык, к станку
своему. Понимал его, выходит, лучше, чем этого самого
чудака человека.
В свою смену вызвал наладчика и, вместо того чтобы
план давать, станок подтянул, отладил, кое-что сменил.
Администрация меня стеснялась как официального удар¬
ника, выписала все, что затребовал.
Пришел Серега в цех. Я ему говорю:
«Ну, давай теперь ставь свою комбинацию».
Ну и порядок. Пошло дело.
На завкоме я все, как тебе, доложил, только офици¬
альными словами. Отхватил Серега премию цехкома и
еще после от БРИЗа общезаводского. Хоть он и неподхо¬
дящий мне, но по-прежнему я его сменщиком оставался.
Но теперь было понятно — уважительная причина. Вот
как не просто человека угадывать!
До тебя я вторым номером, например, числился, вро¬
де подсобником при Петухове. Так тот меня в щели ос¬
тавлял, вроде как живую свою силу я должен только бе¬
речь, а он на открытую позицию в одиночку выползал и
оттуда бил по танку с фланга по борту. А мне только до¬
верял ствол чистить и кетеэр за ним таскать, как все рав¬
но я ему Санчо Панса, оруженосец из «Дон-Кихота».
Сначала я обижался. А потом дошло. Выдающийся
боец, но на почет падкий. Ну я ему и оказывал, хоть и
старше его своим гражданским возрастом, он вполне та¬
кой почет заслужил.

237
— Почет — она штука полезная, — сказал Кули¬
ков, — хоть и в самом малом, а удовольствие.
Сняв ушанку, наклоняя голову, Матешин осведо¬
мился:
— Не сильно он меня обкорнал? Не зябко будет?
— Нормально, — сказал Куликов. Добавил тоном
знатока: — Стрижка солидная, бобриком, для пожилого
в самый раз.
Бронебойщик согласно кивнул — ему было тридцать
два года, Куликову пошел девятнадцатый..,
VI
Когда получали вещснабжение, пожилые требовали
все на один размер больше, для тепла, для того чтобы
чувствовать себя вольготнее. Из всех вещей главное —
обувь. Ее осматривали вдумчиво, недоверчиво, придирчи¬
во, прежде чем примерить, и, когда боец останавливался
наконец на одной какой-то паре, лицо его приобретало
выражение отчаянной решимости. Молодые бойцы выби¬
рали обмундирование с такой же медлительностью и
упорством, как и пожилые, но руководствовались жела¬
нием получить по фигуре: гимнастерки в обтяжку, штаны
с обозначением галифе. Их сильно огорчало то, что вмес¬
то кожаных ремней — брезентовые, вместо сапог — бо¬
тинки, а солдатские штаны — без пузырей по бедрам,
совсем как гражданские, только цвет хаки. И шинели, хо¬
тя и сшитые просторно, со слишком длинными рукавами,
стесняли, вроде как с сппоеского плеча.
Чувствительны к этой неказистости своего обмунди¬
рования в первые месяцы войны были и солдаты части,
где служил Рябинкин: особенно расстраивались они, ког¬
да им доводилось видеть бойцов кадровых частей во всем
их ладно пригнанном, довоенном добротном обмундиро¬
вании, а главное, у них не ботинки, а сапоги.
И Петр Рябинкин в своем обмундировании чувство¬
вал себя перед кадровыми солдатами так же, как после
окончания ФЗУ, когда ему на заводе выдали новую спе¬
цовку, и каждый кадровый рабочий видел по этой новой,
неладно сидящей спецовке новичка. И хотя он самостоя¬
тельно управлялся за станком, обученный в ФЗУ, даже
уборщицы на заводе считали возможным давать ему доб¬
рожелательные советы, полагая, что он в них нуждается.

288
Как-то после прорыва немцев на Западном фронте, в
октябре сорок первого, часть, где служил Рябинкин, от¬
ступила с боями в стужу в летнем обмундировании, за¬
няв потом самостоятельную оборону на «Можайке». Ря-
бинкии, тогда еще рядовой боец, не помнил, был такой
приказ «Стоять насмерть» или не было такого официаль¬
ного приказа, но каждый солдат сам себе его отдал. В
окопах люди страдали от холода. Но никто не сетовал на
то, что он стынет оттого, что он в летнем обмундирова¬
нии, когда положено было получить ему зимнее. Люди
считали, что, оставив свои прежние рубежи, они как бы
сами помешали нормальному вещснабжению, отступив,
повинны в том, что потеряли зимнее свое обмундирова¬
ние вместе с дивизионным складом.
Немцы прорывались танками. И люди шли на их тан¬
ки с зажигательными бутылками, гранатами. Ложились
в снег, били одиночными по автоматчикам, понуждая се¬
бя менять позиции как можно чаще не столько для того,
чтобы маневром обезопасить себя от прицельной пуле¬
метной очереди, сколько для того, чтобы не застыть нас¬
мерть в неподвижности.
Раненых притаскивали сначала в обогревательный
пункт, а уж потом на перевязочный. Даже от малой поте¬
ри крови люди впадали в беспамятство. И на поле боя
раненым не делали перевязки, кровь твердо оплывала на
ране красно-бурым льдом.
Старшина соорудил кипятильник из бочки для горю¬
чего, в нее для заварки сваливали жженные дочерна су¬
хари, и этот бурый кипяток разливали по котелкам и до¬
ставляли их нанизанными на палку в окопы и щели бой¬
цам для обогрева круглосуточно. Оборудовали в траншее
тепляки из плащ-палаток, куда приползали застужен¬
ные, и грелись у цинковок, в которых горел тол.
В эти дни страх смерти у человека как бы выморажи¬
вался страданиями ог стужи. И не было таких отчаянно
исступленных подвигов, каких бы люди не совершали. Но
вот странно: они полагали, что фрицам достается от хо¬
лода хуже, чем им. Немец якобы непривычный к морозу
и страдает от него больше.
И людям казалось, что только выносливостью они пе¬
ресилят тут немца, несмотря на его значительный перевес
в технике и боеприпасах, несмотря на удачу прорыва в
сладостно-манящую близость Москвы.

289
Даже самые вялые, унылые и сварливые бойцы здесь,
на подмосковных рубежах, самозабвенно предались жаж¬
де мщения. Москва не укладывалась в понятие только
города. Она была как бы обозначением сущности той
жизни, которой жили люди, ее великого смысла.
И как бы на грани того, существовать или не сущест¬
вовать большему, чем твоя жизнь, все бились исступ¬
ленно.
И когда изможденных, искалеченных, но одержимо
приговоривших себя стоять насмерть бойцов пришла сме¬
нить на рубеже свежая, сильная дивизия сибиряков, сол¬
даты-ветераны с неохотой уступали им свой рубеж.
Командир батальона сибирской дивизии, в валенках,
в полушубке, в ушанке, весь тугой, теплый, сытый, с ви¬
сящим на груди ППШ, говорил Трушину, тощему, с чер¬
но-синим обмороженным лицом и кроваво-потрескавши-
мися губами:
— Боевой приказ, обязаны подчиниться.
Трушин только злобно и напряженно смотрел на
командира батальона, словно не понимая его, не желая
понять, и повторял упорно:
— Подчинюсь только приказу командования своей
дивизии. Согласно уставу...
Подразделение брело на отдых понуро, уныло, оскор¬
бленно, не соблюдая строя, толпой. Раненые не захотели
остаться в санбате «чужой дивизии», плелись, ковыляя,
опираясь на плечи товарищей.
И когда в тот же день старшина, сияя, счастливым
голосом объявил о раздаче зимнего обмундирования,
солдаты растерянно бродили возле связок из полушуб¬
ков, ватников, стеганых брюк, мягких ушанок, около на¬
сыпанных кучей валенок, трехпалых варежек, тюков су¬
конного обмундирования, бумазейных портянок и тако¬
го же белья, молчаливо, задумчиво ощупывали все эгп
предметы, и никто долго не решался набирать себе комп¬
лект.
И даже сам старшина, который вначале своим торже¬
ствующим видом как бы намекал на то, что во всем
этом есть и его доля личной щедрости, сник, сказал жа¬
лобно:
Вот, товарищи, какая диалектика. Мы из-под
Вязьмы налегке от немца уходили. — И развел рука¬
ми: — А теперь снаряжают, как папанинцев-героев.
Приказал:
Ю В. Кожевников.

ж
— Получайте положенное, нечего резину тянуть.
И даже самые вещелюбивые не копались, не выбира¬
ли дотошно, не проверяли, все ли крючки, пуговицы на
месте, называли свои размеры старшине, и стояла при
получении вещснабжения тишина.
В новом зимнем добротном обмундировании солдаты
Рябинкина приобрели облик тех армейских кадро¬
вых частей, от которых они в первые месяцы так были
заметно отличимы. Теперь сравнялись с ними видом и
по боевому опыту. И это вещевое щедрое богатство, вы¬
данное им в самый критический момент войны, ощуща¬
лось ими как одежда Отчизны, хранящая ее тепло.
...Солдаты из нового пополнения чувствовали себя в
подразделении Рябинкина в первые дни трудно, тяготясь
суровой замкнутостью бойцов старого состава, как бы
признающих только свое товарищество, сплоченное ис¬
пытанным, пережитым, а главное, памятью о тех, кто по¬
гиб и кого только они одни знали и будут помнить до
конца жизни.
Как-то так получалось, что наилучшими почитали
тех, кто погиб, хотя далеко не все они были таковыми,
но помнили о них только хорошее, запамятовав плохое.
Остролицый, тонкогубый Андрей Клепиков с прозрач¬
ными высокомерными глазами, едкий на слово, себялю¬
бивый в солдатском быту, отлынивающий, когда надо
было копать окоп, щель, во время огня всегда оказываю¬
щийся там, где окоп глубже, перекрытие прочнее, •
этот самый Клепиков, когда обстановка требовала осо¬
бого подвига — не всех, а одиночного бойца, — угадывал
такой момент, преображался, становясь на короткое
время совсем другим человеком.
Пробравшись к фашистскому дзоту, ведущему по на¬
шей цепи спаренным крупнокалиберным пулеметом гу¬
бительный фланговый огонь, лежа уже вблизи от проти¬
вника, в мертвом, непростреливаемом пространстве,
Клепиков снял с себя ватник, расстелил на снегу, поло¬
жил на него бутылку с горючей смесью, ударил по ней
прикладом винтовки и, когда всесжигающее неугасимое
пламя фосфорной жидкости вспыхнуло едким костром,
поддел пылающий ватник стволом винтовки, привалил¬
ся плечом к стенке дзота, затолкнул ватник в амбразуру*
Выскочивших наружу немецких пулеметчиков Клепи¬
ков застрелил. Наша цепь почти без потерь совершила
бросок, завязав бой во вражеских траншеях. Но Клспи-

291
ков после этого и не подумал присоединиться к своему
подразделению, выждал конца атаки у захваченного им
дзота.
Доложив небрежно Рябинкину о своем подвиге, Кле¬
пиков потребовал, чтобы тот приказал старшине доста¬
вить ему новый ватник.
Рябинкин спросил:
— Ты же не раненый, не контуженый, почему потом
тебя в бою не было?
Клепиков пожал плечами:
— А чего мне там со всеми пулять, я свое задание
выполнил, и точка.
Трушину Клепиков бесцеремонно напоминал:
— Товарищ политрук! Мне же за дзот причитается.
Или, по-вашему, я должен был своей тушкой амбразуру
прикрыть? Тогда только положено?
Когда Клепиков читал в «дивизионке», в листовках о
подвигах самопожертвования, совершенных отдельными
бойцами, он говорил:
— А к чему им теперь награды, если попользоваться
нельзя? Мертвому ничего не надо.— Добавлял задумчи¬
во:— Разве что знакомым и родственникам будет при¬
ятно.
Немцы налаживали на льду реки бревенчатый на¬
стил, укрепляя лед для прохода танков.
— Хотите, за «Звездочку» я им это дело поло¬
маю? — предложил Клепиков комбату.
Тот сказал неприязненно:
— Храбростью, товарищ боец, не торгуют.
Клепиков разрушил переправу. Сделал из лыж сан¬
ки, водрузил на них иевзорвавшуюся немецкую бомбу,
обложил ее толовыми пакетами, ночью приволок эти гру¬
женые сани к берегу, зажег короткий конец бикфордова
шнура и спустил сани вниз по береговому откосу.
Погиб Клепиков в новогоднюю ночь, сопровождая
подводу с праздничными подарками, присланными из
тыла.
В пургу он потерял направление, напоролся на не¬
мецкое боевое охранение. Приказав повозочному разво¬
рачиваться и дуть во всю мочь в обратном направлении,
Клепиков соскочил с саней, залег в снегу и отстреливал¬
ся, последний патрон он послал себе в сердце. И даже в
эти страшные мгновения он все обдумал: убил себя на¬

192
верняка, расчетливо, понимая, что, если он подымется,
немцы могут только ранить его, но не убить.
И лишь когда Клепикова не стало, Петр Рябинкин, и
не только он, понял, что этот паренек был неразгадан¬
ным человеком, упрятавшим свое истинное мужество за
бравадой, лихостью, как бы стесняясь выявить перед то¬
варищами свою твердость, свою чистоту.
То же самое Утехин. Он был приметен только тем,
что никак не мог привыкнуть к солдатской самостоя¬
тельности, сообразительности. Когда все по-солдатски
чуяли, что будет ночной бой, Утехин преспокойно разде¬
вался в натопленной землянке до исподнего и уклады¬
вался, закрывшись с головой полушубком. Потом он
спросонок никак не мог отыскать своего обмундирова¬
ния. И когда бойцы кричали на него, он отвечал оби¬
женно:
— А что я, по-вашему, должен раздетым выскаки¬
вать на улицу? — Хотя улицы никакой не было, только
снежное пространство, покрытое копотью и лунками от
разрывов снарядов и мин.
Ел он медленно, жадно, истово, широко расставив
локти.
И вообще у него была манера во время сильного ог¬
ня, когда все шаталось, рушилось, притулиться спиной к
окопу и есть. Он доставал сухарь и начинал жевать, бес¬
смысленно, самоуглубленно глядя перед собой.
Лежа в цепи, он спрашивал:
— Стрелять? Сколько раз? А по чему? А если я ни¬
кого не вижу, тоже стрелять?
Однажды он пополз из цепи в тыл, странно шаря в
снегу руками. Рябинкин к нему:
— Ты что, гад, струсил?
— Где-то гранату свою потерял,— спокойно сообщил
Утехин. И, глядя доверчиво крупными коровьими глаза¬
ми, заверил: — Вы меня обождите, я ее сейчас найду,
вернусь.
Продвигаясь в цепи, Утехин выстрелом положил не¬
мецкого ефрейтора. Вскочив, заорал:
— Попал, товарищи, попал!
Рябинкин, ударив по ногам прикладом, свалил Уте-
хина на снег, сказал злобно:
— Чего вскочил, убьют!
— Так я же попал, вы видели! — радостно восклик¬
нул Утехин.

293
— Ну, значит, медаль тебе за это,— пошутил Ря¬
бинкин.
— Ну что вы,— смутился Утехин.-— У меня нечаян¬
но получилось. Даже до сих пор не верится.
Утехин испытывал безграничную доверчивость ко
всем без исключения. Ему казалось, что людям интересно
и важно знать, что он думает, чувствует. Он был просто¬
душно откровенен, не считая это стыдным, запретным.
■— Знаете, товарищ Рябинкин, чего я приду¬
мал? — говорил Утехин, улыбаясь.— Когда вы меня в
боевое охранение посылаете, я сам с собой занимаюсь.
— То есть как это «занимаюсь»?
— Одному плохо. Видеть нечего, темнота. На слух
только их караулишь. Ну, я учебники вспоминаю, кото¬
рые в школе перед экзаменом вызубривал. И знаете,
хорошо отвлекает.
Когда однажды бойцы после тяжелых потерь обсуж¬
дали обстоятельства боя, Утехин вдруг объявил, обводя
всех сияющим взглядом:
— А знаете, я уверен, что меня не убьют. Ну как это
так, чтобы меня совсем не было! Конечно, ранить могуг,
это я допускаю. Но убитым я себя представить не могу
никак.
— Ты что, чокнутый?
Утехин упорствовал:
— Но ведь бывают люди счастливые во всем. По¬
чему я не могу быть таким? Ну почему?
— Забалованный ты, вот чего!
■— Почему же?
— Да разве о смерти можно так рассуждать?
— А чего перед ней унижаться?
«— То-то ты сахар в бою сосешь, как младенец.
— Сахар действует успокаивающе на нервную сис¬
тему. Ведь я некурящий.— Спросил воодушевленно: —
А вы заметили, товарищи, после сильной бомбежки обя¬
зательно хочется отлить? У меня это всегда так.
Как-то во время боя, когда подразделение, покинув
окопы, медленно, ползком передвигалось цепью по от¬
крытой местности, в терпеливом ожидании того, чтобы
своя артиллерия, бьющая сейчас по глубине немецкого
расположения, перенесла огонь по его переднему краю
и что тогда можно будет совершить бросок, опасаясь
только ослабленных на излете ударов осколков своих
же снарядов, Утехин сказал Рябинкину:

№
— Одолжите, пожалуйста, обойму, а то я свои уже
все расстрелял.
Уже в самой такой просьбе содержалось какое-то
бесстыдство. Каждый боец знал: случается, что послед¬
ний сбереженный патрон спасает тебе жизнь. И если
«одалживали» кому патроны, даже, бывало, из магази¬
на винтовки, то тому, кто назначал себе в одиночку доб¬
раться до вражеской пулеметной точки. Бывало, ране¬
ные, ослабевшие бойцы окликали соседа, чтобы тот при¬
хватил их неизрасходованные патроны, оставляя для се¬
бя лично на всякий возможный случай в магазине вин¬
товки только два-три патрона. Брали и у погибших. Это
был солдатский обычай, суровый, разумный, расчет¬
ливый.
У серьезных, квалифицированных бойцов в особо на¬
значенном кармашке подсумка хранились обоймы, где
каждый патрон протерт тряпочкой, встряхнут у самого
уха, чтобы убедиться в плотности пороховой набивки, а
также насадки пули. Такие заветные обоймы составля¬
лись из наборных патронов: бронебойных, зажигатель¬
ных, трассирующих.
Нет в мире такого волевого человека, который, допу¬
стим, оказался бы способным во время боя участвовать
в заочном шахматном турнире, да что там шахматном —
играть на память в шашки, помня все свои и чужие
ходы, в то время когда в тебя стреляют изо всех всевоз¬
можных стволов. Между тем Петр Рябинкин, так же
как и другие опытные воины, в бою владел собой так хо¬
рошо, что держал в уме не только свои боевые расчет¬
ливые ходы, но и ходы противника.
Он еще на заводе обучился этой тонкой рабочей наб¬
людательности, как и другие бойцы, привык к тому, что¬
бы ощущать себя частицей целого, от которого ты зави¬
сишь так же, как и оно, это целое, от тебя зависит.
И вот когда Рябинкин продвигался по местности ря¬
дом с Утехиным, он был занят мыслями: немцы стали
применять ранцевые огнеметы не только в наступлении,
чтобы их струей выжигать команды в дотах и дзотах,
кс и в обороне, с короткой дистанции, когда наши вры¬
вались в их траншеи. Значит, надо особо выглядывать
огиеметчиков и уничтожать их в первую очередь.
И когда однажды Утехин попросил простодушно
одолжить ему обойму, Рябинкин сказал зло:

295
— Ты свои выпулил не глядя куда. Вояка! — Но
все-таки, пересилив себя, дал.
— Спасибо,— сказал Утехин и пообещал:—Я, това¬
рищ Рябинкин, теперь каждый ваш патрон буду стре¬
лять только по видимой цели.
И действительно, Утехин стрелял редко, каждый раз
после выстрела подымал голову, чтобы убедиться, попал
или не попал. Рябинкин даже был вынужден на него
прикрикнуть:
—Ты что, в тире очки выбиваешь? Не высовывай
башку.
Но Утехин, дорожа каждым выстрелом, все-таки по¬
дымал голову и на последнем своем выстреле упал с
пробитым лбом на приклад винювки. И у Рябинкина
было такое чувство, будто он сам повинен в смерти Уте-
хина, и эта вина останется у него на всю жизнь, потому
что не рассчитал в своей личной озабоченности в бою
того, что во всем доверчивый к людям Утехин, получив
от него обойму, засовестился от его обидных слов. Это
надо было понять, а Рябинкин не понял.
VII
Война учила Рябинкина не только бою, но и пони¬
манию того, что среди рядовых нет рядовых людей.
Каждый чем-то неповторимо особенный. Рябинкин все
больше проникался соображениями о том, что сберечь
товарища не всегда можно, только прикрывая его огнем
или даже кидаясь на врага, если заметил, что товарищ
твой замешкался.
Надо во всех нечеловеческих обстоятельствах войны
оставаться человеком, понимать душевное состояние дру¬
гого. Тот же Володя Егоркин, получая нехорошие пись¬
ма от жены, томясь мнительностью, перебарывая тревогу
и страх перед унижением, стал щеголять бесшабашной
удалью, молодечеством, этаким боевым озорством. Он
стал язвительно груб с товарищами, особенно с попол-
ненцами, говорил новому бойцу Прохорову, который к
черному пластмассовому солдатскому медальону прикре¬
пил портрет девушки в целлофановом футлярчике:
— Ты ее портрет на груди держишь, а она, может, в
это время... Я вот даже солдатского медальона не ношу.
Ни к чему. Если разворотит прямым попаданием, так и
медальон не поможет...
Рябинкин слушал эти рассуждения молча, еле сдер¬

*96
живая себя. Он аккуратно собирал, что ему понадобится
для разведки в расположении врага, куда он должен был
идти вместе с Егоркиным. Закончив приготовления, не
глядя на Егоркина, он сказал:
— Насчет тебя мое решение — отставить. — И доба¬
вил резко: — Все.
Пополиенцев, конечно, не полагалось пускать сразу
в разведку, да и вообще для разведки подбирались люди
опытные, знающие друг друга по бою. Без обоюдной уве¬
ренности на такие задания не ходят, иначе бы Рябинкин
пошел с Прохоровым, не зная его как бойца, но заинте¬
ресовавшись им как человеком. Его тронула та просто¬
душная откровенность, с которой этот парень нацепил
при всех портрет своей девушки на солдатский медальон,
не видя в этом ничего неловкого, а даже гордясь этим,
как особой присягой, данной кому-то помимо воинской.
Эта серьезная откровенность Прохорова — он любит
и не собирается скрывать, напротив, считает долгом по¬
ставить всех в известность об этом, — его уверенность в
том, что каждому его чувство понятно и близко, вызвала
у Рябинкина к молодому бойцу не столько, пожалуй,
симпатию, сколько доверчивое любопытство.
Может или нет человек проникаться к себе особым
уважением только оттого, что он кого-то там любит, и от
этого держаться с таким достоинством?
Прохоров ответил тогда Егоркину, выслушав его вни¬
мательно:
— Вы правы, сомневаясь, каким я окажусь солдатом.
Но зачем же, если я, допустим, слабодушный, внушать
мне плохие мысли о самом близком мне человеке? По
меньшей мере, это нерасчетливо. И я бы даже сказал, не
по-товарищески.
— Ты студент? — спросил Егоркин и, не дожидаясь
ответа, констатировал: — На полном гособеспечении.
Жизни не знаешь.
— Нет, я не студент, — сказал Прохоров.
— Из каких же?
— Техник-лесовод.
— Для войны профессия никчемушная. — И, кивнув
головой на искалеченную рощу с высокими расщеплен¬
ными пнями, Егоркин объявил: — Видал, вон где нем¬
цы — мы по ним и по своему лесу лупим. Жалко тебе не¬
бось леса?
— А вам?

297
— Я человек заводской,
— Ну и что?
— Значит, не переживаю. На все переживала не хва¬
тит. Товарищей теряем, и то душой глохнешь,
— Зачем?
— Вот повоюешь — поймешь.
— А знаете, — сказал Прохоров, — по-моему, вы про¬
сто застенчивый человек. И говорите со мной совсем не о
том, о чем думаете.
— Откуда ты знаешь, чего я думаю?
— Я не знаю, но мне так кажется.
— Видали, какой прыткий! — воскликнул Егоркин.—
Раздень перед ним сразу свою душу, он ее осмотрит
и определит, чисто она здесь вымыта от пота и крови или
нечисто. — И произнес грубо: — Ты свою наблюдай, как
бы она тебе в бою штаны не замочила...
Падал мягкий, рыхлый и, казалось, теплый своей пу¬
шистостью снег. Шорох его падения, мягкая его уютность
как бы лишали человека ощущения опасности, тем более
что расположение врага, местность, которую он зани¬
мал, ничем не отличалась от той, где находились наши
рубежи.
В серых сумерках ночи снежный покров как бы слабо
светился, кожано скрипел, блестя ледяными песчинками.
Обнаружили линию связи. Рябинкин перерезал чер¬
ный, в толстой резине провод, оставил в засаде Куприя¬
нова, а сам вместе с артиллерийским разведчиком, сол¬
датом Крутиковым, пополз к бугру, с которого намечено
было вести наблюдение за передним краем противника.
Внимательно прислушиваясь к музыке, доносившейся
от одной из немецких землянок, Рябинкин определил:
— Патефон. Надо засечь эту землянку. — И деловито
пояснил: — Ребята довольны будут обзавестись патефо¬
ном. — Потом, так же напряженно прислушиваясь, ска¬
зал огорченно: — Пожалуй, скоро не возьмем.— Спро¬
сил: — Слышишь, бревна с грузовиков сваливают? Зна¬
чит, пополнение ждут новое. Блиндажи строят. А вон,
видал, сугроб вроде в воздухе висит. Эго на маскировоч¬
ную сетку над батареей снег нападал. Не стряхивают
сетку, вот и раскрылись. А вообще немец маскировку
художественно под местность делает. Старается.
Спустя некоторое время Рябинкин сказал встрево¬
женно:

298
— Чего-то Куприянова не слышно. Ты побудь, я до
него схожу.
Но Куприянов объявился сам, с немецким автоматом
на шее и катушкой немецкого провода на детских салаз¬
ках с сиденьем, обитым по краям тесьмой с помпончика¬
ми. Куприянов сказал сипло:
— Пошли!
Салазки, которые тянул за собой Куприянов, звонко
шуршали полозьями по насту.
— Да брось ты их! — приказал Рябинкин.
— Нет уж, — сказал Куприянов, — довезу. — Про¬
изнес озлобленно: — Я как увидел, что он на ребячьих
санках свою катушку волочет, ну все... — Показал окро¬
вавленную ладонь. Объяснил: — Прокусил он мне все
мясо, пока я его за пасть держал, а другой рукой наспех
давил. — Пожаловался: — Озверел я сильно за эти
детские санки. А то можно было б наганом запросто
успокоить.
Возвращаясь в свое подразделение, разведчики за¬
шли на НП к артиллеристам. Наблюдательный пункт
был вынесен далеко за пределы оборонительного рубе¬
жа. Это была щель, выкопанная под брюхом подбитого
танка, башня которого валялась невдалеке, отброшен¬
ная взрывом снарядов из боекомплекта.
Куприянов снял с шеи немецкий автомат, подал
младшему лейтенанту-артиллеристу, сказал:
— Вам от нашего стрелкового подразделения. —
Добавил: — За то, что аккуратно огонек кладете. —
Спросил: — Ну как ваш бог войны, не кашляет?
— Пришли новые системы, — похвастался артилле¬
рист.
— Ну а вы сами как?
— Отлично, — оживился младший лейтенант. —
Теперь без ошибки на слух определяю, стреляет пушка
или гаубица и какого калибра, стоит ли орудие на от¬
крытой позиции, или в дзоте, или в железобетонном доте.
А ведь, представьте, в свое время считал непостижимым
таинством, как эго дирижер может одновременно улав¬
ливать звучание каждого в отдельности инструмента в
оркестре.
— Вы что же, музыкант?
— У меня голос, — смущенно сказал артиллерист.—
Но вместо музыкального училища поступил в артилле¬
рийское,

т
— Это почему же?
— Так, — сказал артиллерист и, потупившись, объяс¬
нил: — Папа погиб в Испании.
— Понятно, — сказал Куприянов. И, вытащив из
ватника «вальтер», произнес твердо: — А это к автомату
в придачу от меня лично.
— А что у вас с рукой? — спросил младший лейте¬
нант.
— Травма на производстве, — сказал Куприянов и
небрежно сунул израненную руку в карман.
Доложив о выполнении задания, Рябинкин вернулся
в землянку. Положив толсто забинтованную руку для
мягкости себе под щеку, Куприянов спал. Прохоров пи¬
сал, склонившись к коптилке, сделанной из сплющенной
на конце гильзы зенитного снаряда, вместо фитиля в
ней тлел зажатый вигоневый носок.
— Ей пишете? — спросил Рябинкин.
— Да, — сказал Прохоров и предложил: — Хотите,
прочту?
Рябинкину казалось неловким слушать письмо, адре¬
сованное девушке, которую Прохоров так сильно любит.
Но он превозмог свою душевную стыдливость из тайного
желания услышать какие-то особенные, сильные, жгучие
слова.
— Валяй, — сказал Рябинкин.
Прохоров читал свое письмо так, как требовал учи¬
тель русского языка в ФЗУ от Рябинкина,— «с выраже¬
нием». Письмо было написано складно и даже красиво,
особенно в том месте, где Прохоров описывал блиндажи,
землянки, орудийную пальбу. Рябинкин, слушая, кивал
одобрительно головой и даже заметил, что про воинский
долг Прохоров написал не хуже, чем даже в «дивизион-
ке» печатают. Но про самое главное Прохоров писал не
своими словами, а из стихов, и хотя стихи были ничего,
хорошие, но получалась, что он вроде как брал взаймы
чужое, как брали взаймы ребята пиджак или новые бо¬
тинки, чтобы сходить на свидание.
Прохоров сообщал своей девушке, что, когда его по¬
слали в боевое охранение, он думал только о ней. Но это
же, решал про себя Рябинкин, неправда. Хотя это не раз¬
ведка, не может человек, да еще первый раз пойдя в бое¬
вое охранение, так думать. Рябинкин бесчисленно бывал
в разведке, но всякий раз, когда давал Трушину партби¬
лет, зябнул душой. Выходило, что он опасался, как бы

300
немцы, шаря в его карманах, не обнаружили бы, кто он
такой был, этот советский павший боец.
Опустив глаза, рассматривая свои валенки, Рябинкин
спросил глухо:
— Ты что же, Прохоров, ничего такого не переживал,
находясь в боевом охранении, действительно о ней толь¬
ко думал, и больше ничего?
— Ну что вы! — удивился Прохоров. Сообщил довер¬
чиво:— Меня все время- беспокоило, дослал я патрон в
казенник или не дослал. Хотелось проверить. А затвором
щелкать нельзя. Очень мучился такой мнительностью.
— Так, — протяжно произнес Рябинкин. Глядя при¬
стально в глаза Прохорова, спросил сурово:—А ты бы
вот и написал фактически насчет винтовки. Это у всех
вначале такое бывает беспокойство.
— Но ведь это ей неинтересно.
— Так,— еще раз сказал Рябинкин. Спросил: — Ну
как у Куприянова, ничего, обошлось с рукой?
— Вы знаете, он все-таки жестокий человек, —
объявил Прохоров.— Задушил немца и спит спокойно.
— Не жестокий, а душевный,— твердо сказал Рябин¬
кин.— До меня сразу не дошло, откуда у фрица детские
саночки. А он сразу от этого зашелся. Чувствительный на
подлость. А спит он не спокойно. Откуда ты знаешь, что
у него на душе? Ты вот сам убей, а потом скажи, как
после такого спится. В то, что Куприянов про ребятенка
думал, у которого фашисты санки отняли, я верю. А те¬
бе почему-то не очень.
— Почему же? Ведь это обидно.
— Может, я тебя и не понял, как ты не понял Куп¬
риянова. У каждого человека своя душевная механика.
Только и всего...
И не то что после всего этого Рябинкин испытал го¬
речь, потеряв надежду найти в Прохорове особенного, ин¬
тересного человека, каким он вначале ему показался,
просто ему было совестно перед Владимиром Егорки-
ным, которого он не взял в разведку за то, что тот вну¬
шал молодому солдату, что дорожить на фронте чело¬
веку вроде как нечем. Из-за своей душевной раздра¬
женности внушал такое.
Конечно, в подобном состоянии солдата брать в раз¬
ведку ни к чему. Но ведь он не только поэтому отстранил
Егоркина, а и потому, чтобы проучить его: перед развед¬
кой не принято, неприлично, неправильно рассуждать о

30f
смерти. Конечно, советские люди в приметы не верят. Но
если б Егоркин не вернулся, возможно, бойцы вспомнили
бы эти его слова, и получилось, что он вроде как пред¬
чувствовал свою гибель. Такое надо учитывать команди¬
ру. Нервы у людей на фронте всегда на взводе. Каждый
думает, что с ним может случиться дурное. Но настоя¬
щий фронтовик воздерживается такое высказывать. Да¬
же в шутку. И не потому, что допускает веру в примету,
а потому, что знает: эго плохо подействует на товарищей,
а от их самочувствия его жизнь зависит. Поэтому бод¬
рятся не ради себя, а ради самочувствия всех, и все это
знают и уважают такую бодрость, хотя не всегда имеют¬
ся для нее основания.
Но у Володи Егоркина есть отчего расстраиваться.
Если б он был простодушный, то он прямо сказал бы, что
из-за жены мучается. Но он гордый, стыдливый, скрыт-
ный, делает вид, будто перед боем ничто для него не име¬
ет никакого значения, а поскольку он на самые опасные
задания напрашивается, «она» с ним всегда рядом, и он
имеет право о «ней» рассуждать презрительно. А такие
разговоры плохо действуют на окружающих, и храбрость
Егоркина для людей теряет свой полезный смысл, по¬
скольку он после совершения самых отчаянных боевых
поступков объясняет их не своей умелостью в бою, а
только безбоязненным отношением к смерти. И надо его
поправлять. Но не так, как сегодня сделал Рябинкин,
отстранив от разведки, а другим подходом. Но каким?
Рябинкин знал Зину Егоркину по заводу:	глазастень-
кая, всегда оживленная, она даже спецовку перешивала
себе в обтяжку, так что вся ее женственная фигурка обо¬
значалась привлекательно. Постоянная участница само¬
деятельности, она выступала во Дворце культуры во всех
спектаклях. Но главное ее дарование — танцы. Она тан¬
цевала почти как настоящая балерина: на носках, в три¬
ко, в куцей юбочке, с голыми руками. За то, что она ра¬
бочая да еще танцует не что-нибудь, а классику, ее сни¬
мала кинохроника, и даже были заметки в газетах.
Володя, когда на ней женился, в комнате поставил
большое зеркало и в столярке сделал специальные пе¬
рильца, чтобы Зина могла, держась за них, перед зерка¬
лом тренироваться.
Поскольку Володя был по-настоящему знаменитым
стахановцем, он часто выезжал на другие заводы пере¬
давать свой опыт.

302
И вот в одну из таких поездок Зина поступила в об¬
ластной театр. И получилось нехорошо, не потому, что
она ушла в театр, а потому, что там сошлась с помощ¬
ником режиссера. А тот был женатый, и жена его обра¬
тилась в местком театра, тем более у них было двое детей.
Пришлось Зине уйти из театра «по собственному
желанию».
Володя ее простил. Он сам, как и Зина, считал, что
все люди, которые занимаются искусством, особенные,
и Зину он поэтому тоже считал особенной.
Стала она снова выступать во Дворце культуры, но
раньше она заводской публике нравилась, а теперь не
очень. Володю все заводские считали выдающимся, а ее
после всего — так себе. Володя ее простил, но все же
мучился. Работал он теперь только в ночную смену.
А тут Зина решила стать фигуристкой, подвернула на
катке ногу, оказалась трещина в кости. Вернулась из
больницы. Но Володя не позволил ей нигде работать, по¬
скольку она все-таки прихрамывала. Зарабатывал он по¬
рядочно и каждый год ей по два раза путевки на курорт
доставал. А на курорте у Зины тоже какая-то история
получилась. И это Володя пережил, тем более что Зина
на завод после всего снова пошла — разметчицей.
Но и на заводе у Зины компания образовалась особая —
вечеринки, на последний ночной трамвай опаздывала.
А лет Зине было уже немало — двадцать четыре.
От всех этих семейных передряг Егоркин огрубел, то¬
же завел себе компанию, но не из таких, как он сам, ква¬
лифицированных литейщиков, ездил со снабженцами на
рыбалку, выпивал. Однажды сильно обжегся горящим
газом. Врач сказал: может понадобиться человеческая
кожа. Почти весь цех пришел свою кожу предлагать, так
все уважали Егоркина.
А Зина не пошла. Она, правда, Нюре сказала, что
готова для Володи всю кожу с себя содрать, но, когда
многие с этим в больницу полезли, она не хочет таким
простым способом у Володи прощение за все получать.
И поскольку она была не в себе, когда Нюра вышла из
коммунальной кухни в общежитии, схватила кастрюлю,
в которой комендантша из прогорклого подсолнечного
масла олифу варила, и на себя ее выплеснула. Ну, ее то¬
же в больницу, но в другую, какая «скорой помощи» бы¬
ла поближе.
Володя в своей больнице о Зине ни у кого ничего не

303
спрашивал и вообще молчал, не желал никаких посети¬
телей. А потом, когда его выписали, пришел домой, спро¬
сил Зину:
— Это где тебя так поуродовали?
— А тебе какое дело?
Вот и весь у них разговор получился.
Так Зина Нюре рассказывала, взяв с нее клятву, что
она никому не скажет «про ее дурь с кипящей олифой».
Нюра такую же клятву с Петра Рябинкина взяла. А Ря¬
бинкин считал тогда: эта Зинкина выходка — хулиганст¬
во над собой, и больше ничего. Тем более он ее стал пре¬
зирать, что она начала запивать и Нюра за нее работа¬
ет, а наряды на нее заполняет. И наверное, она не в
одиночку пьет, а с кем-нибудь. Так что, кроме отвраще¬
ния, к Зине Егоркиной Петр Рябинкин ничего не испыты¬
вал.
И теперь, на фронте, зная, как Володя Егоркин пере¬
живает, Рябинкин никак не мог — хотя хорошо знал,
как это полезно,— убедительно соврать ему, что жена
ждет его дома, как положено женам фронтовиков. Не
мог такого соврать, но и не мог, не имел права не ду¬
мать о том, что Володе плохо...
Поэтому Рябинкин пребывал в смущении, не зная,
как начать разговор с Владимиром Егоркиным про то
личное, о чем сам Владимир старался не думать, вывора¬
чивая свою душу, чтобы как-нибудь самому выкрутиться
из боли, которая отравляла ему жизнь не только здесь,
на фронте, но и дома.
Рябинкин нашел Егоркина на пункте боепитания, где
тот набивал пулеметные ленты, прогоняя их через урав¬
нитель, и укладывал в жестяные коробки аккуратной
плоской спиралью.
Молча закурив и так же молча угостив Егоркина,
Рябинкин сел на ящик с патронами, сказал, не подымая
глаз:
— К немцу пополнение пришло. Значит, стволов про¬
тив нас прибавится.
— А чего ты мне об этом докладываешь? — мрачно
сказал Егоркин.— Ты вышестоящему доложи. Как итог
личной разведки, от которой вы меня, товарищ лейте¬
нант, отстранили как ненадежного бойца.
— А ты мои приказы не обсуждай,—сухо сказал Ря¬
бинкин,
— Виноват, товарищ командир.

304
И Егоркин с шутовским старанием вытянулся, пуча
глаза и не мигая.
— Не надо,— попросил Рябинкин.— Не надо, Воло¬
дя, бойцовское в себе унижать. Ну зачем это? Хочешь,
чтоб я тебя по команде «Смирно» поставил? Так я могу.
А зачем? Видишь, пришел разговаривать, а не получа¬
ется.
— Ты сразу, без подхода руби, — посоветовал Егор¬
кин.
— Прямо, говоришь? Ну так вот. Я о твоей Зине ска¬
зать хочу.
— Ну, ну,— сказал, бледнея, Егоркин. Спросил, сжи¬
мая зубы: — Твоей Нюрки информация, что ли? Валяй,
подсыпай в солдатский мой котелок всякий мусор с ее
кухни.
— Ты спрашивал Зину, почему она пожглась?
— Торопилась по личным делам, облилась горячим
супом. Чего спрашивать... Зажило, как на шкодливой
кошке.
— Поставил бы я тебя за такие слова по команде
«Смирно», — задумчиво произнес Рябинкин,—но не пе¬
ред собой, а перед твоей Зиной. И ты перед ней вста¬
нешь, когда с войны вернешься.
— Брось, Рябинкин, чего ты меня тут за семейный
быт агитируешь? Сам тянись перед своей труженицей
тыла, а меня лучше не трогай.— Сжав кулаки, Егоркин
произнес свистящим шепотом: — Ты что, хочешь, чтоб я
в штрафники скатился за оскорбление командира? Так
я могу за удовольствие тебя смазать!
— Так,— сказал Рябинкин.— Это очень грубое нару¬
шение дисциплины с твоей стороны, очень грубое. Но я
тебя о чем хочу информировать? Наш санинструктор Па¬
вел Андреевич, он психолог, поскольку даже глухонемых
понимает, а не то что нормальных людей. Я с ним сове¬
товался насчет своей Нюры. Недопонимал, почему она
теперь в бывшей моей спецовке спать ложится. Он про¬
анализировал: «Чтоб вас через вашу спецовку при себе
чувствовать». Правильно человек угадал, очень глубоко.
Егоркин зло усмехнулся:
— Да пускай она хоть исподники твои носит, мне-тс
что? Это, может, какому другому мужчине покажется
удивительным, если обнаружит.
— Задевай, задевай, я по личному вопросу терпели¬
вый,— сказал Рябинкин, все же холодея спиной, и от это¬

305
го сказал жестко: — Словом, твоя Зина не супом горя¬
чим облилась, а, когда ты обожженный лежал, выплес¬
нула на себя намеренно кастрюлю с кипящей олифой.
От супа такого ожога не бывает сильного. Ну да ладно.
Хоть бы и супом кипящим. А вылила она на себя олифу,
чтобы такую же, как ты, боль пережить, кожу с себя
спустить, чтобы ты не думал, что она клочка с себя на
тебя пожалела, как некоторые, например, про нее дума¬
ли.—Вздохнул:—Вот, значит, вся моя тебе информация.
— Петя,— жалобно произнес Егоркин,— почему же
она сама мне не сказала? Почему?
— У тебя свое самолюбие — гордость, и у ней тоже.
Уступить смелости не хватало.
— Да к чему тут смелость?
— А как же, боялись вы оба друг перед другом еще
унизиться. Она и так этого нахватала, ты тоже. Ну и ре¬
шила — довольно. А вот тут-то и нужна вся душевная
храбрость. Возьми меня, танк я свой первый поджег не
от храбрости, а скорей от растерянности, оттого что жив
остался. Теперь я смело так говорю. А раньше никак не
высказался бы. Почему? Уверился в себе, но не сразу.
И в гражданской жизни человек человеком не сразу ста¬
новится, так же как и солдат солдатом — на фронте...
— Ты обожди, обожди дальше умничать,— попросил
Егоркин.— Значит, так получается, она себя обожгла,
потому что я был обожженный, чтобы всю боль мою пе¬
режить?
— Маслом, говорят, больнее.
— И поскольку к ней общественность критически от¬
носилась, доказала, что может всю кожу за меня отдать?
Хоть и в больницу не явилась.
— Себе хотела доказать, а не общественности. Обще¬
ственность тут ни к чему.
— Себе, а почему не мне?
— Да ты что, не соображаешь? Ей надо было уста¬
новить, может она тебя любить так, что себя искалечить
готова, или не может.
— Значит, смогла?
— Определенно.
— Слушай, Петр, спасибо тебе.
— Это не мне спасибо. Павел Андреевич такую сис¬
тему мыслить мне объяснил. А она правильная.
— Дай я, братуха, тебя обниму, — взволнованно
попросил Егоркин.

305
— Вот это уже отставить,— сказал Рябинкин, вста¬
вая. Лицо его стало твердым и жестким. — Смирно! —
скомандовал Рябинкин, глядя осуждающе в удивленное
лицо Егоркина, произнес раздельно и четко: — За угрозу
и грубость по отношению к командиру, выразившуюся в
словах и замахе рукой, четыре наряда вне очереди! Все.
Исполняйте приказание. Кругом арш!
Егоркин четко выполнил команду.
Глядя ему задумчиво в спину, Рябинкин вдруг ок¬
ликнул:
— Володя!
Егоркин остановился. Приблизившись, Рябинкин про¬
изнес просительно:
— Так ты ей теперь напиши, но не про это, а так, как
ии в чем не бывало.
Егоркин сделал глотательное движение, но ничего не
ответил, только кивнул. Подождал, не скажет ли еще
чего Рябинкин.
— Разрешите идти?
— Ступайте, — сказал Рябинкин. — Ступайте.
А сам остался один в пункте боепитания, снова сел на
патронный ящик, закурил, и на сердце у него было сво¬
бодно, ясно, как давно еще не было на фронте даже пос¬
ле тяжелого, но победного боя.
VIII
Для Петра Рябинкина заводская жизнь и на фронте
оставалась образцом поведения. Как на заводе он при¬
вык испытывать восторженную почтительность к вдумчи¬
вым мастерам своего дела, так и здесь, на переднем
крае, он уважительно отличал бойцов, способных вносить
от себя нечто новое в суровое ремесло солдата.
Не думая о том, что он может уронить свой офицер¬
ский авторитет, Рябинкин, прежде чем составить для се¬
бя план выполнения боевого приказа и доложить его
вышестоящему командиру, предварительно советовался
с маститыми бойцами.
Вызвав к себе стрелка Тутышкина и бронебойщика
Парусова, Рябинкин выложил на стол офицерский доп¬
паек, фляжку с разведенным спиртом поставил в каску,
набитую снегом, для охлаждения напитка, сказал:
— Садитесь.— Добавил: — Будьте вроде как дома.
Из вежливости Парусов вначале отказывался от за¬

307
куски. Принял напигок стоя, занюхал согнутым в суставе
указательным пальцем. Тутышкин, будучи менее воспи¬
танным, сказал нетерпеливо, но также не решаясь при¬
сесть:
— Если особое задание, так вы без подхода. С моей
стороны — служу Советскому Союзу! И точка!
— А если просто о жизни поговорить? — сказал Ря¬
бинкин.
Первым сел за стол Тутышкин, размашисто придви¬
нул к себе консервы из щуки в томате. Парусов, очевид¬
но опять из вежливости, сказал:
— Вот вчера был, например, женский день Восьмое
марта. На гражданке он мне воображался придуман¬
ным праздником. А теперь? Кто весь наш тыл на своих
плечах держит? Они. За города, которые освобождаем,
нам награды. А им в их день чего? Неправильно.
— Вот ты бы и выдал из своей бронебойки в честь
законной супруги персональный салют! — с усмешкой
посоветовал Тутышкин и заявил задорно: — Я холостой,
мне о них одна мечта — дорваться.
— А мать у тебя есть, сестра есть? — сурово спро¬
сил Парусов и злорадно сказал: — Что, вспухли от со¬
вести уши? Сам же о свои глупые слова и ушибся. —
Забрав у Тутышкина банку с консервами, Парусов, за¬
черпнув ложкой и отведав, заявил: — Щука — худшая
рыба: хищник. Ее, как волков, надо истреблять. А хо¬
рошую рыбу, наоборот, следует культурно разводить,
все равно как скот или домашнюю птицу.
— Вы что, рыбак?
— Нет, не баловался. Жена теперь с предприятием
эвакуирована в Сибирь. Рыбачью бригаду из баб сколо¬
тила, ловят для орса, для усиления питания, а то из од¬
ной мороженой картошки совсем плохое меню.
Тутышкин сказал виновато:
— Это верно! Мы сейчас вроде как их иждивенцы,
на всем готовом: и обмундирование, и питание.
— Дошло, — торжествуя, объявил Парусов, и лицо
его с двумя глубокими продольными морщинами на
впавших щеках словно бы осветилось. Предложил: —
Давайте за них всех стоя выпьем!
Выпили и долго не решались ни сесть, ни закусывать.
Потом Рябинкин сказал так, как бы для него это сей¬
час не самое главное, хотя именно это он и хотел обсу¬
дить с бойцами:

308
— Вот как, на ваш взгляд, где от огня надежнее от¬
сиживаться — в сплошной траншее или в индивидуаль¬
ной щели?
Парусов сказал:
— В щели надежнее. На прямое попадание возмож¬
ность соответственно пространству меньше.
Тутышкин заявил:
— Если отсиживаться, то да, щель лучше. А воевать
хуже. Когда человек один, он на психику слабее.
— Нам, бронебойщикам, индивидуальный окоп поло¬
жен, — сказал Парусов. — И ничего, на психику не сла¬
беем.
— Бронебойщики — бойцы отборные, — сказал Ту¬
тышкин, — а мы рассуждаем про все подразделение.
— Ну хоть ты и в траншее, — сказал Парусов, —
сколько рядом с собой бойцов чуешь, как говорится, лок¬
тем, ну, четырех,	пятерых,	не	больше.
— Все равно,	получается,	в компании	легче.	А	то
как сурок в норе. Заскучаешь.
— Я не скучаю, я танк караулю, — сердито сказал
Парусов.
— А все-таки бережешься лишний раз башку нару¬
жу высунуть. А у них скорость.
— А вы там, в	траншее,	не	бережетесь?
— Над нами командир,	он	обеспечивает	нормальное
поведение.
— На всех глаза у него не хватит. За противником и
за вами наблюдать.
— А если кто в бою скисает, мы его по-солдатски на
вертикаль поставим.
— Солдат солдату не начальник. Получится одно
препирательство.
— Солдат солдату рознь, — сказал Тутышкин. — Ты
вот, Парусов, личность. На тебе, как на стволе противо¬
танковой пушки, можно заслуженно три звезды намале¬
вать.
— Четыре, — поправил Парусов, — за мной четыре
танка числится.
— Тем лучше, — сказал Тутышкин. — Значит, ты
человек влиятельный, значит, за тобой бойцы пойдут.
— Куда пойдут?
— А куда прикажешь.
— Да что я им, командующий?

309
— В пределе своего солдатского оперативного прост¬
ранства, может, и командующий.
— А кто меня над ними поставит?
— Когда населенные пункты брали, из нас штурмо¬
вые группы сколачивали, и мы себя с наилучшей сторо¬
ны показали. Связи с командиром по обстановке нет.
А мы жмем самостоятельно. Назначен боец над другими
старшим — ему и внимали. Все аккуратно получалось.
— Это действительно было.
— А почему на дальнейшее такие штурмовые груп¬
пы не сохранять? С одной стороны, что тогда получает¬
ся? Четыре-пять бойцов и локоть товарища чувствуют, и
всегда над ними свой старший. С другой стороны, не бу¬
дут в траншее все жаться друг к дружке — каждая
группа держит свою дистанцию, если накроет огнем на
прямое попадание, меньше потери. И в цепи при наступ¬
лении также получится вроде как звеньями идти. У каж¬
дого звена свой старший. В футбольной команде, напри¬
мер, все равные. Но кто — нападение, кто — полузащи¬
та или защита — в ходе матча комбинации создают.
— Мы тут серьезно, а ты про футбол, даже слушать
неловко, — упрекнул Парусов.
— Ну давай на наших фактах, — не сдавался Ту¬
тышкин. — «Языка» мы как берем? Группа захвата
и группа обеспечения. Так?
— Ну так.
— В захват кто идет? Самые что ни на есть отчаян¬
ные, скоростные. У них при себе что? Автомат, наган,
граната. Ну и нож. Обеспеченны — народ солидный,
снайперы, ручные пулеметчики, минометчики. И сраба¬
тываются люди. Так что, как глухонемые, друг друга по¬
нимают по одной мимике.
— Это действительно, — согласился Парусов.
— Ну вот и надо, чтобы в каждом стрелковом под¬
разделении бойцы между собой срабатывались.
— Бой на бой не походит,
— Так и солдаты — люди. У каждого свое. Поставь
над пополнением авторитетного бойца, старому фронто¬
вику приятно — почет, н молодому польза. — Словно
оправдываясь, обращаясь к Рябинкину, Тутышкин объ¬
яснил: — Я шлифовщик разрядный. А кто меня челове¬
ком отшлифовал? Бурыгин. — Произнес мечтательно! —
Он, бывало, приложит обработанные плоскости, так они

310
у него, как намагниченные, прилипают. Одним словом,
виртуоз. — Вздохнул: — Но мне до него как до неба.
— Это отчего же?
— Нервная система не та была, запаса терпения не
хватало.
Рябинкин напомнил Тутышкину, как тот с разумной
расчетливостью действовал гранатой против фашистско¬
го пулеметчика.
Тутышкин, благодарно улыбаясь, сказал:
— Все может быть, только я сам про себя так объяс¬
нить не могу. В запарке чувств находился. — Пояснил:—•
Я свою слабость еще с производства и по футболу
помню. Поэтому заранее на все возможные случаи себе
внушаю, как поступить, и потом уже без соображения,
но получается.
— Автоматически, — солидно подсказал Парусов.
— Как во сне, — поправил Тутышкин.
Были разговоры с другими бойцами, из которых Ря¬
бинкин убедился, что многие из них накопили немало
осмысленного солдатского опыта, подобно тому, как на¬
капливали на заводе тончайшее свое умение лучшие ма¬
стера.
Петр Рябинкин поделился такими мыслями с Труши¬
ным; тот обрадовался и сказал:
— А в чем дело? Давай будем проводить солдатские
совещания по обмену боевым опытом. Наметим передо¬
виков, и пусть докладывают.
На эти солдатские совещания в ротной землянке бой¬
цы приходили прибранными. Лица со свежими порезами
от бритья, подворотнички чистые. Помимо армейской
пользы, люди как бы возвращали себя в тот давний мир
привычного уклада, где труд каждого был мерой его до¬
стоинства и ощущался как твоя родственная связь со
всеми.
Бесчеловечный ужас войны люди перебарывали, вы¬
рабатывая у себя отношение к бою как к состязанию в
умелости, в мастерстве, как к труду, как к борьбе за
жизнь против смерти.
Главной нашей ударной силой оставалась артилле¬
рия. Теперь нашей армии было вмочь собирать на на¬
правлении прорыва по 150—200 стволов на каждый ки¬
лометр. Увеличились дальнобойность артиллерийских
систем, их калибры, уплотнилась огневая подготовка, она

311
укладывалась в 30—40 минут, обрушиваясь на против¬
ника мощной огневой лавиной.
Стиснутый наступлением наших фронтов, враг в
плотный кулак собирал свою технику, и, чем больше
сокращалось захваченное им пространство, тем монумен¬
тальнее, прочнее сооружал он многополосные оборони¬
тельные рубежи глубиной в десятки километров, где за¬
таивал подвижные моторизованные силы, способные ри¬
нуться в контрнаступление в тот момент, когда наши час¬
ти израсходуют себя на взламывании его рубежей.
В обороне батальону обычно отводилось пространст¬
во протяженностью в два километра, в наступлении —
пятьсот метров, на роту чуть больше ста метров.
И этот свой метраж Рябинкин изучал тщательно, до¬
сконально. На каждую огневую точку врага под соот¬
ветствующим номером он завел специальную карточку,
куда заносил все наблюдения за этой точкой, а также за
привязанной к ней запасной позицией.
Также он брал на учет наблюдательные пункты про¬
тивника. Одни поручал снайперам подавить, другие, на¬
против, запрещал тревожить, чтобы выбить сразу к мо¬
менту наступления.
Но он думал не только о том, как будут продвигаться
его бойцы, но и как враг сообразит распорядиться свои¬
ми огневыми средствами.
После того как батальон отвели на несколько дней в
тыл для отработки наступательной операции, Рябинкин
избрал для занятий ту местность, где недавно проходил
рубеж противника, чтобы как бы в натуре брать его
сызнова штурмом. Но, против его ожидания, занятия на
этой местности проходили вяло.
Траншеи, подобные многокилометровым разворочен¬
ным могилам с бурым тряпьем бинтов, пробитыми кас¬
ками, вся эта растерзанная земля и все, что было на
ней, производили на бойцов тягостное впечатление, хотя
совсем недавно они здесь были победителями.
Тог же Егоркин, который в бою забросал дот противо¬
танковыми гранатами, вместо того чтобы толково пока¬
зать солдатам, как он умно продвигался по местности,
первой гранатой вышиб броневую дверь дота, а вторую
бросил внутрь его, — он, заглядывая сейчас в дот, как в
закопченную каменную пещеру, сказал совсем не бодро
и не полезно для познания метода штурма укрепленных
позиций:

— Что же получается — укреппункт, а без ходов со¬
общения, выходит, они сидели тут, как приговоренные.
Не лучше вел себя Парусов. Стоя у подбитого им тан¬
ка, он дал такое объяснение:
— Сильно огонь он вел, — видать, от газов угорели
танкисты, приоткрыли крышку люка, чтоб, значит, свеже¬
го воздуха перехватить, а тут я с простой гранатой. Бро¬
сил ее легонько об открытую крышку люка, она отскочи-

ла, и прямо в горловину упала, и там рванула. Вот и по¬
лучился им свежий воздух.
Когда один из бойцов, пытаясь заглянуть вовнутрь
другого танка через пробоину из крупнокалиберного сна¬
ряда, порезался об острые, как лезвие бритвы, разворо¬
ченные края металла, — хотя порезы были незначитель¬
ные, сразу побледнел, ослабел, зажмурился, не в силах
переносить вида крови. А ведь этот же солдат несколько

314
месяцев назад, получив в бою ранение в руку, истекая
кровью, на приказание Рябинкина идти в санбат бодро
ответил:
— В чем дело? У меня про запас другая есть.
Ненавистью к врагу, азартом боя он обезболивал се¬
бя. Жестко перетянув солдатским ремнем руку выше
локтя, обрадованно заявил:
— Вот и не теку. Порядок!
Выходит, Рябинкин не учел какие-то сокровенные тай¬
ники в душах своих людей. Ради будущего боя они гото¬
вы были повышать свое солдатское образование. Но это
бывшее поле боя вызывало у них чувство подавленности,
отвращение.
Передний край врага виделся в бою как броневая
шкура гигантского пресмыкающегося, вползшего на на¬
шу землю, вросшего в нее. А теперь все это истерзанное,
искалеченное пространство не вызывало даже мститель¬
ного злорадства. Бойцы как бы оценивали, что довелось
пережить врагу, и, видя в траншеях груды позеленевших
расстрелянных патронов, прикидывали, сколько же надо
терпеливого самообладания, чтобы так усердно работать
под шквальным огнем.
Трушин угадал настроение солдат, но, к удивлению
Рябинкина, словно сам поддавшись такому настроению,
серьезно и уважительно стал говорить о боевом и стой¬
ком умении немецких солдат держать в таком бою обо¬
рону. И этим Трушик как бы сразу справедливо возвы¬
сил всех наших бойцов, которые участвовали в минувшем
сражении на этом плацдарме.
Он отмечал расположение бывших огневых точек,
хвалил понимание противником особенностей местности.
Этот дальновидный подход Трушина вызвал у солдат
желание высказать свои собственные соображения, как
можно поумнее взламывать передний край врага.
И полевые занятия по штурму в натуре оборонитель¬
ного рубежа приобрели осмысленный, азартный харак¬
тер, каждый боец старался доказать на этих занятиях,
что его солдатская квалификация выше, чем у немца.
Среди бойцов, начавших свой ратный путь в полку с
первых дней войны, складывались особые отношения как
бы ротной родни, их отличали прочный кругозор, солдат¬
ское самообладание, они блюли традиции полка, часто
ими же созданные.

315
Эти «землячества» старых фронтовиков являлись как
бы «советом старейшин» в подразделениях, и не только
комбаты, командир полка и дивизии знали таких солдат
в лицо, считались с их мнением, которое те высказывали
с достоинством, — никто из них не строил из себя оше¬
ломленного счастьем простака оттого, что к рядовому об¬
ращается с вопросом сам командир соединения.
Чем дольше солдат ка войне, тем сильнее укреплялось
в нем значение своей личности.
Бесчисленно пережив с достоинством близость смерти,
он уже на всю оставшуюся ему жизнь не видел ничего та¬
кого, ради чего следовало бы пренебречь своим достоин¬
ством.
Тем, значит, тоньше, уважительней должен быть
командирский подход к нему. И когда старые фронтовики
после боя высказывали одобрение организации действий
подразделения, Петр Рябинкин чувствовал себя более
вознагражденным и счастливым, чем даже если б полу¬
чали за этот бой благодарность от командира дивизии.
Такие солдаты обладали не только бесстрашием в
бою, но и в обычной армейской обстановке отличались
уверенностью суждений.
— Если б не мы, — авторитетно говорил пополненцам
Парусов, — Гитлер мог свободно всю планету прихва¬
тить. А теперь наша задача простая — быть похоронной
командой фашизму. Только и делов.
Пехотные подразделения сами по себе в ходе войны
не столь богато разжились новой техникой, как, скажем,
артиллерийские, танковые, авиационные и прочие высо¬
комеханизированные специальные части, которым страна
щедро отваливала металлические изделия все более со¬
вершенных, самоновейших систем и конструкций. Овла¬
дение ими требовало помимо всего прочего немало умст¬
венного труда, учебы в промежутках между боями и на
самом поле боя, как бы в порядке производственной
практики. Вся эта могучая техника послушно и ревностно
обслуживала пехоту, ее нужды, ибо только усердием пе¬
хотинцев в конечном счете решалась победа в бою.
IX
Петру Рябинкину не довелось обзавестись биноклем,
поэтому он иногда пользовался для этой цели снай¬
перской винтовкой с оптическим прицелом. Покинув

316
свою обжитую траншею, он ползал у кромки минного по¬
ля противника, просматривая через оптический прицел
передний край немцев. Такому небезопасному любопыт¬
ству он предавался теперь регулярно, дабы воочию убеж¬
даться, какие изменения происходят в пейзаже переднего
края противника, ибо каждая метаморфоза таила новую
огневую точку или новую запасную позицию.
Что касается минного поля, заложенного немцами
давно и ни разу не перекантованного, то мины — это не
удобрение для растительности, и поэтому травяной пок¬
ров над ними выглядел чахло, и это помогало работе са¬
перов.
Спирали «Бруно», растянутые вдоль переднего края
противника, подобны прозрачным трубам. На них наве¬
шаны побрякушки — пустые консервные банки, которые
должны выдать своим бряцанием тех, кто попытается
проникнуть сквозь эти туннельные, невидимые ночью
проволочные петли.
За спиралью «Бруно» торчали косо вкопанные куски
рельсов, бетонные белесые пирамидки — противотанко¬
вые зубы. Все это освещено с нашей стороны восходящим
солнцем, что Рябинкин учитывал, занимаясь подгляды¬
ванием за противником в часы восхода, когда солнце
функционировало как якобы приданная прожекторному
подразделению специальная осветительная аппаратура.
Если же в эти часы кто из немцев пробовал контролиро¬
вать наш передний край оптикой, стекла ее бликовали, и
дежурный снайпер воодушевленно слал туда пулю с ака¬
демической грамотностью.
Хотя бойцы подразделения Рябинкина утверждали:
бить врага из его же оружия — это особенное удовольст¬
вие, старшина Курочкин давно изъял из употребления
трофейное оружие. И не потому только, что отечественно¬
го теперь было в достатке. Главное, прошла мода — сви¬
детельство особого молодечества — таскать на себе фри-
цевский автомат.
Следуя ползком за Рябинкиным, Тутышкин держал
на весу новенький ППС с режковым магазином, перебро¬
сив себе на спину сумку от противогаза, тяжело нагру¬
женную гранатами-лимонками «Ф-1», запалы от которых
торчали из нагрудного кармана его гимнастерки, словно
набор вечных ручек.
Чем выше подымалось солнце, тем больше теплела
земля, телесно пахло травой. Но беззвучно было это про¬

317
странство. Не слышно не только птичьего голоса, даже
делового жужжания пчелы, осы, шмеля, терочного стре¬
котания кузнечика. И птицы, и насекомые были запуганы
боями или вовсе покинули эти места.
Полоса фронта извилисто тянулась на сотни километ¬
ров. По обе стороны обоюдно внимательно нацелены сот¬
ни, тысячи стволов, чтобы выбросить по команде тысячу
тонн металла. Подразделению Рябинкина в этом гигант¬
ском пространстве назначена самая малость, в общем хо¬
де сражения на оперативной карте даже не отмеченная.
Но ог степени постижения своей малой задачи и доблес¬
ти ее осуществления тысячами подобных рябинкинскому
подразделений зависел исход всего сражения, плацдарм
которого равен был территории среднего европейского
государства и получил впоследствии название Орловско-
Курского.
Конечно, Петр Рябинкин в такой же мере не знал
планов высшего немецкого командования, в какой и сво¬
его собственного, армейского, и даже дивизионного.
Но, размышляя над состоянием ничейной полосы меж¬
ду нашими и немецкими оборонительными рубежами, Ря¬
бинкин приходил к выводу: сами немцы до сих пор не
делают проходов в своих минных полях, — стало быть,
они не собираются наступать. А если наши саперы не за¬
чищают проходы в немецких минных полях, это означает
то же самое и с нашей стороны. А такого долго быть не
может.
Рябинкин говорил поучительно: «Любовь у солдата к
жизни в чем выражается? В окопе в полный профиль.
Тогда он личность неприкосновенная...».
Инженерные сооружения на этом рубеже были исклю¬
чительно капитальными, что вызывало у бойцов даже не¬
здоровые настроения. Солдаты считали, что сейчас рас¬
ходовать столько строительных материалов на оборону
не следует, ведь немец разрушил такое множество горо¬
дов и сел.
По наблюдениям за передним краем врага выходило,
что он также оборудовал свою оборону капитально, за¬
тратив на нее столько материалов, сколько было бы по¬
требно на строительство многих городов. И это вызывало
дополнительную ярость у бойцов, душевно страдающих
оттого, что немец тащит этот стройматериал с захвачен¬
ной им нашей земли.
Никто из солдат, конечно, не выражал Рябинкину

318
своего желания умереть за экономию строительных ма¬
териалов, столь нужных Отчизне. Но неудовольствие кре¬
постными сооружениями ка переднем крае они высказы¬
вали, ядовито осведомляясь у Рябинкина: «Настлали
уже на КП дивизии паркет или еще не успели?» Все это
сопровождалось огневым затишьем. Даже испытанные
фронтовики, способные высыпаться и во время артобст¬
рела, привалившись спиной к стенке окопа, сейчас, в хо¬
рошо оборудованных блиндажах, страдали нервной бес¬
сонницей от непривычной тишины.
Страдал такой же бессонницей и Петр Рябинкин. Сре¬
ди ночи он выходил из блиндажа, бродил по траншее,
вглядывался в передний край врага, откуда бесшумно
взлетали ракеты, горящие белым, мертвенно-химическим
светом над пустынным пространством, зажатым между
двумя оборонительными рубежами.
Июньское небо, обвешанное крупными чистыми звез¬
дами, выглядело непривычно порожним от ночных бом¬
бардировщиков и оттого, что оно, пустое и беззвучное,
казалось притягивающим своей бездной, опрокинутой
над притихшей землей.
Пахнущие свежим тесом лестницы примкнуты к сте¬
пам окопов. По ним должны подниматься бойцы, испол¬
няя приказ атаковать врага. Но сейчас ступени лестниц
чистенькие, не обтертые ногами. Древесные сооружения,
никуда не ведущие.
Какое самообладание должен иметь человек, чтобы
подняться по этой лестнице в момент начала сражения, с
каждой ступенью ее приближая себя к огненному гремя¬
щему шквалу, который будет катиться ему навстречу по
земле, калеча ее и все, что на ней! Подняться по ступе¬
ням этой лестницы будет уже подвигом.
— Вот, — сказал сипло Парусов, небрежно хлопая
ладонью по чистой ступеньке,— хорошая плотницкая ра¬
бота. Но и та может скоро рассохнуться без употребле¬
ния.— Спросил: — Никак не пойму, не то мы фрицев бе¬
режем, не то они нас. Говорят, на войне не соскучишь¬
ся, А вот, оказывается, бывает...
— Значит, такая задача — перейти в жесткую оборо¬
ну, — сухо сказал Рябинкин.
— А для кого она жесткая — для нас или немцев?
•— Силы накапливаем, не понимаешь?
— А немец, он не накапливает? — сердито сказал Па¬
русов.— Слушаю вот по ночам его сторону, ушами пони¬

319
маю, все время у него там передвижение, а головой не
понимаю, чего мы ждем.
— А нашу сторону ты прослушиваешь своими ушами?
— Есть солидный шумок, правильно, — согласился
Парусов.
— Ну, значит, все, — строго сказал Рябинкин.
— Я ведь почему без боя тоскую, — скорбно сказал
Парусов. — 7v1еня жена уважает за то, что я на фронте
воюю. Работает она сейчас, как мужик, в рыбачьей арте¬
ли. Людей кормит. Всю нашу семью содержит. Ноги у
ней пухнут, от ревматизма. Летом в валенках ходит, а
ведь в мирное время туфли — только на высоких каблу¬
ках и размер тридцать шестой, каждая ступня в мою
ладошку величиной. Это же понимать надо. — Произнес
с ожесточением: — Поэтому я и желаю окончательно и
безотлагательно с фашистами кончать, и канителиться с
ними больше моего терпения нету. — Помолчав, произ¬
нес извиняющимся тоном: — Конечно, каждому из нас
невтерпеж. Но тут в обороне особо мысли о доме вонза¬
ются, и никуда от них не денешься.— Пояснил:— В бою
что? Жена не овдовела, ребята не осиротели, — значит,
порядок. — Признался: — Когда боя нет, я солдат нику¬
дышный, одна штатская жизнь мерещится.
— Ведь ты орденоносец, — напомнил Рябинкин, — на
тебе уже девять танков числится.
— Танки бить — это моя петеэровская должность, а
сейчас я все равно как безработный.
— Ты же с пополнештами занятия проводишь! Опыт
им передаешь.
— Обучаю владеть оружием, — вяло согласился Па¬
русов. — Но главное им надо самостоятельно достичь.
— Что именно?
— А вот такое, когда ты против него лежишь, ноги
раскинув, на локти упор. Глазом в прицел и палец на
спусковой скобе, он на тебя, а ты по нему, а ему хоть
бы что, а ты все-таки бьешь, потому что, пока ты челове¬
ком числишься, свое человеческое перед ним не теряешь.
За твоей спиной люди, которые на тебя надеются, уважа¬
ют, что гы петеэр. Ну и сам потом удивляешься, как
это ты в сторону не сполз, когда все естество в тебе про¬
силось — ползи. А ты, выходит, свое естество превозмог,
выстоял. И от этого перед самим собой потом становится
приятно.
— Значит, и в бою бывает радость?

320
— А как же, обязательно! Через такую радость и
смерти бояться забываешь. — Сказал уныло: — Храб¬
рый солдат, он всегда веселый.
— А чего же ты не такой?
— Я человек семейный, к жене сильно привязанный,
как боя нет — обратно к ней тянет. Она у меня лучше
всех. И товарищ, и друг, и жена. Сразу все вместе.—Про¬
изнес убежденно: — Ежели меня подобьют, тот, кто на
ней после меня женится, очень обрадуется, даже не по¬
верит, что такие на свете бывают, самые лучшие. — Па¬
русов смолк, прислушиваясь, сказал снова озлоблен¬
но: — Тихо, как в погребе. Зарылись в нашу землю. А
мы их терпим...
X
И вот в одну из таких тусклых, молчаливых ночей
Петр Рябинкин был разбужен в блиндаже Парусовым,
который доложил встревоженным шепотом о том, что
услышал шорохи на ничейной полосе в заминированном
немцами районе.
Рябинкин, прихватив с собой ефрейтора Тутышкина3
выбрался из траншеи и пополз по указанному Парусо¬
вым направлению.
Небо в рыхлых облаках было сизым, низким, сырым.
И когда Рябинкин добрался до кромки минного поля,
он уже явственно слышал звуки шанцевого инструмента
немецких саперов.
Решение, которое принял Рябинкин, он не мог сло¬
вами передать Тутышкину. Но, приблизившись к нему,
он раскрыл рот, высунул язык и сделал хватательное
движение рукой. И этого было достаточно. Тутышкин за¬
кивал головой.
Они ползли по минному полю, шаря впереди себя
распростертыми руками, осторожно нащупывая в тра¬
вяном покрове выпуклые островки жухлой, сухой тра¬
вы, под которыми могли оказаться мины. По существу,
обнаружить мины так, на ощупь, почти невозможно, но
все-таки на какой-то шанс можно было рассчитывать.
Потому что если не думать, что есть такой шанс, значит,
остается одно: считать, что ползешь навстречу немину¬
емой своей гибели, а думать так нельзя, не положено,
ни к чему.
На захват противника, который уверен в своей безо¬

Z21
пасности на своем минном поле, может пойти только тот,
кто твердо убежден в собственном бессмертии.
И вот они почти натолкнулись на немецкого сапера,
который, сидя в лягушиной позе, на корточках, сняв ло¬
паткой дерн и запустив в яму обе руки, вывертывал
взрыватель из мины.
Рябинкин подполз к саперу, держа в руках свою кас¬
ку, кинулся, плотно втиснул лицо сапера в каску, в то
время как Тутышкин, лежа на боку, сильно и точно уда¬
рил немца ногой в живот и потом навалился на него,
оплетая руками и ногами.
И так они некоторое время лежали вместе молча,
в обнимку, прижав сапера и с трудом переводя дыхание.
Потом Рябинкин сунул под каску руку, толкнул ку¬
лак в рот сапера. Тот, вяло обмякнувший, не издал ни
звука, впав в беспамятство не то от удушья, не то от
удара Тутышкина. Тутышкин, деловито обшарив сапе¬
ра, снял с него ремень, связал им на спине руки. При-
спустил с немца брюки на сапоги. На мгновенье заду¬
мался, потом извлек из кармана шнурок — разведчики
народ запасливый, — заткнул обмякшему саперу рот
платком и для верности обвязал шнурком, стянув узел
на затылке. И после всего показал Рябинкину большой
палец.
Рябинкин свалил с плащ-палатки извлеченные из
земли мины и на нее положил немца. Волочить сапера
на плащ-палатке по заминированному полю пришлось
без предварительного ощупывания пространства перед
собой.
Когда они отползли несколько десятков метров, Ту¬
тышкин отпустил свой угол плащ-палатки. Показал себе
на грудь, потом двумя пальцами изобразил как бы дви¬
жение ног и, оставив Рябинкина с немцем, пополз впе¬
ред.
Рябинкин волок сапера вслед за Тутышкиным и так
изнемог от усталости, что совсем перестал думать о том,
что ползет по минному полю.
Когда впереди рвануло и кроваво-красное пламя об¬
дало едким теплом, он не сразу сообразил, что произо¬
шло, продолжая упорно волочить плащ-палатку с лежа¬
щим на ней сапером. И он проволок немца по горячей
от ожога земле, отворачиваясь от того, что было когда-
то Тутышкиным и что сейчас лежало вокруг разбросан¬
ными кусками.
11 В, Кожевников.

m
Рябинкин уже не мог передвигаться с плащ-палат¬
кой, лежа подтягивая ее к себе. Поднявшись, он взял
ее углы в обе руки и потащил, сначала как бы впряг¬
шись в плащ-палатку, потом пятясь. Обессилев, он лег
рядом с немцем передохнуть.
И тут Рябинкин увидел, что сапер лежит с раскры¬
тыми глазами и, мало того, склонив голову набок, вни¬
мательно разглядывает его, и на лице у немца не было
выражения страха, покорности, подобострастия.
Он смотрел на Рябинкина спокойно, и выжидатель¬
но, и, может, даже чуть иронически, возможно, оттого,
что русский офицер улегся рядом с ним, обессилев, а
может, решил, что этот русский просто сробел после
того, как его солдат подорвался на мине и теперь боит¬
ся ползти дальше.
Рябинкин сообразил: поскольку немец очнулся, он
способен передвигаться, и надо его принудить к этому.
Он подтянул на сапере штаны, застегнул на все пугови¬
цы. Ткнул в бок наганом, потом показал стволом, как
вытянутым указательным пальцем, направление и при¬
казал:
— Ползи! — Добавил, вспомнив: — Шнель!
Но немец не пошевелился. Лицо его приняло пре¬
зрительное, высокомерное выражение, и Рябинкину да¬
же захотелось выстрелить в это лицо. Сначала Рябин¬
кин подумал, что немец желает смерти вместо плена и
потому так вызывающе и презрительно смотрит, словно
выпрашивает пулю. Но пришла и другая мысль, и, сле¬
дуя ей, сначала, чтобы проверить ее, Рябинкин отполз
от немца, а затем поманил его к себе, и тот послушно
пополз вслед. Оказалось, что расчет был правильным.
Очевидно, немец решил сначала, что советский офицер
погонит его впереди себя по заминированному полю,
чтобы только самому уцелеть, и, презирая его за это,
предпочитал пулю, чем подорваться на мине, а теперь
он покорно и выжидательно полз вслед за Рябинки-
ным, видимо рассчитывая на то, что офицер подорвется
на мине, как тот русский солдат. Рябинкин полз впереди
немца, оглядываясь на него, держа на прицеле, и был
доволен, что немец теперь послушно следует за ним, по¬
няв, что Рябинкин вовсе не собирался использовать его
в качестве живого щупа на минном поле.
Отгадав мысли немца и получив подтверждение, что
он отгадал их правильно, Рябинкин все-таки испытывал

ш
некоторую неуверенность. Он не был убежден, что но-
етупает разумно. Если он, Рябинкин, подорвется на ми¬
не, сапер уползет обратно к своим, а за него отдал уже
жизнь Тутышкин, и теперь выходит, что Рябинкин ри¬
скует не только собой, но и тем, за что погиб Тутыш¬
кин. Справедливей было б все-таки вынудить немца полз¬
ти впереди. Но вместе с тем Рябинкин думал, что эго
будет и неправильно: если ему и удастся погнать немца
впереди себя под угрозой оружия и, допустим, благопо¬
лучно доставить его в целости, он может испортить этим
с таким трудом добытого «языка».
Потому что немец, после того как его прогонит впе¬
реди себя Рябинкин по заминированному полю, пережи¬
вет такое, после чего, как бы ни маялись с ним офицеры
разведотдела, он не скажет им ничего существенного.
Будет только смотреть на них так же вызывающе, как
смотрел на Рябинкина, когда тот сначала хотел погнать
его впереди себя. И никто не будет знать, почему
«язык», добытый Рябинкиным, окажется непригодным.
Хотя за захват «языка» Рябинкин наверняка получит
орден. И не меньше чем Красного Знамени, потому что
уже три недели на участке дивизии никому не удава¬
лось добыть «языка». И командующий армией обещал
тем, кто захватит «языка», именно этот орден.
Но если немец не захочет быть «языком», при чем
здесь Рябинкин? Его дело доставить пленного. И это уже
подвиг. И все будут считать, что он совершил подвиг. А
то, что он решил ползти первым по заминированному
полю, внушив немцу уважение к себе, так это скорей
глупость, чем подвиг: подорвется — и немец уйдет к сво¬
им, только и всего.
Но ведь Рябинкин знает: штабу дивизии нужен не
просто живой немец, а «язык», который может дать важ¬
ные сведения, и от них будут зависеть тысячи жизней,
когда начнется бой. Выходит, что, как бы он яростно ни
ненавидел сейчас пленного, который не скрывал своего
удовольствия от гибели Тутышкина, все это надо превоз¬
мочь и не быть просто конвойным при немце, а стать
вроде как бы сопровождающим представителем, озабо¬
ченным, чтобы этот немец не просто был пленным, а
начисто побежденным противником, неспособным не
только к физическому, но и к нравственному сопро¬
тивлению.
Рябинкин знал: как только немцы хватятся пропав¬

ш
шего сапера, все пространство ничейной полосы, исклю¬
чая разве только минное поле, они покроют огнем, что¬
бы уничтожить этого сапера-«языка».
По-видимому, немец-сапер тоже это понимал. Он
полз за Рябинкиным поспешно, тревожно озираясь.
Рябинкин стремился быстрее достичь бывшего
наблюдательного пункта артиллеристов, где теперь ни¬
кого не было. На днях немцы пытались захватить на¬
ших артиллеристов-наблюдателей внезапной атакой.
Наблюдатели вызвали огонь на себя, но, когда и это не
помогло, они подорвали себя гранатами, чтобы не до¬
статься живыми врагу.
Обе стороны давно и тщетно пытались взять
«языка».
Расчет Рябинкина захватить сапера-«языка» возник
не внезапно. Он готовил себя к этому исподволь, пове¬
дав о своем замысле только Тутышкину. Разминировать
проходы немцы должны обязательно, рано или поздно.
Но чем больше бойцов будет участвовать в этом захва¬
те, тем меньше шансов провести его успешно. Ведь каж¬
дый обрекал себя не только на возможную смерть на
мине, но и шумной своей гибелью мог вызвать срыв опе¬
рации.
Обнаружить целую группу противнику проще, чем
одиночных бойцов. Объясняя Тутышкину свой план, Ря¬
бинкин сказал:
— Может, я придумал это, как в кино, — полезть в
одиночку на минное поле. Но немцы тоже соображают,
что это глупость для нормального человека. И тут пер¬
вый козырь.
— А кто с тобой? — спросил Тутышкин.
— Не обязательно ты, если сомневаешься. Приказа
моего нет, а на одной доброй воле,— уклончиво сказал
Рябинкин.
— Грузоподъемности у меня хватит немца на себе
нести, воротничок гимнастерки сорок шестой размер,—■
информировал Тутышкин.
— На вид ты не толстый.
— Толстые — это жирные, — пояснил Тутышкин. —
У меня сплошь мускулы. Тяжелоатлетом считался. По¬
этому на заводе всегда легкую работу давали, чтобы не
переутомлять до состязаний.
— Значит, берегли?

llj
— А как лее. He одними производственными рекор¬
дами коллектив гордится, спортивные тоже возвышают.
— Выходит, ты чемпион?
— Нет, — печально сказал Тутышкин. — У меня
всегда спортивной злости не хватало, чтобы лишний вес
взять.
— А теперь?
— Как все. Через «не могу» — на одном нерве.
— Ну так как?
— Ясно, — бодро объявил Тутышкин. — Сбегать на
минное поле. Принести «языка» на себе. После всего са¬
поги почистить, заправочку проверить. Стать по коман¬
де «Смирно»... И медаль.
— Нет, ты все-таки еще подумай.
— О чем? — спросил Тутышкин.
— Маловато возможностей уцелеть. Просто даже
нет никаких гарантий.
— Не надо меня на сознательность щупать.
— Хочу, чтобы твердо знал, на что идем.
— А это верно, что мы с фашистами сейчас воюем?
— Балагурить хочешь?
— Каждый чего-нибудь о себе воображает. Вот я
тоже. Решил, что самый храбрый, и на этом держусь.
— Несерьезный ты человек, — досадливо сказал Ря¬
бинкин.
— А я не просто человек, у меня сан ефрейтора.
Значит, не рядовой. Личность!
Хотя Рябинкина и раздражала эта развязность Ту-
тышкина и он мог призвать его, как положено, к по¬
рядку, в глубине души он чувствовал, что все это у Ту-
тышкина от радостного волнения, что выбор Рябинкина
пал на него.
Тутышкин признавался:
— Хоть я человек сам по себе и небольшой, но само¬
любие у меня огромное, на четверых хватит.
И когда в бою лицо его покрывалось нервной испари¬
ной, он с полным самообладанием хвастал:
— Зато ноги у меня никогда не потеют.
Получив ранение, он не покинул поля боя, заявив на¬
смешливо:
— По моему здоровью только к ветеринару. — И тут
же, сделав серьезное лицо, выстрелил в немецкого авто¬
матчика, объявил: — Вот он, мой самый желанный. До

lib
чего активный этот фриц был, весь в медалях, а телосло¬
жение совсем не авторитетное.
Во время боя Тутышкин болтал не смолкая. Шутил:
— Мне бы, ребята, хоть малюсенький ореольчик. За
то, что в чине человека не зазнаюсь перед вами, имея ог
природы личный дар — красоту внешности. И солдат я
самый приличный. На ночь чищу сапоги, а не зубы, как
некоторые. После войны соображу себе за это персональ¬
ный монумент. Во дворе дома. И буду глядеть на него из
окна своей квартиры обожающими глазами.
— А у тебя квартира есть?
— Я ее по телефону закажу из Берлина.
С того дня, когда Рябинкин начал готовить Тутыш-
кина к захвату «языка» на минном поле, получив на это
разрешение комбата, Тутышкиным овладела неудержи¬
мая, бестолковая жизнерадостность.
Жадно говорил:
— После войны обязательно на юридический по¬
ступлю!
— Почему на юридический?
— Люблю справедливость. А то, пожалуй, наймусь
матросом на теплоход дальнего плавания. Надо посмот¬
реть все страны.—Спрашивал опасливо:—Ты что, дума¬
ешь, я умственно ограниченно годен? Нет. Вот гляди. —
Вытащил из кармана засаленный шнурок, на котором ви¬
села деревяшка с трехзначной цифрой. Объяснил: — Бир¬
ка! Немцы их нашим людям навешивают, как скоту. Буду
по странам ее возить, показывать, чтобы знали, что у них
на шее висело б у всех, если бы не мы.
— Ладно, — соглашался Рябинкин. — Показывай.
— Мы ведь сейчас кто? — рассуждал Тутышкин. —
Снайперы, автоматчики, пулеметчики, гранатометчики,
бронебойщики, минометчики. А как войне конец—тыся¬
чами рабочих профессий развернемся с ходу. Чтобы на¬
ша держава по всем статьям всему миру доказывала. И
все у всех людей было.
— Вот это правильно, — одобрил рассеянно Рябин¬
кин, пытаясь определить, чем вызвана сейчас такая сло¬
воохотливость у Тутышкина. Не то тем, что Тутышкин пы¬
тается глубже осознать, ради чего он согласился пойти
на опасное задание, или только тем, что он испытывает
удовольствие оттого, что Рябинкин лестно выделил его
из числа всех других бойцов.

32 7
Все эти дни Тутышкин был беззаботно общителен, но
нес солдатскую службу с особой, подчеркнутой стара¬
тельностью, видно, опасаясь каким-нибудь упущением вы¬
звать неудовольствие Рябинкина, а еще хуже — быть от¬
страненным от задания. Так твердо готовил себя ‘Гутыш-
кин к тому, на что пошел и Рябинкин, полагавший, что,
как командир, он имеет особые права пойти почти на вер¬
ную смерть.
Но сейчас Рябинкин был сосредоточен только на од¬
ном: чтобы живым вывести немца-сапера.
И когда он вместе с ним вполз в ровик бывшего на¬
блюдательного артиллерийского пункта — в земляную
щель, развороченную взрывами гранат, которыми подор¬
вали себя артиллеристы, со следами того, что осталось от
их тел, Рябинкин испытал только чувство удовлетворе¬
ния, что успел вовремя достичь этой щели: здесь ему уже
наверное удастся сохранить пленного.
И почти в то же мгновение немцы начали бить по ни¬
чейной полосе, освещая ее ракетами. Оглядев сапера,
прижавшегося к оползшей стенке окопчика, Рябинкин
снял с себя каску, озабоченно накрыл ею голову немца,
обвязал ему ногу куском провода на случай, если самого
Рябинкина заденет осколком, чтобы немец не ушел. Ос¬
вободил рот немца от шнурка, как бы в компенсацию за
связанные ноги.
Все это время сапер внимательно смотрел на Рябин¬
кина, но уже без злобы. Рябинкин закурил. Заметив, как
немец жадно вздохнул при этом, скорей машинально, по
солдатской привычке делиться куревом, чем от сочувст¬
вия, свернул цигарку, вложил ее в рот пленному, поднес
зажигалку.
Рябинкин не придавал особого значения обстрелу
немцами ничейной полосы, хотя огонь был плотный, но,
когда он услышал пулеметную стрельбу с нашей сторо¬
ны, встревожился. Значит, немцы бросили автоматчиков
на поиск, и те свободно могли обнаружить ровик, в кото¬
ром засел он с пленным.
Рябинкин вложил в гранату запал, оттянул ее ручку
на боевой взвод и, держа большой палец на предохрани¬
тельной скобе, придвинулся поближе к саперу.
Немец стал что-то быстро, взволнованно лопотать,
тряся головой так, будто что-то попало ему в ухо. Тогда
Рябинкин скорей из брезгливости, чем из жалости, ото¬
двинулся от немца. Отложил гранату в сторону.

328
Все ближе и ближе к ровику ложились снаряды, они
рвались с сухим хрустом в едком оранжевом пламени.
И вот плеснуло обжигающим огнем, плотным ударом
воздуха Рябинкина свалило на дно окопа, и почти в то
же мгновение сорокадевятимиллиметровая мина, вытя¬
нутая, как капля с крутой траектории падения, ударила
в спину Рябинкину и, не разорвавшись, туго вонзив¬
шись, застряла между ребрами. Глухой удар ее был по¬
чти беззвучен в грохоте рвущихся снарядов.
Рябинкин лежал обмякший, беспамятный, распластан¬
ный, как бы пригвожденный к земле, а из спины его
торчал четырехперый стабилизатор мины, выкрашенный
ярко-желтой краской.
Рябинкин медленно, протяжно всплывал из клейкой
густой черноты, в которой он был утоплен, где все внут¬
ренности его разрывало от боли удушья, и, чем ближе
он был к поверхности, тем сильнее становилась эта непе¬
реносимая боль.
И когда Рябинкин открыл глаза, он стал туманно
различать своими почти незрячими, как у слепого, глаза¬
ми равнодушное и бессмысленное человеческое лицо по¬
чти рядом со своим.
Потом голова с этим лицом качнулась, заморгала, по¬
шевелила губами и издала какие-то звуки.
Рябинкин безразлично смотрел перед собой, ощущая
свою раздавленность, ожидая нового окончательного бес¬
памятства, после которого уже ничего не будет, и, зна¬
чит, этой муки, бесконечно долгой боли.
Но беспамятство не приходило, тело сопротивлялось
ему, а Рябинкин не хотел сопротивляться, он хотел так
ослабеть, чтоб больше ничего не было. Но не получа¬
лось. Жизнь еще оставалась при нем. Он ждал, когда она
кончится. А она не кончалась. Рябинкин тупо смотрел на
лицо немецкого сапера, которое, шевеля губами, произ¬
носило какие-то отрывистые, чуждые слова, звуки их
раздражали Рябинкина своей настырностью — немец пы¬
тался что-то внушить ему.
И чем больше его раздражали эти чуждые звуки, тем
сильнее мучила боль, и вместе с болью укреплялось угас¬
шее было сознание, возвращая ему никчемную сейчас спо¬
собность восстановить утраченное ощущение себя. Рябин¬
кин, как бы мстя самому себе, сделал усилие, отгреб ру¬
кой землю от своего рта и затаился, ожидая от этого дви¬

по
жения убивающей боли. Она пришла, но не убила. Толь¬
ко из прокушенной губы тепло потекла кровь.
Рябинкин слизнул ее и почувствовал жажду. И стал
думать о воде.
И она увиделась ему, сверкающая, мягкая, и не было
ей края, но она была неутоляющая, становилась все плот¬
нее, и он стекленел в ней, затвердевал вместе с ней. Она
давила его, выдавливая из него сердце.
Рябинкин очнулся. Стиснутые зубы его болели, и эта
новая боль несколько ослабила главную боль.
Сапер смотрел на Рябинкина, как ему почудилось, с
любопытным состраданием.
Рябинкин сплюнул кровь, напрягшись, повел глазами
сначала на связанные руки сапера, потом на ноги и тор¬
жествующе усмехнулся. Сапер понял, прикрыл глаза и
наклонил голову.
Рябинкин тоже понял немца.
И тогда Рябинкин сделал чудовищное усилие и высво¬
бодил подогнутую руку с наганом, в скобе которого коче¬
нел его скрюченный палец.
Он долго тянул руку, укладывая ее, как чужую, слов¬
но протез, почти у самого своего лица, упер в землю руко¬
ятку нагана, скосив глаза, стал целиться. Немец судорож¬
но привстал. Но Рябинкин повелительным движением
ствола что-то внушал ему. И немец догадался. Он сел и
вытянул связанные в лодыжках ноги к Рябинкину.
Рябинкин наставил дуло револьвера на провод. Потом
посмотрел вопросительно на немца.
Тот жалобно улыбнулся.
Рябинкин прислушался к своей боли, чтобы оконча¬
тельно решить, насколько его хватит. Он не захотел при¬
говаривать немца своей смертью к смерти в этом ровике,
как бы заживо похоронить его в нем. Застрелить? Но ведь
немец послушно ведет себя как пленный. Значит, нельзя
его застрелить просто так, чтобы одним врагом стало
меньше. Пусть уйдег со связанными руками к своим. По¬
лучится вроде живой листовки к противнику. Ведь кида¬
ют же иногда листовки наши летчики фрицам. Вот Ря¬
бинкин тоже выкинет своего фрица-листовку. А может,
это просто жалость, перед смертью ослабел, раскис. При*
хлопнуть, и все?
Немец смотрел на Рябинкина молча, выжидающе.
Рябинкин подумал: будь он на месте пленного, он бы

330
лег на голову Рябинкину и задушил бы его, вдавливая в
рыхлую землю.
Почему немец не сделал этого? Может, просто потому,
что, задушив Рябинкина, ему все равно, связанному, не
выбраться из щели? А разве с Рябинкиным ему вы¬
браться?
Рябинкин в таком случае, конечно, о себе не подумал
бы. Обрадовался бы только, что убил немца, и все.
Но ведь немец противился Рябинкину, когда подумал,
что он погонит его по заминированному полю. Значит, он
не трус. Значит, в башке у него что-то после всего шеве¬
лилось...
Рябинкин снова нацелил дуло нагана на провод, свя¬
зывающий ноги сапера, нажал на спусковой крючок. Пу¬
ля не перебила провода. Он снова нажал — и опять не¬
удача, н с четвертого выстрела то же самое.
Тогда, ожесточаясь своей неудачей, Рябинкин потя¬
нулся зубами к проводу. Это движение пронзило его ужа¬
сной болью, и он впал в беспамятство.
Очнулся он не скоро.
И никогда не узнал, что было потом...
XI
На рассвете тяжелые низкие тучи стали сочиться,
течь, и все взмокло сыростью, заволокло парным си¬
зым туманом, и разрывы снарядов тускло всплескива¬
лись в этом тумане желтыми вспышками и мгновенно
гасли, будто потушенные дождем.
Группа бойцов под командованием старшины Куроч¬
кина покинула траншеи и вышла на поиск Рябинкина и
Тутышкина. Судя по тому, как немцы всполошились и
стали поспешно бить по ничейному пространству, было
понятно, что захват «языка» состоялся. Но почему, как
было обусловлено, Тутышкин, у которого ракетница, не
дал сигнала, трассой ракеты обозначая то направление,
по которому они с Рябинкиным намерены отходить.»"
Командование ждало этого сигнала, чтобы обеспечить
отход огневыми средствами.
Взрыв мины засекли сразу, но если б Рябинкин и Ту¬
тышкин оба на ней подорвались,—обнаружив это, нем¬
цы не стали бы после взрыва вести огонь с таким упор¬
ством. Значит, «язык» был все-таки уведен. Но кто-то же
тогда подорвался на мине? Может, один из наших. Или,
тоже возможно, какой-нибудь неловкий немец-сапер?

321
А раз немцы погнали на ничейную полосу автоматчи¬
ков, значит, они ищут своего, захваченного в плен. И, сле¬
дуя принятой манере, фрицы брызжут из автоматов, не
видя цели, но как бы расчищая для своей безопасности
пространство.
Группе наших бойцов предстоит теперь дуэль впоть¬
мах, в тумане с этими автоматчиками.
Обе стороны, послав солдат на ничейную полосу, пре¬
кратили артиллерийский огонь, чтобы не задеть своих.
Мертвая сизая плесень тумана особенно густа и свето¬
непроницаема в низине; в пяти шагах, разделяющих бой¬
ца от бойца, оба выглядели как вертикальные тени, а еще
несколько шагов, и они уже незримо растворялись в сы¬
ром туманном дыму.
Каждый звук мгновенно обволакивался как бы мяг¬
ким ватным чехлом. Старшина Курочкин обладал способ¬
ностью в опасности обретать упорное, невозмутимое спо
койствие, и он отдавал команду глухим, утробным, пове¬
лительным голосом, словно на строевых занятиях.
Рассредоточив бойцов и приказав продвигаться при¬
гнувшись к земле, сам Курочкин шагал в рост, чтобы
иметь большую видимость.
Но когда завязались сначала одиночные поединки
впотьмах с обнаруженными отдельными немецкими авто¬
матчиками и эти дуэльные схватки постепенно стали на¬
растать, Курочкин вытащил из-за пазухи мехового жиле¬
та ракетницу и начал посылать ракеты туда, где враже¬
ский огонь был плотнее.
Конечно, этим он вызывал огонь на себя, но единст¬
венное, что он сделал, чтобы несколько обезопасить се¬
бя, —- прижал к животу саперную лопатку, ибо считал ра¬
нение в живот самым опасным для организма. И хотя ра¬
кеты в туманной мгле только окрашивали ее в разные
цвета, но не просвечивали, осветительная работа старши¬
ны убеждала бойцов, что их командир действует началь¬
ственно, уверенно.
Продвигаясь в слепой тьме и жадно вслушиваясь, бой¬
цы, разделившись на пары, старались впотьмах не поте¬
рять своего напарника. А те, кто терял, ощутив одиноче¬
ство, несколько мгновений испытывали смятение, решая,
искать ли потерянного или продолжать самостоятельно
продвижение уже без расчета на взаимопомощь. И зна¬
чит, вступать в одиночку в поединок с неведомым числом
внезапно обнаруженных врагов.

В этой операции никто никем не командовал, каждый
солдат сам командовал собой, и никто не мог знать, как
он это делает; никто не мог ни похвалить, ни упрекнуть
действие или бездействие другого; отторгнутый в невиди¬
мость, каждый должен был повиноваться только самому
себе. И если кто, как последний трус, заберется в балку
и будет в ней отлеживаться — никто об этом не узнает.
И если кто героически бросится на автоматчиков и, из¬
расходовав патроны, ляжет на свою гранату — про такое
геройство тоже никто не узнает.
Каждый сам с собой, наедине со своей совестью.
Курочкин не видел бойцов, утопленных в туманном
мраке. Упорно не меняя свое местоположение, он посы¬
лал ракеты. Он обнаруживал этим себя, но таким спосо¬
бом мог внушать людям, что старшина на месте и, стало
быть, все видит, все знает.
Бойцами руководило не только сознание своего сол¬
датского долга, но и возвышавшее каждого чувство, что
они не просто ведут бой с автоматчиками, а вышли на
выручку, на спасение лейтенанта Петра Рябинкина и еф¬
рейтора Тутышкина, совершивших подвиг и захвативших
«языка» на заминированном пространстве. И дело не
только в том, что они становятся причастными к этому
подвигу, айв том, что они выручают героев и, значит,
чем-то должны быть подобны им. И у каждого теплилась
особая человеческая благодарность лейтенанту Рябин¬
кину. Ведь он мог запросто любому из бойцов приказать
выйти на захват «языка». И каждый обязан был выпол¬
нить этот приказ. И кто бы ни захватил «языка», честь
операции кому принадлежит? Тому подразделению, ко¬
торым командует лейтенант Рябинкин. Тем более он ее и
разработал. А вот лейтенант сам пошел на поиск, взяв
с собой одного Тутышкина, считая, что слишком мало
шансов на удачу, а за неудачу он должен расплачивать¬
ся только своей жизнью. Вот он какой человек, этот лей¬
тенант Петр Рябинкин. Он решил щадить жизнь своих
солдат. И теперь его собственная жизнь зависит от
каждого из них.
Этот бой впотьмах велся одиночными бойцами, и ход
его, как морзянкой, читался пунктирами очередей авто¬
матов. Глухими вспышками гранат каждый старался
вызвать огонь на себя и, обнаружив этот огонь, бил
встречно, подтверждая противнику, что тот его засек, а

л1У
ведь уберечься можно было только одним — не выда¬
вать себя огнем оружия.
Вглядываясь в сизый сумрак, Курочкин видел, как
все чаще и чаще вспыхивают разрозненные светляки
очередей, и, считая эти огненные очажки, он облегченно
убеждался, что число их совпадает с числом солдат его
группы,— значит, воюют все и каждый сам ведет свой
поединок самостоятельно.
...Рябинкин очнулся оттого, что уже не было боли,
тело его омертвело, будто его погребло заживо в земле
и из нее торчала только его голова, еще зачем-то живая.
Он поморгал, чтобы этим шевелением вернуть ощу¬
щение жизни, хотя бы вместе с болью, но боль не прихо¬
дила. Значит, он уже частично мертв, и даже скрючен¬
ного в скобе нагана пальца он не ощущал.
И снова он увидел мясистое лицо сапера с ушами,
оттопыренными каской. Оно было напряженно, сапер не
смотрел на Рябинкина, а, вытянув шею, жадно прислу¬
шивался.
Рябинкин, словно бы повинуясь тому, на чем сосре¬
доточился сапер, тоже прислушался. Услышал звуки
боя на ничейной полосе и понял, почему у немца в гла¬
зах появилась тень надежды.
Тогда Рябинкин опустил голову на свою руку и уку¬
сил ее и радостно ощутил, что рука живая, и он, возвра¬
щая ей жизнь болью, смог пошевелить ею, уложить ее
снова правильно; оперев твердо рукоятку нагана, он на¬
правил ствол на немца и замер в ожидании.
Сапер, заметив эти усилия Рябинкина, хотел отполз¬
ти в сторону, но Рябинкин, предупреждая его, оскалил¬
ся и, угрожая, приподнял ствол нагана. Сапер кивнул,
давая знать этим движением, что он все понял, и боль¬
ше не двигался.
Рябинкин решил о чем-нибудь думать, чтобы хоть
при уже мертвом своем теле сохранить подольше жизнь
в голове, которая как бы самостоятельно внушала ему,
на что он еще способен полумертвый.
Ему пришли на память слова санинструктора Павла
Андреевича Воронина: «Ревновать ту, которая тебя лю¬
бит, нелепо, а если не любит — бессмысленно». Значит,
думать о Нюре ни к чему. Не надо разжигать себя го¬
речью. И жалеть ее тоже не следует сильно:	разве	он
самый лучший? Будет другой, получше его. Мало ли вот
даже в подразделении людей достойнее, чем он! Но раз¬

334
ве Нюра полюбила его за то, что он какой-то особенный,
ведь она полюбила его за то, что он такой, какой есть, а
другого такого нету. И если Нюра так думала, значит,
она так всегда будет думать и останется одна или, что
еще хуже, встретится с другим, а он окажется не таким...
Нет, что значит встретится?
Лицо Рябинкина при этой мысли приняло такое от¬
чаянное выражение, что сапер судорожно заерзал и стал
просяще качать головой, умоляя Рябинкина не совер¬
шать того, что, как показалось немцу, тот сейчас совер¬
шит дергающейся своей рукой с наганом.
И Рябинкину стало совестно, что эти его жгучие и
такие сейчас никчемные переживания немец принял на
свой счет. Нечего при нем думать о себе, о Нюре, некра¬
сиво это, вроде как слабость перед врагом.
Рябинкин насупился, подмигнул саперу и даже по¬
шевелил щекой, вроде как усмехаясь: мол, что, струсил?
Видал, какой я еще живой, могу даже проверять тебя,
как ты там еще держишься. И это ощущение своего, по¬
чувствованного вдруг превосходства настолько ободри¬
ло Рябинкина, что он решил подставить под утомленную
правую руку ладонь левой. Но это движение вновь опро¬
кинуло его в беспамятство.
Когда Парусов обнаружил Рябинкина в ровике и,
послав Чишихина сообщить по цепи, что лейтенант най¬
ден, захотел было вместе с Ворониным поднять его,
пленный сапер, ужасаясь, закричал, кивая на спину Ря¬
бинкина, из которой торчала неразорвавшаяся мина. Ко¬
нечно, если б мина, потревоженная, взорвалась, погиб
бы не только Рябинкин, но и Парусов, и Воронин. А не¬
мец, возможно, уцелел бы, так как его сразу грубо и по¬
спешно Парусов вытащил из ровика наверх. Но немец
закричал, предупреждая об опасности. Тогда этому воп¬
лю никто не придал особого значения, было не до того,
чтобы соображать, чего там думает пленный фриц.
Прибывший сюда старшина Курочкин, всегда такой
уверенный в себе, властный, растерялся и не знал, ка¬
кую команду давать бойцам.
Присев на корточки рядом с Рябинкиным, он гладил
его ладонью по щеке и жалобно уговаривал:
— Порядок, товарищ лейтенант, полный порядок.
Все будет по самому высокому уровню.
Воронин, отстраняя старшину, сказал решительно:
— Прошу покинуть всех окоп, я попытаюсь извлечь

335
мину. — И начал раскладывать санитарную сумку. Но
Курочкин запротестовал:
— Что значит попытаюсь? Ты что, минер? — И при¬
казал зычно: — Эвакуировать с ней вместе. Нести на
цыпочках, ступать в ногу, как в парадном строю, и, что
бы ни было, не спотыкаться, не падать, если даже кого
сильно заденет, успей простонать, чтоб другой перехва¬
тил. Ясно?
Четверо бойцов в рост несли Рябинкина на плащ-
палатке, в то время как остальные прикрывали их отход.
Мерно и торжественно ступали они под огнем. Тор-
жественнно оттого, что ступали в ногу, становясь на но¬
сок, прежде чем уверенно опуститься на полную ступню.
И когда один стонуще охнул, другой успел подхва¬
тить край плащ-палатки.
И никто не считал это геройством — осторожно, не¬
спешно шагать в рост под огнем. Героем считали толь¬
ко одного — Рябинкина. Чишихин полз в отдалении,
сопровождая ползущего немца, и ему было стыдно пол¬
зти, когда товарищи идут в рост. Но сопровождать
пленного в рост ему запретил старшина.
— Обоим на брюхе,— приказал Курочкин. Добавил
глухо: — Если мина рванет, чтобы ты с ним остался в
целости. И запомни на весь отрезок своей жизни: чего
бы ни случилось, а «язык» должен быть в штабе непов¬
режденным.
По сигналу старшины двумя красными ракетами на¬
ша артиллерия поставила мощный отсечный огонь.
Туманная мгла шаталась, пропитываясь цветом пла-
мени, трепыхающегося в ней.
Рябинкина принесли в санбат. На всем пути бойцы
красными флажками предупреждали о взрывоопасности
своего шествия.
Всех раненых вынесли подальше от хирургической па¬
латки, где на стол положили Рябинкина.
Сухонький, маленький, с плотно сжатыми губами, во¬
енврач в звании майора сказал медсестре:
— Позвоните начальнику и предупредите, чтобы на¬
правили сюда хирурга.
— Вы не будете оперировать? — спросила изумленно
сестра.
— Именно потому, что я его буду оперировать, —
сказал военврач. — А вы, — приказал он, — идите от¬
сюда прочь.

ZZ5
Солдаты подразделения Рябинкина собрали все, какие
только можно, стальные щиты от станковых пулеметов и
принесли их в санбат, чтобы заслонить, по возможности,
и оперируемого и самого хирурга. Кроме того, они приве¬
ли с собой лучшего минера из саперного подразделения.
Военврач отклонил все эти средства защиты как не¬
продуманные.
Советы знаменитого минера старшего сержанта Ага¬
фонова выслушал внимательно. А выслушав, сказал:
— Благодарю за консультацию. Устройство мины ус¬
воил — все ясно.
Агафонов посоветовал робко:
— Может, окопчик вырыть и вам из окопчика опера¬
цию делать, все же так будет безопаснее.
— А для раненого? — спросил военврач.
Агафонов развел руками.
После того как мина была извлечена из тела Рябин*
кина и Агафонов унес ее в каске с песком и подорвал в
земляной щели, прошло еще много времени, пока воен¬
врач вышел из палатки. Лицо его было бледно, потно,
губы расслабленно обмякли. Крапал чахлый дождь, бы¬
ло пасмурно, серо.
Хирург поднял голову, посмотрел на вспученное гряз¬
новатыми облаками небо и вдруг объявил, бессмыслен¬
но улыбаясь:
— Отличная погодка, а? Ни пыли, ни жары. Какой
воздух, грибами пахнет! — И, опустившись на пень, стал
растерянно шарить у себя по карманам. Закурив, он как
бы отошел, сказал сухо: — Жить будет. — Поднес к ли¬
цу растопыренные пальцы, пошевелил ими и, удостове¬
рившись, что они двигаются, приказал медсестре: — Кто
там еще? Приготовьте к операции.
Спустя некоторое время Петра Рябинкина эвакуиро¬
вали в армейский госпиталь в глубокий тыл.
Он был очень слаб, сознание только чуть теплилось
в нем.
И, конечно, Петр Рябинкин не мог знать ни того, как
его спасли бойцы и хирург* санбата; ни того, что пленный
сапер дал чрезвычайно важные сведения, о которых не¬
медля сообщили в штаб армии; ни того, что немец, перед
тем как дать эти сведения, заявил с достоинством, что он
дает их, побуждаемый некоторыми соображениями, кото¬
рые возникли у него при обстоятельствах его пленения,
и руководствуется только личными мотивами, связанны-

3*7
ми с поведением советского офицера, взявшего его в плен.
Иначе он никогда не нарушил бы своего солдатского дол¬
га. Но поскольку сапер сообщил о дате начала немецко¬
го наступления и начертил схему известных ему немец¬
ких укреплений, мотивами, почему он так обстоятельно
все изложил, никто всерьез не заинтересовался.
Начальник разведотдела объявил, что сведения эти
необычайной ценности, и добавил, что вообще в сапер¬
ных подразделениях рядовые обычно из трудовых слоев
германского населения. Очевидно, побуждаемый классо¬
вым сознанием, немец и решил дать эти сведения.
Как бы там ни было, сапер после подтверждения им
показаний на все более высоких уровнях настолько осво¬
ился со своим положением ценного военнопленного, что,
давая показания командующему армией, заставил его
выслушать свой рассказ о советском офицере, в спине ко¬
торого застряла неразорвавшаяся мина и который при
этом вел себя с достоинством воина.
Командарм вначале подумал, что немец сочиняет, как
бы этим оправдывая себя, почему он не только сдался в
плен, но и дал все сведения, которые мог и не дать.
Сделали запрос. Пришло подтверждение из части, что
все правда.
Командарм приказал исправить в наградном листе на
имя Петра Рябинкина орден Красного Знамени на орден
Ленина.
И, как ныне всем известно, располагая данными, до¬
бытыми различными разведывательными способами,
плюс к этому показания пленного сапера, наше командо¬
вание за сорок минут до назначенного немцами часа ге¬
нерального наступления на Курском выступе внезапно
обрушило на врага огонь тысяч орудий солидных калиб¬
ров и этой контрподготовкой поломало противнику все
его расчеты и планы. И Курская дуга разогнулась, нане¬
ся немецким армиям один из решающих ударов второй
мировой войны.
XII
Петр Рябинкин долго пробыл в разных госпиталях,
где его исцеляли от тяжелейшего ранения и где он,
пользуясь для этого всеми возможностями, перечел мно¬
жество книг. Так как читал он лежа, то несколько испор¬
тил себе зрение и выписался из госпиталя уже в очках.

ш
Когда Нюра Рябинкина встретила Петра на вокзале,
она, всплеснув руками, отчаянно воскликнула:
— Петя! Отчего на тебе очки? Ты писал — в грудь
ранен. Может, ты слепой? — И так жадно бросилась к
мужу, что он, сконфуженно озираясь, попросил:
— Люди же кругом, ты полегче.
— А что мне люди? — вызывающе сказала Нюра. *—
Когда ты самый единственный и самый мой.
— И ты тоже, — сказал сипло Петр Рябинкин.
Глядя жалобно в мокрые, изумленные от радости гла¬
за Нюры, на ее ликующее худое лицо с выступившими
скулами, на ворох ее светящихся волос и прижимая ее к
себе, он почувствовал, как вся она сжимается, словно
птица перед взлетом. Бледные, малокровные губы ее сла¬
бо открывались в беспомощной улыбке.
Нюра надела на себя вещмешок Петра и, бегло бро¬
сив взгляд на его грудь, сказала убежденно:
— Сколько их у тебя! И правильно, я иначе про тебя
и не думала.
— А если б я в обозе служил?
— Ну и что?.. — сказала беспечно Нюра. — На войне
всюду бомбят. Все равно переживала б.
По небу ползла мягкая лавина облаков, и в скважины
между ними струился световой ливень.
Река уносила, как обломки зимы, грязные льдины.
Они скрипели, ломались, сочно чавкали и стеклянно ло¬
пались со звоном. И вдруг Нюра, обернувшись, сказала
вкрадчиво и ласково:
— Петенька, ты на меня не сердись, только жить нам
с тобой негде.
— То есть как это негде?
— Отдала нашу комнату детной женщине. А сама с
девчатами в общей. — И тут же смущенно добавила: —
Пыжиков, начальник механического цеха, конторку нам
на первое время уступил. Окошки завесила, уютно выш¬
ло. Только шумно, а так нормальная жилая площадь. И
стол там накрыла. Никого и не надо звать в гости, пос¬
ле смены зайдут знакомые поздравить с возвращением,
очень удобно, все рядом.
Через неделю Петр Рябинкин встал за станок, кото¬
рый уступила ему Нюра, заявив гордо:
— Гляди, как я его наладила, не хуже Трушина. —
Предупредила: — Учти, я бригадир, так что, если чего на¬
до, обращайся непосредственно.

339
— Ну это мы еще посмотрим! — буркнул Петр, ис¬
пытав при этом нечто вроде унижения.
На заводе осталось мало старых кадровиков. Подрост¬
ки, женщины стояли у станков. И когда в литейной зае¬
ло стопор ковша для разливки стали, все растерялись
не столько оттого, что произошла авария, а оттого, что
может погибнуть несколько тонн стали.
Рябинкин взял газовый резак и принялся прожигать
отверстие в ковше, стоя под ковшом, чтобы выпустить ме¬
талл. При этом он велел всем отойти подальше, чтобы
струей людей не задело. А если что, так только его одного.
И когда он успел отпрянуть от огненной струи и струя
пошла в изложницы, все обрадовались тому, что сталь не
погибла, а живым потоком течет в изложницы и из нее
теперь получатся снаряды.
Никто особенно не хвалил Рябинкина за его смелость,
потому что все думали: труд здесь, на заводе, легче, чем
труд солдат на фронте, и ради десятков снарядов можно
рисковать собой. И ничего тут особенного нет, что Ря¬
бинкин догадался прожечь отверстие в ковше. Кто бы
другой догадался, тоже сделал бы это не хуже Рябинкина.
И так же спокойно к этому отнеслась Нюра. Она ска¬
зала Петру:
— Хорошо, что ты прожег ковш, а то некрасиво, фрон¬
товик — и вдруг в стороне.
А спустя месяц Нюра заболела гриппом с тяжелыми
осложнениями. Вышла она из больницы на костылях.
Рябинкину дали отдельную комнату. Он поступил на
заочное отделение машиностроительного института, про¬
сиживал все вечера дома за книгами и тетрадками, ря¬
дом с койкой, на которой лежала Нюра. Но еще до по¬
лучения диплома ему пришлось стать сначала начальни¬
ком пролета, потом цеха. И не потому, что Рябинкин ока¬
зался уж так силен в технике, он быстро пошел в гору.
Дело в том, что Рябинкин обучился на войне терпеливо
и уважительно понимать разных людей с разными ха¬
рактерами, и поэтому работа на его участке ладилась.
Если Рябинкин никогда не повышал голос у себя в
цехе, то с начальником рабочего снабжения он повышал
голос до самого мощного звучания.
Как заведено было у Рябинкина в подразделении всег¬
да присутствовать при раздаче пищи солдатам, так и те¬
перь он обязательно находился в столовой в обеденное
время.

540
Директор завода однажды сказал, раздраженный вы¬
ступлением Рябинкина на совещании:
— Вам бы не инженером быть по вашим склонно¬
стям, а где-нибудь заведовать бюро жалоб.
— Правильно, — согласился Рябинкин. — Вот сме¬
ним после победы лозунг «Все для фронта» на лозунг
«Все для людей» — и пожалуйста, готов с полным удо¬
вольствием.
Поста заведующего бюро жалоб Петр Рябинкин не
получил. Его вызвали в горком партии, и секретарь гор¬
кома сказал деловито:
— Есть такое мнение, товарищ Рябинкин, рекомендо¬
вать вашу кандидатуру освобожденным секретарем за¬
водского партийного комитета.
Рябинкин задумался, потом сказал:
— Мне надо еще посоветоваться.
— Позвольте узнать, с кем?
-— С женой, — с достоинством сказал Петр.
— Странно, — сказал секретарь. — А мы вас счита¬
ли человеком самостоятельным.
— Вот именно поэтому и обязан ее сначала спро¬
сить, — твердо заявил Рябинкин.
— А если все коммунисты за вас проголосуют?
— Тогда, значит, и она тоже.
— Ну что ж, может, она зайдет к нам и посовету¬
емся?..
— Зайти она не может, — сказал сухо Рябинкин. —
Она болеет.
— Извините, — сказал секретарь. Потом спросил: —*
Вы говорили, что после лозунга «Все для фронта» новый
требуется — «Все для людей»? Так?
— Точно, — сказал Рябинкин и осведомился: — Мо¬
жет, вы считаете, не по-партийному выразился?
— Нет, почему же. Хотя директор вашего завода
несколько иначе истолковал ваши слова.
— Значит, не дошли, — нахмурился Рябинкин и зая¬
вил горячо: — А вот Нюра очень одобрила...
Вот, пожалуй, и все, что мы можем сообщить о Пет¬
ре Рябинкине, рабочем человеке из того поколения со¬
ветских людей, которое изумило мир своей доблестью и
скромной простотой, с какой оно пришло к празднику
Победы — подвигу века, возвысив звание человека своей
верностью человечности, всему тому, что мы чтим в лю¬
дях нашей Отчизны.

свдор цыплаков
ПОВЕСТЬ

L> закопченном ведре, подвешенном над кост-
ром, вскипала похлебка. Начальник строи¬
тельной мехколонны деревянной ложкой снимал пену.
Дорожный мастер Грицина, прижимая к груди буханку,
резал хлеб перочинным ножом. Студент-практикант
Игорь Глинкин сидел перед костром на корточках и оце¬
пенело смотрел в огонь.
Просека в тайге походила на бесконечное ущелье.
Насыпь строящейся автомагистрали обрывалась у
берега речушки Горюхи, с илистыми берегами, заросши¬
ми болиголовом. Серые бетонные фермы моста лежали
на платформе трелера.
Окна двух жилых автовагончиков лаково блестели
чернотой, в большой, госпитального типа палате тускло
горел свет.
Тайга пахла тепло — древесной гнилью и терпко —
папоротником.
Цыплаков сказал, ни к кому в особенности не обра¬
щаясь:
— Я всю войну чай пил вприкуску. Но теперь обяза¬
тельно внакладку, четыре куска. Другой попробует — си¬
роп. А мне такая консистенция дает приятные вкусовые
ощущения. Кроме того, сахар успокаивающе действует
на нервную систему.
Грицина, пряча скользящим движением ножик в кар'
ман, усмехнулся:

244
— Если б мы с вами, Сидор Иванович, на фронте и
по десять кусков в кружку клали, все равно одной сладо¬
стью нервы не перехитришь.
Цыплаков потуже натянул облезлую меховую шап¬
ку, которую он всегда надевал по вечерам, боясь просту¬
дить плешивую голову, задумался, потом заявил реши¬
тельно:
— Полагаю, температура уже достаточно снизилась.
Как вы, Петр Иванович?
Мастер молча пошел к реке. Нащупал на берегу ко¬
лышек с веревочкой, вытянул за веревочку из воды пол¬
литровку и, обернув травой, чтобы она не согрелась от
рук, вернулся к костру.
Сидор Иванович стоял все в той же задумчивой по¬
зе. Костлявое лицо его с блеклыми голубыми глазами
могло показаться необычайно грустным, если б не боль¬
шой, толстый, сановитый нос. Он поднял глаза на масте¬
ра и сказал, словно в продолжение начатого разговора:
— Если помните, Петр Иванович, меня зубы всегда
выручали. Как начнут бомбить переправу, я уже от зуб¬
ной боли вне себя. Командую людьми в полном остерве¬
нении. А как поставим новые понтоны взамен потоплен¬
ных, войска нормально передвигаются, представьте —
воскресаю. Никаких болезненных ощущений. Просто
загадочный защитный рефлекс. Как что — так зубы. Та¬
кая кошмарная боль, перед которой все остальное мерк¬
нет.
—А теперь? — спросил мастер. — Разве теперь не¬
приятностей не бывает?
— Бывает, конечно, но зубами на них не реагирую.
Цыплаков зажмурился, склонился над костром, снял
ведро с похлебкой, поставил на землю и, обратившись
к практиканту, пригласил:
— Прошу! — И почти продекламировал: — Есть на¬
слаждение в еде. — Произнес торжественно: — Надо
уметь радоваться приятностям жизни. Радость — это
величайшее достояние души человеческой. Все, что бы¬
ло создано поистине великого, было создано на базе вы¬
сочайшей человеческой радости.
— Если под сто грамм — тост вполне подходящий,—
высказался Грицина, отковыривая станиолевый колпачок
с горлышка поллитровки, и тут же посетовал: — С проб¬
кой оно раньше аппетитней получалось. — Разлил водку

345
в кружки, выжидающе уставился на Сидора Ивановича,
попросил: — Давайте команду, товарищ гвардии инже¬
нер-майор. Под команду она лучше проходит.
— Ну что ж, поехали — сказал Цыплаков. Выпил,
Громко вздохнул, вытянул губы дудочкой, морща в улыб¬
ке впалые щеки. — Напиток богов!
Грицина громко рассмеялся и разлил еще по
одной.
А Игорю Глинкину от всех этих слов, казавшихся
ему притворными, произносимыми только для того, что¬
бы сделать вид, будто ничего не случилось, было невыно¬
симо тяжело.
Сегодня он перед всем коллективом показал себя
трусом и чуть было не стал виновником гибели чело¬
века...
Несмотря на уже внушительный возраст, Сидор
Иванович Цыплаков считает себя молодым инженером.
На войну он ушел со второго курса дорожно-строитель¬
ного техникума, а из армии его демобилизовали не сра¬
зу после окончания войны. В составе инженерных войск
он вел восстановительные работы в Германии, в Польше,
потом в западных районах Украины и Белоруссии.
Окончил заочное отделение строительного института
лишь недавно. Игорю он доверительно сообщил:
— Хотя я теперь специалист с дипломом, но выда¬
вать себя за интеллигентного человека не имею права в
силу своего недостаточного общекультурного развития.
Вот пообщаетесь со мной, сами убедитесь...
Дорожно-строительная мотомехколонна, возглавля¬
емая Цыплаковым, считалась самой передовой на
трассе.
— Какие же у меня особые методы? — пожшмал то¬
щими плечами Цыплаков. — Слежу, чтобы люди были
сыты, жильем обеспечены, чтоб каждый понимал свое
задание и знал, сколько за что заработает. Вот на щи¬
тах — ценники. И кассиру дал указание перед выдачей
зарплаты ведомости вывешивать. Пусть все знают, кто
сколько получил, а это, в сущности, означает пропаган¬
ду хорошей работы. Вот и вся моя наглядная агита¬
ция.— Поднял палец, произнес внушительно: — Глав¬
ное что? Текучести в рабочей силе нет. Коллектив сло¬
жился. Значит, нравятся люди друг другу, уважают друг
друга. И в этом тоже наша мощность...

ш
Неделю шли тяжелые ливни. Небо, став морем, бес¬
прерывно рушилось водопадом на землю. Механизмы за¬
ливало, раскисший грунт расползался, график сры¬
вался.
В палатке собрались строители. Ливень громко сте¬
гал по брезенту толстыми струями.
Долговязый, с мокрыми, налипшими на лоб волоса¬
ми, Цыплаков встал, печально оглядел обвисшие серые
своды, помолчал, вздохнул, кивнул на брезентовую
кровлю: «Не капает»? Снова помолчал, потом вдруг за¬
явил с искренним изумлением:
— А знаете что? Во время войны из-за дождика ни
разу ни одного сражения не отменяли. Честное слово!
Так и шли в бой в самый дождь, и не боялись промок¬
нуть, и простуды тоже не боялись. Шли на «ура» без
зонтиков, без галош, и — ничего, от сырости энтузиазм
не линял... — И вдруг, добродушно улыбнувшись, спро¬
сил: — Что? Здорово я вас за живое поддел! — Хитро
подмигнул: — Я же ваше самолюбие знаю. Вы же сей¬
час от такого оскорбления прямо на трассу работать по¬
бежите — и правильно, на подобную демагогию один
может быть ответ: делом. Если хотите, перед вами из¬
винюсь. Есть желающие выступать, добавить, поправить?
Все! Собрание закрываю. Информация:	сушилка	для
одежды будет работать круглосуточно.
Цыплаков обладал удивительным даром воодушев¬
лять людей, неподдельно, искренне восхищаясь их тру¬
дом. Он говорил скреперисту Сазонову:
— Ты же, подлец, виртуоз, тебя в цирке надо пока¬
зывать. Есть такой номер цирковой: мотоциклисты по
отвесной стене катаются, — так это же для детей спорт.
А ты смотри, но осклизлому откосу, на такой громадной
тяжелой машине, как муха по стеклу, ходишь, — ты же,
Пашка, в своем деле гений...
Экскаваторщика Трифонова Цыплаков упрекал:
— Недооценил ты себя, Фома Давыдович, недооце¬
нил. Твоя машина по срокам давно на капиталку дол¬
жна стать, а ты за ней, будто собственник за «Волгой»,
ухаживаешь, и машина у тебя в самом лучшем состоя¬
нии. Это же и есть в тебе коммунистическое сознание. А
ты в партию вступать стесняешься, хотя для нас всех ты
давно уже нелегальный коммунист. Вот и подавай заяв¬
ление, легализуйся. А я за тебя обеими руками прого¬
лосую...

Бетонщику Ованесяну Сидор Иванович говорил:
— Слушай, Рачия, это в тебе способность к камню
от предков, ты же его чувствуешь, как плотник дере¬
во.— Обещал: — Вот дойдем до середины трассы, зака¬
жем из чугуна дощечку с надписью «Бетонное покрытие

ш
мастера Р. Ованесяна» и впаяем дощечку в дорогу. Во¬
дители прочтут, будут знать, кому обязаны...
Цыплаков так восхвалял важность дорожного дела;
— В истории описано, что в древние времена реки
были единственным видом путей сообщения и человече¬
ская культура распространялась только вдоль русла рек.
А в нынешнюю эпоху мы, дорожники, играем исключи¬
тельную роль в развитии человечества. Без хорошей до¬
роги какая же это культура — срам! Одна порча авто¬
транспорта. А мы с вами кладем трансконтинентальную
сибирскую автомагистраль — бетонную полуопояску на
земной шарик. Но теперь из-за космоса все обалдели,
все ходят с задранными головами, а по чему ходят, не
соображают, — по земле, по ней ходит и ездит большин¬
ство человечества. А кто человечество обеспечивает пе¬
редвижением по земному пространству? Мы, дорожники.
— А не устареет скоро наша специальность?
— Никак нет, — отвечал Цыплаков. — Если даже
пассажирскими ракетами из города в город стрелять
начнут, разве это путешествие? Бац, и слезай — при¬
ехали. Никаких серьезных впечатлений. А тут, скажем,
кати Москва — Владивосток: пейзажи, города, музеи —■
и отдых, и пополнение образования. И потом, главное,
ракетами массовые грузы доставлять все равно будет на¬
кладно. Даже при высших достижениях науки. А по на¬
шей автостраде будут шелестеть автопоезда на сверх-
обыкновенной для грузового автотранспорта скорости.
Это ближайшая перспектива. Это, я уверен, останется на
все дальнейшие времена.
Жена Цыплакова — толстая, грузная, с кругленьким
маленьким личиком, на котором живо блестели темно-
коричневые глаза под нежно припухшими веками, —-
совмещала должность заведующей складом горючего с
обязанностями медицинской сестры.
— Люсенька! — говорил Цыплаков, и лицо его обре¬
тало выражение полного счастья. — Люсенька! — Он
наслаждался самой возможностью лишний раз произнес¬
ти имя жены: Люсенька! — Я тебе в сельмаге белые
чешские ботики купил.
— Белые? — спрашивала жена. — А почему не чер¬
ные?
— Ну, Люсенька! Ну, сделай мне удовольствие, похо¬
ди в белых. Это же красиво.

349
— Ну ладно, пусть белые, — соглашалась Людмила
Порфирьевна и сконфуженно призналась: — Но только
я их не надену, в моем возрасте стыдно в белых боти¬
ках ходить.
— Какой же у тебя возраст! — возмущался Цыпла¬
ков. — Нет у тебя возраста, не выдумывай себе воз¬
раста...
Современная передовая эстетика с помощью киберне¬
тических счетных машин, возможно, уже установила
возрастные лимиты, за пределами которых не рекомен¬
дуется описывать любовь пожилого мужчины к пожилой
женщине, но, пока эти научные изыскания еще не стали
эстетическими законами, мы позволим себе сообщить
отдельные факты из биографии Людмилы Псрфирьевны
Цыплаковой.
В июле 1941 года Людмилу Порфирьевну направили
через военкомат в саперный батальон санинструктором.
До армии училась в десятом классе школы. Медицин¬
скую специальность получила в кружке Осоавиахима,
созданном при домоуправлении.
Батальон поставили на строительство оборонитель¬
ных рубежей в Смоленщине. Но получилось так, что са¬
ми саперы вынуждены были оборонять эти рубежи.
Саперный батальон был укомплектован из людей, ко¬
торые до этого не служили в армии. Это были граждан¬
ские люди-труженики, недавно надевшие военную фор¬
му; такими они оставались до начала военных действий.
Солдатами они стали уже потом, в бою.
Цыплаков был в этом батальоне командиром взвода.
В начале боя, действуя по уставу, Цыплаков находил¬
ся впереди своего взвода, и его сразу контузило разор¬
вавшейся миной. Цыплаков потерял дар речи, оглох,
левым глазом не видел. У него все время непроизвольно
дергались веко и щека. Ходить прямо не мог: все зано¬
сило куда-то в сторону и шатало. Он получил множест¬
венные порезы осколками; на раны ему наложила повяз¬
ки санинструктор Люся. Лицо Люси рассмотреть тогда
Цыплакову не удалось. Все двоилось у него перед гла¬
зами и как бы растворялось в тумане. Ни сидеть, ни
лежать на спине Цыплаков не мог, потому что осколка¬
ми были рассечены и ягодицы. Лежать на животе он
тоже не мог, потому что грудь и живот были тоже посе¬
чены крохотными, как кусочки от лезвия безопасной
бритвы, осколками. Цыплаков стоял в окопе, опираясь

350
руками о земляную степу, и бессмысленно смотрел в
стереоскопическую трубу, в которую, как в бинокль,
были хорошо видны трава, цветы и даже черные букаш¬
ки на цветах.
Но когда один за другим погибли все командиры,
бойцы вспомнили, что есть еще один живой, и Цыплако-
ву стали докладывать обстановку и требовали прика¬
заний.
А Цыплаков ничего не испытывал, кроме боли в го¬
лове, сводившей с ума боли.
И тут санинструктор Люся выступила не то в качест¬
ве адъютанта Цыплакова, не то в качестве переводчика,
потому что разобрать смысл мычания Цыплакова, кроме
пес, никто не мог.
И получилось так, что саперы доблестно отбили все
танковые атаки врага, не разбежались от нефтяного пла¬
мени огнеметов, переходили сами несколько раз в контр¬
атаки. А ночью по приказу, переданному Люсей от име¬
ни Цыплакова, в полном порядке отступили, унося лежа¬
щего на боку на носилках своего командира. Командир
дивизии представил Цыплакова к ордену Красной Звез¬
ды и по возвращении Цыплакова из госпиталя назначил
его командовать батальоном. В армейской газете напе¬
чатали статью, в которой восхвалялись умелые действия
комбата Цыплакова. Статья была хорошая, умная, в
ней содержались и ценные мысли о тактике ведения боя.
Саперы также чрезмерно восхищались военным мас¬
терством своего командира. И все они сошлись на том:
«Если бы не он (Цыплаков), мы бы без него пропали».
То, что исключительно Цыплакову приписали подвиг
саперов, было, конечно, ошибкой, и Цыплаков даже пы¬
тался в рапорте начальству разъяснить эту ошибку.
Больше всего Цыплаков стеснялся своей славы перед
санинструктором Люсей, пробовал ей объяснить, что,
поскольку сейчас война народная, саперы в бою дейст¬
вовали все как самостоятельные личности и поэтому
проявили личную инициативу, массовый героизм без
личного участия его как командира.
На что Люся отвечала:
— Неправда. КП был?! Вы на КП были?! Значит,
порядок!
Чтобы оправдать свою незаслуженную славу, Цыпла¬
ков напрашивался на опасные задания. Он много раз
бывал ранен. И Люся, ухаживая за раненым Цыилако-

S5«
вым,привыкла к его слабости, беспомощности. И крайне
удивилась, когда, выздоравливая после очередного ране¬
ния, Цыплаков проявил инициативу и обмял ее. Люся
только беспокоилась, как бы у Сидора Ивановича не
открылась от этого рана, с которой еще швы не были
сняты. И всю войну она заботилась о Цыплакове, не
придавая особого значения их близким отношениям. При
всех обстоятельствах называла его не иначе, как спер¬
ва — «товарищ лейтенант», затем — «товарищ капитан»
и уж потом — «товарищ майор».
И Цыплаков не придавал особого значения их отно¬
шениям, считая, что, раз он так часто подвергается опас¬
ности быть убитым, стоит ли вводить в заблуждение
хорошего человека, сулить Люсе возможность длитель¬
ной совместной жизни.
Когда Берлин был уже взят, Люся пробиралась в
развалинах, чтобы оказать медицинскую помощь жен¬
щине, только что освобожденной из концлагеря. Обва¬
лилась стена разрушенного бомбежкой здания, и Люсю
завалило кирпичной лавиной. Только на следующий день
ее извлекли из-под обломков.
Сидор Иванович и в то время был тощ, долговяз, но
зато обладал мощной шевелюрой, которая сильно скра¬
дывала масштабность его носа, величественно властвую¬
щего над усталым, худым лицом с впалыми щеками и
висками.
И получилось так, что после победы над фашистской
Германией главным в Берлине стал, пожалуй, Цыплаков
со своим саперным батальоном. Сам маршал, опасливо
оглядывая пол и стены своей штаб-квартиры, говорил
тревожно:
— Вы, Сидор Иванович, внимательно все проверьте,
ничего глупее не придумаешь, как теперь погибнуть.
Цыплаков, надев наушники, с докторским выраже¬
нием лица выслушивал миноискателем стены, полы
охотничьего дворца; обнаружив мину в цветнике, он ока¬
пывал ее так же бережно и тщательно, как ботаник
окапывает баснословно редкое растение, страшась по¬
вредить его тончайшие корни.
Минер работает, как и археолог, щупом, маленькой
лопаткой, совочком, метелкой. Бережны, легки, словно
дуновение эфира, его движения, как и у археолога, ког¬

352
да тот обнаруживает хрупкий, состоящий из тончайшего
праха величайший шедевр древнего искусства. И доста¬
точно одного неосторожного прикосновения, чтобы этот
шедевр навсегда погиб для человечества, так же как
достаточно саперу одного неловкого движения, чтобы
его самого не стало. Или, точнее, остались от него какие-
то пустяки, которые собирают потом в брезентовую
сумку из-под противогаза.
Не один легкий гроб с останками минера провожал
Цыплаков на братское кладбище в Берлине. В эти
дни — дни мира — война для саперов продолжалась, и
в этой войне жертвы несла только одна сторона.
Война началась вновь для Цыплакова. Ее вели ми¬
неры.
Когда Цыплакову доложили о том, что санинструкто¬
ра Люсю завалило обломками упавшей стены и только
на следующий день откопали, он спросил:
— Жива?
— Пока еще.
— Ну давай, — сказал Цыплаков, стоя по горло в
затхлой воде берлинского затопленного метро, и, накло¬
нившись, натянул маску противогаза с наращенным
длинным кольчатым шлангом. Он скрылся под водой,
чтобы приступить к поискам провода, идущего к замини¬
рованному участку туннеля.
Цыплаков обследовал подземные коммуникации го¬
рода, ползал в зловонном, влажном, черном мраке.
Изощренным, как у слепца, осязанием обнаруживал
минные устройства, подобные хитроумным головолом¬
кам. Сложные, как головоломки, минные устройства об¬
ладали множеством обманных и гибельных ловушек.
Это было состязание гроссмейстеров минного дела.
Причем лишь одна сторона имела преимущество — она
ставила смертоносную загадку, другая же — должна
была разгадывать, и если проигрывала, то свою жизнь.
Цыплаков достиг такой нервной острой нацеленности,
что ему было почти достаточно одного взгляда, одного
касания, чтобы с проницательностью ясновидящего раз¬
гадать конструкцию минной ловушки.
Обследуя район, он приучал себя тщательно обдумы¬
вать, соображать, как бы он сам минировал этот район,
если б был на месте противника. Это истязание души,
перенапряжение ума помогали точно раскрывать систе¬

353
му вражеского минирования. Но изнурительная бессон¬
ница и происходящая от нее нервная возбудимость
привели к тому, что Цыплаков однажды разрыдался:
генерал, с которым он беседовал, вдруг отдернул свою
папиросу, когда Цыплаков, позабыв спросить разреше¬
ния, склонился, чтобы прикурить.
Все здесь высоко ценили Цыплакова, и генерал сде¬
лал отстраняющий жест вовсе не потому, что усмотрел
со стороны Цыплакова некое нарушение субординации.
Просто генерал хотел дать ему прикурить от зажигалки.
И вот — нате вам: Цыплаков рыдал, кусал губы.
Уж если кого обвинять в душевной грубости, так
только Цыплакова. Вспомните, как равнодушно он от¬
несся к тому, что близкая ему женщина находится при
смерти.
Член Военного совета приказал направить Цыплако¬
ва в санаторий для высшего комсостава, учитывая его
особые героические заслуги в послевоенные месяцы.
Адъютант члена Военного совета сопровождал Цып¬
лакова до санатория. Цыплаков всю дорогу молчал,
сконфуженно улыбался и стеснялся смотреть людям в
глаза.
В санатории Цыплакова одели в полосатую пижаму,
выдали ему белую матерчатую панаму и легкие тапочки.
В этой одежде Цыплаков совсем ослабел. Очевидно,
его организм, привыкнув отдыхать только в раненом
состоянии, рефлекторно сработал на санаторий, как на
госпиталь.
Вялый и безразличный ко всему, Цыплаков выполнял
все положенные процедуры и засыпал в любое время
дня, как старик.
Однажды Цыплаков пришел на пляж перед ужином
и почувствовал, как его невыносимо кидает в сон. Он
добрел до берегового откоса, где лежали поломанные
топчаны, и, притулившись к старому спасательному кру¬
гу, из которого высыпалась пробка, мгновенно, почти
обморочно заснул.
Приснился ему самый обыкновенный, привычный сон.
Будто он окапывает мину и вдруг задевает тонкую про¬
волоку, скрытую до этого от глаз. Взрыватель сработал.
Мина с вулканической силой швырнула его ввысь. Потом
он долго падал. Услышал, как глухо, влажно и мокро
ударилось его тело о землю. И вот он лежит и думает о
том, что еще неизвестно, в каком состоянии находится.
12 В. Кожевников.

354
его тело. Может, оно все вдребезги разбито и никуда не
годится. И когда он очнется и очутится в этом уже сов¬
сем не годном теле, он, естественно, почти тут же умрет.
Но возможно, тело не очень значительно повреждено, —
как только он очнется, ему придется здорово помучиться
от боли. Лучше было бы подольше полежать без памяти,
отдохнуть перед ужасной болью. Ведь бывает же, везет
минерам: швырнет взрывной волной метров на двадцать,
а скелет весь целый и внутренности не оборвались. Мо¬
жет, ему тоже повезло? И вот Цыплаков героически ре¬
шает очнуться. Он очнулся, но глаза открывать еще
боялся: вдруг вместо тела одна расшлепанная говядина?
И он хитрит во сне, так же как хитрил не раз наяву
в подобных обстоятельствах. Решает поднести к уху
левую руку с часами, чтобы послушать: если часы идут,
не поломались после взрыва, — значит, и его не так уж
сильно шлепнуло о землю; если же часы не идут, тогда
худо — тогда, значит, и тело тоже все изломано. Тогда,
наверное, надо умирать, а умирать все-таки не хочется.
И вот Цыплаков во сне тихо, жалобно стонет, хнычет —
так он боится послушать, идут у него часы или не идут.
Все тело покрывается испариной, ему душно, страшно,
так страшно, как никогда не было страшно умирать
наяву. Потому что во сне он не только умирает, но, уме¬
рев, видит себя мертвым, и жалеет себя, мертвого, и
брезгует собой, мертвым.
Когда он был тяжело ранен, то тоже, конечно, боялся
умереть и чувствовал, что умирает, но ощутить себя сов¬
сем мертвым — такое он не разрешал себе, даже когда
другие считали его уже покойником. Был случай, когда
его накачивали чужой кровью так, будто у него вся своя
вытекла до последней капли. С гордостью еще живого
он презирал все то, что от него останется после смерти,
и брезговал об этом думать.
И чтобы не видеть себя во сне мертвым, Цыплаков
делал усилие, просыпался. «Черт с ним, — думал Цып¬
лаков, — я должен очнуться, даже если сильно ранен и
будет ужасная боль; все равно лучше очнуться и потом
умереть, если сильно ранен, чем бредить в забытьи, хотя
и без боли, и воображать, будто тебя уже вообще нет на
свете».
Весь в испарине, в муках, он проснулся. И увидел
небо — прозрачное, всеобъемлющее, самосветящееся, с
глубоко вонзившимися вглубь звездами. И от неба

355
пахло чисто, прохладно, терпко. Цыплаков приподнялся
и сел.
И он увидел море, такое же всеобъемлющее и само-
светящееся, как небо. Море бежало от него невыносимо
гладкими волнами, которые, набегая на берег, падали в
изнеможении на песок, простирались по песку и пахли
влажным теплом своего морского тела.
И на песке светилась женственно-кружевная пена, и
песок упивался ею, пока набегали новые, сверкающие
глянцем тела волны, влажные, гибкие, и изнеможенно
опадали, опрокидывались навзничь с водяным вкрадчи¬
вым шелестом.
И небо светилось в море, и море светилось в небе, п
они смыкались, и небо и море, и лились всеобъемлющие,
как сама Вселенная.
Цыплаков сидел, обхватив колени руками, позвоноч¬
ник выпирал бамбуковыми суставами под полосатой
курткой, на впалых щеках и висках лежали темные тени.
Сухие губы закушены, в глазах блеск. И у него было та¬
кое ощущение, будто он один сейчас во всей Вселенной,
и мало того, что один, — сн самый умный в ней, самый
великий, и он сейчас сделал такое величайшее открытие,
такое величайшее открытие, что даже боится пошеве¬
литься, чтобы не выдать эту распирающую все его су¬
щество огромную гайну. А тайна эта заключалась в том,
что он, Цыплаков, знает, единственно он, Цыплаков,
знает, как продлить почти на всю жизнь вот это безмер¬
но счастливое ощущение Вселенной, которое он постиг
сейчас. Для этого надо только стать счастливым. А для
того чтобы стать счастливым, надо сделать одну очень
простую вещь. Надо, чтобы была Люся...
Когда нянечка доложила Люсе, что ее хочет видеть
майор Цыплаков, Люся сказала покорно:
— Ладно, пусть посмотрит.
Люся попудрилась зубным порошком и покусала гу¬
бы, чтобы они не были такими бледными. Переменить бе¬
лую госпитальную косынку на штатский ситцевый пла¬
ток в цветочках, чтобы покрасивее обвязать бритую го¬
лову, она не успела — Цыплаков уже вошел.
Люся сказала:
— Здравствуйте, товарищ майор! — И похваста¬
лась: — Вот какая я живучая.

355
Она лежала на спине, под серым одеялом, воротник
бязевой рубашки завязан тесемками. Лицо рыхлое и
очень усталое.
Цыплаков жадно схватил белую, пухлую, безвольную
руку, лежащую поверх одеяла, прижался губами и, го¬
рячо дыша, сбивчиво, невнятно, путано стал говорить о
том, как понял, что она нужна ему на всю жизнь.
Люся слушала и плакала. Но лицо ее оставалось не¬
подвижным. Она водила по щекам указательным паль¬
цем, стряхивала слезы и говорила:
— Товарищ майор, вы считаете, если полный комп¬
лект рук и ног, так я не калека? А вы даже не представ¬
ляете, какое у меня сейчас уродливое тело. Я же от сер¬
дечной слабости тучницей стала и ужасно некрасивые
швы. Дадут немножко отдохнуть и снова оперируют, од¬
на морока врачам. — И, ласково улыбаясь, убеждала:
— От меня прежней только лицо осталось, а туловище
— как у слонихи или гиппопотама — это в Африке та¬
кая большая речная свинья есть. Ну, на что я вам сда¬
лась такая, в самом деле? Мне с вами на фронте было
хорошо, вам со мной тоже ничего было, и я вам за это
благодарна. Но давайте теперь считать все по нулю. Вам
не надо из вежливости себя мне навязывать. Живите
спокойненько... Это же вы от переутомления нервной си¬
стемы обо мне так много думали. Отдохните — и все
пройдет. Я, например, вначале здесь тоже нервничала:
положили от мух липкую бумагу, увидела, как на ней
мухи умирают, лежу, только что врачами изрезанная, и
не выдержала, встала и начала их освобождать; долго по¬
том рыдала, когда меня насильно снова в постель уло¬
жили, — так мух жалко. И у вас ко мне чувство тоже
от одних нервов.
— Дура, — сказал Цыплаков, бледнея. — Дура ты,
и больше ничего. Но я не позволю тебе быть дурой. Все
равно мы всегда будем вместе.
Люся с радостным испугом смотрела на майора, рес¬
ницы придавали ее глазам бархатистую нежность, мер¬
цающую глубину.
Она сказала:
— Я знала, ты придешь, ты хороший! И я тебя
ждала...

357
Никому не удалось описать семейное счастье так,
чтобы оно казалось привлекательным юношеству; вместе
с тем, несмотря на слабость художественной литературы
по этой части, люди упорно продолжают жениться, вы¬
ходить замуж, создавать семьи, и каждый делает это на
свой страх и риск. Зато все, что относится к предыстории
семейной жизни, имеет богатейшую библиографию, и
каждый гражданин нашей планеты может получить са¬
мую квалифицированную литературную консультацию по
всем вопросам увлекательного дозагсовского периода
жизни.
Но после загса все обречены на парное одиночество:
обречены решать сложнейшие задачи семейного сущест¬
вования самостоятельно, не опираясь при этом на драго¬
ценный положительный опыт семейного счастья, кото¬
рый, к сожалению, так слабо отражен в произведениях
искусства.
Став супругами, Цыплаковы ужаснулись тому, что у
них нет никакого опыта ни семейного, ни штатского су¬
ществования.
В армии все — от солдата до маршала — живут на
всем готовом. Образ жизни регламентирован. Существу¬
ет строгая пирамида, которая соединяет людей в один
монолит.
Демобилизовавшись, Цыплаковы оказались в удру¬
чающем одиночестве в многосложном, гигантском штат¬
ском таинственном мире. Они чувствовали себя сирота¬
ми без армейской семьи, людьми совершенно иной обще¬
ственной формации. Например, деньги. Они отвыкли от
денег. Несколько раз их задерживал официант, когда
после обеда они уходили, забыв заплатить.
В армии они имели ограниченное количество самых
необходимых вещей и не подозревали, что могут понадо¬
биться какие-то предметы, в которых нет каждодневной
нужды.
Привыкнув на фронте к ощущению, что не сегодня,
так завтра кто-нибудь из них может погибнуть, они и те¬
перь, не думая о будущем дне, спокойно тратили зара¬
ботную плату на обеды и ужины в дорогом ресторане, на
покупку никчемных, но так называемых красивых вещей,
над которыми, придя домой, дружно хохотали — на¬
столько эти вещи выглядели нелепо в пустой комнате, с
рваными обоями, деревянным топчаном, накрытым
плащ-палаткой, с наваленной в углу картошкой.

358
Люся, блаженно улыбаясь, говорила:
— Знаешь, майор? Это такое удовольствие — жить,
зная, что ни тебя, ни меня не убьют ни завтра, ни после¬
завтра, и вообще никогда не убьют. Просто удивительно
приятно жить, когда вокруг никого не убивают.
Цыплаков, посапывая солидным носом, соглашался:
Это правильно, сейчас, когда нет войны, все обяза¬
ны быть счастливыми.
Люся вошла в жизнь Цыплакова как свежее, светя¬
щееся утро.
Он считал себя незаслуженно счастливым. Стесняясь
этого счастья, озабоченно спрашивал:
— Может, снова усы отпустить?
— Это зачем еще?
Объяснял деловито:
— Рожа у меня очень самодовольная стала. Вроде
как у счастливчика. Может, за усами не так заметно
будет?
— А разве счастливым быть стыдно?
— Да я не привык.
— Но почему прятаться?
— Почему, почему! — рассердился Цыплаков. — За¬
чем же я буду радость свою выставлять, когда не у всех
она есть!
— Не у всех, — согласилась Люся, — у многих еще
горе после войны не зажило.
— Ну вот, — хмуро сказал Цыплаков, — а я сияю.
Как и многие бывшие фронтовики, Сидор и Люся на¬
вещали семьи товарищей, павших в бою.
В таких семьях обычно работали все, кто мог рабо¬
тать. И вызывающе подчеркивали, что сами справляют¬
ся с трудностями.
Ореол павшего отца, сына, мужа как бы освещал
жизнь этих людей. Называя имя погибшего, ссылаясь на
него, они произносили с благоговением: «Он хотел, что¬
бы...». И, словно выполняя волю павшего, они тружени¬
чески, самоотверженно помогали друг другу быть таки¬
ми, какими хотел бы видеть их отец, сын или муж.
На войне погибали не только люди, гибли города, се¬
ления, поселки, сотни тысяч человеческих жилищ были
разбиты бомбами, снарядами. Старые здания, словно
старики, брошенные на произвол судьбы, стояли больны¬
ми развалинами.

359
Немало семей бывших фронтовиков жило в удручаю¬
щей тесноте и, не вмещаясь в отведенную для жизни
жилплощадь, выносили на ночь в кухни или в коридоры
раскладушки. В домах обвисали, как брюхо, отсыревшие
потолки; истлевшие, иссеченные осколками зенитных сна¬
рядов, кровли протекали; из форточек торчали желез¬
ные трубы жестяных печурок.
Но в семьях погибших фронтовиков Цыплаковы ред¬
ко слышали жалобы на трудную жизнь. Сурово и муже¬
ственно жили эти люди. Они гордо охраняли гордость
свершенной их отцами, сыновьями победы от всего, что
хоть тенью могло ее умалить.
И Люся говорила взволнованно:
— Надо какую-нибудь огромную всенародную награ¬
ду дать людям за то, что они все такие замечательные!
Цыплаков напомнил:
— А сколько городов званиями героев наградили,
возвысили население в массовом порядке!
— Я про другое, — сказала Люся. — Ну, чтобы от¬
благодарить всех самым простым, нужным, добрым.
Сидор сказал беспечно:
— Лично я уже получил высшую благодарность.
— Ну? — спросила Люся.
— Тебя, — объявил Цыплаков. — А ты знаешь, что
больше всего не хотят люди? Новой войны, понятно?
— Да, и еще неправды! — горячо произнесла Люся.
— Где ты ее обнаружила, неправду?
— А вот хотя бы сейчас в тебе. Если б ты был уве¬
рен, что мы уже имеем право на полное счастье, не гово¬
рил бы про усы.
— Да я в шутку.
— Нет, — решительно сказала Люся, — это не шут¬
ка. Это правда.
Сидор Иванович Цыплаков, как и многие сотни тьь
сяч советских людей, работал по восстановлению разру¬
шенных войной фабрик, заводов, шахт. И если обнару¬
живал в развалинах неразорвавшуюся торпеду, бомбу
или снаряд, продуманно, тщательно извлекал их и очень
гордился тем, что оставался живым, хотя бывало, что от
неосторожного движения часовой механизм торпеды
вдруг оживал.
И когда из восстановленных мартеновских печей да¬
вали первую плавку стали, а из шахт — первый уголь,
люди во всей прекрасной полноте ощущали свое веемо-

360
гущественное трудовое величие, победный подвиг, но вы¬
ражали эти чувства только тем, что, оглядывая друг
друга, удивлялись самим себе.
Разобрать и выстроить заново тысячи заводов, погиб¬
ших в пламени взрывов, в хаосе спекшегося металла и
камня, — это чудо совершил наш народ, как бы мстя
войне за смерть бессмертием.
Сидор Иванович любил строительное дело, и, когда
он видел в газетах эскизы новых зданий, у него поса¬
сывало внутри от желания поработать в аккуратных ус¬
ловиях на подобной стройке и как бы заслуженно отдох¬
нуть в тылу после бессменных боев на восстановитель¬
ном фронте.
Бывший член Военного совета армии, который знал и
ценил Цыплакова, став штатским гражданином, пригла¬
сил к себе Сидора Ивановича.
И с той же стремительностью, какой генерал отличал¬
ся на фронте, он предложил Цыплакову высокую долж¬
ность в строительном тресте и тут же объяснил, что де¬
лает это не из благодарности за ту любезность, которую
оказал ему как-то Цыплаков, когда спас от смерти, а по
чисто деловым соображениям. И генерал обстоятельно и
точно изложил все положительные качества Цыплакова,
исходя из которых он принял такое решение.
Но Сидор Иванович отклонил этот лестный и почет¬
ный пост.
— Может, ты заведовать каким-нибудь заведением
желаешь? — обиделся генерал.
Генерал откинулся на спинку кресла и посмотрел на
Цыплакова так презрительно, как он смотрел однажды,
еще в начале войны, на майора интендантской службы,
который держал себя чрезмерно нагло.
Но Цыплаков разъяснил:
— Партия решение приняла дать побольше жилой
площади. Вот на такой плацдарм я бы хоть на любую
должность.
— Так, — согласился генерал. — Ясно, куда метишь.
— И, с облегчением развалившись в кресле, сказал с
улыбкой: — Вот я тебя сразу и расшифровал. Прорабом
хочешь быть? Из собственных рук людям ключи от квар¬
тир выдавать?
— Да, — сказал Цыплаков. — Именно ключи.

261
— А у тебя самого как? — хитро сощурился генерал.
— Может, тебе авансом ордер выдать, с тебя и начать,
ободрить для начала жилплощадью?
— У меня порядок, — сухо сказал Цыплаков и встал.
— Обиделся! — воскликнул генерал. — Обиделся! Ну
и правильно, что обиделся. Извини, брат, сидит это
еще — на человека щуриться. А он сейчас вот какой! —
И, поднявшись, генерал определил вытянутой рукой вы¬
соту современного человека.
Потом генерал показал Цыплакову эскизы зданий с
колоннами, похожие на катафалки, похлопал себя по
сильной веснушчатой шее — вот они, дескать, где у нас
сидят, такие зодчие. Ты понимаешь?
— Я понимаю, — сказал Цыплаков, — и поэтому хо¬
чу поработать, как говорится, на деле для помещений че¬
ловеческого счастья.
— Обожди, — попросил генерал, — это я запишу, это
ты очень здорово выразился. — Когда генерал накло¬
нился над столом, одна рука его глухо стукнула, и он
сердито сунул ее за борт пиджака. Поймав взгляд Цып¬
лакова, объяснил: — Оторвалась в Кенигсберге. — По¬
жаловался: — Мы все, армейские люди, привыкли к
вольному воздуху, я бы сам на строительную площадку
попросился. Ты думаешь, мне не лестно прямо из своих
рук людям ключи от квартир выдавать?.. Нет, очень
лестно.
Прощаясь, генерал подал Цыплакову живую левую
руку и, крепко сжимая руку Цыплакова, спросил:
— Ты, я слышал, на санинетрукторше Люсе женил¬
ся? — Вздохнул: — Будь бы у тебя тогда звание повы¬
ше, а у меня пониже, я бы у тебя ее обязательно отбил.
Хорошая девушка. Помню, ранение получил — пришла,
как этакая белая фея, поверх полушубка белый халат, а
мне перед ней неловко. Физиономия небритая, а волос у
меня рыжий. Ну, пока кипятила свои медицинские штуч¬
ки, я взял да и стал бриться, но ослабел и — свалился.
Потом с ней вместе смеялись.
— То есть как это вместе? — багровея, спросил Цып¬
лаков. — Это что значит — вместе?
— Товарищ майор, — испуганно сказал генерал, —
я тебе честно говорю: прошла она мимо меня, как мечта,
и все. И с ее стороны, естественно, как же не смеяться?
Валяется на полу генерал, щека в мыле, в одной руке по¬
мазок, а в другой — бритва. Ведь смешно, а?,

362
— Смешно, — сказал без улыбки Цыплаков, — очень
смешно...
Статистики подсчитали, что на Землю ежедневно вы¬
падают десятки тысяч тон космической пыли. Но умст¬
венные математические взоры статистиков, обращенные
в пространство Вселенной, не удосужились подсчитать,
какое количество ключей от новых квартир получают
ежедневно советские граждане из рук строителей, или,
например, сколько тонн металла весят такие ключи. А
это же не пылинки, это же ключи к счастью.
Да, товарищи, к счастью. Но прежде чем говорить о
счастье, порассуждаем о несчастье.
Если б наши статистики сочли для себя возможным
изучить в архивах народных судов дела, которые там
слушались и слушаются, то они убедились бы в том, что
большинство дел возникало и возникает на почве отсут¬
ствия достаточного количества жилой площади. Наука
утверждает, что одно из основных свойств живой мате¬
рии — раздражимость. Человек фактом своего существо¬
вания не опровергает, а подтверждает это научное поло¬
жение, будучи сам формой высокоорганизованной ма¬
терии.
Но, сознавая этот факт и считаясь с этим фактом,
человек, наделенный способностью мыслить, используя
эту свою способность, пришел к выводу, что есть полез¬
ные, возвышающие его источники раздражений и есть
вредные и что источником вредных раздражений в боль¬
шинстве случаев служат условия плохого жилищного
существования.
И если, скажем, только за последние годы миллионы
наших граждан, то есть почти одна треть населения, по¬
лучили ключи от новых квартир, то эту цифру очень от¬
четливо ощутили и работники правосудия, констатиро¬
вавшие резкое уменьшение гражданских исков, вызывае¬
мых тем, что основное свойство живой материи — раз¬
дражимость.
А любовь, брак, семья? Вы что, думаете, эти катего¬
рии жизни возникают, упрочиваются, облагораживаются
только в силу воздействия художественной литературы?
Да литераторы сами могут подтвердить, что на них
благотворным образом воздействует при изучении этих
проблем наличие собственной жилой площади.

363
Словом, жилая площадь не нуждается в гимнах:
она — площадь для жизни, и в этом и есть ее простое
величие.
Воспитание, жизненный опыт и специальность Сидор
Иванович Цыплаков получил, как известно, в армии.
И ему казалось, что все самое лучшее — в армии. И на¬
чальники, и подчиненные, и порядок — словом, все,
все.
Упоенный счастьем мирного труда, Сидор Иванович,
командуя сложной строительной техникой сборного па¬
нельного домостроения, чувствовал себя как бы коман¬
диром бронетанковых войск, прокладывающих путь пе¬
хоте. А пехотой он считал рабочие бригады, которые за¬
нимаются внутренней отделкой домов.
И Сидор Иванович считал, что если тебя не бомбят,
не забрасывают снарядами, если сейчас мир, то, значит,
и нет никаких противников, с которыми следует сра¬
жаться.
Старший прораб Фиников, под руководством которо¬
го работал Сидор Иванович, был человеком волевым,
энергичным, инициативным и самолюбивым. Когда на
соседнем строительно-монтажном участке происходила
сдача комиссии очередных домов, он испытывал некую
душевную изжогу, изжогу зависти, худел, глаза от нерв¬
ного возбуждения неистово блестели и даже, возможно,
светились в темноте, как у кошки.
В свое время он занимал заметную должность.
На этом посту он обладал выдающейся способностью
скрывать свою неспособность к руководящей работе.
Он долго и тщательно вырабатывал в себе манеры
утомленного работой человека, и это производило впе¬
чатление.
Иные даже думали, что он настолько умен, что так¬
тично не обнаруживает своего ума.
Но ум у него был хотя и маломощный, но вполне жи¬
тейский.
Едва только возник разговор о возможной реоргани¬
зации учреждения, Фиников сразу сообразил, что к че¬
му, и первым подал заявление о своем желании уйти на
производство. Выдвинулся некоторым образом в герои и
получил должность старшего прораба.

354
Фиников считал, что для преуспеяния, во-первых, на¬
до обладать небольшим, но прытким умом. От большого
ума могут быть осложнения.
Во-вторых, гибкостью. Гибкостью не какого-нибудь
обыкновенного пресмыкающегося, а гибкостью растения,
которое грациозно извивается вокруг некоего дуба и су¬
ществует при нем.
В-третьих, способностью к скачку в соответствующий
момент, когда момент этот удается поймать.
То, что при всем этом надо знать: кому кивать голо¬
вой снизу вверх, кому сверху вниз, а кому надо кла¬
няться, плавно наклоняя голову, так, что при этом зака¬
тываются глаза под лоб,— Фиников считал технически¬
ми мелочами. Главное — пункт третий, скачок.
Как-то в минуту откровенности Фиников признался
супруге:
— По линии практики я спокоен, а вот по линии тео¬
рии испытываю неудобства: говорят, не хватает миро¬
воззрения.
Но это было только самоуничижением Финикова.
У Финикова было мировоззрение. Мировоззрение насе¬
комого. Энтомологи подразделяют насекомых, исходя
из их способа добывания пищи, на колющих, лижущих,
сосущих. Фиников был выше любого насекомого, ибо
владел всеми перечисленными способами добычи благ
жизни.
Из всех видов борьбы Фиников предпочитал два:
классическую в цирке и склочную у себя в учреждении.
Когда однажды на собрании старый товарищ по ра¬
боте упрекнул его в незнании дела, он задал оратору
один только вопрос, и то кротким тоном:
— Извините, а какое у вас, собственно, социальное
происхождение? — Получив ответ, кивнул и произнес
многозначительно: — Так, теперь все понятно...
Это вовсе не означало, что Фиников не проявлял
чуткости к сослуживцам. Так, например, когда кто-ни¬
будь из сотрудников допускал ошибки, Фиников, анали¬
зируя эти ошибки, писал краткие заключения и направ¬
лял их «куда следует». Потом шел на квартиру к пост¬
радавшему и выражал соболезнование. И приходил он
не с пустыми руками, а покупал в гастрономе что-ни¬
будь сладкое и вручал детям бывшего своего сослу¬
живца.
Это свое проявление доброты и гуманности Фиников

365
ни от кого не скрывал и даже широко афишировал. Го¬
ворил, что ему некого бояться, потому что он человек
чистый, как дистиллированная вода, и может себе поз¬
волить то, что другим не рекомендуется.
Фиников с обожанием относился к самому себе.
Вдумчиво и тщательно выбирал только богатую вита¬
минами пищу. Ел медленно, благоговейно, прочувство¬
ванно, сознавая, что поглощаемая еда станет вещест¬
вом его драгоценного организма.
Он не курил, зная, что курение оказывает отрица¬
тельное влияние на долговечность. Не пил. Но высоко
ценил алкоголь за свойство иногда делать умных людей
глупыми.
Прежде чем отправиться в гости с супругой, он огля¬
дывал ее пытливо, как кавалерист лошадь перед смот¬
ром. Командовал:
— Кольца — долой, серьги — вон. Вместо броши —
значок. Каблук низкий.
Фиников обладал даром коротко и точно формули¬
ровать. Например:
— Я решил ничего не решать. Как я могу тебе ве¬
рить, когда я сам себе не всегда верю. Своевольничать
можно только в пределах дозволенного. Я доверитель¬
но вам говорю, что здесь никому доверять нельзя.— И
так далее.
Но особую глубину мысли Фиников обнаруживал
тогда, когда дело касалось проработки кого-нибудь из
сослуживцев.
Он задушевно и кротко беседовал с будущим объек¬
том критики, доброжелательно подготавливая его к про¬
цедуре обсуждения.
— Ты пойми, — разъяснял Фиников нервозно страда¬
ющему человеку,— волноваться тебе не следует. Встать
на объективные к самому себе позиции. Воспитывать
массы на отрицательных примерах правильно? Пра¬
вильно. Человек ты неплохой, и есть в тебе положитель¬
ное. Но разве речь будет идти о человеке? Вопрос ста¬
вится принципиально. О факте. Нужны нам такие фак¬
ты? Нет, не нужны. Надо с ними бороться? Надо. А как
с ними бороться, если этот факт рассматривать не в чи¬
стом виде, как факт, а запутывать его всякими частно¬
стями, присущими твоей личности. Затруднит это об¬
суждение? Затруднит. Так будь сознательным. Помоги
коллективу заклеймить свой факт каленым железом.

366
Ведь мы тебя будем осуждать вовсе не как человека, а
только как носителя факта, Факта, который надо обоб¬
щить до степени явления и нацелить на это явление
ярость масс. Значит, тебе следует поступиться личным
во имя общего. И во имя уважения к коллективу ты
должен помочь ему обрушить на тебя всю его нена¬
висть. Учиться на отрицательном, чтобы идти вперед во¬
одушевленными.
— Но ведь слушай, Фиников, — канючил прия¬
тель, — ты же меня знаешь, я же неплохой специалист.
— Согласен,— убежденно говорил Фиников,— и да¬
же добавлю: с инициативой. Но ты сейчас нам нужен
как предмет для обсуждения. В глазах общественности
ты сейчас представляешь особую ценность как объект
для осуждения твоей ошибки.
— Но меня не первый год знают, моя жизнь как на
ладони.
— Л вот ковыряться в личных качествах человека не¬
допустимо,— возмущался Фиников.— Ты нас на непра¬
вильный путь толкаешь. Твоя личная жизнь — это твое
интимное, и никто не имеет права этого касаться. Дру¬
гое дело —служебная жизнь. Тут должен быть полный
анализ. Совершил ошибку? Совершил. Поучительна
она? Поучительна. Подходит под обобщение? Подходит.
Можно на ней учить массы как на дурном примере?
Можно. Так в чем дело? А вот волноваться тебе не сле¬
дует. Ошибки нужны как стимуляторы общественной
жизни. Все спокойно, нормально, и вдруг — бац! И по¬
шло! Кривая активности на недосягаемой высоте.
Что с тобой будет? Обобщат. Окрестят факт твоей фа¬
милией, и станет он явлением. Пройдет год-полтора, и
ты сам где-нибудь уже на периферии будешь хладно¬
кровно бороться с этим явлением и даже забудешь, что
ты сам первоисточник. Потому что твой факт переста¬
нет быть твоим фактом, а обретет как бы историческое
значение, вроде как бы отрицательного массового дви¬
жения или болезни, которую с твоей помощью открыли
и назвали твоим именем.
— А я все-таки хочу с предельной искренностью
рассказать о причинах моей ошибки,— говорил упря¬
мый сослуживец. — Пусть коллектив узнает причины,
чтобы потом знать, как с такими ошибками бороться.
— Не рекомендую, — зловеще предупреждал Фи¬
ников.

367
— Почему?
— Это значит смазать, стушевать значение совер¬
шенной ошибки. Ты должен признать...
— Да я признаю! — с готовностью восклицал сослу¬
живец.
— Но ты обязан не только признать, но и поднять
признание ее на должную высоту и как бы растерзать
себя критически. Тогда тебя трогать не будут, потому
что ты сам над собой все сделаешь, и даже, возможно,
будут критиковать за преувеличение ошибки. Разъяс¬
нят тебе, что ты преувеличил свои ошибки и этим допу¬
стил новую ошибку.— Сказал иронически: — Ты же,
знаешь, наш коллектив — люди. Как все люди, он лю¬
бит чуткость проявить.
— Нет, все-таки я так не могу, это бессовестно,—
вздохнул сослуживец.
— Ну и черт с тобой,— сердито изрек Фиников.—
Станешь явлением, тогда вспомнишь меня, но будет
поздно.
— Знаешь, Фиников, — задумчиво произнес сослу¬
живец,— если научно, так ты сволочь.
— С глазу на глаз оскорблений не принимаю,— гор¬
до ответил Фиников.
Но, несмотря на всю свою живучую гибкость, Фини-
кову ни разу не удавалось шмыгнуть на более высокую
должность, чем он занимал.
И хотя он был человеком пожизненно осторожным,
завистливое вожделение к личному благоденствию так
болезненно жгло его, что он испытывал страдание пои-
стине титана. Грызя ногти с печальным и голодным вы¬
ражением лица, Фиников горестно размышлял о том,
сколько душевных сил он тратит на то, чтобы подавлять
в себе жгучую жажду чрезмерного личного благополу¬
чия, все время боясь, как бы она, эта жажда, в чем-ни¬
будь ненароком не прорвалась. И тогда из него, Фини-
кова, сделают факт. «Нет, это неправильно делать из
меня факт! — мысленно жалобно восклицал Фиников,
и, словно извиняясь перед кем-то, объяснял: — Ведь
если я помогал делать из некоторых своих приятелей
факты, то вовсе не по личной злобе к ним, наоборот,
многие из них были вполне хорошими людьми, и я им
давал только хорошие советы...»
Иногда к Финикову приходила устрашавшая его
мысль. А что, если он пытается не только обмануть вре¬

368
мя, в котором живет, но даже самого себя надуть? Он
всегда считал дураками тех, кто отдает обществу боль¬
ше, чем от него получает. И вдруг... в дураках он, Фини¬
ков. Он всегда жил только сегодняшним днем и подсчи¬
тывал, что этот день дал ему. Он ловко научился всех
избегать. Так научился, что люди стали избегать его
самого. И вот приятель, которому он советовал добро¬
вольно стать явлением и который не стал явлением, по¬
тому что спокойно, мужественно, толково рассказал
коллективу о всех обстоятельствах, при которых совершил
ошибку, встретив Финикова, сказал только одно слово:
— Прыщик!
Придя домой, Фиников заперся, поставил на стол
зеркало и долго, пытливо разглядывал лицо человека,
пристально, испытующе глядящего на него. И ничего
такого плохого, отталкивающего, скверного Фиников не
нашел в этом своем лице. «Что ж,— решил Фиников,—
с таким лицом жить можно». Послюнявил палец, раз¬
гладил брови, вежливо улыбнулся. «И улыбка вполне
корректная, сдержанная. А если вот так? Выражение во¬
сторга тоже почти правдоподобное. Только к какому
случаю его применять? Вот в чем вопрос».
Не было у Финикова в жизни повода выражать
изумление или восторг. Да и никогда не испытывал он
таких чувств — ни к людям, ни к делам их.
В Финикове как бы жила целая толпа разных чело¬
вечков, и он не знал, каким из этих человечков он будет
завтра или послезавтра; даже в течение дня он был та¬
ким или сяким, но никогда не был самим собой: это было
выше его, недоступно ему и совершенно ему не нужно.
И именно благодаря этому он был неуловим. Вот,
кажется, у вас на ладони Фиников, а глядишь — это
уже совершенно другой Фиников. Не успевают понять,
какой это другой, а он уже третий.
С такими феноменальными способностями Фиников
только и мог существовать. И он существовал. Но Фини¬
ков хотел не только существовать, но и процветать.
К гигантским масштабам развернутой индустрии массо¬
вого жилищного строительства Фиников относился от¬
рицательно.
— Ну зачем это нужно — просто так давать людям
жилье, только потому, что они в нем нуждаются?
Жильем нужно награждать! Награждать особо отли¬
чившихся. А что делает теперешнее руководство? Допу¬

369
скает излишество. За пять лет шестьдесят шесть милли¬
онов новоселов. А надо было бы награждать жилпло¬
щадью персонально, и лишь самых достойных. Только
за пять лет почти одна треть населения страны перееха¬
ла в новые квартиры. Устроили вселение народов, како¬
го в истории никогда не было. Но ведь это же в историю
не войдет.
Историю всегда как изучают? По отдельным великим
памятникам архитектуры — дворцам, храмам, мону¬
ментам, аркам, пирамидам. А ведь эти миллионы квад¬
ратных метров жилой площади — просто жилая пло¬
щадь, и все. Из нее никаких памятников не получается,
и не сделаешь из нее памятников эпохи.
Какая же теперь у нас эпоха? Как ее назвать, если
она только и занимается тем, что массовым способом
улучшает жизнь массам, а не заботится о себе, чтобы се¬
бя увековечить как эпоху общепринятыми во все века
способами.
Памятники архитектуры — это вещь. А квартиры,
что они сами по себе пропагандируют? Живут в них са¬
мые обыкновенные люди и радуются, конечно, что жи¬
вут в новых квартирах, и, конечно, говорят о том, что
рады.
Но радость — это же простое чувство, да еще вну¬
шенное не чем-нибудь великим, особо выдающимся, ге¬
ниальным.
Но, как бы ни были грустны эти размышления Фи-
никова, он не утратил личной бодрости и надежды на
личный успех.
Фиников не любил таких грубых слов, как, напри¬
мер, «показуха», «очковтирательство». Зачем эти гру¬
бые, ненаучные слова, когда есть такой термин, как,
скажем, «рывок»?
Вот он и решил на основе хорошо изученного прош¬
лого опыта совершить свой личный рывок в новых исто¬
рических условиях.
Технику такого рывка Фиников разработал тщатель¬
но и в подробностях.
Изготовление индустриальным способом деталей круп¬
нопанельных домов и монтаж их при помощи разнооб¬
разной техники осуществлялись скоростными методами.
А вот внутренняя отделка, установка сантехники, вклю¬
чение в магистрали коммуникаций водопроводной,
электрической сети — с этим всегда морока.

370
Фиников рассудил так: «Кому я сдаю дома? Жиль¬
цам? Нет! Комиссии. Значит, кто главный? Комиссия.
Кому надо угодить? Комиссии. И если комиссия дома
примет, кто за них будет отвечать? Комиссия. Значит,
работать надо только в расчете на комиссию.
Кто главный в комиссии? Председатель. Вот и надо
взять курс на эту личность».
Цыплаков руководил монтажно-сборочными работа¬
ми, то есть возводил только коробки зданий. И он испы¬
тывал упоение от этой спорой работы, чувствуя себя
как бы добрым великаном, который железными руками
кранов с баснословной быстротой дарует людям жи¬
лища.
Пришел будто человек-великан, и глядишь, неде¬
ля — дом, неделя — и еще дом.
Правда, это были еще не дома, только коробки до¬
мов. Но силой воображения Цыплаков представлял их
уже завершенными. Он представлял себе, как люди уже
живут в них, незнакомые и знакомые, и среди них он ви¬
дел и своих товарищей по фронту. Он вспоминал и по¬
гибших на фронте, чьих жен и детей знал по фотогра¬
фиям. И он видел, как эти жены и дети въезжают в но¬
вые дома. Жены готовят обеды на газовых плитах, де¬
тишки плещутся в ваннах или стоят под душами, словно
под никелированными подсолнухами, и на них сыплют¬
ся прозрачные теплые зерна воды, блестят полы, светят¬
ся стены, и от этих блещущих чистотой и светом квар¬
тир, будто от дивных фонарей, еще светлее в жизни.
Среди механиков, крановщиков, монтажников было
много бывших фронтовиков, и Цыплаков сразу нашел с
ними общий язык.
Цыплаков говорил:
— Вот, ребята, поскольку мы не убитые, а живые,
перед каждым из нас долг — работать не только за се¬
бя, но и за погибших в бою товарищей, потому что если
бы они геройски не погибли, то вместо них погибли бы
мы. Значит, надо оправдывать перед ними факт своего
существования.
И действительно, монтажники Цыплакова были веду¬
щими на стройке.
Фиников взялся руководить внутренними отделочны¬
ми работами. Он тщательно отобрал группу опытных
мастеров, собрал их в одну бригаду и направил в те
секции домов, которые у него были помечены на плане

371
крестиками. Он сказал, что главное, что от них требу¬
ет, —это качество. И если даже в нормы не уложатся,
неважно, работы будут оплачены не по нормам.
Из молодых и неопытных он сколотил отдельные
бригады и заявил:
— Вы народ зеленый, неопытный, качества от вас
ждать нельзя. Жмите только сверх нормы, а чего не до¬
делаете, позовем стариков, они за вами заделают, зама¬
жут, залижут, так что даже не пытайтесь тянуть время.
Вы вроде как им черновую заготовку производите.
Фиников точно знал, где и к кому применять какую
отмычку. Вот, скажем, как-то старый мастер рыдающим
голосом упрекал молодых штукатуров за плохую рабо¬
ту. Фиников осадил его.
Он сказал мастеру в присутствии всей молодежной
бригады:
— Ты вот что, горло на рабочих не дери. Не то вре¬
мя. Я да я. Отвыкать надо, товарищ, от этой манеры
якать. И не подменяй общественные формы контроля
своей личностью.
Фиников всячески подчеркивал перед молодежью,
что он им вроде как и не начальник, а просто приятель.
Первый с суетной торопливостью здоровался, совал ру¬
ку, улыбался, заглядывал в глаза. Если жаловались, что
плохо дело получается, шутил добреньким голосом:
— Малодушие выказываешь. Ты себе верь, жми
дальше, не под муар кабинет начальству разделыва¬
ешь, кончено с этими муарами. Стена есть стена, а не
картина, и любоваться не на что. Гляди на нее с пози¬
ции квадратного метра. Жми план.
Он великодушно выписывал новый инструмент, даже
не спрашивая у того, кто его потерял или испортил, как
это случилось.
Но когда потерял собственную зажигалку, для пои¬
сков ее снял почти всю бригаду с работы.
Когда бригадир молодежной бригады отказался по¬
лучить деньги за выработку сверх нормы, потому что
увидел, что работа плохо исполнена и что кому-то ее
придется доделывать, Фиников вызвал его и спросил:
— Сегодня какой курс? На повышение жизненного
уровня. Я этой директивой руководствуюсь, подписал
тебе наряды, выполняю указание насчет подъема твоего
жизненного уровня. А ты демагогию разводишь. Хочешь
свою работу переделать? Пожалуйста, не возражаю, но

372
запомни, ты из-за своего престижа в этом помещении
канителиться будешь, а люди, которые томятся, дожи¬
даясь жилой площади, из-за тебя вынуждены будут ещв
лишние сроки томиться. Из-за одной квартиры все сек¬
ции будут пустыми простаивать. Не думаешь ты, моло¬
дой человек, о людях, о себе только думаешь. Эго¬
изм — это, значит, преодолевай свои недостатки.
Хотя по плану жилой участок должен был быть под¬
готовлен к сдаче в июне, Фиников объявил, что все до¬
ма будут сданы в канун Первого мая, так, чтобы жильцы
свое новоселье могли справить в день праздника трудя¬
щихся.
Но, как ни жал Фиников, к моменту сдачи образо¬
вался прорыв. Ни водопровод, ни газ, ни канализация
не были подключены, не подведен был и электрический
кабель.
Но Фиников нашел выход. В тех секциях, которые
у него были отмечены крестиками, он установил на кух¬
нях газовые баллоны, в бачки известных помещений
приказал налить воды, якобы только для того, чтобы
убедиться, как действуют в них поплавки; монтерам ве¬
лел подключить электрический свет с помощью «воздуш-
ки» с соседней улицы. И таким образом подготовился к
встрече комиссии.
Что касается самого председателя комиссии, то Фи¬
ников давно уже свел с ним знакомство. Он заявил, что
считает неправильным такое положение, когда комиссия
сразу, без подготовки, принимает дом, и водил этого
председателя комиссии почти ежедневно на стройку. Со¬
ветовался с ним насчет колера окраски стен. Просил
разрешения ставить повыше, чем в чертеже, штепселя, а
то вдруг дети начнут баловаться и их ударит током; на¬
до штепселя ставить на такой высоте, чтобы ребятам до
них достать было невозможно.
Советовался насчет того, что предпочтительнее приде¬
лывать к дверям: крючки или задвижки. И когда пред¬
седатель говорил, что это мелочи, Фиников возмущался
и отвечал, что из-за таких мелочей у людей настроение
может испортиться, а об этом тоже надо думать.
И когда комиссия прибыла, Фиников предложил сна¬
чала проверить все детали в намеченных им квартирах,
а уже потом пройтись по всему дому, тем более что сам
председатель сто раз побывал на стройке и изучил все
в процессе созидания.

373
И вот Фиников повел комиссию по тем секциям и
квартирам, которые у него были помечены крестиками и
на которые он ставил опытных мастеров.
Для того чтобы не затруднять членов комиссии, Фи¬
ников сам поворачивал ушки выключателей, зажигал
газовые плиты и дергал фарфоровые ручки, висящие на
цепи, и бачки послушно низвергали залитое в них ведро
воды.
Члены комиссии тщательно осматривали квартиры и
все одобряли. Но Финикова это не удовлетворяло. А да¬
же, наоборот, огорчало. И он даже упрекал членов ко¬
миссии в нетребовательности. Указывая на какой-нибудь
незаметный пупырышек на стене, он говорил, качая го¬
ловой:
— Нет, так нельзя, это не стиль, это недоделка, в
таком виде с таким пупырышком сдавать нельзя — яв¬
ная недоделка.
И такие недоделки он отмечал с мушиной зоркостью
почти в каждой квартире и очень долго и горячо спорил
с членами комиссии, которые утверждали, что это, по¬
жалуй, пустяки, а Фиников, наоборот, утверждал, что
это совсем не пустяки.
Словом, члены комиссии, еле закончив обследование,
были окончательно изнурены вышеупомянутыми препи¬
рательствами с Финиковым,
И когда после всех стонов и вздохов Фиников вдруг
схватился за сердце и заявил, что он хоть и довел себя
до крайней степени истощения, стараясь доставить ра¬
дость людям к Первому мая, но все-таки испытывает
волнение за те недоделки, на которые он указывал, и,
пожалуй, не решится ставить свою подпись на акте. И
он вдруг, приятно улыбаясь, предложил:
— А знаете что, пусть нам судьями будут сами мас¬
сы — жильцы. Разрешите брать у них при въезде под¬
писку, что они не возражают против недоделок, которые
я вам изложил, я им сам покажу. Пусть масса судит,
кто прав: я или вы.
И члены комиссии согласились.
И вот когда во вторую половину дня дворы новых до¬
мов заполнили новоселы (с имуществом на грузовиках),
их встречал радостный и приветливый Фиников и, сопро¬
вождая в квартиру предъявителя ордера, просил его
подписать тиснутую на гектографе расписку о том, что
данный товарищ претензий к строителям не имеет.

374
— Если же такая формальность не будет соблюдена,
— строго разъяснял Фиников, — извините, тогда про¬
шу — после праздников. Мы вместе с вами тщательно
изучим, что сделано и что из мелочей недоделано.
Ответственный съемщик, бросив беглый взгляд, ко¬
лебался. Но что делать? Внизу вещи, семья, завтра пра¬
здник — и ставил свою подпись.
Конечно, Цыплакову не следовало горячиться, хотя
он и человек искренний. И другим тоже не следовало
горячиться. А то что получилось?
Фиников улыбался, изображая перед кинокамерой,
будто бы лично в данный момент вручает жильцу ключ
с бантиком от новой квартиры.
Цыплаков сказал Финикову: «Слушай, ты, вибри¬
он...» Фиников был, естественно, возмущен. Он сказал:
«Вы меня не тыкайте. — И объяснил во всеуслышание:
— Человека, находящегося в состоянии исполнения слу¬
жебного долга, принижать недопустимо. Но об этом я
поговорю в другом месте».
И разговор состоялся.
Фиников так потом излагал супруге состояние своего
дела:
— Что же, не хотят скакнуть в передовики, и не надо.
Но вот расписка из суда о том, что я сдал расписки всех
жильцов. Это документ! Против кого этот документ?
Против них всех. А пенсию в случае чего я все равно се¬
бе выбью. Сейчас гуманизм.
— И я не позволю гуманизм нарушать, — утешал
супругу Фиников, — не то время.
Сидор Иванович Цыплаков мучительно переживал
все происходящее.
Как же так получилось? Бригада его монтажников—
передовая. И люди достойные, хорошие, крепкие произ¬
водственники, и он их руководитель.
Держали знамя района, шли вперед, не оглядываясь.
А почему не оглядывались? Кто им позволил не огля¬
дываться?
Разве когда часть на марше, командир должен быть
только впереди со знаменем? Нет, он должен быть и там,
где плетутся в хвосте отстающие и те, кто ноги себе сбил,
не овладев еще солдатским мастерством обувки, или про¬
сто еще не втянулся в армейский скоростной шаг.
Почему на фронте он считал своим главным местом

375
то, где сражалось слабое подразделение, а не то, где сра¬
жались лучшие подразделения?
Выходит, он засел в лучшей бригаде, насладился тем,
что она лучшая, принимал почести, упивался ими. Л то,
что творилось позади, его не касалось.
Люся знала Цыплакова таким, каким только она одна
могла его знать, и больше никто не знал и не мог и не
должен был знать.
Самым хорошим у Сидора было то, что он не умел и
не хотел никогда притворяться ни перед собой, ни перед
другими.
И это не от простодушия, а от уважения к людям.
Даже во время тяжелого боя выражение лица Сидора
Ивановича оставалось таким же озабоченным, каким оно
было накануне боя, когда он беседовал с солдатами и
проверял материальную часть. И с этим же озабоченным
выражением Сидор Иванович командовал в бою. Говорил
негромко, деловито:
— Надо бы еще пулеметишко на левый фланг подки¬
нуть.
И когда выскакивал впереди солдат, не кричал с мо¬
лодецким отчаянием: «За мной, вперед, в атаку!»—а про¬
износил обычным человеческим тоном: «Ну, хватит кани¬
телиться, побежали на них!»
И бежал неторопливо, чтобы сберечь дыхание для са¬
мого страшного, ближнего боя.
Если Сидора Ивановича задевало пулей или оскол¬
ком, лицо его обретало обиженное, досадливое выраже¬
ние. Брезгливо оглядывая рану, он советовался с Люсей:
— Как полагаешь, надолго теперь выпаду? — И, как
опытный солдат, объявлял: — Через часок начнет боль
мучать, а сейчас ничего, жить можно. — И обнадеживаю¬
ще улыбался.
Война не ожесточила сердца Цыплакова, а, наоборот,
размягчила. Он говорил восторженно:
— Смотри, какие у нас все люди распрекрасные! Вой¬
на — это же нечеловеческое дело, а перед боем, перед
смертью какие славные, добрые письма домой пишут.
После боя Сидор Иванович обходил поле сражения и,
останавливаясь возле павшего солдата, мучительно, тя¬
гостно думал, какая есть доля его собственной вины в том,
что этот солдат пал в бою, оттого ли это случилось, что
солдат проявил слабодушие, не замеченное Цыплаковым,
или оттого, что неграмотно пользовался местностью —то¬

376
же вина Цыплакова, — или не прикрыли его вовремя ог¬
нем — тоже недосмотр командира.
Это было тяжелое самоистязание офицерской и че¬
ловеческой совести.
Ночью в землянке, при чадном свете тряпичного фи¬
тиля, зажатого в расплющенной оконечности гильзы от
зенитного снаряда, наполненного бензином с солью, Си¬
дор Иванович говорил встревоженно Люсе:
— Неправильно это. Война — такое горе! А я с тобой
такой счастливый, неловко даже...
Люся, обнимая Сидора Ивановича, жадно шептала:
— Пускай сейчас прямое попадание, а я все равно
ничего, кроме тебя, не почувствую.
Сидор застенчиво признавался:
— Я сам не ожидал, что это для человека так много
значит. Будто я есть и вместе с тем меня нету, а есть
одна ты, и это тоже я.
И Люся испытывала сладостное женское тщеславие
и чувствовала себя волшебницей, но и волшебником ей
казался Сидор, который вызывал у нее это чувство жен¬
ской гордости.
И когда Сидор засыпал, доверчивый, беспомощный, у
Люси вдруг возникало к нему материнское чувство, он
казался слабым, беззащитным, и она плакала, невесть за
что жалея Сидора, который, любя ее, боялся этой любви,
как будто она им не заслужена, и сурово наказывал себя
за эту любовь, пытался внушить себе, что это не любовь,
а просто так, нечто случайное, чтобы не цепляться за нее
и в случае чего не так страшно было бы умереть.
В первый же день, когда Люся после своего ранения
выписалась из госпиталя, она заметила, что Сидор Ива¬
нович стал косить глазами.
— Это что, — соболезнующе спросила Люся, —после
контузии?
— Да нет, — сконфузился Цыплаков, сказал жалоб¬
но: — Тебе не очень противно всю жизнь смотреть на мой
нос, уж очень он габаритный?
А когда Люся надела первый раз ситцевое платье,
Сидор Иванович воскликнул с отчаянием:
— Ну все! Я так и думал.
Люся спросила, напуганная:
— Не идет?
—Да ты же красавица, — горестно сказал Сидор

177
Иванович. — В обмундировании маскировалась, а теперь
для всех все на виду.
— Ты что, сдурел? Я же самое скромненькое купила.
Очевидно, на правах старшего партийного товарища
Сидор Иванович вступил в партию в начале войны, а Лю¬
ся — в конце. Он заявил строго:
—Ты помни! Ты коммунистка!
— Да я же все-таки женщина! — воскликнула Люся.
— Для меня это ничего не значит, —жалобно сказал
Сидор Иванович. — А как коммунистка ты обязана осо¬
бенно высоко держать себя по линии моральной.
Как все женщины, Люся требовала от мужа обстоя¬
тельных разъяснений, за что именно он ее любит.
Лицо Сидора Ивановича становилось растерянным.
— Здрасьте! Я же тебе давно все сразу объяснил.
— Но мне приятно снова послушать, какая я самая
лучшая, — настаивала Люся.
— Да разве ты самая лучшая? — удивился Сидор
Иванович.
— А что, нет?
— Для меня никто, кроме тебя, не существует, с кем
же я тебя буду сравнивать? — пролепетал Сидор Ивано¬
вич.
— Очень ты неинтересно говоришь, Сидор, — упрек¬
нула Люся. — Ну, придумай, пожалуйста, что-нибудь за¬
мечательное, такое...
Сидор Иванович молча, сосредоточенно ходил по ком¬
нате и вдруг предложил:
— Хочешь, я свою фамилию на твою сменяю...
Сидор говорил Люсе мечтательно:
— Вот мы с тобой оба партийные. Как бы это такое
сделать, чтобы мы в самом малюсеньком между собой по¬
ступке всегда на что-то особенно хорошее целились?
— А ты меня люби побольше, вот тебе и цель, — ав¬
торитетно посоветовала Люся.
Когда Люся приходила на строительную площадку,
Сидор Иванович, как бы ни был занят, прежде чем по¬
дойти к Люсе, старательно обметал пыль с сапог, засте¬
гивал воротничок рубашки и только после этого поспеш¬
но выходил к ней и так счастливо и восторженно улыбал¬
ся, будто видел ее сейчас первый раз после долгой раз¬
луки.
И то, что Сидор Иванович так беззастенчиво открыто,
перед всеми радовался, видя Люсю, — это больше всяких

378
слов внушало ей уверенность в том, как он ее сильно лю¬
бит.
Сидор говорил Люсе:
— Я так понимаю удовольствие быть человеком. Что
было раньше на месте нашей стройки? Пустырь, бурьян,
ненаселенная местность. А теперь? Кварталы, улицы, жи¬
тели. Очень красиво!
Произносил убежденно:
—Красиво — это и есть то, на что нас во всем це¬
лят—и в человеке, и в деле, и в мыслях...
В ту ночь, когда Сидор после обнаруженных недоде¬
лок в квартирах приплелся домой, Люся решила: на
стройке произошла какая-то ужасная авария — упал
подъемник или обвалилась стена.
Сидор дрожал, задыхался, дергалась щека, он пил во¬
ду из крана, разбил о кран губы. Глаза у него были оста¬
новившиеся, как у мертвого.
Люся молча и энергично раздела Сидора, уложила в
постель и, согревая его собой, гладя по щеке и ни о чем
не спрашивая, только нежно и озабоченно повторяла:
— Ты у меня все равно хороший, все равно самый хо¬
роший.
А потом пришла ярость. Сидор вскочил, кричал, ме¬
тался по комнате.
Но Люся тоже рассердилась, когда поняла причину
ярости Цыплакова.
— Ты что вообразил? Жизнь — сладкий компот? Го¬
лову свою не беспокоил, ждал, что тебе прицельную рам¬
ку под нос поставят. Вот, мол, противник, будьте любез¬
ны! Дистанция такая-то. Огонь!
И это хорошо, что ты так сильно расстроился и даже
разозлился. Из всех краж эта кража самая худшая —
душу у вашей работы украсть... Фиников ее украл, и он
худший вор из всех воров, и надо, чтобы ему нестерпимо
было, нестерпимо...
Сидор Иванович не мог простить себе. Он чувствовал
себя виновным перед людьми, которые позвали строи¬
телей на новоселье. Он ел их хлеб, пил их вино, принимал
слова благодарности, а выходит, он участвовал в обмане
этих простосердечно доверявших ему людей. Вроде фео¬
дала укрепился в передовой бригаде и наслаждался рос¬
кошной обстановкой хорошо слаженного труда. Не заме¬
тил, как рядом губили у молодых рабочих самое святое,

379
самое главное в человеке—чувство радости, гордости тру-»
дом.
В труде люди наиболее полно познают свою красоту
и свою долговечность.
Даже оборонительные укрепления, предназначенные
только для боя и сохранения живой силы, саперы стара¬
лись строить так, чтобы они были удобны для солдатской
жизни и огневой работы. Сколачивали по собственному
почину высокие скамейки в пулеметных гнездах, чтобы
пулеметчик мог приятно отдохнуть не стоя, а сидя. Соо¬
ружали в нишах полочки для гранат, клали деревянные
решетки на дно окопов и радовались, если на дерне, уло¬
женном поверх брустверов, сохранялись, скажем, ро¬
машки.
От хорошего, вдумчивого труда испытывают наслаж¬
дение не только те, кто пользуется плодами этого труда,
но и те, кто умеет хорошо, с упоением работать.
Сидор Иванович был счастлив, когда думал, что он
дает счастье многим людям, и стал несчастным, когда по¬
нял, что лишил этих людей по своей вине полноты радо¬
сти.
И хотя он не знал слов Карла Маркса о том, что
опыт считает самым счастливым того, кто сделал счаст¬
ливым наибольшее число людей, но на своем жизненном
опыте мог подтвердить это положение, ибо считал себя
сейчас самым несчастным человеком.
И когда он шел по городу, ему казалось, что все окна
новых домов глядят на него презрительно. И душа Сидо¬
ра Ивановича корчилась и стонала от стыда.
И перед взором Сидора Ивановича была сейчас толь¬
ко одна личность — с сухим энергичным лицом и груз¬
ным, большим задом — личность Финикова.
Да, конечно, когда Сидор Иванович взял в горсть лац¬
каны пиджака Финикова и вплотную увидел серенькие,
мокрые, испуганные глазки, он испытал мгновенное на¬
слаждение, но так же мгновенно пришло отвращение, и
Цыплаков гадливо отдернул руку.
Надо наказать Финикова. Но как? На собрании, на
народе? Но ведь он скользкий, покорно согласится с тем,
что не свободен еще от пережитков, и даже пообещает
ликвидировать в себе эти пережитки.
«Допустим, — думал Сидор Иванович, —я бы его веж¬
ливо, настойчиво попросил снять пиджак, вручил маляр¬

380
ную кисть, ведро с краской, и Фиников стал бы перекра¬
шивать стены публично перед всеми жильцами».
Фиников подчинился бы, Цыплаков мог бы его заста¬
вить. Цыплаков вспомнил, как однажды Фиников сказал
ему, бесшумно смеясь (Фиников обладал этим искусств
вом бесшумного смеха):
— Голубчик, человек должен сам себя подымать к
высокому уровню жизни. — И, кивнув на краны, заме¬
тил: — Такая механизация для этих целей не главное
средство.
На что Сидор Иванович простодушно ответил:
— Действительно, мы ее еще недостаточно использу¬
ем. — И даже пообещал продумать вопросы, связанные
с более полным использованим мощной техники.
И Сидор Иванович, погруженный в свои мысли, го¬
рестно думал о том, что оказался не на высоте с трудно¬
уловимым противником — скользким, увертливым, обла¬
дающим способностью обретать защитную окраску. На¬
до, чтобы все чувствовали, как нетерпимо само существо¬
вание подобных личностей в нашем обществе.
И Сидор Иванович сделал то, что задумал. Надел спе¬
цовку, но не только он один, а и другие рабочие, и все
они занялись доделками в квартирах новоселов. И всю
ночь и все праздничные дни работали. И когда наконец
работы были завершены, Сидор Иванович сказал жиль¬
цам:
— Вот порядок, а теперь, товарищи, будьте свидете¬
лями по части допущенных недоделок. Давайте ваших
представителей — и пошли к прокурору. Мы этого так не
оставим.
Так обжегся на своем благодушии Сидор Иванович, и
это благодетельное жжение сильно содействовало тому,
что он стал еще требовательнее к самому себе. Несмотря
на то что работа его жилстроительного участка протекала
успешно и ему казалось, что теперь окна домов, которые
он строил, смотрят на него приветливо, Сидор Иванович
стал испытывать непонятное беспокойство и принялся
размышлять, не рано ли ему пользоваться комфортом хо¬
рошо идущего дела.
А тут еще Люся стала подсмеиваться над тем, что у
Сидора Ивановича под пиджаком обнаружилась выпук¬
лость. Всегда у него вместо брюха была впадина, а тут
вдруг выпуклость.

381
И ничего не было удивительного в том, что Сидор
Иванович выпросил себе должность начальника дорож¬
ного строительства в Сибири, сославшись на свой бога¬
тейший опыт строителя фронтовых дорог.
В полевых условиях дорожно-строительных работ су¬
пруги Цыплаковы почувствовали себя так, будто они вер¬
нулись к себе домой — в армию. Ибо здесь было много
схожего с фронтовой жизнью, только никто ни в кого не
стрелял, а так, словно в армейском подразделении, жили
в землянках, в палатках, питались из одного котла, и вре¬
мя тут шло, как в наступательных боях.
И когда капельки дождя падали в пыль проселочной
дороги и, обволакиваясь пылью, лежали в пыльной обо¬
лочке, Сидор Иванович изрекал, указывая на эти капли:
— На протяжении километра такой дороги ежегодно
пропадает от запыленности полей немало центнеров зер¬
на стоимостью, равной дороге с твердым покрытием. —
Пояснил: — Значит, мы не только строим дороги, но и
сберегаем стране и хлопок, и хлеб, и подсолнух, кукурузу,
клещевину, просо и так далее. Стоимость же сбереженно¬
го хорошей дорогой транспорта равна тысячам новых пя¬
тиэтажных зданий. Значит, мы здесь и жилищного строи¬
тельства не оставляем, а содействуем ему. — И, поту¬
пившись, грустно замолкал.
Люся, зная, о чем он в такие минуты думает, горячо
вступалась:
— Есть люди огромные, а есть человеческие микробы,
и им, огромным людям, очень трудно во всех повадках
микробов уличать.
Оглядывая сухой океан степи, в котором бурым стол¬
биком торчал суслик, Сидор Иванович произносил сурово:
— Тоже вот мелочь, а сжирает зерна народного в год,
как боров. Землю они портят своими норами. Хорошую
землю.
Хотя Сидор Иванович находился в максимальном рас¬
цвете сил, несколько (как ему казалось) излишне цвету¬
щий вид супруги стал предметом его беспокойства.
Несмотря на то что ныне благодаря обилию мощной и
разнообразной техники в дорожно-строительном деле уча¬
ствует в тысячи раз меньше людей, чем прежде, все ж
таки их еще много, и, заметьте, почти все мужчины.
Строительство сибирской дорожной магистрали пре¬
восходно обеспечено самой высокой, новейшей техникой.

382
Отсюда следует, что в каждой мехколонне значительно
меньше людей (мужчин), чем в обычной строительной. И
это соображение было не чуждо Сидору Ивановичу, ког¬
да он давал свое согласие с готовностью, его самого по¬
разившей.
Но все-таки главным было то, что Сидору Ивановичу
в зените своего возраста захотелось приложить силы к
какому-нибудь величественному и бессмертному делу, ко¬
торое должно оставить заметный след на поверхности
нашей планеты.
Если б Сидор Иванович украсил свой пиджак нашив¬
ками за ранения, красными за легкие и золотыми за тя¬
желые, то их хватило б от пупка до ключицы.
Но Сидор Иванович не любил своих шрамов, он любил
демонстрировать перед Люсей, какой он еще молодчага,
несмотря на плешивость и некоторую чрезмерную костля¬
вость лица.
Он купил мотоцикл и верхом гонял по трассе.
Если б это была не машина, а лошадь, она сдохла бы,
не выдержав подобной гонки.
Люся, как мы сказали, стала вдруг женственно рас¬
цветать, и Сидор Иванович, испуганный пленительной и
пышной красотой этого внезапного цветения, встревожен¬
но засуетился.
Мало ему мотоцикла, представляете, в футбол начал
играть! И это ему показалось недостаточным. Чтобы
уравновесить на лице громоздкий нос, он завел по обе
стороны щек бачки. И на концерте самодеятельности
строителей выступил солистом.
Испуганно глядя в зрительный зал, топчась и поежи¬
ваясь от смущения, потея в тугом воротничке с галсту¬
ком, сиплым голосом пел фронтовые песни.
Но всего этого Сидор Иванович мог бы не делать, не
впадать в панику, не заботиться о личной красоте в связи
с показавшимся ему столь опасным расцветом Люсииой
внешности, если бы он сразу догадался о причине, его
вызвавшей.
Люся, почувствовав, что она будет матерью, расцвела
таинственной красотой, священной красотой материнства,
которую изображали великие художники прошлого, а на¬
ши современники избегают, полагая, что трудящаяся
женщина прелестна только на лесах новостроек или у
штурвала комбайна.
Не обладая солидным семейным стажем и научными

383
познаниями в области некоторых закономерностей приро¬
ды, Сидор Иванович отнесся к этому событию, когда уз-»
нал о нем, как к великому чуду, и впал в добровольное
рабство перед этим чудом. Так бережно и благоговейно
берег он его, что, когда Люся шла куда-нибудь по делу,
готов был вызвать бульдозер, чтобы машина своим сталь¬
ным скребком срезала все неровности почвы, о которые
его Люся могла запнуться.
Он стал частым посетителем библиотеки районного
центра и поглощал медицинскую литературу, чтобы тео¬
ретически подковаться по всем вопросам, связанным с
великим событием.
Сидор Иванович так сильно переживал состояние Лю¬
си, что если раньше ему обычно снились нормальные сны
на военную тему, то теперь ему снились ненормальные
сны, будто он сам рожает. И когда он ночью стонал, мо¬
тался, сучил ногами и Люся будила его, зная, что ему
снится что-нибудь военное, Сидор Иванович, проснув¬
шись, смущенно врал, будто видел ужасный сон: он мо¬
лотком выбивает заржавевший в мине взрыватель.
Люся соглашалась с тем, что такой сон ужасно глупый
для квалифицированного военного.
И прежде чем заснуть, они обсуждали то время, когда
их дитя вырастет и станет человеком коммунистического
общества, и детально и тщательно обсуждали всю свою
высокую ответственность за человека в этом будущем
времени.
Умиротворенный и осчастливленный такими беседами,
Сидор Иванович спокойно засыпал.
Бывая почти каждую неделю в больнице районного
центра, Сидор Иванович подобострастно беседовал с вра¬
чом, искательно улыбаясь, выведывал его образ жизни,
чтобы выяснить, где он находится обычно в любой час
дня и ночи.
Шли тяжелые, осенние, беспрерывные ливни. Трасса
проходила в стороне от райцентра, и поэтому Сидор Ива¬
нович всегда держал возле своего вагончика МАЗ и в па¬
латке копну сена, чтобы в случае чего уложить ее в кузов
машины, а сверху на нее посадить Люсю.
Все строители автомагистрали знали, что чета Цып-
лаковых ждет от себя лично новое пополнение человече¬
ства.
На какую бы тему и при каких бы обстоятельствах

т
Сидор Иванович ни разговаривал, всегда в конце кстати
или некстати самодовольно счастливым голосом заявлял:
— А мы с Люсей вот-вот папой и мамой станем. Это
же генеральское звание — отец! — И, потирая руки, объ¬
являл: — Значит, поживем через посредство потомства
при полном, развернутом коммунизме.
Сидору Ивановичу очень не нравился его величествен¬
ный нос, он даже стеснялся его, но теперь, внимательно
разглядывая свой нос в зеркало, воображал, как он будет
выглядеть в миниатюрном исполнении на лице его соб¬
ственного младенца.
Все строители трассы уважали Цыплаковых и хотя
не считали, что рождение у Цыплаковых ребенка — со¬
бытие мировой важности, все же придавали ему некото¬
рое значение и в ожидании этого события заранее раздо¬
были козу, так как козье молоко очень полезно.
Один из маляров — мастер дорожных знаков — вы¬
красил для красоты рога у козы алюминиевой краской.
И когда коза паслась на таежной полянке, можно было
подумать, что эта с серебряными рогами коза забрела
сюда из сказки.
Но жизнь не сказка. И все в ней случается и пло¬
хое, и хорошее, и тяжелое, и даже ужасное.
И напрасно думают, что есть времена героические, а
есть кроткие, безгеройные.
Нет безгеройного времени, нет и не будет, пока есть
сильные, хорошие люди на земле, которые не способны
жить в скорлупе собственного благополучия — просто не
умеют, не приспособлены жить в такой скорлупе.
Шли тяжелые, осенние ливни, небо беспрерывно шле¬
палось на землю водяными глыбами, и от их падения
дрожали даже гигантские таежные кедры, волосатые,
как мамонты.
Насыпь дорожного строительства возвышалась, буд¬
то дамба в сплошном разливе воды.
Была ночь. Цыплаковы спали.
И вот в эту ненастную ночь в вагончик постучал лес¬
ник. Сидор Иванович открыл дверь. Лицо лесника было
серым, как парусина.
Он сказал глухо:
— Дай машину в город. Егорка ружьем баловался.
Понимаешь, добег вот, а он один в кровище лежит, чем
попало завязанный. Пошли кого в город. А я обратно

381
побегу — все ж таки при мне помрет, а не один, при от¬
це легче.
И лесник толкну л дверь плечом, и было слышно в от¬
крытую дверь, как он мерно, тяжело, будто лошадь, бе¬
жит по лужам, и так он будет бежать по тайге до сто¬
рожки, бежать напрямик, ломая кусты, с шумом, словно
преследуемый зверь.
Отдав приказание послать машину в город за врачом.
Сидор Иванович не удивился и будто даже не заметил,
что Люся оделась и что в руках у нее медицинская сум¬
ка.
И когда она позвала: «Ну, пошли!» — Сидор Ивано¬
вич только спросил:
— А все собрала, что нужно?
— Все, — сказала Люся.
И они пошли в лес, в тайгу, в мокрую темень, шлепая
по воде и нащупывая ногами тропу.
Они натыкались на деревья, падали, подымались и
снова шли.
Сидор Иванович молчал, и Люся ни о чем не говорила.
И когда Люся, споткнувшись, сильно ударилась о кор¬
ни и с трудом поднялась, она, словно извиняясь за свое
падение, объяснила, что не так уж это важно, что она па¬
дала, по сравнению с тем, ради чего они шли сюда.
«А помнишь, Сидор, как-то Егорка сказал при нас
отцу: «Давай, папа, наловим побольше диких гусей, по¬
выдергаем из них перья, привяжем себе и полетим вме¬
сто них в теплые края?» — Люся сказала это, улыбаясь
в темноте.
Сидор Иванович кивнул, хотя Люся не могла видеть
в темноте, как он кивнул, и снова зашагал вперед, сши¬
бая ветви, раздвигая кустарник. И за ним шла Люся.
Сидор Иванович ходил не раз в ночные атаки, но ни¬
когда ему не было так страшно, как сейчас, хотя «страш¬
но» не то слово; он только теперь отчетливо понял, чьей
жизнью он рискует, спасая жизнь сына лесника, — да и
удастся ли спасти его, — и он спросил Люсю вороватым
шепотом:
— Может, передохнешь? Вот дерево поваленное.
— Нет, — сказала Люся, — нет, не надо, Сидор. —
Положила свою мокрую теплую руку на его холодную
мокрую и спросила ласково: — А если он потом узнает,
чем его мать сберегла, думаешь, ему приятно будет?
— Ну, пошли, — сказал Сидор Иванович и попро-
13 В. Кожевников.

ш
сил: — Только ты ближе жмись ко мне, в случае чего не
падай молча, «ох» говори, чтобы успел подхватить...
А потом Сидор Иванович сидел рядом с лесником воз¬
ле сторожки на перевернутой старой завозне и молча
беспрерывно курил.
А в сторожке стонали: чуть слышно мальчик и гром¬
ко, нечеловечески Люся.
В тайге стучали топоры и падали навзничь огромные
деревья, гудели тракторы, бульдозеры.
По дну узкой, как ущелье, просеки рабочие клали леж¬
невку из бревен, уложенных наподобие желобов, так,
чтоб по ним могла пройти машина. Рабочими командо¬
вал Грицина. Эта дорога никакими планами, ни в каком
бюджете трассы не была предусмотрена. Но люди рабо¬
тали быстро, будто надеялись получить за свой труд
большую премию.
Цыплаков машинально, начальственным тоном спро¬
сил Грицину:
— Кто позволил?
На что Грицина, кивнув на людей, сказал:
— А вот попробуй им не позволь самоуправничать,
когда все сюда кинулись. — И пояснил: —Это по их лич¬
ной инициативе дорога. — Пожал покатыми, как у мед¬
ведя, плечами, объяснил: — Так, халтура, времянка!
проскочит «скорая помощь» — и все. На большую тран¬
спортную перспективу не рассчитана.
Лесник и Цыплаков сидели рядом, и оба не знали,
кому первому скажет врач, разводя руками:	«Будьте
мужественны, товарищ...»
Потом в машину «скорой помощи» внесли мальчика,
обернутого простыней, и Люсю, тоже обернутую просты¬
ней, и врач, выйдя с белым свертком в руках, передал его
шоферу, влез в кабину, принял от шофера сверток обрат¬
но и, сильно опираясь на спинку сиденья, приказал:
— Поехали.
Машина, подпираемая с обеих сторон руками рабо¬
чих, медленно тронулась и покатила по уложенному дву¬
мя желобами настилу сквозь просеку, узкую и сумрач¬
ную, как ущелье.
Цыплаков сказал леснику, сжав его руку:
— Ну, крепись, брат!
— Ты тоже, брат, крепись, — сказал лесник, дрогнув
тяжелой волосатой челюстью. — Твоя, понимаешь, губы
себе уже в кровь кусала, когда парнишку моего вызволя¬

387
ла, вот такая у тебя жена — человек! Одно слово —че¬
ловек...
Люся выписалась из больницы и вернулась на трассу.
Но козу с выкрашенными алюминиевой краской рога¬
ми никто не подарил Цыплаковым. Она не была нужна
им, потому что не было нужды в козьем молоке. Не надо
было козьего молока.
Принято считать, что собрания играют немалую роль
в деле воспитания и формирования коллектива и чело¬
века.
Но никаких особых собраний в коллективе строите¬
лей после самодеятельной прокладки дороги-времянки к
сторожке лесника не проводилось. А вместе с тем в кол¬
лективе произошли заметные сдвиги.
Дело в том, что на работе не только работают, но и
думают, и даже разговаривают между собой.
И, работая, люди думали о Цыплаковых.
Называл ли кто-нибудь их поступок подвигом? Неиз¬
вестно. Да разве дело в том, как это назвать? И сам их
подвиг настолько бытовой и бесшумный, что и не похож
он на подвиг. Но было в нем такое высокое, что если, ска¬
жем, запечатлеть его в торжественных и благозвучных
словах, то получилось бы нечто похожее на античную
бессмертную легенду, созданием которых в древности про¬
славилось человечество.
Среди строителей дороги было немало бывших фрон¬
товиков, которые не меньше, чем Цыплаковы, обладали
личным опытом активного существования между жизнью
и смертью. И они знали толк во всевозможных подвигах.
Но то, что произошло с Цыплаковыми, они не обсужда¬
ли, и никто не высказал им навязчивого официального
соболезнования, они по-прежнему называли между со-
оой Цыплакова «Носатым», но это вовсе не свидетель¬
ствовало о грубости их натур.
Тонкое и хорошее познается в людях не просто и не
сразу.
В коллективе постепенно стала ощущаться неудовлет¬
воренность, придирчивость друг к другу наряду с явны¬
ми попытками преувеличить роль личности Цыплакова.
Ибо все как-то разом стали припоминать различные со¬
ображения Цыплакова, высказанные на собраниях и не
все, увы, реализованные.
Так, например, скреперисты гневно обрушились на во¬
дителей самосвалов за то, что те в погоне за ездками не¬

т
достаточно нагружают машины, и потребовали, чтобы са-
мосвалыцики, наварив на борта полосы из листового
железа, увеличили тем самым емкость кузовов.
А водители, в свою очередь, напали на экскаваторщи-*
ков: «Плохо следите за центровкой». Кричали: «Опять
набекрень навалили! Если полетит рессора, я не к Носа¬
тому пойду новую со склада вымаливать, а тебя за на¬
личный расчет купить заставлю». Придумали вешки, ори¬
ентируясь на которые машинист экскаватора может с
большой точностью производить нагрузку самосвалов.
Бетонщики, прежде чем залить массу, в качестве са¬
мозваных контролеров испытывали щупами плотность
насыпи и вынуждали водителей катков пройтись еще раз.
— Носатый сколько раз твердил: «Все строительные
машины должны, как на производстве станки, беспрерыв¬
но гнать продукцию, а мы по очереди гоняем — сначала
одно, потом другое».
— А вы не заставляйте бетона дожидаться.
— А вы тянете с основанием.
— Так давайте же по секундам засекать, кто кого
держит.
— Носатый сколько раз писал комплексный график,
надо его на доску вывесить и ежедневно отмечать, где,
кто, когда и кого депжя",
— Ты что, с Сидором Ивановичем вздумал препи¬
раться? — спрашивали грозно старые рабочие нового
рабочего. — Ты это брось. Это знаешь какой человек —
душа! Будешь ему грубить, мы тебе такую свою грубость
покажем, пешком с трассы убежишь, как тот самый Га¬
рун, — быстрее лани.
Мехколонна называлась в сводках ведущей, потому
что она стала самой передовой на трассе. Люди горди¬
лись тем, что работают вместе с таким человеком, как
Сидор Иванович.
Жизнь страны, как и жизнь человека, измеряется не
числом лет, а количеством сделанных дел.
И если, допустим, взглянуть с астрономической пози¬
ции на ту территорию планеты Земля, где простерлась
наша страна, то ясно станет, как существенно только за
последние годы мы умышленно изменили ее облик всяче¬
скими фундаментальными созиданиями, предназначен¬
ными дать людям то, что им необходимо для деловой и
личной семейной жизни.
Очень возможно, что древний литератор Софокл пер¬

389
сонально не имел в виду мехколонну Цыплакова, когда
начертал убежденно: «Много в природе дивных сил, но
сильнее человека нет». Во всяком случае, наши строители
своей практикой полностью подтверждали это изречение.
Дорожная магистраль, прокладываемая мехколонной,
преданно служила не только автотранспорту, но и воз¬
душному транспорту, так как во всех авиационных кар¬
тах ее отметили в качестве наземного ориентира.
Для Сидора Ивановича мерой пройденного простран¬
ства были не только километры, но и люди, с которыми
он вместе работал.
На 219-й километр прибыл новый бульдозерист, отре¬
комендовался: Светелкин.
— От слова «свет» у тебя фамилия? — осведомился
Сидор Иванович.
— Полагаю, от старинного обозначения жилплоща¬
ди, — сказал Светелкин.
— А сам ты ее имеешь?
— Мечтаю.
— Что ж, ты за ней в тайгу пришел?
Светелкин сощурился и сказал самоуверенно:
— Так ведь я закон знаю. Десять процентов отчисля¬
ют подрядные и субподрядные организации. Порабо¬
таю — обеспечите в каком-нибудь культурном центре.
— Женат?
— Холост, но ориентируюсь на семейную жизнь.
На 4-10-м километре общественная комиссия выдала
Светелкину и его молодой супруге ордер на комнату в
культурном центре. А до 410-го километра сколько ду¬
шевных сил пришлось потратить Сидору Ивановичу на
этого самого Светелкина!
А молодой паренек-экскаваторщик Веткин?
Проходили район топких болот. Веткин смалодушни¬
чал от трудностей, решил взять расчет.
Цыплаков сказал:
— Пожалуйста!
Веткин обиделся:
— Вы что же о мотивах не спрашиваете?
— А ты потом их сам с себя спросишь, — за что так
сильно себя наказал. — И Цыплаков объяснил: — На
легкую работу тот стремится, кто сам мало весит... В физ¬
культуре самый легкий вес как называется? Петушиным.
Для спорта такое название, может, подходящее. А для
рабочего человека не подходит. Вот у товарища Ленина

390
интересные слова, послушай: «До сих пор перед нами
стояли мизерные, презренно-жалкие (с точки зрения все¬
мирного империализма) враги, какой-то идиот Романов,
хвастунишка Керенский, банды юнкеров и буржуйчиков.
Теперь против нас поднялся гигант культурного, техни¬
чески первоклассно оборудованного, организационно ве¬
ликолепно налаженного всемирного империализма. С
ним надо бороться. С ним надо уметь бороться».
Цыплаков сощурился.
— А чем бороться? Умением лучше и выше дело де¬
лать. Самоновейшую технику нам зачем дают? И теперь
нам все с руки, все вмочь. Но полагаю, что каждый из
нас должен свой личный квалификационный перевес обе¬
спечить над противостоящим тебе по профессии ихним
человеком. — Сказал задушевно: — А ведь, знаешь, Вет¬
кин, так полагаю: есть на обратном полушарии вроде ме¬
ня прораб и тоже, как я, дорогу тянет. Для меня личное
данный момент в чем борьба миров состоит? А в дороге.
Чтобы быстрее, лучше, дешевле на своей трассе ее вы¬
тянуть. — Усмехнулся. — Понял теперь, как я планетно
мыслю? Против тебя тоже на обратном полушарии тип
имеется—это ты имей в виду, — сказал строго, — и по¬
скольку я тебя выше его па много голов ставлю, считаю
твое заявление об уходе черновиком. А вот кончим маги¬
страль, перепишешь — одобрим и отпустим хоть на дру¬
гую планету опыт наш передавать. Ну что? Так?
— Так! — сказал Веткин. И спросил: — Это вы сами
додумались воображать, что на противоположном полу*
шарии у каждого из нас имеется свой вроде как бы двой¬
ник по работе, которого надо обставить?
Цыплаков вздохнул, сказал:
— Вас сколько в мехколонне? Больше двухсот, а на¬
чальник я один. Вот и приходится башкой работать. —-
Пожаловался: — На фронте было легче: объяснишь зада¬
ние, кругом арш — и точка. — Но тут же строго заме¬
тил: — Но на мирное время скидок делать не надо. Стра¬
на по всем фронтам в наступление перешла за жизнь со
всеми высшими удобствами. Значит, надо нам высшим
прицелом души жить. Я так лично считаю.
Когда Сидор Иванович отправлялся с разведыватель¬
ной партией вдоль будущей трассы, то, возвращаясь к
своим дорожникам, он им докладывал не только об усло¬
виях работы, но и обстоятельно, что будет сулить разви¬

39f
тию района автомагистраль. Заканчивая информацию,
объявлял:
— Значит, все эти перемены исключительно от нас
зависят.
И вот это свойство Цыплакова душевно обращаться
к силе воображения, учить людей видеть результаты сво¬
его труда как бы вносимыми в картину жизни народа це¬
нил и любил весь коллектив мехколонны.
И если к этому прибавить, что для Цыплакова строи¬
тельство дороги было не просто работой, а жизныо в ра¬
боте, так же как служба в армии была не чем иным, как
жизнью в армии, тогда станет понятным, почему в кол¬
лективе строителей так единодушно гордились Цыплако-
вьш и считали, что он хороший человек. Потому что для
таких людей служебная характеристика: крепкий, ини¬
циативный, опытный организатор работ — неотрывна от
понятия человека душевного. Вот почему с такой высо¬
кой деликатностью строители трудом своим помогли
Цыплакову после несчастья снова собрать все силы и до¬
стойно возглавить движение мехколонны.
Снова повторяем, люди не обсуждали поступка Цып-
лаковых и если говорили о них, то только о большом че¬
ловеческом горе, их постигшем.
И, зная, что нет для этого горя утешительных слов,
не искали таких слов и не произносили их.
Этой бережной атмосферы Цыплаковы даже не почув¬
ствовали сразу, как не чувствуем мы, жители Земли, за¬
щитной плотной атмосферы вокруг нашей планеты, в ко¬
торой сгорают безопасно для нас падающие куски погиб¬
ших миров.
И атмосфера внимания и человечности, окружившая
чету Цыплаковых, помогла им опомниться от своего горя.
Сидор Иванович и Люся в первые дни несчастья пере¬
живали безмерное одиночество вдвоем. Им думалось, что
жизнь их теперь кончится, ибо нет живого человеческого
существа, одна мысль о котором давала им такую ра¬
дость.
И когда Сидор Иванович бродил по трассе одичав¬
ший, отчаявшийся, ему казалось, что все остановилось,
все кончилось.
Но вот вначале смутно, а потом все явственнее, он
стал замечать, что то, над чем он когда-то бился, о чем
кричал, шумел, вдруг воплотилось в дела трассы с той
полнотой и размахом, о которых он не смел и мечтать.

Машинисты и водители объявили о своем желании
делать в день по пяти ездок на собственном сэкономлен¬
ном горючем, которое выдавала им Люся. Люся втяну¬
лась в азартное состояние мастеров и убедила Цыплако¬
ва, по их совету, что выгодно отлить бетонные плиты и
укладывать их на временные пути к карьерам, чтобы ма¬
шины не буксовали в грязи. Ведь эти плиты можно за¬
бирать с собой на другие карьеры при перемещениях на
новые участки работ. И коллектив постановил дать Люсе
общественное звание начальника временных дорог и воз¬
ложить на нее личную ответственность за их состояние.

ш
Я не берусь судить, что больше руководило рабочими,
внесшими это предложение, чисто экономические сообра¬
жения или чисто душевные.
Ибо я заметил, что утонченная душевная деликат¬
ность нашего народа часто принимает такие сложные
формы, что сразу не разглядишь, что за ними там такое
кроется.
Постепенно и Сидор Иванович втягивался в дела и не
заметил, как увлекался ими все больше и больше.
Конечно, успехи на трассе внушили Цыплакову уве¬
ренность в себе самом, и он выдвинул немало производ¬
ственных идей, которые претворялись в жизнь, чему спо¬
собствовала и организаторская активность Цыплакова, и
его усилившаяся вера в своих людей. Благодаря всему
этому Цыплаков стал действительно выдающейся лично¬
стью, и к нему приезжали строители изучать передовой
опыт.
Цыплаков настолько слился в сознании своем с кол¬
лективом, что говорил совершенно машинально:
— Мы, ведущие... Главное у нас— это то, что мы счи¬
таем себя рабочими цеха, только цеха под открытым не¬
бом, и, как на любом производстве, у нас поточный ме*
тод, обеспеченный комплексной механизацией.
Но если бы кто-нибудь сказал: «Что это вы, Сидор
Иванович, вроде самохвалом стали?» — Цыплаков на¬
верняка растерялся бы, признал свою ошибку и, возмож^
но, даже пообещал бы ее исправить.
Но исправить было бы невозможно. Невозможно по¬
тому, что рабочие любили его, уважали. Они считали
Цыплакова выдающимся человеком, хотя с тех пор бла¬
городный поступок Цыплакова умножился другими хоро¬
шими поступками других людей, и, по сути, о нравствен¬
ном подвиге четы Цыплаковых почти никто уже и не
помнил.
И когда Людмила Порфирьевна через положенное
время разрешилась дочерью, никто не считал это исклю¬
чительным событием. А некоторые даже называли шут¬
ливо Сидора Ивановича перестраховщиком за то, что он
за три месяца до этого события отправил супругу в об¬
ластной центр и через день ездил в районный центр зво¬
нить оттуда по телефону.
Сидора Ивановича часто вызывали на совещания и в
район, и в область как опытного, инициативного строите¬
ля.

т
И все считали его человеком уравновешенным, спокой¬
ным, вдумчивым. Но, когда однажды на ответственном
совещании выступал какой-то начальник строительства
и называл цифры своих достижений, Сидор Иванович
вскочил с места и, устремившись через весь зал к трибу¬
не, грубо оттеснил выступающего и, обжигая его испепе¬
ляющим взглядом, сказал:
— Вы Фиников!
— Извините, — сказал с возмущением начальник, —-
я Фаустов.
— Нет, — закричал, обращаясь к президиуму, Цып¬
лаков, я его знаю — это же Фиников! — И с бешенством
стал обличать Фаустова в том, что он мягкие грунты за¬
писал в отчете как твердые и этим хотел произвести эф¬
фект сверхуспешных земляных работ.
— Но ведь они были твердыми зимой, потому что
смерзлись, — лепетал Фаустов, напуганный натиском
Цыплакова. — Они только летом мягкие, — твердил он
растерянно.
— Вы за них платили как за мягкие, — сказал Цып¬
лаков, — я же был у вас на стройке, передавал свои ме¬
тоды, и грунты были у вас мягкими, когда вы вскрышу
взрывали.
Положив свою сильную, цепкую руку на плечо Фаус¬
това, Цыплаков повернул его лицом к президиуму, по¬
том к залу заседаний и спросил:
— Ты кого обманываешь?
И видно, глаза Цыплакова, глаза зала, глаза людей
выражали такое жгучее презрение, что Фаустов зажму¬
рился, поднес руку к лицу, будто ожидая, что сейчас по¬
лучит пощечину.
Цыплаков спустился с трибуны и, задыхаясь, сказал:
— Извините, товарищи. Не мог и не хотел сдержать¬
ся. Да и надо ли нам всем сдерживаться, имея дело с по¬
добными личностями? — И он повел плечом в сторону
трибуны, на которой, заикаясь, поспешно доборматывал
свой письменный доклад Фаустов, хотя председатель бес¬
прерывно тряс колокольчиком, давая этим понять, чтв
время для доклада и самого докладчика давно истекло.
Так Сидор Иванович в ярости однажды забылся, во¬
обще же его отличала спокойная вдумчивость. Сталкива¬
ясь с различными, порой неблаговидными поступками лю¬
дей, он научился в первую очередь искать причину, по¬
ступок породившую, и, какой бы отдаленной от самого

395
факта она ни была, он искал средство борьбы с ней и пе¬
реживал так сильно, как будто сам был виновником про¬
ступка.
Дорожная строительная мехколонна Цыплакова про¬
шла больше тысячи километров, оставляя за собой на че¬
ле нашей планеты бетонную опояску, по асфальтовой
глади которой мчались машины на огромных скоростях.
Эта автомагистраль уже считалась одним из солид¬
ных сооружений, имеющих огромное экономическое зна¬
чение для страны, а та времянка, проложенная в тайге,
наверное, совсем заросла чащобой, и про нее никто не
знает, и если кто набредет на эту дорогу, то только уди¬
вится и подумает: «Какой это головотяп и халтурщик
прокладывал такую дорогу, кому она была нужна? Да
никому эта дорога не нужна».
Что же касается истории с практикантом, то в ней
ничего такого особенного нет.
Цыплаков назначил его начальником уже почти вы¬
работанного карьера, напоминавшего своими гигантски¬
ми уступами развалины древнего римского амфитеатра.
Паренек решил испробовать придуманный и проду¬
манный им метод наиболее скоростной и экономичной ра¬
боты экскаватора. И когда все ушли с работы, стал репе¬
тировать этот новый способ.
Способ оказался хорошим. Но студент не учел того,
что после вскрышных работ на верхние слои почвы нава¬
лены горы земли и они сильно давят на стены карьера.
Паренек увлекся, не заметил, как начался оползень,
тонны грунта навалились на экскаватор, и он стал кре¬
ниться и падать.
Студент так испугался, что машина упадет с уступа
и разобьется, что от растерянности включил ходовые ры¬
чаги и начал как бы таранить лавину экскаватором. А
лавина все кренила экскаватор к краю уступа и кренила.
А надо было вот что сделать: развернуть стрелу экска¬
ватора на сто восемьдесят градусов, опустить ее и опе¬
реться ковшом в землю, тогда хоть лавиной грунта и за¬
валит машину, но она не обрушится с высоты вниз. Так
и поступил Грицина, случайно проходивший мимо карье¬
ра. Он подбежал буквально в последнее мгновение, ког¬
да студент и экскаватор находились, выражаясь фигу¬
рально, на краю гибели. Вот и все...
И сейчас они втроем — Цыплаков, Грицина и сту¬
дент-практикант — сидели у костра и ужинали.

396
Этот ужин специально придумал Сидор Иванович,
чтобы в такой домашней обстановке под звездным небом
поговорить с практикантом, что в его действиях было
правильно и что неправильно.
Но Сидор Иванович, будучи чрезвычайно чутким к чу¬
жому горю, не знал, как половчее начать разговор, и по¬
этому пустился в отвлеченные рассуждения о том и о сем.
Во мраке возвышались гигантские утесы елей и лист¬
венниц. Но небо было насквозь прозрачным и всеобъем¬
лющим.
Сидор Иванович, прижав комара на своем величест¬
венном хрящеватом носу, спросил практиканта:
— Ты почему сразу из машины не выскочил? Обязан
был выскочить, убиться мог. О чем думал, когда машина
падала?
Студент сказал, не поднимая глаз:
— Испугался очень, что струшу и выскочу, и поэтому
не выскакивал и все думал: буду выскакивать или нет.
— Правильно, — согласился Сидор Иванович.—Пра¬
вильно анализируешь, со мной тоже подобное пережива¬
ние на фронте бывало.
— А чего там тянуть, — горячо заявил Грицина, не¬
довольный тем, что Цыплаков ведет такую обходную по¬
литику, и, обратившись к студенту, сказал сердито: —Ты
чуть машину мам не загубил, план чуть не сорвал, а мы
с Сидором Ивановичем вместо того, чтобы сразу на тебя
накинуться, вот, пожалуйста, банкет устроили, вежливо,
внимательно беседуем. Это как, тоже правильно?
— Ты обожди, — попросил Сидор Иванович, — не
темпуй. — И, глядя в красное пламя костра, произнес
медленно и тихо: — Значит, ко всем нам один ключик
подобран. Каждый человек хочет получше самого себя
быть, вот этим ключом он и раскрывается как человек,
который не только для самого себя жить хочет, а для
всех людей.
— Ты что, — нетерпеливо перебил Грицина, — опять
тост? — И машинально потянулся за поллитровкой, бе¬
режно обернутой холодной мокрой травой.
На дне гигантского ущелья, рассекавшего тайгу, бли¬
стала бетонная глянцевитая прямая автомагистраль. И
наверное, удалившись от Земли, космонавты будут ви¬
деть долго эту голубую черту на ней, столь характерную
для планетарного труда нашего народа.

рассказы

• ПРИКАЗ ЕСТЬ ПРИКАЗ
ТТустое небо жгло стужей.
Снег был сухой, чистый, фарфоровый.
И деревья в лесу были такими беззвучными, что каза¬
лось — они сделаны из камня или железа.
Старый ворон с пепельной головой и обтрепанными
крыльями, внимательный и осторожный, сидя на разби¬
том пне, караулил добычу.
Она упала сюда ночью с неба, большая и тяжелая,
воняющая гарью, и лежала неподвижно.
Старый ворон с облезлым пухом, прикрытый одними
жесткими перьями, озяб... Наконец он слетел с пня и бо¬
ком подскакал к лежащей на снегу рядом с черным пред¬
метом круглой ярко-красной бусинке крови. Он клюнул
ее и жадно проглотил, задрав по-куриному шею.
Лежащий на снегу человек в лохмотьях полусожжен-
ного комбинезона открыл глаза и поглядел на голодного
ворона удивленными, усталыми глазами. И ворон, при¬
сев, зашипел, отпрыгнул в сторону и снова взлетел на
пень и стал ждать, терпеливый, голодный.
Григоренко сидел в отсеке бортмеханика, когда сна¬
ряд зенитки разорвался внутри кабины самолета. Раска¬
ленными осколками пробило пояс с зажигательными ве¬
ществами, надетый на Григоренко. Яростное пламя охва¬
тило его. Бортмеханик пытался погасить огонь огнету¬

т
шителем. Но Григоренко, закрыв лицо согнутой рукой,
подскочил к лебедке и, открыв бомбовый люк, прыгнул
вниз, пылая как факел.
Он падал, до тех пор не раскрывая парашюта, пока
не сбил пламя. Приземляясь, он зацепился за вершины
деревьев и с разорванным парашютом тяжело свалился
на землю.
И вот теперь, придя в себя, зачерпнув горсть снега,
он жадно ел его, удивляясь, почему снег имеет привкус
крови и почему ворон зашипел, как гусь. Разве вороны
умеют шипеть, как гуси? Ведь они каркают.
Но постепенно сознание вместе с мукой боли возвра¬
щалось к нему.
Григоренко сел, разрезал сапог и осмотрел вывихну¬
тую ступню. Обрывками парашюта он туго перебинтовал
погу. Остальные ушибы и ссадины не так беспокоили его,
как нога. Ему нужно идти, он должен выполнить приказ.
Тяжело опираясь на палку, он пошел, глубоко прова¬
ливаясь в снегу. И черный ворон провожал его.
Потом, когда человек скрылся из виду, ворон спрыг¬
нул на снег и стал клевать на снегу алые, как брусника,
замерзшие капли крови.
На вторую ночь Григоренко уже не мог идти. Вывих¬
нутая ступня распухла, как подушка. Он полз и не знал,
отчего болело его лицо: оттого ли, что оно обожжено или
обморожено? Отдыхая в оврагах или балках, он варил
себе в банке из-под консервов гороховую похлебку из
концентрата и жадно пил горячую мутную жидкость, ког¬
да она закипала на крохотном костре.
Спать он не мог. Обожженное бедро стало мокнуть.
Вместо бинта он обмотал рану шерстяным шарфом.
И эти бесчисленные шерстинки, казалось, копошились в
ране, причиняя боль, от которой хотелось кричать, ка¬
таться в снегу.
Ободранная о ледяной наст, закопченная одежда пре¬
вратилась в лохмотья.
В сознании тяжело раненного парашютиста была
только одна мысль: добраться до того пункта, который
указал ему командир, добраться во что бы то ни стало, и,
может быть, придется умереть на пути от истощения и
терзающей его нечеловеческой боли ожогов. Но все, что

т
оставалось в нем живого, стремилось туда, вперед, с жад¬
ным упорством.
Дул холодный ветер. Немецкий часовой стоял на де¬
ревянной вышке спиной к ветру, подняв воротник шине-
лм. За бесконечным забором в кирпичных корпусах за¬
вода фашисты устроили склад боеприпасов.
Вокруг было поле, пустынное, белое, дымящееся сне¬
гом.
И по этому полю ползло какое-то существо. Когда
часовой оглянулся, он увидел это существо и подумал,
что это, наверное, собака, издыхающая от голода, — так
медленно она ползла. Таких отощавших собак он видел
немало в брошенных русских деревнях. Часовой снова
повернулся спиной к ветру и, зажав коленями винтовку,
сунул свои озябшие руки в карманы.
Переползая сейчас это поле, Григоренко не думал о
том, что должно случиться дальше. Все в нем стреми¬
лось к той точке, на которую ему указал командир.
Уткнувшись лицом в высокий забор, Григоренко при¬
сел на корточки и поднял голову. Перебраться через за¬
бор он не мог. Тогда, вынув нож, Григоренко стал отры¬
вать от доски узкие щепки.
Ефрейтор Курт Ганске должен был проверить карау¬
лы на крыше. Но он не сделал этого. Там было слишком
холодно, и он знал, что солдаты спят на крыше, зарыв¬
шись в солому. Приносить на крышу солому, а тем более
спать на посту — за это солдатам грозило жестокое на¬
казание. Но Ганске давно перестал придираться к солда¬
там. Его предшественника нашли задушенным. Хорошо,
что все это дело удалось свалить на партизан. И это
вполне походило на правду, тем более что партизаны
совсем недавно уничтожили восемь солдат, ушедших
sa женщинами в село, чтобы пригласить их к себе на
вечеринку. И все это заставило ефрейтора Курта Ганске
забраться на чердак, чтоб отсидеть там время, которое
полагалось для обхода.
В чердачное окно на земляной пол падал голубой
столб лунного света.
Ефрейтор, очень мнительный пожилой человек, с дет¬
ства боявшийся привидений, чувствовал себя, прямо ска¬
зать, не особенно бодро. Но все-таки муки страха он
предпочел мукам стужи и, забравшись в угол, смотрел
на голубой лунный свет и пытался не думать ни о чем
плохом.

т
И когда это случилось, он даже не завыл, не зави^
жал, а, закрыв лицо руками, повалился головой на пол,
моля только об одном, — чтоб от ужаса у него не лопну¬
ло сердце: у ефрейтора был миокардит.
Волосатое чудовище с черным лицом вползло в чер*
дачное окно. Ефрейтор не удивился. Он знал, что однаж¬
ды это ужасное должно с ним случиться. И когда ледяная
рука прикоснулась к его горлу, ефрейтор почувствовал
только, как холодная боль раздирает его сердц?. Он за¬
хрипел. Ефрейтор умер от паралича сердца, а вовсе не
оттого, что его так беспомощно пытался душить Григо¬
ренко.
Григоренко нашел в кармане ефрейтора фляжку с
остатками коньяка. Хлебнув жгучей жидкости, он почув¬
ствовал такой приступ дурноты, что чуть было не поте¬
рял сознания.
Отдохнув, Григоренко спустился вниз по железной
заржавленной лестнице в помещение цеха. На деревян¬
ных стеллажах в дощатых клетках лежали авиационные
бомбы. Ящики с запалами Григоренко нашел в другом
помещении. С трудом притащив ящик, он уложил внутрь
запалов банку тола и, прикрепив бикфордов шнур, зажег
его.
Шнур горел потрескивая. И Григоренко, сидя на ящи¬
ке с запалами, бессмысленно смотрел на медленно дви¬
жущуюся огненную точку на конце шнура, и ему очень
не хотелось уходить обратно. Это было мучительно! Ведь
всякое лишнее движение причиняло ему такую боль!
Единственное, что ему сейчас хотелось, — это в доверше¬
ние блаженства еще прикурить от тлеющего конца шнура.
И все-таки, когда часовой посмотрел на поле, по-
прежнему дымящееся снегом, он увидел опять ту же
самую издыхающую собаку, но теперь она ползла еще
медленнее. И солдат подумал: «Собака хотела найти что-
нибудь на нашей помойке. Какая глупая собака! Разве
на нашей помойке можно найти что-нибудь съедобное?»
И солдат поднял винтовку, чтобы пристрелить собаку.
Но, вспомнив, что он на часах, солдат повернулся спиной
к ветру и, зажав в коленях винтовку, сунул озябшие руки
в карманы.
В семь часов утра склад боеприпасов взлетел на воз¬
дух. Сорок грузовиков, приехавших за боеприпасами и
выстроившихся в длинную колонну возле ворот завода,
были разбиты взрывной волной.

ДО
А через полтора месяца Григоренко прибыл в свою
часть. Он мог бы рассказать, как его подобрали в лесу
партизаны, как они лечили его, и как он долго боялся
огня, и как к костру его приходилось усаживать почти
силой.
Докладывая командиру, Григоренко заявил:
— Конечно, товарищ командир, чистое нахальство с
моей стороны было так необдуманно проникать в распо¬
ложение объекта, пренебрегая всеми средствами маски¬
ровки и предварительно не изучив все пути подхода. Ко¬
нечно, немного нервничал в связи с вывихнутой ногой.
Но, принимая во внимание мой пожар в кабине само¬
лета, задание все-таки выполнил на «удовлетворитель¬
но».
— Как вы себя чувствуете? — спросил командир.
Григоренко пожал плечами и серьезно ответил:
— Чувствую себя обыкновенно.
Григоренко вышел на улицу. Это был широкоплечий
человек с юными глазами и с лицом, еще покрытым све¬
жими синими пятнами от ожогов. Подойдя к высокому
летчику, Григоренко спросил:
— Ну как, Вася, слетаем?
Летчик внимательно поглядел на небо, потом сказал;
— Погода подходящая.
1941

# МАРТ — АПРЕЛЬ
ТЛГзодранный комбинезон, прогоревший во
время ночевок у костра, свободно болтал¬
ся на капитане Петре Федоровиче Жаворонкове. Рыжая
патлатая борода и черные от въевшейся грязи морщины
делали лицо капитана старческим.
В марте он со специальным заданием прыгнул с па¬
рашютом в тылу врага, и теперь, когда снег стаял и всю¬
ду копошились ручьи, пробираться обратно по лесу в на¬
бухших водой валенках было очень тяжело.
Первое время он шел только ночью, днем отлеживал¬
ся в ямах. Но теперь, боясь обессилеть от голода, он шел
и днем.
Капитан выполнил задание. Оставалось только разы¬
скать радиста-метеоролога, сброшенного сюда два меся¬
ца назад.
Последние четыре дня он почти ничего не ел. Шагая
в мокром лесу, голодными глазами косился на белые
стволы берез, кору которых — он знал — можно исто¬
лочь, сварить в банке и потом есть как горькую кашу,
пахнущую деревом и деревянную на вкус...
Размышляя в трудные минуты, капитан обращался к
себе, словно к спутнику, достойному и мужественному.
«Принимая во внимание чрезвычайное обстоятельст¬
во, — думал капитан, — вы можете выбраться на шоссе.
Кстати, тогда удастся переменить обувь. Но, вообще го¬
воря, налеты на одиночные немецкие транспорты указы¬

ш
вают на ваше положение. И, как говорится, вопль брюха
заглушает в вас голос рассудка».
Привыкнув к длительному одиночеству, капитан мог
рассуждать с самим собой до тех пор, пока не уставал
или, как он признавался себе, не начинал говорить глу¬
постей.
Капитану казалось, что тот второй, с кем он беседо¬
вал, очень неплохой парень, все понимает, добрый, ду¬
шевный. Лишь изредка капитан грубо прерывал его.
Этот окрик возникал при малейшем шорохе или при виде
лыжни, оттаявшей и черствой.
Но мнение капитана о своем двойнике, душевном и
все понимающем парне, несколько расходилось с мнени¬
ем товарищей. Капитан в отряде считался человеком ма¬
лосимпатичным. Неразговорчивый, сдержанный, он не
располагал и других к дружеской откровенности. Для но¬
вичков, впервые отправляющихся в рейд, он не находил
ласковых, ободряющих слов.
Возвращаясь после задания, капитан старался избе¬
гать восторженных встреч. Уклоняясь от объятий, он бор¬
мотал:
— Побриться бы надо, а то щеки как у ежа, — и
поспешно проходил к себе.
О работе в тылу у немцев он не любил рассказывать
и ограничивался рапортом начальнику. Отдыхая после
задания, валялся на койке; к обеду выходил заспанный,
угрюмый.
— Неинтересный человек, — говорили о нем, — скуч¬
ный.
Одно время распространился слух, оправдывающий
его поведение. Будто в первые дни войны его семья была
уничтожена фашистами.
Узнав об этих разговорах, капитан вышел к обеду с
письмом в руках. Хлебая суп и держа перед глазами
письмо, он сообщил:
— Жена пишет.
Все переглянулись. Многие разочарованно, потому
что хотелось верить: капитан потому такой нелюдимый,
что его постигло несчастье. А несчастья, оказывается,
никакого и не было.
А потом капитан не любил скрипки.
...Голый и мокрый лес. Топкая почва, ямы, заполнен¬
ные грязной водой, дряблый, болотистый снег. Тоскливо

т
брести по этим одичавшим местам одинокому, усталому,
измученному человеку.
Но капитан умышленно выбирал эти дикие места, где.
встреча с немцами менее вероятна. И чем более забро¬
шенной и забытой выглядела земля, тем поступь капита¬
на была увереннее.
Вот только голод начинал мучить. Капитан времена¬
ми плохо видел. Он останавливался, тер глаза и, когда
это не помогало, бил себя кулаком в шерстяной рукави¬
це по скулам, чтобы восстановить кровообращение.
Спускаясь в балку, капитан наклонился к крохотно¬
му водопаду, стекавшему с ледяной бахромы откоса, и
стал пить воду, ощущая тошнотный, пресный вкус тало¬
го снега. Но он продолжал пить, хотя ему и не хоте¬
лось, — пить только для того, чтобы заполнить пустоту
в желудке.
Вечерело. Тощие тени ложились на мокрый снег. Ста¬
ло холодно. Лужи застывали, и лед громко хрустел под
ногами. Мокрые ветки обмерзли; когда он отводил шх
рукой, они звенели. И как ни пытался капитан идти
бесшумно, каждый шаг сопровождался хрустом и
звоном.
Взошла луна. Лес засверкал. Бесчисленные сосульки
и ледяные лужи, отражая лунный свет, горели холодным
огнем.
Где-то в этом квадрате должен был находиться ра*
диет. Но разве найдешь его сразу, если этот квадрат ра¬
вен четырем километрам? Вероятно, радист выкопал себе
логовище не менее тайное, чем нора у зверя.
Не будет же он ходить и кричать в лесу «Эй, това-
рищ! Где ты там?!»
Капитан шел в чаще, озаренной ярким светом; ва¬
ленки его от ночного холода стали тяжелыми и тверды¬
ми, как каменные тумбы.
Он злился на радиста, которого так трудно разыс¬
кать, но еще больше разозлился бы, если бы радиста
удалось обнаружить сразу.
Запнувшись о валежник, погребенный под заскоруз*
лым снегом, капитан упал. И когда с трудом подымался*
упираясь руками в снег, за спиной его раздался метал¬
лический щелчок пистолета.
— Хальт! — сказали ему тихо. — Хальт!
Но капитан странно вел себя. Не оборачиваясь, он
растирал ушибленное колено, Когда, все так же шепо¬

407
том, ему приказали на немецком языке поднять вверх
руки, капитан обернулся и сказал насмешливо:
— Если человек лежит, при чем тут «хальт!»? Нужно
было сразу кидаться на меня и бить из пистолета, завер¬
нув его в шапку, — тогда выстрел будет глухой, тихий.
А кроме того, немец кричит «хальт» громко, чтобы услы¬
шал сосед и в случае чего пришел на помощь. Учат вас,
учат, а толку... — И капитан поднялся.
Пароль произнес одними	губами. Когда	получил	от¬
зыв, кивнул головой и, взяв	на предохранитель,	сунул	в
карман синий «зауэр».
— А пистолетик все-таки в руке держали!
Капитан сердито посмотрел на радиста.
— Ты что ж, думал, только на твою хмудрость буду
рассчитывать? — И нетерпеливо потребовал: — Давай
показывай, где тут твое помещение!
— Вы за мной, — сказал радист, стоя на коленях в
неестественной позе, — а я	поползу.
— Зачем ползти? В лесу	спокойно.
— Нога у меня обморожена, — тихо объяснил ра¬
дист, — болит очень.
Капитан недовольно поморщился и пошел вслед за
ползущим на четвереньках человеком. Потом он насмеш¬
ливо спросил:
— Ты что ж, босиком бегал?
— Болтанка сильная была, когда прыгали. У меня
валенок и слетел... еще в воздухе.
— Хорош! Как это ты еще штаны не потерял. — И
добавил: — Выбирайся теперь с тобою отсюда!
Радист сел, опираясь руками о снег, и с обидой в го¬
лосе сказал:
— Я, товарищ капитан, и не собираюсь отсюда ухо¬
дить. Оставьте провиант и можете отправляться дальше.
Когда нога заживет, я и сама доберусь.
— Как же, будут тебе тут санаторий устраивать! За¬
секли немцы рацию, понятно? — И вдруг, наклонившись,
капитан тревожно спросил: — Постой, фамилия как
твоя? Лицо что-то знакомое.
— Михайлова.
— Лихо! — пробормотал капитан не то смущенно,
не то обиженно. — Ну ладно, ничего, как-нибудь разбе¬
ремся. — Потом вежливо осведомился: — Может, вам
помочь?

ш
Девушка ничего не ответила. Она ползла, провалива*
ясь по самые плечи в снег.
Раздражение сменилось у капитана другим чувством,
менее определенным, но более беспокойным. Он помнил
эту Михайлову у себя на базе, среди курсантов. Она с
самого начала вызывала у него чувство неприязни, даже
больше — негодования. Он никак не мог понять, зачем
она на базе — высокая, красивая, даже очень красивая,
с гордо поднятой головой и ярким, большим, точно очер¬
ченным ртом, от которого трудно отвести глаза, когда
она говорит.
У нее была неприятная манера смотреть прямо в гла¬
за. Неприятная не потому, что видеть такие глаза против¬
но, — напротив, большие, внимательные и спокойные, с
золотистыми искорками вокруг больших зрачков, они бы¬
ли очень хороши. Но плохо то, что пристального взгляда
их капитан не выдерживал. И девушка это замечала.
Л потом эта манера носить волосы, пышные, блестя¬
щие и тоже золотистые, выпустив их за воротник шинели*
Сколько раз говорил капитан:
— Подберите волосы. Военная форма — это не мас¬
карадный костюм.
Правда, занималась Михайлова старательно. Остава¬
ясь после занятий, она часто обращалась к капитану с
вопросами, довольно толковыми. Но капитан, убежден¬
ный в том, что знания ей не пригодятся, отвечал кратко,
резко, все время поглядывая на часы.
Начальник курсов сделал замечание капитану за то,
что он так мало уделяет внимания Михайловой.
— Ведь она же хорошая девушка.
— Хорошая для семейной жизни. — И неожиданно
горячо и страстно капитан заявил: — Поймите, товарищ
начальник, нашему брату никаких лишних крючков
иметь нельзя. Обстановка может приказать собственно¬
ручно ликвидироваться. А она? Разве она сможет? Ведь
пожалеет себя! Разве можно себя, такую... — И капитан
сбился.
Чтобы отделаться от Михайловой, он перевел ее в
группу радисток.
Курсы десантников располагались в одном из под¬
московных домов отдыха. Крылатые остекленные веран¬
ды, красные дорожки внутри, яркая лакированная ме¬
бель — вся эта обстановка, не потерявшая еще всей пре¬
лести мирной жизни, располагала по вечерам к развле¬

т
чениям. Кто-нибудь садился за рояль, и начинались тан¬
цы, И если бы не военная форма, то можно было поду¬
мать, что это обычный канун выходного дня в солидном
подмосковном доме отдыха.
Стучали зенитки, и белое пламя прожекторов копа¬
лось в небе своими негнущимися щупальцами, но об этом
можно было не думать.
После занятий Михайлова часто сидела на диване в
гостиной с поджатыми ногами и с книгой в руках. Она
читала при свете лампы с огромным абажуром, укреп¬
ленной на толстой и высокой подставке из красного де¬
рева. Вид этой девушки с красивым, спокойным лицом,
се безмятежная поза, волосы, лежащие на спине, и паль¬
цы ее, тонкие и белые, — все это не вязалось с техникой
подрывного дела или нанесением по тырсе ударов ножом
с ручкой, обтянутой резиной.
Когда Михайлова замечала капитана, она вскакивала
и вытягивалась, как это и полагается при появлении ко¬
мандира.
Жаворонков, небрежно кивнув, проходил мимо. Этот
сильный человек с красивым, сухим лицом спортсмена,
правда, немного усталым и грустным, был жестким и
требовательным и к себе самому...
Капитан предпочитал действовать в одиночку. Он
имел на это право. Холодной болью застыла в сердце ка¬
питана смерть его жены и ребенка: их раздавили в погра¬
ничном поселке 22 июня железными лапами немецкие
танки.
Капитан молчал о своем горе. Он не хотел, чтобы его
несчастье служило побудительной причиной его бесстра¬
шия. Поэтому он обманывал своих товарищей. Он сказал
себе: «Жену мою, ребенка не убили, они живы. Я такой
же, как все. Я должен драться спокойно». Всю свою жиз¬
ненную силу он сосредоточил на борьбе с врагом. Таких
людей, гордых, скорбящих и сильных, немало на этой
войне.
Добрый, веселый, хороший мой народ! Какой же бе¬
дой ожесточили враги твое сердце!
И вот сейчас, шагая за ползущей радисткой, капитан
старался не размышлять ни о чем, что могло бы поме¬
шать ему обдумать свое поведение. Он голоден, слаб, из¬
мучен длинным переходом. Конечно, она рассчитывает

ш
на его помощь. Но ведь она не знает, что он никуда не
годится.
Сказать все? Ну нет! Лучше заставить ее как-нибудь
подтянуться, а там он соберется с силами, и, может быть,
как-нибудь удастся...
В отвесном скате балки весенние воды промыли неч¬
то вроде ниши. Жесткие корни деревьев свисали над го¬
ловой, то тощие, как шпагат, то перекрученные и жили¬
стые, похожие на пучки ржавых тросов. Ледяной навес
закрывал нишу снаружи. Днем свет проникал сюда, как
в стеклянную оранжерею. Здесь было чисто, сухо, лежа¬
ла подстилка из еловых ветвей. Квадратный ящик рации,
спальный мешок, лыжи, прислоненные к стене.
— Уютная пещерка, — заметил капитан. И, похло¬
пав рукой по подстилке, сказал:—Садитесь и разувай¬
тесь.
— Ч'ю? — гневно и удивленно спросила девушка.
— Разувайтесь. Я должен знать, куда вы годитесь с
такой ногой.
— Вы не доктор. И потом...
— Знаете, — сказал капитан, — договоримся с само¬
го начала: меньше разговаривайте.
— Ой, больно!
— Не пищите, — сказал капитан, ощупывая ступню
ее, вспухшую, обтянутую глянцевитой синей кожей.
— Да я же не могу больше терпеть.
— Ладно, потерпите, — сказал капитан, стягивая с
себя шерстяной шарф.
— Мне не нужно вашего шарфа.
— Грязный носок лучше?
— Он чистый.
— Знаете, — снова повторил капитан, — не морочь¬
те вы мне голову. Веревка у вас есть?
— Нет.
Капитан поднял руку, оторвал кусок тонкого кор¬
пя, перевязал им ногу, обмотанную шарфом, и объ¬
явил:
— Хорошо держится!
Потом он вытащил лыжи наружу и что-то мастерил,
орудуя ножом. Вернулся, взял рацию и сказал:
— Можно ехать.
— Вы хотите тащить меня на лыжах?
— Я этого, положим, не хочу, но приходится.
— Ну что же, у меня другого выхода нет.

4ff
— Вот это правильно, — согласился капитан. —
Кстати, у вас пожевать что-нибудь найдется?
— Вот, — сказала она и вытащила из кармана поло¬
манный сухарь.
— Маловато.
— Это все, что у меня осталось. Я уже несколько
дней...
— Понятно, — сказал капитан. — Другие съедают
сначала сухари, а шоколад оставляют на черный день.
— Можете оставить ваш шоколад себе.
— А я угощать и не собираюсь. — И капитан вышел,
сгибаясь под тяжестью рации.
После часа ходьбы капитан понял, что дела его плохи.
И хотя девушка, лежа на лыжах (вернее — на санях,
сделанных из лыж), помогала ему, отталкиваясь руками,
силы его покинули. Ноги дрожали, а сердце колотилось
так, что было трудно дышать.
«Если я ей скажу, что никуда не гожусь, она растеря¬
ется. Если дальше буду храбриться, дело кончится со¬
всем скверно».
Капитан посмотрел на часы и сказал:
— Не худо бы выпить горячего.
Выкопав в снегу яму, он прорыл палкой дымоход и
забросал его отверстие зелеными ветвями и снегом. Вет¬
ви и снег должны были фильтровать дым, тогда он будет
невидимым. Наломав сухих веток, капитан положил их
в яму, потом вынул из кармана шелковый мешочек с
пушечным полузарядом и, насыпав горсть пороха круп¬
ной резки на ветви, поднес спичку.
Пламя зашипело, облизав ветви. Поставив на костер
жестяную банку, капитан кидал в нее сосульки и куски
льда. Потом он вынул сухарь, завернул его в платок и,
положив на пень, стал бить по сухарю черенком ножа.
Крошки он высыпал в кипящую воду и стал размеши¬
вать. Сняв банку с огня, он поставил ее в снег, чтобы ос¬
тудить.
— Вкусно? — спросила девушка.
— Почти как кофе «Здоровье», — сказал капитан и
протянул ей банку с коричневой жижей.
— Я потерплю, не надо, — сказала девушка.
— Вы у меня еще натерпитесь, — сказал капитан.—
А пока не морочьте мне голову всякими штучками, пейте,
К вечеру ему удалось убить старого грача.
— Вы будете есть ворону? — спросила девушка.

т
— Это не ворона, а грач, — сказал капитан.
Он зажарил птицу на костре.
— Хотите? — предложил он половину птицы де¬
вушке.
— Ни за что! — с отвращением сказала она.
Капитан поколебался, потом задумчиво произнес:
— Пожалуй, это будет справедливо. — И съел всю
птицу.
Закурив, он повеселел и спросил:
— Ну, как нога?
— Мне кажется, я смогла бы пройти немного, — от¬
ветила девушка.
— Эго вы бросьте!
Всю ночь капитан тащил за собой лыжи, и девушка,
кажется, дремала.
На рассвете капитан остановился в овраге.
Огромная сосна, вывернутая бурей, лежала на земле.
Под мощными корнями оказалась впадина. Капитан
выгреб из ямы снег, наломал ветвей и постелил на них
плащ-палатку.
— Вы хотите спать? — спросила, проснувшись, де¬
вушка.
— Часок, не больше, — сказал капитан. — А то я со¬
всем забыл, как это делается.
Девушка начала выбираться из своего спального
мешка.
— Это еще что за номер? — спросил капитан, при¬
подымаясь.
Девушка подошла и сказала:
— Я лягу с вами, так будет теплее. А накроемся меш¬
ком.
— Ну, знаете... — возмутился капитан.
— Подвиньтесь, — сказала девушка. — Не хотите
же вы, чтобы я лежала на снегу... Вам неудобно?
— Подберите ваши волосы, а то они в нос лезут, чи¬
хать хочется и вообще...
— Вы хотите спать — ну и спите. А волосы мои вам
не мешают.
— Мешают, — вяло сказал капитан и_заснул.
Шорох тающего снега, стук капель. По снегу, как
дым, бродили тени облаков.
Капитан спал, прижав кулак к губам, и лицо у него
было усталое, измученное. Девушка наклонилась и осто¬
рожно просунула руку под его голову.

413
С ветви дерева, склоненного над ямой, падали на
лицо спящего тяжелые капли воды. Девушка освободила
руку и подставила ладонь, защищая лицо спящего. Когда
в ладони скапливалась вода, она осторожно выплескива¬
ла ее.
Капитан проснулся, сел и стал тереть лицо ладонями.
— У вас седина здесь, — сказала девушка. — Это
после того случая?
— Какого? — спросил капитан, потягиваясь.
— Ну, когда вас расстреливали.
— Не помню, — сказал капитан и зевнул. Ему не хо¬
телось вспоминать про этот случай.
Дело было так. В августе капитан подорвал крупный
немецкий склад боеприпасов. Его контузило взрывной
волной, неузнаваемо обожгло пламенем. Он лежал в тле¬
ющей, черной одежде, когда немецкие санитары подобр а
ли его и вместе с пострадавшими немецкими солдатам)!
отнесли в госпиталь. Он пролежал три недели, притво¬
ряясь глухонемым. Потом врачи установили, что он не
потерял слуха. Гестаповцы расстреляли Жаворонкова
вместе с тремя немецкими солдатами-симулянтами.
Ночью тяжело раненный капитан выбрался изо рва и
полз двадцать километров до места явки.
Чтобы прекратить разговор, он спросил:
— Нога все болит?
— Я же сказала, что могу идти сама, — раздраженно
ответила девушка.
— Ладно, садитесь. Когда понадобится, вы у меня
еще побегаете.
Капитан впрягся в сани и снова заковылял по талому
снегу.
Шел дождь со снегом. Ноги разъезжались. Капитан
часто проваливался в выбоины, наполненные мокрой
снежной кашей. Было тускло и серо. И капитан с тоской
думал о том, удастся ли им переправиться через реку, ве¬
роятно покрытую уже водой поверх льда.
На дороге лежала убитая лошадь.
Капитан присел возле нее на корточки, вытащил нож.
— Знаете, — сказала девушка, приподымаясь, — вы
все так ловко делаете, что мне даже смотреть не про¬
тивно.
— Просто вы есть хотите, — спокойно ответил капи¬
тан.

ш
Он поджарил тонкие ломтики мяса, насадив их на
стержень антенны, как на вертел.
— Вкусно? — удивилась девушка.
— Еще бы! — улыбнулся капитан. — Жареная кони¬
на вкуснее говядины.
Потом он поднялся и сказал:
— Я пойду посмотрю, что там, а вы оставайтесь.
— Хорошо, — согласилась девушка. — Может, это
вам покажется смешным, но одной мне оставаться теперь
очень трудно. Я уже как-то привыкла быть вместе.
— Ну-ну! Без глупостей, — пробормотал капитан.
Но это больше относилось к нему самому, потому что
он смутился. Вернулся он ночью.
Девушка сидела на санях, держа пистолет в руке.
Увидев капитана, она улыбнулась и встала.
— Садитесь, садитесь, — попросил капитан тоном,
каким говорил всем курсантам, встававшим при его по¬
явлении.
Он закурил и сказал, недоверчиво глядя на девушку:
— Штука-то какая. Немцы недалеко отсюда аэро¬
дром оборудовали.
— Ну и что? — спросила девушка.
— Ничего, — ответил капитан. — Ловко очень уст¬
роили. — Потом серьезно спросил: — У вас передатчик
работает?
— Вы хотите связаться? — обрадовалась девушка.
— И даже очень, — сказал капитан.
Михайлова сняла шапку, надела наушники. Через не¬
сколько минут она спросила, что передать. Капитан при¬
сел рядом с ней. Стукнув кулаком по ладони, он сказал:
— Одним словом, так: карта раскисла от воды. Квад¬
рат расположения аэродрома определить не могу. Даю
координаты по компасу. Ввиду низкой облачности линей¬
ные ориентиры будут скрыты. Поэтому пеленгом будет
служить наша рация на волне... Какая там у вас волна,
сообщите.
Девушка сняла наушники и с сияющим лицом повер¬
нулась к капитану.
Но капитан, сворачивая новую цигарку, даже не под¬
нял глаз.
— Теперь вот что, — сказал он глухо. — Рацию я за¬
бираю и иду туда, — он махнул рукой и пояснил: —
Чтобы быть ближе к цели. А вам придется добираться
своими средствами. Как стемнеет окончательно, спусти¬

44$
тесь к реке. Лед тонкий, захватите жердь. Если провали¬
тесь, она поможет. Потом доползете до Малиновки, ки¬
лометра три, там вас встретят.
— Очень хорошо, — сказала Михайлова. — Только
радию вы не получите.
— Ну-ну, — сказал капитан, — это вы бросьте.
— Я отвечаю за рацию и при ней остаюсь.
— В виде бесплатного приложения, — буркнул капи¬
тан. И, разозлившись, громко произнес: — А я вам при¬
казываю.
— Знаете, капитан, любой ваш приказ будет выпол¬
нен. Но рацию отобрать у меня вы не имеете права.
— Да поймите же вы!... — вспылил капитан.
— Я понимаю, — спокойно сказала Михайлова. —
Эго задание касается только меня одной. — И, гневно
глядя в глаза капитану, она сказала: — Вот вы горячи¬
тесь и беретесь не за свое дело.
Капитан резко повернулся к Михайловой. Он хотел
сказать что-то очень обидное, но превозмог себя и с уси¬
лием произнес:
— Ладно, валяйте, действуйте. — И, очевидно, чтобы
как-нибудь отомстить за обиду, сказал: — Сама доду¬
маться не могла, так теперь вот...
Михайлова насмешливо сказала:
— Я вам очень благодарна, капитан, за идею.
Капитан отогнул рукав, взглянул на часы.
— Чего же вы сидите? Время не ждет.
Михайлова взялась за лямки, сделала несколько ша¬
гов, потом обернулась.
— До свидания, капитан!
— Идите, идите, — буркнул тот и пошел к реке...
Туманная мгла застилала землю, в воздухе пахло
сыростью, и всюду слышались шорохи воды, не застыв¬
шей и ночью. Умирать в такую погоду особенно неприят¬
но. Впрочем, нет на свете погоды, при которой это было
бы приятно.
Если бы Михайлова прочла три месяца назад рассказ,
в котором герои переживали подобные приключения, в
ее красивых глазах наверняка появилось бы мечтатель¬
ное выражение. Свернувшись калачиком под байковым
одеялом, она представляла бы себя на месте героини;
только в конце, в отместку за все, она непременно спасла
бы этого надменного героя. А потом он влюбился бы в
нее, а она не обращала бы на него внимания.

416
В тот вечер, когда она сказала отцу о своем решении,
она не знала о том, что эта работа требует нечеловече¬
ского напряжения сил, что нужно уметь спать в грязи,
голодать, мерзнуть, уметь тосковать в одиночестве. И
если бы ей кто-нибудь обстоятельно и подробно расска¬
зал о том, как это трудно, она спросила бы просто:
— Но ведь другие могут?
— А если вас убьют?
— Не всех же убивают.
■— А если вас будут мучить?
Она задумалась бы и тихо сказала:
— Я не знаю, как я себя буду держать. Но ведь я
все равно ничего не скажу. Вы это знаете.
И когда отец узнал, он опустил голову и проговорил
хриплым, незнакомым ей голосом:
— Нам теперь с матерью будет очень тяжело, очень.
— Папа, — звонко сказала она, — папа, ну ты пойми,
я же не могу оставаться!
Отец поднял лицо, и она испугалась: таким оно стало
измученным и старым.
— Я понимаю, — сказал отец. — Ну что ж, было бы
хуже, если бы у меня была не такая дочь.
— Папа, — крикнула тогда она, — папа, ты такой
хороший, что я сейчас заплачу!
Матери они утром сказали, что она поступает на кур¬
сы военных телефонисток.
Мать побледнела, но сдержалась и только попросила:
— Будь осторожнее, деточка.
На курсах Михайлова училась старательно и во вре-
мя проверки знаний волновалась, как в школе на экзаме¬
нах, и была очень счастлива, когда в приказе отметили
не только число знаков передачи, но и ее грамотность.
Оставшись одна в лесу в эти дикие, холодные и чер¬
ные дни, она первое время плакала и съела весь шоко¬
лад. Но передачи вела регулярно, и хотя ей ужасно хо¬
телось иногда прибавить что-нибудь от себя, чтобы не
было так сиротливо, она не делала этого, экономя элект¬
роэнергию.
И вот сейчас, пробираясь к аэродрому, она удивилась,
как все это просто. Вот она ползет по мокрому снегу,
мокрая, с отмороженной ногой. А когда раньше у нее
бывал грипп, отец сидел у постели и читал вслух, чтобы
она не утомляла глаза. А мать с озабоченным лицом со¬
гревала в ладонях термометр, так как дочь не любила

417
класть его под мышку холодным. И когда звонили по те¬
лефону, мать шепотом расстроенно сообщала:	«Она
больна». А отец заталкивал в телефон бумажку, чтобы
звонок не тревожил дочь. А вот если немцы успеют быст¬
ро засечь рацию, Михайлову убьют.
Убьют ее, такую хорошую, красивую, добрую и, мо¬
жет быть, талантливую. И будет лежать она в мокром,
противном снегу. На ней меховой комбинезон. Они, на¬
верное, сдерут его. И она ужасалась, представляя себя
голой, в грязи. На нее, голую, будут смотреть отврати¬
тельными глазами фашисты.
А этот лес так похож на рощ,у в Краснове, где она
жила на даче. Там были такие же деревья. И когда жила
в пионерском лагере, там были такие же деревья. И га¬
мак был подвязан вот к таким же двум соснам-блнзне-
цам.
И когда Димка вырезал ее имя на коре березы, такой
же, как вот эта, она рассердилась на него, зачем он по¬
калечил дерево, и не разговаривала с ним. А он ходил за
ней и смотрел на нее печальными и поэтому красивыми
глазами. А потом, когда они помирились, он сказал, что
хочет поцеловать ее. Она закрыла глаза и жалобно ска¬
зала: «Только не в губы». А он так волновался, что по¬
целовал ее в подбородок.
Она очень любила красивые платья. И когда однаж¬
ды ее послали делать доклад, она надела самое наряд¬
ное платье. Ребята спросили:
— Ты чего так расфрантилась?
— Подумаешь, — сказала она. — Почему мне не
быть красивой докладчицей?
И вот она ползет по земле, грязная, мокрая, озираясь,
прислушиваясь, и волочит обмороженную, распухшую
ногу.
«Ну, убьют. Ну и что ж! Ведь убили же Димку и дру¬
гих, хороших, убили. Ну и меня убьют. Я хуже их, что
ли?»
Шел снег, хлюпали лужи. Гнилой снег лежал в овра¬
гах. А она все ползла и ползла. Отдыхая, она лежала на
мокрой земле, положив голову на согнутую руку.
Влажный туман стал черным, потому что ночь была
черная. И где-то в небе плыли огромные корабли. Штур¬
ман командирского корабля, откинувшись в кресле, по¬
лузакрыв глаза, вслушивался в шорохи и свист в мега¬
фонах, но сигналов рации не было,
14 В. Кожевников.

ш
Пилоты на своих сиденьях и стрелок-радист тоже
вслушивались в свист и визг мегафонов, но сигналов ке
было. Пропеллеры буравили черное небо. Корабли плыли
все вперед и вперед во мраке ночного неба, а сигналов
не было.
И вдруг тихо, осторожно прозвучали первые позыв¬
ные. Огромные корабли, держась за эту тонкую паутин¬
ку звука, разворачивались; ревущие и тяжелые, они по¬
мчались в тучах. Родной, как песня сверчка, как звон су¬
хого колоса на степном ветру, как шорох осеннего листа,
этот звук стал поводырем огромным стальным кораблям,
Командир соединения кораблей, пилоты, стрелки-ра¬
дисты, бортмеханики—и Михайлова тоже — знали: бом¬
бы будут сброшены туда, на этот родной, призывный
клич рации. Потому что здесь — самолеты врага.
Михайлова стояла на коленях в яме, в черной тинистой
воде, и, наклонившись к рации, стучала ключом. Тяжелое
небо висело над головой. Но оно было пустым и безмолв¬
ным. В мягкой тине обмороженная нога онемела, боль в
висках стискивала голову горячим обручем. Михайлову
знобило. Она подносила руку к губам — губы были горя¬
чие и сухие. «Простудилась, — тоскливо подумала она.—
Впрочем, теперь это неважно».
Иногда ей казалось, что она теряет сознание. Она от¬
крывала глаза и испуганно вслушивалась. В наушниках
звонко и четко пели сигналы. Значит, рука ее помимо во¬
ли нажимала рычаг ключа. «Какая дисциплинированная!
Вот и хорошо, что я пошла, а не капитан. Разве у него бу¬
дет рука сама работать? А если бы я не пошла, то была
бы сейчас в Малиновке, и, может быть, мне дали бы полу¬
шубок... Там горит печь... п все тогда было бы иначе. А те¬
перь-уже больше никого и ничего не будет... Странно, вот
я лежу и думаю. А ведь где-то Москва. Там люди, много
людей. И никто не знает, что я здесь. Все-таки я молодец.
Может быть, я храбрая? Пожалуй, мне не страшно... Нет,
это оттого, что мне больно, потому и не так страшно... Ско¬
рее бы только! Ну, что они, в самом деле! Неужели не по¬
нимают, что я больше не могу?».
Всхлипнув, она легла на откос котлована и, повернув¬
шись на бок, продолжала стучать. Теперь ей стало видно
огромное, тяжелое небо. Вот его лизнули прожекторы, по¬
слышалось далекое тяжелое дыхание кораблей. И Ми¬
хайлова, глотая слезы, прошептала:
— Милые, хорошие! Наконец-то вы за мной прилете¬

419
ли. Мне так плохо здесь.—И вдруг испугалась: «Что, если
вместо позывных я передала вот эти свои слова? Что же
они тогда про меня подумают?»
Она села и стала стучать раздельно, четко, повторяя
вслух шифр, чтобы снова не сбиться.
Гудение кораблей все приближалось. Застучали зе¬
нитки.
— Ага, не нравится?
Она поднялось. Ни боли, ничего. Изо всех сил она сту¬
чала по ключу, словно не сигналы, а крик: «Бейте, бей¬
те!» — высекала из ключа.
Рассекая черный воздух, ахнула первая бомба. Михай¬
лова упала на спину от удара воздуха. Оранжевые пятна
отраженного пламени заплескались в лужах. Земля со¬
трясалась от глухих ударов. Рация свалилась в воду. Ми¬
хайлова пыталась поднять ее. Визжащие бомбы, казалось,
летели прямо к ней в яму.
Она вобрала голову в плечи и присела, зажмурив гла¬
за. Свет от пламени проникал сквозь веки. Дуновением
разрыва в яму бросило колья, опутанные колючей прово¬
локой. В промежутках между разрывами бомб на аэрод¬
роме что-то глухо лопалось и трещало. Черный туман во¬
нял бензиновым чадом.
Потом наступила тишина, замолкли зенитки.
«Кончено, — с тоской подумала она. — Теперь я сно¬
ва одна».
Она пыталась подняться, но ее ноги...
Она их совсем не чувствовала. Что случилось? Потом
она вспомнила. Это бывает. Ноги отнимаются. Она конту¬
жена. Вот и все. Она легла щекой на мокрую глину. Хоть
бы одна бомба упала сюда! Как все было бы просто... И
она не узнала бы самого страшного.
«Нет, — решительно сказала себе она, — с другими бы¬
вало хуже, и все-таки уходили. Ничего плохого не должно
случиться со мной. Я не хочу этого».
Где-то ворчал автомобильный мотор, и белые холодные
лучи несколько раз скользнули по черному кустарнику,
потом прозвучал взрыв, более слабый, чем разрыв бомбы,
и совсем близко — выстрелы.
«Ищут. А лежать так хорошо. Неужели и этого боль¬
ше не будет?»
Она хотела повернуться на спину, но боль в ноге горя¬
чим потоком ударила в сердце. Она вскрикнула, попыта¬
лась встать и упала.

420
Холодные твердые пальцы дергали застежку ее ворота.
Она открыла глаза.
— Это вы? Вы за мной пришли? — сказала Михайлова
^заплакала.
Капитан вытер ладонью ее лицо, и она снова закрыла
глаза. Идти она не могла. Капитан ухватил ее рукой за
пояс комбинезона и вытащил наверх. Другая рука у Капи¬
ца болталась, как тряпичная.
Она слышала, как сипели полозья саней по грязи.
Потом она увидела капитана. Он сидел на пне и, держа
один конец ремня в зубах, перетягивал свою голую руку,
и из-под ремня сочилась кровь. Подмяв на Михайлову
глаза, капитан спросил:
— Ну как?
— Никак, — прошептала она.
— Все равно, — сквозь зубы сказал капитан, — я
больше никуда не гожусь. Сил нет. Попробуйте добрать¬
ся, тут немного осталось.
— А вы?
— А я здесь немного отдохну.
Капитан хотел подняться, но как-то застенчиво улыб¬
нулся и свалился с пня на землю.
Он был очень тяжел, и она долго мучилась, пока вта¬
щила его бессильное тело на сани. Он лежал неудобно,
лицом вниз. Перевернуть его на спину она уже не могла.
Она долго дергала постромки, чтобы сдвинуть сани
с места. Каждый шаг причинял нестерпимую боль. Но
она упорно дергала за постромки и, пятясь, тащила сани
по раскисшей, мокрой земле.
Она ничего не понимала. Как это может еще продол¬
жаться? Почему она стоит, а не лежит на земле, обес¬
силенная? Прислонившись спиной к дереву, она стояла с
полузакрытыми глазами и боялась упасть, потому что
тогда ей уже не подняться.
Она видела, как капитан сполз на землю, положил
грудь и голову на сани. Держась за перекладину здоро¬
вой рукой,сказал шепотом:
— Так вам будет легче.
Он полз на коленях, полуповиснув на санях. Иногда
он срывался, ударяясь лицом о землю. Тогда она подсо¬
вывала ему под грудь сани, и у нее не было сил отвер¬
нуться, чтобы не глядеть на его почерневшее, разбитое
лицо.

421
Потом она упала и снова слышала сипение грязи под
полозьями. Потом услышала треск льда. Она задыха¬
лась, захлебывалась, вода смыкалась над ней. И ей каза¬
лось, что все это во сне.
Открыла она глаза потому, что почувствовала на себе
чей-то пристальный взгляд. Капитан сидел на нарах, ху¬
дой, желтый, с грязной бородой, с рукой, подвешенной к
груди и зажатой между двумя обломками доски, и смот¬
рел на нее.
— Проснулись? — спросил он незнакомым, добрым
голосом.
— Я не спала.
— Все равно, — сказал он, — это тоже вроде спа.
Она подняла руку и увидела, что рука голая.
— Эго я сама разделась? — спросила она жалобно.
— Это я вас раздел, — сердито сказал капитан. И,
перебирая пальцы на раненой руке, объяснил: — Мы же
с вами вроде как в реке выкупались, а потом я думал, что
вы ранены.
— Все равно, — сказала она тихо и посмотрела ка¬
питану в глаза.
— Конечно, — согласился он.
Она улыбнулась и сказала:
— Я знала, что вы вернетесь за мной.
— Это почему же? — усмехнулся капитан.
— Так, знала.
— Глупости, — сказал капитан, — ничего вы не могли
знать. Вы были ориентиром во время бомбежки, и вас
могли пристукнуть. На такой аварийный случай я разы¬
скал стог сена, чтобы продолжать сигналить огнем. А
во-вторых, вас запеленговал броневичок с радиоустанов¬
кой. Он там всю местность прочесал, пока я ему гранату
не сунул. А в-третьих...
— Что в-третьих? — звонко спросила Михайлова.
— А в-третьих, — серьезно сказал капитан,—вы
хорошая девушка. — И тут же резко добавил:	—
И вообще, где это вы слышали, чтоб кто-нибудь	посту¬
пал иначе?
Михайлова села и, придерживая на груди ворох одеж¬
ды, глядя сияющими глазами в глаза капитану, громко
и раздельно сказала:
— А знаете, я вас, кажется, очень люблю.
Капитан отвернулся. У него побледнели уши.
— Ну, это вы бросьте,

422
— Я вас не так, я вас просто так люблю, — гордо
сказала Михайлова.
Капитан поднял глаза и, глядя исподлобья, застенчи¬
во сказал:
— А вот у меня часто не хватает смелости говорить
о том, о чем я думаю, и это очень плохо.
Поднявшись, он опять сурово спросил:
— Верхом ездили?
— Нет, — сказала Михайлова.
— Поедете, — сказал капитан.
— Гаврюша, партизан, — отрекомендовался зарос¬
ший волосами низкорослый человек с веселыми прищу¬
ренными глазами, держа под уздцы двух костлявых и
куцых немецких гюнтеров. Поймав взгляд Михайловой
на своем лице, он объяснил: — Я, извините, сейчас на
дворняжку похож. Прогоним немцев из района — побре¬
юсь. У нас парикмахерская важная была. Зеркало — во!
В полную фигуру человека.
Суетливо подсаживая Михайлову в седло, он смущен¬
но бормотал:
— Вы не сомневайтесь насчет хвоста. Конь натураль¬
ный. Это порода такая. Л я уж пешочком. Гордый чело¬
век, стесняюсь на бесхвостом коне ездить. Народ у нас
смешливый. Война кончится, а они все дразнить будут.
Розовое и тихое утро. Нежно пахнет теплым телом
деревьев, согретой землей. Михайлова, наклонясь с сед¬
ла к капитану, произнесла взволнованно:
— Мне сейчас так хорошо. — И, посмотрев в глаза
капитану, потупилась и с улыбкой прошептала: —
Я сейчас такая счастливая.
— Ну еще бы, — сказал капитан, — вы еще будете
счастливой.
Партизан, держась за стремя, шагал рядом с конем
капитана; подняв голову, он вдруг заявил:
— Я раньше куру не мог зарезать. В хоре тенором
пел. Пчеловод — профессия задумчивая. А сколько я
этих гитлеровцев порезал! — Он всплеснул руками. — Я
человек злой, обиженный!
Солнце поднялось выше. В бурой залежи уже просве¬
чивали радостные, нежные зеленя. Немецкие лошади
прижимали уши и испуганно вздрагивали, шарахаясь от
гигантских деревьев, роняющих на землю ветвистые те¬
ни.

m
Когда капитан вернулся из госпиталя в свою часть,
товарищи не узнали его. Такой он был веселый, возбуж¬
денный, разговорчивый. Громко смеялся, шутил, для
каждого у него нашлось приветливое слово. И все время
искал кого-то глазами. Товарищи, заметив это, догада¬
лись и сказали, будто невзначай:
— А Михайлова снова на задании.
На лице капитана на секунду появилась горькая мор¬
щинка и тут же исчезла. Он громко сказал, не глядя ни
на кого:
— Боевая девушка, ничего не скажешь. — И, одернув
гимнастерку, пошел в кабинет начальника доложить о
своем возвращении.
1942

• МЕРА ТВЕРДОСТИ
Еще не смолкло тяжкое дыхание удаляю¬
щегося боя.
Красное солнце, опутанное пыльными облаками, мед¬
ленно падало на запад. Одиночные танки продолжали
неторопливо сползаться к пункту сбора.
Березовая роща, иссеченная осколками, стояла сов¬
сем прозрачная. Стеариновые стволы деревьев резко
выделялись в фиолетовых сумерках.
В израненной березовой роще собрались коммуни¬
сты танкового десанта. Они обсуждали итоги боя. И ког¬
да закончилось обсуждение, комиссар Шатров сказал:
— Товарищи, тут поступило одно заявление. Необ¬
ходимо его разобрать.
Это заявление было от бойца Гладышева. Он обвинял
другого бойца, Похвистнева, в трусости.
Сам Гладышев отсутствовал: он находился в госпи¬
тале.
Когда Похвистнева попросили дать объяснение, он
долго не мог говорить. Он выглядел больным, подавлен¬
ным тяжестью обвинения и всем случившимся.
Оба они работали у ручного пулемета. Гладышев —
первым номером. Похвистнев — вторым. Оба они сиби¬
ряки и в равной степени гордились этим. Пожилые, сте¬
пенные, они пользовались уважением у бойцов.
За время войны подразделение, в котором находились
Гладышев и Похвистнев, потеряло одиннадцать человек;

42$
шесть из них, хотя и погибли, продолжают существовать
в памяти бойцов. О них говорят до боя, после боя, на них
ссылаются, когда нужно найти решение, когда, казалось
бы, ничего уже решать нельзя.
Имена остальных пятерых забыты. Они были тихими
людьми и погибли, не вызвав в сердце ничего, кроме жа¬
лости.
Так уж водится на войне. Одни, умирая, остаются
жить в нас, другие уходят навсегда бесследно. Смелые
предпочитают смерти буйную драку до последнего вздо¬
ха. Ленивые души расстаются с телом легко, не то что
яростные и непокорные.
Гладышев предпочитал всем видам оружия гранаты
«Ф-1». Он доставал их, где только можно, и запасался
впрок. Запалы он носил в карманах гимнастерки, как
газыри или как вечные перья, зажимая ткань плоскими
рычагами взрывателей.
Высокий, худой, сутулый, с темными, глубоко впав¬
шими глазами, с руками длинными и от природы и отто¬
го, что ходил немного сгорбившись, Гладышев напоминал
цыгана-лошадника.
В жизни своей он переменил много профессий, объез¬
дил страну, участвуя в великих стройках, много повидал,
вытерпел. Невзгоды фронтовой жизни переносил с лег¬
костью бывалого человека.
Он умудрялся за ночь выстирать портянки и просу¬
шить на своем теле, обмотав вокруг бедер. Когда, каза¬
лось, на земле нет сухого места для ночлега, он находил
его. Брился он одним-единственным лезвием безопасной
бритвы, правя его о внутренние стенки граненого ста¬
кана.
На привале вокруг его котелка всегда собирались
бойцы. Гладышев умел говорить едко, насмешливо, ум¬
но.
...Однажды бойцы шли по дымящейся пылью дороге.
На черной груде камней сидела старая женщина, скорб*
ная и неподвижная. Похвистнев отделился от бойцов*
подошел к женщине, и все видели, как он снял с плеч ве¬
щевой мешок и стал его развязывать.
Через несколько дней проверяли «НЗ». У Похвистне-
ва «НЗ» не оказалось. Он сказал, что «НЗ» съел, и по¬
лучил за это взыскание.
Вечером Гладышев выговаривал ему;

т
— Ты подло сделал. Знала б старуха, что ты ей да¬
ешь, она бы тебе этой консервной банкой башку рас¬
шибла. Видел, чего народ терпит? И он знает, за что
терпит, за что тебе свой последний кусок хлеба отдает.
Ты доброго из себя не строй. Он от тебя не доброты, а
злости требует. Мне банки консервов не жалко, мне
обидно, что у тебя башка не в ту сторону работает.
Похвистнев недоуменно пожал плечами. Он был из
тех спокойных, рассудительных людей, которые могут
мириться с любыми неудобствами, но никогда не поже¬
лают добровольно усугубить их, если не будут вынужде¬
ны к этому людьми более жестокой, прямой и сильной
воли.
И доброта его была такая же ленивая. Он предпочи¬
тал душевный покой жестокому упорству, направленно¬
му к одной цели.
В десантники Похвистнев пошел потому, что пошел
Гладышев. Он привязался к Гладышеву и не хотел с ним
расставаться.
Неутомимый и деятельный, Гладышев сам не заме¬
чал, как в пылу своей неукротимой энергии он частенько
делал то, что полагалось делать Похвистневу.
Гладышев был слишком нетерпелив. И когда он ви¬
дел, как медленно возится с топором или лопатой По¬
хвистнев, он вырывал у него инструмент и заканчивал
работу сам.
Жили они дружно, и Гладышеву было удобно, что
Похвистнев ему ни в чем не перечил.
Как-то отбирали добровольцев для опасной операции.
Похвистнева в числе желающих не оказалось. Гладышев
ушел с другим вторым номером. Потом Гладышев спро¬
сил Похвистнева, почему он не пошел.
Похвистнев сказал:
— Я человек семейный, зачем зря на рожон лезть!
Хотя Похвистнев ни разу не спрашивал Гладышева,
есть ли у него семья, — по замашкам Гладышева он был
твердо убежден, что тот холост.
Гладышев сощурился и, глядя на Похвистнева с тем
выражением на лице, какое у него обычно бывало, когда
он, лежа у своего пулемета, целился, резко сказал:
— Не отец ты своим детям, а родитель только. Если
б ты отец был, так ты бы в бой, как на спасение своих
детей, кидался. Понял?!

42?
Впрочем, они быстро помирились: Гладышев не был
злопамятным, а Похвистнев вообще не любил ссориться.
Теперь — о той операции, итоги которой обсуждали
коммунисты-десантники и события которой послужили
поводом для заявления Гладышева, обвинявшего своего
друга в таком тяжелом преступлении, как трусость.
В 6.20 29 августа танки с десантниками прямо с мар¬
ша удачно миновали проходы, проделанные саперами в
минных полях. Прорвав проволочные заграждения, они
сокрушили передний край вражеской обороны огнем и
ворвались в населенный пункт, где располагались вторые
немецкие эшелоны.
Десантники, покинув танки, в центре населенного
пункта вступили в бой с пехотой врага.
Гладышев, еще сидя на танке, сорвал предохрани¬
тельную чеку с гранаты «Ф-1». Спрыгнув на землю, он
остановился, ища глазами, куда бы ее метнуть.
Но тут из дверей каменного дома, по-видимому быв¬
шей нефтелавки, выскочил дюжий немецкий солдат. Уви¬
дев Гладышева, солдат кинулся на него.
Гладышев не мог выпустить из рук гранату, потому
что она тогда взорвалась бы. Бросить ее тоже нельзя: ос¬
колками поразило бы его самого. Подпустив солдата,
Гладышев кулаком, утяжеленным зажатой в нем грана¬
той, ударил его по голове. Немец упал.
От сильного удара Гладышев разбил себе пальцы.
Боясь, как бы ослабевшие от боли пальцы не разжались
сами собой, он быстро перехватил левой рукой гранату
и, когда уже взрыватель щелкнул, метнул ее внутрь ка¬
менного здания.
Все это произошло так быстро, что Похвистнев, дер¬
жа в обеих руках коробки с дисками, не успел даже
выпустить их, чтобы броситься на помощь. Крикнув По-
хвистневу, Гладышев ворвался внутрь здания, держа но¬
вую гранату в левой руке. Но там уже все было кончено.
Примостившись возле пробитого над самым полом
квадратного отверстия в стене, — сюда, наверное, рань¬
ше вкатывали с улицы бочки с керосином, — Гладышев
открыл огонь.
Похвистнев, сидя на корточках, подавал ему диски.
Немцы, пропустив наши танки, попытались встретить
идущую за ними пехоту огнем. Но десантники не давали
им сосредоточиться для круговой обороны в траншеях,
пересекающих поселок.

т
Тогда противник стал стрелять из противотанковой
пушки по зданиям, где закрепились наши автоматчики.
От прямых попаданий бронебойных снарядов обру¬
шилась кровля нефтелавки.
Огромная двутавровая железная балка, поддержи¬
вавшая свод, рухнула вместе с обломками стропил.
Когда оглушенный Похвистнев открыл глаза и пыль
рассеялась, он увидел, что двутавровая железная балка
придавила вытянутые ноги Гладышева. Кровь, пропиты¬
вая обломки извести, делала их красными, как куски
мяса.
Похвистнев сначала подумал, что Гладышев убит.
Но почти в то же мгновение пыльный ствол пулемета
затрясся и длинное трепетное пламя протяжной очереди
забилось на конце ствола.
Похвистнев вскочил и попытался поднять балку. Но
он не смог даже пошевелить ее, заваленную обломками
каменной стены и бревнами стропил. Вид неестественно,
косо, вверх торчащей из-под обломков голени Гладыше¬
ва с обнаженной розовой и чистой костью вызвал у него
тошнотную тоску отчаяния.
И вдруг Гладышев, не поворачивая головы, сипло и
повелительно произнес;
— Подавай!
Похвистнев бросился к коробке с дисками, но не мог
открыть ее, так у него тряслись мокрые пальцы.
— Подавай! — со стоном повторил Гладышев и вы¬
ругался.
Этот подавленный стон словно образумил Похвист¬
нева. Тот вскочил, бросился к дверям и живо прогово¬
рил:
— Степа, друг, ты потерпи, я сейчас. — И выбежал
на улицу.
— Подавай, сволочь! — хрипел Гладышев, силясь до¬
тянуться до коробки с дисками.
Похвистнев бежал, не обращая внимания на визжа¬
щие вокруг него пули. Мина разорвалась у самых ног.
Осколки каким-то чудом перелетели через голову.
Он бежал без пилотки, с белым от известковой пыли
лицом и слезящимися, невидящими глазами.
Сослепу он провалился в траншею и упал на немец¬
кого пулеметчика. Борясь с ним, он задушил его голыми
руками. Выбравшись, он продолжал бежать дальше, не
замечая, что лицо его порезано ножом.

429
Когда Похвистнев вернулся с бойцами в разрушен¬
ное здание нефтелавки, он увидел Гладышева, лежаще¬
го ничком на теплых расстрелянных гильзах. Коробки с
дисками Гладышеву удалось подтянуть к себе, набросив
на них поясной ремень.
Заметив Похвистнева, Гладышев повернул к нему
почерневшее лицо и хотел плюнуть. Но снова в изнемо¬
жении упал на расстрелянные гильзы.
Бойцы не смогли приподнять балку. Только с по¬
мощью тягача удалось освободить раздавленные ноги
Гладышева.
Вот все как было.
Теперь на партийном собрании мы разбираем заявле¬
ние Гладышева.
Лунный свет проникает сквозь редкие белые стволы
деревьев, как белое зарево осветительной ракеты.
А Похвистнев — вот он стоит перед нами, подавлен¬
ный, и в глазах у него слезы.
1942

ф лейтенант колобухин
Он был подтянут, одет безукоризненно и да¬
же щеголевато. Не то что пальца, лезвия
ножа не просунуть было за пояс, так он затягивался. Го¬
ленища сапог сверкали, как черные зеркала. Меховые
варежки он отгибал манжетой наружу. Жесткое лицо
его с прищуренными глазами лупилось от частого бритья,
а на скулах играли блики. Так выглядел лейтенант Алек¬
сандр Колобухин.
Стремительная тактика современной войны породила
новый вид войскового подразделения — штурмовые груп¬
пы. Внезапностью, быстротой действий они вынуждают
противника к самому смертельному из всех видов боя—
к ближнему бою. Бойцов, с честью ведущих себя в таком
бою, навечно связывает дружба людей, повидавших кое-
что такое, что не всякому дано увидеть. Плохих в таких
подразделениях не держат. А лейтенант Александр Ко¬
лобухин был командиром штурмового отряда.
До войны Колобухин был знатным человеком.
На Дальнем Востоке, в Приморском крае, бригады
шахтеров, которые, рубая уголь, пускали лавы, неисся¬
каемые, как реки, — только это были черные, каменные
реки, — хорошо знают и помнят Колобухина, одного из
первоклассных мастеров своего дела.
Но старой славой не живут. Когда Колобухин прибыл
на фронт и его спросили, не тот ли он самый Колобухин,
он ответил:
— Не тот.

431
Ибо гордость пришедших от мирного труда к трудно¬
му воинскому делу бывала частенько уязвленной:	как
всякое мастерство, воинское мастерство дается не сразу.
И только после одиннадцати месяцев войны лейтенант
признался, что он тот самый Колобухин.
— Теперь я собой доволен, — сказал Колобухин, —
теперь мне стесняться нечего, поскольку я себя не уро¬
нил.
Как бы бешено и яростно ни протекал бой, Колобухин
ни на секунду не упускал нити умного и точного расче¬
та. Он властвовал на поле боя. Предугадывая намерения
противника, он словно принимал команду и над врагом,
заставляя его делать то, что ему, Колобухину, в данный
момент нужно. И поэтому, хотя ближний бой самый
смертельный, в подразделении Колобухина потери были
всегда ничтожны.
Принимая нового бойца, Колобухин разговаривал с
ним примерно так:
— Ты про меня слышал?
— Как же, — почтительно говорил боец.
— Небось говорили — храбрый.
— Точно, — соглашался боец.
— А я не храбрый. Я пугливый, — неожиданно за¬
являл Колобухин. И, став вдруг суровым, наставительно
и раздельно пояснял: — Если фашист по мне огонь ве¬
дет, считаю: бежать надо. Куда бежать? А туда, к нему.
Вполне нормально. Из артиллерии по мне садят? Садят.
Из минометов. Из пулеметов тоже. Неприятно? Именно!
Я на двести метров выкинулся. Артиллерийский огонь
где? Позади. Я еще на сто. Мины где? Сзади. Я еще на
пятьдесят поднажал — пулеметы за спиной палят. Тиши¬
на. Спокойствие. Благодать. Теперь еще чуть — и будьте
здоровы. Шуми и действуй. Допустим, фашистов на дан¬
ном этапе больше. Очень приятно. В кучу бить легче, чем
в одинокого человека? Легче. Бей и будь гордым. И тут
они запаникуют. Почему? Почему они, а не ты? Очень
просто. Ты один, а их несколько, — выходит, хуже ни¬
чего для себя не придумаешь. Считай, что влип, рази
хладнокровно, — вроде как тебе теперь все равно. Но
враг тоже мыслит, у него своя арифметика. Знают, что
их много, а нас мало, Каждый хочет спасти себя и на

т
другого надеется. А ты бей из автомата и наблюдай их
глупость.
— По-вашему выходит, они так, чурки, — сомневал¬
ся боец.
— Никак нет. Они соображают. Но ты свое сообра¬
жение имей.
И чтоб окончательно убедить бойца, Колобухин спра¬
шивал:
— Слышал, как я верхом на немецком танке ездил?
— Нет, — отвечал боец. Он уже слышал от других,
но послушать самого Колобухина ему лестно.
— Ну, заскочил-то я на него сдуру, — говорил Коло¬
бухин небрежно и почему-то обиженным тоном, — сго¬
ряча за свой принял. Мы тогда десантом ходили. Потом
гляжу — не наш танк. Ошибку допустил. А он уже на
полном газу. Такая неприятность! Завезет, думаю, в не¬
известное направление. И тут я решил с ним в жмурки
сыграть. Скинул с себя плащ-палатку и прикрыл смот¬
ровые щели. От ветра она как прилипла. Сослепу он ме¬
ня сначала чуть было не сбросил на ухабах, но потом за¬
тормозил. Щелк-щелк, открывается крышка. Из башни
фашист: в чем, мол, дело? Но я ему объяснять не стал.
Сработал из автомата и давай внутрь сыпать. Вот толь¬
ко водителя не мог достать, железный карниз мешал. Во¬
дитель стряхнуть меня решил. Дал полный газ, и ну об
деревья стучаться, потом в хату вмазал, чтобы меня об
стену стереть. Ушибся я, конечно, очень. Ну, он себе то¬
же гусеницы порвал и застрял, как свинья в подворотне.
И вот вышло, что я загнал танк.
Но вообще Колобухин не увлекался словесностью.
В предвиденье боевого задания он подбирал мест¬
ность, схожую с той, на которой придется действовать
его подразделению, и отрабатывал будущее сражение,
гоняя бойцов до седьмого пота.
— Пот не кровь, — кричал Колобухин, — давай ве¬
селее!
Если подразделению приходилось действовать совме¬
стно с ПТО или минометчиками, он обязательно водил
своих бойцов к ним в гости.
— Будем знакомы, — говорил Колобухин огневи¬
кам. — Вот глядите на моих орлов, какие под вашей от¬
ветственностью будут действовать. Уважайте!
Знакомство это Колобухин устраивал, исходя из про¬
стого расчета; огневикам останутся памятными живые

43В
лица его бойцов, которых они должны поддержать в
напряженные мгновения, когда те пойдут на сближение
с противником; тем воодушевленнее будет их мастерст¬
во. У бойцов же Колобухина останется неиссякаемая
уверенность, что огневики не подведут и что они вообще
народ надежный.
Кстати сказать, во встречах этих на первый взгляд не
было ничего такого, что указывало бы на сердечную
дружбу двух родов войск. Наоборот, они всегда сопро¬
вождались взаимными упреками и довольно-таки обид¬
ными шуточками и розыгрышем. Но тут уж ничего не по¬
делаешь. Внешне грубоватый и насмешливый характер
русского человека — только оболочка, защитная оболоч¬
ка застенчивости, нежности, доверчивости, любви не¬
обыкновенной.
...Два раза мы обрабатывали передний край против¬
ника артиллерией. И оба раза он встречал нашу пехоту
плотным огнем. Как только орудия начинали бить по пе¬
реднему краю, враг отходил в глубину, оставляя в дотах
лишь гарнизоны. Едва мы переносили огонь в глубину,
гитлеровцы бежали по ходам сообщения обратно к пе¬
редовым траншеям, залегали в них и били по нашей не-»
хоте.
И вот Колобухин явился к командиру части и доло¬
жил свой план. Замысел был до предела ясным. Ночью
бойцы штурмовой группы в определенных пунктах про¬
сочатся в расположение противника. Артиллерия откро¬
ет огонь по переднему краю. Фашисты покинут траншеи
и побегут в ходы сообщения. Артиллерия переносит
огонь в глубину, фашисты бегут по ходам сообщений об«
ратно — здесь их бьют автоматчики.
— Сигналы? — спросил командир.
— Сигналов особенных не надо, — сказал Колобу¬
хин,—будем действовать по расписанию, по часам. План
точный.
Теплый, с какого-то океана занесенный ветер не ос¬
тывал даже к ночи. И поэтому лужи не замерзали, отряд
мог идти бесшумно.
В проволочных заграждениях и ажурных трубах спи¬
рали Бруно саперы заранее прорезали проходы. Но каж¬
дую пядь прохода приходилось просматривать и прощу-

пывать заново: враг мог с вечера обнаружить проход и,
не заделывая его, установить на тропе минные ловушки.
Продвигались по одному. Пока один полз, другие ле¬
жали, прилипнув к влажной земле, вслушиваясь. Доста¬
точно одного неловкого движения, чтобы вся тишина
треснула и обрушилась огнем.

435
Дно извилистой балки служило лучшим скрытым под¬
ступом к кустарнику, где был назначен рубеж скопле¬
ния. Но так могли думать и враги. И Колобухин повел
бойцов не по балке, а по брошенным, оползшим, старым
окопам, наполненным тяжелой талой водой.
Брели, склонившись, прижимаясь грудью к воде, и,
если у кого всплескивало под ногой, все останавливались
и ждали.
В кустарнике сохранился снег. Он был почти сухим,
и люди лежали на этом снегу в мокрой одежде.
Колобухин, оставаясь верным себе, произнес одними
губами:
— Продукты здесь хорошо хранить, не испортятся.
Как в леднике.
Потом он вынул фонарь со стеклом, заклеенным чер¬
ной бумагой. Бумага в одном месте была проколота бу¬
лавкой, и узкий, как паутина, луч повис на циферблате
часов.
— Вот немного остынете, — сказал Колобухин, — и
скоро начнем.
Все произошло так, как рассчитал Колобухин.
В момент переноса огня в глубину бойцы пробрались
в немецкие траншеи. Саперы взорвали два бетонирован¬
ных дота вместе с гарнизонами. В изгибах ходов сообще¬
ния стали автоматчики. В колодцы для сброса воды «за¬
лезли бойцы, которые должны были пропустить мимо се¬
бя врагов и бить им в спины гранатами. Два ручных пу¬
лемета и один немецкий станковый выставили наружу,
чтобы вести огонь, если фашисты попытаются вылезать
из ходов сообщения.
Схватка была короткой, кровавой и очень ожесточен¬
ной.
На следующий день нам удалось повидать место боя.
В тесных и длинных канавах протекала вода. Отвесные
стены канав были иссечены бороздами пуль; в тех ме¬
стах, где рвались гранаты, земля оползла и из нее торча¬
ли обломки креплений. На дне канав лежали трупы вра¬
жеских солдат. Их было много.
Вечером мы увидели Колобухина с его бойцами у тан¬
кистов. Похлопывая ладонью по броне танка, Колобухин
небрежно говорил;

— Из него видимость куцая, да и сам заметен, как
амбар какой-нибудь. — И, оглядываясь на своих бойцов,
он подмигнул и добавил: — Разве что по пути, потому
можем к вам попроситься, а так ни в жизнь.
Высокий черный танкист, пытаясь скрыть обиду на¬
пускным равнодушием, сказал:
— Вы только бечевками привяжитесь: растрясем по
дороге, потом езди, собирай вас.
— Веревки мы захватим обязательно, — в тон ему от¬
ветил Колобухин, — если завязнете, чтобы было чем вас
вытянуть.
Но хотя так, внешне язвительно, и разговаривали
друг с другом эти представители разного вида оружия,
мы догадались, что Колобухин что-то затеял.
И верно. На рассвете он посадил своих бойцов на эти
грозные машины и пошел в ответственную операцию по
спутанным тылам врага, чтобы в неразрывном и друже¬
ском взаимодействии с танкистами снова нанести смер¬
тельный удар в ближнем и неотвратимом бою.
1942

• ДЕВУШКА, КОТОРАЯ ШЛА ВПЕРЕДИ
ТУ*омандир разведывательной роты привел ее
^ в хату, где спали бойцы, и сказал веж¬
ливо:
— Вы садитесь и обождите. У нас специальность та¬
кая — днем спать, а вечером на прогулку.
Откозыряв, он щелкнул каблуками и вышел.
Пожалуй, лейтенанту козырять и щелкать каблуками
перед девушкой не следовало: на шинели у нее были пет¬
лицы без всяких знаков различия. Но в данном случае
лейтенант чувствовал себя больше мужчиной, чем коман¬
диром.
Девушка села на лавку и стала смотреть в окно.
Стекла были покрыты диковинными белыми листь*
ями. Это их вылепила стужа.
Бойцы спали на полу, укрывшись шинелями.
Прошел час, два, три, а она все сидела на лавке. Му¬
чительные припадки резкого кашля сотрясали ее тело;
наклоняясь, прижимая ко рту варежку, она пыталась
побороть приступы. И когда потом откидывалась, тяжело
дыша, опираясь затылком о стену, набухшие губы ее
дрожали, а в широко открытых глазах стояли слезы бо¬
ли, и она вытирала их варежкой.
Уже совсем стемнело.
Вошел лейтенант. Не видя впотьмах, он спросил:
— Вы тут, гражданочка?
— Здесь, товарищ лейтенант, — глуховато ответила
она»

438
Лейтенант наклонился и стал будить бойцов.
Потом он отозвал в сторону командира отделения Че-
вакова и долго шепотом давал ему какие-то указания; в
заключение громко произнес:
— Батальонный так и приказал: общее руководство
твое, а конкретное — ихнее, — и он кивнул головой в сто¬
рону девушки.
— Понятно, — сказал отделенный и стал одеваться.
Ужинали торопливо, не зажигая света. Девушка, на¬
бирая пол-ложки каши, ела так осторожно, словно каж¬
дый глоток причинял ей боль.
Видя, что она не доела своей порции, отделенный ска¬
зал:
— Вы не волнуйтесь. Подзакусить перед прогулкой—
первое дело.
— Я не волнуюсь, — тихо сказала девушка.
Сборы были короткими, молчаливыми. Заметив, как
девушка тщательно укутывала шею теплым толстым
шарфом, Чеваков сказал:
— Горлышко простудить боитесь?
Девушка ничего не ответила, и все вышли на улицу*
Круглая яркая луна висела в небе. Снег блестел.
Чеваков выругал луну и пошел впереди, но., обернув¬
шись, он сказал девушке:
— Через линию фронта, конечно, я проведу. А даль¬
ше уже вы, будьте любезны.
Девушка шла между бойцами Игнатовым и Рамишви-
ли. И когда бойцы, переходя поляну, озаренную голу¬
бым, почти прожекторным светом луны, посмотрели на
свою спутницу, они ее не узнали.
Маленькая, в больших валенках, она была не то что
одета в шинель, а скорее завернута в нее, как подросток
в отцовскую шубу, а глаза были такие хорошие, что оба
бойца смутились и отвернулись.
Когда девушка поскользнулась, Игнатов подскочил к
ней и сказал:
— Разрешите, я вас под ручку возьму.
Девушка остановилась и испуганно спросила:
— Это зачем еще?
Игнатов покраснел, несмотря на мороз. Но на помошь
ему пришел Рамишвили:
— У нас на Кавказе, барышня, полагается, чтоб
мужчина был всегда рыцарем женщины.

439
— А на фронте полагается, — хрипло сказала девуш¬
ка, — думать больше.
Рамишвили хотел ей что-то ответить, но Чеваков сер¬
дито прикрикнул:
— Разговорчики! Забыли, где находитесь!
Перешли линию фронта часам к двенадцати. Вошли
в лес, темный, сумрачный, с лежащими на снегу ветви¬
стыми тенями. Теперь впереди шла девушка. Засунув ру¬
ки в рукава шинели, она шла быстро, хотя и семенящей
походкой. Тропинка кончилась. Через балку переправля¬
лись по пояс в снегу. Лощину пришлось переползать.
Ползли долго, часа полтора. Потом вышли на просеку.
Миновали какую-то деревушку, черную, некрасивую на
искристом, чистейшем снегу. Потом снова брели по цели¬
не, с трудом выдирая ноги из сухого, сыпучего, как песок,
снега.
И вот одно было плохо — девушка кашляла. В этой
напряженной, хрупкой тишине кашель ее, звенящий, су¬
хой, надрывистый, мог провалить все дело. И когда вы¬
шли к намеченному пункту, Чеваков сказал:
— Вы зарывайтесь пока в копну и ждите нас. Тут уж
мы сами разберемся.
— Хорошо, — прошептала обессиленная девушка,
прижимая шерстяную варежку ко рту.
И бойцы разошлись, назначив время сбора.
Прошло много времени. Тусклый рассвет освещал ма¬
товым, туманным светом землю.
Первым пришел Игнатов, потом Рамишвили. Рами¬
швили был возбужден и взволнован. Он сказал:
— Нам ее на руках носить надо. Такие сведения!
— Как же! Согласится она... — огорченно пробормо¬
тал Игнатов. И, покосившись на копну, спросил тре¬
вожно. — Замужняя, как ты думаешь?
Чеваков появился бесшумно и внезапно. Он приказал:
— В путь, ребята! — Потом схватился за голову и
восхищенно проговорил: — Какой материал! Корпусной
разведке даже не снилось...
Обратно шли другим путем. И опять впереди шла
девушка, засунув руки в рукава шинели. И опять она
кашляла и, силясь побороть кашель, прижимала шерстя¬
ную варежку ко рту.
Бойцы с гордостью смотрели на своего проводника, и
у каждого в сердце возникли нежные слова, которые еди¬
ножды в жизни произносятся для очень любимой.

ш
На большаке возле деревни Жимолости согнанные
гитлеровцами жители очищали дорогу от снега. Солдаты,
закутанные в одеяла, платки, стерегли их. Какая-то жен¬
щина лежала в обочине с поджатыми к животу ногами,
и кровь замерзла у нее на лице.
Рамишвили скрипнул зубами и стал отстегивать гра¬
нату. Игнатов снял с шеи автомат. Чеваков сказал впол¬
голоса:
— Без сигнала огня не открывать.
И вдруг девушка властно прошептала:
■— Никакого сигнала не будет!
— Это как не будет?
— Очень просто. Хотите, чтобы переколотили нас?
— Это они-то? — удивился Чеваков. — Двенадцать
облезлых фрицев! Да мы их так внезапно стукнем...
— А я говорю: не будет.
— Разговорчики отставить! — Отвернувшись от де¬
вушки, Чеваков приказал: — Слушай команду!
Но девушка не унялась. В промежутках между при¬
ступами кашля она твердила:
— Я рисковать сведениями не позволю! Слышите вы?
— Риска тут на копейку, — гордо сказал Чеваков. —
Пошли, ребята.
Девушка загородила им дорогу.
— Брось, — сказал грубо Чеваков и шагнул к ней.—
Ты что хочешь? Не видишь — люди страдают?
— Не сметь! — шепотом сказала девушка. — Я кри¬
чать буду... — И отбежала в сторону.
Чеваков подбросил наган, взвесил его на руке и, не
глядя на бойцов, скучно сказал:
— Ну что ж, видно придется уйти так.
Трудно и горько было идти обратно. Бойцы старались
не смотреть на свою спутницу. Каждая, прежде милая,
складка ее шинели вызывала отвращение, и, когда де¬
вушка падала, никто не протягивал ей руку, чтобы по¬
мочь подняться.
Солнце уже высоко стояло в небе, когда бойцы при¬
шли в штаб. Чеваков сказал девушке нехотя:
— Ты и так еле ноги волочишь, иди спать, мы и без
тебя доложим. А насчет спасибо — пускай начальство
скажет.
Девушка кивнула головой и, согнувшись, побрела в
избу.

441
Чеваков доложил командиру разведывательного ба¬
тальона о результатах разведки. Сведения, добытые бой¬
цами, имели чрезвычайную важность; их тут же шифров¬
щик передал командиру корпуса по телеграфу. Потом
комбат спросил:
— Где же Нина Богорадова? Как она себя чувству¬
ет?
— Это та, что нас водила? — сказал Чеваков. —
Дрыхнет небось без задних ног... Натерпелись мы с
ней... — Презрительно усмехаясь, он рассказал все об¬
стоятельства встречи на дороге с немецким охранным
отрядом.
Но странно, чем ядовитее говорил Чеваков о девуш¬
ке, тем сильнее лицо комбата покрывалось красными
пятнами, и дышал комбат так глубоко и учащенно, слов¬
но его кололи булавками и он должен был молча пере¬
носить боль.
И когда Чеваков кончил, батальонный, не говоря ни
единого слова, долго ходил по хате, не обращая внима¬
ния на удивленно глядевших на него бойцов. И вдруг,
резко повернувшись, он сказал глухо:
— Эта Нина Богорадова была повешена гитлеровца¬
ми в деревне Жимолости два дня тому назад. Партизаны
ворвались и спасли ее вовремя. Вы видели, как веревка
изодрала ее шею? Как она кашляет и плюет кровью? И
эта больная, раненая девушка вела себя так, как надо.
Может, своих родителей на дороге она видела, но она
знала, что сведения разведки имеют огромное значение
для исхода боя. А вы что тут о ней плетете?.. Герои! —
И, махнув рукой, батальонный сказал: — Можете идти.
Бойцы вышли и остановились. Лицо Чевакова было
бледно. У Игнатова тряслись губы. А Рамишвили, тер¬
зая на груди гимнастерку, яростно требовал:
— Пошли сейчас же у нее прощения просить! Такой
скандал, такой скандал!..
Игнатов горько прошептал:
— Тут, брат, одними извинениями дела не попра¬
вить.
— А извиниться, ребята, все-таки нужно, — медлен¬
но произнес Чеваков. — Только я думаю, таким мане¬
ром это сделать. Сейчас отряд отправляется в Жимоло¬
сти. Поспать придется отставить. А нам будет очень ин¬
тересно взглянуть на тех гитлеровцев, которые ее истя¬
зали и мучили...

т
— Мы теперь все можем, — возбужденно шептал Ра-
мишвили. — Теперь что хочу, то и делаю. Сведения
сдал — свободный человек.
— Разговорчики отставить, — деловито прервал Че¬
ваков. — Как-нибудь разберемся. После боя побреемся,
воротнички чистые и, значит, по всей форме — извиня¬
юсь. Точно?
— Точно, — единодушно согласились бойцы.
И, вскинув автоматы за спины, они пошли на опушку
леса, откуда отряд должен был наступать на Жимоло¬
сти.
Светило солнце, и снег блестел и слепил глаза.
1942

• ДОМ БЕЗ НОМЕРА
Дымящиеся дома сражались, как корабли
в морской битве.
Здание, накрытое залпом тяжелых минометов, гибло
в такой же агонии, как корабль, кренясь и падая в хаосе
обломков.
В этой многодневной битве многие дома были достой¬
ны того, чтобы их окрестили гордыми именами, какие но¬
сят боевые корабли.
Убитые фашисты валялись на чердаке пятые сутки,
убрать их было некогда.
Ивашин лежал у станкового пулемета и бил вдоль
улицы. Фролов, Селезнев и Савкин стреляли по немец¬
ким автоматчикам на крышах соседних домов. Тимкин
сидел у печной трубы и заряжал пустые диски.
Нога Тимкина была разбита, поэтому он сидел и за¬
ряжал, хотя по-настоящему ему нужно было лежать и
кричать от боли.
Другой раненый не то был в забытьи, не то умер.
Сквозь рваную крышу ветер задувал на чердак снег.
И тогда Тимкин ползал, собирал снег в котелок, растап¬
ливал на крохотном костре и отдавал Ивашину воду для
пулемета.
От многочисленных пробоин в крыше на чердаке ста¬
новилось все светлее и светлее.
Штурмовая группа Ивашина захватила этот дом пять
суток тому назад удачным и дерзким налетом, Пока шел

ш
рукопашный бой в нижнем этаже с расчетом противотан¬
ковой пушки, четверо бойцов — двое по пожарной лест¬
нице, двое по водосточным трубам — забрались на чер¬
дак и убили там вражеских автоматчиков.
Дом был взят.
Кто воевал, тот знает несравненное чувство победы.
Кто испытывал наслаждение этим чувством, тот знает,
как оно непомерно.
Ивашин изнемогал от гордости, и он обратился к
бойцам:
— Товарищи, этот дом, который мы освободили ог
захватчиков, не просто дом. — Ивашин хотел сказать, что
это здание очень важно в тактическом отношении, так
как оно господствует над местностью, но такие слова ему
показались слишком ничтожными. Он искал других
слов — торжественных и возвышенных. И он сказал эти
слова. — Эго дом исторический, — сказал Ивашин и об¬
вел восторженным взглядом стены, искромсанные пуля¬
ми.
Савкин сказал:
— Заявляю — будем достойными того, кто здесь жил.
Фролов сказал:
— Значит, будем держаться зубами за каждый ка¬
мень.
Селезнев сказал:
— Эго очень приятно, что дом такой особенный.
А Тимкин — у него нога еще тогда была целая —
наклонился, поднял с пола какую-то раздавленную ку¬
хонную посудину и бережно поставил ее на подоконник.
Фашисты не хотели отдавать дом. К рассвету они от¬
теснили наших бойцов на второй этаж; на вторые сутки
бой шел на третьем этаже, и, когда бойцы уже были на
чердаке, Ивашин отдал приказ окружить немцев.
Четверо бойцов спустились с крыши дома, с четырех
его сторон, на землю и ворвались в первый этаж. Ива¬
шин и три бойца взяли лежавшее на чердаке сено, за¬
жгли его и с пылающими охапками в руках бросились
вниз по чердачной лестнице.
Горящие люди вызвали у фашистов замешательство.
Этого оказалось достаточно для того, чтобы взорвалась
граната, дающая две тысячи осколков.
Ивашин оставил у немецкой противотанковой пушки
Селезнева и Фролова, а сам с двумя бойцами снова вер¬
нулся на чердак к станковому пулемету и раненым.

445
Немецкий танк, укрывшись за угол соседнего дома,
стал бить термитными снарядами. На чердаке начался
пожар.
Ивашин приказал снести раненых сначала на четвер-
ный этаж, потом на третий. Но с третьего этажа им при¬
шлось тоже уйти, потому что под ногами стали провали¬
ваться прогоревшие половицы.
В нижнем этаже Селезнев и Фролов, выкатив орудие
к дверям, били по танку. Танк после каждого выстрела
укрывался за угол дома, и попасть в него было трудно.
Тогда Тимкин, который стоял у окна на одной ноге и
стрелял из автомата, прекратил стрельбу, сел на пол и
сказал, что он больше терпеть не может и сейчас попол¬
зет и взорвет танк.
Ивашин сказал ему:
— Если ты ошалел от боли, так нам от тебя этого не
нужно.
— Нет, я вовсе не ошалел, — сказал Тимкин, — про¬
сто мне обидно, как он, сволочь, из-за угла бьет.
— Ну, тогда другое дело, — сказал Ивашин. — Тог¬
да я не возражаю, иди.
— Мне ходить не на чем, — поправил его Тимкин.
— Я знаю, — сказал Ивашин, — ты не сердись, я об¬
молвился.
И он пошел в угол, где лежали тяжелые противотан¬
ковые гранаты. Выбрал одну, вернулся, но не отдал ее
Тимкину, а стал усердно протирать платком.
— Ты не тяни, — сказал Тимкин, держа руку протя¬
нутой. — Может, ты к ней еще бантик привязать хочешь?
Ивашин переложил гранату из левой руки в правую:
— Нет, уж лучше я сам.
— Как хочешь, — сказал Тимкин, — только мне сто¬
ять на одной ноге гораздо больнее.
— А ты лежи.
— Я бы лег, но, когда под ухом стреляют, мне это на
нервы действует. — И Тимкин осторожно вынул из руки
Ивашина тяжелую гранату.
— Я тебя хоть до дверей донесу.
— Опускай, — сказал Тимкин, — теперь я сам. —
И удивленно спросил: — Ты зачем меня целуешь? Что я,
баба или покойник? — И уже со двора крикнул: — Вы
тут без меня консервы не ешьте. Если угощения не будет,
я не вернусь,

446
Магниевая вспышка орудия танка осветила снег, ро¬
зовый от отблесков пламени горящего дома, и фигуру че¬
ловека, распластанную на снегу.
Потолок сотрясался от ударов падающих где-то на¬
верху прогоревших бревен. Невидимый в темноте дым
ел глаза, ядовитой горечью проникал в ноздри, в рот, в
легкие.
На перилах лестницы показался огонь. Он сползал
вниз, как кошка.
Ивашин подошел к Селезневу и сказал:
— Чуть выше бери, в башню примерно, чтобы его не
задеть.
— Ясно, — сказал Селезнев. Потом, не отрываясь от
панорамы, добавил: — Мне плакать хочется: какой па¬
рень! Какие он тут высокие слова говорил!
— Плакать сейчас те будут, — сказал Ивашин, —
он им даст сейчас духу.
Трудно сказать, с каким звуком разрывается снаряд,
если он разрывается в двух шагах от тебя. Падая, Ива¬
шин ощутил, что голова его лопается от звука, а потом
от удара, и все залилось красным, отчаянным светом бо¬
ли.
Снаряд из танка ударил под ствол пушки, отбросил
ее, опрокинутый ствол пробил перегородку. Из разбитого
амортизационного устройства вытекло масло и загоре¬
лось.
Селезнев, хватаясь за стену, встал, попробовал под¬
нять раненую руку правой рукой, потом он подошел к
стоящему на полу фикусу, выдрал его из горшка и ком¬
лем, облепленным землей, начал сбивать пламя с горяще¬
го масла.
Ивашин сидел на полу, держась руками за голову,
и раскачивался. И вдруг встал и, шатаясь, направился к
выходу.
— Куда? — спросил Селезнев.
— Пить, — сказал Ивашин.
Селезнев поднял половицу; высунув ее в окно, зачерп¬
нул снегу.
— Ешь, — сказал он Ивашину.
Но Ивашин не стал есть, он нашел шапку, положил в
нее снег и после этого надел себе на голову.
— Сними, — сказал Селезнев. — Голову простудишь.
Инвалидом на всю жизнь от этого стать можно.
— Взрыв был?

447
Селезнев, держа в зубах конец бинта, обматывал им
свою руку и не отвечал. Потом, кончив перевязку, он
сказал:
— Вы мне в гранату капсюль заложите, а то я не
управлюсь с одной рукой.
— Подорвал он танк? — снова спросил Ивашин.
— Я ничего не слышу, — сказал Селезнев. — У меня
из уха кровь течет.
— Я как пьяный, — сказал Ивашин. — Меня сейчас
тошнить будет. — И сел на пол. А когда поднял голову,
он увидел рядом Тимкина и не удивился, а только спро¬
сил: — Жив?
— Жив, — сказал Тимкин. — Если я немного полежу,
ничего будет?
— Ничего, — сказал Ивашин и попытался встать.
Селезнев положил автомат на подоконник и, сидя на
корточках, стрелял. Короткий ствол автомата дробно
стучал по подоконнику при каждой очереди, потому что
Селезнев держал автомат одной рукой, но потом он опер¬
ся диском о край подоконника, автомат перестал пры¬
гать.
Ивашин взял Селезнева за плечо и крикнул в ухо;
— Ты меня слышишь?
Селезнев кивнул головой.
— Иди к раненым, — сказал Ивашин.
— Я не умею за ними ухаживать, — сказал Селезнев,
— Иди, — сказал Ивашин.
— Да они все равно без памяти.
Ивашин приказал Фролову сложить мебель, дерево,
какое есть, к окнам и к двери дома.
— Разве такой баррикадой от них прикроешься? —
сказал Фролов.
— Действуйте, — сказал Ивашин, — выполняйте
приказание.
Когда баррикада была готова, Ивашин взял бутылку
с зажигательной смесью и хотел разбить ее об угол ле¬
жащего шкафа. Но Фролов удержал его:
— Бутылку жалко. Разрешите, я ватничком. Я его в
масле намочу.
Когда баррикада загорелась, к Ивашину подошел
Савкин.
— Товарищ командир, извините за малодушие, во я
так не могу. Разрешите, я лучше на них кинусь,
— Что вы не можете? — спросил Ивашин,

— А вот, — Савкин кивнул на пламя.
— Да что мы, староверы, что ли? Я людям передыш¬
ку хочу дать. Немцы увидят огонь — утихнут, — рассер¬
дившись, громко сказал Ивашин.
— Так вы для обмана? — сказал Савкин и рассмеял¬
ся.

449
— Для обмана, — сказал Ивашин глухо.
А дышать было нечем. Шинели стали горячими, и от
них воняло паленой шерстью.
Пламя загибалось и лизало стены дома, высунувшись
с первого этажа. Когда налетали порывы ветра, куски ог¬
ня уносило в темноту, как красные тряпки.
Немцы, уверенные, что с защитниками дома поконче¬
но, расположились за каменным фундаментом железной
решетки, окружавшей здание.
Вдруг из окон дома, разрывая колеблющийся занавес
огня, выскочили четыре человека и бросились на фаши¬
стов. Фролов догнал одного у самой калитки и стукнул
его по голове бутылкой. Пылая, гитлеровец бежал еще
некоторое время, но скоро упал. А Фролов лег на снег и
стал кататься по нему, чтобы погасить попавшие на его
одежду брызги горючей жидкости.
Лежа у немецкого пулемета, Савкин сказал Ивашину:
— Мне, видать, в мозги копоть набилась, такая голо¬
ва дурная!
— В мозг копоть попасть не может, это ты глупости
говоришь, — сказал Ивашин.
На улицу выполз Селезнев, поддерживая здоровой ру¬
кой Тимкина.
— Ты зачем его привел? — крикнул через плечо Ива¬
шин.
— Он уже поправился, — сказал Селезнев. — Он у
меня за второго номера сойдет. Нам все равно лежать, а
на вольном воздухе лучше.
И снова под натиском фашистов защитники дома вы¬
нуждены были уйти в выгоревшее здание.
На месте пола зияла яма, полная золы и теплых об¬
ломков. Бойцы стали у оконных амбразур на горячие
железные двутавровые балки и продолжали вести огонь.
Шли шестые сутки боя. И когда Савкин сказал жа¬
лобно, ни к кому не обращаясь: «Я не раненый, но я
помру сейчас, если не засну», — никто не удивился таким
словам. Слишком истощены были силы людей.
И когда Тимкин сказал: «Я раненый, у меня нога бо¬
лит, и спать я вовсе не могу», — тоже никто не удивился.
Селезнев, которому было очень холодно, потому что
он потерял много крови, сказал, стуча зубами:
— В этом доме отопление хорошее. Голландское. В
нем тепло было.
— Мало ли что здесь было, — сказал Фролов.
16 В. Кожевников.

ш
— Раз дом исторический, его все равно восстано¬
вят,— сердито сказал Савкин. — Пожар никакого значе¬
ния не имеет, были бы стены целы.
— А ты спи, — сказал Тимкин, — а то еще помрешь.
А исторический или какой — держись согласно приказу,
и точка.
— Правильно, — сказал Ивашин.
— А я приказ не обсуждаю, — сказал Савкин. — Я
говорю просто, что приятно, раз дом особенный.
Четыре раза немцы пытались вышибить защитников
дома и четыре раза откатывались назад.
Последний раз им удалось ворваться внутрь. Их би¬
ли в темноте кирпичами. Не видя вспышек выстрелов,
гитлеровцы не знали, куда стрелять. Когда они выскочи¬
ли наружу, в окне встал черный человек. Держа в одной
руке автомат, он стрелял из него, как из пистолета, оди¬
ночными выстрелами. И когда он упал, на место его под¬
нялся другой черный человек. Этот человек стоял на од¬
ной ноге, опираясь рукой о карниз, и тоже стрелял из
автомата, как из пистолета, держа его в одной руке.
Только с рассветом наши заняли заречную часть го¬
рода.
Шел густой, мягкий, почти теплый снег. С ласковой
нежностью снег ложился на черные, покалеченные зда¬
ния.
По улице прошли танки. На броне их сидели десант¬
ники, в своих маскировочных халатах похожие на белых
медведей.
Потом пробежали пулеметчики. Бойцы тащили за со¬
бой саночки, маленькие, нарядные. И пулеметы на них
были прикрыты белыми простынями.
Потом шли тягачи, и орудия, которые они тащили за
собой, качали длинными стволами, словно кланяясь
этим домам.
А на каменном фундаменте железной решетки, окру¬
жавшей обгоревшее здание, сидели три бойца. Они
были в черной, изорванной одежде, лица их были из¬
мождены, глаза закрыты, головы запрокинуты. Они
спали. Двое других лежали прямо на снегу, глаза их бы¬
ли открыты, и в глазах стояла боль.
Когда показалась санитарная машина, боец, лежав¬
ший на снегу, потянул за ногу одного из тех, кто сидел
и спал. Спящий проснулся и колеблющейся походкой по¬
шел на дорогу, поднял руку, остановил машину. Машина

45!
подъехала к забору. Санитары положили на носилки
сначала тех, кто лежал на снегу, потом хотели уклады¬
вать тех, кто сидел у забора с запрокинутой головой и с
глазами, крепко закрытыми. Но Ивашин — это он оста¬
навливал машину — сказал санитару:
— Этих двух не трогайте.
— Почему? — спросил санитар.
— Они целые. Они притомились, им спать хочется.
Ивашин взял у санитара три папиросы. Одну он за¬
курил сам, а две вложил в вялые губы спящих. Потом,
повернувшись к шоферу санитарной машины, он сказал:
— Ты аккуратнее вези: это знаешь какие люди!
— Понятно, — сказал шофер. Потом он кивнул на
дом, подмигнул и спросил: — С этого дома?
— Точно.
— Так мы о вашем геройстве уже наслышаны. При¬
ятно познакомиться, — сказал шофер.
— Ладно, — сказал Ивашин. — Давай не задержи¬
вай.
Ивашин долго расталкивал спящих. Савкину он даже
тер уши снегом. Но Савкин все норовил вырваться из
его рук и улечься здесь, прямо у забора.
Потом они шли, и падал белый снег, и они проходи¬
ли мимо зданий, таких же опаленных, как и тот дом, ко¬
торый они защищали. И многие из этих домов были до¬
стойны того, чтобы их окрестили гордыми именами, ка¬
кие носят боевые корабли: «Слава», «Дерзость», «Отва¬
га» или — чем плохо? — «Гавриил Тимкин», «Игнатий
Ивашин», «Георгий Савкин». Это ведь тоже гордые име¬
на.
Что же касается Савкина, то он, увидев женщину з
мужской шапке, с тяжелым узлом в руках, подошел к
ней и, стараясь быть вежливым, спросил:
— Будьте любезны, гражданочка. Вы местная?
— Местная, — сказала женщина, глядя на Савкина
восторженными глазами.
— Разрешите узнать, кто в этом доме жил? — И
Савкин показал рукой на дом, который они защищали.
— Жильцы жили, — сказала женщина.
— Именно? — спросил Савкин.
— Обыкновенные люди, — сказала женщина.
— А дом старинный, — жалобно сказал Савкин.
— Если бы старинный, тогда не жалко, — сокрушен¬
но сказала женщина. — Совсем недавно, перед войной,

452
построили. Такой прекрасный дом был! — И вдруг, бро¬
сив на землю узел, она выпрямилась и смятенно запри¬
читала: — Да, товарищ дорогой, да что же я с тобой про
какое-то помещение разговариваю, да дай я тебя обни¬
му, родной ты мой!
Когда Савкин догнал товарищей, Ивашин спросил
его:
— Ты что, знакомую встретил?
— Нет, так, справку наводил...
Падал снег, густой, почти теплый, и всем троим очень
хотелось лечь в этот пушистый снег — спать, спать. Но
они шли, шли туда, на окраину города, где еще сухо сту¬
чали пулеметы, мерно и глухо вздыхали орудия.
1943

# под ледяной крышей
Капитан Василий Никифорович Корешков
очень волновался, когда его вызывал к
себе командир дивизии.
У входа в командирский блиндаж он проверял свою
заправку, проводил маленькой жесткой ладонью по ще¬
кам, чтобы убедиться, насколько чисто выбрит, и про¬
сил адъютанта:
— Нельзя ли веничка? А то сапоги вот... — и пока¬
зывал глазами на сапоги, густо облепленные окопной
глиной.
Докладывал он всегда каким-то неестественным го¬
лосом, и глаза его при этом становились круглыми.
Когда комдив хотел поговорить о чем-нибудь неслу¬
жебном, Корешков упорно уклонялся от такого разгово¬
ра: он не хотел отойти от раз навсегда выработанной
строго официальной манеры обращаться с начальством.
Однажды комдив спросил Корешкова:
— Не кажется ли вам, Василий Никифорович, что вы
слишком подчеркиваете разницу в званиях и потому
чувствуете себя стесненно, когда в этом нет необходи¬
мости?
Корешков улыбнулся ласково и печально:
— Нет, это мне не кажется, товарищ гвардии полков¬
ник. — И с задушевной простотой объяснил: — Ведь я
тоже командир и у меня тоже есть подчиненные, но мне
вовсе не надо, чтобы они себя со мной запросто чувст¬
вовали.

ш
— Правильно, — согласился комдив.
— Разрешите, — сказал Корешков торжественно и
тихо. — Вот случай. Залегли мы недавно у минного по¬
ля. Немец фланкирующий огонь открыл. Что делать?
Ждать? Положу зря людей. Приказываю: три человека
вперед! И пошли ведь, пошли они, а уж потом мы за
ними.
— А те трое? Что ж, подорвались? — спросил
комдив.
— Точно, — сказал Корешков тоскливо. — Двое по¬
дорвались. И знали, что подорвутся, а пошли!
Ломая вздрагивающими пальцами спички, торопли¬
во закуривая и, против своего обыкновения, забыв по¬
просить при этом разрешения у старшего начальника,
Корешков вдруг неожиданно уверенно и твердо сказал:
— Вот что такое командир! И как он должен чтить
свою персону, если ему дано право такой священный
приказ отдать! — И тут же, смущенно оправдываясь за
свой приподнятый тон, Корешков закончил: — Вы изви¬
ните, что старыми словами говорю, но они правильные.
— Да, они правильные, — сказал командир очень
серьезно и больше уж никогда не пытался по-дружески
беспечным тоном обращаться к капитану Корешкову.
Властный, с нарочито подчеркнутой строгостью в об¬
ращении с подчиненными, щепетильный до крайности во
всех деталях субординации, Корешков, казалось, созна¬
тельно делал все, что могло бы вызвать нелюбовь к не¬
му. Он был мелочен и придирчив. Он не стеснялся оста¬
новить бойца и обследовать его обмундирование вплоть
до белья. Он ни о чем не спрашивал, но насущные нуж¬
ды бойцов знал отлично. Пищу брал из общего котла.
И повар считал себя самым несчастным человеком на
свете, потому что капитан не умел прощать даже про¬
стых, самых безобидных упущений.
Иное дело — в боевой обстановке: тут капитан ста¬
новился совсем другим человеком.
Какая-то мирная, успокаивающая озабоченность со¬
путствовала его словам и поступкам. Поднимаясь в ата¬
ку, он не забывал отряхнуть шинель. Подползая к пуле¬
метчикам, он неторопливо вынимал из кармана патрон
и клал его на крышку короба, чтобы проверить, словно
ватерпасом, не с перекосом ли установили пулемет. Если
видел, что боец зарывается в азарте боя, капитан
кричал:

ш
— Гордый — так ты себя втридорога цени! Пускай
их матери плачут, а свою жалей. — И, оглядываясь на
бойцов, капитан объяснял: — Фашиста умненько бить
надо. Пулю лбом ушибить только дурак может!
Если капитан замечал, что боец начинает тоскливо
колебаться в бою, он подползал и советовал:
— Неприятно, что здесь стреляют? Так в тыл назад
ступайте, отдохнете, квасу выпьете, а другие тут за вас
похлопочут...
И от этого насмешливого голоса сжималось сердце
больше, чем если бы командир пригрозил пистолетом,
приказывая идти вперед.
Корешков пришел на войну, когда ему было уже со¬
рок лет. Профессия его мирная, самая обыкновенная:
мастер ткацкой фабрики из города Ногинска. Дома у не¬
го осталось трое детей. Рост у него средний, глаза карие,
а душа необыкновенной чистоты. Так, во всяком случае,
бойцы говорили о его душе.
И вот когда высота 869.5 была взята ротой лейтенан¬
та Стожарова в ночном штурме, укрепленная линия про¬
тивника на этом участке лопнула. В прорыв устремились
наши части. Подразделению капитана Корешкова было
приказано преследовать врага. Двое суток бойцы не вы¬
ходили из боя.
Пока отступающий не оторвется, инициатива и воля
его подавлены и подчинены воле наступающего. Но если
враг вырвется, достигнет рубежа, обопрется спиной о но¬
вую линию укреплений, успеет собрать в кулак растре¬
панные части, тогда он и сам сможет нанести ответный
удар.
Весна на войне — самое тяжелое время года. Попро¬
буй окопаться, когда вода натекает в окоп быстрее, чем
ты оттуда выбрасываешь землю. В лесу лежит еще снег,
а наступишь на него — провалишься по пояс в мокрую
кашу. На полях сдобная земля нагрета солнцем, но, ког¬
да она липнет к ногам пудовыми комьями, ты ненави¬
дишь ее, эту землю.
Противник отходил по хорошей дороге, калеча ее и
минируя. Мелкие стычки с засадами изматывали наших
бойцов. Все приданные средства приходилось тащить на
руках.
Бойцы устали до предела. Только упорная ярость от
близости врага заставляла их еще держаться на ногах.
Капитану Корешкову не было нужды торопить бойцов:

455
люди сами понимали, что только в этой близости с вра¬
гом они черпают свою силу.
Но враг извернулся.
Немцы взорвали плотину. Взрывом вышибло насыпь.
Озеро вылилось через пробоину в балку.
Выгнутый, сверкающий водяной вал, вращаясь как
гигантский каток, выскочил навстречу атакующему под¬
разделению. Бойцы побежали рядом с водой, пытаясь
обогнать ее. Но вода оказалась проворнее. Люди при¬
нуждены были вернуться.
Вода лежала теперь между ними и немцами, а там,
где раньше находилось озеро, остался ледяной покров.
Сооружать переправу через балку, наполненную во¬
дой, тратить часы, когда выиграть бой могут только
минуты, или идти по голому льду и разложить людей,
как в тире мишени? Вся боль ответственности, вся го¬
речь оскорбленного воодушевления собралась теперь в
сердце капитана Корешкова.
Ледяная крыша озера медленно оседала. Лед у бе¬
регов лопался от напряжения со стальным звоном. Длин¬
ные трещины расползались по его поверхности, как чер¬
ные кривые молнии.
Капитан Корешков вышел на лед. Он бродил по не¬
му, одинокий, маленький, иногда ложился на живот и,
свесив голову, заглядывал в щели, словно потерял там
что-то. Потом он повис на локтях, спустился в трещину
и больше не показывался.
Бойцы обеспокоились. Шесть человек во главе с сер¬
жантом Ляпушкиным полезли под лед на поиски коман¬
дира. Нашли они его не скоро.
Капитан сам окликнул их откуда-то из гулкого про¬
странства опорожненного озера. А когда он подошел, в
темноте не было видно, что он улыбается, — об этом
можно было догадаться только по голосу.
— Соскучились? — спросил капитан. — Или, может,
сами додумались?
— Додумались, — радостно сказал Ляпушкин. —
Глядим, вас долго нету. Думаем: чего-нибудь случилось.
Ну и пошли.
— Так, — сказал капитан разочарованно. — Инте¬
ресно. — И строго добавил: — Штурмовать будем.
— С какой стороны именно?
— А вот, — и капитан показал на ледяную полуоб-
валившуюся поверхность озера.

ш
— Значит, по льду идти, — печально протянул Ля-
пушкин.
— Не по, а под, — поправил капитан.
— Обвалится, пожалуй? —- спросил Ляпушкин.
— Может, — сказал капитан.
— А в ямах и промоинах еще вода, — напомнил Ля¬
пушкин.
— Не высохло еще? — съязвил капитан.
Люди выходили на лед. Торжественная неторопли¬
вость сопутствовала их движениям. Пока один не спу¬
скался в трещину и не исчезал в ней, другой не следовал
за ним. У каждого бойца под мышкой было зажато по
короткому обрезку дерева.
А ледяная кровля все трещала. Лопающийся звук,
протяжный, томительный, заканчивался глухим звоном
бьющихся при своем падении льдин.
Дно озера поросло водорослями, жухлыми, как осен¬
няя, мертвая трава под снегом. Ползли, как по болоту.
Источенные водой днища льдин были дряблыми и пори¬
стыми. Из них капало. Ползли, как под сильным дож¬
дем. Лед над головами был голубым от пропитавшего
его лунного зарева. Но свету было не больше, чем от бе¬
лого ствола березы в темную ночь.
Ползли с двумя фонарями. Лед толстый, не просве¬
тит. А если бы и просвечивал, разве разглядят немцы
блуждающие белые пятна на поверхности льда, залитого
едким светом луны? А когда над головами раздвигались
трещины, фонари гасили.
Лед кренился и трещал. Бойцы подпирали ледяные
плиты кругляками, — совсем как шахтеры кровлю.
Провисшую ледяную полуобрушившуюся крышу озе¬
ра пересекала вспученная полоса, похожая на мозоли¬
стый след зимней дороги. В давние времена здесь была
плотина. Остатки этой плотины черными окаменевшими
сваями подпирали теперь лед, образуя нечто вроде длин¬
ного навеса. Капитан спешил вывести людей к старой
плотине, потому что тут, как в соляной штольне, бы¬
ло просторно и надежно. А пока приходилось рыть ру¬
ками в студеной тине, чтобы проползать под ледяными
плитами на брюхе.
Капитан полз последним. И вот тяжелая льдина, сла¬
бо скрипнув, начала сползать, осыпаться мелкими ос¬
колками. Ляпушкин бросился к капитану и, встав на ко¬
лени, опираясь руками о почву, принял на себя всю тя-

453
жесть льдины. Деревянные чурки, которые бойцы пыта¬
лись подсунуть под льдину, были вмяты в ил, словно то¬
щие колотушки.
— Вот, — сказал капитан сипло, — веселее надо ид¬
ти вперед, братцы!
Вражеские солдаты возводили укрепления вдоль кру¬
того откоса озерного котлована. Офицеры торопили их?
ожидали подхода наших основных частей, но и их све¬
жие резервы должны были прийти с часу на час.
И вдруг из трещин, расколовших лед у берега, подня¬
лись русские бойцы и молчаливо вышли на землю.
Внезапное появление наших бойцов из-подо льда, раз¬
рывы многочисленных и метких гранат советских воинов
ошеломили врага.
К рассвету преследовать уже было некого. И стали
видны лица бойцов — усталые, измученные и разные,
как были разными их наклонности, характеры, как раз<
личны были их прежние, мирные профессии.
Рухнувший лед лежал в котловане опустошенного
озера стеклянными развалинами. Солнце ломало о льди
ны свои лучи, и льдины сверкали разноцветными искри
стыми огнями.
Капитан ехал верхом на лошади, и глаза его ели
пались от пронзительного света и усталости, и он, засы
пая, ударялся лицом о прыгающую холку лошади. Тогда,
он начинал дергать повод и сердился, думая, что это ло
шадь спотыкается, но лошадь шла мирной рысью и ни ^
чем не была виновата.
1943

# ВОИНСКОЕ СЧАСТЬЕ
_"R0T> взгляните! Теперь можете предста-
вить се(5е полную картину.
Картина была такая: огромная ель; желтый ствол об¬
лит длинными светлыми слезами еще не засохшей смо¬
лы; дерево иссечено осколками, длинные борозды топор¬
щатся щепой; обтрепанная вершина; на пернатых ветвях
висит что-то темное, бесформенное.
Мой собеседник продолжал:
— Вы в сторонку отойдите. Теперь виднее. Вон гнез¬
до Чекарькова. В развилке. Я ведь уже докладывал.
Сначала Чекарьков в гнезде сидел и вел наблюдение.
Враги заметили, огонь открыли, но попасть сразу не мог¬
ли, стали рикошетными бить. Это когда снаряды прямо
в воздухе рвутся. Слезть с дерева, конечно, просто. Стес¬
няться тут не приходится. Но Чекарьков гордый, у него
престиж. Вот он вместо себя на дерево чучело. Гитле¬
ровцы потом еще двое суток били. Все насквозь изруби¬
ли. Другой, конечно, и в этом удовольствие бы получил,
только не Чекарьков, у него самолюбие особенное. Он
снова на дерево полез и глядел оттуда, сверху, будто ма¬
трос на мачте...
Нет, фашисты больше не стреляли. Что они, глупые?
На дереве кто? Покойник! Кто же на покойника снаряды
тратить будет? Неделю с этого дерева Чекарьков наблю¬
дение вел. Закачивало его, конечно, сильно. Особенно
если ветер. На здоровье даже подействовало. Похудел.

т
Недавно вот тоже Чекарьков комический номер
устроил.
Враги на лето по новому плану минное поле канто¬
вали. Приказано Чекарькову вести наблюдение. Спустя
несколько дней фашисты начали скапливаться для атаки
вон на той опушечке. Хорошо. Приготовились, ждем.
Приходит в это раздражительное время Чекарьков, на
лице усмешка, глаз прищурен.
«Товарищ командир, очень вас прошу, не пугайте вы
мне моих...».
Мы понимаем — Чекарьков подает себя. Но все-таки
обстановка. Приказываю:
«Доложите».
«Разрешите им хоть до кустиков прогуляться, полу¬
чите удовольствие».
Мы бы и так раньше этого огня открывать не стали.
Только ждать долго не пришлось.
Подорвались гитлеровцы на своем же собственном
минном поле. Только и всего. Почему подорвались? А Че¬
карьков их подвел. Они перекантовку закончили, вы¬
полз он на минное поле и проходы, которые они для се¬
бя оставили, их же минами заминировал.
Какой же у Чекарькова гонор! Он тихий. У него
и специальность тихая. На переднем крае работает. Са¬
мая тяжелая разведка...
Пойдемте, я вас по их бывшему расположению про¬
веду.
Вот здесь примерно Чекарьков и хозяйничал. Место
открытое, неприятное.
Кочки впереди сосчитать можете?
Тогда я вам скажу. Кочек этих двести семьдесят во¬
семь штук. Откуда известно? Чекарьков сосчитал. Но
главное не в этом, главное потом. В один прекрасный
день кочек прибавилось четыре лишние — значит, четыре
пулеметных гнезда. Арифметика для маленьких...
Но спрашивается: как узнать, какие кочки фальши¬
вые, какие натуральные?..
Нет, почему же невозможно! Обратите внимание. У
натуральной кочки вершинка пухлая, бурая и вроде как
вся в тонюсеньких ворсинках...
Именно — шерстяной кажется. А если вы ее лопатой
подрезали и без питания влагой оставили, что будет? У
ней вроде желтой пролысинки на макушке образуется.

461
Шерстка вянет. Мох сохнет — светлее, значит, стано¬
вится.
Когда знаешь, все просто. Но Чекарьков тоже под
кочкой сидел. Он ее два раза в сутки, словно цветок, из
котелка поливал.
Если бы он за ней, как за розой, не ухаживал, враг
и его обнаружить мог безусловно... А это колышки обык¬
новенные. Не обращайте внимания. Гитлеровцы ими
свои сектора обстрела обозначали. У каждого расчета
своя делянка. Чтоб не путаться. Немец — аккуратист.
Только подпутал Чекарьков. Их вина, ничего не подела¬
ешь. Тонкость не соблюли.
Не заметь Чекарьков лишних кочек, прогляди ои
шкурку на фальшивых, не одна б русская мать в горе
своем руки ломала. А теперь их матери плачут.
Правильно. Глаз у разведчика должен быть, как у
птицы.
Но глаз одних мало. Ум выдающийся требуется. Вер¬
немся, я вам журнал наблюдений Чекарькова покажу.
В нем все изо дня в день записано. Полная ста¬
тистика...
Вот, к примеру, пишет: «Днем слышал звук пилы.
Ночью — несколько пил. На рассвете снова пилили ча¬
са три, но чтобы кололи, слышно не было».
Так что же! Значит, не дрова заготовляют, а бревна.
Бревна — значит, дзот новый строить собираются либо
блиндаж. А в блиндаже кто жить должен? Вот то-то
же... Пополнения ждут.
Или вот тоже знаменитая запись. Наизусть помню:
«В районе переправы замечен нацист с розовым кан¬
том на погоне. Спустился под мост с шестом и долго не
вылезал оттуда».
Красиво написано?
При чем гут зрение? Не в зрении смысл. Саперы, ко¬
торые у переправы работали, у них черный кант на по¬
гонах. А у этого — розовый. Что значит?..
Именно! Танкист розовый носит.
В газетах читали, как наши гвардейцы шестнадцать
ихних танков уничтожили? Помните?.. Очень при¬
ятно!
Так вот, Чекарьков этой записью нам тогда указание
дал, откуда танков ждать. Мы противотанковые средст¬
ва подтянули. Приготовились. Отсюда и успех.

И опять обратите внимание. Если б в это время, ког¬
да их танкист под мост с жердью лазил, допустим, Че-
карьков чесался или на птичку какую со скуки глядел,

т
мы бы тогда от врагов такой танковый удар под душу
получили, что просто думать об этом неприятно.
Осторожней! Вы под ноги глядите, здесь воронка.
Вон, колокольню видите? Не там, правее. Ну, все
-равно. Колокольня в немецком расположении находи¬
лась. Должен на колокольне наблюдатель сидеть? Ага.
Так и артиллеристы думали. Требовали огонь дать. Но я
посоветовал воздержаться. Приказал Чекарькову прове¬
рить. Только на третий день на колокольню действитель¬
но наблюдатель залез. Гитлеровцы к наступлению гото¬
виться стали, и тут мы наблюдателя и сшибли. Остались
они без главного наблюдательного пункта в ответствен¬
ный момент...
Как узнали, что наблюдатель на третий день залез?
Чекарьков узнал. Он два дня за колокольней следил. На
третий день на какую-то долю секунды в ней что-то блес¬
нуло. Бинокль у наблюдателя блеснул. Он обязатель¬
но должен был блеснуть, но главное — момент
поймать!
Но чтоб поймать эту долю секунды, Чекарьков два
дня с рассвета до сумерек смотрел окаменевшими гла¬
зами и, верно, моргнуть боялся. У него после глаза
опухшие, красные были, но своего добился...
Мало сказать — волевой. У такого человека душа
должна быть твердая. Ведь не проверишь, как он там
смотрит. В глаза не заглянешь, что в них отражено.. Он
один там и только совесть — и больше никого.
А потом опять обратите ваше внимание. Где он на¬
ходится? Он в расположении врага находится. Его каж¬
дую секунду снайпер убить желает.
У человека тысячи мелких мыслей, а нужно, чтобы
одна главная была.
Понимаете теперь, как должен смотреть разведчик
и что не в однрй зоркости суть? Нужно еще что-то в
сердце иметь такое особенное...
Нет, почему же беззащитный? Наблюдателя напар¬
ники охраняют. Потом верное средство — маскировка.
Чекарьков в зимнее время, например, себе пост в брюхе
убитой лошади вырубил. Лежала она у самой немецкой
проволоки. Чекарьков и устроился, даже полочку сде¬
лал, чтоб бинокль класть. Недавно вырыл под гнилым
пнем яму, а сам пень внутри выдолбил и дырки наружу
сделал. Влез в яму, сунул голову в пень и смотрел в дыр¬

ш
ки на все направления. Много приемов всяких. Сетку
наденет, в петли веток насует и работает под куст. И ни¬
чего, получается.
Нет, скрытно не всегда удается уходить. Бывают та¬
кие моменты, когда выдавать себя приходится.
Что? Ракета? А вы не обращайте внимания: это мы
молодых тренируем прицельно ракеты посылать. Допу¬
стим, обнаружил разведчик ночью на своем секторе ско¬
пление противника. Разведчик обязан оповестить свои
войска об этом немедленно и посылает ракету. Цвет ее
зависит от рода сосредоточившихся войск. Трассой ука¬
зывает направление. Ясно? Но только после сигнала раз¬
ведчику немедля уходить нужно, поскольку он себя вы¬
дал. Автоматчики на него облаву устраивают.
У Чекарькова, например, для таких случаев особый
прием. Он не назад, к своим, ползет, а туда, к гитлеров¬
цам. Фашист его ищет позади того места, где сигнал за¬
метит. Он уверен, что человек бежать в таком случае
должен, а Чекарьков, учитывая эту гитлеровскую психо¬
логию, поступает как раз наоборот...
Как ничего не боится? У него свой страх есть. На¬
пример, простуда. Как-то у самого их расположения на
него кашель напал. Враги огонь открыли, еле ноги унес.
Теперь всегда шею шерстяным шарфом кутает, будто
тенор из ансамбля. Понятно, кому же охота помереть
от такой глупости, а он человек популярный, ему особен¬
но неловко по своей вине повреждение получить.
Риску, конечно, достаточно. Но если каждый шаг и
секунда в учете, тут не риск, а тонкий расчет.
Чекарьков работает сейчас в чистом поле. Место от¬
крытое. Но выползает он на свой пост не ночью, а с рас¬
светом. Рискует? Нет, зачем. Солнце откуда подымает¬
ся? С востока. С нашей стороны. Кому оно первому в
глаза засвечивает? Врагу!
Вот, пока тень с поля не сползла, Чекарьков и до¬
ползает. Выспался, голова свежая, видать хорошо, нем¬
ца всего освещает. А вот когда солнце заходит и тебе
в глаза светит, тут он больше на землю глядит, какие
там тени написаны. Враги самоходные пушки на выходе
из леса замаскировали. Шум моторов они своей авиа¬
цией прикрыли. Только Чекарьков их изобличил. Рису¬
нок кромки леса оказался не такой, как вчера. Ночью мы
уточнили разведку, огоньку дали. На следующий день

461
Чекарьков не только тени, но и самой опушки не на¬
шел...
Именно. Конечно, счастливым себя чувствовал.
Вы не торопитесь? Разрешите еще заметить.
На войне, видите ли, люди характер свой полностью
обнаруживают. Да я не вам, всем могу сказать, свиде¬
тельствую, что у гитлеровцев таких Чекарьковых иег и
не будет, так и запишите.
Рассказал мне все это о Чекарькове капитан Аника¬
нов, который в немецких расположениях больше време¬
ни провел, чем у себя в части.
А недавно привелось увидеть самого Чекарькова. Сно¬
ва пришлось побывать в этой гвардейской части.
Я попал на митинг, устроенный в честь прихода бой¬
цов нового пополнения. И вот на просеку вышел боец и
остановился. Он искал глазами, к кому обратиться за
разрешением присутствовать. Звезда ордена Отечествен¬
ной войны второй степени блестела у него на груди ря¬
дом со значком гвардейца. И тут мы услышали команду:
«Встать!»
Майор Лютов подошел к опоздавшему строевым ша¬
гом и первый приветствовал его. Удивлению моему не
было предела. Но когда я услышал фамилию, я все по¬
мял. Это воздали почесть мастеру. Ибо ничем другим
нельзя было лучше выразить сейчас свое уважение
к умению человека, чем это сделал майор Лютов,
боевой вожак комсомола прославленной гвардейской
части.
Я следил за выражением лица Чекарькова, за его
живыми глазами, в углах которых лежали усталые, на¬
пряженные светлые морщинки, какие бывают только у
снайперов и у летчиков. Чекарьков, обращаясь к моло¬
дым бойцам, рассказывал, каким должен быть развед¬
чик.
Чекарьков любил свое дело, как любят единственное,
главное, — воинственно и страстно любил.
И вот это выражение восторга, которое было на
лице Чекарькова, когда он рассказывал о том, каким
должен быть разведчик, я увидел и на лицах других
бойцов.
Что же касается самой ораторской манеры Чекарько¬
ва, то она была не совсем складной. Он все время держал
руки по швам, глядел в одну точку, стесняясь встретить-

ш
ся с кем-нибудь взглядом. Но лицо его было такое во¬
одушевленное и слова такие строгие, что нельзя было не
подчиниться их силе.
Наступали сумерки, серые тени ложились на землю.
Сосны стали похожими на остроконечные башни. И
опять я вспомнил то одинокое дерево, заплаканное длин¬
ными смолистыми слезами. Какое оно сейчас? Помнит
ли его Чекарьков — летящее, гибкое, с разбитыми кры¬
латыми ветвями, прекрасный живой памятник мудрой
отваге человека?
И еще я подумал о том, что в этой тяжелой войне су¬
рово состязается с врагом весь гений моего великого на¬
рода, — сколько удивительных талантов сверкает в этих
умельцах, отважных мастерах своей воинской, строгой
и священной профессии.
1944

ф ТОВАРИЩ ЕЛКИН
Елкин заботился о своем организме. Делая
заказ официантке, он внушал:
ь— Без первого, два вторых. Понятно? От жидкой пи¬
щи полнеют. Обратите внимание. — Отодвинувшись от
стола, хлопал по животу ладонью, жаловался: — Гляди¬
те, уродство какое! А был как хворостинка. — Отпустив
официантку, сообщал доверительно: — Главная моя лю¬
бовь — шашлык. Но разве в трассовой столовке его
стряпают? В Москве исторический ресторан имеется —
«Арагви». Вот там удовлетворяют человека!
— Охота тебе столько слов о жратве?
— Я же для аппетита, для соков, пусть выделяются.
И о внешности своей Елкин тоже заботился. Даже в
рабочее время носил кубанку из серого каракуля. Про¬
бривал на верхней губе узенькие, стильные усики. Входя
в помещение, тотчас вынимал из кармана круглое зерка¬
ло, гребенку и начинал налаживать пробор в поредев¬
ших волосах. Плешивость свою объяснял охотно:
— Это у меня не от аморального поведения, а от га¬
зов волосы повылазили.
— От каких еще газов?
— А вот ведешь пальбу из танка, угоришь, башку
ломит. Я даже первое время в санчасть ходил, пирами¬
дон выпрашивал. — Задумывался. — Весьма возмож¬
но, и от порошков волос повредился.

т
Зарабатывал Елкин много. Он с равным мастерством
работал на тракторе, трубоукладчике, бульдозере, даже
но новом трубогибочном агрегате. Сберегательную книж¬
ку, бережно обернутую в целлофан, носил всегда при
себе и, охотно показывая, сообщал с достоинством:
—* Прошлый месяц вместе с премией три тысячи от¬
хватил! Профессорская ставка, а?
— А ты хапуга!
— Не с того края критикуешь, — спокойно возражал
Елкин. — Получка — самый правильный показатель,
кто как работает. С моим здоровьем и квалификацией
можно п больше заработать, но я режим соблюдаю, на¬
дрываться мне врачи не велели.
— Ты что, хворал чем-нибудь?
— Нет, болезней у меня во всю жизнь никогда не
было.
— Значит, на фронте ранен?
— Я человек везучий, в бою ни разу ничем не заде¬
ло.
— Что ж ты тогда докторов беспокоишь?
— После лагеря у меня иногда бзик бывает, велели
периодически наведываться.
— Срок отбыл пли реабилитированный?
— Да я не у своих, я у немцев содержался
— Выходит, в плен взяли?
— Не взяли, а сам к ним дошел.
— Да ты что, дезертир, сволочь?
— Если ты такой нервный, так мне с тобой разгова¬
ривать неохота. Я сам нервный, только от людей скры¬
ваю.
— Нет, ты договори до конца, раз начал.
— Пропало у меня удовольствие с тобой разговари¬
вать! — сурово произносил Елкин и предупреждал: —
Больше ты ко мне с разговорами не подходи! Обижу.
Но если бы собеседник проявил выдержку и прони¬
цательность, то он узнал бы кое-что любопытное об этом
на первый взгляд не очепь-то симпатичном человеке.
Вообще плохое распознать в человеке легче, чем хо¬
рошее. Для этого ни особого ума, ни таланта не требу¬
ется. Тем более что в характере русского человека щепе¬
тильная застенчивость часто мешает ему высказывать
прямо то, что свидетельствовало бы о нем с лучшей сто¬
роны.

т
Говорят о себе такие люди обычно несколько ирони¬
чески, словно боясь, чтобы не подумали о них лучше,
чем они есть. И, словно боясь тонкости, нежности, доб¬
роты своей натуры, они защитно пользуются грубостью,
сохраняя в ней, как в корявой, жесткой скорлупе, мяг¬
кую сердцевину своего характера.
Вот, скажем, тот же Елкин пришел к заведующему
орсом просить, чтобы тот принял на работу одну женщи¬
ну. Но как он рекомендовал ее? Усевшись перед канце¬
лярским столом на табуретку, положив ногу на ногу, от¬
ставив левую руку с круглым зеркальцем и правой с
расческой раскладывая поперек лысины чахлые волосы,
говорил доверительно:
— Я, товарищ Хлебников, феминку нашел для пере¬
движной лавки, прямо закачаетесь! На что я мужчина
хладнокровный, и то все поджилки затряслись. В журна¬
лах портрет трофейной «Мадонны» помните? Так эта
гражданка получше.
Хлебников, тощий, плоский, со светлыми, рыбьими
глазами, спросил деревянным голосом:
— В торговой сети прежде работала?
— Да у ней же улыбка, Петр Игнатьевич! Под та¬
кую улыбку не хочешь, а самый ваш завалящий ассор¬
тимент раскупят!
— Пускай сначала пройдет отдел кадров!
— Да вы на нее взгляните, поговорите, составьте
объективное мнение! Я же говорю, дама потрясающая!
— Не могу брать торгового работника, основываясь
на личном впечатлении.
— Так я сопровожу ее в отдел кадров, — засуетился
Елкин, — поскольку вы, значит, не возражаете!
Хлебников предупреждающе поднял костистый блед¬
ный палец и сказал строго:
— Я не возражаю только против того, чтобы любой
гражданин проходил через отдел кадров! Но это еще ни¬
чего не означает... — помахал он пальцем.
И когда Елкин склонился, Хлебников произнес уко¬
ризненно:
— Я вас, товарищ Елкин, как механика уважаю, и
ваша рекомендация для меня много значит. Но вы, из¬
вините, сейчас, как кобель, рассуждали. Даже, я бы ска¬
зал, не совсем прилично.
Конечно, Елкину было стыдно получить от Хлебнико¬
ва такую отповедь. Елизавета Григорьевна Сорокина,

т
которую он рекомендовал в заведующие передвижной
лавкой, была совсем не посторонней женщиной, а вот
все-таки наговорил столько пошлых слов, что от болез¬
ненного стыда у него снова долго ломило затылок, как
это случалось, когда он угорал в танке после боя.
Женская красота успешно и щедро описана в творе¬
ниях многих прославленных литераторов. Мы же во из¬
бежание излишеств и расточительства изобразительных
средств сообщим самые краткие сведения о Елизавете
Григорьевне: рост средний, возраст тоже, образование
тоже.
Сказать конкретно, из каких показателей складыва¬
ется идеал женской красоты, означало бы допустить вку¬
совщину, субъективизм, впасть в ошибку.
Л в сочинениях могут совершать ошибки только ге¬
рои, но отнюдь не автор.
В природе любого человека таится художник. Чувст¬
во прекрасного присуще каждому.
Хорошая работа вызывает наслаждение, восторг,
скверная — отвращение, ярость. В конце концов подлин¬
ный мастер любой профессии — изысканный художник
своего дела.
Елкин — отличный механик-водитель. Его работой
любовались многие рабочие на трассе. Значит, у Елки-
па чувство прекрасного сильно развито, и он мог острее
чувствовать красоту Елизаветы Григорьевны, чем другие.
Но еще до войны, когда Елкин не был отличным ме-
хапиком-водителем, он увидел Елизавету Григорьевну
впервые мельком на улице. Она прошла мимо Елкина
иод руку с Алексеем Сорокиным.
Девушка лет двадцати, невысокая, гладко причесан¬
ная, с несколько великоватыми для ее худенького лица
глазами, нормального телосложения, хотя узковатая в
талии. Платье — серый креп-жоржет. Обувь — босонож¬
ки, размер тридцать пятый — тридцать шестой. В руке
сумочка из черной клеенки, издали можно принять за
лаковую. Губы некрашеные, бледные от слишком яр¬
ких глаз.
Но Елкин ничего этого не заметил. Он оказался
вдруг во власти странного ощущения мгновенной груст¬
ной утраты чего-то такого чудесного, что было больше,
и может быть, лучше, чем только что промелькнувшая
мимо девушка, хотя и вызвано ею и ей только присуще.
Сорокин познакомил Елкина с Лизой. Всегда в при¬

&7i
сутствии Лизы Елкина охватывало застенчивое оцепене¬
ние. Он стеснялся смотреть на нее. Курил, глотая дым,
разговаривал сипло, отрывисто, угрюмо потупившись,
еле двигая сухими, дымящимися губами.
— Какой у тебя приятель неразвитый! — пожалова¬
лась Лиза.
— Это он обалдел: ночами занимается, в машино¬
строительный поступить хочет. А так был веселый. — И,
рассмеявшись, Сорокин добавил: — Купил, чудак, новые
ботинки и все на них смотрит, не налюбуется.
Вскоре Лиза вышла замуж за Сорокина. И Елкин с
неожиданным облегчением избавился от этого наважде¬
ния.
Елкин был волевой и честный парень. Некоторые де¬
вушки знали его как веселого, наступательного и иници¬
ативного, но он даже думать о жене товарища считал
подлостью. Теперь он смотрел на Лизу с таким искрен¬
ним равнодушием, что вызвал неприязнь.
Ведь любая красивая женщина обижается, если вы
хотя бы в чем-нибудь, хотя бы ради объективности, не
выразите восхищения столь ценным даром природы, ка¬
ким она наделена.
После автобронетанкового училища Елкин и Соро¬
кин попали на фронт в одну часть.
В боях Елкин никогда не утрачивал тщательно обду¬
манной осмотрительности. Но не из боязни смерти. Он
берег танк.
Брезгливо очищая после боя траки гусениц от налип»
ших кусков, Елкин говорил озабоченно:
— Машина — силища! Тысяч сто цена! А расколо¬
тить ее фашист болванкой в два счета может. Кто ви¬
новат? Водитель.
— Это на гражданке. А на фронте такое забудь.
— Зачем забывать! Война — дело временное. —
Спрашивал сурово: — Чем воюем? Моторами. У кого
первого забарахлит, тот и накрылся. По-настоящему тот
фашисту могилу роет, у кого техника в лучшем состоя»
НИИ.
С фанатическим усердием он содержал танковый ди¬
зель в чистоте, присущей часовому механизму.
Про Елкина даже шутили: «У него от смерти талис¬
ман — гаечный ключ и пучок ьетоши».
Елкин всегда уклонялся, если его звали смотреть
пленных.

йП
— А зачем мне? — произносил он безразличным то¬
ном. — Нет в этом надобности. Вот развернемся в Бер¬
лине на сто восемьдесят, тогда из танка вылезу, сяду на
башню, погляжу с высоты на город, на людей просто, по-
человечески. А сейчас не могу. Сейчас я хладнокровный,
как гадюка...
Однажды на рассвете Елкин приволок на санитарных
санях дизель, снятый им с подбитого нашего танка поч¬
ти у самого переднего края противника.
Всю ночь, пока он возился у танка, немцы били из
пулеметов и минометов. Елкин получил приказ немед¬
ленно явиться к командиру корпуса.
Генерал был невелик ростом. Сух, подвижен, лицо
морщинистое, изможденное. И только глаза сверкали за¬
дором, злостью. Свежевыбритая голова была цвета пер¬
ламутра.
— Тебе кто приказал к ним на передний край ла¬
зить?
— Это я самовольно, — признался Елкин.
— Тебя же, негодяя, прикрывать пришлось, сколько
снарядов потратили!
— Мотор — вещь ценная, он дороже снарядов стоит.
Тут наша выгода.
— На твоей машине недавно новый поставили. За¬
чем полез?
— Я не для себя, я для других.
— Как же ты его один поднял?
— Треногу из бревен поставил и на талях вздернул.
У ремонтников консультировался.
— Ты что, смерти не боишься?
— Нет, боюсь. Раз у нас на одну машину меньше, у
них лишняя возможность наших ухлопать.
— А ты чего такой шепелявый?
— А вот. — Елкин раскрыл окровавленный рот. В
опухших деснах торчали обломки зубов. — Соскочила
вага и торцом поддала. Теперь обеззубел.
— Почему сразу не доложил? Такую боль стоишь
терпишь!
— Объяви вам: «Извиняюсь, зубы болят, после зай¬
ду», — вы бы меня за такой рапорт пропесочили — луч¬
ше не надо.
— На, сержант, выпей, помогает!
— Больше не могу, и так совсем пьяный. Ребята со
всей роты собрали, у кого что осталось.

т
— Пьяный, а соображаешь!
— А сила воли на что? Выйду из блиндажа, сразу
ослабну, может, такое отчудю, даже понять будет невоз¬
можно.
— А если я тебе прикажу быть как стеклышко?
— А зачем?
— Надо^ сержант, для одного дела надо. — Генерал
коротенькими шажками побегал по блиндажу, остано¬
вился, сказал сурово: — Приказываю! Немедля к ре¬
монтникам! Соберешь, проверишь, дизель установишь
на двести семидесятый и сейчас же доложишь мне
лично!
— Да я же пьяный, зубы болят невыносимо! Две но¬
чи не спал, надорванный и озябший тоже.
— Знаю, сержант, и потому, что знаю, приказываю.
К вечеру, совсем обессиленный, Елкин явился к гене¬
ралу. Доложить об исполнении приказа он не мог: так
сильно опух рот.
Генерал был не один в блиндаже. Уставившись яро¬
стными глазами на начальника разведки, он сказал:
— Не ваш пойдет, а этот, наш! Я и комиссар корпуса
рекомендуем для выполнения особого задания. — И тут
же закричал на адъютанта: — На моей машине в сан¬
бат, лечить, кормить самым что у них там есть лучшим!
И пусть каждый день докладывают мне о самочувствии!
Когда Елкин ушел с адъютантом, генерал набросил¬
ся на начальника разведки:
— Обмануть противника — ваша обязанность. Но
обмануть советского солдата не позволю! Должен знать,
на что послан! — Ласково произнес: — Да разве среди
моих танкистов найдется такой, чтобы даже мертвый
оставил в целости секретный приказ? Он же его заранее
вокруг гранаты обернет, проволокой свяжет и рванет се¬
бя вместе с ним в случае чего. Вот чем весь ваш фокус
кончится. — Заявил категорически: — Задание может
выполнить только человек, знающий, на что он идет, во¬
левой. Вот как этот солдат Елкин. А проверку я ему сде¬
лал надежней всей вашей канцелярии. Меня, батенька,
партия с семнадцатого года учит в людях разбираться,
прошел школу надежнее вашей...
Английская прославленная разведка после долгих и
доскональных изучений своих агентов не нашла ни одно¬
го, кому можно было бы с твердой уверенностью в успе¬
хе поручить задание чрезвычайной важности. Англичане

ш
предпочли живому человеку труп. Они выбросили из
подводной лодки у берегов Италии мертвеца, одетого в
мундир морского офицера. На груди у трупа была сум¬
ка, где лежал «секретный документ» с фальшивой дис¬
локацией английского флота. Сделано это было для то¬
го, чтобы ввести в заблуждение немецкий генеральный
штаб...
Вот и Елкину тоже вручили секретный пакет с фаль¬
шивым приказом, и он выехал на мотоцикле ночью с це¬
лью, чтобы этот приказ обязательно попал в руки врага.
Елкин всегда в беседах уклонялся рассказывать о
тех пытках, каким его подвергали, и только пошучивал:
— Про то, что в гестапо каждого стерилизуют, — это
брехня. Тут у меня порядок.
Поэтому подробности о том, как его там истязали,
нам неизвестны.
Но как бы ни была грубовата эта «байка» Елкина, в
ней пряталась целомудренная, застенчивая душа челове¬
ка, совершившего подвиг, душа, чуждая жажде востор¬
гов, похвал за совершенный подвиг.
Да, это в черте характера моего народа — стеснять¬
ся высоких слов о самом высоком.
И когда кто-нибудь говорит:	«Наши	опять	нового
спутника запузырили, но теперь — солнцу», — я слышу
за этим грубым словом «запузырили» застенчиво скры¬
тый безмерный восторг перед эпохальным подвигом на¬
ших талантливых людей.
Елкин мыслил о ближайшем будущем так. Всего для
всех будет обязательно хватать с макушкой. И люди
должны быть обязательно вежливыми, ласковыми, пре¬
дупредительными друг к дружке. Самая короткая в мире
рабочая неделя, — значит, будьте любезны. Допустим,
ухаживаешь с солидной целью. Не только в выходной с
ней в кино сходишь или в театр, встречайся, пожалуйста,
каждый день, вникай, подходящий товарищ или нет. А
то, когда нет времени, возможны ошибки. Нельзя толь¬
ко по выходным дням человека изучать, нужно по буд¬
ням, когда он обыкновенный, то есть самый настоящий,
какой он в натуре, а не в праздник наряженный.
И когда Елкина спрашивали, почему бы ему, холо¬
стому, не ухлестнуть за красивой заведующей передвиж¬
ной лавкой, он отвечал развязно:

т
— Красивые бабы подхалимов любят: пальто ей по¬
дай, калоши подставь, под ручку держи. А я гордый, за¬
искивать перед ними не желаю и к тому же предпочи¬
таю пухлых и толстых: такие гражданки ленивые, потом
за тебя всю жизнь не цепляются.
Слова эти он произносил лихим тоном. Но погруст¬
невшие глаза не соответствовали своим выражением
бодрому голосу.
В бетонной камере с откидными, как в вагоне, кой¬
кой, столиком и сиденьем, зимой замерзая, словно запер¬
тый в холодильнике, летом задыхаясь от жары, как в па¬
ровой сушилке, измученный пытками, от которых давно
погибло бы даже самое сильное животное, Елкин часто
лепил из хлебного мякиша лицо Елизаветы Григорьев¬
ны; уходя на допрос, он съедал его, чтобы руки и взгляд
тюремщика не коснулись этого женского лица.
Елкин не любил купаться со всеми вместе в реке. Вы¬
бирал уголок в сторонке. А уж если такого уголка не
оказывалось, лез в воду в исподнем. Когда же он пос¬
пешно одевался, можно было заметить на его теле глу¬
бокие черные полосы, будто выжженные железными
прутьями.
Сразу после войны Елкин уехал в деревню для улуч¬
шения здоровья. Поступил в МТС разъездным механи¬
ком. На свежем воздухе и от хорошей пищи быстро ок¬
реп и даже несколько округлился. Но не прошло и пол¬
года, как он стал снова тощим и нервным. Дело в том,
что Елкин выбрал Холмскую МТС не случайно.
В районе ее находилась деревушка с неблагозвуч¬
ным названием Сукино. Жители этой деревушки во вре¬
мя одного нашего неудачного танкового рейда проложи¬
ли из бревен своих изб гать через болото, и благодаря
этому Елкин спасся на танке с поврежденной пушкой от
преследования вражеских самоходок. Деревню немцы
потом сожгли.
На месте ее был создан колхоз «Красный партизан».
Значительная часть людей ютилась в землянках. Дирек¬
тор Холмской МТС рекомендовал себя так: «Я человек,
жизнью до блеска потертый. С низов до верха был под¬
нят и обратно до среднего уровня спущен. Значит, есть
закалка».
Выслушав повествование Елкина о подвиге жителей
деревни Сукино, директор заявил решительно:
— Если бы я генералом был, я им бы медали сразу

т
всем выдал, это определенно. Но в мирной обстановке
руководитель должен исходить из экономической целесо¬
образности. Сукинцы на сегодняшний день — иждивен¬
цы района. Достаточно и того, что мы их зерновой де¬
фицит за счет передовых покрываем. А ты им лес требу¬
ешь! Стимул может быть только за сегодняшние пока¬
затели, а не за вчерашние! — И посоветовал: —- Ты на¬
пиши в свою прежнюю часть, — может, по линии воен¬
ного ведомства им что-нибудь подкинут. А на мою МТС
сваливать свою благодарность за спасение военной тех¬
ники никак не получится.
Елкин сказал кротко:
— Значит, даете команду отставить?
— Выходит, так! — вздохнул директор и попросил:
-— Только ты на этом факте демагогии не разводи, не ре¬
комендую.
— Почему же мне ее не разводить? — задумчиво
спросил Елкин и пообещал со слабой улыбкой: — Разве¬
ду, и обязательно.
Чувствуя, как от волнения болезненная судорога сжи¬
мает затылок, Елкин поспешно заговорил, торопясь все
высказать, пока знакомая боль не вызовет привычной
обморочной слепоты:
— Вы эту вашу считалочку бросьте! Бедные и бога¬
тые! Богатым колхозам первым запашка, первым убор¬
ка, лучшие машины и водители! Да кто тебе позволил
таким счетом колхозный строй ломать! — уже не сдер¬
живаясь, кричал Елкин.
Директор распахнул дверь и, обратившись к дожи¬
давшимся за ней посетителям, попросил вежливо:
— Будьте любезны, прошу вас быть свидетелями. —
И приказал секретарше: — А вы его формулировочку
зафиксируйте и дайте товарищам заверить. — Потирая
руки, поощрил Елкина: — Ну, ну, давай, давай полно¬
стью и до конца.
Через некоторое время в райкоме разбирали персо¬
нальное дело Елкина.
На бюро Елкин заявил:
— Я, товарищи, признаю:	совершал проступки и
развел склоку с директором не по принципиальным по¬
буждениям, а по сугубо личным причинам. Поскольку
меня сукинцы лично спасли и я чувствую себя им лично
обязанным. Но считалочку эту* на бедные и богатые

т
колхозы, по линии пашей МТС называю вредной, и здесь
хоть до ЦК дойду, а ломать ее надо!
Елкин получил на вид за неправильное свое поведе¬
ние. Но после заседания бюро секретарь райкома спро¬
сил:
— Ты, Елкин, где ночевать собираешься? — И пред¬
ложил: — Давай ко мне. Доскажешь, почему рейд у вас
сорвался. Я сам бывший танкист, мне интересно.
Но разговор с секретарем состоялся вовсе не о вой¬
не. Расхаживая в трусах по жарко натопленной комнате,
секретарь говорил:
— Ты, Елкин, правильно слабость в работе МТС на¬
щупал. И директор ваш, верно, деляга, и мы его снимем.
Но ты тоже хорош, благодетеля из себя строить! Все мы,
кто на войне не убитые, кому-нибудь этим обязаны.
Елкин произнес упрямо:
— А я не вообще обязан, а конкретно сукинцам!
— Меня партизаны Пустошинского района выходи¬
ли. Так что ж, я туда секретарем проситься должен?
— Обязательно!
— Сучок ты упрямый!
— Какой есть, — печально согласился Елкин.
Фамилия секретаря райкома была знаменитая: Пуш¬
кин. Чернявый, невысокого роста, энергичный. Его да¬
же спрашивали: «Вы, случайно, не родственник?..»
Жена Пушкина — маленькая, худенькая, скуластая,
с большими, сиреневого цвета глазами.
Жили они бедновато. Ходила Пушкина в резиновых
ботиках, заплатанных автомобильной камерой.
Елкин спросил ее:
— Видать, на секретарскую зарплату не справля¬
етесь? Или, может, Андрей Михайлович много денег иа
книги тратит и вам на обмундирование скупится?
Пушкина улыбнулась и сказала застенчиво:
— Нет, Андрюша вовсе не скупой, он просто благо¬
дарный. Его в том бою, где он рану в голову получил,
командир танка, старший лейтенант Ефим Борисович
Егоров, спас, а сам погиб. После нашел Андрюша семью
Ефима Борисовича: жена, бабушка, трое детей. Очень
симпатичные люди. Ну и договорилась я с мужем: за то,
что он у меня живой, за свое счастье Егоровым благо¬
дарными быть. Каждые три месяца переводы шлем от не¬
известных товарищей. Разрешил нам начальник почты
такой адрес писать, когда рассказали, в чем дело.

АП
— А вы встречаетесь с этой семьей Егоровых?
— Нет, что вы! — испуганно произнесла Пушкина.
— Разве можно? А то они на нас подумали бы.
Вечером Елкин рассказывал своему дружку, тракто¬
ристу Филину, о том, какой секретарь райкома Пушкин
человек душевный. Но Филин выслушал его без особого
воодушевления. Согласился только, что такое между
бывшими фронтовиками водится.
Нахмурившись, заявил:
— Я сам, например, в неловкое положение попал.
Нужно было срочно мостишко разминировать. Из наше¬
го батальона один я за это дело взялся. Оставил ребя¬
там адрес жены, чтобы отписали в случае чего. А пос¬
ледняя мина все-таки рванула. Конечно, все убитым по¬
считали. И вот началось это самое. Шлют переводы де¬
нежные на имя супруги в благодарность за покойного.
А я живой! Одному отпишу — другой шлет. Ну прямо
хоть в газете объявление давай! Еле от них отбился! —
Задумался. — Конечно, со мной по недоразумению. А
вообще что ж, не один Пушкин. Вся партия, она такая,
про людей думать обязанная.
И вдруг Елкин взял и уехал на два года в Арктику.
— Я туда за длинным рублем погнался, — призна¬
вался он с беспечной откровенностью и рассказывал: —
Сверху донизу на тебе собачий мех. А все равно: выско¬
чишь наружу — зябко. Работа! Скребешь бульдозером,
тычешься в торосистый лед, как муха об стекло, наск¬
возь от пота взмокнешь. Бежишь к палатке, одежда на
тебе смерзается, хрустит, словно ты весь в яичной скор¬
лупе. В остальном же все культурненько, и денег собрал
кучу.
— Как жить планируешь?
— Куплю для форса «Волгу».
— Ну?!
— Взял курс на высокий уровень личной жизни.
— А не оторвался ты там у себя, на Северном полю¬
се, от обстановки?
— Зачем? Просто у меня пора такая, возраст.
Но имелся один факт, с которым следовало считать¬
ся. Супруги Сорокины -— Елизавета Григорьевна и Алек¬
сей — давно приглашали Елкина навестить их в Арма¬
вире. Вот для того, чтобы явиться туда в полном блеске
жизненного благополучия, Елкин два года и проработал
на станции «Северный полюс». Может, Елкин на что-

т
и и будь рассчитывал? Нет. Так в чем же дело? Елкин счи¬
тал себя слабодушным и опасался своего слабодушия.
Вот увидит он Елизавету Григорьевну — и вдруг размяк¬
нет, потеряет голову! Но пока совесть при нем, он беспо¬
щадно определил себе тактику и успешно проверил ее на
своих приятелях.
Явится он к Сорокиным напыщенным, самодоволь¬
ным, беспечным. Да как бы Сорокины ни были до этого
к нему расположены, скажут то же, что и другие: «Ел¬
кин салом изнутри зарос». И если Елизавета Григорьев¬
на из вежливости не скажет, все равно полная гаран¬
тия — так о нем подумает. Значит, не будет особой под¬
лости, если он ее снова увидит и теперь снова на всю
жизнь запомнит.
Но почему Елкин подозревал себя в слабодушии?
Разве не совершил он героический подвиг, выполнив
специальное задание командования? Разве слабодушный
человек мог такое сделать? Конечно, не мог.
Когда Елкина из гестаповской тюрьмы перевели в
лагерь, он держал себя развязно, говорил:
— После гестапо тут дом отдыха. А за нас факты.
— Какие такие факты?
— Исторические. Старые большевики бодро себя в
тюрьмах вели, в революцию верили. И мне есть во что
верить...
— Ты кто, политработник?
— Если другой работенки не предвидится —- могу.
С меланхолическим спокойствием переносил он изде¬
вательства охраны. Утверждал:
— Все правильно!
— Что правильно?
— По своей идеологии с нами действуют, в точности
как газеты про их зверства описывали.
— Не форсил бы ты, Елкин. У тебя только и оста¬
лось — скелет да болячки.
— Ты моего резерва не знаешь.
И здесь, в лагере, Елкин однажды совсем нечаянно
вылепил из глины лицо Елизаветы Григорьевны.
— Это кто?
— Невеста, — гордо сказал Елкин.
— Красивая. Для такой выжить стоит.
— Стараюсь, — скромно сказал Елкин.
Он бежал из лагеря, воспользовавшись налетом анг¬
лийских бомбардировщиков.

И все же у Елкина были с самим собой особые сче¬
ты, Когда гестаповцы тщательно и долго истязали его,
дабы убедиться в том, что захваченный танкист не подо¬
слан советской разведкой, Елкин выл, рыдал, молил.

431
Первое время он поступал так продуманно, считая, что,
если обнаружит твердость, он может заронить сомнение
у гестаповцев: раз человек твердый, значит, такого спе¬
циально отобрали, и тогда приказ фальшивый. А если
реагирует на мучения вполне нормально, значит, обык¬
новенный солдат-связной и приказ правильный. Но со
временем Елкин ослабел от истязаний и уже хотел сдер¬
живаться, но не мог. На всю жизнь остался у него в моз¬
гу исступленный визг, который никак не мог исходить от
человека, таким он был ужасным. А вместе с тем это
орал он, ослепший от боли и обезумевший, утративший
самого себя в этой боли. Гестаповцы перестали сомне¬
ваться. Фальшивый приказ был передан высшему коман¬
дованию, и немцы поплатились двумя моторизованными
дивизиями.
«Каждый человек воображает о себе, что он что-то
такое особенное, — признавался самому себе Елкин, —
и я тоже таким себя считал, а на поверку полезла из
меня скотина. Ребята полагают, герой. А всю правду не
знают. Теперь я в себе неуверенный, — печально думал
Елкин, —■ я себя получше считал, чем я есть. Вот что на
самом деле получается».
Елкин ни с кем не делился своими переживаниями.
Но с того времени стал на людях держаться как-то на¬
хально, самоуверенно, хвастливо, стараясь этой фаль¬
шью скрыть то, что его так глубоко терзало и беспо¬
коило. Может он всегда быть верным себе или при ка¬
ких-нибудь особых обстоятельствах снова потеряет
власть над собой и станет совсем другим, чем он есть?
Вот какие сложные чувства противоборствовали в ду¬
ше Елкина, этого уже теперь немолодого, полысевшего,
обремененного брюшком человека.
На трассу строительства магистрального газопрово¬
да, где начальником участка работал бывший секретарь
райкома, ныне инженер Пушкин, Елкин прикатил в соб¬
ственном «Москвиче».
Одет он был во все новое. Крошечная коверкотовая
кепка, вельветовая куртка на «молнии», брюки с напу¬
ском, хромовые сапоги с низко спущенными голенища¬
ми.
В таком виде он и представился Пушкину.
— Я к вам только похвастаться завернул, — объя¬
вил Елкин. —- В Армавир направляюсь к приятелю на
денек, а потом — в Сочи, покупаться, как все люди.
16 В. Кожевников,

482
Пушкин остановил самосвал и, поднявшись на под¬
ножку, сказал:
— Ты извини, Елкин, у меня сейчас самая горячка:
опрессовку трубы производим на сто двадцатом кило¬
метре, люди ждут.
— Так я вас подвезу! — с готовностью предложил
Елкин. — Зачем же на грузовике трястись! Вот легко¬
вушка, будьте любезны.
Но получилось так, что Елкин не только отвез Пуш¬
кина на сто двадцатый километр, но целые две педели
возил его на своем «Москвиче» по трассе.
Кончилось все это аварией. Ночью Елкин наскочил
на прицеп с погашенным сигналом и расколотил своего
«Москвича». Но нн Елкин, ни Пушкин не пострадали
сильно.
— У частника психология совсем другая, чем у го¬
сударственного водителя. Ответственности он не испы¬
тывает, — пытался оправдаться Елкин.
— Просто шофер ты никудышный, — сказал Пуш¬
кин, заклеивая на лице ушибы папиросной бумагой.
— Моя карьера другая: бульдозер, трактор. Тут я
властелин.
— Ну, раз ты теперь безлошадный, иди ко мне в
мехколонну, что-нибудь для тебя подберем сил на шесть¬
десят.
— А знаете, — сказал Елкин, — правильно все полу¬
чилось. Ловкая у меня судьба, сберегла от глупостей.
— Может, ты левачить на своей машине собирался?
—- строго спросил Пушкин.
— Вы меня, Андрей Михайлович, про мои планы не
спрашивайте. Поломал их вместе с машиной навсегда и
окончательно. Такая формулировка вас устраивает? —
И чтобы переменить разговор, Елкии произнес задум¬
чиво: — Когда я ихний танк своим таранил, после от пе¬
реживаний нервные лишаи по всему телу пошли, так мне
в санчасти мазь выписали, и сразу в два дня сняло. За¬
был только, как эта мазь называется.
— У нас на стройке медпункт есть. Зайдешь —
спросишь.
Светила луна. Золотистым мехом созревших хлебов
теплилась степь, и поперек нее лежал гигантский ствол
газопровода.
Взяв власть над Елкиным, Пушкин говорил уже офи¬
циально и строго:

433
— Идея газификации страны, выдвинутая на Двад¬
цатом съезде, близка по своему значению ленинской идее
электрификации. Поэтому мы, газовики, считаемся на
самом переднем крае борьбы за создание технической
базы коммунизма...
Елкин, шагая по асфальту, слушал Пушкина, но перед
глазами его в лунном, матовом свете всплывало лицо
Елизаветы Григорьевны. Тонкое, печальное, гладко заче¬
санные волосы, собранные на затылке в упругую корону.
Работа на строительной трассе газопровода при всей
насыщенности техникой требует от человека большой фи¬
зической закалки. По существу, это цех под открытым
небом. Машины и агрегаты непрерывно передвигаются
по пересеченной местности. Здесь люди лишены многих
жизненных удобств, семьи, дома.. Кочевой обиход их по¬
добен походному, армейскому быту.
Чем больше на трассу приходило новых машин, устра¬
нявших ручной труд, тем малочисленней становились
бригады и строже отбор рабочих. И ведал этим отбором
не столько отдел кадров, сколько сам коллектив бригады.
Присмотревшись к нерадивому и, после попыток при¬
учить его трудиться в темпе рабочего шага бригады, убе¬
дившись, что человек непригоден, кто-нибудь во время
перекура подходил к нему и произносил с леденящей
вежливостью:
— Ты, друг, вот что. Сходи в контору и подай заяв¬
ление по форме, как полагается, об уходе.
— Это зачем еще?
— Бригада тебя устраняет, понял? Неподходяще ты
для нас работаешь.
— Да вы кто такие, чтобы меня с производства сни¬
мать?
— Кто? Да такие же, как и ты, только вся разница—
вкалываем на полную железку, от этого—самые главные.
— Пускай прораб мне скажет.
— Он тебе этого не скажет, у него права такого нет—
тебя с работы гнать.
— Ага, значит, вы тут беззаконничаете!
— Ты обожди, мил человек, ты спокойно, умом послу¬
шай. У тебя машина стала раз, стала два, а мы должны
друг на дружку налезать. Ты свое дело не сделал — дру¬
гому нечего делать. У нас поточное производство. Взаим¬
ная зависимость. Подсобляли тебе. Глядим, что такое?
Привык. Вот ты какой воробей! Наловчился не свое кле¬

484
вать. Если бы ты рабочий был, так мы бы тебе еще ко
всему сказали, почему поспешать надо, что такое газ для
страны значит.
— А я не рабочий?
— Ты мастер отдыхать. Здесь собрались люди, ува¬
жающие друг дружку за работу.
— Может, вы бригада коммунистического труда?
— Нет, мы самые обыкновенные.
— Так чего выдумываете, выситесь?
— Мы не высимся, только на полсотни километров
впереди графика шагаем, и под ручки тебя вести охоты
больше нет. Благожелательно советуем: подавай заяв¬
ление. Нет к тебе уважения, а без этого ты тут обяза¬
тельно скиснешь.
— Ну ладно, — сдавался человек. — Дотерпите толь¬
ко до получки.
— Нет, друг, не выйдет. Бригада решила твердо, а
чтобы не сильно обидеть, меж собой сложились.
Но человек отказывался брать деньги. Его убеждали:
— Нам же дешевле тебе на дорогу дать. Возьми, до¬
рогой, не стесняйся. Придет вместо тебя крепкий маши¬
нист агрегата, мы за эту неделю две нормы вышагаем и
расход на тебя с макушкой покроем.
В буран, вьюгу, в нестерпимую жару и нескончаемые
ливни, в самых тяжелых природных условиях строитель¬
ные бригады, подобно заводскому коллективу, работали
ритмично, гордясь своей суровой самодисциплиной не
меньше, чем высокими заработками.
И когда строительная трасса магистрального газопро¬
вода проходила через населенные пункты, механики, ма¬
шинисты, экскаваторщики, бульдозеристы, сварщики,
трактористы, водители тяжелых «МАЗов» были самыми
солидными покупателями в магазинах. Почтовое отделе¬
ние отправляло крупные денежные переводы и ценные
посылки во многие районы страны с обратным адресом:
«Строительство магистрального газопровода».
Но сами строители обладали скудным имуществом,
самым необходимым для человека, ведущего походную
жизнь. Правда, были любители, которые обременяли се¬
бя телевизорами, приемниками, патефонами, музыкаль¬
ными инструментами. Обычно на трассе жили в вагончи¬
ках, в палатках, в шалашах. Зимой расселялись в дерев¬
нях по избам, снимали углы и койки, так как вагончиков
на всех не хватало. Строительные бригады растягива¬

435
лись на сотни километров, и, когда трасса долго шла по
пустынной местности, люди чувствовали себя так, как
чувствуют себя зимовщики или геологи: оторванными
от Большой земли. И это ощущение сплачивало рабочие
коллективы, понуждало взыскательно и вместе с тем за¬
ботливо относиться друг к другу.
Елкин в бригаде держал себя заносчиво, высокомер¬
но. Но товарищи по работе примирились с повадками Ел¬
кина. Они ценили властное мастерство, с каким он вла¬
дел трактором, бульдозером, экскаватором, трубоуклад¬
чиком... Бывшие танкисты сразу угадали в нем танкиста
и говорили уважительно:
— Елкин из тех, кто свой техминимум сдал в Берли¬
не, у самого рейхстага.
Бывает ли так, чтобы человек хороший работал пло¬
хо, а скверный, наоборот, работал хорошо? На производ¬
стве человек — образец дисциплины, а в быту — безоб¬
разник? Или, например, будучи невеждой, вдруг обнару¬
живает высокую культуру труда? Такие роковые вопро¬
сы терзают умы некоторой части наших драматургов, то¬
мящихся в поисках материала для построения острого
конфликта. Что касается строителей газопровода, то
они были убеждены в одном: если человек сильно и хо¬
рошо работает, значит, он любит, чтобы его уважали, и,
дорожа трудовым престижем, постарается быть даже
лучше, чем он есть, ибо ничто так не возвышает и не вы¬
прямляет человека, как восхищение его мастерством. Это
знают поэты, художники, актеры, экскаваторщики, буль¬
дозеристы, трубоукладчики и представители множества
других не менее важных профессий.
Работал Елкин на бульдозере с той грациозной, не¬
брежной уверенностью, какая бывает присуща только
высоким мастерам своего дела. Стальная многотонная
глыба бульдозера, могучим натиском выворачивающая
из земли гигантские валуны, дробящая пополам нижним
срезом щита деревья, соскабливающая пласты песчани¬
ка, словно известковую накипь, с покорным проворством
подчинялась Елкину. Тяжелые руки его, лежащие на ры¬
чагах, казалось, только отдыхали на них, и лицо его во
время работы обретало какое-то странное, сонно-спокой¬
ное выражение безмятежного властелина. Но стоило ко¬
му-нибудь восхититься мастерством Елкина, он застен¬
чиво конфузился и, словно извиняясь за что-то, объяс¬
нял:

т
— Я же танкист. Это с фронта, а не от квалификации.
Когда шофер двадцатипятитонного «МАЗа» разгова¬
ривает с шофером пятитонного грузовика, то с лица его
не сходит величаво-снисходительное выражение. Когда
молодой машинист сложного трубоочистного агрегата об¬
ращается за советом, Елкин дает ему рекомендации, над¬
менно щурясь, пренебрежительно цедя слова сквозь зу¬
бы. Но на это высокомерие мастеров никто не обижается.
Люди труда почитают умельцев и произносят благого¬
вейно имена знаменитых мастеров с не меньшим пылом,
чем поклонники всемирно известных талантов. Наслаж¬
дение своей рабочей славой столь же упоительно, как ли¬
тераторское, художническое, актерское наслаждение ус¬
пехом. Дорожа этим наслаждением и ради него, люди
самых разных профессий готовы многим поступиться в
жизни, превращая труд в подвижничество, в подвиг, и
все во имя ласкающей теплоты человеческого уважения.
Но все-таки Елкину пришлось съездить в Армавир.
Он получил от Елизаветы Григорьевны письмо, состоя¬
щее из отчаянных и нелепых слов.
Рекомендую заходить иногда в народный суд не в ка¬
честве подсудимого или свидетеля, а просто так, слуша¬
теля,— полезно. Из всех бракоразводных дел, которые
мне приходилось там слышать, признавая всю проникно¬
венную мудрость судей и народных заседателей, я каж¬
дый раз выносил ощущение, что главная причина разво¬
дов в уязвленной человеческой гордости. И когда судья
терпеливо убеждает пойти на компромисс, я восхищаюсь
его душевными словами, умственной энергией. Но что
поделать, если мужчина и женщина ради возмездия за
измену упорно уклоняются от компромисса!
В Армавире Елкин нашел Елизавету Григорьевну
жалкой, подавленной, растерянной. Одета она была не¬
ряшливо, лицо сильно напудрено, губы накрашены.
Кто из двух супругов Сорокиных оказался больше
виноватым, Елкин не хотел и не мог судить. Чтобы выве¬
сти Елизавету Григорьевну из состояния душевного от¬
чаяния, он покорно поддакивал. Но когда спустя не¬
сколько дней Елизавета Григорьевна пришла «в норму»
и даже попросила Елкина устроить ее куда-нибудь рабо¬
тать, он признался, что соглашался лживо: Алексей —
хороший парень.

48 7
Выслушав, Елизавета Григорьевна сказала устало:
— Вы не представляете, как тяжело было думать, что
вы плохой человек, когда вы мне поддакивали! Ведь Але¬
ша мне всегда говорил: вы хороший. Потерять веру в вас
обоих — это такая мука. Зачем, зачем вы это делали?—
И добавила тихо: — И теперь я все равно буду испыты¬
вать к вам плохое чувство. Хотя поступали вы так дей¬
ствительно только из хороших побуждений.
Елкин молча смотрел на тонкое, нежное, печальное
лицо Елизаветы Григорьевны, на ее голову с темными
глянцевитыми волосами, разделенными на пробор и со¬
бранными на затылке в упругую корону. Длинные вялые
руки ее лежали на столе, и она держала фотографию,
где на танке сидели ее муж и Елкин в обнимку. Оба силь¬
но выпившие, так как в этот день обмывали ордена.
Каждому ясно: хочешь понравиться женщине, старай¬
ся показать себя с лучшей стороны, тем более что лю¬
бовь вдохновляет, а всякое воодушевление украшает че¬
ловека, делает его лучше. Но Елкин не желал ничем
красоваться перед Елизаветой Григорьевной.
На лице Елизаветы Григорьевны блуждала грустная
улыбка, такая же прелестная, как у Джоконды.
Сидя сутуло перед Елизаветой Григорьевной на стуле
и разглядывая так, будто он видел в первый раз, свои
сильные, сухие, жесткие и цепкие, как у птицы, пальцы
механика, Елкин думал о том, что красота — это драго¬
ценность и ее нужно уважать, потому что она сама по
себе излучает таинственную, волнующую радость. И уже
это одно хорошо и полезно людям. И то, что красота рож¬
дает жажду стать ее собственником, это вполне понятно.
Но как-то совестно и неловко, ощущая в себе эту естест¬
венную жажду, притворяться равнодушным. Сказать же
правду о своих переживаниях, минувших и сегодняшних,
не означает ли это вызвать у женщины лестью и прекло¬
нением перед ее красотой благодарную, уступчивую сла¬
бость? А может, скорей всего, она проявит эту слабость
из одного мстительного желания, чтобы убедиться в силе
своей красоты, оскорбленной, отвергнутой?
В комнате горела только настольная лампа. После
портвейна лицо у Елизаветы Григорьевны стало томным,
глаза глянцевито блестели, губы нежно припухли. Она
сидела, откинувшись на стуле, положив ногу на ногу.
Елизавета Григорьевна спросила раздраженно:

т
— Ну чего вы там молчите, говорите что-нибудь! Да
оставьте в покое свои руки!
— Заусенцы, — сипло сказал Елкин. — Обстричь их,
что ли, или, может, йодом помазать? Зудят.
— Я вам нравлюсь, Елкин?
— Вы женщина особенная! — пасмурным голосом
сказал Елкин.
— Ну вот, — с облегчением произнесла Елизавета
Григорьевна, — а притворялись, будто не такой, как все.
— Нет, я такой, как все, — твердо сказал Елкин. И
спросил обиженно: — Почему же вы думаете, я всех ху¬
же?
— Вы со всеми такую тактику применяете?
— Нет у меня никакой тактики, — глухо сказал Ел¬
кин.
Елизавета Григорьевна нервно рассмеялась.
— Алексей говорил, вы с некоторыми девушками
вели себя очень стремительно. Разучились?
Растирая ладонью себе колено, Елкин произнес, по¬
тупившись:
— Я про счастье для себя даже не верил.
— Какое счастье?
— А вот мое с вами.
— Вы уверены? — ослабевшим голосом спросила
Елизавета Григорьевна.
— Лиза, — сказал тихо Елкин, — Лиза, я вот что
скажу, обязательно скажу. Нагляделся я во время войны
на женщин. Как иные с горя, с отчаяния, теряясь, на вся¬
кого вешались. Война убыточна не только тем, что люди
на фронте гибли, калечились, она и души портила- А те¬
перь человека налаживать надо. Уважительностью. И
первым делом к женщинам. Во время войны вам тяже¬
лее всех было. Если по-честному сказать, то женщины
войну выиграли, а не кто другой. И на заводах и в кол¬
хозах. Они же всюду самостоятельно властвовали! А под¬
веди они, что бы мы на фронте жрали, из чего и чем пу¬
ляли? Ведь вы тоже вся, как цветок, слабосильная, а ра¬
ботали в эвакуации в литейном, тяжести ворочали.
— Что ты тут мне лекции читаешь? Нашелся тоже! —
перебила гневно и гордо Елизавета Григорьевна. — Вино
принес? Хочешь, чтобы каялась перед тобою? Когда я
перед Алешкой не каялась! Уходи к черту!.,

489
Была осень. Нежно, сладко и печально пахло скошен¬
ной травой. Томная одинокая березка с робким шорохом
осыпала с длинных сережек легкую шелуху.
Вернувшись на трассу, Елкин после работы ходил но¬
чевать в вагончик ремонтной летучки. Сидя на ступень¬
ках, висящих над землей, он курил последнюю перед
сном.
Светилось неомраченное небо, прозрачное, торжест¬
венное, и только пепельно меркло там, где замирал сла¬
бый всплеск малинового отблеска заката.
Потом в белом лунном свете металлически блестела
стерня, и какая-то деликатная птаха все никак не могла
наладить свою песню. Попробует голос, пискнет, замрет,
прислушается — не то. Опять через некоторое время,
уже в другом месте, свистнет, осторожно затихнет, скон¬
фузится — опять не то.
Вдруг над зазубренным краем леса беззвучно юркнул
и исчез реактивный самолет, и только потом пустое небо
прорычало ему вслед.
Чем больше темнота заливала землю, тем ярче ста¬
новилось небо и ослепительнее его великое сияние.
Подняв лицо, Елкин отдался этому дивному ощуще¬
нию себя наедине с вселенной, усыпанной мирами, рас¬
стояние до которых, говорят, исчисляется световыми ско¬
ростями в сотни тысяч миллионов лет. Он сидел и думал
о себе, о Елизавете Григорьевне, о мелькнувшем, как ви¬
дение, реактивном самолете. Да мало ли о чем еще ду¬
мал!...
Бывают люди, которые живут суетно, обидчиво, все
боясь что-то упустить, чего-то недополучить. Во всем
жадно и корыстно хотят быть первыми. Такие и помира¬
ют поспешно, как и жили, с недожеванным куском лю¬
бительской колбасы в зубах.
Даже самый плохонький цветок, наклонись к нему,
хорошо пахнет. Так же человек. Приблизься, пойми —
обязательно найдешь что-нибудь хорошее. Так что не бу¬
дем никого осуждать. Скажут о человеке: у него глупая
улыбка — и тот на всю жизнь перестанет улыбаться. А
что может быть драгоценнее человеческой улыбки?
Может быть, в данный момент Елкин мысленным
взором снова видел запрокинутое тогда лицо Елизаветы
Григорьевны с закрытыми глазами и вздрагивающими
веками, будто туго сцепившиеся ресницы не давали им
раскрыться. Может, он сожалел, что не заявил тогда

490
убежденно: «А знаете, вы мне давно нравитесь» — и с
восторгом не доложил, как он в тюрьме и в лагере до¬
вольно удачно лепил ее лицо из хлеба.
Ведь вот он умеет говорить с восторгом и упоением,
Я слышал, например, как он сказал с сияющим лицом:
— «МАЗы» я обожаю! Что же касается роторного эк¬
скаватора, то это грезы, мечта! Это же чистое наслажде¬
ние на нем работать!
Видите, какие слова знает!
...Итак, Елкин сидел на ступеньках ремонтной летуч¬
ки и думал, о чем желал думать, а вокруг него струнно
звенела сухая, жесткая, осенняя трава. Посидев еще с
полчаса, он ушел спать в летучку, где терпко пахло ме¬
таллом и кисло — соляркой.
Сюда, в эту летучку, в канун экзаменационной сессии
переселился и прораб Глебов. Разложив на тщательно
вытертом паклей верстаке книги и тетради, в едком све¬
те аккумуляторной переноски, он просиживал до рассве¬
та, скорчившись на черной от машинного масла табу¬
ретке.
Иногда среди ночи Елкин просыпался от странного
шума. Открыв глаза, он видел, как Глебов, сидя все в
той же позе, мерно бил себя кулаками по скулам.
— Ты что? Зубы болят?
— Это я кровообращение восстанавливаю, — равно¬
душно объяснял Глебов и извинялся: — Прости, друг,
забылся, разбудил. — И снова склонял свою просвечи¬
вающую желтой плешью голову к учебнику.
Когда Глебов работал на экскаваторе, он зарабаты¬
вал значительно больше, чем теперь прорабом. Получив
диплом, он, пожилой человек, в качестве молодого ин¬
женера едва ли будет получать больше, чем опытный
прораб.
Елкин высказал это Глебову, тот спросил недоверчи¬
во:
— Ты что, шутишь? Инженером работать интереснее,
да и себя больше уважаешь. Техника идет все новая,
хочется, понимаешь, не глупее ее быть.
— Ну, ну, давай стирай грани! — снисходительно по¬
ощрил Елкин.
Когда Глебов находился на трассе, его ничем нельзя
было отличить от рабочих. В промасленной стеганке и в
таких же ватных штанах, в резиновых сапогах с отогну¬
тыми голенищами, он всегда находил себе дело у како-

№
го-нибудь механизма. Отдавал руководящие указания
следующим образом. Собирал рабочих и говорил:
— Давайте, ребята, посоветуемся о сегодняшней
проходке.
И получалось как-то так, будто не Глебов приказы¬
вал, а словно сами рабочие додумывались, что и как де¬
лать лучше, а Глебов только с ними соглашался, осто¬
рожно высказывая свое мнение. Замечание о неправиль¬
ном ведении работы делал следующим образом. Отзы¬
вал человека куда-нибудь в сторону и предлагал:
— А ну сядь отдохни.
Рабочий садился и встревоженно, вопросительно гля¬
дел в лицо Глебову. Глебов вытаскивал из кармана ка¬
кой-нибудь технический справочник и погружался в чте¬
ние.
— Товарищ прораб, механизм же простаивает! — на¬
поминал о себе рабочий.
Глебов оборачивался, спрашивал сурово:
— Значит, отдыхать на виду у всех, когда другие ра¬
ботают, тебе совестно? А еще что совестно?
Рабочий вытирал лицо платком, произносил стра¬
дальчески:
— Ладно, чего там, Ипполит Павлович, душу из меня
вынимать! Понятно! Зачищу те места, где грунт в тран¬
шею сполз. В слабых местах надо на полметра больше
выбирать в расчете на оползание.
— Верно! — обрадованно соглашался Глебов и по¬
ощрительно советовал: — Ты и другим скажи правиль¬
ное твое предложение.
Елкину прораб Глебов очень нравился.
Что же касается Елизаветы Григорьевны, то она все
же покинула своего Сорокина. И теперь в обеденный пе¬
рерыв ее всегда можно было увидеть в передвижной
лавке-вагончике с печальной, обворожительной и кроткой
улыбкой. Она не очень расторопно отпускала покупате¬
лям продукты. Но никто из мужчин не сетовал, не прояв¬
лял нетерпения, не раздражался на медлительность про¬
давщицы. И даже, наоборот, охотно уступали очередь
работницам, которым не доставляло особого удовольст¬
вия любоваться лицом Елизаветы Григорьевны.
Елизавета Григорьевна несколько пополнела и теперь
взбивала чуть потускневшие волосы в пышную причес¬
ку. Но по-прежнему она оставалась настолько красивой,
что, когда самый дерзкий, отважный холостяк подходил

492
к окну вагончика, он вдруг неожиданно для себя лепе¬
тал: «Мне бы, знаете, сосис.очек и молочка», хотя перво¬
начальное намерение было весьма твердое: пиво, четы¬
реста граммов копченой грудинки, батон.
В этом году зимой мне тоже довелось повидать Ели¬
завету Григорьевну в передвижной лавке. Одета она бы¬
ла в полушубок, голова закутана пушистым платком.
Мне показалось, будто красивое лицо Елизаветы
Григорьевны омрачено выражением какой-то утомлен¬
ной, брезгливой скуки. Пухлые губы презрительно сжа¬
ты. По некоторым повадкам было заметно, что эта жен¬
щина гордится своей наружностью. И хотя все черты
лица удивительно правильны, гармоничны, лишенные
живости, они теряли прелесть обаяния. Бездушная, са¬
моуверенная торжественность никогда ни в ком не воз¬
буждает симпатии.
Опираясь широко расставленными локтями о прила¬
вок, какой-то хорошо упитанный гражданин в тугом жел¬
том кожаном пальто умильно, подобострастно и горячо
убеждал в чем-то Елизавету Григорьевну, нетерпеливо и
энергично шаркая при этом по грязной земле почти но¬
выми бурками. Лицо Елизаветы Григорьевны остава¬
лось прекрасным и невозмутимым. Но, судя по тому, как
она милостиво кивала головой, то, что говорил гражда¬
нин, ей нравилось, и она соглашалась с его словами, ши¬
пящими, быстрыми, напоминающими своим звучанием
шипение сала на раскаленной сковороде.
Передвижная лавка стояла на дорожной обочине. Все
было окутано белым сумраком снегопада. Кругом воз¬
вышались с гордой осанкой глубоко вонзившиеся в небо
огромные сосны. Автомагистраль блестела скорлупой го¬
лоледицы. По дороге катились могучие «МАЗы» — тру¬
бовозы. Звенья труб походили на стволы тех гигантских
орудий, которые на марше артиллеристы возят отдель¬
но от лафетов. В низине лежали болота, покрытые выпу¬
ченными, в коричневой шерсти мха прыщами кочек. В
хворых, тощих зарослях валялись трухлявые стволы дре¬
весной падали. Воспаленные тлением торфяники дыми¬
лись паром и сочились незамерзающей водой цвета
бронзы. И через всю эту непроходимую болотную топь
тянулась широкая просека с глубокой траншеей посере¬
дине. Заполненная черной водой, траншея походила на
русло канавы.
Начальник строительного участка, до этого с санов¬

т
ной важностью беседовавший со мной, вдруг произнес
умильно и восторженно:
— Глядите, какая красота!
Но никакой красоты в этой просеке среди чахлой бо¬
лотной растительности, в гнили бездонной грязи я не
увидел.
— Чудо! — сказал начальник участка. — Мастерство
на грани фантастики. — Сладко поеживаясь, кивая го¬
ловой на приближавшегося к нам человека, он объявил
шепотом: — А это вот и есть сам товарищ Елкин. Вы¬
ражаясь на вашем языке, автор проходки через эти са¬
мые непроходимые топи. — Добавил огорченно: —
Жаль, не видели, как он водит свой бульдозер с уширен¬
ными траками по почве со слабоиесущей поверхностью.
Даже для не сведущего в технике человека зрелище бес¬
подобное. — Почтительно поздоровавшись за локоть с
заляпанным с ног до головы болотной трясиной Елки¬
ным, начальник сказал воодушевленно: — Ну-с, позд¬
равляю! Теперь, как говорится, можете поспать на лав¬
рах. — Оборачиваясь ко мне, объяснил: — Товарищ
Елкин главным образом, используя ночные заморозки,
ночами работал. Теперь финиш. Прошли самое гиблое
место. Со значительным перевыполнением плана.
Лицо Елкина было,усталым, изможденным. Он смот¬
рел сурово, не мигая, но глаза у него, как у птицы, яр¬
кие, без тени усталости.
— Представьте, в таких условиях не допустил пере¬
расхода горючего! — Елкин усмехнулся. — Как тот пу¬
леметчик, который, экономя боезапас, вытаскивал из лен¬
ты патроны и пулял из винтовки.
— Товарищ из редакции, — строго предупредил на¬
чальник. — Для него факт экономии — первостепенной
важности.
Елкин равнодушно согласился:
— Действительно, имеется такое наличие.
— Так вы, значит, побеседуете о своих показате¬
лях, — сказал начальник и заметил Елкину: — У вас ли¬
цо несколько забрызгано. А может, товарищ пожелает
вас сфотографировать!
Елкин вынул из кармана круглое зеркальце, поглядел
в него надменно, презрительно, объявил раздраженно:
— У меня рожа даже на фотографии как в натуре.
Стоит ли пленку портить?

494
— Да! — вспомнил начальник. — Я на вашего напар¬
ника взыскание хочу наложить. Оставил машину почти
без воды в радиаторе!
— Ничего, — сказал Елкин, — я в резиновом сапоге
натаскал из родника чистой.
— Это как же понимать, босиком?
— Зачем босиком? Другая нога обутая. — И тут же
потребовал: — Вы моего напарника не трогайте. Пар¬
нишка молодой, старательный, хороший. Ему не до за¬
правки было, когда в трясину с бульдозером ухнул по са¬
мые свои брови и не уходил, пока бульдозер не вытащи¬
ли. Вся одежда льдом залубенела.
— Тогда отменяю. Был неточно информирован,
согласился начальник. — Ну, я вас покидаю, беседуйте.
Начальник участка рысцой устремился к болоту, где
он усмотрел какой-то непорядок в работе насоса, выка¬
чивающего из траншеи жирную черную воду.
Глядя вслед маленькой подвижной фигурке, семеня¬
щей по черному льду, я заметил несколько иронические
— А начальник у вас энергичный.
— Да вы что?! — неприязненно спросил Елкин. —
Про Пушкина так? Да он только что сам в сухое пере¬
оделся. Он же из болота не вылезал, пока не прошли! И
про моего напарника все знает. Только он человек так
тичный. Ему охота, чтобы вы про моего напарника тоже
отметили, чтобы я не забыл про него сказать.
И Елкин горячо, возбужденно стал рассказывать, ка¬
кой замечательно способный у него напарник. И когда он
так говорил, лицо его вдруг обрело совсем иное выраже-
ние. И не только доброта смягчила его суровые черты.
Оно осветилось улыбкой, ласковой, осторожной, мечта¬
тельной. Той красотой человеческой улыбки, которую я
видел у танкистов, завершивших войну у стен рейхстага,
обретших радостное право мечтать о счастье для всех,
счастье, добытом тяжелой ценой.
— Вы извините, — прервал себя Елкин, — сегодня за¬
был пообедать. — Кивнув на лавку, пообещал: — Я бы¬
стренько чем-нибудь подзаправиться возьму.
Кончился снегопад. Подслащенное розовым закатом
небо медленно тускнело. Стало холодно, подул леденя¬
щий ветер. Чем ближе Елкин подходил к передвижной
лавке-фургончику, стоящей на толстых резиновых ши¬
нах, тем медленнее, неувереннее становилась его походка
и ниже обвисали плечи. Он выглядел таким обессилен¬

495
ным, слабым и даже жалким, с сутулой спиной, облеплен¬
ный болотной грязью. Вернулся он быстро, прижимая к
груди широкогорлую бутылку молока и пакет с едой,
обернутый в пергаментную бумагу. Но я не узнал его ли¬
ца: столько в нем было безнадежного уныния, скорби и
затаенной боли,
— У нас лавка обычно до девяти торгует, — сказал
Елкин, — но сегодня раньше закрывается: заведующей
на поезд поспеть надо. В городе работать будет. Там, ко¬
нечно, лучше, в городе, чем у нас на трассе.
— Может, отложим беседу? Ведь вы так устали, да и
дела у вас, наверное, есть.
— Нет, — твердо сказал Елкин, — я сегодня совсем
от всего свободный. Зачем же, давайте поговорим, если
вам это надо!
В избе, где Елкин снимал койку, мы поужинали. А по¬
том он, беспрестанно куря, рассказал о себе. И очевид¬
но, если бы сегодня с ним был не я, а кто-нибудь другой,
он так же беспощадно-правдиво рассказал бы о себе. Я
не решился записывать при нем все, что он рассказывал.
У журналистов, когда им приходится выслушивать ду¬
шевную исповедь человека, существуют правила профес¬
сионального целомудрия. Но факты я все запомнил.
Факты, приведенные здесь, точные. Конечно, важно, как
их подать. Но это уже вопрос индивидуальных способно¬
стей.
Спохватившись, Елкин вдруг сказал:
— Однако, светает. Заморочил вам голову всякими
не разбери-поймешь. А для вас главное — цифры. Наша
мехколонна — ведущая на трассе.
По дороге в контору участка, где по распоряжению
Пушкина для меня была поставлена койка, Елкин оста¬
новился на бугре, возвышавшемся над болотом, словно
остров. Он сказал проникновенно, взволнованно:
— Вот пройдешь такую гиблую трясину, намучаешь¬
ся, а потом какое удовольствие людям в глаза смотреть!
Газ тянем. До войны в столичных городах на нем только
чайники кипятили, а теперь весь его подземный океан на¬
ружу вытягиваем. Такое богатство стране подкинули!
— Ну, спасибо вам, товарищ Елкин, — сказал я.
— За что спасибо? — удивился Елкин. — Это вам
спасибо, что со мной побыли. — Признался: — Вы мне
сегодня пригодились. С посторонним человеком погово¬
рить о себе не совестно. А так я не любитель со своими

т
ребятами трепаться, только голову забивать. В нашей
мехколонне народ напряженный. Новую технику подки¬
дывают, ею овладевать надо, курсы на ходу, зачеты. А
вы человек беспечный, вам бы старой техникой овла¬
деть — на все хватит. Вот Тургенев как писал, будь здо¬
ров! — И, широко, добродушно улыбаясь, сказал: — Этсг
я шучу, конечно. В вашем деле тоже технический про¬
гресс намечается. Попадаются книжки подходящие. Зна¬
чит, желаю успеха! — И попросил озабоченно: — Вы
только в своей корреспонденции про меня там легче. Я
ведь почему высокую норму даю? Старый опыт: танкист!
В мирных условиях машину вести, когда по тебе не стре¬
ляют, — легкое дело. Молодые — это да! Вот они, наши
козыри! Вы про моего напарника с нажимом напишите.
Рационализатор! Ну, пока!
Медленно растворялись длинные сумерки северной
ночи в робком белесом свете короткого северного дня.
Едкий мутный рассвет будто просачивался сквозь со¬
мкнутые веки и не давал уснуть. Мучимый бессонницей,
я невольно вспоминал все рассказанное Елкиным и раз¬
драженно думал, что именно от этого не могу уснуть. Но
на самом деле во всем виноват был север с бессонными
белыми ночами, где никак не угадаешь границы, когда
начинается день и когда кончается ночь. И не так ли
противоборствует у сильного человека, омраченного пе¬
чалью, ощущение радости жизни, которое не гаснет даже
тогда, когда ему очень больно и трудно?
1959

# СИЛЬНЫЕ ЛЮДИ
*Оурая пустыня тундры. Сизые, пепельные
сумерки короткого, на исходе, северного
дня предвещают начало длинной полярной ночи.
По пророчеству метеорологов, скоро должна начаться
пурга, и уже белые, снежные, марлевые полосы с песча¬
ным шорохом низко несутся над тундрой.
Два танка с фанерными будками вместо башен, за¬
пряженные цугом, волокут на санях, сваренных из же¬
лезнодорожных рельсов, обвязанный цепями огромный,
как нефтяная цистерна, дробильный барабан для горно-
обогатительной фабрики.
Танки подминают, как кустарники, тощие ели, жили¬
стые березы и размалывают их древесину на желтых
плитах миллионолетнего льда, лежащего под тонким по¬
кровом торфяной почвы.
На выходах чугунно-твердых массивов диабаза траки
гусениц высекают синие сухие искры. Рельсовые полозья
саней, нагревшись о камень, сползая на лед, шипят и ды¬
мятся паром.
Сильный ветер океана гонит толстые, темные, отяже¬
левшие туши облаков, и земля от них в черных островах
плавучих теней.
Трасса в тундре обозначена вешками, на которых ви¬
сят гроздья пустых консервных банок.
Впереди идет тракторный вездеход. На прицепе ба¬
лок — низкий дощатый домик с полозьями из бревен ли¬

498
ственницы. Балок оборудован подобно железнодорожно¬
му вагону. В углу никелированная печь — титан. В бал¬
ке жарко. На верхней полке с высокими, как у корабель¬
ной койки, бортами, спит, укрывшись с головой новень¬
ким, воняющим овчиной полушубком, директор будущей
обогатительной фабрики Евгений Иванович Попов.
За откидным столиком сидит рыжеволосая, бледноли¬
цая, худенькая, в ситцевом платье с короткими рукавами
Лена Набокова и озабоченно мажет хлеб маслом и клуб¬
ничным вареньем. Это для Вовы, семилетнего сына инже¬
нера Попова.
— Ешь, — говорит повелительно Лена.
— Я же просил вас, не приставайте.
Вова глядит с одинаковым отвращением на хлеб, на¬
мазанный вареньем, и на Лену. Лицо мальчика выража¬
ет такое страстное презрение, что девушка теряется. На
тонкой шее выступают красные пятна, на длинных гла¬
зах слезы.
— Это же витамины!
— Ну и ешьте их сами.
— Какой ты грубый.
Вова, отвернувшись, угрюмо смотрит в пластмассовое
выпуклое окно, за которым медленно ползет обледенев¬
шая пустыня.
Нижняя пухлая губа мальчика закушена, под глаза¬
ми темные круги не то от длинных ресниц, не то от ка¬
кого-то скрытого горя.
Словно в забытьи, он гладит себя по щеке большой
костяной пуговицей, по-видимому, от дамского пальто.
Лена тревожно наблюдает за мальчиком, потом,
вздохнув, берет с титана высохшие чулки, натягивает на
рефлектор ручного электрического фонарика и, склонив¬
шись, принимается штопать.
На нижней полке расположились супруги Алексеевы.
Гимнастерка демобилизованного сержанта со множест¬
вом эмалированных значков висит на вешалке, аккурат¬
но растянутая на деревянных плечиках.
Сержант озабоченно вспарывает ножом банку кон¬
сервированного компота.
Супруга его в ярко-вишневом свитере и такого же
цвета лыжных штанах. Красивое, несколько опухшее ли¬
цо томно и капризно. Она говорит сердито, вызывающе
глядя на взъерошенный затылок Вовы:

499
— Почему-то всегда, если ответственный работник,
так дети у него обязательно недовоспитанные!
Сержант, испытывая чувство неловкости от столь
прямой атаки супруги на сына директора, примирительно
шутит:
— Все мы были когда-то одноклеточными, прежде
чем человеками стать.
Но супруга не вняла шутке. Она усмотрела в ней сла¬
бодушную попытку со стороны мужа смягчить смысл
сказанного ею из боязни, что услышит директор, и уже с
неудержимой запальчивостью произнесла громко и вы¬
зывающе, кивнув на полку, где лежал Попов:
— Тоже мне, от вертолета отказался, будто для того,
чтобы лично трассу проверить, а сам как улегся до отъ¬
езда, так до сих пор спит и даже не пошевелится.
Сержант, поняв, что жена таким способом обличает
его якобы в подхалимаже, чтобы реабилитировать себя в
ее глазах, тоже громко заметил:
— Действительно, у гражданских командирская дис¬
циплина растрепанная.
— Евгений Иванович трое суток не спал, — сказала
Лена, и губы ее обиженно дрогнули, — то в трюм, то на
палубу, то на причал, то снова на корабль. Грузы, жутко
подумать, сколько тысяч тонн принял — и все техника, а
ее осторожно, как посуду, выгружать надо! — Сощурив¬
шись, продолжала иронически: — Конечно, Евгений Ива¬
нович — не солидный начальник: заняли вы его койку, а
он покорно на верхнюю залез. Глядеть больно, как его на
ней шатает.
Супруги сконфуженно переглянулись, но Лена успо¬
коила:
— Вы не переживайте. Евгений Иванович вас даже
не заметил. Он и меня не заметил. Он сейчас вообще ни¬
чего не замечает.
— Действительно, замотался человек, — сочувствен¬
но произнес сержант.
Лена обиженно посмотрела на сержанта, давая этим
понять, что она не принимает такого развязного слова
«замотался» по адресу Евгения Ивановича, но ничего не
ответила. Бережно положила руку на плечо мальчика,
спросила:
— Может, Вовочка, ты спать хочешь?
-— Не хочу. — И мальчик сбросил ее руку.

500
— Ну, как знаешь, — послушно согласилась. — А мо¬
жет, тебе почитать книгу?
— Не хочу.
Жена сержанта, которой явно не нравилось поведение
Вовы, сдерживаясь, осведомилась у Лены:
— Вы кем на стройке работаете?
— Да я не на стройке, я обслуживающая. Курсы
окончила на акушерку-фельдшерицу.
— Ну! — обрадовался сержант. — В самое ближай¬
шее вы нам вот так вот! — И провел ребром ладони по
шее.
Ты, Костя, не паясничай, — строго заметила суп¬
руга.
— А в чем дело? Это же факт. А врач есть?
— Нет, — сказала Лена, — врача нет.
— Как же так, — возмутился сержант, — такая вы¬
дающаяся стройка, а врача нет!
— Врач был, — тихо сказала Лена, — а теперь нет
врача.
— Ну ничего, обойдемся. — Сержант повернулся к
супруге, утешил: — В случае чего, у любого профессора
по радио консультацию запросим. В газете описана мас¬
са случаев, когда на зимовках под радио даже операции
делали.
— Нет уж, лучше я умру, чем позволю кому-нибудь
на весь Союз про меня в такой момент все рассказывать.
— Вы не стесняйтесь, — посоветовала Лена, — ведь
морзянкой будут передавать, а ее только радисты пони¬
мают.
— А радисты что, не люди?
— Да они у нас ко всем личным разговорам при¬
выкли.
— У вас у самой дети есть?
— Я незамужняя.
— Ну, бывает, мужа нет, а ребенок — пожалуйста.
— Какая вы нервная! — кротко сказала Лена. — Но
я вас понимаю: вам полагается в вашем положении быть
нервной.
— Откуда вы можете меня понимать, если у вас са¬
мой нет никакого личного опыта и даже, возможно, не
среднее медицинское, а так себе — общественница.
Лена спокойно выдержала и этот выпад, с достоин¬
ством объяснила:

50*
-— Нет, я с дипломом. Конечно, хотелось медицин¬
ский институт кончить, заявление подавала, думала:
можно на заочный. Но, понимаете, заочно на врача не
учат. Пришлось на гидрографический поступить. У нас в
Заполярье все где-нибудь заочно учатся.
— А вы не думаете, что я дура, — строго спросила
жена сержанта, — на четвертом месяце тащиться в За¬
полярье, в пустыню?
— Так ведь это только дорога пустынная. А на строй¬
ке вы ахнете. Кино широкоэкранное. И молочный бар:
конечно, все порошковое, но даже сладкий молочный кок¬
тейль подают с соломинкой.
— Ты слышал, Костя, у них там бар, как за границей
все равно!
— Да нет, — сказала Лена смущенно, — это только
называется бар, а на 1 самом деле барак-столовая. Но
честное слово, молочный коктейль с соломинкой подают.
И кефир, и простокваша.
— Значит, поселок уже построили?
— Ну что вы, поселок! У нас город будет!
— А сейчас что?
-— Вы семейные — вас в дом стандартный поселят.
— А вы где живете?
— Я же холостая, в бараке, конечно. Но он такой
утепленный, только в самый сильный мороз в углах кур-
жак проступает.
— Понятно, — протяжно произнесла жена сержанта.
Потом деловито спросила: — Значит, свинарник холод¬
ный?
— Какой свинарник? У нас во всех помещениях чи¬
стота. Комсомольско-санитарный патруль замечательно
следит за чистотой.
— Да вы знаете, кто я?
— Нет.
— Зоотехник! Я же по договору на свиноферму к вам.
Вы что, воображаете, я просто так за мужем увязалась?
У меня специальность.
— А свиней у нас нет, — растерянно сказала Лена.
Встрепенувшись, объявила радостно. — Но будут! Вспо¬
мнила, в газете сообщали. Я просто забыла, и, может, их,
поросят, вертолетом с корабля уже привезли, и они вас
дожидаются. — Посоветовала озабоченно: — Только вы,
если на подстилку им ягель будете класть, осторожней,
пожалуйста, с огнем. В оленеводческом совхозе работала

502
еще девчонкой. А ветеринар окурок на землю бросил,
ягель как начал полыхать, словно порох. Я за молодняк
испугалась, в огонь бросилась и стала его затаптывать —
и вот глядите, какие следы до сих пор. — Лена доверчиво
вытянула свои худенькие, бледные ноги и даже краешек
платья приподняла.
Но на нее в упор глядели гневные, яростные глаза
супруги сержанта.
— А ты свои конечности моему мужу не показывай!—
сказала она сипло. — Не агитируй его хотя бы при жене.
Но Лена не обиделась. Усмехнувшись только, посове¬
товала:
— Вы поглядите сначала на себя в зеркало, а потом на
меня. Какая вы красивая и какая я? — И упрекнула. —
Ну что вы такая нервная? Вам надо спокойней быть для
ребенка.
— А разве передается?
— Не знаю, сказала Лена, — но все может быть.
— Так вы ради ребенка теперь сразу меня осаживай¬
те, если я опять в чем-нибудь зарвусь.
— Пожалуйста, — согласилась Лена. — Я вам буду
напоминать, чтобы вы зря не сердились.
— Да я вообще не сердитая, — простодушно призна¬
лась жена сержанта. — Я просто боюсь в Заполярье по¬
теряться перед местными. Они же все во всем закален¬
ные. А я к нежному обращению привыкла. Как слет жи¬
вотноводов — я всегда в президиуме. А вот врезалась в
этого, — она небрежно повела плечом в сторону му¬
жа. — Приезжал в отпуск, фасонил. Мол, в ракетных
войсках. О спутниках с докладом для молодежи высту¬
пал. Ну, я и потеряла с ним бдительность. Побежали рас¬
писываться вроде уже как втроем. А потом выяснилось,
никакой он не ракетчик, а обыкновенный пехотный сер¬
жант без особой специальности. Ну, думаю, влипла! Раз¬
ве с таким несерьезным человеком, способным на обман,
долго проживешь? Кинулась со зла в райком комсомола
и взяла к вам путевку, а он за мной без путевки. Прости¬
ла. Обман мотивировал тем, что хотелось ему меня чем-
нибудь загадочным заинтересовать, голову вскружить.
А мне просто его застенчивость нравилась. Гуляем в ле¬
су, а он не хватает, целоваться не лезет, а все говорит,
говорит. А я только в глаза ему смотрю, ничего не слы¬
шу и вся слабею...

503
Балок сильно тряхнуло, под полозьями раздался треск
льда и плеск воды.
— Господи, что это? — испуганно спросила жена сер¬
жанта, хватая за руку Лену.
— Вы не волнуйтесь, это через озеро переезжаем, но
оно до самого дна сплошной лед, только поверху пузыри
ледяные от газа, и под ними чуть-чуть воды. Если зали¬
вать начнет, так вы на койку с ногами прыгайте — и все.
— А если утонем?
— Трусиха! — сказал Вова и добавил: — Паникерша!
— Да ведь страшно!
-— А вы говорили, что умереть не боитесь!
— Вовсе я не говорила!
— Нет, говорили! Я помню.
— Ну, это я просто так брякнула.
— А вот папа мне сказал, что умереть не очень
страшно. Испортится что-нибудь в человеке, и организм,
все равно как машина, перестает работать, и все у чело¬
века отключается, как телефон или радио, и он ничего не
слышит, не понимает, что с ним. Другие о нем думают, а
он про них ничего не думает, потому что его просто нет.
— Правильно, — поспешно подтвердила Лена, — это
все врачи и даже профессора так говорят, а они зна¬
ют. — И, предостерегающе сурово взглянув на жену сер¬
жанта, которая собралась было возразить мальчику,
радушно предложила: — Может, нам патефон завести,
пластинок на всю дорогу хватит.
— Не смейте! — крикнул мальчик. — Не смейте заво¬
дить музыку! — И, смутившись своего возгласа, объяс¬
нил: — Мой папа спит, я поэтому.
Вова снова отвернулся к окну и продолжал маши¬
нально тереть о щеку пуговицу, зажатую в руке.
Жена сержанта вывалила из консервной банки ком¬
пот в глубокую тарелку и спросила радушно Лену:
— Может, покушаете персики в сиропе?
С верхней полки спустился на пол Евгений Иванович.
Он подсел к сыну, притянул его к себе одной рукой, дру¬
гой включил радио и, надев на голову наушники, погово¬
рил с водителями тракторного поезда, который тащил
им вслед тяжелые агрегаты для обогатительной фабри¬
ки. Отключив рацию и сняв наушники, разминая замлев¬
шие уши, Попов спросил сына:
— Ты что, инфекцию хочешь занести? Какой-то гряз¬
ной штукой водишь себе по лицу, разве можно?

504)
— Можно, — сказал мальчик.
— А ну отдай!
Попов разжал кулак мальчика, и на ладонь ему вы¬
пала пуговица от дамского пальто.
Лицо инженера стало растерянным, и он поспешно
вернул пуговицу сыну. Мальчик спросил:
— Может, ты хочешь ее себе взять?
— А что, если нам с тобой в кабину вездехода пе¬
рейти? — спросил отец. — Там видимость знаешь какая?
— Знаю, — сказал мальчик.
— Скоро будет Медвежья сопка.
— Ну, тогда пойдем.
Попов одел мальчика, замотал ему шею шарфом по¬
верх поднятого воротника полушубка. Мальчик сказал с
упреком:
— Ты не по-маминому делаешь. Надо концы сюда
спрятать.
— Тогда верхняя пуговица не застегнется.
— А у мамы застегивалась... Вот видишь, и застег¬
нулась, — сказал счастливым голосом мальчик. — Она
привыкла по-маминому застегиваться.
Родственное сходство черт лица отца и сына рази¬
тельно усиливалось общим у обоих выражением глубо¬
кой затаенной печали.
Супруги, очевидно, одновременно уловили это особое
горестное сходство, притихли и как-то защитно прижа¬
лись друг к другу.
Инженер по телефону приказал водителю вездехода
остановиться и вышел. Когда дверь открылась, в балок
рванулся снежный колючий вихрь.
Потом балок дернулся, скрипнули примерзшие поло¬
зья, и снова начался путь по тундре. Густая снежная кру¬
па гулко била в пластмассовые окна. Лена включила
электрический свет. В балке стало еще уютнее.
Жена сержанта спросила шепотом:
— У инженера что, горе какое?
— Да, — сказала Лена.
— Вот, — произнесла с отчаянием жена сержанта,—
обалдела я от своего личного счастья, сидела туг толь¬
ко, жмурилась, а мальчик же осиротел, да?
— Да, — сказала Лена.
— Давно?
— Нет, недавно. Ольга Степановна операцию больно¬
му делала, а на электростанции авария. Стала я светить

505
ей карманным фонарем, операцию она закончила. При¬
шла домой — сердечный приступ. Упала, и все. Вову я к
себе увела, А Евгений Иванович на котловане был, на¬
сосы стали, вода заливала, он оборудование наверх по¬
дымал. Сообщили. Побежал домой, а за ним толпой все
его рабочие. А он им: «В чем дело?» А они не отходят. И
правильно, что не отходили. Он на рассвете в кладовку
пошел, где у него охотничье ружье. А ружья нет, унесли
люди. Так и не отходили от него. Это же такая семья
была, такая семья! — Губы у Лены дрожали. Всхлипнув,
она произнесла с отчаянием: — И видеть я просто не
могу, как Евгений Иванович и Вова перед людьми себя
высоко держат, и показывать им свои чувства нельзя, си¬
мулируешь, будто ничего не замечаешь, а все внутри те¬
бя просто разрывается.
Я у них часто бывала. Евгений Иванович придет до¬
мой, все с себя пораскидает, а Ольга Степановна все со¬
берет, развесит, просушит. И в избе у них все красиво,
симпатично, как все равно в городской квартире. Евге¬
ний Иванович горячий, вспыльчивый, поссорится с на¬
чальством — сразу: «Брошу все к черту, уеду!» А Ольга
Степановна как оденется, принарядится, прическу осо¬
бенную сделает... Ну такая вся радостная! Евгений Ива¬
нович взглянет — и готов! Схватит на руки, она хохочет
и ногами в чулках-паутинках только брыкает.
Но нас, медицинский персонал, держала в строгости.
Все видела. Сам начальник строительства боялся ее ху¬
же крайкома. Чуть что, она — акт. На партсобрании
возьмет слово и все требует, требует. Начальник ей реп¬
лику: «Товарищ Попова, очевидно, считает главным на¬
шим строительным объектом больницу!» А она гордо так:
«Пора вам наконец понять, что главным объектом для
коммуниста всегда был и есть человек!»
И все она успевала. И Вову воспитывать, и мужа в
порядке содержать. И сама всегда такая чистенькая, к
себе взыскательная. Заскочишь к ней, бывало, в выход¬
ной, а она в резиновых сапогах и в трусиках белье сти¬
рает или пол моет. А муж где? На охоте. У нас тут все
охотники.
Лена задумалась, разглядывая свои руки с коротко
срезанными ногтями, потом произнесла грустно:
— Есть же такие самые лучшие люди на свете. Вот
нет ее, а я все не верю, что ее нет, и всегда она такая
живая, такая живая! И вот..,

$05
Балок дернулся и снова остановился. Вошел механик-
водитель, снял шапку, отряхнул с себя снег, плюхнулся
на лавку и, покосившись на супружескую чету, сказал до¬
верительно Лене:
— Это я нарочно у Евгения Ивановича сюда запро¬
сился. Пусть машину сам поведет, и Вове нравится, ког¬
да отец машину ведет, и ему отвлечение.
Подошел к титану, выпил кружку горячей воды, ска¬
зал, обращаясь к сержанту:
— Удобство! А ты думал, раз Заполярье, так никако¬
го сервиса. — Прислушался, объявил: — Вертолет гудит.
Бочки с горючим на трассу сбросил. А чего же он тогда
над нами вертит?
Скоро вертолет стал гудеть над самым потолком. Ба¬
лок остановился. И почти в это же время вертолет опу¬
стился на землю. Из кабины вышел летчик. Он улы¬
бался.
— Вова, — закричал он задорно, — полезай ко мне в
машину, а то мне одному скучно!
Вова стоял рядом с отцом на подножке вездехода и
щурился от косо летящего снега.
Попов сказал летчику:
— Напрасно вы, Флегонт Петрович, рискуете! Пурга,
а вы на незнакомой площадке посадку делаете.
— Так я за Вовой спустился. Чего ему тут тряс¬
тись!
— Хочешь, — спросил отец, — минут через двадцать
будешь дома.
— Нет, — сказал мальчик, — я с тобой останусь.
■— Нам еще больше суток ехать, — предупредил отец.
-— Ну и пускай.
Летчик сконфуженно переминался.
— Может, все ж таки передумаешь? — спросил он
мальчика.
— Нет, не передумаю.
— Ну, тогда привет!
•— Привет, — сказал Вова.
Летчик, переваливаясь в мягких унтах, поднялся в
кабину вертолета, захлопнул дверцу, лопасти заверте¬
лись, и машина, будто вздернутая мощным краном, мед¬
ленно поднялась в воздух.
— Ну, ты же хотел полетать на вертолете?
— Сам, — сказал Вова.

507
— То есть как это сам? — спросил сердито отец. —
Один, без летчика?
— Нет, я сам буду летчиком.
— Ну, тогда пожалуйста, — согласился отец.
Он влез в кабину вездехода, подождал, пока сын
устроится рядом, включил мотор, и машина, качаясь на
валках, зашаркала гусеницами по обледеневшей, каза¬
лось, навечно земле.
Сильными прожекторами вездеход вонзил в белую
снежную мглу два будто стеклянных световых столба.
Мальчик смотрел не мигая сквозь ветровое стекло на
шевелящуюся снежную пучину. Потом, привалившись
плечом к отцу, спросил:
— Ты мне сказал, что все из атомов состоит?
— Да, — сказал отец.
— И человек тоже?
— Конечно.
— И завод и город наш тоже будет из них сделан?
— Ну, вообще да.
— И я из атомов?
— Пошел бы ты в балок поспать, а?
— Не хочу.
— Почему?
— Ты один про маму будешь думать.
— Нет, не буду.
— Неправда, ты при мне о ней всегда думаешь, а обе¬
щал не думать.
— Тогда я про тебя одного буду думать, хочешь про
тебя одного?
— А чего ты про меня будешь думать?
— Ну, кем ты будешь, когда вырастешь.
— А кем я буду?
— Ну, допустим, космонавтом или ученым.
— Знаешь, папа, — сказал мальчик, — что надо бы
сделать?
-Ну?
— Что-нибудь вроде солнца, чтобы оно всегда здесь
висело и никуда не уходило и от него всегда тепло всем
было и росла трава.
— Что ж, это правильно, — согласился отец, — под¬
держиваю твое предложение.
— Ну, а если я стану космонавтом?
— Что ж, можно и космонавтом.

5т
— А представляешь, попаду я на другую планету, и
как это трудно там всех наших людей одним собой пред¬
ставлять, я же не самый лучший.
— А ты старайся быть хорошим.
— Да у меня не получается.
— Почему?
— Ну, вру я очень всем, и тебе вру. Не могу я без
мамы, слышишь, не могу, — мальчик всхлипнул, — а
должен притворяться, что могу, чтобы тебя не расстраи¬
вать!
— Я тоже не могу, — сказал глухо отец, — и тоже
перед тобой притворяюсь, что могу. Так, значит, я очень
плохой, по-твоему, да?
— Нет, — воскликнул мальчик, — нет, я знаю, ты да¬
же из-за меня жить остался!
— Не только из-за тебя, — сказал отец. Он осторож¬
но отстранил от себя плечом мальчика, объяснил: —
Обожди, сейчас подъем будет, круча.
Мотор взревел, траки гусениц ерзали по диабазу и
грохотали так, как грохочут камнедробилки. Машина
медленно вползала на горный перевал, и, когда достигла
вершины, впереди, в тундровой низине, блеснуло созвез¬
дие огней, мигающих в снежном потоке пурги.
— Вот и наша стройка, — сказал отец.
— Так близко! — воскликнул мальчик.
— Нет, — сказал отец, — это еще очень далеко. Толь¬
ко сверху кажется, что близко. Сверху все кажется
близким.
Попов выключил сцепление, машина остановилась,
мерно гудела мотором и источала тепло.
— Ну, — сказал отец, — теперь пусть ведет машину
Александр Васильевич. Спуск — дело опасное.
— Ты боишься?
— Боюсь, — сказал отец.
— Можно разбиться и умереть?
■— Да, — сказал отец.
— А если нас с тобой не будет? Значит, ничего не бу¬
дет, ничего?
— Почему же ничего? Останется поломанная машина.
Ну вместо нас будут думать другие люди про все, о чем
мы думаем, и про многое вообще другое. Жизнь на зем¬
ле — штука, знаешь, вечная.
— А мама?

Попов потолкал ногой тормозную педаль, сказал оза¬
боченно:
— Надо поглядеть, может, тормозная жидкость про¬
текает, — и хотел открыть дверцу. Но мальчик потребо¬
вал:

510
— Нет, ты не уходи, я хочу знать.
— Ну что ж мама? — печально сказал инженер. —
Ее нет, а есть ты, и если бы не было никогда мамы, не
было бы тебя.
— А тебя? — спросил мальчик. — Ты был бы?
— У меня была своя мама, ну, твоя бабушка.
— Но наша мама самая лучшая?
— Да, — сказал отец.
■— И лучше ее на свете нет и не будет?
— Нет, не будет, — сказал отец.
Из балка вышел механик, подошел к вездеходу, от¬
крыл крышку капота и стал копаться в моторе.
Евгений Иванович вылез на землю, подхватил сына
на руки, поставил рядом с собой, предложил:
— Давай разомнемся, пока Александр Васильевич из
бочки в бак горючее сольет.
— Давай погуляем, — согласился мальчик.
Они поднялись на черный, обдутый ветрами камен¬
ный выступ диабаза. Мальчик зажмурился от снега, при¬
жался к отцу лицом, потом взял его руку в свои, сжал
изо всех сил.
— Больно?
— Нет, — сказал отец.
— Значит, я еще такой слабый?
— Нет, — сказал отец, — ты у меня уже сильный,
очень сильный. По-настоящему сильный.
Механик, кончив переливать из оранжевой бочки бен¬
зин, влез в кабину и помахал Евгению Ивановичу рукой.
В балке уже все спали. Обе нижние койки были сво¬
бодны. Евгений Иванович разобрал постель сыну, укрыл
одеялом, прижался лицом к его лицу, подышал детским
чистым теплом его. Погасил плафон, зажег маленькую
настольную лампу в кокетливом шелковом абажуре, лег
на спину и, закусив нижнюю губу, не мигая смотрел пе¬
ред собой на качающуюся на вешалке гимнастерку сер¬
жанта.
Балок визжал полозьями, и в пластмассовых выпук¬
лых окнах мелькали отвесные стены горной кручи.
i960

# ВСЮ НЕДЕЛЮ ДОЖДЬ
Т)ека бешено мчалась, раздирая и обвали-
вая берега. Гул ее подобен идущему по¬
езду. Сильное таяние ледников в горах — причина вне¬
запного летнего паводка. Земснаряд простаивал. Вода
так высоко поднялась, что стальная рама с зубастыми
ковшами не достигала грунта.
Команда занялась стиркой. Все судно обвешали сох¬
нущим бельем, словно белыми флагами капитуляции.
В радиорубке крутили пластинки с танцевальной му¬
зыкой. Мощные динамики перебарывали клокочущий рев
реки. Но от этой музыки никому не было весело: срыва¬
лись сроки стройки.
Прораб Гымза подсчитал: если вызвать специальным
самолетом водолазов, расходы окупятся. В среднем ку¬
бометр грунта, вынутого земснарядом, обходится в сорок
копеек; при взрывных водолазных работах стоимость ку¬
бометра — от трех до десяти копеек.
Прибыли только два водолаза, и то один простудился
в пути, чихал, сморкался, кашлял, и врач запретил ему
спуск под воду.
Гымза сказал водолазному старшине Василию Бу¬
хову:
— Выручай, друг, пропадаю!
Нужно было найти хотя бы одного человека, знакомо¬
го с подводными работами. Верхнепалубный матрос с
земснаряда Николай Левкин окончил курсы ДОСААФ,

512
имел диплом, дающий ему право работать в легководо¬
лазном снаряжении на спасательной станции. Василий
Бухов не без колебаний дал согласие взглянуть на Лев¬
кина.
Коля Левкин явился в вагончик к Бухову, тот внима¬
тельно осмотрел щуплую фигуру, полосатые брюки,
из-под которых высовывались белые резиновые кеды,
спросил озабоченно:
— Не кашляешь?
— Нет, — сказал Коля.
— Под бокс стрижен. Значит, занимаешься. — И Бу¬
хов сделал выпад кулаком.
— Коротко стригусь, чтобы на парикмахерскую зря
время не тратить, — объяснил Коля.
— Флотской техникой овладеваешь?
— Нет, — сказал Коля, — не овладеваю. — Погля¬
дел в дощатый потолок, пояснил: — Я, собственно, на
биологическом учусь, пока, к сожалению, на заочном.
— Целишься животноводство на соответственный уро¬
вень поднять?
— Беспозвоночными интересуюсь, — сказал Коля и
тут же ободряюще информировал: — Знаете, если в за¬
крытых водоемах выращивать низшие организмы в ка¬
честве пищевых или кормовых средств, можно получить
колоссальные ресурсы.
— Понятно, — сказал Бухов и снова спросил: — Зна¬
чит, не кашляешь? — Скомандовал: — А ну задери тель¬
няшку! — Прикладываясь холодным ухом к животу, тре¬
бовал: — Дыши! Глубже! Замри! Теперь давай пульс.
Где у тебя тут пульс? Может, в пятках?
— Вы лучше прямо спросите, — посоветовал Коля.—
Вас интересует, трус я или нет?
— Ну, допустим.
— Я вам прямо скажу: не люблю под водой нахо¬
диться, но я научился вида не показывать, что боюсь.
— Может, поделишься опытом? Интересно, как это
ты научился не трусить?
— Да нет, я боюсь, но натренировался скрывать та¬
кой недостаток. Вот недавно утопленника на дне искал.
Под береговую вымоину занесло, а все предметы под во¬
дой очень увеличенными выглядят. Ну, представляете,
какой у него вид, если сутки пролежал. Стал вытаски¬
вать, а нас с ним грунтом завалило. С помощью вообра¬
жения решил: этот утопленник — еще живой человек и

513
мне надо его спасать. А когда живого человека спасают,
разве о себе думают? Ну, я этим воспользовался — и
сам выкопался из грунта и его вытащил. Подняли нас на
бот, а он весь такой, будто его воздухом накачали. И ста¬
ло мне плохо, но я объяснил свое состояние недостаточ¬
ным кислородным питанием, хотя баллоны и клапан бы¬
ли в исправности.
— Соврал!..
Коля пожал плечами и ничего не ответил.
— В шашки играешь?
— В шахматы — пожалуйста.
— На пол-литра!
— Ну что вы! Разве можно!
— Ты, я вижу, типчик. Догматик! — Бухов щелкнул
Колю по животу. — Если водки не пьешь, значит, по дев¬
кам сильно бегаешь, от этого такой тощий.
— Я прошу вас!.. — воскликнул Коля тонким, сры¬
вающимся на петушиный вопль голосом.
— Ах, вот что! — ухмыльнулся Бухов. — Вы, значит,
очень нервные и гордые...
Когда прораб Гымза пришел к Бухову и робко осве¬
домился: «Как дела?» — Бухов сказал:
— Завтра приступаю.
— Я насчет напарника интересуюсь.
— Что ж, Левкин — паренек надежный и культурно
развитый.
Так Коля Левкин был взят на новую работу Васили¬
ем Буховым, водолазом первого класса.
Бухов прибыл сюда с Каспия, где укладывал подвод¬
ный нефтепровод. Он был зол из-за того, что его сорвали
с интересной и выгодной работы. Малорослый, жили¬
стый, с широкими сухими плечами и сверкающими, прон¬
зительными черно-бронзовыми глазами, Бухов произво¬
дил впечатление человека высокомерного, свысока по¬
глядывающего на всех сухопутных граждан. Одет он был
в светлый макинтош с коричневыми кожаными пугови¬
цами, на голове шляпа, на ногах легкие остроносые туф¬
ли. Всем своим видом он, казалось, протестовал против
сложившегося представления о водолазах как о людях
морского обличья.
Во время войны служил он в авиации, летал на штур¬
мовиках, прозванных воздушными танками. В глубине
17 В. Кожевников.

ш
души считал, что опасности работы подводников сильно
преувеличены. Безмерно возвеличивал смелость, мастер¬
ство, находчивость летчиков и всячески принижал эго же
самое в работе подводников. Встречаясь с летчиками, го¬
ворил противоположное и даже пытался сравнивать под¬
водников с космонавтами. Он любил смелые профессии и
мог с таким же успехом стать после войны верхолазом,
как и водолазом. Он был отличным подрывником. Его
сбили на территории противника, попал в партизанское
соединение. Взрывал мосты, эшелоны, комендатуры. По¬
лучил партизанскую кличку «Васька-салют» за то, что,
докладывая командиру о выполнении задания, всегда го¬
ворил одно и то же: «Порядок, полный салют!»
За отчаянную штурмовку вражеского аэродрома его
представили к званию Героя Советского Союза. Во вре¬
мя другого полета был сбит его друг Николай Платонов,
сбит потому, что прикрывавший истребитель с хвостовым
номером 812 трусливо отвалил в сторону, когда «мессер-
шмитты» пикировали на уже поврежденную машину
Платонова. Бухов взял «вилис», поехал на аэродром, где
базировались истребители, разыскал там пилота с истре¬
бителя № 812 и пытался застрелить его. Трибунал.
Штрафная рота. В конце войны снова взяли в авиацию,
но только механиком в ремонтные мастерские. Сразу
после демобилизации поступил в водолазную школу. От¬
личился на работах по подъему затопленных судов. По¬
разил даже бывалых подводников бесстрашием. Любил
говорить: «Пока живой, я бессмертный!»
Не так давно вызвали в военкомат, где сообщили о
том, что найден наградной лист, подписанный погибшим
командиром партизанского соединения, и поздравили со
вторым боевым орденом Красного Знамени.
Бухов устроил в ресторане банкет на сто персон, при¬
гласил также бывших сослуживцев по эскадрилье. Тор¬
жественно сообщил, что он все-таки снова разыскал пи¬
лота с истребителя с хвостовым номером 812 и что тот
и в мирной жизни оказался плохим человеком, бросил
жену с ребенком, и, показав рукой на худенькую женщи¬
ну с большими застенчивыми глазами, сказал:
— Теперь я на ней женюсь! Так что пригласил вас
не только орден обмыть, но и на свадьбу.
Все, кто хорошо знали Васю Бухова, сильно сомнева¬
лись, есть ли у него склонность к семейной жизни. Ва¬
силий Бухов, подняв обе руки, сказал клятвенно:

5*5
— Вот будьте свидетелями! Сдаюсь добровольно и
пожизненно, без всякой надежды на освобождение!..
Когда раненого Бухова партизаны вынуждены были
оставить на хуторе, хозяин которого не внушал доверия,
Бухов даже в этой сложной обстановке, как он выразил¬
ся, «не растерялся», спустя месяц приехал к партизанам
здоровым, хорошо упитанным, на пароконной таратайке
и сказал:
— Пускай хозяин скажет спасибо, что я его дочь то¬
же не увел, а знаете как просилась! — И тут же не то
удивился, не то похвастался: — И чего они ко мне льнут,
не понимаю!
Возможно, причиной была одна черта в характере
Бухова: если со всеми мужчинами он держал себя занос¬
чиво, грубо, вызывающе, то с женщинами он был чрезвы¬
чайно кротким и почтительным.
Единственному другу Коле Платонову Бухов доверял
свое сокровенное.
— Женщины — это лучший народ на земле. Самый
хороший, — говорил Бухов благоговейно. — Если у них
есть что-нибудь плохое, так только от нас, мужиков. Уж
очень мы много воображаем о себе, а они от этого стра¬
дают! Ведь было время, когда они главными считались,
при матриархате. Полагаю, хорошее это время, наилуч¬
шее. Разве женщины допустили б войну, если б их
власть? Да никогда! Чтобы их мужей и сыновей убива¬
ли? Что они — дуры?! Поскандалили б между собой —
и все. Убежден, одним нахальством мы тогда у женщин
власть перехватили, и с тех пор войны.
Решение жениться на бывшей супруге пилота с истре¬
бителя с хвостовым номером 812 возникло у Бухова не
сразу. Сначала он посещал ее из одного мстительного
чувства: «Не дать ходу в жизни подлому трусу». Но то¬
щая, маленькая женщина с огромными серыми глазами
в золотистую крапинку сама перешла в яростное на¬
ступление. Она сказала Бухову:
— Вы! Виноваты вы! Из-за вас он не смог искупить
своей вины. Знаете, как он страдал, мучился, стал нена¬
видеть меня за то, что сам же рассказал мне, как сма¬
лодушничал! Мы уже не могли жить вместе, не могли. А
ваша мстительность — та же трусость. Он испугался
смерти, а вы испугались труса и сделали себе целью
мстить трусу. Какая низость!

515
Бухов понял одно: он действительно виноват в не¬
счастье этой семьи!
Будь он человеком иного склада, возможно, пытался
бы что-то объяснить, в чем-то оправдываться. Но он был
человеком действия. Ходил упорно, ежедневно к бывшей
жене пилота. Она закрыла для него двери своей комна¬
ты. Бухов сидел в коридоре на сундуке, курил, познако¬
мился со всеми жильцами коммунальной квартиры, ока¬
зывал им мелкие услуги. Ту же самую тактику применил
в механической прачечной, где бывшая жена летчика ра¬
ботала кассиршей.
Всем, с кем так целеустремленно общался Бухов, он
казался человеком исключительно положительным. Ре¬
комендовался он теперь так: «Будущий муж», — и назы¬
вал имя бывшей супруги пилота.
— Как вы смеете! — говорила она возмущенно.
— Честное слово, это правда! — говорил Бухов и пре¬
данно смотрел ей в глаза. — Поверьте, я себя знаю. Вы
самая лучшая для меня из всех возможных.
— Оставьте меня!
— Немыслимо! — Советовал: — Вы меня вниматель¬
но изучите, а я могу еще лучше стать. Это я вам твердо
обещаю.
Однажды во время зимних работ подо льдом на боль¬
шой глубине он зацепился водолазной рубахой за острый
обломок затонувшего корабля, порвал рубаху, его зали¬
ло до самого шлема. Подъем был длительным, и он по¬
нял, что тяжелая простуда неизбежна. Отлеживался в
бараке, отказавшись лечь в больницу. Послал телеграм¬
му. И когда она подошла к его койке, и положила свою
холодную руку на его горячий лоб, и сказала застенчи¬
во: «Я просто так приехала, может, у вас никого близ¬
ких нет», — он взял ее руку, поцеловал в ладонь и про¬
изнес со вздохом облегчения:
— Ну, теперь все! — Потом, в изнеможении закры¬
вая глаза, прошептал хвастливо: — Я же сказал, так бу¬
дет!..
Бухов много зарабатывал, покупал жене дорогие ве¬
щи и требовал, чтобы она «форсила в них».
Приемному сыну подарил мотоцикл и ликовал, когда
тот приходил домой в синяках и с помятой машиной.
Мать хотела, чтобы мальчик учился в музыкальной
школе, и мечтала о пианино.
Бухев сказал:

517
— На аккордеоне — пожалуйста. А пианино — габа¬
ритная вещь, его на грузовике возить, что ли, если, ска¬
жем, в гости пойдем.
Бухов был твердо убежден, что его сын должен стать
военным летчиком.
— Но ведь сейчас все против войны,—говорила жена-
— Ну и что? — изумлялся Бухов. — Я сам против. И
он тоже будет против, а оттого, что он станет летчиком,
от его «против» будет толку больше.
При всей своей решительности Бухов ничего не пред¬
принимал, не посоветовавшись прежде с женой и сыном.
Объявлял торжественно:
— Ну, ребята, давай за круглый стол! Принимаю ре¬
шение большинством голосов. — Подмигивал сыну: —■
Матери мы, конечно, один голос лишний придадим из
уважения, как женскому меньшинству среди нас, мужи¬
ков...
Словом, Буховы были, пожалуй, по-настоящему сча¬
стливы.
Строительная площадка, особенно в дождливое вре¬
мя, производила на всякого стороннего человека впечат¬
ление неприятное.
Тракторы истерзали почву, и она заболотилась.
В дорожных колеях, глубоких, как траншеи, валяют¬
ся измочаленные обломки лежневки, воняющие гниющей
древесиной. Люди жили в вагончиках. Всюду торчали
высокие пни.
Бухов говорил презрительно:
— Даже на фронте древесину сберечь старались:	у
самого корня дерево срезали для блиндажных накатов.
А вы хищники!
— Зимой лес валили, — оправдывался Гымза, — мет¬
ра на три снег, каждое дерево откапывать, что ли?
— И откапывали б!
— Такой процесс в смете не предусмотрен.
— А совесть?
Гымза пожимал жирными плечами так, что они у не¬
го оказывались выше ушей.
— Лесорубы на кубометры мыслят.
— А ты бы им разъяснил: люди жить будут, каждое
дерево — воздухоочиститель и красота.
— Ты современную технику недооцениваешь, — объ¬

518
яснил Гымза. — Ставим полностью автоматизированную
насосную станцию. Она на замке будет работать, само¬
стоятельно, никакого населения при ней не требуется.
Словом, как на грани полного коммунизма.
Все это говорил Гымза у себя в вагончике, стоя у га¬
зовой плиты, обвязав брюхо ситцевым женским фарту¬
ком и потроша мелкую рыбу перочинным ножом. Гым¬
за всегда сам готовил обед, если на стройку приезжало
начальство. Сейчас для него Бухов был важнее всякого
начальства, и он решил поразить его своим кулинарным
искусством. В круглой кастрюле «чудо» он запекал блю¬
до из сазаньей икры, грибов, мелко нарезанной ветчины
и рябчиков. В чугуне кипел тузлук для ухи. В глубокой
тарелке лежала свежая щучья икра, сбитая вилкой, по¬
сыпанная зеленым луком, укропом и крупными кусками
льда. На сковороде обжаривались ломтики хлеба вме¬
сте с тающими кусочками сыра и стружкой из копченой
грудинки. В ведре плавали куски льда, бутылки с пивом
и водкой. Гымза толсто нарезал головки лука, отчего его
выпученные, астматические глаза заливало слезой, гово¬
рил с одышкой:
— Ты меня, Василий Григорьевич, правильно пойми,
я сейчас перед тобой заискиваю, потому что весь я от те¬
бя зависимый. Прикажешь: пляши! — буду плясать. А
что делать? Сейчас все в тебе. — Спросил озабоченно: —
Может, ты только коньяк принимаешь, так я сбегаю!
Бухов, сидя на табуретке у окошка, смотрел, как в по¬
токах дождя шагают рабочие в резиновых сапогах до
паха и густая глина облепляет их ноги свинцовой тя¬
жестью.
— Грязь у вас по уши, — сказал Бухов, — хоть бы
дорожки песком посыпали.
— Моя функция, — сказал Гымза, — земляные рабо¬
ты, фундаменты, коробки — и привет, на новый объект*
А дорожки песком посыпать — это участь эксплуатаци¬
онников.
— А ты кто?
— Строитель.
— Я спрашиваю: про людей думаешь или не дума¬
ешь?
Для того чтобы избежать обсуждения каких-либо не¬
приятных частностей, Гымза решил уклониться в сторону
отвлеченных суждений и произнес скорбно;

519
— Конечно, у всех нас, современных жителей пере¬
ходного периода, наличествуют разные недостатки, и не
все соответствуем моральному уровню человека будуще¬
го. Но мы для него стараемся, подготавливаем, как гово¬
рится, почву. — И тут же похвастал: — Селедочку, гля¬
ди, всегда в молоке вымачиваю, закусываешь вроде как
солененькими сливками, — одно блаженство!
— По-твоему, мы кто? Сырье для этого самого чело¬
века будущего, — возмутился Бухов. — Вроде органиче¬
ского удобрения, чтобы не сказать хуже.
— Ты на меня не кричи, — твердо сказал Гымза. —
Видал, какой я для тебя веселый, а у меня знаешь что
здесь? — И Гымза с силой шлепнул себя по груди тол¬
стой, опухшей, сизой ладонью.
— Ну, чего у тебя там такое? — иронически полюбо¬
пытствовал Бухов.
— А вот! — Рот Гымзы перекосило. — Жена броси¬
ла, а я с тобой шучу, кулинарю, а мне без нее жить во¬
обще неинтересно. А я держусь. Занимаюсь перед тобой
подхалимажем. Если не расположу тебя на героизм, за¬
гремит план к чертовой матери. — Приказал торопли¬
во: — Возьми ложку, сбрось пену с ухи, а то аромат не
тот будет. В ухе сладость не только вкус, но и запах, бу¬
кет...
Гымза не умел плавать, дважды тонул еще мальчиш¬
кой, так что едва откачали. Вода внушала ему отвра¬
щение. От одной мысли, что Бухову придется в тяжелом,
воняющем резиной снаряжении ежедневно лазить в реку
и оставаться там под водой несколько часов, Гымзе ста¬
новилось зябко и тошно. Но вместе с тем Гымза твердо
решил по окончании водолазных работ сам спуститься
под воду в скафандре, чтобы проверить сделанное водо¬
лазом, и для этого он тоже хотел расположить к себе Бу¬
хова. Растирая деревянным пестом чеснок, обливаясь
при этом слезами, Гымза сказал:
— Совратили у меня жену в районный центр заве¬
дующей клубом. Забрала детей и уехала, а у нас свой
красный уголок имеется.
— И правильно сделала! — грубо сказал Бухов. —
У вас красный уголок на уровне начала эпохи индустри¬
ализации: только лозунги и брошюры потрепанные.
— Намучилась жена со мной, — сказал печально
Гымза. — Приду в вагончик, брезентовый балахон, гряз¬
ные сапоги скину — самое время о чем-нибудь личном

510
поговорить, а у меня голова горит и не остывает. Дождь.
Сижу, думаю. Дождь! Свалили пиломатериалы, а толем
их прикрыли? Цемент в бумажных мешках. Складское
помещение без настила, — вдруг грунтовые воды просо¬
чатся? Обратно сапоги надеваю, брезентовый балахон,
иду, гляжу — что такое? Грузовик буксует, шофер под
колеса не горбыль побросал, а лафет, который на стро¬
пила идет. Воспитываю!
Вернешься, и опять у тебя целый муравейник в го¬
лове. Жена рассуждает о личном, а ты ее не слушаешь.
Ты насосы слушаешь, которые из котлована воду отка¬
чивают: все они чавкают или которые простаивают? А
ведь меня в трест звали начальником снабжения. Имел
возможность пожить с нормальным почтовым адресом. И
жена — «за». Я ее жалею, сочувствую, но не могу свою
натуру перебороть, чтобы вдруг словно бескрылым
стать...
Конечно, странно было слышать от Гымзы, от этого
тучного, набрякшего нездоровым жиром, пучеглазого,
страдающего одышкой человека, что он считает себя тут
крылатым.
Но Бухов не улыбнулся, не воспользовался этими сло¬
вами, чтобы поддеть Гымзу, сказал серьезно:
— Филарет Филиппович, ты правильно заметил: есть
в тебе чувство будущего. Но я хочу, чтобы мы будущее
конкретно на сегодня и на завтра планировали, а не во¬
обще. Тогда хоть стройплощадка — территория времен¬
ная, а культурный ее уровень должен соответствовать.
Хотя бы для волейбола столбы с сетками поставь.
Гымза вздохнул, поежился:
— У меня жена на ставке завклуба числилась, но я
ее на склад заведующей отправил, а завскладом — хоз-
десятником. Усилил этим самым командный состав на
производстве, сманеврировал.
— А жена хотела идти работать на склад?
— Нет, не хотела.
— Выходит, ты своим семейным счастьем ради дела
пожертвовал?
— Ничем я не пожертвовал, — сказал Гымза, —
просто целесообразно кадры расставлял.
— Слушай, товарищ Гымза! Вот дам я тебе эконо¬
мию на взрывных работах, купи ты на эти деньги вагон-
клуб и пошли жене телеграмму: пускай вернется!
Гымза задумался, потом вздохнул сокрушенно:

51$
— Нет, не могу. С тебя экономию я уже по другой
графе спланировал. — Оживился, спросил: — А может,
домишко под клуб предоставить, который мы для водола¬
зов запланировали?
— А где он, твой дом для нас? — спросил строго Бу¬
хов.
— Где, где! — смутился Гымза. — Ну, разместили
же вас, живете, не дует.
— Ох и жмот ты!
Гымза сконфузился так, словно ему сказали компли¬
мент.
— А как же, соображаю! С инициативой живу, не
как-нибудь.
Откидной столик в вагончике Гымза накрыл вместо
скатерти полотенцем, уставил яствами и объявил, поти¬
рая руки:
— Ну, товарищ Бухов, примем по первой, чтобы все,
тьфу, тьфу, обошлось точно, согласно графику.
Выпив рюмку, сморщился, брезгливо передернул
плечами, замотал головой, нащупал ломоть хлеба, торо¬
пливо отломил кусочек, понюхал. И лицо его обрело бла¬
женное выражение.
Все эти дни погода была унылой. Черное, грязное не¬
бо. Беспрерывный серый дождь. Бурая от растворенного
грунта, взлохмаченная сильным течением река несла ку¬
сты, вывороченные пни, плавучие острова свежего сена с
залитых покосов на поймах. Противоположный низкий
берег скрыт в сырой дымке дождя и тумана. Тяжелые
волны бились о борт водолазного баркаса, о свисающую
с борта железную лестницу, тремя ступенями уходящую
в воду.
Бухов предоставил Николаю Левкину право самому
подобрать качалыциц на ручную воздушную помпу.
Коля привел на баркас четырех девиц, одетых тща¬
тельно, словно в воскресный день. Две из них были не¬
умело накрашены и напудрены. Церемонно представил:
— Мои соученицы. Вместе десятилетку кончали. —
И совсем ни к чему добавил: — Я их лично знаю.
Бухов сощурился, оглядывая девиц, ехидно спросил
Колю:
— Которая здесь твоя?

т
— Василий Григорьевич! Я вас прошу, — и Коля
умоляюще приложил руку к груди.
— Ладно, чего там, — подмигнул Бухов, — сам от¬
гадаю. — Но очень серьезно и обстоятельно объяснил
девушкам их обязанности и все правила работы на пом¬
пе. Кончил объяснение грубостью: — Словом, если все
поняли, теперь главное. Когда погода наладится, чтобы
со всеми своими трусами и бюстгальтерами у меня на
глазах не вертеться. Загорать хотите — вон берег, места
хватит. — И пригрозил: — Л то я мужчина темпера¬
ментный.
Девушки смутились и укоризненно уставились на
Колю. Очевидно, его характеристика Бухова не совпа¬
дала с тем, что они сейчас услышали.
Бухов понял и сказал Левкину:
— Наплел про меня, как последний лакировщик. Те¬
перь сам выкручивайся. А я перевоспитываться среди вас
не желаю.
Бухов шлепал ладонью Лену Кукушкину, когда она
низко гнулась у ручки маховика помпы, кричал:
— Не кланяйся, не кланяйся, голова будет кружить¬
ся, спокойно работай корпусом.
— Какой человек распущенный! — сказала Лена. —
Это же ужас!
Но Коля не согласился. Он сказал наставительно:
— У него метод: сначала оскорбит, а потом в зави¬
симости от того, как реагируют, он правильный вывод
делает.
— Ну, тогда я ему по морде дам, если он еще раз
меня шлепнет, — пообещала Лена.
Под воду Колю Левкина Бухов пускать не собирался,
говорил:
— Сигнальщик из тебя надежный, а послушать
из-под воды в телефон интересно, как ты про научные
факты рассказываешь, но позволить тебе в скафандре
утонуть я не могу. В океане или в море я бы тебя пустил
с полным спокойствием, а здесь опасно, словно в кана¬
лизационном туннеле, темно, грязно и струю несет со
страшной силой. Несколько раз выбросит на поверх¬
ность — вот и заболел кессонкой.
Второй водолаз, Мочалин, приходил на баркас, са¬
дился на кнехт, мрачно молчал, чихал, сморкался, каш¬
лял, презрительно следил за Левкиным, и если обращал¬
ся к нему, то не по имени.

513
— Ну, ты, гигиена! — говорил он Коле.
Мочалин решил, что Коля учится на медицинском, и,
так как изверился в помощи участкового врача, мсти¬
тельно наслаждался придуманной для студента кличкой.
— Ну, ты, гигиена! — говорил Мочалин. — Трави кон¬
цы! Не видишь, бурун где? А вы, русалки на помпе, —
кричал он качальщицам, — давай атмосферы, на глуби¬
ну вышел!
Но Коли сказал ему:
— Товарищ Мочалин! Я тут за старшего! И прошу,
пока вы на бюллетене, соблюдать на борту дисциплину.
У нас здесь не плавучий дом отдыха для капризных вы¬
здоравливающих.
Мочалин угрожающе поднялся, но Лена Кукушкина
с такой яростью подскочила к нему, что Мочалин попя¬
тился и сказал:
— Ну, ты, легче! А то искупаю за бортом, как ту са¬
мую персидскую княжну! — И совсем уже примиритель¬
но пожаловался: — Вот была бы моторная помпа — и
никаких баб на борту! — Желая все же уязвить, кивнул
на фанерную будку на корме, сказал: — Вот из-за вас
гальюн, как скворечник, поставили, обезобразились, все
равно как сухогрузная баржа.
После этого случая Мочалин не пытался командовать
на баркасе. Но если Коля что-нибудь упускал, Мочалин
молча указывал ему пальцем или глазами. Для Коли
этого быдо достаточно, чтобы сообразить, что надо в дан¬
ный момент сделать.
Условия для подводных работ здесь были необычай¬
но трудными. Скорость течения все возрастала. По дну
реки перемещались тяжелые, словно каменные колон¬
ны, бревна-топляки. Сильные струи вымывали, свалива¬
ли подводные заряды, разрушая всю проделанную за
день работу. Внезапно возникшими водоворотами водо¬
лаза выбрасывало на поверхность, отчего потом болела
голова и звенело в ушах. Когда полз по дну, течением
оттягивало шланг и сигнальный конец тяжкой дугой, и
она волочила водолаза по грунту. Однажды Бухова уда¬
рило о валун шлемом, вогнуло защитную решетку, раз¬
било стекло иллюминатора. Закрыв ладонями иллюми¬
натор, Бухов скомандовал: «Подъем!» — его заливало
водой.
Он вышел на палубу, прижимая ладони к иллюми¬

524
натору тем жестом, как это делает человек, когда у него
сильно идет кровь из носа.
Надев сухое шерстяное белье, Бухов ждал, пока Коля
вставит новое стекло в иллюминатор шлема. Лена Ку¬
кушкина, соболезнующе и восторженно глядя на Бухо¬
ва, поставила перед ними кружку горячего чая.
Бухов хмуро взглянул на фаянсовую кружку:
— Мочегонное средство, а мне снова под воду идти.
Лицо Лены даже не дрогнуло, она сказала заботливо
и нежно:
— Может, черную смородину, молотую с сахаром,
попробуете? Я из дому принесла. В ней витамины. Вам
нужны витамины.
В прозрачном голубом пластмассовом плаще, сквозь
который просвечивало пестрое платье, Лена походила на
изящную куклу в целлофановой обертке. Она положила
свою руку па руку Бухова и попросила, заглядывая ему
в глаза:
— Ну покушайте!
— Слушай, — сказал Бухов, выдергивая свою руку
из-под руки Лены, — ты у меня не дури!
— А я дура! — сказала вдруг Лена с восторгом. —
Я думала, что под водой работать опасно, а оказывается,
пустяки, разбили стекло, закрылись ладонью — и все! —
Губы ее дрожали.
— Ты валерьянки выпей, — посоветовал Бухов. —
Девицы до замужества валерьянку пьют, все равно как
мы коньяк...
О том, как тяжело доставалось под водой Бухову,
можно было судить по его водолазному белью. После
вахты Бухов выкручивал снятое с себя белье: такое оно
было мокрое от пота, словно он в нем купался.
Бухов очищал место забоя, подготовленного для
взрыва, от наваленных течением огромных валунов, за¬
топленных пней, бревен, он таскал под водой, как груз¬
чик, мешки с аммонитом, с галькой, которые клал по¬
верх взрывчатки, чтобы наиболее экономно направить
силу взрыва. И все время ему приходилось бороться с
упругими струями подводного течения, с передвигающи¬
мися по дну топляками, корягами, в которых ему грози¬
ло запутаться шлангом и сигнальным концом. На этот
случай у него на поясе висел тяжелый водолазный нож,
чтобы, если нельзя будет освободить шланг и конец, пе¬

525
ререзать их ножом, согнуть обрезок шланга и всплыть
на поверхность.
Да, это был тяжелый труд, доступный только силь¬
ному, волевому, сноровистому человеку.
Когда Бухов, отработав под водой, сняв снаряжение,
отдыхал, сидя на корме баркаса, лицо его от усталости
становилось добрым, безвольным, застенчивым и даже
милым. Заметив, что качальщицы увидели на его груди
татуировку с изображением самолета и под ним слова
«Смерть фашизму», сконфуженно объяснил:
— Конечно, глупость. Это мне один уголовный эле¬
мент наколол. В штрафной роте вместе служили. Попа¬
ли в окружение. Сидим в дзоте, отбиваемся помаленьку.
Делать особенно нечего. Ну и наколол. Он мне, а я ему.
Обоюдно. Даже, вернее, я сам его на это подбил. Я бы
живым все равно не дался, а он, элемент, не внушал
доверия. Я и решил: с такой надписью он к ним, в случае
чего, не подастся: повесят. Для гарантии подбил. Но мо¬
жет, и зря. Дрался он крепко. Вышли из окружения бла¬
гополучно. Ну, а потом погиб из-за пустяка. Ворвались
в расположение фашистов, он склонился к ихнему офи¬
церу часы снять, другой из парабеллума в спину. Вот, не
отделался от вредной привычки, а мог бы, возможно, в
люди выйти.
Галя Волжинова, плечистая, в красной майке, ска¬
зала, закатывая красивые глаза:
— Василий Григорьевич! Вы, наше старшее поколе¬
ние, прямо неповторимые подвиги совершали.
Возможно, Бухову не понравились эти слова — «стар¬
шее поколение». Он уже был в том переходном возрасте
от сорока к пятидесяти, когда крепкий мужчина еще
иногда надеется сойти за тридцатилетнего. Бухов сказал
раздраженно:
— Верно, что неповторимые. Вон Лев Толстой, как
офицер, правильно в «Войне и мире» атаку кавалергар¬
дов критически изобразил. Наполеон чем брал? Артил¬
лерией. Наши — на «ура!» И в этой войне мы своих ка¬
валергардов немало положили. «Вперед!» И пошли в лоб
всем фронтом оборону немцев ломать. Летишь на штур¬
мовку низко, всю пехоту хорошо видно.
— Но мы же победили, — сказал Коля.
— Можно было дешевле и легче эту же победу до¬
быть, — сказал Бухов, — вот я чем недоволен.

52 6
Сухонькая, маленькая, с поджатыми губами, Вера
Величкина усомнилась в Бухове:
— Вы, Василий Григорьевич, сами сказали — «штраф¬
ник». И все вам, наверное, от этого в черном свете ка¬
залось. Героизм — это всегда красота, — объявила она
гордо.
— Это верно, — согласился Бухов. — Бывало, взгля¬
нешь утром перед боем из окопа на солнце, а оно, как у
Шолохова, черное, а вот искупил своей кровью вину —
посветлело.
Почти каждый вечер Бухова приглашали в гости ли¬
бо из совхоза-гиганта под названием «Пятачки», либо
из объединенного колхоза-гиганта «Заря коммунизма».
Население обоих гигантов относилось к водолазу с иск¬
лючительным уважением, чему способствовала напеча¬
танная в районной газете заметка Гымзы под заголов¬
ком «Герой подводных глубин».
Гымза посетил начальство обоих гигантов и угрожаю¬
ще предупредил:
— Лично проследите, чтобы ни капли горючего. Он
из уважения выпьет, утром рука или еще что-нибудь
дрогнет — и финиш, погубили насмерть такого человека.
— А брагу?
— В чем? В кружках? Только в рюмках!
— Это же совестно, все равно что пиво из рюмки хле¬
бать.
— Иначе возражаю, — категорически говорил Гымза.
Но Бухов большую часть вечера просидел в пустом
кабинете директора совхоза, ожидая, когда междугород¬
ная соединит его с женой, по которой он сильно скучал.
Бухов не умел рассказывать о себе, и поэтому он
только умоляюще кричал в трубку:
— Ты что-нибудь вообще говори, чего хочешь, мне
голос твой живой интересно слушать! Ну давай, голос,
говорю, голос слушать, говорю, его люблю, ну и тебя
тоже! Понятно?..
Как ни странно показалось всем, Бухов сдружился с
Колей Левкиным. Он предпочитал общество Левкина да¬
же пиршественным ужинам у Гымзы. Тем более что он
поссорился с Гымзой.
Однажды Гымза, как всегда обильно уставляя стол
своей кулинарией, спросил озабоченно:
— Может, тебе даму позвать? Есть одна такая, инте->
ресиая, заведующая местной сберкассой.

3 if
— Ты что? — спросил Бухов.
— Ничего, — сказал Гымза и обиделся: — Рожу на
меня презрительную скорчил. Подумаешь! А я за него пе¬
реживай. Вчера опять под водой чуть не задушило, за¬
мотало шланг о топляки, нож выронил, в тине потерял,
три часа шланг и веревку о железо потопленное тер, по¬
ка освободился, а если б не было потопленного этого же¬
леза, задохся бы, как удавленник, в своем скафандре.
И все. Похоронили бы, конечно, с музыкой на кладби¬
ще райцентра, а памятник, уж извини, в местном бюд¬
жете на тебя не предусмотрен.
— И что из этого следует? — сощурясь, спросил Бу¬
хов.
— Обязан я тебе жизнь обеспечить, пока ты живой,
чтобы меня потом совесть не мучила, — объяснил Гымза,
— Свинья ты!
— От такого и слышу.
— Пошляк!
— Уж это выражение не принимаю, уж это слиш¬
ком! — возмутился Гымза.
Отдохнув после работы, Бухов любил длительные
прогулки. В любую погоду он вышагивал километров
двадцать. Во время ходьбы старался думать о чем-ни¬
будь легком, приятном, чтобы успокаивались нервы и,
придя домой, можно было бы сразу заснуть. Больше все¬
го Бухов любил во всех подробностях представить себе,
как ему выдают ордер на отдельную двухкомнатную
квартиру и как он нанимает грузовик, приезжает в ком¬
нату своей супруги, где жить ему неприятно, потому что
эту комнату когда-то получил бывший муж его жены, и
вот он вместе с грузчиками входит в эту комнату. Ни
жены, ни сына нет дома. Он командует: «Забирать все!»
Соседям скажет: «Как только вернется жена с сыном,
пусть немедля едут по такому-то адресу». В новой квар¬
тире садится, закуривает. Звонок. Открывает дверь. Же¬
на держит сына за руку. Лицо взволнованное, встрево¬
женное. «Вася, что все это значит?» А он говорит: «При¬
вет. Будьте как дома». Ведет сына в ванную комнату,
говорит: «Валяй, хочешь — купайся, хочешь — душ».
А в коридоре будет стоять холодильник, а столовая
будет на кухне, как это он видел в Германии, когда
служил в армии.
И вот на эти прогулки Бухов вдруг стал брать с со¬

52*
бой Колю Левкина. Конечно, это большая честь для
Левкина.
Долговязый, узкоплечий, белесый, сутулый, казалось,
оттого, что у него слишком крупная голова и вместе с
тем по-ребячьи маленький, вздернутый нос и чуть наме¬
ченные крохотные губы, Коля выглядел довольно нелепо
рядом с Буховым, сложенным удивительно пропорцио¬
нально.
Во время таких прогулок обычно всю дорогу говорил
Коля. Он восторженно рассказывал о том, что, оказы¬
вается, строение костной ткани — это самая совершен¬
ная конструкция, которая может служить моделью для
сооружения, скажем, самых высоченных телевизионных
башен. Теперь, говорил Коля, мощность ума человече¬
ского такова, что мы подошли вплотную к тому, чтобы
взять нервную клетку в качестве совершенного образца
устройства для прибора автоматического управления.
— Ну что же, давай, давай, — одобрительно бормо¬
тал Бухов, — действуй!..
Бухов чувствовал, что начинает привязываться к юно¬
ше. Ему доставляло большое удовольствие быть с ним—
и не потому, что слушать Колю так уж увлекательно,
тут было другое. Бухов стал думать: а вдруг Коля — тот
самый человек будущего, которого еще только сулят в
газетах, в книгах, а, оказывается, он очень просто и не¬
шумно живет себе среди нас уже сегодня?
Но Бухов сам опасался своего увлечения Колей Лев¬
киным. Уж очень он какой-то весь подозрительно хоро¬
ший. Не видимость ли это? Не притворство? А может,
все это просто-напросто признак слабодушия? Со всеми
без разбора быть хорошим легче легкого. А если человек
плохой, он с ним тоже будет хорошим? Таких людей Бу¬
хов презирал.
Бухов относился с подозрительностью к мягкому ха¬
рактеру Коли Левкина. Он говорил ему:
— Ну, допустим, это правильно подсчитано, что у нас
с тобой по десять с половиной миллиардов нервных кле¬
ток в головном мозгу, и все они бессменно трудятся, и
можно сначала через одноклеточные, простейшие орга¬
низмы познать их устройство и с помощью биохимии,
если что в мозгу сработалось или в случае травмы повре¬
дилось, заменить, прирастить из искусственных. Но ведь
за все это бороться надо!

S10
— Конечно, — согласился Коля, — надо отдать всю
свою жизнь.
— Да я не про то, я про другое, — морщился Бу¬
хов. — Я говорю: с людьми бороться. — И пояснил оза¬
боченно: — Знаешь, как бывает: ты «за», а другие «про¬
тив».
— Но есть аргументации научными экспериментами,
и я докажу! — азартно обещал Коля.
— А я твой начальник, — объявил Бухов, — р-раз —
и срезал тебе смету! Мне позвоночные интересны, а тво¬
их беспозвоночных презираю.
— Но это же глупо! — усмехнулся Коля.
— А я вот такой. — Бухов грозно вытаращил глаза,
придавая лицу идиотское выражение, сказал свирепо: —
Вы, товарищ Левкин, фантазер и полная бездарь.
Лицо Коли побледнело, глаза погасли.
— Ну что же, возможно, у меня нет дарования на¬
стоящего ученого. Но то, что я вам говорил, вполне воз¬
можно, и человечество этого достигнет.
Бухов сатанел:
— Ну куда ты лезешь? Тряпка ты! Разве так можно?
Да если веришь, плюнь на все человечество, сам всего
достигни, сам, а мне за то, что я тебя обозвал, ты вот
что должен. — Бухов ожесточенно совал себе под нос ку¬
лак, сжатый с таким остервенением, что все косточки
глянцевито блестели. — Вот как надо за свою идею бо¬
роться, вот! — кричал Бухов и тыкал себя кулаком в
верхнюю губу. — Беспощадно! — кричал Бухов. —
А ты... — Бухов плевал в Колино отражение на воде и
еще спрашивал: — Видал, куда плюнул? Распалил ты
меня, думал, действительно человек устремленный, а ты
еще сам беспозвоночное существо. Фитюлька!
— Зачем вы ругаетесь? — упрекнул Левкин. — Во-
первых, я еще только заочник. Заработаю летом на зем¬
снаряде, буду проситься на очное, если, конечно, в об¬
щежитии место найдется.
— А ты требуй!
— Ну как же я могу требовать? — удивился Коля. ~
У меня нет никаких оснований требовать.
— Да ты же рабочий, не из интеллигентов?
— Почему же не из интеллигентов? — обиделся Ко¬
ля. — Я из интеллигентной семьи. Отец у меня — техник
по подземным канализационным коммуникациям, а
мать — лаборантка на полях орошения.

по
— Проще говоря, по ассенизаторской части рабо¬
тает, — буркнул Бухов. — Не с одеколоном дело имеет,
— Вы очень отсталый, — сказал Коля, — и не знако¬
мы с современной городской санитарной техникой.
— Ну ладно, как его ни называй, все равно оно им
остается, — упрямо заявил Бухов и добавил: — Я ведь
тебе что внушаю? Если человек кроткий, тихий, значит,
в нем огонька нет. А если есть огонек, так он себя распа¬
лять должен. Жми вперед. А кто мешать станет, обожги!,
Не бойся! Пусть сторонятся.
— Нет, так нельзя, — сказал твердо Коля. — Это не¬
честно — так действовать. Я должен просто убедить всех,
что я прав. Понимаете? Убедить! Доказать!
— А условия кто тебе создаст, если ты весь мягкий,
как цыпленок? — сурово спросил Бухов и попросил умо¬
ляюще: — Ты пойми: я человек, жизнью мятый. Всюду
углы от вмятин торчат. Я знаю, чем в жизни толкаться.
Опыт! Я и делюсь с тобой опытом. Почему? Вот, думаю,
экземпляр нового поколения — не пьет, не курит, за дев¬
ками не бегает и очень искренне наукой волнуется. Мо¬
жет, ты феномен, — спросил опасливо Бухов, — а осталь¬
ные все хуже?
Коля снисходительно улыбнулся и сказал:
— У вас неправильное представление о современной
молодежи. Мы все сейчас понимаем, какая это гордость
для человечества — современные достижения науки...
— Да оставь ты человечество в покое, — недовольно
перебил Бухов. — Я его знаю, твое человечество. Не ус¬
пели из второй мировой выскочить, а оно, как дурак, за
атомную бомбу хватается, пока она его не спалит. Ну
его! — махнул рукой Бухов. — Мы с тобой тоже челове¬
чество в своем личном масштабе! И про молодежь тоже
меня не поучай. Она у нас всякая, есть субчики, которые
собираются в коммунизм вприпрыжку попасть. Я персо¬
нально тобой интересуюсь: есть у тебя самостоятель¬
ность или нет?
— Не знаю, — сказал Коля. — Но вы рекомендуете
мне драться. Драться — это значит кого-то бить, кто
окажется меня слабее.
— Ну зачем же слабых? Слабые и так уступят.
— А сильный меня изобьет. Ведь так? Если руковод¬
ствоваться вашей логикой.
— Поймал! — расхохотался Бухов.

531
— Да я вас не хотел вовсе на чем-то ловить, — стро¬
го сказал Коля. — Мне просто неприятно, что вы думае¬
те про нашу жизнь со старых позиций.
Бухов вскипел:
— Ты мои позиции не трогай! Я их своей кровью на
фронте поливал!
— Извините, — сказал Коля. — Я не хотел вас оби¬
деть. Я просто обиделся за вас самого, что у вас такие
неправильные представления.
— Ну ладно, — сказал Бухов, — замнем для ясно¬
сти. — И пригрозил: — Только помни, у тебя одни хря¬
щи, а без костей далеко и высоко не прошагаешь — рух¬
нешь. — Сказал расстроенно: — Ты еще не знаешь, ка¬
кой сволочыо человек может быть. — Сощурился и про¬
изнес зловеще: — Ты меня на всякий случай тоже за¬
помни: пригодится для закалки в счет будущего...
А небо было по-прежнему низким, набрякшим, из не¬
го беспрерывно текло. И все выглядело как сквозь туск¬
лое, закапанное стекло. Река набухала и набухала, мча¬
лась грязная, взлохмаченная, разваливая берега. В ни¬
зинах вспучился туман, словно гигантская плесень.
Видимости под водой почти совсем не было, работать
приходилось в буром мраке. Сильное течение быстро из¬
менило рельеф дна. Бухов тратил много лишнего време¬
ни на ориентировку. Он стал злым, раздражительным, с
ненавистью бросал за борт окурки и даже плевал в ре¬
ку, что было явным и зловещим нарушением флотского
обычая.
Презрительно оглядывая зябнущего на баркасе Лев¬
кина, Бухов советовал:
— Ты бы зонтиком обзавелся, что ли, а то промок¬
нешь, простынешь, разведешь гриппозную заразу.
Коля молчал, молчал даже тогда, когда Лена Ку¬
кушкина спросила томным голосом:
— Тебе Бухов нравится? — И сообщила вызываю¬
ще: — А мне очень...
Однажды Коля услышал, что Бухов сказал Лене:
— Вы действуете на меня сильнее, чем все земное
притяжение.
Лена простодушно призналась:
— Вы на меня тоже.
Бухов подошел к Коле, спросил:
— Слышал?

■— Слышал, — сказал Коля и осведомился в свою
очередь: — Ну и что?
— А то, — сказал Бухов, подмигивая. — По-твоему,
жизнь есть способ существования белковых тел. Так?
Вот мы, значит, и существуем.
— Вот именно, — сказал Коля, — существуете...

SS3
Коля тяжело переживал внезапную враждебность
Бухова. Но он твердо решил «не выходить из служеб¬
ных рамок». Кукушкиной самоотверженно заявил:
— Бухов — человек неординарный. — И, преодолев
спазм в горле, добавил: — Я тебя понимаю.
— Да... — сказала Лена.
Коля поспешно объяснил:
— Но, я полагаю, с его стороны это только полемиче¬
ский выпад...
Теперь Лена сопровождала Бухова в прогулках, и он
рассказал ей, как однажды загорелся его самолет, и пла¬
мя обдувало вторую кабину, где сидел стрелок-радист, и
этот стрелок-радист горел заживо и все же не переста¬
вал вести огонь по «мессерам», хотя Бухов приказал ему
прыгать с парашютом.
— Вот вам, пожалуйста, факт: сгорел человек за
идею, мог в два счета выпрыгнуть, а не прыгнул.
И знаешь почему? Он передо мной, беспартийным, пос¬
теснялся выпрыгнуть... Я бы на его месте, возможно, то¬
же не выпрыгнул, но не из-за идеи, а просто из самолю¬
бия, чтобы пилот не подумал, будто я струсил. — При¬
знался доверительно: — Я вообще о себе слишком много
воображаю, будто на земле самый главный, а какой я
главный, если хочется, понимаешь, иногда для собст¬
венного удовольствия плохое другому человеку сделать.
— Я не понимаю, — спросила растерянно Лена, —
что вы имеете в виду?
— А вот, — сказал Бухов и, просунув руку под рас¬
пахнутый плащ Лены, сильно прижал ее к себе.
Из прически Лены выпала полукруглая гребенка.
Глаза ее стали испуганными и счастливыми, губы вспух¬
ли и дрожали.
Бухов наклонился над ее ртом, дохнул табаком п
вдруг, отстранив от себя, сощурившись, осмотрел ее од¬
ним взглядом:
— Ты курица! Я же хищный человек, разве так со
мной можно?
— Можно! — сказала возмущенно Лена. — Вы ду¬
маете, я не знаю, что вы воображаете? Знаю. — Улыб¬
нулась снисходительно. — А на самом деле вы хороший,
только на все плохое очень резко реагируете и от этого
считаете себя плохим, а на самом деле от того, что вы
такой резкий, вы и есть очень хороший. И вы мне нра¬
витесь. — Доверчиво подняла лицо. — Я Коле говорила:

т
вы мне Лермонтова напоминаете, он был такой же, как
вы, маленького роста, смелый и злой ко всему злому.
— Ты Лермонтова оставь, — сказал Бухов, цепко бе¬
ря Лену повыше локтя, — ты скажи по-честному, сильно
я тебе правлюсь или не сильно.
Лена посмотрела на. пальцы Бухова, сжимавшие ее
руку, вздохнула:
— Нет, пожалуй, не очень сильно. — И, придя в смя¬
тение от этого откровенного и, казалось ей, столь оскор¬
бительного для Бухова признания, поспешно объясни¬
ла: — Я вас с Галей Волжиновой обсуждала, и за то, что
вы так много в жизни перенесли, мы решили: если вам
у пас скучно будет, пожалуйста, ей или мне гулять с ва¬
ми по скольку угодно километров на высоких каблуках,
лишь бы вы не чувствовали одиночества. — Деловито
пояснила: — Конечно, я себя перед местным населением
компрометирую, но считаю себя выше сплетен. — При¬
зналась со вздохом: — А кроме того, мне с вами даже
приятно, хотя и жутко, но все равно приятно.
— Значит, ты меня опасаешься? — спросил Бухов.
— Не вас, — гордо сказала Лена, — а себя. Хоть я
с Галей о вас и договаривалась, но, в сущности, мне про¬
сто хотелось с вами быть, а договаривалась с Галей я,
скорей всего, для того, чтобы не стыдно было перед ней,
что я с вами бываю. Видите, какая я несчастная и хит¬
рая.
— Ас Левкиным ты тоже договаривалась?
Лена пожала плечами:
— Коля очень умный и наблюдательный, он все без
слов понимает.
— Что же именно?
Лена отвернулась и, шаркая ногой, неохотно пробор¬
мотала:
— То, что я ему вызов бросила.
— Какой вызов?
Лицо Лены стало красным, сердитым.
— А вот, — сказал она гневно, — если он меня не
схватит, то меня кто-нибудь другой схватит, и тогда мы
с Колей станем на всю жизнь несчастными.
— Значит, ты его любишь?
— Да нет, — раздраженно заявила Лена, — я его не
люблю, но предпочла бы именно его полюбить, если бы
он хотя бы немножко стал другим,
— Каким?

51J
Лена восхищенно оглядела Бухова и объявила:
— Ну хотя бы чуть-чуть на вас похожим...
Вечером Бухов жаловался Мочалину:
— Надо мне кончать эту работенку во влаге.
— Это почему?
— Критический возраст почувствовал.
— Сердце давит?
— Не сердце, — негодующе заявил Бухов, — а, пони¬
маешь, недавно девчонка со мной откровенно, как с по¬
жилым человеком, беседовала, а я все полагал, держусь
на уровне среднего возраста.
Мочалин сказал сочувственно:
— Меня тоже года прижали. Раньше как? Залью
таблетку спиртом — утром законная температура. А те¬
перь три раза в день лекарствами питаюсь, а где эф¬
фект? Нет эффекта. — Мочалин штопал меховые чулки-
шубники. Он втыкал иглу ладонью с надетым на нее
куском кожи, заменяющим морякам наперсток, и лицо
его было суровым и озабоченным. Признался: — Я в
молодости сильно палачествовал над своим здоровьем, а
любая зараза меня избегала. — Подумав, заявил: — Все
ж таки мы с тобой люди с повышенной покупательной
способностью — и без приговора медкомиссии зачем же
от материальных благ зря отказываться? Профессия у
нас хорошая. — Повощил нитку, произнес задумчиво: —
И работка у нас не такая чтоб уж очень рисковая. Это
улицу опасно переходить. В Америке, например, я читал,
в год пешеходов ухлопывают больше, чем они во время
войны людей потеряли. Вот где одни «чепе», а в нашем
ведомстве давно фактов не было.
— Степа, — проникновенно спросил Бухов, — ты о
жене скучаешь?
— Я от нее на работе отдыхаю, — буркнул Моча¬
лин. — Ребята выросли, так ей делать нечего: как вер¬
нусь домой, меня воспитывает.
— А ты ей изменял?
— Это зачем же? — равнодушно спросил Мочалин. —*
Я добровольно женился.
— Значит, любишь?
Мочалин задумался, поднял крупную костистую голо¬
ву, долго тер впалый висок ладонью. Натужливо про¬
изнес:
— Вначале. Потом как вжились друг в друга! — Ус¬
мехнулся. — Смешно! Вроде как не представляю, чтоб

5 36
я без нее отдельно существовал. Так привык, значит. —
Погладил согнутым указательным пальцем ус, подмиг¬
нул: — Хотя разнообразных женщин и замечаю, но из-за
их факта существования никакого себе дифферента не
позволял.
— Не пожалеешь?
— Кого? — спросил лукаво Мочалин. — Их? — По¬
том вдруг, став суровым, произнес негромко и сипло. —
А за такой разговор спасибо тебе, Василий Григорьевич.
— Это почему спасибо?
— А потому, — сказал Мочалин. — Если б ты с Ку¬
кушкиной себя забыл, я бы тебя подушил как следует.
— То есть как это — подушил? — спросил Бухов и
угрожающе поднялся.
— Очень просто, — сказал Мочалин. И сделал дви¬
жение руками, словно перегибал воздушный шланг. —
Ты бы у меня там под водой порыдал, поизвинялся бы
до полного изумления. — Сказал твердо: — А ты что ду¬
мал: с тобой церемониться, если б в девчонке счастье
убил? — Сощурился, будто прицеливаясь в лоб Бухо¬
ву. — Ты думаешь, я только своим дочерям отец? Нет,
я себя чувствую отцом каждой девчонки паршивой, так
что вот. — И Мочалин повторил жест, которым он по¬
казал, будто перегибает воздушный шланг.
Бухов, потрогав тугие, округлые, как крокетные ша¬
ры, бицепсы Мочалина, заметил одобрительно:
— Подходящие прыщики. — И вдруг резким движе¬
нием перебросил огромного Мочалина через плечо на
пол. Сообщил небрежно: — Можем и с вывертом плече¬
вых, локтевых и прочих суставов, а также с перешибом
костей. Обучен, так сказать, для действий в тылу.
— Хорош! — сказал Мочалин, ухмыляясь, и, не ме¬
няя выражения лица, подцепил ноги Бухова сзади ступ¬
ней, толкнул другой ногой, и Бухов, как подрезанный,
упал на грудь Мочалину. Заламывая руки Бухова за спи¬
ну, Мочалин снисходительно бормотал: — Мы тоже не
из штатских, тоже в тылу у них кое-что делали. — Скру¬
тив Бухова, он поднял его на руках и пропел, раскачи¬
вая: — «Баю-баю хочет Вася, баю-баю хочет милый», —
бросил на койку и объявил без всякой одышки:—А все
ж таки чистый ты человек оказался, вполне аккуратной
души. — Потом рассмеялся: — Глубоко тебя понимаю,
я человек закаленный и то вполглаза погляжу на Кукуш¬
кину — существо восхищающее. — И признался скон¬

337
фуженно: — Я ведь хворый, на бюллетене, а каждый
день бритый. Отчего? Инстинкт. Видал, как красота
воодушевляюще на человека действует? — Поднял па¬
лец. — Я полагаю, при коммунизме от хорошего образа
жизни и питания красивых людей в процентном отно¬
шении больше будет.
— Это правильно, — согласился Бухов, аккуратно
складывая снятую с себя одежду на табуретку. Залезая
под одеяло, Бухов сказал: — Вчера мне глупый сон при¬
снился: будто стою я на площади, как памятник, а пье¬
десталом у меня пивная бочка.
— Пустая или полная? — деловито осведомился Мо¬
чалин.
— Не знаю.
— А надо было б слезть и проверить. — Мочалин за¬
слонил свет газетой, чтобы не мешать Бухову, и начал
с удивительной ловкостью штопать огромной иглой шер¬
стяные водолазные рейтузы Бухова, порванные на коле¬
нях и на заду.
В окне кривлялись потоки дождя, и струи шлепали
по земле так, словно босые люди бегали вокруг барака
и часто и тяжело дышали. Пахло сыростью, затхлостью
и пресно туманом от реки.
Наконец врач разрешил Мочалину ходить под воду*
И сразу он стал добродушным, симпатичным человеком.
Даже костистое, лошадиное лицо его обрело милое, оза¬
боченное выражение. Только сейчас стало понятно, как
он сильно тяготился вынужденным бездельем. Он ска¬
зал дружелюбно Коле Левкину:
— Это ты правильно обратил мое внимание: если
раскаленное тело весит больше, чем холодное, то боль¬
ной человек весит больше, чем здоровый. Я лично на се¬
бе это прочувствовал. Могу быть свидетелем. А насчет
того, что Земля летает вокруг Солнца со скоростью
тридцать километров в секунду, это ты меня зря инфор¬
мировал во время болезни. Лежу ночью на койке и, по¬
нимаешь, чувствую: несусь куда-то в мировое простран¬
ство без всяких тормозов, и от этого тоска во всем теле...
Во время войны Мочалин работал как узкий специа¬
лист. Его доставляли на специальном быстроходном суд¬
не к месту потопления вражеских кораблей и подводных
лодок: он должен был только разыскать, добыть карты
в свинцовых переплетах, лоции, шифры и другие секрет¬
ные документы. Работа на больших глубинах, в трущо¬

до
бах потопленного корабля была сама по себе опасной,
но обычно противник высылал к месту гибели своего
судна авиацию, корабли и подводные лодки. С нашей
стороны делали то же. Завязывалась морская битва.
В минуты опасности Мочалин умел обретать спокой¬
ствие. Объяснял морякам:
— Моя какая тактика? Не надо нервно за жизнь
цепляться. Думай в критическом положении о том, где
и как тебя обидели, о всяких неприятностях, тогда тебя
не очень сильно на поверхность будет тянуть. И ты смо¬
жешь терпеливо лежать и ждать, пока тебя спасут. Но и
тут крайности излишни. Вот я себе нервную систему от¬
репетировал. Лежал, помню, на Балтике под грунтом
больше двух суток и от своего спокойствия чуть было
не отсуществовал. В сон меня тянуло. А что значит сом
в таком положении? Забудешь затылком давить на кла¬
пан, перестанешь воздух стравливать, разопрет рубаш¬
ку, она и лопнет. В таком «чепе» надо, наоборот, думать
о чем-нибудь приятном, чтобы тебя на поверхность всей
душой звало, аж пальцы в шубниках копошились от не¬
терпения. Тогда ты не заснешь. Меня чем от сна спаса¬
ли? Сначала вроде концерта в телефон устроили. А ме¬
ня от него еще больше в сон тянет.
Потом политрук разъяснял всеобщую обстановку и о
красоте героизма говорил. А какая тут красота, если ты
скафандр в сортир обратил! Экипаж корабля со мной
по телефону беседовал вежливо, ласково, будто я боль¬
ной или умирающий. А меня от этой скуки только силь¬
нее спать тянет. И кто меня спас? Наш боцман. При¬
стал: «Куда разводной ключ положил?» Оскорбление!
Я кричу: «Ты, барбос, погляди в кубрике, под койкой или
в моем сундучке, на баке, в рундуке, в машинном отде¬
лении, где концы обтирочные...»
Так почти сутки он меня обзывал, а я его по всему
кораблю гонял. Капитана к телефону вызвал, помощни¬
ка, политрука — жалуюсь им на оскорбительное подо¬
зрение. А они: «Мы не в курсе, вы сами с боцманом
выясняйте». Ну, думаю, вот гады, умру заподозренным.
Понятно, волнуюсь. Тут уж не до сна. На третьи сутки
подняли. Потребовал, чтоб лишние удалились, когда сна¬
ряжение снимать будут, принял душ. Пошел отдыхать
на койку. Врач давление меряет, за пульс хватается.
А у меня все из головы история с разводным ключом
не выходит. Говорю врачу: «Извините», полез под койку,

S%9
смотрю: лежит разводной ключ на самом заметном мес¬
те. Я боцману кричу. Пришел, ухмыляется. Я ему р-раз.,.
Слабый был, не сильно получилось... Все-таки покачнул¬
ся боцман, но опять ухмыляется. «Я, — говорит, — Сте¬
па, тебя нарочно оскорблял, потому что на остальное ты
бесчувственный. Ты, — говорит, — оцени мою фантазию,
когда выспишься. И если б не мой художественный вы¬
мысел, уснул бы ты там на грунте навек в лопнувшем
скафандре в полном расцвете своих девятнадцати
лет».
Спал я больше суток, проснулся, полез под койку за
бутсами, а там, извините, пустая кастрюлька стоит, на¬
крытая бумажкой. Вот ведь знал: будут разыгрывать. Че¬
ловек, можно сказать, чудом живой остался, а они сме¬
ются. Очень непессимистический у нас народ.
Мне в одном фиорде из нашей погибшей подводной
лодки надо было в легководолазном документацию
снять. А немцы уже свою водолазную экспедицию сна¬
рядили. Вот я выждал, пока их водолаз газовым резаком
обшивку лодки против рубки прорезал, проделал проход
и полез внутрь копаться, а я сначала ножом перепилил
его сигнальный конец, а уж потом согнул шланг, приду¬
шил слегка, не до смерти. Взял у него, обеспамятевшего,
всю документацию, которую он в сетку, как в авоську,
сложил, и вернулся на свою базу. Убивать мне его не
захотелось, подумал: «И так у нас, водолазов, всегда
смерть рядом. Что я, акула — под водой человека ре¬
зать!» Прихожу в кубрик к ребятам — встречают ува¬
жительно. И вдруг, понимаете, приходит комиссар и по¬
дает мне золотые часы на мокром ремешке, спрашивает:
«Ваши?» — «Никак нет». — «А чьи же?» — «Не могу
знать».
Подает другие часы, тоже на мокром ремешке. «А эти
тоже не ваши? А серебряный портсигар? Может, тоже
не ваш?» Я, конечно, побелел. Но встал, как положено,
по команде «смирно». «В чем дело, товарищ ко¬
миссар?»
А он говорит: «Вы успокойтесь. Я просто хочу проде¬
монстрировать команде фашистские нравы гитлеровских
водолазов. Фашист положил в сетку не только докумен¬
тацию с нашей подводной лодки, но и снял различные
ценные вещи с наших погибших товарищей, а красно¬
флотец Мочалин отпустил этого фашиста восвояси. Вот
и все, о чем я хотел команде сообщить».

т
И началось! Как немцы по нашему кораблю бьют,
так обязательно ко мне ребята с вопросом: «Степа, по¬
гляди внимательно, это не твой фашистский дружок тебе
в благодарность подарок прислал?» — и суют под нос
горячий осколок. До самого конца войны дразнили. Те,
кто в живых оставался, эту дразнилку новому пополне¬
нию передавали, установили корабельную традицию.
Мочалин говорил с угрюмым выражением лица:
— Русский народ отчаянно смешливый. Вот англича¬
не, те при всех обстоятельствах серьезные и трепаться
не любят. Так вот по роже я за англичанина могу впол¬
не сойти, видал: про веселое рассказываю, а зубы при
этом не скалю, не ухмыляюсь.
Обо всем этом Мочалин повествовал густым, утроб¬
ным, монотонно гудящим басом. Потребность разговари¬
вать появилась у него сразу после того, как получил раз¬
решение ходить под воду. И эта разговорчивость была
тоже выражением его радости, что он вновь «полноцен¬
ный».
— Я, ребята, — признавался он, — без дела сразу
сильно глупею и на всех людей, как человеконенавист¬
ник, кидаюсь, а на работе снова добрею. — Удивлял¬
ся: — Ведь вот как человек правильно устроен Он, го¬
ворят, сначала даже не обезьянкой, а микробом был, а
после животным, а из животного благодаря труду стал
человеком. Вот, значит, тянет инстинкт на работу, чтоб
дальше совершенствоваться.
— В ангела? — с улыбкой спрашивала Лена.
— Ангелов от убожества воображения религия выду¬
мала, — серьезно отвечал Мочалин. — Есть другой нор¬
матив. — И закончил печально: — Конечно, много луч¬
ше я уже не стану, но кое-каким резервом в этом смыс¬
ле располагаем...
Гымза приходил на водолазный бот и, не решаясь вьн
сказывать прямого своего неудовольствия затянувшими¬
ся сроками, мечтательно оглядывал речную даль.
— А ведь речушка смирной всегда считалась. Для
крупной рыбы помещение тесноватое, больше плотва.
В засушливое время, полагаю, здесь, как говорится, во¬
робью по колено.
— Шли бы вы куда-нибудь в другое место поруково¬
дить, — советовал Мочалин.

541
— Я ведь только про пейзажи задумался, — хитрил
Гымза. — Возможно, обижаетесь, что не гляжу на вас
с восторгом. А у меня что перед глазами? Один план.
Я его подписал, он меня и казнит. Какое сегодня чис¬
ло? — Схватился за голову: — Ну, все! Снимут, как пить
дать, снимут!
— Да ведь мы же и так от пота не высыхаем! — уп¬
рекнул Мочалин.
Гымза, простирая ладонь, произнес высокопарно:
— Никаких жертвоприношений не принимаю. Только
график.
— Пузоносец ты, вот кто! — рассердился Мочалин.
— Много ем, потому что нервный, — строго сказал
Гымза, — от этого и полнота. А кругом одни неприятно¬
сти и срывы сроков. Другой бы запил, а я предпочитаю
пищей здоровье подламывать, чем водкой.
Когда Гымза спускался по трапу, грузные щеки его
трепыхались. Показал пальцем на бурун в реке:
— Это товарищ Бухов бурлит. — Сел в лодку, при¬
жимая к животу брезентовый портфель, покрытый
жирными пятнами мазута- Скомандовал гребцу: —
Давай!
На душе у Гымзы было скверно. Глядя на обломан¬
ные берега в пробоинах стрижиных гнезд, думал о том,
какой он, в сущности, добрый, мягкий и безвольный че¬
ловек. Зная в себе эти черты, боясь их и борясь с ними,
он впадал в противоположную крайность — симулиро¬
вал твердость, волевую решимость, грубость. И потом,
когда оставался один, вспоминая, как он вел себя с
людьми, Гымза испытывал к себе отвращение:	хотел
пойти извиниться перед людьми, которых он обидел, ска¬
зать им о себе правду, но он хорошо знал, что никогда не
решится этого сделать, потому что застенчив. И сейчас,
в смятении оттого, что так нехорошо вел себя с Моча-
линым, Гымза зябко ежился, громко вздыхал и вдруг,
поймав себя на том, что его жалобные вздохи слу¬
шает гребец-плотник, прикрикнул на него грубым
голосом:
— Ну, ты! Давай веселей махай, что ты, малокров¬
ный? — И тут же, смутившись от этого начальнического
окрика, побагровел и, чтобы скрыть лицо, открыл порт¬
фель, склонился над ним и стал озабоченно копаться в
бумагах.

542
Водолазы подготовили забои, чтобы одним массовым
взрывом пробить траншею в скальном выходе дна реки,
куда потом лягут стальные трубы нефтепровода.
Рано утром Бухов отправился в райцентр на базу, где
получил материалы для взрывных работ. Пятитонка, на
которой везли эти материалы, с обоих бортов была обве¬
шана красными флажками, знаками грозного предуп¬
реждения — груз взрывоопасен. Бухов сидел в кабине
рядом с шофером. В боковом кармане пиджака лежали
завернутые в пропарафиненную бумагу медные капсюли
запалов.
Шофер, белобрысый паренек, вел машину бережно и
напряженно. Голова его вжата в плечи, зрачки расши¬
рены, губа закушена, на лбу выпуклые мелкие капельки
пота.
Бухов смотрел на затянутое тучами небо, на зеле¬
ную мглу леса, на высокие желтые хлеба, на худощавые
молодые деревца, посаженные вдоль дороги, и думал пе¬
чально о том, что он уже не увидит эти деревца взрос¬
лыми, да и вообще больше никогда здесь не будет —
этот речной переход только мелькнет в его жизни, как
уже мелькало очень многое. И жизнь людей, с которыми
он здесь познакомился, тоже мелькнет и исчезнет из
его жизни, так же как и его жизнь мелькнет и исчезнет
из их жизни. Но почему он, зная все это, старается про¬
извести впечатление на этих случайных для него людей,
и мало того: ведь он даже расстроился, что Коля, воз¬
можно в силу своей недостаточной настойчивости, не
добьется в жизни того, чего, по мнению Бухова, заслу¬
живает. Или вот тоже Лена Кукушкина. Зачем понадо¬
билось пугать девчонку, выступать перед ней в обличье
хладнокровного погубителя? Во-первых, если говорить
начистоту, Бухов поступил так не только из-за прекрас¬
ных педагогических побуждений: он смятенно почувст¬
вовал, что она ему нравится. Во-вторых, из трусости и
самолюбия, чтобы она не высмеяла его, не нашел ниче¬
го лучшего, как притвориться перед ней остывшим и все
на свете испытавшим героем-гордецом. И с Колей Лев¬
киным? Ну на что он толкал парня, за что высмеивал,
называл тряпкой? Ведь сам Бухов никогда в жизни ни¬
чего не добивался и не добился для себя лично, да и не
стал бы из гордости и самолюбия добиваться. Конечно,
для другого или для других не совестно, можно и на

т
крайность даже пойти, как это бывало у Бухова не од¬
нажды...
Машина еле ползла.
Бухов, оторвавшись от своих размышлений, с негодо¬
ванием спросил шофера:
— Ты что, молоко везешь, что ли? — Но, вглядев¬
шись в выражение его лица, понял, рассмеялся, похло¬
пал по плечу: — Да эту взрывчатку сколько угодно тря¬
си на любых ухабах, ничего не будет. Она на удары
смирная, без взрывателей — мука, и все. Я в партизанах
был. Нам летчики как-то тол брусками в мешках поки¬
дали, а население подняло — думали, мыло; стали по
домам пробовать — не мылится. «Вот, говорят, наши то¬
же, как немцы, эрзацы стали выпускать». А этим эрза¬
цем при обдуманном обращении мы целые эшелоны мет¬
ров на десять от железнодорожного полотна швы¬
ряли.
Шофер, выходя из судорожного оцепенения, зарумя¬
нился, солидно объявил:
— Я полагаю, горючее в наших ракетах наверняка из
какой-нибудь взрывчатки, и вообще, надо думать, порш¬
невые двигатели скоро снимем, как исторические древ¬
ности. — Осведомился: — А если вместо экскаваторов
оросительные и ирригационные каналы малыми заряда¬
ми пробивать, получится, как вы думаете?
— Получится, — сказал Бухов. — У нас все полу¬
чается.
И этот парень, шофер, тоже взволновал Бухова.
«Вот, — подумал Бухов, — тип, как у него мысль рабо¬
тает! Сначала от страшного груза затих, а потом как рас¬
храбрился — взрывчаткой каналы пробивать... Здорово,
конечно, было бы, если бы насобачиться, заложить мик¬
розаряды, а потом как дать — протяженность километ¬
ров сразу на десять. И труда экономия, и времени. Надо
только, чтобы взрывчатка сильно подешевела, для этого
химическую промышленность побыстрее поднять».
И вдруг Бухов с какой-то удивительной ясностью по¬
нял, что он причастен к мечте этого парня. Ведь он про¬
кладывает по дну реки траншею для нефтепровода, а
нефтепровод идет к химзаводу. И все у нас в стране на¬
ходится во взаимозависимости. Если Бухов быстрее про¬
бьет в скальном грунте под водой траншею, быстрее про¬
ложат нефтепровод, химзавод быстрее получит сырье.

ш
И быстрее выпустит продукцию. И этот паренек-шофер,
может быть, этак лет через пять...
— Ты кем будешь? — спросил Бухов шофера.
Тот равнодушно ответил:
— Болотоведом.
— Это что за штука такая? — удивился Бухов.
— Очень просто, — сказал паренек. — Болото — та
же пустыня, только не от недостатка влаги, а от ее чрез¬
мерного изобилия. Ну, вот и буду эту пустыню ликвиди¬
ровать. Болота — это огромные и богатейшие почвенные
ресурсы, это перспектива.
— Ну вас к черту! — рассердился Бухов.
— Вы что ругаетесь? — спросил шофер.
— Это я для себя, — успокоительно заявил Бухов. —
Жить до чего будет впереди интересно, даже смешно!
Шофер деловито спросил:
— Значит, могу жать на полную?
— Давай, — сказал Бухов, — не опасайся, жми!
Когда машина мчалась по проселочной дороге, вы¬
плескивая из колеи плоские фонтаны грязи, Бухов от¬
четливо вспомнил, как он вот так же, на полуторке, на¬
груженной ящиками с минами, мчался по прострели¬
ваемой немцами дороге и чувствовал в желудке боль и
ледяной холод. Солдат-шофер, уткнувшись подбород¬
ком в баранку, смотрел остановившимися от ужаса гла¬
зами вперед, где с хрустом лопались снаряды, вспыхи¬
вало оранжевыми кустами пламя разрывов. Горячий,
пахнущий химией тугой воздух шатал машину, и они
мчались, как в бездну. И вдруг солдат-шофер, покосив¬
шись через вздернутое плечо на Бухова, спросил озабо¬
ченно:
— Не знаешь, почем такой снаряд у немцев стоит? —
И, кивнув туда, где только что ахнул взрыв, не дожида¬
ясь ответа, произнес хвастливо. — Я считал, на меня
немцы уже штук сто семьдесят снарядов истратили. —
Добавил с удовлетворением: — Обойдусь я им в случае
чего не в малую копеечку.
И Бухов помнил этого солдата-шофера с потным ли¬
цом, в потной гимнастерке так отчетливо, будто он толь¬
ко вчера был вместе с ним на фронтовой дороге, и ни¬
когда, до конца жизни его не забудет. А вот этого па-
ренька-шофера он забудет, и, возможно, даже сегодня
вечером забудет, хотя смотрите, какой паренек интерес¬
ный, как ловко, прямо на ходу, придумал пустить взрыв¬

54 5
чатку для сельского хозяйства. И все-таки его Бухов за¬
будет. А вот того, в гимнастерке, с расстегнутым воротом,
в черных пятнах солидола, он никогда не забудет и сло¬
ва его не забудет. А что он, собственно, такого сказал,
тот солдат-шофер: просто приценился, хотел узнать, по¬
чем немецкий снаряд стоит, которым по нему били и ко¬
торым, возможно, его потом убили. Только он задешево
не хотел погибать, этот солдат-шофер. Вся мечта его
была, чтобы задешево не умереть. Только и всего.
И он тоже был молодой и белобрысый, как этот шофер,
и такой же молодой, как Коля Левкин, да и сам Бухов
тогда был таким же молодым, как и они, смерти он
не боялся, нет! Из любознательности, из азарта не боял¬
ся, из самолюбия не боялся. Он больше всего боялся по¬
казаться трусом, этого он боялся. Это для него страш¬
нее всего тогда было — показаться трусом. Но никто
никогда не заметил, что он боялся, потому что он счи¬
тался храбрецом и был храбрецом. И храбрецом даже
выгоднее быть, потому что храбрецов все любили на
фронте и легко прощали им их недостатки.
И Бухов подумал, что он, пожалуй, мог бы пойти ра¬
ботать на авиазавод, неплохо зарабатывать, жить вмес¬
те с семьей. Но тогда бы он стал для жены и сына са¬
мым обыкновенным, и его недостатки стали бы сильно
заметными. А вот когда он ездит в командировки, рабо¬
тает водолазом, дома считают, что это опасная и смелая
профессия, что он храбрец, и просто не замечают его не¬
достатков, и, больше того, его недостатки нравятся же¬
не, потому что она наивно считает, что храбрые люди
обязательно должны быть резкие, решительные и даже
немножко грубые. И жена не подозревает, что Бухов
скучает по ней, что она ему снится и что он тоскливо и
злобно ревнует ее к прежнему мужу, ревнует во сне, и,
когда проснется, ему хочется все бросить и уехать до¬
мой, рассказать, как он скучает, томится, но никогда в
жизни Бухов этого не скажет жене. Он человек смелой
профессии, храбрец, настоящий крепкий мужик. Перед
новым отъездом он усмехнется и скажет: «Ну, пора в
новое Аш два О погружаться, а то тут у вас на корню
засохнешь. Привет!» И помашет свободной рукой жене
и сыну.
А в другой руке у него фронтовой старый фибровый
чемодан, с которым он не расстается. Стыдно сказать,
но Бухов верит, что этот чемодан «счастливый»...
18 В. Кожевников.

546
Всю вахту Бухов и Мочалин укладывали мешки с
аммонитом в забой, сверху прижимали мешками и галь¬
кой, валунами. Бухов вложил взрыватели, соединил их с
бикфордовым шнуром, верхний конец которого был вы*
веден на поверхность и закреплен на железной бочке из-
под горючего, которая была привязана тросом к якорю
и, подобно бую, стояла посреди речной стремнины.
Подводные работы были закончены к завершающему
взрыву для образования траншеи на дне реки.
Качальщицы умаялись. На баркасе пахло потом. Вы¬
вернутое наизнанку резиновое снаряжение сохло, разве¬
шанное на веревке вместе с шерстяным водолазным бе¬
льем. Шлем из красной меди в черных вмятинах стоял на
бухте свернутого воздушного шланга. Свинцовые кало¬
ши и чугунные грузы — так называемые «водолазные
медали», — весом в наковальню, лежали на палубе. Шел
мелкий, как пыль, дождь. Река дымилась паром.
В ожидании большого взрыва под водой строители
компрессорной станции собрались на берегу.
Гымза спросил Колю Левкина:
— Не безопасно?
Коля неопределенно мотнул головой.
— Ну вот, скоро по одному объекту финиш, — вос¬
торженно сказал Гымза, вздохнул, приосанился, объявил
громко: — Такая у меня участь, граждане, — всюду быть
начальством. Прошу! Подальше от берегового уреза.
Заденет выбросом гальки. Бюллетенить будете, на мою
голову.
Лена Кукушкина стояла над самым обрывом, взвол¬
нованная и напряженная.
Обшарпанный, с помятыми бортами катер пересекал
реку. Не доходя метров десяти до железной бочки-буя, с
катера сбросили якорь.
Мочалин выключил мотор, снял с крыши кабины ка¬
тера резиновую надувную лодку, опробовал, крепко ли
закреплена она на пеньковом конце, и бережно опустил
ее за борт. Стремглав несущаяся вода стала поддавать
легкую надувную штуку. Бухов перебросил свое тело че¬
рез ржавые поручни, стал на перепончатое дно лодки.
Медленно опустился, сел, похлопал по нагрудному кар¬
ману, проверяя, здесь ли зажигалка, кивнул. Мочалин,
медленно стравливая конец, сощурившись, смотрел, как
надувная лодка все ближе и ближе подплывала к же¬
лезной бочке. Вот лодка легко ткнулась о бочку. Бухов

547
наклонился, чуть распушил кончик бикфордова шнура,
вынул зажигалку, высек пламя, поднес его к шнуру и,
когда шнур затлел, зашипел, стал сигналить, делая дви¬
жение руками крест-накрест.
Мочалин, упираясь коленями и животом в борт кате¬
ра, медленно, ритмично выбирал пеньковый конец, на
котором трепыхалась на волнах надувная лодка, а в ней
полулежащий Бухов с сигаретой в зубах. Бухов ощущал
спиной мощное движение реки, стремглав несущейся на
стремнине гто отшлифованному тысячелетиями каменно¬
му ложу.
Бережно и осторожно Мочалин подтягивал к катеру
надувную лодку. Стоило ему начать быстрее выбирать
конец, как лодка рысила на волнах, кидалась из стороны
в сторону с задранной передней частью, и Бухову не раз
приходилось балансировать руками и ногами, чтобы не
вывернуться.
Наконец лодка подтащена к борту. Бухов легко, пру¬
жинисто вскочил в катер, спросил с недоумением:
— Ты что это, Степа, волок меня, словно плотву на
леске, боялся, сорвусь, что ли?
Мочалин пробормотал неохотно:
— Заряды великоваты, вот чего, не отойдешь куда
следует, набьешь шишку! — Включил мотор, скомандо¬
вал: — Вирай якорь!
Но якорь поднять им не удалось: по-видимому, он
зацепился лапой за выход скалы, — и выбить заклепан¬
ную наглухо, не по правилам, якорную цепь было нечем.
Катер несколько раз описал круги, но отцепить якорь
не удалось, так же, как выбить цель заводной ручкой
мотора.
— Ну, все! — сказал Мочалин. — Слезай, приеха¬
ли! — И, угрожающе приближаясь к Бухову, прика¬
зал: — Прыгай за борт!
— Это почему я? — спросил Бухов.— Почему не
ты? — И предупредил: — Не подходи, а то вот дам за^
водной ручкой!
— Я тебя все равно выброшу за борт,— сказал Мо¬
чалин.— Двоим погибать ни к чему, я сейчас здесь
перед тобой, как коммунист, главный! — Он надвигал¬
ся на Бухова, огромный, с толстыми, растопыренными
руками.
— А ну вас всех подальше! — сказал с отчаянием
Бухов, присел, снимая нога об ногу сапоги, потом

548
швырнул пиджак, встал на корму, крикнул мститель¬
но: — Ладно, Степка, я тебе это еще попомню! — и бро¬
сился в воду.
Мочалин вошел в рубку катера, включил на полную
мощность мотор, перешел на корму и, кладя на борт
румпальник, стал описывать, возможно, уже последний
круг. И когда этот круг почти замкнулся, катер вдруг
дернуло, и он как-то робко пошел уже не по окружно¬
сти. И в это же время за борт уцепились мокрые руки
Бухова, а потом он сам тяжело перевалился на дно ка¬
тера.
Катер мчался прочь от железной бочки, ритмично
покачивающейся на течении.
Мочалин, наклоняясь над сидящим на дне катера
тяжело дышащим Буховым, как бы заслоняя его своим
могучим телом, сказал:
— Значит, это ты, Вася, нырнул по якорной цепи на
дно и якорь отцепил, так?
Бухов кивнул, хотел ответить. Глухой толчок под¬
бросил катер, из реки поднялась мохнатая водяная ко¬
лоннада и тотчас опала. Последней в реку упала высо¬
ко заброшенная взрывом ввысь пустая нефтяная бочка,
служившая буем; она шумно плюхнулась в воду и по¬
плыла по течению.
— Вот, браток, чуть мы с тобой не накрылись,—■
сказал Мочалин, доставая сачок, чтобы собрать оглу¬
шенную взрывом рыбу.
Бухов тоже запасся сачком, расправляя сетку, про¬
изнес задумчиво:
— Стрелок-радист у меня был, тоже из-за этого са¬
мого предпочел сгореть, а не выпрыгнуть.
— Из-за чего «этого самого»? — спросил Мочалин.
— Из-за гонору! — сердито сказал Бухов.
— Не то слово говоришь,— сказал Мочалин.
— Все слова — мои: какие нравятся, такими и поль¬
зуюсь! — огрызнулся Бухов.
Когда катер подошел к берегу, Бухов объявил
Гымзе:
— Полный салют, порядок!
На что Гымза прокричал восторженно:
— Ну, ребята! Прямо я крыльями оброс. А то гля¬
жу, чего вы там канителитесь, суетой какой-то занима¬
етесь; может, спички, думаю, отсырели, даже огорчил¬
ся от такой непредусмотрительности.

549
— Ладно,— сказал Бухов,— привет!
— Куда же ты? — всполошился Гымза.— У меня
стол накрыт на три персоны, с расчетом, конечно, на ва¬
шу свежую рыбку.
— Я спать,— вяло сказал Бухов,— спать.— Лицо
его было усталым и изможденным.— Спать,— сказал
он и, не глядя ни на кого, пошел вверх по крутому отко¬
су берега.
Бухову хотелось побыть одному. Он испытывал сей¬
час то огромное счастье, которое доводилось ему испы¬
тывать на фронте, после того как опасность близкой
смерти миновала. И все было таким радостным, и вес
товарищи были такими хорошими, и небо казалось
сквозным, прозрачным, легким, хотя на самом деле не*
бо было в сизых облаках и снова шел дождь.
1962

о ПОД НЕБОМ АФРИКИ
Зта древняя мечеть простой и строгой ар¬
хитектуры, с кирпичным шестигранным
минаретом, похожим на старинную заводскую трубу, под
тяжестью времени глубоко вдавилась в землю.
Оклепаниые грубо кованными гвоздями двери ее по¬
крыты изощренной резьбой — тончайшим и хрупким
древесным кружевом.
Двор мечети выложен огромными плитами желтого
песчаника. Пламенное солнце Африки жжет сильными
прямыми лучами. Плиты источают жар и угарно воняют
жареной пылью.
Под слоновой пальмой, ствол которой подобен бетон¬
ной колонне, сидит на циновке недвижимо неимоверно
костлявый человек в чалме из ветхой бязевой ткани.
Жесткое сухое лицо его, изъязвленное давними сле¬
дами оспы, казалось столь же каменным и надменным,
как лицо сфинкса. Десятка полтора пестрых тощих ко¬
шек покорно возлежали в позах изнеможения у его бо¬
сых ног, черных как черное дерево. Молящиеся, выходя
из мечети, склонялись, надевали обувь, оставленную во
дворе, но они еще более склонялись, когда подходили с
выражением благоговения к сидящему на циновке чело¬
веку и бережно прикасались губами к его руке или высо¬
ко вздернутому костистому плечу.
Человек принимал эти почитания равнодушно, как
должное.

551
В каирском музее я видел мумии фараонов в масках
из мягкого золота, запечатлевших черты лица былых по¬
велителей. Но эти из жирного золота маски уступали ве¬
личию отрешенного от всего земного спокойствия, какое
застыло на лице человека, сидящего во дворе старинной
мечети.
Пронзительный взгляд его немигающих, как у птицы,
глаз был чужд и враждебен.
Я почти физически ощущал на себе их едкий блеск,
излучающий черный холод. С таким же презрительным
высокомерием он смотрел и на Капустина. Но Капустин
только слабодушно и завороженно улыбался. Сделав не¬
сколько робких шагов, он приблизился к человеку, опу¬
стился перед ним на корточки и пролепетал умильно:
— Кошечки, кис, кис.
Наш чопорный переводчик счел нужным предупре¬
дить:
— Это очень святой человек, очень.
Жгучий взгляд святого выражал уже не презрение, а
гневное негодование.
Капустин жалостливо попросил:
— Вы объясните, пожалуйста, гражданину: очень я,
знаете, животных люблю. Дома у меня свой кот остался.
Одна из пестрых египетских кошек, поддавшись зо¬
ву Капустина, доверчиво обнюхала призывно шевелящи¬
еся толстые пальцы, прыгнула на колени, забралась на
плечо. Лицо Капустина стало блаженным и торжествую¬
щим. По-приятельски подмигнув святому, он объявил:
— Видал миндал! Зверь сразу хорошего человека чу¬
ет. — Сказал восторженно: — Это же умнейшие суще¬
ства. Мой Барсик лапкой форточку открывал. — И,
скрючив руку, Капустин показал, как действовал его кот
лапкой.
Святой сердито повел глазами на переводчика, и,
когда выслушал, лицо святого смягчилось.
Но Капустин, казалось, совсем не интересовался свя¬
тым, он с упоением ласкал кошку и был весь в неге от
столь приятного для него занятия.
Коренастый, широкоплечий, с красной, опаленной аф¬
риканским солнцем, мясистой добродушной физиономией,
Капустин, сощурив узкие, с лукавинкой, детской голу¬
бизны глазки, наслаждался признательной кошачьей
нежностью.
Выпуклый коричневый лысый лоб его пересекал чу¬

552
довищный глубокий рубец, и, когда кошка щекотала
этот фиолетовый рубец пушистым хвостом, Капустин
блаженно ухмылялся.
Переводчик сказал:
— Святой хочет знать, кто вы?
— Валяйте, доложите! — согласился Капустин.
Ну что мог рассказать о Капустине переводчик? Рус¬
ский рабочий. Приехал в Египет помогать строить Асуан¬
скую плотину. У себя дома участвовал в строительстве
еще более гигантских сооружений. Был в Порт-Саиде на
экскурсии и благоговейно положил цветы у подножия
памятника героям — борцам за освобождение. В Каире
возле гостиницы увидел: ребятишки играют тряпичным
мячом, опытной йогой футболиста пнул мяч, и возникло
опасение, что Капустин останется на улице и будет бе¬
гать с ребятишками за мячом. Но, избежав искушения,
Капустин только помахал им рукой. На следующий день
купил настоящий футбольный мяч и неловко, конфузли¬
во подарил ребятам. Ходил вечером в «Мертвый город»,
где в склепах гигантского кладбища живут тысячи без¬
домных. А потом ночью пил водку, беспрестанно курил,
вздыхал и утром неожиданно заявил, что решил остать¬
ся в Египте работать на новый срок.
Вот, пожалуй, все, что знал о Капустине наш каир¬
ский переводчик.
Переводчик сказал:
— Святой человек спрашивает, откуда у вас столь
страшный шрам на голове?
— Так, отметинка, на память о войне, — сказал Ка¬
пустин.
— Значит, вы храбрый воин?
— Солдат был, как все.
— Нравится вам в Египте?
— Жарковато, а так ничего.
— Вы, конечно, неверующий!
■— В бога — нет, а в человека — да!
— Вы следуете какому-либо определенному учению?
— А как же, у нас весь народ прицельно думает.
— Вы не имеете желания объяснить сущность испове¬
дуемого вами учения?
— В чем дело, пожалуйста, — радушно согласился
Капустин. — Вот к примеру: человек человеку друг, то¬
варищ и брат, и ради этого и стараемся, чтобы у всех
все было.

553
— Святой говорит: человек смертен. Достойно покло¬
нения только то, что бессмертно.
Капустин озабоченно нахмурился, потом сердито
ткнул пальцем по направлению к мечети, спросил:
— А ну, пусть гражданин святой скажет фамилии ре¬
бят, которые это здание построили. Работа, глядел, будь¬
те спокойны, сколько веков прошло, а капитального ре¬
монта не требует.
— Святой не может вам на это ничего ответить.
— Не может, —- буркнул Капустин. — Понятно, поче¬
му не может. Человек не телом, а делом бессмертен. Вот
где фокус. Ребят этих, строителей, и в помине нет. А ра¬
бота их стоит бессмертно. Труду человека я и кланя¬
юсь. Такая моя идеология... простей простого.
— Святой говорит: жизнь человека кратка и суетна.
Все смертны и все перед смертью ничтожны.
— А что он понимает, ваш святой, в человеческой
смерти? — спросил Капустин. — Он ее в глаза каждый
день видел? А я ее видел на фронте во всех вариантах.
Меня вот как осколком толкнуло, будто паровозным бу¬
фером с полного хода. Был солдат — нету солдата, одно
мясо. Сутки мертвый лежал. А начал в жизнь входить,
хоть полума во мне, а понимаю, очнусь — в какую ужас¬
ную боль, думаю, влезу. Лежу, руки-ноги раскинул, и все
в красном тумане, и все сплошная боль. А все-таки ту¬
жусь, вспоминаю, как в атаку бежал, как трусил и как
виду об этом не показывал, и когда заметил, что за дру¬
гим бойцом бегу, вроде себя человеком заслоняю, пере-
силился и шагнул в сторону — тут меня и накрыло. Вы¬
ходит, перед смертью свое человеческое не потерял, не
унизился. Приполз в санбат. Врач не верит, что я живой,
и руки у него от изумления трясутся, когда кости выни¬
мал. А я за жизнь держусь и помереть себе не позволю.
Видал, нижняя губа рассеченная, так это же я сам себе
тогда прокусил. Теперь, конечно, уродство. А ведь с рас¬
четом кусал, чтоб боль в башке маленько ослабить, на
другую точку ее вроде увести. Вот, мил человек, какой
факт, я на своем опыте со смертью проверил. Смерть —
глупость. Она все равно как вот этот камень — дурак, и
все. И все неживое без человека — дурак. А ты, гражда¬
нин, смерть хвалишь — некрасиво. Очень некрасиво ты
думаешь. Все живое — красота. И все живое хвалить
надо. Если оно, конечно, не какое-нибудь вредное насе¬
комое.

554
Взволновавшись, Капустин достал сигареты, протя¬
нул святому, спохватился, сказал смущенно:
—Извините. Чуть не совратил, рамадан, вам сейчас
не положено. — И произнес примирительно. — Конечно,
если у человека нет перспективы, его на пессимизм всегда
тянет.
Святой внимательно слушал переводчика, и с каждой
фразой лицо его добрело. Сделав широкий жест, он при¬
гласил Капустина пересесть на циновку. Усаживаясь, Ка¬
пустин с облегчением вытянул ноги, объявил:
— Мастера вы на корточках сидеть, а я вот не налов¬
чился.
Сидя на циновке плечом к плечу со святым, Капустин
чувствовал себя удивительно свободно и естественно, его
совсем не изумляло то, что он в Египте под жгучим солн¬
цем Африки сидит рядом с человеком, которого считают
святым. Для него святой был просто человеком, таким же
человеком, как и он сам, Капустин. И он разговаривал со
святым, как с обычным человеком.
И в этом, видно, было заключено таинство силы обая¬
ния Капустина, которому невольно подчинился святой.
И по лицу святого блуждала печальная, но уже друже¬
ская улыбка.
А Капустин, положив ему на слабое угловатое плечо
свою тяжелую, с железными пальцами механика руку,
говорил озабоченно:
— Тебе, гражданин, надо бы на Асуан съездить. По¬
глядел бы — картина. Я тут за город ходил, пирамиды
смотрел. Вещь! Но мы же для дела погромадней штуку
сооружаем — на пользу народу. Приезжай со всеми свои¬
ми кошками, а после людям расскажешь, по-своему, ко¬
нечно, расскажешь. Ты же человек религиозный, я пони¬
маю, но против факта не попрешь. Я же видал, как тебя
молящиеся уважают. Вот и расскажешь между молитва¬
ми. А я тебя с моими учениками познакомлю — ребята
способные, подающие надежды. И тоже одной с тобой ве¬
ры. Они же тебя от одного фанатизма на руках по всей
стройке понесут. Все будет, как тебе по званию положено.
Святой внимательно слушал переводчика, который,
почтительно склонившись, шептал ему на ухо и каждый
раз низко кланялся, когда святой сам начинал говорить.
Капустин взглянул на часы, поднялся и, протянув ру¬
ку святому, сказал;

555
— Ну что ж, посидели, поговорили, пора и честь знать.
Будьте здоровы.
Но святой не принял руки Капустина. Он странно,
беспокойно озирался и потом вдруг повелительно прика¬
зал Капустину снова сесть на циновку.
Капустин подчинился.
Лицо святого вдруг обрело азартное, хитрое выраже¬
ние, сухие губы его бережно стали бормотать звонкие
стихи. Он простер тонкие худые руки с огромными сизы¬
ми ладонями, и тогда, словно по велению свыше, вся ко¬
шачья ватага, нехотя покинув циновку, выстроилась и,
подчиняясь напевному стихотворному ритму, стала мер¬
но шествовать вокруг святого. Потом с ленивым досто¬
инством и змеиной грацией кошки выполняли различные
цирковые номера, которые смело можно было отнести к
высокому классу искусства дрессировки. Лицо святого,
командующего своей кошачьей ватагой, было возбужден¬
но и гордо сияло, огромная чалма сползла на одно ухо,
что придавало ему лихой вид.
После того как представление кончилось, мы побла¬
годарили святого и почтительно с ним распрощались, он
проводил нас до самого выхода. И когда мы шли по ки¬
шащей мчащимися машинами одной из центральных
улиц Каира, наш чопорный переводчик, сын шейха, по¬
лучивший образование в Англии, пожимая узкими плеча¬
ми в морковного цвета пиджаке, произнес презрительно:
— Базарный фокусник! Этот старик с кошками изве¬
стен тем, что шляется по пустыне и поет там свои стихи
кочевникам. Сам он бывший феллах — мужик, который
притворяется дервишем. Нищие почитают его святым и
восхваляют свыше меры. Но если бы кто-нибудь из обра¬
зованных мусульман увидел этот кошачий цирк во дворе
мечети, он с возмущением прогнал бы старика на базар,
где ему истинное место.
— А разве святой человек никогда не показывал здесь
представление со своими кошками?
— Никогда, — решительно и негодующе заявил пе¬
реводчик.
Мы переглянулись с Капустиным...
Вдоль набережной Нила на фоне неба синей эмали
стояли торжественные пальмы. Окна зданий украшены
тяжеловесными, толстыми каменными решетками затей¬
ливого орнамента. Но они полезны, эти решетки, они по¬
глощают неистовый жар африканского солнца.

556
Облокотившись о парапет набережной, мы смотрели
па могучую реку.
Капустин сказал грустно:
— Значит, завтра вы уже дома. А я вот на новый
срок переписался, — произнес он уныло. — И кто меня
дернул в этот «Мертвый город» ходить! Понимаете, люди
среди мертвяков на кладбище живут. А куда им девать¬
ся? В пустыню, что ли, так там без воды сдохнешь. —
Стукнул тяжелой мускулистой рукой о камень парапета
п пригрозил Нилу: — Обожди, голубчик, мы тебя Асуа¬
ном осадим, заставим на людей работать. Кончать надо
с этим безобразием, чтоб люди на земле не по-человече¬
ски жили. — Потом усмехнулся и произнес: — А святой-
то ничего парень оказался, доступный. Надо только
подход к каждому человеку знать.
Сгущенный зной жег нестерпимо. Воздух был как бе¬
лое пламя, и вода Нила не давала прохлады и казалась
горячей.
Капустин сказал:
— В Каире ничего, прохладно, а вот в Асуане сейчас
пекло. Коснешься голой рукой металла, отдернешь — пе¬
чется. Но ничего, я там вроде огнеупорный стал — в ра¬
боте себя забываешь.
Я смотрел на бурое, мясистое, иссеченное глубоким
шрамом добродушное лицо Капустина с узкими, детской
чистоты голубыми глазами и не знал, что в нем преобла¬
дает — бесконечная доброта или непреклонная воля. Та¬
ким он мне и запомнился, этот наш рабочий человек в
Африке.
1962

# ОБЫКНОВЕННЫЙ РЕЙС
ТЗсе заморожено жгучей стужей, а солнце
светоносное, как в Африке. Гигантская ре¬
ка окаменела взъерошенным торосистым льдом и блещет
так, что, кажется, можно слышать сухой шелест ее прон¬
зительного излучения. Тайга распростерлась сине-сизым
материком. Прозрачное, сквозное небо как бы распахну¬
лось настежь.
И безмолвие такое, какое, верно, существует только
в космосе. Вдоль глубокой пади, на дне которой стоят
огромные высотные лиственницы, ползет тракторный тя¬
гач с санным прицепом. Прицеп нагружен мешками с це¬
ментом, затянут новеньким брезентом. Трактор ломает
твердую, как фаянс, плиту наста и оставляет за собой
след, подобный траншее.
Лицо водителя тягача украшают курортные темные
очки в квадратной модной оправе. В кабине тепло. Полу¬
шубок и ушанка водителя висят на алюминиевом крюч¬
ке, вделанном в боковую стенку кабины; здесь же, в же¬
лезных державках, большой красный термос, похожий на
огнетушитель.
На задней стенке, под стеклом, обложка журнала
«Огонек», на которой изображен абсолютный чемпион
мира Юрий Власов, весь в доспехах могучей мускула¬
туры.
Водитель тягача Сергей Лютиков на фоне портрета
Юрия Власова выглядит заморышем. Он узкоплеч. Стри¬

558
женные ежиком светлые волосы топорщатся, на сутулой
спине торчат лопатки. Одет он презрительно к Северу:
байковая ковбойка с расстегнутым воротом, хлопчатобу¬
мажные брюки-спедовка на широких матерчатых подтяж¬
ках, туристские тупоносые, толстокожие ботинки, белые
шерстяные носки, подвернутые бубликами. Щеки Люти-
кова в так называемой «шкиперской» бородке — нечто
вроде войлочной рамки, в которую вставлена юная фи¬
зиономия с дерзкими, прозрачными, как у кошки, гла¬
зами.
Несмотря на молодость, Лютиков уже механик авто¬
базы. На Севере работает третий год. Самые ответствен¬
ные рейсы поручаются ему. Держится солидно. Полон со¬
знания собственного достоинства, женат. Жена — лабо¬
рантка по бетону. Высокая красивая грузинка со страст¬
ными, как два черных солнца, глазами. Чем пленил ее
Лютиков — непонятно. Когда Тамара Гоцеридзе по окон¬
чании техникума приехала на строительную площадку в
Заполярье и безуспешно пыталась растопить печь в ба¬
раке-лаборатории, а слезы замерзали на ее смуглом ли¬
це, в барак вошел Лютиков и сказал:
— А ну пошли.
Он привел Тамару к себе в балок, объявил:
— Вот тебе жилплощадь.
— А как же ты?
— В гараже поночую.
— Нет, так я не согласна, — заявила гордо Тама¬
ра. — В конце концов, мы с тобой не только мужчина и
женщина, нужно быть выше этого... — Произнесла жа¬
лобно: — Но только все же лучше, если бы была ширма.
Вечером Лютиков привез на самосвале сооружение из
досок на железных амбарных петлях.
Договорились жилище убирать по очереди. Но Тама¬
ре всегда было некогда. Лютиков обвинил ее в барстве.
Тамара возмутилась:
— В Грузии мужчины всегда ведут себя как рыцари
перед женщинами. — Похвасталась: — Это наша отли¬
чительная национальная черта. Вот если бы я была твоей
женой, тогда другое дело, тогда пожалуйста...
— А я бы, например, на тебе никогда не женился, —
сердито заявил Лютиков.
— Это почему же? — запальчиво осведомилась Та¬
мара. — Что я, некрасивая? Да, некрасивая?

559
— Даже чересчур, — осуждающе сказал Лютиков.—
Я даже думал, таких красивых не бывает.
— А вот бывают! — сказала Тамара и торжествую¬
ще посмотрела на него в упор своими двумя черными
солнцами.
Лютиков сконфуженно зажмурился.
...В тундре терпели бедствие геологи.
Лютиков получил приказ — выехать на розыски. Он
вернулся через две недели. Тракторный тягач выглядел
окаменевшей глыбой, сплавленной из льда и грязи. Одеж¬
да Лютикова обледенела черной скорлупой. Машина про¬
валивалась в трясину, и Лютиков выдирал ее из хляби.
Рубил деревья, гатил болота, подкатывал под гусеницы
валуны — и все один. Один, потому что четверо геологов,
обессиленные скитанием и голодом, лежали в балке, при¬
цепленном к тягачу. Геологов отнесли в санчасть, а Люти¬
кова забрала Тамара. Она бесцеремонно содрала с него
обледеневшую одежду, утешительно объявив, что он сей¬
час похож на рыцаря, закованного в железный панцирь.
Поливая его горячей водой, она гортанно кричала, что
ничего не видит.
— В конце концов, я могла быть медиком, — утверж¬
дала Тамара. — Я пошла в строительный, потому что не
добрала очков на медицинский.
Достоинство Лютикова было уязвлено этой материн¬
ской заботой.
На рассвете он исчез из балка и больше в нем не по¬
являлся, переселившись жить в автобазу.
Однажды Тамара остановила тягач, который вел Лю¬
тиков, и попросила подвезти ее. Она спросила осуж¬
дающе:
— Ты что, забыл меня и никогда обо мне не думаешь?
— Нет, думаю, — честно сознался Лютиков.
— И много ты обо мне думаешь? — сурово допраши¬
вала Тамара.
— Теперь много, — уныло сказал Лютиков.
— И во время работы?
— На работе тоже.
— Значит, ты в меня влюблен, — решительно объяви¬
ла Тамара. И, не колеблясь, повторила: — Конечно,
влюблен! — Возмущенно пожала плечами: — Значит,
ты глупый! Только глупый человек может поставить себя
в такое положение, когда о его чувствах вынуждена го¬
ворить женщина.

Г50
— Значит, глупый, — покорно согласился Лютиков.
— Значит, я сделала глупость, что влюбилась в те¬
бя, — со вздохом произнесла Тамара. И тут же разгне¬
ванно пообещала: — Но запомни, на всю нашу жизнь за¬
помни: я никогда не забуду, как ты заставил меня уни¬
зиться, признаться первой. Это же позор для женщины!
— Но я же первый сказал...
— Что ты сказал? Лепетал, когда я тебя допрашива¬
ла. — Потребовала раздраженно: — Нет, ты мне теперь
скажи, где моя гордость? Я же была такая невыносимо
гордая. — Пообещала мстительно: — Но ты еще узнаешь,
какая я невыносимо гордая!
И они поженились. Тамара выполнила свое мститель¬
ное обещание. И хотя она на людях разрешала ему дер¬
жать себя с ней с полным мужским превосходством, зато
дома все хозяйственные заботы легли окончательно на
плечи Лютикова. Он убирал, готовил обед и даже стирал
белье. Но по всей этой хозяйственной части у него был
накоплен большой предварительный опыт: Лютикову бы¬
ло восемь лет, когда его мать притащила на себе снача¬
ла одного раненого солдата, а потом другого и спрятала
их в подполье.
Мать застрелил пьяный полицай. Лютиков один выха¬
живал, кормил раненых солдат, пока они не поправи¬
лись. Вместе с ними ушел в партизанский отряд. На са¬
молете его отправили в Смоленск, в детский дом. Эше¬
лон, в котором эвакуировали обитателей детского дома,
разбомбили в пути. Лютиков собрал оставшихся живыми
двенадцать ребят и три месяца вел их до Москвы. С ин¬
тернатом он уехал в Сибирь.
Учился в ремесленном, работал на заводе, стоя у стан¬
ка на ящичном постаменте. Поступил на курсы механи-
ков-водителей. Бывший танкист, начальник курсов, хо¬
тел усыновить Лютикова. Но Лютиков сказал: чего меня
сыновить, я сам кого хочешь усыновлю со своей квали¬
фикацией...
Он завербовался работать на Севере, где своим цеп¬
ким, бесстрашным умением жить и азартно трудиться в
любых условиях обрел прочное уважение даже среди тех,
.кто утратил в себе чувство уважения к людям.
Среди водителей заполярной автобазы были всякие
личности, были и такие, кто первоначально попал на Се¬
вер не по собственной инициативе.
Руководить такими людьми — не самая лучшая долж-

56*
иость на земле. Но Лютиков пробил себе путь в сердце и
таких людей. Пробил с помощью аварийно-ремонтной ле¬
тучки, оборудованной на тракторном тягаче. Он считал
эту летучку как бы своей персональной машиной и нико¬
му не уступал права ею пользоваться. Если и не все во¬
дители автобазы были обязаны Лютикову спасением жиз¬
ни, то, во всяком случае, каждый из них был благодарен
ему за самоотверженную выручку из безвыходного по¬
ложения.
Сколько раз в обледеневшей пустыне тундры, во вре¬
мя бешеного прибоя пурги, Лютиков разыскивал одино¬
ко «загорающих» водителей, спаливших всю деревянную
обшивку с машины, скорчившихся у баранок, с уже не
таявшей на лице ледяной пылью.
Перетащив одеревеневшего до полного исступления
шофера в теплую кабину летучки, оставшись один на
смертельно иссушающей все живое пятидесятиградусной
стуже, натянув ватную маску на лицо, Лютиков делови¬
то, неторопливо ремонтировал поврежденную машину,
позволяя себе только изредка обогреть опухшие, растре¬
скавшиеся руки в чадном пламени керосина, застываю¬
щего в такую лютую стужу, как студень.
Потом он объяснял шоферу:
— Главное, не надо на морозе зря суетиться, калории
расходовать. Будь хладнокровным — и тогда порядок.
— Организм у тебя особенный, что ли? — с завистью
спрашивал шофер. — Не зябкий.
— Организм у меня самый обыкновенный. Но он от
головы зависимый. Не позволю себе думать, что засты¬
ваю. Вот и не застыл ни разу.
— Ты что, от должности стал такой сознательный? —
иронически осведомлялся водитель.
— И от должности тоже, — простодушно соглашался
Лютиков.--Нравится быть начальством. Вот я и тянусь.
Накануне этого рейса Лютиков пришел домой поздно
ночью. Он сам готовил машину в дальнюю поездку. Та¬
мара спала, и на лице ее теплилась улыбка: таинствен¬
ная, нежная, чуть высокомерная, блаженная улыбка, ко¬
торую с таким благоговением запечатлевали на устах
мадонн великие мастера.
Тамара спала, а он, вытянувшись рядом с ней, не спал
и терзался сознанием своей вины перед ней. Одутловатое
лицо Тамары было в желтых ржавых пятнах, а губы ее,
некогда нежные, набрякли, как опухшие раны. Она до¬

562
верчиво прижималась к нему горячим, кругло торчащим
животом. А он испытывал только чувство трепетного
страха и ужаса перед тем, что так беспощадно изуродо¬
вало его жену. Он даже чувствовал себя убийцей Тама¬
ры. И он может стать ее убийцей, если Тамара погибнет
в родах.
И когда он взволнованно поведал ей о своих пережи¬
ваниях и скорбно просил прощения, Тамара, снисходи¬
тельно выслушав, произнесла с горделивым превосход¬
ством:
— Ох, и глупый ты у меня! Я же просто сейчас сча¬
стливая. — И самоуверенно пообещала: — А вот скоро
нас будет трое, и я стану совсем счастливой.
Лютикова поражало то, что Тамара, совсем недавно
такая женственно застенчивая, теперь, казалось ему, бес¬
стыдно, без тени стеснения говорит о своей беременности
с посторонними.
Она была полна гордости своим материнством. И, ка¬
залось, хвастается им. Раньше она терпеть не могла хо¬
дить под руку, а теперь всегда ходила с ним под руку,
важно выпятив живот. Недавно в клубе она упорно до¬
жидалась, пока все усядутся в зрительном зале, а потом,
только после третьего звонка, торжественно, неторопливо
прошествовала через весь зал, тяжело опираясь на руку
Лютикова, и не проходила на свое место до тех пор, пока
весь ряд не встал, почтительно пропуская ее, и она сни¬
сходительно кивала знакомым, сохраняя на лице выра¬
жение какого-то особого достоинства.
Потом в фойе, когда седовласый начальник строи¬
тельства поспешно принес ей стул, Тамара небрежным
кивком головы поблагодарила его, усевшись, осведоми¬
лась у начальника строительства, есть ли у него дети, и
стала высокомерно излагать свои взгляды на принципы
воспитания детей, утверждая, будто все родители стра¬
дают излишним самомнением и потому не проявляют до¬
статочной чуткости к психологии ребенка.
И начальник строительства виновато признался, что
действительно он так всегда бывал занят, что не имел
возможности глубоко проникнуть в психологию своих де¬
тей, и они как-то неожиданно для него стали взрослыми.
И теперь он бы мог исправить свои ошибки на внуках,
но по-прежнему перегружен работой и опасается, как бы
его внуки тоже неожиданно не стали взрослыми.

563
— И это нехорошо с вашей стороны, — осуждающе
сказала Тамара.
— Совершенно верно, нехорошо, — сокрушенно согла¬
шался начальник строительства.
Никогда Тамара так придирчиво и нетерпимо не отно¬
силась к каждому слову и поступку Лютикова, как те¬
перь.
— Ну что ты от меня хочешь, что придираешься? —
жалобно спрашивал Лютиков. — Я такой, какой есть, и
лучшим не буду.
— Нет, будешь! — жестко произносила Тамара. —
Обязан быть лучше, раз ты отец и будешь оказывать
влияние на ребенка.
— А ты что, идеал, да?
— Мать может быть какой угодно, — хладнокровно
парировала Тамара. — Достаточно, что она мать. Но
отец — глава семьи...
— У тебя отсталые представления о семье.
— Это общечеловеческий принцип.
— А я по-советски считаю: кто из нас получше, тот
ему будет главный.
— Я знаю, что я тебя получше, — гневно сказала Та¬
мара, — но главным будешь ты. И не смей увиливать от
ответственности.
Неожиданно Лютиков получил письмо из строитель¬
ного института с извещением, что на основании его за¬
явления и вступительной работы он допущен к экзаме¬
нам на заочное.
— Но я же никакого заявления не писал! — удивился
Лютиков. — Это же недоразумение!
— Это я писала, — сказала Тамара. И объявила: —
Я вовсе не желаю, чтобы у моего ребенка отец не имел
высшего образования. Скажи, — спрашивала нежно Та¬
мара, — ты уже очень любишь нашего маленького?
— Я тебя люблю, — горячо сознался Лютиков. —
А его просто боюсь, пока его нет.
— А я его уже больше, чем тебя, люблю.
’— Что ж, я, выходит, буду третий в доме?
— Конечно!
И в эту ночь перед рейсом Лютиков почти не спал,
страшась за Тамару, и все время вжимался в стену, к
краю кровати, боясь неловким движением толкнуть жену.
Кто-то сказал ему, что родимые пятна возникают на те¬
ле младенца даже от испуганного пробуждения матери.

564
На рассвете Лютиков неслышно выполз из-под одея¬
ла. Захватив одежду, оделся в кухне. Написал крупными
буквами на листке бумаги: «Люблю обоих изо всех сил».
Поставил подпись. Положил бумагу на крышку кастрю¬
ли. И ушел в мутный, морозный, непроглядный туман, в
автобазу. Он подъехал на тягаче к Дому приезжих, где
его уже ждал Полухин Нестор Фомич — знаменитый по
всему Северу бригадир бетонщиков.
Плотный, плечистый, с пожизненно властным лицом,
которое никогда не покидает начальственное выражение,
Полухин имел довоенное звание заслуженного строителя
Башкирской республики. Награжден на фронте тремя
орденами Славы и множеством медалей, а за участие в
строительстве Волжской ГЭС — орденом Ленина.
Полухин называет себя не бетонщиком, а мастером по
цементации. Он специалист по починке скальных грун¬
тов, которые служат основанием для различных соору¬
жений.
— У меня министры и те трепещут, — аттестовал се¬
бя Полухин. — А не то что обыкновенные руководители.
Не дам абсолютную герметичность — и сядет все соору¬
жение набекрень. Для всех граждан вода — это вода.
А для меня она химический раствор. Она, сволочь, может
сквозь гранитную плиту, как сквозь тюк ваты, фильтро¬
ваться. Есть такой академик Капица. Так он сверхтеку¬
честью вещества занимается. Даже сквозь металл жид¬
кость под давлением просачивает. Добился эффектика!
А моя стезя с такими эффектиками в обратном направле¬
нии бороться — на непроницаемость. Дать такой моно¬
лит, чтобы на него чего хочешь ставь, любой памятник
эпохи, гидростанцию, завод, башню телевизионную. Я за
свои постаменты перед всеми будущими временами отве¬
чаю. И всегда сознаю, что отвечаю. Поэтому тираню бес¬
пощадно руководителей, чтобы у меня всегда материал
был высшего назначения, выше всяких возможных
ГОСТов.
Скальные днища котлованов Полухин отмывает сна¬
чала с мылом, надраивает щетками, продувает из шлан¬
га компрессора, шприцует трещины цементным раство¬
ром.
Не так давно с невероятным трудом Нестор Фомич за¬
кончил заочное отделение строительного института. Но
то, что у него звание инженера, скрывает. С одной сторо¬
ны, из самолюбия, чтобы не считаться молодым инжене¬

565
ром. С другой стороны, для того, чтоб козырять перед мо¬
лодыми инженерами, будто он рабочий, а обладает ин¬
женерными знаниями не меньше их.
Он любит строить из себя простачка в разговорах.
Этакого сметливого мужичка-самородка.
Полухин — депутат областного Совета.
Выступив на очередной сессии с речью, он сказал:
— Умственные условия нашей эпохи дают возмож¬
ность каждому человеку развернуть свои способности на
полную железку. Обставляемся мы индустрией по послед¬
нему слову науки и техники. Нигде нет таких скоростных
биографий, как у нас здесь, в Сибири. Приезжает мерз¬
ляк из вуза, а через несколько лет он командир производ¬
ства, гонит по валу продукции на миллионы рублей —
личность!
А те наши хозяйственники, которые говорят, что им
кадров не хватает, на самом деле показывают, что им ума
не хватает молодежь увлечь. Надо широковещательно
публиковать в газетах скоростные биографии тех, кото¬
рые у нас стали личностями. Публиковать в качестве
примера и положительного опыта. Молодежь любит вы¬
сокие образцы. При этом надо поувлекательнее разъяс¬
нять всякие трудности. Молодежь любит трудности. Хотя
трудности вовсе ни к чему. И напирать нам надо не на то,
что мы строим гидростанцию в условиях самых низких
температур, а на то, что строим с применением самой
высокой техники.
А теперь я поговорю не о трудностях, а о глупостях,
их производящих...
И Полухин четко, сурово отчитал руководителей стро¬
ек за промахи и ошибки, забыв при этом, что он якобы
человек, который только пупом понимает инженерное
творчество...
Полухин был одет в волосатый, могучий, теплый, как
печь, тулуп с боярским воротником в целую овчину. За¬
бравшись в кабину тягача, он заметил Лютикову:
—- Однако же, натопил помещение. Не жалеешь горю¬
чее. — Протер боковое стекло, поглядел на белый пожар
северного сияния в небе. Произнес глубокомысленно: —
Светит, а отчего такое сияние — наука еще конкретно не
определила. — Приказал: — Давай, поехали...
Спустя некоторое время спросил недовольно Люти¬
кова:

566
— А ты чего со мной не разговариваешь? Или у тебя
одна культурная потребность — кино?
— Правильно, — согласился Лютиков, — кино.
— Ну и зря, — сказал Полухин. — Человек растет
через общение с другим человеком.
— А я уже вырос.
— Есть люди, которые по размеру костюма свой рост
определяют.
— Вот я из таких, — сказал Лютиков. — Сорок вось¬
мой мой номер.
— Обиделся? — озабоченно спросил Полухин.
— Нет. Дорога не для трепа — увалы.
— Ну, тогда молчу, — согласился Полухин. Через не¬
которое время спросил: — А что, ежели я на часок сомкну
вежды?
— Валяйте, — сказал Лютиков.
Полухин отвалился на спинку сиденья, выпрямив но¬
ги в огромных белых валенках. Прикрыл дряблые, напух¬
шие веки и, мягко распустив лицо, задремал. Сразу же
лицо его утратило властное выражение и стало по-стари¬
ковски слабым, как бы беспомощно-добрым.
И Лютикову стало неприятно оттого, что он так резко
отвечал Полухину. Но он с самого начала был раздражен
на Полухина за то, что тот сказал вчера начальнику ав¬
тобазы:
— Вы что же мне парнишку на такой дальний рейс
подсунули? Солиднее никого не нашли?
Начальник автобазы, хотя и дал самую лучшую ха¬
рактеристику Лютикову, все-таки заметил:
— А вам, по существу, Нестор Фомич, ни к чему ехать.
Могли бы и кладовщика послать.
На что Полухин ответил:
— Я человек доверчивый, не думаю про каждого, что
он жулик. Но попадаются на моем пути реликвии прош¬
лого. А у них особых примет нет, тоже на людей по¬
хожи...
Полухин спал почти весь день пути и только на уха¬
бах, сползая на плечо Лютикова, не проснувшись, бор¬
мотал: «Извините». А Лютиков отодвигал плечом тяже¬
лое тело в гигантском жарком тулупе.
Ночевали на заимке. И когда небо чуть окрасилось
прозеленью, Полухин разбудил Лютикова. Полухин ус¬
пел побриться, окропил себя одеколоном. Был бодр, свеж

567
и полон энергии. Он поджарил на щепках яичницу, ска¬
зал водителю:
— Питайся.
— А вы?
— А я лучок с хлебом пожевал, — весело ответил По¬
лухин. — От яичницы воздерживаюсь — холестерин.
В моем возрасте о личном бессмертии полагается беспо¬
коиться. А лучок — он витамины, слезу прошибает, ды¬
ханию содействует. На массах я лук не ем. Некультурно.
А вот в командировках приемлю.
Тундра блестела белой глазурью. Легкая снежная
пыль искрилась в чистом сухом воздухе. И весь следую¬
щий день пути, как и первый, был не очень утомитель¬
ный. Лютиков решил не останавливаться больше на ноч¬
лег и за полночи добрался до перевалочного склада, рас¬
положенного на берегу реки.
Руки, ноги, спина Лютикова болели, будто он таскал
все эти дни на себе непосильную тяжесть, и, когда спу¬
стился с тягача на землю, пошатнулся, потому что он
испытывал то, что испытывает человек после длительной
морской качки: тягач качало в пути, как качает утлую
лодку на морской волне.
Несмотря на усталость, он объявил бодро:
— Ну, я на часок зажмурюсь.
Он проспал три часа, но, когда вышел на улицу, уви¬
дел, что санный прицеп пуст.
На перевалочном складе, где Полухин должен был по¬
лучить по наряду цемент особо высокой марки, не оказа¬
лось погрузочных средств и даже людей, которые смогли
произвести вручную погрузку.
Заведующий складом сказал брезгливо:
— Разве я склад? Свалка! Шел караван с последней
навигацией, а в низовье лед встал. Выволокли все на су¬
шу. Но разве это суша? В такой топи доисторические ма¬
монты гибли, как кролики. А я, собственно, кто? Товаро¬
вед. И вот назначили.
— У тебя, друг, все-таки сан заведующего, ты и сооб¬
ражай, — сказал Полухин.
— Нет у меня рабсилы! Нет! — И завскладом развел
руками, выражая этим жестом полную безысходность.
— А если к массам обратиться?
— А где тут массы? Нет тут масс. Население. Три ры¬
бацких избы. Мужики тайговать ушли. Одни бабы. Ни¬
каких мобилизаций не признают. Материальной заинте¬

568
ресованности тоже. С рыбы и песцов народ очень обеспе¬
ченный. У них только в одном случае общественный ин¬
стинкт проявляется: если с кем-нибудь беда. А так не рас¬
шевелишь, нет культурных навыков должностных лиц
слушаться. За всякий пустяк кланяться приходится. Как
все равно при первобытном коммунизме: поклонишься —
сделают, не поклонишься — не сделают. Я тут с ними
всю гордость потерял. По своим масштабам мой склад на
данной местности, по существу, главный очаг дальней¬
шего развития. Может, кладем основание будущему рай¬
центру, а они не ценят.
— Ты не части, — брезгливо попросил Полухин, —
засыпал словами. Дай разберусь. Так кланяться надо, го¬
воришь?
— Именно кланяться, — подтвердил заведующий.
— Ну что ж, это можно, — степенно произнес Полу¬
хин.
Скинул на руки завскладом тулуп. Оказался в ладно
сшитом драповом пальто. Приподнял согнутым пальцем
нависшие над губой усы и неторопливо, важно напра¬
вился к рыбацким избам. О чем он там говорил с жен¬
щинами — неизвестно. Но скоро вернулся на склад в со¬
провождении рыбачек. Произнес, обращаясь ко всем:
— Ну так, гражданочки, в ваших руках стройка, быть
или не быть. А без цемента нам гроб без музыки.
— Ты не канючь, — прикрикнула на Полухина пожи¬
лая женщина. — Хватит канючить, говори, откуда и ку¬
да таскать. А то у нас и без тебя делов хватает. — И, ус¬
мехнувшись, добавила: — Мы для смеха про стройку слу¬
шали, будто не знаем. Что у нас, радио нет?
Молча, споро и быстро рыбачки грузили мешки в сан¬
ный прицеп.
Полухин и завскладом с багровыми, натужливыми
лицами тоже таскали мешки.
— А вы что же, молодой человек? — спросил Полу¬
хин Лютикова.
Лютиков сказал:
— А мне нельзя. У меня на каждом рычаге нагрузка
в тридцать килограммов. Мне обратно машину еще ве¬
сти.
Полухин промолчал, но так осуждающе взглянул на
Лютикова, что тому стало от этого взгляда обидно, горь¬
ко. Но он удержался, чтобы не выказывать себя здесь с
лучшей стороны. Пусть думают о нем плохо. Но ведь ма¬

569
шину вести ему! И он не имеет права уставать здесь, что¬
бы потом не иметь запаса сил. Без такого запаса сил,
как и без запасных частей, нельзя уходить в дальние
рейсы на Севере.
Кроме того, Лютиков брезгливо относился к ручному
труду. Такой труд он считал как бы изменой эпохе тор¬
жествующей техники. И его самолюбие механика стра¬
дало всякий раз, когда он не мог помочь людям техни¬
кой. Вот когда после многодневной пурги рабочие строи¬
тельства вышли на борьбу со снежным заносом не с то¬
порами, как было прежде, а с бензомоторными пилами и
прорезали в плотной, как песчаник, многометровой снеж¬
ной толще дорогу, Лютиков двое суток пропадал на ав¬
ральных работах и наслаждался гордостью за технику,
нашедшую себе новое применение.
Так же было, когда в прошлом году внезапным павод¬
ком сорвало баржу, груженную арматурным железом, и
она с пробитым о подводную скалу днищем затонула. Вы¬
звали вертолет. Пилот обнаружил баржу на небольшой
глубине. Лютиков вызвался спуститься на баржу в лег¬
ком водолазном костюме. Он обвязывал пучки арматур¬
ного железа тросом, спущенным с вертолета, и вертолет
переносил их на берег.
— Ты же, Лютиков, тысячу тонн железа один поднял,
почище Юрия Власова, — шутили потом на автобазе. —
А ну дай пощупать бицепсы.
— Мускулатура тут ни при чем, — уклонялся Люти¬
ков, — техника решает...
По наклонно положенным доскам Лютиков закатил
на санный прицеп две мятые бочки с соляркой, сменил в
моторе масло. Принес охапку дров, растыкал поленья
между мешками с цементом. Мало ли что может случить¬
ся в пути! Разве у паяльной лампы обогреться так, как
у костра? В тундре дров не достанешь. Одни мелкие, как
кустарник, скорченные березки, корни которых растут не
вглубь, а вширь — вечная мерзлота не пускает дальше.
Если вывернешь из торфяной почвы, топорщатся корни
на манер прутьев зонтика.
Лютиков включил мотор и, склонив голову, стал слу¬
шать его мерное дыхание. Потом он открыл ящик с за¬
пасными деталями, осмотрел, что там было. Положил в
кабину трак и пальцы к нему. В такую, как сегодня, сту¬
жу не исключено, что какой-нибудь трак лопнет в пути.
При низких температурах металл становится хрупким.

570
И поэтому нельзя давать технике долго застаиваться, а
то сдает у нее молекулярное строение, могут образовать¬
ся тонкие трещины. Отцепил тягач от санного прицепа и
стал медленно гонять машину вокруг склада, высунув¬
шись в открытую дверцу кабины. Прислушивался, не
бренчат ли катки. И когда вернулся, санный прицеп был
уже нагружен и аккуратно обтянут новеньким брезен¬
том.
Полухин с багровым счастливым лицом, сияя масля¬
нистым носом в мраморных синих и розовых прожилин-
ках, в распахнутом тулупе гонялся за врассыпную раз¬
бегавшимися от него рыбачками и с хохотом кричал:
— Я же старый, дряхлый! Я вас как дед желаю обло¬
бызать. А ну, внучки, кидайтесь ко мне, пока я такой
добрый.
Но без помощи женщин он никак не мог самостоя¬
тельно забраться в кабину тягача. Протянув сановито
руку завскладом, Полухин спросил:
— Так, говоришь, честность тебя заела? — Подмиг¬
нул: — Но ежели судить по твоей комплекции, нет у нее
на тебя аппетита.
Рыбачки, окружив машину, махали Полухину рукой и
приглашали его приехать отведать ухи.
А с Лютиковым никто не прощался, будто его здесь и
не было.
— Хороший народ, теплый,—сказал Полухин и доба¬
вил значительно: — Общественный.
— А вы надрались.
— А тебе завидно?
— Хорош депутат...
— Слушай, парень, — сурово сказал Полухин. — То,
что спиртное мне противопоказано, это я и без тебя знаю.
Сердце. Вот оно, — положив на грудь толстую сизую ла¬
донь, Полухин озабоченно прислушался. — Болит, пони¬
маешь. Но это не от вина. От мешков с цементом. — Про¬
изнес грустно: — Я на такую тяжесть уже не способный.
— Чего же тогда на пенсию не уходите?
— Один на один со старостью своей остаться? Не же¬
лаю! А потом техника. Техника растяжку рабочего возра¬
ста человеку обеспечивает. Ум требуется — это да. А я
еще не какой-нибудь инвалид умственного труда. У меня
шарики крутятся. Дозатор-автомат кто смонтировал? То-
то же. — Отвалившись на спинку сиденья, Полухин ска¬
зал: — Вот мечтаю я о цемент-пушке для туннельных ра¬

571
бот, и чтоб она не давала большого отскока материала
от поверхности, а то все они недостаточно экономичны.
— А другой мечты у вас нет?
Полухин пытливо посмотрел в лицо водителя,
спросил:
— Может, ты про свою мечту сначала скажешь?
Лютиков ничего не ответил.
Полухин, заглядывая в зеркало, вмонтированное у
переднего стекла кабины, повернул его, чтобы было
лучше себя видеть, помял щеки пальцами, объявил со
вздохом:
— Вот гляжу я на свой портрет — мужик видный, а
женщины стариком обзывают. А чем я старик? То, что
плешивый? Так плешь — не увечье. Я ей в молодости
обзавелся, волос, видать, полез оттого, что я любитель
мехового головного убора. В помещении и то не всегда
снимал, в бараке в шапке спал, чтобы башку не студить.
— Вы женаты?
— Уколол! — ухмыльнулся Полухин.— Это ты меня
за рыбачек пронзил? Так я для чего развязным был —
для их же веселья.— Произнес грустно: — На самом-то
деле я на женщин застенчивый, уважаю я их. Женился
я при полном возрасте, на фронте. Вадовская регули¬
ровщица была. И нашим же танком ее на дороге сби¬
ли. Завернули в плащ-палатку, чего от нее осталось, и
похоронили в Цвиккау. На этом вся моя женатая жизнь
и кончилась.
— А почему потом не женились?
— Так как же я могу? — испуганно спросил Полу¬
хин.— Ежели я до сих пор ее всю помню. Это же некра¬
сиво получится.— Опустил голову, произнес глухо: —
У ней, понимаешь, глаза такие хорошие были, я всегда
думал, что, когда она такими глазами глядит, все ей ви¬
дится хорошим, чистым, и я, значит, тоже...
— У моей жены глаза тоже что-то особенное,— ска¬
зал Лютиков.
— Глаза у человека — это и есть удостоверение его
личности,— сказал Полухин.— Словами врать — полу¬
чается, а глазами невозможно. Это факт.
— А мы маленького ждем, — объявил Лютиков и
сконфуженно ухмыльнулся.
— Ну!..— обрадовался Полухин.— И скоро?
— Да вот, может без меня получиться.
— Так ты, выходит, потому такой нервный?

572
— Ну, все-таки, знаете, у ней еще опыта нет,— смя¬
тенно сказал Лютиков.
— Чего же ты молчал? — рассердился Полухин.
— А чего говорить, когда рейс.
— Так слушай меня! — приказал Полухин.— Ноч¬
лежки в пути ликвидирую. Будем по очереди машину
вести. В МТС я на тракторе работал. — Оглянулся,
спросил: — Чего у тебя там, в термосе?
— Чай.
— Так я побольше его выдую, чтобы окончательно от¬
резветь, прикорну маленько и тогда сменю.— Успоко¬
ил: —Я мужик способный, ты не сомневайся. А если на¬
счет законности — я же депутат, приказываю тебе — и
точка...
Держа между ладонями пластмассовый стакан¬
чик, Полухин прихлебывал чай и возбужденно рассуж¬
дал:
— Земля, тебе ведомо, была спервоначалу холод¬
ным телом... — Заглянул в окно, на искрящуюся стужей
тундру, объявил: — Примерно так же от холода засты¬
лая и только впоследствии стала разогреваться из-за
распада радиоактивных элементов.
— А почему тогда здесь у нас, на Крайнем Севере,
находят следы растений и животных, встречающихся
только в тропиках?
Полухин ошеломленно поднял кустистые брови,
шумно задышал, потом расхохотался, заявил востор¬
женно:
— Это ты поддел! Не меня — ученого, у которого я
это вычитал. Ну, Лютиков, башка!..
Но Лютиков только кротко улыбнулся и жалоб¬
но попросил:
— Нестор Фомич, вы же обещали...
— Что такое?
— Поспать.
— Это точно, — согласился Полухин. — Взял такое
обязательство.
Навинтив пластмассовый стаканчик обратно на тер¬
мос, Полухин завернулся получше в огромные меховые
полы тулупа и почти тотчас заснул. На лице его долго
еще оставалась озорная ухмылка. Но потом лицо раз¬
мякло, распустилось и стало дряблым, невыразитель¬
ным, нижняя губа слабо отвисла.
Наст скрипел под гусеницами тягача, трещал, лопал¬

573
ся, и длинные трещины расползались по ледяной по¬
верхности, как по разбитому стеклу. Сначала медлен¬
но, исподволь, вкрадчиво подула поземка, марлевые
снежные полосы низко волоклись по земле и песчано
шуршали. Но ветер набирал силу и скоро стал дуть яро¬
стно. Началась пурга, снежная буря. Тягач шел сквозь
белопыльную бурю, и снежные волны хлестали в перед¬
нее стекло, как белая пена. Белая пурга переросла в
черную пургу. Ветер выдул снег, поднял его и теперь с
мощью монитора вздымал земляной покров тундры, и
черные, непроницаемые вихри застлали все простран¬
ство как бы черным ревущим дымом.
Прожектор, установленный на тягаче, потускнел,
ослеп, залепленный черным снегом. Лютиков не сбавил
скорость, хотя и вел машину вслепую, ориентируясь на
компас и часы. Он знал, что с этой скоростью он прой¬
дет знакомое плоское пространство тундры за семь ча¬
сов, а дальше начинаются увалы и потом снова тундра,
но уже заболоченная, с множеством прочно застывших
до самого дна озер.
Проснулся Полухин. Потребовал уступить водитель¬
ское место.
Лютиков сказал:
— Нельзя вам, видимости нет.
Полухин заявил:
— А на черта мне видимость? Я на пейзажи не реаги¬
рую. Надоели мне тутошние пейзажи. А компас я не ху¬
же тебя понимаю. Солдатом в разведке им пользовался,
и он меня не подводил. Я его тоже.
Полухин пролез на водительское место, сильно при¬
жав при этом Лютикова к щитку толстым овальным
брюхом. Распахнул тулуп, поставил ноги на педали, по¬
ложил руки на рычаги. Некоторое время Лютиков бес¬
покойно следил, как Полухин ведет машину. Убедился,
что справляется. Склонился на сиденье, скорчился и
уснул.
Проснулся он мгновенно оттого, что машина остано¬
вилась. Полухин признался виновато:
— Сомлел, понимаешь, с непривычки.— Жадно от¬
хлебнул чай. Потер грудь, пожаловался: — Сердце, га¬
дюка, давит.— И, отвалившись на сиденье, закрыл гла¬
за. Дряблые веки его пульсировали.
Взглянув на часы, Лютиков удивился. Оказывается,
Полухин вел машину больше пяти часов!

S74
Скоро начались увалы, здесь не так сильно бушева¬
ла пурга, но одолевать подъемы, а самое главное —
спускаться с них с груженым прицепом — на это пона¬
добилось все виртуозное мастерство Лютикова. Были
минуты, когда тягач, как металлическая мертвая глы¬
ба, скользя, полз, грозя косо занестись поперек склона
и перекувырнуться.
Работая рычагами, обливаясь потом, Лютиков при¬
открыл дверцу со стороны, где сидя спал Полухин. Это
для того, чтобы в случае чего успеть вытолкнуть Полу¬
хина из гибельно кренящейся машины.
Когда Лютиков высунулся, приоткрыв дверцу со
своей стороны, потное лицо его мгновенно обросло тон¬
чайшими ледяными чешуйками.
Кончились увалы, и снова началась тундра. Заморо¬
женные до дна озера скрипели под тягачом, стальные
плахи траков-гусениц глухо стучали по этим огромным
ледяным слиткам. Пурга дула в борт машины, и тон¬
чайшая снежная пыль пробивалась в кабину так же,
как пробивается тонкий песок жаркой пустыни в наглу¬
хо заделанные кабины вездеходов.
Проснулся Полухин, пожаловался:
— Однако, зазяб маленько ногами. А ведь две пары
носков из собачьей шерсти насадил, старушка одна свя¬
зала жалостливая. — Спросил: — Может, закусим? В
брюхе вакуум намечается.— Разорвал на большие ку¬
ски тушку копченой утки, объявил: — От такой жирной
пищи я себе только могилу зубами копаю — склероз. —
Сообщил гордо: — Бетон тоже от него хворает. Прони¬
кает вода и откладывает соли в бетонных порах.— От¬
кровенно похвастался: — Но я одну штуку придумал —
опалубку из прессованных торфяных плит, чтобы капил¬
лярный подсос уменьшить. Обеспечиваю этим ему бес¬
смертие.
Машину сильно бросало на мелких валунах. Полу¬
хин сказал с неудовольствием:
— Летом я гидротранспорт предпочитаю. Только вот
мошкара и комары докучают. Прошлое лето они из ме¬
ня не меньше ведра крови высосали. И заметь, кусают
только самки комаров, а сам комар — мужик крот¬
кий.— Произнес мечтательно: — Я у фашистского лет¬
чика комбинезон с электроподогревом видел. Вот бы
сейчас нам с тобой такую технику!

575
— Что же вы себе такой комбинезончик на память
не взяли? — насмешливо спросил Лютиков.— Приго¬
дился бы.
— Так я его просил, фашиста, сдайся добром,—
простодушно сказал Полухин.— Не пожелал, все от¬
стреливался. Пришлось успокоить.
— Где же вы с ним встретились?
— На аэродроме ихнем, когда десантом обру¬
шились.
— Вы что же, и парашютистом были?
— Довелось.
— Как вас парашют только выдерживал?
— Чудак! — улыбнулся Полухин.— Да разве я все¬
гда такой, как сейчас, солидный был? Гимнастерку но¬
сил тридцать восьмой размер, а теперь сорок шестой
шею давит...— И вдруг лицо Полухииа приняло надмен¬
ное выражение. Заявил властно: — Однако, хватит тре¬
паться, мой черед машину вести.— Положив пухлые ру¬
ки в крупных, ярких, рыжих веснушках на рычаги, ска¬
зал сердито: — Я своей продолжительной жизнью очень
доволен и меняться, к примеру, с тобой возрастом не
стал бы.
Машина гулко бренчала гусеницами по тверди спла¬
ва льда и камня. Полозья санного прицепа визжали.
Ночью машину вел Лютиков. Да и была это вовсе не
ночь, а просто пасмурный день, без теней, без солнца, и
небо самосветилось, печально-пустое. И все было бе¬
лым, безмолвным, мертвым. И Лютиков думал о том,
что вот современные радиотелескопы ловят волны, воз¬
никшие тогда, когда Земли еще не существовало. Эти
волны идут со скоростью триста тысяч километров в
секунду, но чтобы они пришли на Землю из га¬
лактики — для этого нужно почти десять миллиардов
лет. И эти старые радиоволны ловят сейчас наши люди,
но прочесть их еще не могут, а придет время, и люди
прочтут их.
А пока у вселенной свои великие тайны, не познан¬
ные человеком. Но у него, у Лютикова, есть нечто более
важное и нужное ему, чем эта таинственная жизнь все¬
ленной, и зря он так сердится на Тамару, когда она, вы¬
нимая из своих черных, смолистых, гибких волос шпиль¬
ки, каждый раз кладет шпильки в пепельницу. Вот он
обиделся на Тамару, когда она сказала, что больше лю¬
бит будущего маленького, чем Лютикова. А все сущест¬

376
во Лютикова сейчас трепетно замирало от жадной, не¬
терпеливой любви к тому, чего еще не было, но что уже
существовало в Тамаре как бы продолжением сущест¬
вования его самого, и эту продолженность его жизни в
другом даровала ему его жена. И Лютиков гнал тягач,
повинуясь своему нетерпению, работая рычагами и пе¬
далями с той непринужденной грацией, которая прихо¬
дит к человеку, когда он всем своим существом как бы
сливается с машиной.
Небо стало подслащивать розовая заря. Нестерпи¬
мой белизной разблисталась снежная скорлупа Запо¬
лярья. Она хрустела под железом, трещала и лопалась.
И сверкающая белыми искрами снежная пыль вихри¬
лась и потом долго висела длинным следом в воздухе.
Лютиков вывел машину с пологого берега на лед ре¬
ки. На продутой ветрами глади гусеницы буксовали, и
машину заносило. Пришлось сбавить скорость, объез¬
жать утесы торосистого, ослепительно сверкающего
льда. И уже близок был противоположный берег, когда
Лютиков сначала услышал глухой гул, перешедший в
пронзительно тонкий лопающийся звук, потом ощутил
как бы колыхание всего ледяного пространства... Что-то
легко опустилось под ним. Стеклянный звон возрастал,
перерождаясь в грозный треск. Еще не давая себе пол¬
ного отчета в случившемся, Лютиков распахнул дверцу
и сильным движением плеча вытолкнул из кабины По¬
лухина. Дав газ, включил скорость и в треске и грохоте
льда помчал машину. Серая вода хлынула в кабину, но
машина, вынырнув, вползла на берег и стала.
Лютиков ударился головой о стекло и снова, теперь
коротко, услышал ледяной треск и звон. И все потем¬
нело.
...— Вот, брат, чуть было мы с тобой на тот свет не
перебазировались,— сказал Полухин, обвязывая голову
Лютикова. И похвалил: — Это ты правильно меня из
кабины выкинул. Сработала, значит, у тебя психическая
механика. Облегчил машину. — Сообщил самодоволь¬
но: — Но я тебе тоже облегчение сделал, посодейство¬
вал.— И, показав на одиноко стоящий на льду санный
прицеп, гордо объявил: — Успел я, значит, его отце¬
пить. А то бы с таким грузом не выдраться, потонул бы
ты, как тот топор, вместе с тягачом.
— Что же ты понаделал? — гневно спросил Люти¬
ков,— Кто тебя просил так паниковать? Сгубил груз!

57/
— Это ты меня неискренне оскорбляешь. Неискрен¬
не...— благодушно сказал Полухин.
— Побоялся, что вместе с прицепом под воду
уйдешь, и все. И нечего будет потом хоронить с му¬
зыкой!
— Ну, как мне моим прахом распоряжаться, это я
без тебя решу. С музыкой там или без музыки,— огрыз¬
нулся Полухин.— Теперь словами только делу служить
нужно, кончать надо с переживаниями. Это я тебе пока
дружелюбно говорю.
— А как прицеп теперь вытащить? Льдина под ним
и так, видал, грузнет. Вот-вот потонет.
— Наблюдаю,— холодно сказал Полухин.— Наблю¬
даю и думаю...
Красное, без лучей солнце тяжело повисло на краю
горизонта. Воздух космической чистоты источал едкую,
как соляная кислота, стужу.
Полухин сказал:
— Ты, я видел, дровишек без наряда нахватал с пе¬
ревалочного склада. Надо их с прицепа забрать. Кост-
ришко развернем. Для веселья.— Произнес ирониче¬
ски: — А то я человек к скорби непривычный.— Заду¬
мался: — Лед мы, значит, чинить не будем, не наша за¬
бота его чинить. А вот титулами стивидоров я тебя и
себя облекаю.
— А чего нам грузить — друг дружку, что ли?
— Мешочки с цементом,— ласково сказал Полу¬
хин.— Перетаскаем мешки на берег, потом пустой при¬
цеп подтянем к берегу и снова в путь, только всего и
делов. — Улыбнулся: — А ты что ж думал? Если я не
сложил тут свою плешивую голову, так она у меня не
работает? Работает, как руководящий центр.
Полухин скинул тулуп с мокрыми полами на землю,
поглядел на валенки, сказал осуждающе:
— Гигроскопическая вещь. Но я ее приспособлю. А
то вода — штука мокрая.— Вошел на лед и быстро оку¬
нул в воду сначала одну ногу, потом другую, объя¬
вил: — Видал охотничий способ — промокнуть не про¬
мокнешь, а сверху их льдом прохватит. Теперь воду не
пропустят. Сухие, выходит, ноги у меня будут. Такая им,
значит, радость выпадает.
До самой ночи они перетаскивали мешки с цементом
на берег. Потом приволокли прицеп. Но загрузить его
уже не было сил. Полухин лежал у костра на разост-
119 В. Кожевников.

578
ланном брезенте. Глаза его болезненно блестели, словно
обернутые в целлофановую пленку. И скорее по долгу
ободрить Лютикова, чем от желания говорить, бор¬
мотал:
— Хоть я и отягчен брюхом и опечален плешью, а
смотри какой еще износоустойчивый. Живу! Живу на од¬
ной скрытой нервной мощности, от приятных пережива¬
ний, что не утоп.
Лютиков с брезгливым выражением слушал Полухи-
иа, копаясь в моторе, обогревая изредка руки под мыш¬
ками.
Паяльная лампа стояла под картером тягача, разо¬
гревая застывшее масло. На костре висело ведро с во¬
дой для заправки радиатора. Лицо Лютикова было
в синих пятнах озноба. Тягач выглядел как ледяная
глыба. Потом они складывали мешки на прицеп.
Каждый мешок подымали вдвоем, потому что не
было сил.
На Лютикове валенки Полухина. Свои ноги Полу¬
хин обмотал изрезанной плащ-палаткой.
Часто они падали вместе с мешками на прицеп и с
трудом подымались. Кровавя руки, вырубили лед из хо¬
довых частей тягача.
И снова тронулся в путь тягач с прицепом в светлых
сумерках полярной ночи, без теней, без звезд, пробивая
себе траншею в белом сухом снегу, сам схожий с облом¬
ком от ледяного утеса.
И когда наконец показалась ажурная, высокомерная,
чопорная радиомачта поселка, Полухин провел ладонью
по обвисшему лицу, сказал озабоченно:
— Однако, оброс! А волос у меня некрасивый, ры¬
жий и жесткошерстный. —Вытащил из сумки механиче¬
скую бритву «Спутник» и начал закручивать пружину.
Но вдруг отказался от своего намерения бриться. Протя¬
нув бритву Лютикову, сказал: — А чего мне, собственно,
парадить? Не для кого.
Усевшись на место водителя, Полухин, щурясь на не¬
выносимый блеск снежной равнины, задумчиво улыбал¬
ся, потом сказал робко:
— А ведь имел и я счастье выше темени. Еду, быва¬
ло, по Ваду на санитарной, а она стоит с флажками, как
с крылышками, и машет ими. Воевал я, знаешь, неакку¬
ратно. Часто подшибали. И вот увижу ее — и сразу ни¬
чего не больно. Упрусь локтем о подвесную койку, гля-

S/9
Fry в стекло на нее и ко всем офицерам ее ревную, кото¬
рые свободно по фронтовым дорогам ездят и могут где
хотят остановку сделать и по собственному желанию у
любой регулировщицы про дорогу спросить.— Зажму¬
рился.— Вот всю ее я на всю свою жизнь насквозь
помню...
Когда подъехали к складу, лицо Полухина вновь
обрело властное, надменное выражение. Набрякло сизой
кровью. И было такое впечатление, словно он тужится.
Крикнул сипло завскладом:
— Давай моториста с автопогрузчиком! Живо! И
чтоб все аккуратно. Если хоть один мешок порвете, баш¬
ку оторву.— Бодро выскочил на землю, но пошатнулся,
прислонился спиной к тягачу, спросил: — Закурить най¬
дется? — Затягиваясь со слезой наслаждения, сказал
громко: — А то после смерти не покуришь! — Протя¬
нул рыхлую руку Лютикову, произнес задушевно и неж¬
но: — Спасибо, Сережа. Прокатил ты меня очень даже
хорошо.— И ушел в склад, чтобы осмотреть помещение,
где будет храниться его цемент особо высокой марки.
Лютиков вошел к себе в дом. В комнате горел свет,
хотя на улице стоял полярный день.
Тамара сидела в шубе возле стола, на котором стоял
будильник и зеркало. И она смотрела не то на будиль¬
ник, не то в зеркало с отчаянным выражением. Глаза ее
запали. На лице сильно обозначились уродливые ржа¬
вые пятна. Повернувшись, сверкнув огромными, пыла¬
ющими черными глазами, она спросила:
— Явился? Явился, да? — И, уронив голову себе на
руки, заплакала.
Лютиков опасливо покосился на живот Тамары. Нет,
все благополучно, торчит. Значит, еще ничего не было.
Тамара вскочила, подошла вплотную, положила го¬
лову ему на грудь, а руки на плечи. Замерла. Потом
спросила жалобно:
— Я стала очень некрасивая, да? Очень? И ты те¬
перь меня меньше любишь? Да?
Лютиков пролепетал растерянно, счастливым голо¬
сом:
— Я же весь холодный. А ты жмешься. Так просту¬
дить его можно. И родишь простуженного!
Тамара, отстранившись, пытливо посмотрела на Лю¬
тикова:
— Ты почему бритый? Почему?

5&0
— Да я же для тебя! Уже у самого поселка брил¬
ся,— оправдывался Лютиков, сейчас больше всего на
свете гордясь тем, что Тамара так недоверчиво, ревниво
смотрит на него. И он бережно поцеловал ее в дрожа¬
щие, опухшие губы, в сухие, некрасиво растрепанные во¬
лосы и в мокрые глаза, сияющие, как черные солнца...
В космическом гигантском небе, висящем над ледя¬
ным мертвым пространством тундры, возникали таин¬
ственные всплески северного сияния. Возникали и гасли
и снова возникали. А по бесконечному пространству тунд¬
ры тянулась зубчатая борозда следа от стальных плах
гусениц тягача. И белые, плоские, сухие снежные струи
поземки уже начали заметать этот след, и очень скоро
он исчезнет навсегда, даже из памяти тех, кто его про¬
ложил. Ибо это был след всего-навсего самого обыкно¬
венного рейса. А кто их здесь запоминает на всю жизнь,
такие рейсы? Пожалуй, никто.
1964

« СВИДАНИЕ
Он сидит на веранде кафе, в откровеннной
позе ожидания, весь подавшись вперед,
напряженно сжимая подлокотники плетеного кресла.
Этой позой он похож на пилота, ведущего машину
при плохой видимости на трудную посадку.
Сухое, жесткое лицо с немигающими, как у птицы,
глазами усиливает такое сходство.
Он сидит неутомимо в такой позе уже давно, не ощу¬
щая ее напряженности, весь поглощенный ожиданием.
У него поджарая, юношеская фигура. Хотя резкие бе¬
лые морщины у глаз и седина не свидетельствуют о мо¬
лодости.
Он сидит у балюстрады спиной к жарко нагретой
площади, где серой остроконечной скалой возвышается
знаменитый собор, в каждой нише которого, словно от¬
дыхающие верхолазы, стоят навытяжку скульптурные
изображения святых со смиренными лицами.
Здесь находится не менее знаменитый, чем этот со¬
бор, фонтан с грудой обнаженных мощных каменных
тел, изваянных гением, верующим в человека, каким он
был сам, этот гений, всемогущественно извлекая из бес¬
форменных глыб свою мечту о могуществе свободного
человеческого духа.
Гибкие, скрученные, блещущие водяные стебли соз¬
дали прозрачный, сверкающий купол над бассейном
фонтана, выложенным разноцветной мозаикой, изобра-

ш
жающей картины охоты на диких зверей, азартные,
изящные, как спортивные игры.
И над всем этим висело морское небо, чистое, проз¬
рачное, нежно осененное.
Орды туристов в пестрых распашонках и тугих шор¬
тах заполняли площадь, и она выглядела как пляж.
Богатые туристы приезжали в эту страну за ее вели¬
колепным солнцем. И не теряли времени, чтобы быстрее
окраситься им. И чем бесцеремоннее на них одежда,
тем более независимо они себя держали.
Они вылезали из огромных, плоских, лоснящихся ла¬
ком машин, вылезали, предшествуемые тучными пуза¬
ми, выпиравшими из шорт. Или столь старчески тощие,
что казалось, под ярко размалеванными распашонками
слышно бряцание подагрических суставов и скрип сухой
кожи, пупырчато обтягивающей эти узловатые суставы.
Их лица прикрывали, словно черные полумаски, оч-
ки-«копсервы» в затейливых оправах.
Они были обильно обвешаны кинокамерами, фотоап¬
паратами, словно уличные торговцы.
Они не хотели обременять свою истощенную память.
Этот труд они перекладывали на оптическую технику.
Они снисходительно позировали ей на фоне рекомендо¬
ванных путеводителями объектов.
Величайшие творения человеческого гения служили
для них фоном, на котором они победоносно запечатля-
лись, выставляя в улыбках свои искусственные зубы.
И весь этот великий, дивный, древний город был для
них только ареной тех самых зрелищ, что предписыва¬
лось им увидеть путеводителями, и не более того.
Людей этого города они не замечали так же, как не
замечали обслуживающий персонал отелей.
Среди этих иностранных туристов наибольшее число
было западногерманских, и среди них преобладали по¬
жилые с иеутраченной армейской выправкой. И лица их
отличались особым высокомерием, которым они прикры¬
вали изжогу своей памяти о том, что когда-то они были
здесь властителями и пользовались всевозможными ус¬
лугами этого города, не всегда даже вынимая для этого
парабеллум из лакированной кобуры. А теперь прихо¬
дится за услуги скорбно платить марками и пфеннига¬
ми, обмененными на местную валюту.
Они толпились на открытой веранде кафе шумной и
развязной оравой, хотя каждый из них был достаточно

$83
осведомлен о всех правилах благоприличия и строго и
чопорно следовал им у себя в Западной Германии.
Но вот любопытно! Хотя столиков свободных не бы¬
ло, никто из них не покушался присесть за тот, за кото¬
рым сидел человек в столь энергичной и явной позе
ожидания. По-видимому, в его фигуре и выражении ли¬
ца было нечто такое, что сразу внушало почтительность
к его одиночеству.
Он был одет в черный костюм, тесно облегавший его
жилистую фигуру, склоненную в напряженной позе.
Немигающий взгляд его был по-прежнему прицельно
и сосредоточенно устремлен к входу в кафе, увешанно¬
му разноцветными бисерными нитями.
И когда она торопливо вошла на веранду и остано¬
вилась, озираясь, он быстро встал, поднял руку и пома¬
хал ей.
Она увидела его и шла к нему, уже немолодая жен¬
щина, с усталым, но еще красивым лицом, с тревожным
и вопросительным выражением.
— Узнаете? — спросил он.
— Ну конечно! — сказала она.
— Ведь столько лет!
— Да, очень много, слишком много,— согласилась
она и потребовала: — Ну, давайте же сядем.— Осведо¬
милась: — Вы не сердитесь? Я заставила вас ждать...
Он покачал головой.
Взгляды их встретились.
И снова он, весь подавшись вперед, сжал подлокот¬
ники кресла так, что пальцы его побелели, а она, обес¬
силенно откинувшись на спинку кресла, прикрывая гла¬
за припухшими веками, произнесла беззащитно и жа¬
лобно:
— Вот видите, как я постарела.
Он опять покачал головой, глядя восторженно и
нежно.
Опуская глаза, она сказала:
— Когда ты позвонил и я услышала твой голос, я не
могла сразу ответить.— Погладила рукой в перчатке
высокую шею, объяснила: — Тут что-то сжалось, и я не
могла говорить.
— Я искал тебя,— сказал он робко.
— Давно?
— Сразу же, на второй день, как приехал.
— Это по-русски называется «сразу»?

584
— Я был на кладбище.
— Зачем?
— Я искал тебя там.
— Меня на кладбище?
— Я думал, тебя нет.
— То есть как это нет?!
— Ну, убили.
— Я тоже про тебя так думала, — произнесла она
печально. — Ты сказал тогда, когда тебя повели из ка¬
меры на казнь: «Ну, пока, ребята!» — и помахал нам ру¬
кой так же, как сейчас, когда увидел меня. И я тебя сра¬
зу узнала, когда ты сделал рукой так. — Она повторила
его недавний жест, заявила убежденно: — Ия тебя пом¬
ню такого на всю мою жизнь.
Он смутился:
— Мальчишеская выходка! Хотел только ободрить
оставшихся товарищей.
— Уходя на смерть?
— Считал, повезло, — значит, не будут больше до¬
прашивать, — сказал он уклончиво.
— А потом? Что было потом?
Лицо его приняло удрученное выражение.
— Меня отбили ваши люди из отряда «Свобода».
Им нужен был пилот, и ради этого они организовали ак¬
цию — спасли меня, вместо того чтобы выждать и затем
попытаться спасти вас всех. Они связали меня и увезли
в горы.
— Связали? Зачем?
— Ну, я с ними был не согласен и поссорился.
— Представляю! — сказала она с улыбкой. — Строп¬
тивый русский показывает свой характер.
— Я же не мог согласиться с их операцией! — повто¬
рил он упрямо. — Но дело было сделано. Они приволок¬
ли в разобранном виде планер. Потом я собрал его и вы¬
красил в черный цвет.
— В черный цвет? — спросила она удивленно. — Это
что, в память о погибших, в цвет траура?
— Да нет, — сказал он досадливо, — для маскиров¬
ки. Я летал на нем по ночам и бомбил цели, которые
мне назначали. — Пояснил вызывающе: — И это было
почти безопасно для меня. Летал беззвучно, наблюда¬
тельные посты не обнаруживали заранее. Кроме того,
огонь зениток рассчитан на упреждение, не соответству¬

SflS
ющее скорости планера. Словом, порхал по ночам, как
летучая мышь.
— Ты был тем, кого прозвали черным ангелом! —
сказала она восторженно.
Он усмехнулся:
— В вашей католической стране даже прозвища
даются божественные. — Смягчаясь, вспомнил: — Хотя
в отряде был один ваш священник, подходящий парень.
Он всегда перед тем, как стрелять, надевал очки и пос¬
пешно целовал ладанку. Думаю, очки помогали ему
больше, чем всевышний.
— Почему ты вспоминаешь об этом таким обидчивым
тоном? Тебе было там плохо, в отряде? — спросила она
заботливо.
— А потому, — сказал он сердито, — что после каж¬
дого удачного полета я клянчил у партизан, чтобы они
совершили нападение на тюрьму. Каждый раз клянчил,
зная, почему я клянчу, и зная всю опасность и почти
безнадежность этой операции. После того как я зажег с
воздуха портовый склад горючего, который горел две не¬
дели, они уступили мне. Но среди тех, кого они спасли,
тебя не было. На следующую ночь я бросил гранаты и
противотанковые мины на здание гестапо, и меня сбил
«мессер», когда я уже шел на посадку. — Сказал глу¬
хо: — Моника обещала мне узнать то место, где тебя
похоронили.
— Моника? А при чем здесь Моника? — встрепену¬
лась женщина, спросила, испытующе глядя в гла¬
за: — И часто ты с ней виделся?
— Нет,— сказал он,— я только один раз пришел на
явку, когда смог снова ходить, и пришел только затем,
чтобы узнать про тебя.
— А потом?
— Она мне сказала, что тебя нет.
— И что было дальше?
— Ничего. Оставался в вашем партизанском отряде.
Открылась возможность перебраться к югославам, от¬
туда к своим. Довоевал в Германии. После войны рабо¬
тал испытателем. Теперь вот,— он развел руками,—•
перегнал к вам на авиационную международную вы¬
ставку новую нашу машину, мной облетанную, и сегодня
улетаю обратно домой. — Добавил опечаленно: — Пас¬
сажиром. Демонстрировать ее в воздухе будет другой,
помоложе.

586
Она спросила сурово:
— Ты только вспомнил или думал всегда обо мне?
Он сказал, криво усмехаясь:
— Понимаешь, даже позволил себе нарушить пред¬
писанную трассу, когда летел сюда. Свернул к святому
Патрику, туда, где в ущелье была ваша база и куда ты
привела меня, беглеца из концлагеря.
Она напомнила сурово:
— И где я любила тебя, ты это помнишь?!
Он в замешательстве запоздало отметил:
— Ты стала теперь совсем хорошо говорить по-
русски.
— Благодарю вас, — сказала она иронически, — мне
это очень приятно слышать. Тем более что я преподаю
русский язык в колледже.
— Но ты была пианисткой, и хотела стать знамени¬
той пианисткой, и так боялась всегда, что можешь по¬
лучить ранение руки.
— Да,— сказала она,— хотела, очень хотела.— Сня¬
ла перчатки и выложила перед собой на стол руки с
изуродованными пальцами.— Я хотела стать пианист¬
кой, — гордо заявила она, — почти так же, как быть
тобой любимой.
Он склонился лицом над ее расплющенными, иск¬
ривленными пальцами, касаясь их губами. Потом вы¬
прямился, сказал сипло:
— Гады!
Она улыбнулась радостно:
— Ты так часто говорил это слово! И ты всегда про¬
износил его так же, как сейчас. Это смешно, но мне
приятно снова слышать, как ты произносишь это слово.
И когда гестаповцы давили мне пальцы, я кричала это
твое слово, как заклятие, чтобы не сойти с ума. — Спо¬
хватилась: — Не слишком ли много я говорю о себе? —
Деловито осведомилась: — Ты, конечно, женат и много
детей?
— Да,— сказал он,— двое.
— У меня тоже есть одна девочка,—гордо объявила
она, — и у нее русское имя Григория. — Поспешно до¬
бавила: — Я, конечно, предупредила мужа, что это —
русское мужское имя. Но он не возражал...— Спросила
нарочито безразлично: — Твоя жена, наверное, и не зна¬
ет, что есть такая Тереза?
— Я рассказал ей обо всем.

s а/
— Но я не столь откровенна, — сказала она вызыва¬
юще. — Мой муж любит меня, но не настолько, чтобы
любить вместе со мной все, что у меня было в прош¬
лом. — Натягивая медленно перчатки, она произнесла
задумчиво: — Когда я шла сюда, я очень волновалась.
— А теперь?
Она подняла на него красивое усталое лицо, блестя¬
щее от крема, с сильно подведенными глазами, с сухими,
блеклыми, ненакрашенными губами, и, поймав его жа¬
лостливый взгляд на своих губах, сказала резко:
— У меня теперь старушечья память, я помню от¬
лично прошедшее, помню, что ты презирал женщин с
намазанными губами. — Сощурилась: — Или это мне
только так казалось? — Прознесла шепотом: — Я ду¬
мала, мне так хотелось так думать, что вдруг я и ты
встретимся такими, какими мы были. — Улыбнулась.—
Я помню, как ты ужасно испугался, когда я пришла к те¬
бе сама ночью. — Произнесла наставительно: — На За¬
паде мы смотрим на это проще, чем вы, русские.
Он запротестовал:
— Вовсе я не испугался!.. Я думал, что не имею
права...
— Неправда! — перебила она.— Ты просто струсил
и уговаривал меня ждать, когда кончится война. Для
тебя победа означала больше, чем бог для верующих.
А потом ты, чуть не плача, просил у меня, торжеству¬
ющей, прощения. И не мог видеть в темноте, как я, сча¬
стливая, улыбалась тебе.
Он молчал, опустив глаза.
...И перед взором его медленно вставали горы в ры¬
жих ярусах виноградников. И черная дорога, которая
корчилась по склонам. И там, где они находились, ле¬
жал голубоватый снег, осыпанный хвоей, как желтыми
долгими песчинками, и небо с одного бока нежно, зеле¬
новато, пространно светлело, и пахло чисто и свежо не
то от неба, не то от снега, мягко лежащего на скалах.
И она стояла рядом с ним, твердо прижимаясь писто¬
летом, висящим на ее поясе, и заглядывала в его лицо
своим радостным лицом.
А потом он в этот же день лежал за валунами на
черной дороге и стрелял из «манлихера» трудолюбиво и
тщательно, пока не кончились патроны. И потом, когда
он пополз, чтобы взять патроны у убитого им фашиста,

5Д8
что-то мягкое со звериной силой толкнуло его, и он ощу¬
щал только бесконечное падение, от которого очнулся
только в тюремной камере.
Он лежал на бетонном полу, наверное, очень долго.
Она сидела рядом с ним и грызла кофейные зерна, что¬
бы не заснуть, не упустить того мгновения, когда он оч¬
нется. И она тогда больше всего боялась, что ее уведут
на казнь раньше его и она никогда не узнает, живой он
был или мертвый. Хотя какое это имело тогда зна¬
чение!..
Женщина посмотрела на часы, сказала озабоченно:
— Мне пора, Григорий!
— Уже? — спросил он испуганно.
Она сказала:
— Не только у вас, русских коммунистов, есть обя-
ванности, которыми нельзя пренебречь. — Встала, протя¬
нула руку: — Прощайте, Григорий. — Потребовала ре¬
шительно: — Не провожайте. — И, сильно прижимая
книзу его руку, повторила: — Не провожайте. Вам это
приказывает Тереза, та, которая вас очень любила.
Смахнула улыбку и пошла к выходу, бережно запро¬
кинув голову, как это делают иногда женщины, чтобы
нечаянная слеза не сползла на крашеные ресницы.

• СОДЕРЖАНИЕ
СТЕПАН БУКОВ. Повесть	 8
ПЕТР РЯБИНКИН. Повесть	229
СИДОР ЦЫПЛАКОВ. Повесть	341
РАССКАЗЫ:
Приказ есть приказ	399
Март — апрель ......... 404
Мера твердости	424
Лейтенант Колобухин	430
Девушка, которая шла впереди « . . 437
Дом без номера	  443
Под ледяной крышей	453
Воинское счастье ......... 459
Товарищ Елкин	  467
Сильные люди .... ..... . 497
Всю неделю дождь	511
Под небом Африки		 . 550
Обыкновенный рейс ........ 557
Свидание  	581

Вадим Михайлович КОЖЕВНИКОВ
ОСОБОЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ
Приложение к журналу «Дружба народов»
М., «Известия», 1975, 592 стр. с илл.
Редактор приложений Е. Усыскина
Оформление «Библиотеки» А Гаранина
Редактор Л. Цуранова
Художественный редактор И. Смирнов
Технический редактор В. Новикова
Корректор Л. Сухоставская
•

А09271. Сдано в набор 9/Х-1974 г. Подписано в печать 19/111-1975 г.
Формат 84х1087з2. Бум. печ. № 1. Печ. л. 18,5. Уел. печ. л. 31,08.
Уч.-изд. л. 31,79. Заказ № 4578. Тираж 250 000 (1—150 000) экз.
Цена 1 руб. 24 коп.
Издательство «Известия Советов депутатов трудящихся СССР»,
Москва, Пушкинская пл., 5.
Набрано и сматрицировано в типографии изд-ва «Московская правда»,
Потаповский пер., 3.
Отпечатано в ордена Ленина типографии «Красный пролетарий»,
Москва, Краснопролетарская, 16,

В 1975 году
издается 15 книг
библиотеки
«ДРУЖБЫ НАРОДОВ»
Й. Авижюс — Потерянный кров. Роман*
Перевод с литовского.
A. Адамович, В. Быков, В. Богомолов,
Б. Васильев, Ю. Герш, А. Кулаковский,
Б. Рахманин — Повести о войне.
Ю. Балтушис — Проданные годы. Роман,
Книга вторая. Перевод с литовского.
С. Дангулов — Кузнецкий мост. Роман.
Книга первая.
B. Козаченко — «Молния». Повести. Пере¬
вод с украинского.
В. Кожевников — Особое подразделение.
Повести и рассказы.
Я. Кросс — Окна в плитняковой стене.
Повести. Перевод с эстонского.
П. Куусберг — Одна ночь. Шоссе свобо¬
ды. Романы. Рассказы. Перевод с эс¬
тонского.
В. Лам — Кукла и комедиант. Роман. По¬
вести. Перевод с латышского.
К. Лордкипанидзе — Клинок без ржавчи¬
ны. Повести и рассказы. Перевод с гру¬
зинского.
А. Нурпеисов — Крушение. Роман.
Книга третья трилогии «Кровь и пот».
Перевод с казахского.
Ш. Рашидов — Победители. Сильнее бу¬
ри. Романы. Перевод с узбекского.
А. Чаковский — Блокада. Роман. Книги
1—5. В трех томах.

Scan Kreyder - 14.01.2020 - STERLITAMAK